Аномальная Жара Том 2: Огни Иркутска

Глава 1 Ремастер

Наташа развернула купол на границе сектора, и жар отступил на пару шагов. Хватило ненадолго. Даже сквозь ледяную плёнку воздух драл горло на вдохе. Земля отдавала жаром сквозь двойную подошву ботинок.

Чёрный песок хрустел под ногами, местами он оплавился в стекло — наступишь неудачно, и подошва поедет, как по льду. Деревья вокруг горели ровным, спокойным огнём и не сгорали. Кора чернела, трескалась, но ни одно не падало. Аномалия давно нашла баланс между разрушением и постоянством, и от этого зрелище выглядело хуже обычного пожара. Пожар хотя бы заканчивается.

— Восемьсот метров до второй точки, — сказала Наташа. Она даже не обернулась. Голос ровный, дыхание чуть сбито: купол над пятью телами при такой температуре жрал ману, и она тратила её деловито, без жалоб.

Юра шёл третьим, между Катей и Вороновым. Его состояние читалось по спине: плечи собраны, шаг короче, чем у остальных. Без купола он свалился бы за полчаса. С куполом держался, но каждые сто метров украдкой поправлял ворот куртки, хотя толку от этого не было никакого.

— Пей, — сказал я.

Он послушно отцепил флягу от пояса и сделал пару глотков. Вода в ней наверняка успела нагреться до состояния чая, но выбирать здесь не приходилось.

Мы шли вдоль границы сектора третий час. Собрали смолу с двух деревьев, срезали пару грибов размером с табурет — редкий алхимический материал, платят щедро, — и один раз наткнулись на кладку огненных ящериц. Брошенную: края скорлупы остыли, значит, хозяйка не появлялась тут минимум сутки. Рутина. Ровно то, ради чего команда сюда и вышла — не подвиги, а деньги и опыт. Методично, без лишнего риска.

Стая варгов вышла из-за завала обгоревших стволов минут через двадцать.

Пять штук. Вожак чуть крупнее остальных, с полосой рыжей шерсти на загривке — такие живут дольше сородичей и успевают выучить пару трюков помимо укуса. Из пастей у всех тянулся сизый дым, ровными нитями, как из тлеющей головни.

— Проверка, — сказал я тихо. — Катя щиты. Воронов — фланг тенью. Я беру центр.

Катя среагировала раньше, чем я договорил: из земли перед Юрой выросла каменная плита и аккуратно вписалась между ним и стаей. Хорошая скорость. На полигоне неделю назад она бы замешкалась на секунду — прикидывала бы, стоит ли тратить ману на защиту вместо контратаки. Здесь, на первом настоящем выходе, тело сработало быстрее раздумий.

Я пошёл вперёд.

Первый варг прыгнул с полутора метров. Метил в горло. Траекторию я поймал заранее — тело хищника в прыжке теряет манёвренность, вся масса летит по прямой — и встретил его коротким ударом кулака в бок. Кинетика ушла в удар без замаха, чистой добавкой к весу руки. Рёбра твари хрустнули так, что звук перекрыл треск горящей коры. Варг отлетел на три метра и не поднялся.

Второй атаковал сбоку, клыками в открытое предплечье. Я развернулся на пятке, ушёл с линии и рубанул мечом наотмашь на уровне шеи. Орудие Вечных срезало голову одним движением. Тело по инерции пробежало ещё пару шагов и осело на песок грудой.

Двух оставшихся я не убивал. Воронов вынырнул из тени между двумя обугленными стволами, и его клинок — выкованный будто из сгущённой темноты — прошёл по шеям сразу двух тварей. Коротко и точно.

Вожак остался один. Геометрию боя он оценил за долю секунды — верный признак, что мозгов в этой особи хватало не только на укус, — и понял: прямая атака на четверых бессмысленна.

Он попятился и харкнул сгустком огня. Не в меня — в Юру, в самую уязвимую точку строя. Расчёт понятен: если человек хоть на секунду замрёт от испуга, у стаи появится шанс. Не сработало. Катина плита приняла удар на себя, огонь расползся по камню жирным пятном и погас.

Я закрыл дистанцию за два шага и ударил снизу вверх, всей Сотней. Десяток тонких разрезов лёг веером по горлу и груди твари раньше, чем челюсти раскрылись для второго плевка. Вожак осел бесформенной кучей. Над остывающим телом ещё пару секунд струился дым.

— Чисто, — сказал я.

Воронов присел рядом с трупом, вскрыл ножом горловой мешок и вытащил тёмно-красную железу размером с кулак. Алхимики платили за такие бешеные деньги — варили из них стимуляторы для армейских частей. Он аккуратно завернул добычу в промасленную тряпку и убрал в рюкзак.

— Быстрее, чем на полигоне, — заметил он. Глаз от работы так и не поднял. — Ещё пара таких выходов, и мне тут вообще делать нечего будет.

— Будет, — ответил я. — Просто в другом качестве.

Катя одним движением ладони опустила плиту обратно в землю. На лице у неё промелькнуло что-то среднее между удовлетворением и злостью на саму себя: явно рассчитывала успеть добавить что-то ещё, кроме щита, и не успела.

Юра стоял бледный, но на ногах, и старательно делал вид, что его ничего не потрясло.

— Нормально, — сказал он раньше, чем я спросил. — Просто жарко.

Врал неумело, но по существу: не паниковал, руки не тряслись. Для второго боевого выхода за пределы полигона сойдёт.

Трупы варгов мы оставили как есть — таскать туши смысла не было, ценное Воронов уже забрал. От тел тянуло палёной шерстью, и запах ещё с полкилометра догонял нас вместе с горячим ветром, пока не растворился в общей гари.

Мы двинулись дальше.

Чем ближе к центру сектора, тем тише становился лес.

Сначала пропали мелкие огненные духи — юркие искры, что обычно клубились между стволами и кормились остаточным теплом горения. Потом затихли шорохи в подлеске: та немногая мелочь, что приспособилась жить на кромке аномалии, ушла или попряталась. К исходу пятого часа лес молчал. Остался только треск огня в стволах да звук нашего собственного дыхания.

Воронов остановился первым и поднял кулак — сигнал замереть.

— Плохо, — сказал он тихо. Взгляд обшаривал пустые кроны. — Мелочь разбегается по одной причине. кто-то крупный прошёл через территорию и распугал всех к чертям.

— Насколько крупный?

— Настолько, что варги не сунутся в эту часть леса даже голодными.

Я обвёл взглядом деревья. Ни следов когтей на коре, ни выжженных полос на земле — тот, кто прошёл здесь, двигался аккуратно. Либо умный хищник, либо кто-то, кто вообще земли не касался.

— Встаём на привал в низине, — решил я. — Через полтора часа стемнеет, дальше идти вслепую смысла нет.

Низина оказалась неглубокой воронкой от какого-то давнего взрыва маны — края оплавлены, форма правильная, стенки гладкие, как чаша. Хорошее место для лагеря: обзор ограничен со всех сторон, но и подобраться незаметно сложно — склоны выдают шаги осыпающимся стеклом.

Наташа опустила купол до минимума — экономила ману на ночь — и разложила паёк: галеты, вяленое мясо, плитка прессованных сухофруктов на всех. Юра свалился на расстеленный коврик и заснул раньше, чем доел, с недожёванной галетой в руке. Организм забрал своё после первого настоящего дня в пекле. Воронов без лишних слов занял позицию на краю воронки — спиной к склону, лицом к лесу. Первую смену он, как самый опытный, взял себе сам, и спорить никто не подумал.

Я устроился напротив Кати, чуть в стороне от остальных. Моя смена начиналась через два часа, и до неё оставалось время на разговор, который она дня три пыталась начать и всё откладывала.

— Спросить хочешь, — сказал я первым. Смотрел при этом на догорающий кусок дерева метрах в пятидесяти от лагеря.

Катя дёрнула плечом, но отпираться не стала. Где-то в кустах треснула ветка — не варг, что-то мелкое и безобидное, — и она на секунду отвлеклась в ту сторону.

— Насчёт того случая на базе. — Она смотрела мимо меня. — Я повела себя глупо. Хочу, чтобы ты знал: это не повторится. И работе мешать не будет.

Фразы звучали отрепетированно — видно, весь вечер прокручивала их в голове, подбирала слова, чтобы не унизиться и не выглядеть слабой.

— Мне всё равно, как ты себя ведёшь вне боя, — сказал я. — Хоть на голове ходи. Это твоё личное дело, пока оно не лезет в работу отряда. В бою ты солдат. В остальное время — живой человек. Одно с другим путать не дам, но и запрещать тебе быть человеком не собираюсь.

Она помолчала.

— Другие командиры на моей памяти реагировали иначе, — сказала наконец. — Либо делали вид, что ничего не было, либо превращали это в рычаг.

— Я не другие командиры.

— Заметно. — Голос у неё потеплел. Не от красивых слов — такое тепло нарастает медленно, по кирпичику, после каждого решения, которое оказалось верным.

Она ещё немного посидела молча, глядя в костёр, потом добавила:

— Мой куратор в академии считал, что девушке с моим даром лучше держаться в тылу. Меньше риска для команды.

— Идиот, — сказал я.

— Возможно. Но идиот с влиятельным родом за спиной. Спорить смысла не было.

Разговор закончился сам, без неловких пауз: она отвернулась к костру, я вернулся к наблюдению за кромкой леса.

Катя ещё повозилась с ремнём разгрузки — пряжка разболталась за день, и она подтягивала её на ощупь, не глядя. С третьего раза язычок встал на место. Она легла, подложив под голову свёрнутую куртку, и через пару минут задышала ровно.

Час прошёл спокойно. Костёр прогорал. Звёзд сквозь марево над аномалией видно не было — только багровое зарево на горизонте, отсветы вечно горящего леса ближе к центру сектора.

Крик Наташи разорвал тишину без предупреждения:

— Тревога!

Я вскочил раньше, чем осознал команду, — тело среагировало на интонацию быстрее разума. Купол вокруг лагеря вспыхнул в полную силу, ледяная плёнка загустела почти до видимой стены — и склон низины со стороны леса разлетелся фонтаном оплавленного стекла.

Тварь не появилась — она просто оказалась здесь. Расстояние между лесом и лагерем для неё не значило ничего.

Три метра высотой, если считать от копыт до кончиков рогов. Тело человекоподобное, но пропорции сбиты: плечи слишком широкие, руки слишком длинные, обтянутые чем-то вроде обугленной кожи. Из трещин в ней сочился не то дым, не то раскалённый воздух. Голову венчала пара изогнутых рогов. Глаза полыхали алым — без зрачков, без белков, просто два раскалённых уголька там, где полагалось быть взгляду.

Воронов побледнел так резко, что это стало заметно даже в свете догорающего костра.

— Он, — выдохнул старик, и в одном слоге поместилось больше, чем в целой фразе. — Хранитель. Тот, что забрал мой прошлый отряд.

Договорить он не успел.

Тварь не смотрела ни на кого из нас. Не оценивала угрозу, не выбирала цель — она уже знала, за кем пришла. Одно движение, слишком быстрое для такой массы, и рогатая фигура нависла над спальным местом Юры.

Парень не успел даже вскрикнуть. Коготь сомкнулся вокруг его пояса и вырвал из спального мешка одним рывком. Хранитель оттолкнулся от земли и рванул обратно к лесу.

Я ушёл в Сокрытие на бегу. Влил в тело всё, что смог выжать из источника разом, — Сотню Ударов поверх Аспекта Силы, до предела, за которым обычно начинается расплата мышцами и суставами. Пространство сжалось скачком: три шага вместо обычных пятнадцати. Я вышел на перехват точно на линии отступления твари.

Клинок рассёк воздух там, где мгновением раньше была спина Хранителя.

Пусто.

Тварь ускользнула вбок с лёгкостью, невозможной для существа таких габаритов. Масса для неё не значила ничего, инерция не действовала на это тело так, как на всё остальное в мире. Юра болтался в лапе, дёргался, пытался вырваться — хватка держала крепче любых цепей.

Я рванул следом, на остатках резерва, — и всё равно опоздал на полшага. Хранитель нырнул в стену горящего леса, пропахал в земле раскалённую борозду и через три секунды исчез за пеленой дыма. После него остался только гаснущий след жара в воздухе.

Я замер на краю низины с мечом в опущенной руке. Дыхание рвалось.

Не догнал.

Я вытер лезвие о штанину, меч в ножны убирать не стал. Где-то за спиной затрещал уголёк и осыпался с обгоревшей ветки.

Лес взорвался воем.

Твари шли волной. До этого момента они прятались в тени крупного хищника, а теперь, без присмотра, рванули врассыпную — в первом попавшемся направлении, прямо на запах живых людей у костра.

Огненные медведи, каждый размером с легковую машину, катились через подлесок неуклюжими, но стремительными тушами. Между ними мелькали духи — человекоподобные силуэты из гудящего пламени с алым ядром в груди. Варги неслись впереди, обгоняли более медленных и тяжёлых сородичей.

— Строй! — крикнул я и развернулся к лагерю.

Катя не ждала команды дважды. Из земли вырос каменный купол и накрыл костровище и место Юры единой полусферой — не такой прочной, как хотелось бы против орды, но секунды он выигрывал. Наташа встала слева от купола и вскинула руки: вокруг неё уже закручивались первые лезвия из уплотнённого ледяного воздуха.

Воронов ушёл в тень раньше, чем первая волна тварей достигла границы лагеря, и вынырнул уже в центре наступающего строя варгов. Три коротких удара — три трупа. Снова провал в темноту, снова выход в новой точке. Он дрался с яростью, какой я раньше за ним не видел: каждый удар шёл в счёт старого долга, копившегося годами.

Первая туша весом с грузовик неслась прямо на меня. В последний момент, когда столкновение стало неизбежным, я вложил в открытую ладонь всю накопленную кинетику разом. Перепад давления ударил медведю в грудь и сломал рёбра одним импульсом изнутри. Туша по инерции пролетела мимо и разбросала горящие угли из развороченной пасти — уже мёртвая, просто ещё не понявшая этого. Рухнула в десятке метров позади меня и подожгла сухую траву.

Второй попытался обойти сбоку. Я нырнул под замах когтистой лапы, ушёл в сторону скольжением по оплавленному песку и рубанул мечом снизу по задней лапе. Кость лопнула с влажным хрустом.

Третий, самый крупный, на манёвры размениваться не стал. Просто попёр давить массой. Я ушёл вбок в последний момент, пропустил тушу мимо на инерции и всадил клинок в бок на всю длину, широким движением развернул лезвие внутри раны.

Дальше счёт потерял смысл. Варги атаковали толпой, без порядка, брали числом. Удар. Разворот. Ещё удар. Один поднырнул под клинок, зубами к бедру, — я перехватил инерцию его прыжка ладонью и впечатал тварь в землю кинетическим импульсом сверху вниз. На добивание мечом времени тратить не стал.

Дух вспыхнул прямо передо мной и плюнул пламенем в лицо. Перекат. Удар кинетикой в грудь — туда, где под гудящим пламенем пряталось твёрдое алое ядро. Импульс смял ядро изнутри, и дух осыпался горстью потухших искр.

Катин купол трещал под непрерывным натиском. Камень держал удары, но восстанавливался всё труднее, и я видел, как у неё дрожат руки от расхода маны. Один из медведей навалился на купол всей массой — трещины разошлись по камню веером. Не насквозь, но внутренняя структура плиты уже обнажилась. Ещё пара таких ударов, и защита рухнет.

Наташа рубила воздух ледяными лезвиями и снимала по паре тварей за раз, но резерв таял на глазах: держать купол, атаковать и не терять концентрацию одновременно — такое выматывает даже Высшего Архимага.

Мы держались. Не побеждали в чистом виде — держались. Методично сокращали численность орды, пока та не начала редеть от собственных потерь.

Перелом настал, когда Наташа оценила состояние остальных и решила выложиться до дна.

— Отходим за купол! — закричала она и влила в источник всё, что оставалось.

Небо над низиной вспыхнуло. Из ниоткуда, подчиняясь чужой воле, посыпались глыбы льда размером с человека каждая. Падали они не хаотично — точно в гущу оставшихся тварей, вминали тела в раскалённое стекло земли с влажным, тяжёлым звуком.

Пар поднялся стеной и скрыл поле боя на добрых десять секунд. Когда он рассеялся, от орды остались только дымящиеся туши, вмороженные в застывший песок.

Наташа осела на землю. Дышала тяжело: резерв выбит почти под ноль, восстанавливаться ей предстояло не один час. Катя опустила купол, привалилась плечом к его остаткам и выдохнула сквозь зубы. Воронов вышел из последней тени с клинком, залитым чужой кровью до самой рукояти. Молча оглядел поле боя — искал среди трупов ещё одну цель для ярости, которую некуда было деть.

Минута тишины после боя. Не больше.

— Он забрал парня, — сказал Воронов. Голос хриплый, сорванный, как после долгого крика. — Второй раз забирает у меня то, что я обязан был защитить.

— Знаю, — ответил я.

— Тварь каждый раз уходит от прямого боя. Не задерживается, силы не проверяет. Хватает и уходит. — Он сжал кулак так, что побелели костяшки. — Я двенадцать лет ждал шанса поквитаться.

— Шанс будет. Но не сейчас и не в одиночку.

Наташа подняла голову. Лицо ещё бледное от истощения.

— В центр сектора идти нельзя, — сказала она твёрдо. — Ты видел его скорость. Там его территория, и мы понятия не имеем, что нас ждёт, если сунемся глубже обычного периметра.

— Имеем, — ответил я. — Ровно настолько, чтобы понимать: без разведки туда идти — самоубийство.

— И какой тогда план? — спросила Катя в упор.

Я посмотрел на пустое место у костра, где полчаса назад лежал спальный мешок Юры. Парень дал мне клятву при вступлении в отряд — глупую, торжественную, произнесённую тем тоном, каким восемнадцатилетние говорят важные для себя слова. Я принял её не для красоты. Принял как обязательство, и теперь оно легло на весы с той же тяжестью, что и любой приказ.

— Его жизнь — моя ответственность, — сказал я. — Он пошёл в аномалию под моим командованием и попал в лапы твари, которую я не остановил. Значит, вытаскивать его тоже мне.

— Значит, идём в Сердце Аномалии, — подытожил Воронов, и впервые за вечер в его голосе мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Я в деле, — сказала Катя.

Наташа секунду взвешивала остаток резерва против масштаба того, что предстояло, и кивнула.

— Утром, — сказала она. — Мне нужно хоть частично восстановиться, иначе толку от меня не будет.

Я не спорил. Резерв на нуле, нормального отдыха не было двое суток — лезть в таком состоянии в центр территории хищника такого уровня было бы глупостью, а не смелостью.

Мы разбили новый лагерь на месте старого, среди остывающих трупов орды, и разделили дежурство на троих — Наташе требовался сон без остатка. Я сел ближе к границе низины и стал смотреть на багровое зарево над центром сектора. Туда, где сейчас держали Юру.

Тварь могла убить его в любой момент после захвата. Не убила. Судя по манере действий, ей нужен был живой пленник, а не труп. Зачем — неизвестно, и гадать без данных смысла не имело.

Утром выясним. А до утра — ждать, беречь резерв и готовиться к маршу в место, откуда, по рассказам Воронова, ещё ни один отряд не возвращался в полном составе.

Ночь в аномалии не темнела до конца. Зарево над центром давало ровно столько света, чтобы различать силуэты деревьев на гребне низины. Ближайшая туша медведя остывала с тихим потрескиванием — лёд, вплавленный в шкуру, таял и снова схватывался коркой. Пахло гарью, мокрым камнем и палёным мясом. Обычный ночной набор этого места.

Я перехватил рукоять меча поудобнее и остался у огня. Ждать, сколько потребуется.

Глава 2 Ремастер

Огненная борозда, оставленная Хранителем, тянулась через лес прямой линией — как будто кто-то одним движением впечатал в землю раскалённый прут. Мы шли по ней с рассвета. Четверо вместо пяти, и пустое место в строю ощущалось острее, чем я готов был признать вслух.

Ночь после нападения прошла в коротких урывках сна и долгом молчаливом ожидании рассвета. Никто толком не отдохнул, но никто и не жаловался. Наташа восстановила резерв ровно настолько, чтобы держать купол над отрядом и не рухнуть на полпути. Больше времени на подготовку мы себе позволить не могли.

Воронов держался впереди и читал след с той методичностью, которая вырабатывается только годами охоты на подобных тварей. Раз в несколько сотен метров он останавливался, приседал у оплавленного края борозды, трогал стекло тыльной стороной ладони — проверял, насколько остыло, — и шёл дальше без объяснений.

— Свежий, — бросил он в очередной раз. — Часов шесть, не больше. Тварь не спешила. Шла ровно, не убегала.

— Значит, чувствует себя дома, — сказал я.

— Значит, время у нас ещё есть. Не бесконечное.

Он говорил без надрыва, ровным голосом человека, давно научившегося держать ярость под замком. Только кулак на рукояти клинка сжимался чуть крепче при каждом упоминании твари. Двенадцать лет он ждал второго шанса. Теперь этот шанс шёл впереди по свежему следу, и упускать его во второй раз старик явно не собирался.

Никто не спорил и не торопил вслух, но темп марша говорил за всех: мы двигались быстрее, чем позволяла обычная осторожность, привалы срезали до минимума. Юру держали где-то впереди, в центре сектора, и каждый лишний час играл против него.

Катя остановилась первой. Вскинула голову и прислушалась к чему-то за пределами обычного слуха.

— Здесь, — сказала она и свернула с борозды к трещине в скальной породе, прикрытой наплывом застывшей лавы. — Жила, и богатая. Прямо на пути, крюк минимальный.

— Не время для рудников, — процедил Воронов.

— Время для оружия. — Она смотрела на меня, не на него. — Щиты и стены хороши, пока мы обороняемся. А там, впереди, придётся бить первыми и бить издалека. Мне сейчас нечем. Дай десять минут и десять килограммов руды — и будет чем.

Довод звучал разумно. Существо, которое вырвало человека из спального мешка на скорости, недоступной глазу, не подпустит группу на дистанцию клинка по доброй воле. Нужно было что-то, что бьёт издалека и бьёт больно, а у нас с этим было туго.

— Десять минут, — сказал я. — Не больше.

Вход в пещеру прятался за наплывом застывшей магмы так плотно, что с двадцати шагов жилу не разглядел бы и опытный старатель. Катя нашла её не глазами — тем внутренним слухом, который отзывается на металл под землёй. Способность редкая даже среди магов её стихии.

— Наташа, со мной внутрь, — сказала она. — Ты держишь купол, я работаю.

Мы с Вороновым заняли позиции по разные стороны входа: спинами к скале, лицами к открытому пространству. Местность впереди простреливалась насквозь на добрую сотню метров. Узкий проход за спиной оставлял один уязвимый угол, и каждый из нас держал его боковым зрением.

— Место удобное, — тихо сказал Воронов. Глаз с гряды впереди он не сводил. — Слишком удобное для случайного визита в разгар погони.

Мысль уже приходила мне в голову. Но выводы делать было рано — сначала факты.

Десять человек вышли из-за гряды спустя двадцать минут.

Экипировка чистая, оружие новое, походка уверенная, без опаски. Не защитники аномалий, которые зарабатывают рейдами, — наёмники. Такие привыкли, что противник пугается численного превосходства раньше первого выстрела.

Главарь остановился в пятнадцати метрах и оглядел нас с Вороновым с ленивым превосходством человека, уже прикинувшего расклад в свою пользу.

— Пещера занята, — сказал он вместо приветствия. — Собирайте манатки и валите, пока по-хорошему просим.

— По чьему заказу? — спросил я.

— Не твоё дело, пацан. У нас десять стволов и десять клинков. У вас двое. Считать умеешь?

Разговаривать дальше смысла не было. Он и так сказал достаточно: кто-то заказал именно эту пещеру, именно сегодня, и выделил десятерых для верности. Совпадение с работой Кати внутри выглядело слишком ровным для случайности, а времени разбираться в деталях не было ни секунды.

Я ушёл в Сокрытие.

Орудие Вечных откликнулось раньше, чем я закончил формировать намерение. Клинок вытянулся, утяжелился, оброс массой — и через мгновение в руке лежал не меч, а исполинский молот с плоским тяжёлым бойком.

Первый шаг унёс меня на десяток метров вперёд, в самую гущу передних рядов. Сокрытие срезало для наёмников половину дистанции — в их восприятии осталось пустое место там, где секунду назад стоял противник. Молот пошёл по горизонтали на уровне груди. Кинетика ушла в удар без остатка и смяла троих одновременно: тела не разлетелись в стороны, а впечатались друг в друга, единым импульсом, с хрустом рёбер и позвоночников.

Воронов в ту же секунду работал на другом фланге. Вынырнул из тени за спиной одного из стрелков, коротким движением вскрыл ему горло — автомат так и не дошёл до линии огня. Тень поглотила старика снова, и он появился уже у следующей цели.

Уцелевшие развернулись в мою сторону. Слишком поздно для прицельной стрельбы, но один всё же успел вскинуть клинок в попытке блока. Молот на обратном ходу встретил сталь вскользь, переломил её пополам весом удара и без остановки прошёл дальше — коротким апперкотом снизу в подбородок. Тело оторвалось от земли на добрый метр и рухнуло без движения.

Ближе к скале ещё один пятился и прикрывал спину товарища — манёвр грамотный, но бесполезный против противника, который уже стоял внутри их строя. Разворот корпуса, вся инерция тела в боёк. Наёмник сложился пополам и отлетел на пару шагов.

Последние трое сообразили слишком поздно, что бежать некуда. Катя вышла из пещеры с клинком из разломного металла — тем самым, который носила как личное оружие ещё до знакомства со мной, — и перехватила главаря на полушаге. Лезвие вошло ему под рёбра одним точным выпадом. Двое остальных сгинули под клинком Воронова, не одолев и десяти метров.

Весь бой занял секунд десять.

Наташа даже не прервала работу внутри пещеры — судя по звуку, продолжала откалывать руду ровными, методичными ударами. На происходящее снаружи она не отвлеклась ни разу.

— Катя, — позвал я, когда она вытирала клинок о куртку одного из мертвецов. — Разговор. Быстро.

Она подошла и села на камень напротив. Взгляд не отвела — верный признак человека, который уже решил не изворачиваться.

— Кто заказал пещеру? — спросил я прямо.

— Иркутская мафия. — Голос ровный, но в нём слышалась застарелая злость, направленная не на меня. — Я сдавала им металл в обход официального учёта. ОЗАП фиксирует только то, что идёт через легальные каналы, а половина добычи уходила напрямую в город. Хорошие деньги для нищей студентки без рода за спиной.

— И решила выйти из схемы.

— Решила. Надоело быть их трубой для левого металла. Сказала, что больше не работаю. Они отказа не приняли.

— Кто принимал металл?

— Первое время — люди из Конторы. На бумаге скупка вторсырья, на деле перевалочный пункт: туда несёшь руду, оттуда выходишь с деньгами и без вопросов. — Она поморщилась. — А верхушка — Владимир Ежов. Клуб «Аномальный Варг» в центре, он там сидит каждый вечер, официально владелец заведения. Меня к нему водили дважды. Первый раз — оформлять условия. Второй, — она помолчала, — выслушивать, что бывает с теми, кто уходит.

— Запомнил.

— Что было дальше?

— Мой прежний отряд пошёл на плановый рейд через две недели после отказа. Подкрепление задержали на входе — якобы бумажная ошибка с пропусками. Отряд напоролся на стаю, с которой без поддержки справиться не мог. — Голос дрогнул впервые за разговор, но не сорвался. — Трое погибли. Я выжила только потому, что успела уйти вглубь аномалии до основной атаки.

Я слушал молча и раскладывал факты по полочкам — не для сочувствия, для расчёта. Мафия убила трёх человек ради предупреждения одной девчонке. Теперь та же мафия послала десять наёмников зачистить свидетеля.

— Регулярные заказы означают систему, а не пару случайных бандитов, — сказал я скорее себе, чем ей. — Если система заметила потерю источника и потратила десять человек на зачистку, она либо теряет на этом серьёзные деньги, либо боится огласки больше денег.

— Они не остановятся, — сказала Катя. — Знают, что я жива, знают район работы. Рано или поздно найдут.

— Твои проблемы теперь проблемы отряда. Придут ещё — убьём. Но сейчас у нас другая цель, и время уходит. Заканчивай с металлом.

Она моргнула. Явно ждала другого — упрёков, морали. Не дождалась, молча кивнула и вернулась к работе.

Наташа вынесла из пещеры мешок дроблёной руды — почти десять килограммов тёмного, тускло блестящего металла. Катя разложила куски на плоском камне и запустила переплавку прямо на месте. Металл под её руками плавился без огня, на одной направленной мане, и стекался в аккуратные конические заготовки размером с палец. Воздух над камнем дрожал, как над раскалённой плитой, хотя жара от самой переплавки не шло.

— Сорок штук, — сказала она через несколько минут и подняла один конус на свет. — Веду их на расстоянии. Пробивают насквозь. Раньше я в такую тварь могла разве что камнем докинуть — теперь достану раньше, чем она до нас добежит.

— Этого я и хотел, — сказал я. — Идём.

Иркутск. Кабинет на верхнем этаже бизнес-центра, стеклянная стена с видом на реку.

Владимир Ежов слушал доклад и не отрывался от бумаг на столе. Привычка, выработанная годами: подчинённый, который докладывает плохие новости, ценит, когда начальник не смотрит на него в упор. На краю стола остывал кофе — секретарь принесла его полчаса назад, и с тех пор Ежов к чашке не притронулся.

— Отряд из десяти уничтожен полностью, — сказал помощник. — Работали по стандартной схеме зачистки, ничего не предвещало проблем.

— Кто на месте?

— Двое магов и девчонка, та самая. По предварительным данным — Защитники третьего разряда. Обычная группа.

Ежов отложил ручку.

— Обычная группа не разбирает десять подготовленных бойцов за секунды без единой потери со своей стороны. — Он произнёс это ровно, без нажима, с интонацией человека, зачитывающего биржевую котировку. — Здесь чисто. Слишком чисто для случайной удачи.

Он развернул на столе спутниковый снимок района с пометками аналитика. Красный крест над пещерой, пунктир маршрута отхода, которым никто не ушёл.

— Северцев вложил в эту операцию людей и репутацию, — продолжил Ежов. — Потеря десятка бойцов бьёт не по кошельку, таких за неделю наберём. Бьёт по слухам. Через пару дней весь город будет знать, что кто-то положил наш отряд играючи, а это дороже любых денег.

— Прикажете отправить второй отряд?

— Прикажу собрать досье. На всю группу. Кто такие, откуда, какой уровень, чьи родственники. Если они настолько хороши, тратить на них людей бессмысленно. Разумнее предложить сотрудничество.

— А если откажутся?

— Тогда закопаем. Но сначала узнаем цену вопроса. — Он вернулся к столу. — Свяжитесь с информатором в аномалии. Пусть выяснит маршрут группы и передаст мне лично.

Помощник кивнул и вышел. Ежов ещё какое-то время разглядывал реку за стеклом.

Огненный след Хранителя вёл нас глубже, к третьему поясу сектора. Стекло под ногами темнело от прозрачно-серого до угольно-чёрного, жар усилился ощутимым скачком — сама земля здесь копила больше тепла, чем ближе к периметру. Даже под куполом Наташи пот теперь тёк почти без остановки, а воздух на вдохе казался гуще и плотнее.

Без Юры мы шли жёстче. Некому подлатать царапину на ходу, некому снять мелкий ожог, пока тот не начал мешать движению. Каждый пропущенный удар теперь шёл отдельной строкой расхода — помощи ждать неоткуда, кроме собственной выносливости.

На коротком привале Наташа раздала по глотку воды и пересчитала фляги. Три полных, одна початая. При таком жаре — меньше, чем хотелось бы, но на обратный путь должно было хватить, если нигде не застрянем.

Через пару километров борозда огня начала теряться среди похожих оплавленных полос. Территория, судя по всему, принадлежала не одной твари. Воронов присел у обочины следа и поднял с земли красную чешуйку размером с ладонь.

— Огненная ящерица, — сказал он и помрачнел. — Взрослая особь. След свежий, день, может два. Достаточно, чтобы не расслабляться.

— Идём тише, — ответил я.

Тише не получилось.

Гиены обложили нас минут через двадцать, без предупреждающего рыка. Просто в какой-то момент деревья по периметру начали заполняться силуэтами — со всех сторон одновременно. Двадцать, может тридцать особей, крупнее обычных, с длинными лапами и пастями, из которых сочился горячий пар.

— Окружают. — Воронов развернулся спиной к спине с Катей. — Прощупывают фланги, видишь: эти трое заходят с севера, эти держат дистанцию с юга. кто-то их этому научил.

Три отдельные группы, каждая в своём секторе, без смешивания с соседними, — выучка, отточенная не одним поколением охоты на добычу крупнее обычной. Одна гиена вышла чуть вперёд, покрутила головой, оценила расстановку четверых противников и отступила обратно в строй. Не атака — разведка.

— Двадцать семь, — сказал я, когда закончил счёт. — Три группы по девять. Симметрично.

— Не нравится мне такая симметрия, — процедил Воронов.

Вожак вышел в центр. Вдвое крупнее сородичей, костяные шипы вдоль хребта торчали сквозь тлеющую шкуру. Командовать атакой он не спешил — стоял и разглядывал нас с расчётливым спокойствием существа, привыкшего побеждать умом раньше силы. Где-то в стае щёлкнули челюсти, одна из гиен переступила с лапы на лапу, и под ней хрустнуло стекло. Больше ни звука.

— Строй, — скомандовал я. — Катя — конусы, бей на упреждение. Наташа — площадь льдом. Воронов — фланги. Юры за спиной нет, так что раненых не будет. Будут живые и мёртвые.

Первая атака пришла с трёх сторон одновременно — расчёт на то, что мы не успеем среагировать. Не сработало. Каждый держал свой сектор ещё до того, как первая тварь оторвала лапы от земли.

Катя подняла руку. Сорок металлических конусов сорвались в воздух единым роем — обходили препятствия, заходили на цели с неудобных углов. Первая гиена получила конус в грудь и рухнула на середине прыжка. Вторая потеряла лапу от бокового попадания, завалилась набок, заскулила и попыталась отползти на трёх оставшихся.

Наташа развернула ледяную волну по фланговой группе. Воздух загустел, влага схватилась мгновенным инеем, и три твари, зашедшие с севера, увязли в корке льда, стремительно нараставшей под лапами. Одна вырвала лапу ценой содранной шкуры — замедления хватило. Наташа добила её коротким ледяным копьём в шею. На остальных двух время тратить не стала — те никуда не денутся.

Воронов исчезал и появлялся короткими скачками, и после каждого оставался труп с распоротым горлом. Экономно, без лишних замахов: годы практики свелись к формуле из трёх движений — провал в тень, удар, выход. Одна гиена среагировала раньше остальных и попыталась перехватить его на выходе из тени. Старик ушёл вбок на долю секунды раньше контакта, развернулся и вогнал клинок ей между рёбер.

Мне достался ближний фланг — три твари разом, с юга, где строй прощупывали дольше всего. Первая прыгнула, метила в горло. Я шагнул в сторону и встретил её кулаком в челюсть, кинетика ушла в удар без замаха. Кость хрустнула, тело отлетело и переломило куст обгоревшего кустарника. Вторая попыталась зайти со спины — разворот на пятке, удар наотмашь, полголовы долой. Третья замешкалась, когда увидела судьбу товарок. Заминка стоила ей жизни: клинок вошёл под лопатку раньше, чем тварь довершила отступление.

Вожак ударил, пока я разбирался с парой гиен в центре строя.

Костяной шип на его загривке выстрелил вперёд с силой, которой хватило бы пробить обычную броню насквозь. Я успел вскинуть кинетический щит — плотную стену уплотнённого воздуха. Шип врезался в невидимую преграду с гулким, тяжёлым звуком и толкнул меня на шаг назад, но не пробил.

Второй шип пошёл сразу же, в ноги, — расчёт на то, что после верхнего блока я не успею опустить защиту. Я ушёл перекатом по раскалённому стеклу и вскочил уже в трёх метрах левее, вне линии атаки. Третий шип прошёл в сантиметрах от плеча. Запас на загривке твари восполнялся быстрее, чем я рассчитывал.

— Отвлекаю! — крикнул я и шагнул навстречу.

Вожак развернулся ко мне всей массой и на секунду забыл об остальных. Ровно этого я и добивался. Очередной выпад я встретил коротким кинетическим ударом в морду — тварь сбилась с темпа. Гигант мотнул головой, брызги слюны полетели пополам с искрами, и он рванулся вперёд всем телом. Не клыками — массой, сбить с ног.

Я ушёл в сторону в последний момент. Поток горячего воздуха от прошедшей туши обжёг щёку. На излёте её собственного движения я добавил кинетический толчок в бок — не остановить такую массу, но перенаправить, заставить тело развернуться шире, чем нужно для устойчивого приземления.

Этой доли хватило.

Катя не упустила момент: три конуса подряд вонзились твари в шею, туда, где под тлеющей шкурой билась крупная артерия. Вожак взревел, дёрнулся, заскрёб когтями передней лапы по застрявшему металлу. И тут за его черепом возник Воронов. Тёмное копьё сорвалось с ладони старика и вошло точно в основание черепа — там кость тоньше всего, и защита слабее, чем на любом другом участке массивной головы.

Гигант обмяк и рухнул мордой в раскалённое стекло. Под весом туши в стекле осталась глубокая вмятина.

Остатки стаи без вожака дрогнули почти синхронно и бросились врассыпную. Несколько тварей, скованных льдом Наташи, ещё дёргались — Катя добила их короткими бросками конусов, подходить вплотную не стала. За убегающими мы не гнались: время дороже трофеев.

Низина после боя напоминала бойню — десятки туш дымились на раскалённом стекле. Воронов быстро прошёлся по телу вожака, вырезал пару огненных кристаллов размером с кулак. Задерживаться дольше необходимого никто не собирался.

Катя опустилась на камень. Дышала тяжело: управление сорока снарядами разом вымотало её сильнее прямого боя. Но конусы отработали ровно так, как она обещала — гиены падали издалека, не успев приблизиться на бросок.

— Работают, — сказала она и поднялась. — Есть теперь чем бить издалека.

— Заметил, — коротко ответил я.

Ещё вчера, при первой стычке с варгами, такое окружение закончилось бы для нас куда хуже — минимум одним раненым, которого пришлось бы тащить на себе. Сегодня — тридцать трупов, ни одной серьёзной царапины и оружие дальнего боя, которого у нас утром ещё не было.

— Хранитель ушёл дальше, — сказал Воронов. Он снова присел к оплавленной борозде. — След уводит на юго-восток, к самому центру. Часа четыре ходу, если не встретим ничего крупнее гиен.

— Значит, идём, — сказал я.

Наташа проверила остаток резерва и коротко кивнула: держится, хватит ещё на несколько часов пути и один серьёзный бой, не больше. Катя ссыпала конусы в поясную сумку — металл лежал там теперь готовым инструментом, а не сырьём для очередной стены. Несколько штук легли криво, и она пару секунд утрамбовывала их ладонью, чтобы не гремели на ходу.

— Дальше без остановок, — сказал я и оглядел команду в последний раз перед выходом. — Чем быстрее дойдём, тем больше у Юры шансов.

Никто не возразил. Мы снова взяли темп марша. За спиной остывали туши, и запах гари ещё долго тянулся следом.

Глава 3 Ремастер

Черное стекло хрустело под ногами почти без остановки. За час пути звук стал фоном — таким же привычным, как треск горящей коры. Мы шли за огненным следом Хранителя третий час подряд и забирались все дальше от границы, которую еще вчера считали пределом разумного риска.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Жара здесь стояла плотнее, чем во втором поясе. Воздух не просто обжигал горло на вдохе — он давил на грудь ощутимым весом, и легкие проталкивали сквозь себя не воздух, а горячий песок. Купол Наташи держал температуру на переносимом уровне, но и она чувствовала расход маны острее обычного.

Лес вокруг менялся. Деревья стояли реже, многие лежали поваленными, обугленные стволы перекрещивались друг с другом. Воронов держал темп впереди, читал борозду по остывающим краям стекла и раз за разом подтверждал одно и то же: тварь не спешила, шла ровно, уверенная в собственной безопасности на своей земле.

— Час пути, может два, — сказал он через плечо. — Если след не оборвется у следующей преграды.

— Оборвется у стены огня рано или поздно, — ответил я. — Вопрос, что мы найдем по ту сторону.

Никто не ответил. Цену вопроса все понимали без лишних слов.

Поляна открылась внезапно: деревья расступились, и перед нами легло пространство, расчищенное чем-то огромным. Стволы вырваны с корнем, земля вспорота глубокими бороздами — часть из них тянулась на десятки метров и пересекалась в неровную сетку. Здесь произошло что-то куда крупнее нашей стычки с гиенами.

— Не наш след. — Воронов присел у ближайшей борозды и провел пальцами по краю. — Это другое. Шире, глубже. кто-то дрался здесь с равным по силе противником.

Катя подняла с земли красную чешуйку размером с ладонь, покрутила в пальцах. Края оплавлены, поверхность толстая, тяжелая на вес — на ощупь металл, а не роговая пластина.

— Огненная ящерица, — сказал Воронов. Он разглядывал находку через ее плечо. — Взрослая. Судя по размеру пластины — крупная особь.

— Насколько крупная?

— Настолько, что след ее схватки я принял за след боя двух отрядов. — Он бросил чешуйку обратно на землю. — Мы на ее территории. Задерживаться нельзя.

Никто не спорил. Дальше мы двигались короткими перебежками от укрытия к укрытию и на открытых участках не задерживались. Каждый лишний час на этой земле повышал шансы встретить хозяина территории, а против такого противника у отряда из четверых, даже слаженного, преимущества не было.

Первый дух вышел из-за обгоревшего ствола молча, без предупреждающего звука. Фигура человеческого роста из живого пламени — не языки огня вокруг силуэта, а сам силуэт из огня, плотного и гудящего, как костер под сильным ветром. Внутри груди пульсировало твердое красное ядро размером с кулак.

За первым появился второй. Потом третий, четвертый. Духи выходили из леса ровным рядом, без спешки, без явной агрессии, но каждый шаг сокращал дистанцию на равное расстояние — все фигуры двигались в одном общем ритме.

— Бейте по ядрам, — сказал я. — Остальное бесполезно.

Катя не стала тянуть с подготовкой: металлические конусы сорвались с пояса и ушли в воздух короткой очередью. Первый снаряд прошел сквозь пламенную оболочку без сопротивления и вонзился прямо в ядро. Дух вспыхнул ярче на долю секунды и осыпался горстью потухших искр на раскаленный песок.

Второй снаряд промахнулся мимо ядра на пару сантиметров, и дух продолжил движение как ни в чем не бывало: металл прошел сквозь тело без вреда, ядро осталось целым.

— Нужна точность, — крикнула Катя, — а не количество!

Она сбавила темп стрельбы и стала дольше целить каждый конус. Расход маны вырос, но вырос и результат: следующие три выстрела легли точно в цель, три духа погасли один за другим, почти без паузы между вспышками.

Воронов работал с другого края поляны. Вынырнул из тени между двумя стволами, прошел клинком сквозь пламя одной твари, тут же провалился обратно во тьму и появился уже за спиной следующей. Дух даже не успел развернуться на звук.

Мне достался ближний бой в полную силу. Дух замахнулся рукой в пламени — я ушел в сторону и пропустил удар мимо плеча. Жар опалил кожу через одежду, но движение не сбил. Кулак вошел прямо в грудь твари, и кинетика раздавила ядро одним коротким импульсом.

Двое атаковали одновременно, с двух сторон, — расчет на то, что защита не успеет развернуться в обе стороны сразу. Против обычного противника расчет справедливый. Я ушел на разворот и встретил ближайшего локтем в область ядра: под ударом отдалось плотное сопротивление, тяжелое, как удар по камню, — я добавил кинетики поверх. Второй дух в тот же момент получил конус от Кати. Не в грудь — в спину, между лопаток. Значит, ядро доставалось и оттуда, ближе к позвоночнику. Полезное открытие для следующих схваток.

Жара давила сильнее с каждой минутой боя. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось на каждом развороте, а духи все не заканчивались — выходили из леса группами по два-три, без видимого предела численности.

Один из следующей волны оказался крупнее остальных: пламя гуще, движения увереннее, ядро спрятано глубже. Первый конус Кати он выдержал без видимого урона и продолжил наступление. Я встретил его вблизи, обменялся тремя короткими ударами, прощупал защиту — и понял: ядро у этого экземпляра сдвинуто ниже обычного, туда, где у человека живот. Следующий удар пришелся именно туда, и дух наконец осыпался пеплом.

Пока я разбирался с ближним, другой метнул сгусток пламени мне в спину. Жар я почувствовал за секунду до контакта, рухнул на землю перекатом, и шар прошел над головой. Тварь приблизилась для добивания — последняя ее ошибка. Катя всадила конус ей точно между лопаток, туда же, куда двумя минутами раньше бил ее собственный собрат.

Бой тянулся несколько минут. Тактика не менялась: Катя пробивала на расстоянии, Воронов резал из тени, я держал ближний контакт. Точный труд без лишних эмоций. Больше похоже на работу мясника, чем на сражение.

Когда последний дух погас, мы постояли молча и отдышались. Жара после боя навалилась еще тяжелее — движение отвлекало от нее, теперь она давила на грудь в полную силу.

— Сколько их всего было? — Наташа оглядела пепел на земле.

— Достаточно, чтобы понять: территорию охраняет не одна тварь, — ответил Воронов.

Мы позволили себе не больше пяти минут передышки. Присели на корточки в тени уцелевшего валуна, проверили резервы. Катя прошлась по полю и повыдергивала из пепла уцелевшие конусы — часть металла оплавилась о ядра и годилась теперь только на переплавку, но большинство осталось в рабочем виде. Она обтерла каждый о штанину и пересчитала: из сорока — чуть больше тридцати, расход терпимый. Наташа держала купол ровно, но по лицу читалось напряжение. Резерва хватило бы еще на несколько часов активной работы, не больше.

— Долго мы так не протянем, — сказал Воронов. Он вытирал клинок обрывком ткани. — Территория крупного хищника, стена огня впереди, а мы до сих пор не знаем, что на другой стороне.

— Узнаем, когда дойдем, — ответил я и поднялся. — Разворачиваться поздно.

Он не спорил. Никто из нас не собирался поворачивать, пока Юра оставался где-то впереди, но цену продолжения пути понимал каждый: усталость копилась быстрее, чем восстанавливалась.

Мы поднялись и снова взяли темп марша.

Чем дальше, тем сильнее становился жар. Каждый вдох давался с усилием — воздух густел, забирал часть кислорода себе и оставлял легким только раскаленный остаток. Наташа держала купол на пределе и тратила ману быстрее любых обычных норм расхода. Без купола мы не продержались бы и получаса.

Одежда несколько раз подряд промокла насквозь и высохла обратно, на ткани остались белые разводы соли. Губы у всех потрескались, хотя воду из фляг мы пили постоянно, — влага испарялась быстрее, чем организм успевал ее усвоить. У Воронова на ремне разошелся шов, прожженный еще у гиен, и он на ходу перетянул крепление куском шнура, не сбавляя шага.

Горизонт впереди поплыл в мареве раньше, чем мы разглядели источник. Сначала показалось, что это просто усилилось зарево горящего леса. Потом стало ясно: перед нами сама стена.

Она поднималась от земли до неба сплошной ревущей массой огня — живого, дышащего, пульсирующего волнами жара, от которых плавился воздух в метре перед лицом. Ширину преграды разглядеть не удавалось: стена тянулась в обе стороны и терялась за горизонтом. Рев пламени стоял такой плотный, что перекрывал любые другие звуки. Говорить приходилось почти криком, даже стоя рядом. Металлические пряжки на разгрузке нагрелись так, что жгли пальцы при касании, и Катя на ходу перевесила сумку с конусами подальше от тела.

Я подошел ближе, насколько позволял жар, и вгляделся в структуру. Не ровная плоскость — слоистая масса, десятки пластов пламени друг на друге, каждый со своим ритмом пульсации. Внутри угадывалось движение: более плотные сгустки огня поднимались в общей массе снизу вверх и питали стену изнутри.

— Обойти? — Наташа старалась перекричать гул.

— Судя по борозде, тварь прошла напрямую, — ответил Воронов. — Значит, где-то здесь есть проход. Либо она ходит сквозь огонь, как через открытую дверь.

Катя опустилась на колени у самого края жара и попыталась вогнать в землю каменный бур — прокопать проход снизу. Через несколько секунд бур увяз: земля под стеной оказалась расплавлена на метры вглубь, и густая вязкая масса не поддавалась даже направленной силе ее дара.

— Не выйдет. — Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и оставила на коже полосу копоти. — Камень плавится быстрее, чем я успеваю его держать. Глубже метра там уже не земля, а жидкий металл.

Наташа попробовала свое. Подняла руку — в воздухе собрался ледяной снаряд размером с человеческую голову. Глыба ушла к огню по крутой дуге и не долетела метра: испарилась облаком пара раньше, чем коснулась пламени. Остался только шипящий клуб белого тумана.

— Бесполезно, — тихо сказала она и опустила руку. — Жар съедает лед на подлете. Чтобы хоть один долетел, надо вложить весь резерв разом. И даже тогда не факт.

Я стоял перед стеной и ощущал полное бессилие — то самое, знакомое по прошлой войне: когда враг превосходит не числом, а самой природой боя, и обычные методы отказывают один за другим. Прямой путь закрыт. Обход неизвестной длины стоил бы часов, которых не было: каждый час в обход — еще один час Юры в лапах твари с непонятными намерениями.

Оставался последний вариант.

Я сформировал Орудие Вечных, и клинок привычно откликнулся на намерение. На этот раз я не запрашивал ни меч, ни молот. Вложил в мысль другое: узкий длинный штырь, способный войти в раскаленную массу, как игла в плоть.

Клинок вытянулся, сузился, отдал режущую кромку ради максимальной длины.

Я шагнул к стене вплотную — жар обжег кожу лица даже через это короткое расстояние — и погрузил штырь в пламя по самую рукоять.

Металл откликнулся сразу.

Огонь потянулся к клинку сам, стекал внутрь металла тонкими нитями — артефакт впитывал пламя целыми пластами. Клинок раскалился до багрового свечения за считаные секунды, но жар не расползался по рукояти. Оставался внутри лезвия — сосредоточенный, нарастающий. Рука мелко подрагивала от напряжения. Не от усталости — от объема силы, которая шла через металл в направлении, для которого оружие явно не создавалось.

Стена перед погруженным клинком начала оседать первой. Пламя в радиусе пары метров потеряло плотность, истончилось до внешней оболочки жара — сердцевину из него высосало. Дальше по обе стороны огонь продолжал реветь в полную силу, как будто в паре шагов ничего не происходило.

Внутри Орудия раздался звук, похожий на треск разрываемого камня, только глубже и тяжелее. что-то важное внутри артефакта не выдержало и лопнуло. Штырь дернулся в руке, и на секунду я ощутил, как баланс силы внутри металла сместился — потерял ту идеальную ровность, которую я привык чувствовать с момента получения оружия.

Стена перед нами дрогнула.

Пламя расступилось широким коридором — проход в несколько метров шириной уходил в глубину так далеко, что дальнего конца видно не было.

— Идем, — сказал я. Клинок в руке потяжелел непривычно. — Пока проход держится.

Катя посмотрела на Орудие, потом на меня, но вопросов задавать не стала: время для разбора последствий найдется позже, если вообще найдется. Воронов первым шагнул в проход, за ним Наташа, следом Катя. Я замыкал и спиной чувствовал остаточный жар стены — она смыкалась за нами медленнее, чем открывалась, и держалась ровно до тех пор, пока последний не пересек границу.

Сквозь брешь мы прошли бегом, без оглядки. Жар за спиной стихал с каждым шагом, через полсотни метров огонь остался позади полностью — и на смену ему пришло то, от чего все четверо замерли на месте.

Зеленый лес.

Не выжженный, не тлеющий — настоящий, живой, с мягкой травой под ногами и густой листвой над головой, через которую солнечный свет ложился мягкими пятнами. Жара исчезла. Воздух остыл до комфортной температуры за один шаг. Мы пересекли невидимую границу между двумя разными мирами.

После многих часов на черном стекле трава под подошвами ощущалась почти неприлично — мягкая, упругая, глушащая шаги. Пот на спине начал остывать, и по коже прошел озноб: тело, привыкшее к пеклу, восприняло обычную прохладу как холод.

— Это неправильно, — первой сказала Наташа. Она оглядывала деревья вокруг.

Она была права. Воздух здесь пах слишком сладко — не цветами, а чем-то концентрированным, приторным настолько, что после нескольких вдохов начинала кружиться голова. По телу разливалась странная, ничем не обоснованная легкость, почти радость — без единой причины, которую разум мог бы назвать.

— Не дышите глубоко, — сказал я. Голос пришлось держать ровным усилием. — Воздух здесь работает как наркотик.

Катя моргнула несколько раз, тряхнула головой.

— Голова кружится, — призналась она. — И почему-то хочется улыбаться. Просто так.

— Поэтому дышим коротко и проверяем друг друга.

Воронов остановился, прижал ладонь к лицу и медленно выдохнул через рот.

— У меня то же самое, — сказал он. — Приятно. Настолько, что хочется сесть на траву и никуда больше не идти.

— Вот поэтому оно и опасно, — ответил я. — Когда хорошо без причины — значит, кто-то залез тебе в голову без спроса.

Мы двинулись вперед короткими настороженными шагами, и с каждым метром становилось яснее, чего этому месту не хватает. Ни птиц. Ни насекомых. Ни единого звука, кроме наших шагов по мягкой траве. Лес выглядел живым — и одновременно совершенно пустым. Вся жизнь в нем свелась к растениям, а все, что могло двигаться и шуметь, ушло отсюда давным-давно. Или никогда здесь не появлялось.

— Тишина неправильная, — тихо сказал Воронов. Рука легла на рукоять клинка. — Живой лес так не молчит. Даже в самых бедных на живность местах всегда слышен хоть какой-то шорох.

Катя задержала дыхание на пару секунд и прислушалась.

— Ничего, — подтвердила она. — Вообще ничего. У меня от такой тишины мурашки хуже, чем от воя гиен.

К озеру мы вышли спустя еще четверть часа. Вода стояла неподвижной зеркальной гладью и отражала небо так ровно, что казалась еще одним слоем неба, положенным на землю. Над самым берегом поднималось дерево такого размера, что верхушка терялась в кронах остальных деревьев, — исполинский ствол толщиной в добрый десяток обхватов, корни уходили глубоко в землю у самой кромки воды. Кора отливала темным, почти черным, и резко выделялась на фоне бледной зелени остального леса.

Мы остановились на границе открытого пространства — выходить из-под прикрытия деревьев без оценки обстановки никто не спешил. Воронов присел на одно колено, осмотрел грунт. Ни единого следа: ни звериного, ни человеческого. Ровная нетронутая трава, как будто здесь вообще никто никогда не ходил.

— Ни следов, ни примятой травы, — сказал он тихо. — Либо это место обходят все живые существа, либо здесь никто не ходит ногами.

Под корнями, спиной к стволу, сидел старик.

Одежда простая, серая, лицо морщинистое, обычное — на первый взгляд ничего в его облике не выдавало силы. Он сидел неподвижно — спал или ждал кого-то очень давно — и не пошевелился, когда мы вышли на открытое пространство. Хотя расстояние между нами не превышало полусотни метров, и скрыть шаги четверых по траве было почти невозможно.

Интуиция, натасканная сотнями боев в двух разных жизнях, закричала во мне раньше, чем разум нашел хоть одну логическую причину для тревоги.

От этого обычного на вид старика веяло силой, с которой я не сталкивался прежде. Не яростной, не агрессивной — первобытной, древней, спокойной ровно потому, что ей никогда не приходилось ничего доказывать. Так чувствует себя человек на краю обрыва: опасность не двигается, не нападает, но само ее присутствие рядом меняет каждый вдох.

Я поднял руку — команде стоять.

— Ждем здесь, — сказал я тихо. — Пока не поймем, с кем имеем дело.

Воронов замер рядом, ладонь на рукояти, но клинок не вынимал: доставать оружие раньше времени против такой силы — провокация. Катя переводила взгляд со старика на дерево и обратно, явно прикидывала, что из двух опаснее. Наташа тихо стояла позади с резервом наготове, но ману впустую не тратила.

Юра был где-то рядом. Если тварь, которая его забрала, действительно связана с этим местом, ответ на все вопросы находился в паре десятков шагов впереди — у подножия дерева, рядом со стариком, который до сих пор не подал виду, что вообще нас заметил.

Ветра не было, но листья на дереве над стариком чуть шевелились. То ли от собственного дыхания гиганта, то ли от чего-то, что двигалось внутри самого ствола. Вода озера у его ног оставалась абсолютно неподвижной, без единой ряби, хотя старик сидел у самой кромки.

Секунды тянулись. кто-то из наших переступил с ноги на ногу — трава под подошвой даже не зашуршала, это место глотало звуки. Я слышал только собственное сердце и редкое, очень медленное дыхание за пятьдесят метров впереди. Один вдох старика приходился на четыре моих.

Я сделал первый шаг вперед и оставил команду на пару метров позади. Если что-то пойдет не так, лучше принять удар первым, чем позволить твари выбирать цель среди четверых.

Старик не открыл глаза. Но наклон его головы чуть изменился — он наконец отреагировал на звук, которого явно ждал.

Глава 4 Ремастер

Старик так и не поднялся и глаза до конца не открыл, но голова его теперь была повёрнута ровно в нашу сторону — тот самый лёгкий поворот, который я поймал секундой раньше. Мы простояли на границе открытого пространства ещё несколько секунд, прежде чем я решился на следующий шаг. Ощущение силы, исходящее от него, не ослабевало ни на градус. Ни угрозы, ни интереса — просто ровное давление, которое невозможно было игнорировать, как толщу воды на глубине.

— Идём медленно, — сказал я. — Никаких резких движений. Раз он не атаковал сразу, значит, разговор ему нужнее убийства.

Мы двинулись вперёд.

Катя шла следом, чуть левее, и я слышал её дыхание — ровное, контролируемое, но немного чаще обычного. За недели в отряде девушка научилась держать лицо в любой ситуации, но тело выдавало то, что разум предпочитал скрывать.

Она смотрела на меч в моей руке. Клинок всё ещё нёс следы недавнего: тёмные, почти багровые разводы вдоль лезвия остались после того, как оружие впитало стену огня. Металл не остыл до конца и продолжал отдавать слабое тепло даже в ножнах.

Опасный человек. Она думала об этом не первый день, но впервые призналась себе без смущения. Не благородный рыцарь из книжек, которого ей в детстве обещали сказки. Хищник. Надёжный ровно настолько, насколько хищник вообще способен быть надёжным для тех, кого решил считать своими. Своих он не бросал — это был проверенный факт, а не догадка. Она видела, как он рвался за Юрой, не считаясь с последствиями. Видела, как он принял её грязное прошлое без единого упрёка: взвесил как тактическую переменную и пошёл дальше.

Рядом с таким человеком было страшно. И одновременно спокойнее, чем рядом с кем-либо ещё за последние месяцы её жизни. Бороться с этим противоречием она перестала где-то между пещерой с рудой и первым боем с гиенами. Приняла как факт выживания в мире, где обычные правила давно не работают. Без стыда и без попыток назвать это чем-то красивее банального расчёта.

Отец учил её другому. Рыцари в белом, справедливость, торжество добра — красивые слова для детских книжек, и они разлетелись в пыль в первый же год работы Защитницей. Настоящий мир не делился на добро и зло. Он делился на тех, кто выживал, и тех, кто становился чужим трофеем. Гриша понимал эту разницу лучше любого взрослого, которого она встречала за свою короткую жизнь. Поэтому его решениям она доверяла больше, чем собственным сомнениям.

Она посмотрела на его спину — прямую, напряжённую, готовую к любому исходу разговора. Ни капли страха в осанке. Только холодный, методичный расчёт человека, привыкшего заключать сделки с силами, способными стереть его в пыль одним движением.

Наташа держалась чуть позади и берегла каждую каплю резерва. Воронов замыкал: ладонь по-прежнему на рукояти, глаза не отрывались от старика ни на секунду.

Мы подошли на десять шагов.

Вблизи дерево оказалось ещё больше, чем выглядело с опушки. Кора шла глубокими вертикальными трещинами, в которые свободно поместилась бы ладонь. Пахло от ствола не деревом — влажным камнем и чем-то сладковатым, тем самым, что растворено было здесь в самом воздухе. Трава у корней росла короче и темнее, чем на остальной поляне.

Старик открыл глаза.

Они оказались обычными — тёмно-карими, без потустороннего свечения, без вертикальных зрачков, без единого внешнего признака той силы, о которой интуиция кричала без остановки. Он посмотрел на меня спокойно. Так смотрят на встречу, которую ждали давно и без особого интереса к результату.

— Григорий Жаров, — сказал он. Голос низкий, ровный, без интонаций живой речи — механически точный, без всякой заботы о том, чтобы звучать по-человечески. — Пришёл за мальчиком.

— Ты знаешь моё имя.

— Я знаю многое. Знание не равно заботе.

— Ты забрал Юру, — сказал я без предисловий. — Верни его.

— Юра вплетён. — Старик чуть повёл подбородком в сторону корней, уходящих в землю у самой воды. — Он там. Живой. Пока живой.

Я подошёл ближе и вгляделся в переплетение толстых корней. Между ними, глубоко внутри тёмной массы дерева, угадывалось человеческое тело — бледное, неподвижное, опутанное тонкими нитями, которые тянулись от корней прямо к коже.

— Что ты с ним делаешь?

— Использую. — Ответ прозвучал без малейшего намёка на извинение. — Дерево гниёт изнутри. Старая рана, старше твоего рода на порядки. Мана из корней отравлена. Требуется фильтр. Мальчик подошёл.

— Ты убиваешь его.

— Он выживет. — Старик произнёс это с той же ровной, безразличной интонацией, с какой сообщал бы прогноз погоды. — Каналы мальчика слабые, широкие, легко принимают чужой поток. Боль велика. Урон временный. После фильтрации его сила вырастет многократно. Такова цена.

— Сколько таких, как он, ты уже использовал?

— Немного. Большинство не выживали. Каналы рвались раньше, чем фильтрация завершалась. — Ни намёка на сожаление: интонация человека, зачитывающего строчку из технического отчёта. — Мальчик крепче большинства. Показатель уже выше среднего.

Значит, до Юры здесь умирали другие. Сколько именно — старик, похоже, даже не считал нужным помнить точно. Злиться на это было так же бессмысленно, как злиться на камнепад. Я отметил факт и пошёл дальше по списку вопросов.

— Кто дал тебе право решать эту цену за него?

— Никто. — Старик впервые за разговор моргнул: медленно, почти торжественно, с видимым сознательным усилием, которого такое простое движение обычно не требует. — Право не имеет отношения к делу. Он оказался здесь. Дерево нуждалось. Обмен состоялся.

Гнев на противника такой силы был роскошью. Дай я ему управлять решениями — он стоил бы жизни всему отряду. Я отставил его в сторону и продолжил.

— Ты — тот демон, что забрал его из лагеря. Три метра, рога, глаза как угли.

— Одна и та же сила. Два лица. — Старик снова прикрыл глаза: разговор явно утомлял его физически. — Разрушение снаружи. Рост внутри. Аномалия существует за счёт баланса между ними. Я — обе стороны сразу.

Воронов позади меня издал короткий задушенный звук. Не слово — выход застарелой ненависти, которую он держал взаперти двенадцать лет.

— Ты убил моих людей, — сказал он хрипло. — Всех до одного.

— Убил, — подтвердил старик без малейшего колебания. — Территория требовала защиты. Ваш отряд представлял угрозу. Логика не изменилась с тех пор.

Никакого сожаления в голосе. Никакой попытки оправдаться или смягчить. Просто констатация — ровная и окончательная, как приговор, зачитанный человеком, для которого понятие вины давно потеряло смысл.

— Юра выживет, — повторил я и вернул разговор к главному. — Ты в этом уверен?

— Уверен настолько, насколько уверенность вообще возможна в отношении смертных тел. Процент велик. Не абсолютен.

— Достаточно честный ответ. Сколько ещё продлится фильтрация?

— Столько, сколько потребуется дереву.

Ответ не устраивал, но давить дальше не имело смысла. Существо такой силы не поддавалось угрозам, а переговоры с позиции силы закончились бы моей смертью раньше, чем я успел бы вытащить меч из ножен.

Хочешь силу — плати болью. Закон грубый, без всякого сострадания, но действующий здесь так же неотвратимо, как гравитация. Юра шёл на это добровольно, когда согласился остаться в отряде. Конкретной цены он не знал, но общий принцип игры понимал задолго до сегодняшнего дня.

Я принял закон. Не потому что он мне нравился. Потому что альтернативы не существовало.

Взгляд старика сместился с моего лица на меч за спиной.

— Орудие Вечных, — произнёс он, и что-то в интонации на секунду изменилось. Не удивление — узнавание. — Оно впитало стену огня.

— Пришлось.

— Баланс сломан. — Так же ровно, как всё остальное, без тени сожаления. — Оружие держало равновесие пяти стихий сотни лет. Столько огня, впитанного разом, — и равновесие ушло. Теперь это не абсолютное оружие. Заготовка. Металл, который помнит форму, но потерял цель.

— Можно исправить?

— Кровью. Боями. Годами. — Старик пожал плечами, и движение получилось на удивление человеческим на фоне остального. — Оружие выковывает себя заново через применение. Медленно. Мучительно. Как и всё ценное.

— Оно опаснее теперь или слабее?

— Ни то, ни другое. Просто иное. Прежний баланс давал предсказуемость. Новое состояние даёт потенциал без границ и без гарантий. Может стать сильнее прежнего. Может остаться заготовкой навсегда, если владелец не приложит достаточно усилий.

Я взвесил информацию без лишних эмоций. Сломанный инструмент требовал ремонта, а не траура — тот же принцип, который я применял к любой утрате с первого дня в новом теле. Оплакивать бесполезно. Чинить — единственный рабочий вариант.

— Принято, — сказал я. — что-то ещё?

Старик поднялся. Медленно, без усилия, как будто вес собственного тела его не касался. Протянул руку и коснулся моей груди двумя пальцами — прямо над тем местом, где полагалось биться сердцу.

Краем глаза я успел заметить, как Воронов дёрнулся вперёд на полшага — рефлекс, не осознанное решение — и как Катя тут же поймала его за локоть. Ни один из них не понимал, что происходит, но оба понимали: вмешательство в эту секунду могло стоить дороже, чем ожидание.

Мир исчез.

Не тьма в привычном смысле. Тьма подразумевает отсутствие света на фоне пространства, которое продолжает существовать. Здесь не было пространства вовсе. Ни верха, ни низа, ни направления, ни звука собственного дыхания.

А затем возник Крэл.

Никакого света, никакого величия — уставшая фигура человека средних лет, в потрёпанной форме неизвестного мне образца, с лицом в шрамах старше моей нынешней жизни в несколько раз. Он выглядел изнурённым: только что вышел из многодневного боя и рухнул бы на землю от усталости, если бы здесь существовала земля, на которую можно упасть.

— Живой, — сказал Крэл вместо приветствия. Голос низкий, севший, с застарелой хрипотцой человека, годами кричавшего команды сквозь грохот сражений. — Не ожидал.

— Как видишь.

Крэл смерил меня взглядом с головы до ног. Не тепло, не с облегчением старого друга — с профессиональной оценкой ветерана, проверяющего, годится ли новобранец к строю.

— Тварь сломала всё, — сказал он без предисловий. — Вторая жизнь, которую я тебе дал, должна была вернуть тебя в собственное тело. Вместо этого тебя выбросило. На пять тысяч лет назад. В тело дальнего предка твоего собственного рода.

— Жаров.

— Жаров. — Крэл кивнул. — Мальчишка должен был умереть в тот день. Его смерть запускала цепочку: события, которые за тысячи лет привели род Эссерис к величию и межгалактической империи. В том числе — к тебе. Ты занял его тело. Он не умер. Цепочка не началась.

Информация легла в голову тяжёлым грузом, но не потрясением. Скорее подтверждением того, что я подозревал с первого дня пробуждения в чужом теле.

— И что стало с моим временем?

— Вселенная разделилась, — сказал Крэл. — Две параллельные ветви. В одной всё идёт, как шло: там ты мёртв, и там твой дядя выжигает звёздные системы в отместку за твою смерть. Три уже сжёг. Может, четыре — после второй я перестал считать. — Он произнёс это без малейшего сочувствия к жертвам, тоном рутинной сводки с фронта. — Совет пытался его остановить, потерял половину флота. Теперь никто не пытается. Но к тебе та ветвь больше не имеет отношения.

— Значит, помощи не будет.

— Неоткуда, — подтвердил Крэл. — Империя, которая могла бы прийти за тобой, ещё не построена. И теперь, возможно, не будет построена никогда — события пошли другим путём. Здесь нет будущего. Не в смысле, что всё кончено. В смысле, что оно ещё не написано. Ты отрезан не стеной — временем и развилкой.

— Как ты сюда попал?

— Не попал. — Крэл дёрнул плечом. — Это не место. Это разговор внутри твоей головы, устроенный существом, которое нащупало остаточную связь между тобой и тем, кем ты был. Разовая услуга. Больше такого не повторится.

— Зачем оно вообще это делает?

— Спроси его, не меня. — Крэл поморщился: вопрос раздражал его самим фактом существования. — Такие твари редко объясняют мотивы смертным. Может, любопытство. Может, скука за тысячи лет одиночества. Мне без разницы. Я получил минуту твоего времени, и я её использую.

Он оглядел меня ещё раз, дольше. Взгляд зацепился за что-то, видимое только ему.

— Какая у тебя стихия теперь?

— Физика.

Лицо Крэла не изменилось резко. Только уголок рта дёрнулся вниз, в кривую злую усмешку без капли веселья.

— Двести лет ты жёг миры дотла, — сказал он медленно, с весом на каждом слове. — Три аспекта Огня, десятки зачищенных планет, легенда войны, от одного имени которой сдавались целые армии. А теперь мироздание решило, что тебе полезно бить морды кулаками, как последнему деревенскому драчуну. Больное чувство юмора у вселенной.

Ни капли смеха в голосе. Сухая злая констатация — тем более горькая, что этот человек знал цену прежней силы лучше, чем кто-либо во всех известных мирах.

— Работает, — сказал я коротко.

— Не сомневаюсь. — Крэл кивнул один раз, отрывисто. — Задача простая. Будущее здесь не написано — так напиши его сам, с нуля, тем инструментом, что достался. И постарайся не сдохнуть от случайной пули или глупой ошибки, недостойной твоего прежнего опыта.

— А если сдохну?

— Тогда сдохнешь, — ответил он без обиняков. — Здесь я тебе не помощник. Если через пару тысяч лет мы не встретимся в этом месте снова, я сожгу этот мир дотла, просто чтобы закрыть вопрос. Без злого умысла. Из принципа.

Угроза прозвучала буднично, как рабочая формальность. Именно поэтому она внушала больше доверия, чем любой крик.

— Понял, — сказал я.

— Тогда всё. — Крэл начал растворяться в пустоте, черты лица размывались быстрее, чем я успевал их фиксировать. — Не облажайся, Эссерис. У тебя нет права на вторую смерть — только на первую попытку жить заново.

Пустота сомкнулась.

Лес Жизни вернулся так же резко, как исчез. Старик стоял передо мной, рука всё ещё касалась моей груди. Для команды, судя по позам, не прошло ни секунды.

Он опустил руку.

— Теперь ты знаешь достаточно, — сказал старик. — Мальчик закончит фильтрацию, когда закончит. Ждать здесь бессмысленно. Дерево работает в своём темпе, не в вашем.

— Сколько нам ждать?

— Дольше, чем хотелось бы. Меньше, чем кажется.

Ответ прозвучал так же уклончиво, как всё остальное в этом разговоре. Но выжимать конкретику из существа, для которого время значило явно не то же, что для людей, не имело смысла.

Я обернулся к команде.

Наташа стояла напряжённо, готовая среагировать на любую угрозу, но по лицу читалось понимание: она видела достаточно, чтобы уловить суть без пересказа деталей. Воронов сжимал кулаки. Ненависть к старику никуда не делась и в ближайшие годы не денется, но он держал себя в руках — профессионализм ветерана пока пересиливал личную боль. Катя ждала решения молча, без вопросов и паники, готовая принять любой следующий шаг как рабочую задачу.

Будущего, которое я помнил, здесь не существовало — и не потому, что до него далеко. Его просто ещё никто не написал. Ни возвращения. Ни армии дяди, спешащей на помощь: в этой ветви она не будет собрана ещё тысячи лет, если будет собрана вообще. Ни второго шанса, если этот мир меня убьёт окончательно. Только время, свернувшее на другую дорогу, и горстка людей передо мной: Наташа, Воронов, Катя — и Юра, который сейчас страдал внутри корней исполинского дерева ради силы, о которой ещё даже не знал.

Двести лет прежней жизни строились на масштабах, которые здесь пока не существовали: армии, флоты, звёздные системы, легенды на десятках планет. Всё это род Эссерис построит через тысячи лет — строил бы, если бы история не свернула. Здесь у меня был один меч со сломанным балансом, четверо живых людей и пятый, застрявший в агонии между корнями чужого дерева. Ресурсная база сократилась на порядки. Факт, требующий пересчёта стратегии, а не эмоций.

И одновременно — единственный доступный вариант. Прежний размах остался в другой ветви вселенной вместе с прежним телом. Новый предстояло собирать с нуля, кирпич за кирпичом, тем инструментом, что достался в этой жизни.

Империю, которую мой род должен был построить за тысячи лет, придётся начинать здесь. Своими руками, своей кровью, без права на ошибку и без возможности позвать кого-то сильнее.

Я посмотрел на Наташу — единственную, кто уже прожил не одну человеческую жизнь и понимал цену таких решений без объяснений. На Воронова — старого солдата, чья ненависть к старику под деревом подождёт своего часа. На Катю — резкую, упрямую, принявшую место рядом со мной без иллюзий о рыцарстве. На пустое место, где полагалось стоять Юре, — самому молодому и самому уязвимому, который платил сейчас цену за право остаться в этой команде.

— План меняется, — сказал я. — Ждём здесь, пока Юра не закончит. Потом уходим все вместе. Или не уходим вообще.

Никто не возразил.

Наташа опустилась на траву первой и начала растирать затёкшие от многочасового купола запястья. Воронов выбрал место с прямой видимостью на старика и сел так, чтобы между ними оставался я. Катя выложила из сумки конусы и принялась перебирать их по одному — проверяла оплавленные края, откладывала те, что требовали переплавки. Руки заняты — голове легче.

Я сел на траву в паре шагов от старика, положил меч на колени и приготовился ждать столько, сколько потребуется.

Глава 5 Ремастер

Разговор со стариком закончился, но ожидание — нет. Мы устроились на траве в паре десятков шагов от дерева, и минуты потянулись вязко, без привычного ритма боя или марша, по которому обычно удобно считать время.

— Что дальше? — тихо спросила Катя. Она смотрела на неподвижные корни, внутри которых оставался Юра.

— Ждём. Больше ничего не остаётся.

Наташа сидела чуть в стороне и берегла остаток резерва. За последние сутки она потратила больше маны, чем за неделю обычной работы, и восстановление шло медленно даже в этом странном, спокойном месте.

Катя вытащила нож и принялась править кромку одного из оплавленных конусов — занятие бессмысленное, металл всё равно шёл на переплавку, но руки требовали работы. Воронов сел рядом со мной, вытянул ноги.

— Сколько, думаешь, продержится парень? — спросил он негромко.

— Старик сказал — крепче большинства.

— Старик много чего сказал. — Воронов пожевал губами. — Я в его годы... — Он осёкся и хмыкнул. — Смешно. Понятия не имею, сколько ему лет. Может, я в его годы ещё не родился на десять тысяч лет.

Ответить я не успел.

Старик поднялся первым, прошёл мимо меня и остановился перед Вороновым.

— Ты, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

Воронов напрягся. Ладонь легла на рукоять сама, рефлекторно, хотя против существа такого масштаба жест не значил ничего, и он это понимал.

— Твоё тело старое, — продолжил старик. Он разглядывал Воронова с тем же равнодушным вниманием, с каким разглядывал бы образец породы. — Каналы заросли шрамами, узкие места копились годами боевых травм. Предлагаю сделку. Новое тело в обмен на разрушение старого.

Воронов сощурился.

— С чего вдруг? Двенадцать лет назад ты моих людей не пожалел. А теперь подарки раздаёшь?

— Не подарки. Выравнивание. — Старик даже не изменил тона. — Дерево получило фильтр. Ценность велика. Баланс сместился в мою сторону, а перекошенный баланс вредит аномалии. Я возвращаю разницу. Твоё тело — самое изношенное в группе. Через него выравнивание эффективнее всего.

— То есть я для тебя просто самая удобная графа в расчёте.

— Да. — Пауза. — Можешь отказаться. Мне всё равно, через кого закрывать разницу.

— Что значит «разрушение»?

— Каждый канал будет разорван и собран заново. Каждая кость перестроена под большую плотность. Процесс не имеет обезболивающего аналога.

Воронов посмотрел на меня. Коротко — искал не разрешения, а подтверждения, что решение остаётся за ним.

— Твой выбор, — сказал я.

Он снова повернулся к старику.

— Согласен.

Старик коснулся груди Воронова открытой ладонью, и тело моего наставника выгнулось дугой. Без подготовки, без нарастания — внутри него что-то одномоментно включили на полную мощность.

Магия Жизни не работала мягким сиянием. Не сшивала раны невидимыми нитями. Она давила. Под кожей Воронова прокатывались волны движения: кости меняли плотность прямо на глазах, утолщались и одновременно становились легче. Старые шрамы на предплечьях лопались изнутри — не кровью, а густой тёмной жидкостью, и тут же затягивались новой розовой кожей.

Воронов упал на колени. Захрипел, харкнул сгустком крови на траву, но не отстранился от источника боли. Держался. Желваки на скулах выступили твёрдыми буграми.

Первым разошёлся старый шрам через всё левое предплечье — тот самый, о происхождении которого он никогда не рассказывал. Кожа треснула вдоль старой линии, на секунду открыла розовую, ещё не сформированную ткань и закрылась заново. От прежней отметины не осталось следа.

Кость в предплечье хрустнула — влажно, тяжело. Не перелом: перестройка, слышимая изнутри собственного тела. Следом пошли рёбра, одно за другим, как будто кто-то методично проходился по каждому в отдельности и ломал старую форму ради новой. Мышцы на спине рвались с коротким режущим звуком и срастались плотнее прежнего.

Катя отвернулась на середине. Наташа не отвернулась — сидела с прямой спиной, руки на коленях, и только пальцы время от времени сминали ткань штанов.

Это продолжалось долго. Дольше, чем я готов был засечь по внутренним часам: минуты слились в один поток хруста, хрипов и глухих влажных звуков перестраивающейся плоти. Воронов не терял сознание. Не позволял себе. Каждый новый виток боли он встречал с открытыми глазами, потому что закрыть их значило сдаться на середине пути.

Когда старик наконец убрал руку, Воронов рухнул на четвереньки. Дышал загнанно, как после марш-броска.

Он выглядел моложе. Не до неузнаваемости — но кожа на лице разгладилась, седина поредела, а когда он попытался подняться, движение вышло резче и увереннее прежнего.

— Работает, — прохрипел он и поднял на меня взгляд. Голос звучал так же, как раньше, только чище. Ушла застарелая хрипотца человека, годами дышавшего гарью аномалий.

— Как самочувствие?

— Меня переплавили заново. И, кажется, в хорошем смысле.

Он сжал и разжал кулак, посмотрел на костяшки. Потом, не вставая с колен, подобрал с земли камень размером с яблоко и сдавил. Камень треснул. Воронов разжал пальцы, ссыпал крошку на траву и присвистнул.

— Так, — сказал он. — К этому придётся привыкать.

Из корней дерева донёсся глухой влажный звук.

Я развернулся раньше, чем осознал причину тревоги. Переплетение корней разжималось и выпускало наружу тело. Юра выпал на траву неловкой, безвольной кучей: кожа серая, губы бескровные, а поперёк виска в тёмных волосах пролегла новая, ярко-белая прядь.

Я подбежал первым, перевернул его на спину. Пульс есть — слабый, но ровный. Дыхание частое, поверхностное.

— Юра.

Он открыл глаза с трудом, веки поднимались как чужие.

— Гриша, — прошептал он. Голос сорванный, тонкий. — Больно было.

— Знаю.

— Я выдержал. — Он попытался улыбнуться. Вышло криво, но вышло. — Не сломался.

Старик подошёл и посмотрел на парня сверху вниз без особого выражения.

— Ранг повышен, — сказал он без выражения. — Ученик прошёл фильтрацию до конца. Подмастерье.

Юра моргнул. Сквозь пелену истощения смысл слов доходил до него медленно, но дошёл: плечи чуть опустились, дыхание выровнялось на пару тактов. Цена оказалась чудовищной, но результат подтвердил сам старик.

Наташа опустилась рядом и коснулась его лба тыльной стороной ладони — привычный жест, отработанный на десятках раненых до него.

— Жара нет. Пульс выравнивается, — сказала она. — Организм справляется сам, вмешательство не требуется.

Она отстегнула флягу и поднесла к его губам. Юра пил жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку на воротник. Полфляги ушло за один заход, и только потом он откинулся обратно на траву и прикрыл глаза.

— Отдыхай, — сказал я ему. — Дальше моя очередь.

Старик ждал без слов.

— Коснись Древа, — сказал он.

Я подошёл к исполинскому стволу и положил ладонь на тёмную кору. На ощупь она оказалась плотной, почти металлической. Под корой скрывалась не древесина, а что-то спрессованное чудовищным давлением за тысячи лет роста.

Мана хлынула внутрь без предупреждения.

Ни на что знакомое это не походило. Не поток, не струя — обвал, лавина, целый океан силы, обрушенный в мои пустые, непривычные к такому объёму каналы одним разом. Тело среагировало на угрозу раньше разума, но деться было некуда. Древо не давало паузы на привыкание.

Давление росло с каждой секундой. Мана не находила выхода через узкие каналы слабого источника и скапливалась в груди — там, где раньше был пустой центр, теперь рос сгусток чужой, необработанной силы.

Боль пришла волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Раскалённый гвоздь, вбиваемый в грудную клетку молотком без остановки, — и это не сравнение: металл по ощущению действительно проходил сквозь кожу, мышцы, кость, глубже с каждым ударом сердца.

Каналы, привыкшие к тонкому экономному потоку, растягивались под напором. Мне простреливали лёгкие. Ломали рёбра ударом о брусчатку. Ожог на треть тела я долечивал три месяца и помнил каждую перевязку. Всё это было переносимо — разум умеет держать фокус сквозь боль, которая идёт снаружи внутрь. Здесь рвало изнутри наружу. Тело было слишком мало для объёма силы, которую в него заталкивали.

Мана внутри груди начала сжиматься. Не растекаться по каналам равномерно, как учила Наташа на тренировках, — спрессовываться в одну точку под давлением, которое росло и росло, сминая объём до размера, немыслимого для такой массы.

Я упал на колени и не заметил момента падения. Желчь подступила к горлу. Меня вырвало прямо на траву, горько и мучительно, а давление внутри не ослабло ни на секунду.

Продолжай, сказал я себе. Не старику, не команде — себе, единственному, кто мог заставить тело выдержать ещё одну секунду сверх предела.

Точка внутри груди становилась плотнее. Меньше в объёме, тяжелее по ощущению. Вся сила, которую вливало Древо, сжималась в единый узел чудовищной концентрации. На пике боль перестала жечь и начала давить — тело выжимали изнутри, без физической точки приложения снаружи.

Где-то на границе сознания звучал голос Кати. Далёкий, приглушённый. Слов было не разобрать, и я не пытался: весь остаток контроля уходил на то, чтобы просто оставаться в сознании. Трава под ладонями. Кислый привкус желчи во рту. Собственный хрип на каждом выдохе. Я цеплялся за эти три вещи, потому что больше цепляться было не за что.

А затем поток остановился.

Точка внутри груди осталась. Плотная, белая, пульсирующая с ровным тяжёлым ритмом. Новый источник, спрессованный до такой плотности, что каждый удар сердца отдавался коротким острым эхом в костях.

Я упёрся ладонями в землю. Отдышался. Тело тряслось от остаточного напряжения, но сквозь дрожь пробивалось новое ощущение: сила, доступная наконец в объёме для настоящего боя, а не те крохи, что я выжимал из пустого источника все последние месяцы.

— Встань, — сказал старик.

Я встал. Медленно, на трясущихся ногах, но встал. Рухнуть на колени перед этим существом означало признать поражение, которого я признавать не собирался.

— Источник новый, — констатировал старик. — Плотный. Редкий даже среди магов твоего ранга. Используй с умом: плотность такого рода не прощает небрежности. — Он отвернулся к дереву, и последнее прозвучало уже как будто не мне, а самому себе: — Баланс закрыт.

— Принято, — выдохнул я.

Мы покинули Лес Жизни тем же путём, каким пришли. Воронов впереди задавал темп, Наташа шла рядом с ослабевшим Юрой, готовая подхватить его в любой момент, Катя замыкала строй.

Жар ударил в лицо сразу за границей, как только сладкий дурманящий воздух сменился привычной раскалённой атмосферой аномалии. После прохладной зелени перепад резанул сильнее обычного, и лёгкие ответили кашлем на первый же вдох.

Орудие Вечных в моей руке изменилось само, без команды намерения. Клинок стянулся, утяжелился, потерял изящество прежней формы. Теперь я держал тяжёлый грубый топор с широким лезвием — голую функциональную тяжесть, созданную рубить с максимальной силой удара.

Я взвесил его в руке. Баланс непривычный, смещён вперёд, к самому лезвию. Такое оружие требовало другого стиля: меньше скорости, больше массы.

— Заготовка, — сказал я вслух. — Старик не соврал.

— Работает же, — заметил Воронов, не сбавляя шага.

— Работает. Просто иначе.

Новый источник отзывался на каждое движение непривычным ощущением избытка. Силы хватило бы на десяток обычных боёв подряд, и требовалось время, чтобы научиться тратить её без расточительства.

Марш назад, к границе первого пояса, шёл быстрее пути сюда: усталость перекрывалась приростом силы после случившегося у дерева. Юра шёл сам, хоть и медленно — от помощи отказался ещё на выходе из Леса, и Наташа держалась в полушаге за его плечом, не настаивая. Лес вокруг молчал тем же обманчивым образом, что и прежде. Треск горящей коры, наши шаги по чёрному стеклу — и всё. Один раз где-то слева осыпался прогоревший ствол, ухнул в тучу пепла, и звук ещё долго перекатывался между деревьями.

Спокойствие оборвалось разом.

Земля впереди вспучилась.

Массив почвы поднялся горбом на добрых три метра, оплавленное стекло брызнуло во все стороны, и из образовавшегося кургана поднялась тварь, при виде которой у меня на долю секунды перехватило дыхание.

Семь метров высотой. Тело из обгоревшей древесины, тёмного камня и застывших потёков магмы, скреплённых в единую массу без видимой логики строения. Вместо головы — медвежий череп, огромный, потемневший от времени, и из пустых глазниц сочился слабый тлеющий свет.

— Леший, — выдохнул Воронов. — Такую тварь на этой территории мы не видели с... — Он не договорил. По лицу и так читалось: с того дня, когда он потерял прежний отряд.

Тварь атаковала без разгона и без подготовительного движения — просто рванулась вперёд с проворностью, немыслимой для существа таких габаритов.

Катя среагировала первой: каменная стена выросла прямо на пути атаки. Леший врезался в преграду плечом, камень разлетелся вдребезги от одного удара, и тварь прошла сквозь облако осколков, не потеряв ни капли скорости.

Я встретил её топором. В удар ушёл весь вес нового источника поверх обычной кинетики, лезвие врезалось в плечо и развалило древесно-каменную плоть на куски. Куски тут же поползли обратно — их стягивала друг к другу невидимая сила, и за пару секунд масса восстановилась.

— Урон не держится! — крикнул я. — Она собирается заново!

Воронов ушёл в тень, вынырнул за спиной твари и вогнал клинок в основание черепа со всей силой обновлённого организма. Череп треснул, из трещины плеснул тлеющий свет. Леший даже не замедлился — развернулся всей массой и смахнул старика боковым ударом на добрый десяток метров.

Воронов ударился о ствол горелого дерева, рухнул, тут же поднялся. Сплюнул кровь, выругался сквозь зубы.

— Цел? — крикнул я.

— Жить буду! Новое тело держит удар лучше старого!

Катя выпустила серию конусов по суставам твари. Снаряды вошли в древесную плоть и не нашли ничего похожего на уязвимую точку — только рассеянную массу материала без центрального органа, который можно вывести из строя одним ударом.

Из земли под ногами Кати вырос каменный шип. Леший управлял не только собственным телом — почва вокруг него тоже была оружием. Катя еле успела отскочить, поскользнулась на стекле и приземлилась неудачно, ободрав локоть о раскалённый камень.

Наташа держала оборонительный контур из последних сил и кромсала массу Лешего ледяными лезвиями там, куда доставала. После одного из моих ударов она попробовала другое: отсечённую руку твари накрыло коркой льда прежде, чем куски поползли обратно. Помогло — но ненадолго. Обломки ворочались под ледяной коростой, ломали её изнутри и всё равно тянулись к основной массе, просто на десяток секунд медленнее.

— Замедляет! — крикнула она. — Убить — нет!

Урон восстанавливался быстрее, чем мы его наносили.

Тварь взмахнула рукой — участок земли перед ней вспыхнул тлеющим огнём. Пламя лизнуло край моей куртки. Я отступил на шаг и продолжил рубить по ближайшей конечности.

Я работал топором и массой. Рубил конечности, разваливал грудную клетку твари на щепки, вкладывал в каждый удар всё больше нового источника — и каждый раз части стягивались воедино. Попробовал бить в одну точку без пауз: три удара подряд в правое плечо, быстрее, чем масса успевала затянуться. Плечо не восстановилось до конца, рука твари повисла на жгуте из корней — и через несколько секунд Леший просто втянул её в корпус и вырастил новую из материала спины. Единой точки жизни у существа не было. Оно распределило её по всему телу.

Мы проигрывали бой на истощение. Резерв Наташи таял с каждой минутой, Катя после падения двигалась заметно тяжелее, и даже мой новый источник, каким бы плотным он ни был, подавал первые признаки исчерпания.

— Он не устаёт! — крикнула Катя после очередного безрезультатного залпа. — А мы устаём!

Воронов держался на упрямстве, а не на резерве. Новое тело давало запас выносливости, но и он не был бесконечным.

Леший ушёл под землю. Тело растворилось в почве легко, как в воде, — земля служила ему средой перемещения, а не преградой.

Тишина. Один удар сердца, второй.

Земля перед Наташей вспучилась, и тварь вынырнула прямо перед ней — слишком близко для блока, слишком быстро для щита.

Древесный шип сорвался с руки Лешего. Целью было её сердце.

Я видел траекторию, видел расстояние между собой и Наташей — и понимал: не успеваю. Обычным рывком, даже с новым источником, не успеваю. У скорости человеческого тела есть предел, который не пробить одной кинетикой.

Тело — тоже материя. Физика управляет массой, давлением и формой любого предмета. Моя плоть — такой же предмет, как камень или сталь.

Я вложил ману нового источника напрямую в тело и сломал внутренние ограничители, о существовании которых секунду назад даже не подозревал.

Кожа на лопатках лопнула с резким рвущим звуком. Боль пришла мгновенно, острая, раздирающая. Следом хлынуло новое: взрывной рост плоти, мышц, уплотнённой маны, которая складывалась в структуру, которой не было мгновение назад. Крылья вырвались наружу грубой силой — переплетение мышечных волокон и спрессованной энергии раскрылось за спиной одним рывком.

Мышцы новых конечностей включились раньше, чем я понял, как ими управлять. Тело сработало на том же уровне, на котором сердце бьётся без команды разума. В спину как будто вживили два лишних плеча: каждое движение крыльев отзывалось в лопатках, в пояснице, в шее — мышцы, о которых я не знал минуту назад, тянули за собой половину корпуса.

Один чудовищный толчок. Воздух вокруг лопнул коротким резким хлопком. Земля ушла вниз и вбок, горизонт перекосило — глаза не успевали за скоростью, и цель я держал уже не зрением, а всем телом сразу.

Я пролетел расстояние, которое не одолел бы ни один рывок на своих двоих, и врезался в Лешего сбоку. Топор вошёл в горящий череп с силой, помноженной на скорость полёта, и вся масса источника ушла в этот удар без остатка.

Белый огонь вырвался из источника в момент контакта. Не пламя привычного цвета — иссушающая спрессованная вспышка чистой силы. Голову твари разнесло на куски, и тело Лешего осело грудой обугленных обломков дерева и камня. То, что держало его единой формой, погасло.

Древесный шип прошёл мимо Наташи в сантиметре и воткнулся в землю позади неё.

Она стояла на ногах. Целая. Лицо застыло — до неё только доходило, насколько близко прошёл шип.

Это было последним, что я увидел. Крылья за спиной — тяжёлые, чужие, но безусловно мои — потянули вниз, и тело выставило счёт за рывок, не спрашивая моего согласия.

Темнота накрыла раньше, чем я почувствовал падение.

Глава 6 Ремастер

Сознание возвращалось рывками, короткими вспышками ощущений между провалами в темноту. Сначала вес собственного тела, придавленного к земле сильнее обычного. Потом голоса — приглушенные, как сквозь плотную пелену.

— Дышит ровно, — сказал кто-то. Голос Наташи. — Пульс слабый, но стабильный.

— Сколько он уже так? — Катя. Напряженная, голос держит с трудом.

— Двадцать минут. Дай ему время. Тело переработало объем маны, какой и опытный архимаг не переваривает за один присест.

Я открыл глаза.

Небо надо мной оставалось прежним: багровым, задымленным, чужим для любого человеческого понятия о норме. Спина болела так, словно по ней прошлись отбойным молотком, а на лопатках лежала странная, непривычная тяжесть.

— Живой, — сказал Воронов где-то сбоку. Тон сухой, но облегчение в нем слышалось ясно.

Я попытался сесть. Мышцы спины ответили резкой болью, и я скрипнул зубами.

— Крылья, — сказала Катя. Она сидела рядом на корточках. — Втянулись сами через пару минут после того, как ты вырубился. Кожа заросла на глазах, только шрамы остались.

Я протянул руку и ощупал плечо. Под пальцами действительно прощупывались два неровных рубца поперек лопаток, горячих на ощупь.

— Как это вообще работает? — Любопытства она не скрывала. — Ты просто отрастил себе крылья. За секунду.

— Тело — тоже материя. Подробности потом. Сейчас важнее убедиться, что все целы.

— Сколько я провалялся?

— Часа два, — ответила Наташа. — Тело восстанавливалось после перегрузки. Новый источник давал о себе знать. Я такого прежде не видела — даже у архимагов твоего возраста подобного быть не должно.

Леший лежал грудой обугленных обломков в паре десятков метров от нас и уже остывал до состояния обычного мусора. Ни движения, ни попытки собраться заново.

— Мертв окончательно, — подтвердил Воронов, когда поймал мой взгляд. — Мы проверили.

Юра сидел неподалеку, спиной к валуну. Бледный, но в сознании.

— Ты как? — спросил я его.

— Живой. — Улыбка вышла бледная, но настоящая. — После фильтрации Древа даже крылья за спиной командира не кажутся чем-то особенным.

Я поднялся на ноги — медленно, с проверкой баланса на каждом движении. Тело слушалось хуже обычного, но слушалось.

— Возвращаемся. На сегодня достаточно приключений.

Марш к периметру занял остаток дня. Жара давила ровно так же, как раньше, но что-то в самом воздухе ослабло. То ли территория без хозяина действительно успокоилась, то ли усталость притупила восприятие до механического переставления ног.

Юра держался рядом с Наташей — еще слабый после фильтрации, но шел сам. Белая прядь при дневном свете выделялась в темных волосах особенно резко.

— Болит? — спросила его Катя на одном из коротких привалов.

— Не физически, — ответил он, подумав. — Скорее... во мне что-то навсегда поменялось местами. Точнее не объясню.

— Привыкнешь, — сказал Воронов. — Тело подстраивается под новую норму быстрее, чем кажется.

Разговор угас сам собой. Сил на долгие беседы не осталось ни у кого, и остаток пути мы прошли молча, каждый берег дыхание для следующего шага.

Периметр аномалии встретил привычной суетой административного поста: палатки, техника, десяток защитников готовился к собственному выходу. Дежурный проверил жетоны, задал стандартные вопросы о состоянии группы, выслушал про уничтоженного Лешего без особого удивления и сделал пометку в планшете.

— Сдадите материалы завтра с утра, — сказал он. — Сегодня контора уже закрыта.

— Оценка примерная?

Он окинул взглядом наши рюкзаки, оттянутые весом добычи.

— За тушу Лешего одна премия потянет на месячную зарплату инженера. Вид высшего ранга опасности, таких не каждый месяц приносят. Плюс материалы. Не бедствуете, я смотрю.

— Стараемся, — коротко ответил я.

Дежурный вернул жетоны, черкнул финальную пометку и махнул рукой в сторону выхода. Следующая группа уже топталась у стойки в ожидании инструктажа.

У ворот периметра мы разделились. Юра поймал такси почти сразу — торопился домой, к Лине, которая наверняка извелась за дни без связи.

— Пиши, если станет хуже с самочувствием, — сказал я ему на прощание.

— Обязательно. — Он неловко улыбнулся. Бледный еще, но на ногах стоял твердо. — Спасибо, что вытащил.

Катя тоже отказалась от общего маршрута: ее съемная комната у полигона была ближе, чем наша база через полгорода, а после таких суток хотелось поскорее в душ, а не тратить лишний час на дорогу.

— Заеду завтра к обеду, — бросила она уже на ходу. — Высплюсь сначала.

До дома мы доехали втроем — я, Наташа и Воронов. Тот самый съемный особняк на тихой улице, который ОЗАП выделил отряду по льготной ставке с первых недель совместной работы. Свет в окнах не горел — мы сами гасили его перед уходом, и дом встретил темнотой, разбавленной дежурной лампой в прихожей.

Ужин собрали без церемоний: холодные остатки из холодильника и разогретый чай. Ели почти молча. Воронов дважды вставал долить кипятка и оба раза, проходя мимо окна, по старой привычке бросал взгляд на улицу — пустую, мокрую, с одиноким фонарем на углу. Каждый по-своему переваривал последние сутки: Хранителя, новый источник, гибель Лешего, крылья, вырвавшиеся из спины взрывом боли. Слишком много для одного марш-броска даже по меркам людей, привыкших к аномалиям.

Посуду оставили в раковине до утра. Впервые за все время — никто не нашел в себе сил спорить, чья очередь.

Иркутск, здание администрации ОЗАП, на следующий день.

Начальник местного отделения дочитал отчет о ликвидации Лешего третий раз подряд и все еще не до конца верил собственным глазам. Одна группа, без потерь, без серьезных ранений, зачистила территориальную угрозу такого масштаба, что за двадцать лет службы он видел подобный результат от силы пару раз. И оба раза речь шла о полноценных отрядах Архимагов, а не о пятерке молодых Защитников.

Он отложил папку, потер переносицу, еще раз пробежал глазами графу потерь.

Ноль. Ни одной строчки.

Информацию требовалось передать выше. Таков протокол для любого случая, который выбивается из статистической нормы настолько сильно.

Он снял трубку старого дискового телефона — новая техника здесь приживалась плохо, слишком часто выходила из строя от близости аномального фона — и набрал номер. Цифра за цифрой, с механическим щелчком диска после каждой.

Гудки. Длинные, монотонные. Начальник ждал, барабанил пальцами по столешнице и смотрел на серую морось за окном — она висела над городом третий день подряд.

Пятый. Шестой.

На седьмом линия ожила коротким щелчком.

— Слушаю, — произнес голос на другом конце. Спокойный, ровный, без приветствия и представления.

— Это по группе Жарова, — сказал начальник. — Результат превзошел ожидания. Уничтожили Лешего, вид высшего ранга опасности. Без потерь.

Пауза на линии затянулась на пару секунд дольше обычного.

— Подробности, — потребовал голос.

Начальник зачитал основные пункты: состав группы, использованное оружие, характер повреждений на туше, время боя. Голос не перебивал и не задавал уточняющих вопросов — слушал с той тишиной, которая выдает человека, привыкшего запоминать с первого раза.

— Продолжайте наблюдение, — сказал голос, когда доклад закончился. — Ничего не предпринимайте без прямого указания.

— Понял.

— Павел?

Начальник моргнул и не сразу сообразил, что вопрос адресован не ему. Где-то там, на другом конце провода, кто-то вошел в комнату собеседника и позвал его по имени. Голос ответил коротко, приглушенно, в сторону от трубки, — и линия оборвалась гудками отбоя раньше, чем начальник успел уточнить хоть что-то.

Он положил трубку на рычаг и нахмурился. Это имя он уже слышал. Не напрямую — из осторожных обрывочных разговоров, которые в его ведомстве предпочитали не вести вслух.

Впрочем, не его дело. Задача выполнена, отчет передан.

Он вернулся к следующей папке на столе.

Катя приехала к обеду, как и обещала, — выспавшаяся, посвежевшая, с обычной резкостью в движениях. День ушел на разбор добычи и отчет для сдачи материалов. Смолу и грибы рассортировали быстро, а вот с огненными кристаллами из вожака гиен провозились: Воронов настоял взвесить каждый отдельно и записать до грамма — «с конторой торговаться будем по описи, а не по памяти». К вечеру усталость снова взяла свое. Не физическая — та, что приходит после осознания пережитого, а не во время него.

Когда Воронов и Наташа разошлись по комнатам, она задержалась в гостиной. Сидела у погасшего камина и уезжать не торопилась.

— Не хочешь домой? — спросил я.

— После сегодняшнего точно нет. Крылья, разорванные тела, этот старик с его лечением... В пустой съемной комнате я просто свихнусь от тишины.

— Тогда пойдем наверх.

Она встала и пошла следом, без лишних вопросов и ложного смущения. В моей комнате пахло пылью и оружейной смазкой. Катя попыталась расстегнуть крепление моего изодранного доспеха, пальцы соскользнули по гнутому металлу, и она сорвала ноготь. Выругалась тихо, сквозь зубы. Я перехватил ее запястье, и мы поцеловались — грубо, с резким привкусом гари и адреналина на губах.

Книжной романтике здесь места не нашлось. Мы только что выжили в мясорубке, организм требовал сбросить напряжение, и тела просто брали свое. Кровать скрипела под нашим весом, за окном начинался мелкий дождь, а мы цеплялись друг за друга так, будто проверяли: живы. Оба. До сих пор.

Утром я проснулся от щелчка дверного замка.

Наташа вошла в комнату так же буднично, как заходила на кухню. В руках — две кружки, над ними густой пар. Катя проснулась рывком, моргнула и рефлекторно натянула простыню до подбородка. Щеки залило густым румянцем.

— Доброе утро, — спокойно произнесла Наташа и поставила кружки на прикроватную тумбочку.

Ногой она отодвинула сброшенный ночью доспех и села прямо на край кровати.

— Пейте. И перестань прятаться за тряпкой, Катя. Я прожила полторы сотни лет и прекрасно знаю анатомию.

Девушка замерла. Пальцы, сжимавшие край простыни, побелели.

— Извини, я... мы...

— Прекрати мямлить, — перебила ее княжна и отпила из своей кружки. — Я видела твои взгляды с первого дня в аномалии. Честно говоря, удивлена, что ты дотерпела до возвращения из пекла. На твоем месте я затащила бы его в спальню еще неделю назад.

Катя потянулась за кофе. Рука дрогнула, горячая капля плеснула на голое плечо и оставила красное пятно. Она тихо зашипела, но взгляд от Наташи больше не отводила.

— Ты совсем не злишься?

— На то, что сильный мужчина привлекает женщин? — Наташа усмехнулась. — Гриша скоро станет фигурой, вокруг которой столичные аристократки будут водить хороводы. Мне плевать, сколько наложниц окажется в его постели. Меня волнует одно: кто будет стоять у нас за спиной в бою.

Она наклонилась ближе и посмотрела Кате прямо в глаза.

— Ты простолюдинка. По имперским законам твой потолок — содержанка, чьи дети станут бастардами. Но внутри нашего будущего Рода законы Империи работать перестанут. Мне нужна сестра по оружию, которой я доверяю спину. Поэтому мы будем делить Род, статус и его постель вместе. Привыкай.

Я молча слушал и смотрел в серый потолок. Наташа выстраивала иерархию сама, не спросив ни меня, ни Катю, — жестко, прагматично и, надо признать, безупречно.

— Значит, мы теперь... сестры? — тихо спросила Катя.

Наташа протянула руку и звонко шлепнула девушку по бедру поверх простыни. Катя вздрогнула.

— В будущем. А в следующий раз дверь можете не запирать. Поверь, втроем планировать развитие Рода гораздо интереснее.

Княжна поднялась, поправила складку на куртке и направилась к выходу.

— Завтрак через двадцать минут. Жду вас внизу.

Дверь захлопнулась. Катя перевела ошарашенный взгляд на меня, потом на кружку с кофе — и вдруг рассмеялась, коротко и искренне. Простыня сползла на пол, но поднимать ее она уже не стала.

На следующее утро Воронов нашел меня за завтраком, раньше, чем остальные успели спуститься. Кофе я заварил сам — привычка с первых недель на базе, когда готовкой заведовать было некому, кроме нас самих.

— Хочу принести клятву, — сказал он без предисловий и сел напротив. — Прямо сейчас, пока голова свежая, а не в порыве благодарности после очередного боя.

— Уверен?

— Двенадцать лет я искал того, кто отомстит за моих людей. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Ты не просто отомстил. Ты вытащил парня из лап твари, которая нас всех положила. И полез за ним, толком не зная, во что ввязываешься. Такому человеку я готов служить не за деньги.

— Клятва рода — не наемный контракт. Обратной силы нет. Даже если однажды решишь, что был неправ.

— Знаю правила. Служил достаточно долго, чтобы понимать разницу между присягой и подпиской о неразглашении.

Он отпил кофе, аккуратно вернул чашку на блюдце.

— Новое тело тоже сыграло роль, — добавил он честнее обычного. — Второй шанс редко дается людям моего возраста. Не хочу потратить его на то же одиночество, что было раньше.

Катя вошла следом — похоже, ждала своей очереди за дверью — и остановилась рядом с Вороновым.

— Я тоже, — сказала она просто.

— Уверена?

— Уверена. После вчерашнего разговора — особенно.

Наташа появилась в дверях кухни с полотенцем в руках и окинула взглядом сцену.

— Если это то, о чем я думаю, — сказала она, — то без меня вы это делать не будете.

Мы прошли в кабинет на первом этаже — единственную комнату, где мебель стояла ровно так, как ее оставили прежние жильцы. За все недели мы ее ни разу не тронули. Наташа встала у окна, скрестила руки. В самой клятве она участвовать не собиралась — но и выходить из комнаты тоже.

Воронов и Катя встали напротив меня.

— Клятва рода связывает не словами, а магией, — сказал я. — Обратного пути после произнесения не будет. Еще раз спрашиваю: вы понимаете, на что идете?

— Понимаем, — ответили они почти одновременно.

Я протянул руку ладонью вверх. Источник в груди отозвался спокойным ровным пульсом — плотная белая точка, готовая делиться силой без сопротивления.

Слова клятвы прозвучали древней формулой. Она пришла ко мне вместе с даром рода при самом первом пробуждении в новом теле — формула, которую веками произносили разные люди в разных телах, не меняя сути. Язык, на котором она звучала, не имел ничего общего ни с русским, ни с любым другим языком этого мира, но оба понимали каждое слово — так работала сама магия рода, вкладывая смысл напрямую, минуя перевод.

Воронов произнес ее первым: четко, без запинки, глаза в глаза на протяжении всей церемонии. Голос не дрогнул ни на одном слове.

За ним Катя — чуть тише, но с той же твердостью. Руки у нее слегка подрагивали, и на последнем слове она сжала их в замок за спиной.

Магия приняла обещание тихим толчком — короткая волна тепла прошла через комнату. Источник на секунду вспыхнул ярче.

А затем оба одновременно моргнули. На лицах — одинаковое, почти комичное удивление.

— Эллиад Эссерис? — переспросил Воронов. Он явно ожидал услышать в формуле совсем другое имя. — Кто это?

Катя молчала и переводила взгляд с меня на пустое пространство перед собой — проверяла, не ослышалась ли.

Наташа не переспросила. Она медленно повернулась от окна. Полотенце в ее руках было скручено в тугой жгут.

Я вздохнул. Дальше тянуть не имело смысла: имя прозвучало при троих, и половинчатая правда сделала бы только хуже.

— Присаживайтесь, — сказал я. — Все. Разговор будет долгим.

Они сели. Я начал рассказ — тот же, что однажды уже пересказывал Юре: версию выверенную и правдивую ровно настолько, насколько это было нужно людям, которым предстояло идти рядом со мной долгие годы. Другая жизнь. Другой мир. Смерть — и пробуждение в чужом восемнадцатилетнем теле, в чужой стране, с чужим именем в документах.

На середине рассказа в дверь позвонили. Юра — заехал за забытым в спешке снаряжением. Он вошел в кабинет, посмотрел на лица, на меня, все понял и молча сел рядом с Катей. Для него это не было новостью: свою часть правды он услышал еще раньше, и сейчас только кивал в тех местах, где рассказ совпадал с тем, что знал он.

Когда я закончил, тишина продержалась долго.

— Значит, теперь мы служим человеку, у которого за плечами не восемнадцать лет, а два с лишним века, — сказал Воронов. Не вопрос — сверка.

— Служите Эллиаду Эссерису, который сейчас носит тело и имя Григория Жарова. На людях я по-прежнему Гриша. Для вас — правда без прикрас.

— Принято, — коротко сказал он.

Катя молчала дольше, но в итоге кивнула. Вопросов у нее не нашлось — по крайней мере, сегодня.

Наташа не кивнула.

— Полторы сотни лет, — сказала она тихо. — Полторы сотни лет я живу среди людей и слышу ложь раньше, чем ее договаривают. Придворные, дипломаты, вербовщики Канцелярии — я читала их всех. — Она посмотрела на меня так, будто мы познакомились минуту назад. — А тебя не прочитала. Ни разу. Ни в бою, ни за этим столом, ни ночью.

— Наташа...

— Не надо. — Она подняла ладонь. — В фактах я не сомневаюсь, магию рода не подделать. Дело не в фактах. — Впервые на моей памяти она подбирала слова с трудом. — Я строила планы на Род с Григорием Жаровым. С мальчиком, у которого невозможный талант и вся жизнь впереди. Я думала, что знаю, кто рядом со мной. А теперь выясняется, что этого мальчика нет. И не было никогда.

— Человек тот же.

— Нет. — Голос не поднялся ни на тон, и от этого прозвучал жестче крика. — Тот же — это когда я знаю, с кем говорю.

Она положила скрученное полотенце на подоконник. Аккуратно, ровно, как будто это сейчас имело какое-то значение.

— Мне нужно время. Не для решения — решение я приняла давно, и оно не меняется. — Она уже взялась за ручку двери. — Для того, чтобы заново познакомиться с человеком, с которым, как я думала, знакома.

Она вышла и не хлопнула дверью. От этой аккуратности стало только тяжелее.

В кабинете повисла пауза. Юра разглядывал свои руки. Воронов кашлянул.

— К ужину отойдет, — сказал он без особой уверенности.

— Не отойдет, — отозвалась Катя. — Но вернется.

Пятеро человек, связанных клятвами, кровью и совместно пережитым адом. Отряд, с которого все когда-нибудь начнется заново, — если сегодняшний день его не развалит.

За окном кабинета моросил все тот же дождь. Отчет о Лешем уже лежал в архивах ОЗАП, и рано или поздно кто-нибудь наверху обратит внимание на факт, который не сходится с возможностями пятерки Защитников. Еще одна проблема на будущее.

Но не сегодня. На сегодня проблем хватало и в собственном доме.

Глава 7 Ремастер

Три недели после клятвы прошли в рутине, которую я успел полюбить больше, чем готов был признать вслух. Тренировки, мелкие выходы в первый пояс аномалии, разбор трофеев, постепенное сращивание отряда в нечто более цельное, чем просто пятеро людей под одной крышей. Воронов гонял Катю и Юру на полигоне через день. Наташа восстанавливала резерв, просаженный в огненной аномалии: купол над пятью телами за те дни сжег больше маны, чем месяц обычной работы, и она возвращала ее строго по графику — медитации по часам, ни одного лишнего заклинания. Я привыкал к новому источнику и учился не тратить его силу там, где хватало обычной кинетики.

Съемный дом ОЗАП свою задачу выполнил: продержал нас на плаву первые недели, пока отряд формировался. Но для войны с городской мафией такое жилье не годилось. Чужие стены, чужие соседи, договор, который прекращался любой жалобой владельца, — слишком много уязвимостей для дома, куда рано или поздно придут ответным визитом.

Особняк на другом конце Иркутска выставили на продажу три месяца назад. Прежний владелец, торговец редкими артефактами, спешно уехал после серии странных ограблений, которые полиция так и не раскрыла. Риелтор рассказывал это с явным удовольствием — рассчитывал сбить цену страшилками. Для нас именно эта деталь стала решающей.

— Толщина стен? — спросил Воронов еще снаружи. Он простукивал кирпичную кладку костяшками пальцев.

— Полтора метра по периметру первого этажа. Строили в прошлом веке, с запасом.

Воронов кивнул сам себе и обошел здание по кругу. У каждого окна останавливался, прикидывал углы обзора. Я держался рядом и слушал вполуха: его оценка стоила больше моей, и лезть в профессиональные суждения смысла не было.

— Три слепые зоны, — сказал он наконец, когда вернулся к воротам. — Вот здесь, здесь и с тыльной стороны, где гараж. Закроем секторами, если понадобится.

— Понадобится. Рано или поздно.

Риелтор протянул связку ключей и отошел на почтительное расстояние — дал осмотреть помещения без лишних глаз. Массивная дубовая дверь у черного входа оказалась заперта туже, чем ожидалось: ключ вошел в скважину, но проворачиваться отказался наотрез. Я приложил больше силы, чем требует обычный замок, и механизм поддался с сухим скрежетом несмазанного металла.

— Заедает, — сказал я и толкнул дверь плечом.

— Починим, — отозвался Воронов. Он уже проверял следующее окно.

Комнаты первого этажа стояли пустыми. Прежний хозяин вывез всю мебель, на паркете остались только выцветшие прямоугольники там, где годами стояли шкафы. Воронов прошелся по каждой комнате отдельно: простучал стены на пустоты, подергал оконные рамы, отметил про себя точки, которые требовали усиления.

— Подвал есть? — спросил он у риелтора через открытую дверь.

— Есть, но небольшой. Раньше держали винный погреб.

— Годится под хранилище. — Воронов спустился по узкой лестнице, посветил фонариком телефона по углам. Вдоль дальней стены еще стояли пустые винные стеллажи, темные от времени; на одной полке лежала забытая пробка. — Сухо. Стены каменные, без трещин. Здесь можно держать запасное оружие и артефакты — на случай, если основной этаж придется оставить под огнем.

— Думаешь, до такого дойдет?

— С учетом того, во что мы собираемся ввязаться в этом городе, — не исключаю. — Он поднялся обратно, отряхнул ладони. — Лучше готовить крепость на случай осады и не использовать, чем понадеяться на удачу и остаться без укрытия.

Второй этаж выглядел так же голо, но лестница держалась крепко, ступени не скрипели под весом. Из окна спальни в дальнем углу открывался вид на весь квартал — удобная точка для наблюдения, если однажды понадобится.

— Гараж проверил? — спросил я, пока Воронов замерял оконный проем рулеткой.

— Три места, ворота на электроприводе. Заменим на ручной механизм. Электричество слишком легко вырубить.

— Беру, — сказал я риелтору, когда мы вернулись к воротам. — Наличными, сегодня же.

Такой скорости он не ожидал. Замешкался с ответом и суетливо переложил папку с документами из одной руки в другую.

— Обычно оформление занимает неделю...

— Не в этот раз.

Оформление действительно съело остаток дня: подписи, печати, звонок нотариусу, которого пришлось вытаскивать из выходного доплатой за срочность. Тот приехал раздраженным, долго возился с гербовой бумагой и дважды переспросил написание фамилии, прежде чем поставить финальную печать красными чернилами.

К вечеру дом формально принадлежал мне, и я прошелся по пустым комнатам один, пока Воронов договаривался с бригадой рабочих насчет укрепления окон первого этажа.

Коридор второго этажа тянулся из конца в конец здания, освещенный одним уцелевшим светильником у лестницы. Шаги отдавались гулким эхом по голым доскам. Пахло старой пылью, мастикой для паркета и чем-то смутно металлическим — то ли от старой сантехники, то ли от давно не менявшейся проводки. Из щели рассохшейся оконной рамы тянуло сквозняком, холодным даже сквозь плотную ткань куртки.

Половица под левой ногой прогнулась с сухим коротким скрипом. Где-то за стеной капала вода — редко, с равными паузами. Пыль в луче вечернего солнца из окна висела плотными медленными завихрениями.

Я дошел до конца коридора, развернулся, прошел обратно тем же маршрутом.

Наташа нашла меня уже внизу, у входной двери. Приехала проверить, как продвигается сделка, — судя по деловому виду и папке под мышкой.

— Готово, — сказал я. — Формальности закрыты.

— Хорошо. — Она прислонилась к дверному косяку. — Тогда пора разобраться с другим вопросом.

— С Ежовым.

— И с его партнером из Конторы, — уточнила она. — Пока оба живы, Катя не в безопасности, сколько бы клинков она ни носила с собой.

— Беру Ежова на себя. Клуб проще прощупать одному, без лишних глаз.

— Контору беру я. — Она произнесла это буднично, без рисовки. — У них магическая защита посерьезнее, чем в клубе. Одной быстрее — напарнику пришлось бы объяснять каждый шаг.

Спорить смысла не было. Наташа знала свои возможности лучше, чем я знал их за нее.

— Катя в курсе? — спросил я.

— Еще нет. — Наташа посмотрела в окно, на серое иркутское небо. — Скажем после, когда оба вопроса будут закрыты. Незачем ей тратить нервы на ожидание результата, который от нее не зависит.

— Разумно. Сегодня вечером.

Она кивнула и ушла к машине, а я вернулся в дом — проверить, как идут дела у рабочих.

Воронов застал меня в гараже. Я перебирал содержимое старой спортивной сумки в поисках чего-нибудь менее приметного, чем стандартная экипировка Защитника.

— На одиночную вылазку идешь без прикрытия? — Он привалился к дверному косяку.

— Прикрытие в клубе выглядело бы подозрительнее, чем его отсутствие. — Я вытащил потрепанную куртку, сунул за пояс нож попроще, без явных признаков артефактной работы. — Роль пьяного недовольного Защитника не терпит свидетелей за спиной.

— Осторожнее с алкоголем. Даже поддельным.

— Пить не планирую. Изображать пьющего — да.

Воронов хмыкнул. План он одобрял не до конца, но очевидных изъянов в нем не нашел — кивнул и вернулся к разговору с бригадиром о графике монтажа укрепленных ставен.

Я переоделся в машине на подъезде к клубу. Официальная одежда осталась на заднем сиденье вместе с документами, по которым меня опознали бы слишком быстро. Припарковался за квартал, дальше пошел пешком: свежая машина у входа привлекла бы внимание завсегдатаев раньше, чем хотелось бы.

Вечерний Иркутск встретил моросью и неоном рекламных вывесок — они расплывались в мокром асфальте цветными пятнами. У входа в клуб курила компания молодых людей, громко обсуждали планы на выходные и на меня внимания не обратили. Идеальный фон для человека, который старается слиться с обстановкой.

Клуб «Аномальный Варг» встретил липкой стойкой бара и вывеской, мигающей через одну букву. Внутри пахло дешевым алкоголем, потом и чем-то приторно-сладким — то ли парфюмом, то ли коктейлями, за годы пролитыми на пол. Басы давили на грудную клетку почти физически, ровным низким гулом, от которого дребезжали стаканы за стойкой.

Я заказал самое дешевое пиво из меню и устроился за дальним столиком с видом на весь зал. Публика собралась разношерстная: усталые Защитники после смены, пара шумных компаний местной молодежи в углу, одинокие фигуры за стойкой, которые смотрели в дно стакана дольше, чем на его содержимое.

— Начальство совсем оборзело, — процедил я бармену достаточно громко, чтобы услышали за соседними столиками. — Премию срезали, а работать заставляют вдвое больше.

Бармен пожал плечами без особого интереса. Жалобы Защитников на начальство здесь звучали, судя по его равнодушию, не в первый раз за вечер.

Я отхлебнул пива, скривился — теплое, разбавленное — и продолжил играть роль бойца, которому осточертела собственная работа. Пожаловался соседу за стойкой на несправедливое распределение премий, выслушал в ответ длинную тираду про очередное повышение аренды, кивал в нужных местах и в детали не вникал.

За соседним столиком двое спорили о вчерашнем боксерском матче и повышали голос всякий раз, когда музыка заглушала аргументы. Официантка лавировала между столами с подносом пустых стаканов и огрызалась на кого-то, кто преградил ей путь. Обычный вечер в обычном заведении — ровно та обстановка, что нужна была для правдоподобия.

Минут через двадцать к столику подсел мужчина в дорогом костюме, явно неуместном для такого заведения. Деталь, которая должна была выдавать статус, а не маскировать его.

— Тяжелый день? — Представляться он не спешил.

— Как обычно.

Он достал сигареты, прикурил, выпустил дым в сторону. Разглядывал меня сквозь полуприкрытые веки и с ответом не торопился.

— Слышал, как ты жаловался бармену. Знакомая песня. Хорошие бойцы вроде тебя обычно недооценены системой.

— К чему клонишь?

— Может, к работе получше. — Снова пауза, выверенная, как по секундомеру. — Разговор не для общего зала. Пойдем, покажу кое-что наверху.

Наживка сработала быстрее, чем я рассчитывал.

VIP-зона на втором этаже оказалась отдельным миром: приглушенный свет, кожаные диваны, дверь с электронным замком, которая пропустила нас после короткого кивка охраннику. Охранник смерил меня взглядом с головы до ног и на потрепанной куртке задержался дольше, чем на лице, — оценивал угрозу по одежде, а не по тому, что под ней. Музыка здесь звучала глуше, отфильтрованная двумя слоями звукоизоляции, но пол под ногами все равно мелко вибрировал в такт басам снизу.

Вербовщик довел меня до кабинета в дальнем конце коридора и толкнул дверь без стука.

Владимир Ежов сидел за столом красного дерева и при свете настольной лампы разбирал бумаги. Крупный мужчина лет пятидесяти, с тяжелым уверенным взглядом человека, привыкшего, что последнее слово всегда за ним.

Снизу сквозь перекрытия глухо били басы, ровным пульсом отдавались в половицах. На краю стола мелко дребезжал хрустальный бокал с недопитым виски — от вибрации жидкость внутри ходила слабыми кругами.

— Оставь нас, — сказал Ежов вербовщику, не отрывая глаз от бумаг.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоем.

— Значит, ты и есть новый талант, о котором мне доложили, — произнес он наконец и отложил бумаги. — Недоволен зарплатой?

— Недоволен многим.

Ежов усмехнулся, взял бокал, отпил и посмотрел на меня поверх кромки стекла.

— У меня работа для решительных людей. Платим втрое больше, чем твоя контора. Взамен — верность и умение не задавать лишних вопросов.

— Что за работа?

— Управление, — сказал он расплывчато. — Со временем узнаешь детали. Сначала докажи, что годишься.

— Докажу чем?

Он побарабанил пальцами по столу. Смотрел с прищуром человека, привыкшего оценивать людей по одной короткой встрече.

— Есть один должник. Задержался с выплатами на два месяца. Обычно я посылаю кого-то напомнить. — Пауза. Он следил за реакцией. — Ты производишь впечатление человека, способного напомнить убедительно.

Продолжать игру дальше означало тратить вечер на тест, результат которого мне не требовался. Личность должника, детали угроз, показательное насилие ради проверки лояльности — ничего из этого не приближало к именам.

Я снял капюшон. Свет лампы лег на лицо полностью.

Взгляд Ежова менялся постепенно: сначала легкое недоумение, затем узнавание, а следом настороженность — впервые за разговор она проступила сквозь привычную самоуверенность.

— Тайная Канцелярия, — сказал он тихо. — Личное дело с грифом «совершенно секретно». Значит, слухи не врали.

— Значит, не врали.

Он отставил бокал, сцепил пальцы перед собой, и вся прежняя развязность исчезла из позы без следа. Передо мной сидел человек, который мгновенно пересчитал расклад сил и понял: расклад катастрофически не в его пользу.

— Чего ты хочешь? — спросил он прямо, без экивоков.

— Имена. Кто над тобой в этой схеме.

Ежов помолчал. Смотрел на собственные руки на столе, и пауза растянулась дольше, чем допускала простая нерешительность. Снизу басы сменили ритм, ударили тяжелее, и бокал задребезжал сильнее прежнего. В коридоре кто-то со смехом дернул соседнюю дверную ручку, получил приглушенный окрик охранника и утопал обратно к лестнице.

— Один здесь, в Иркутске. Получает долю, почти не вмешивается в дела. Граф Грибов.

— Кто второй?

— В Москве. Следит, чтобы нужные люди закрывали глаза на перевозки и документы. Князь Мещерский.

Имена он назвал быстро, почти охотно — человек, который покупал себе свободу количеством сказанных слов и надеялся, что откровенность конвертируется в жизнь. В какой-то момент он уже вываливал детали, о которых я не спрашивал: маршруты, суммы, имена посредников.

— Мы с текущим главой Конторы служили вместе, — добавил он. — Оба Защитники в прошлом, один взвод. Одна аномалия чуть не убила обоих. После такого либо расходишься навсегда, либо остаешься в деле друг с другом до конца.

— Похвальная верность старому сослуживцу.

Гудящая лампа над столом мигнула на секунду.

— Ты получил свое, — сказал Ежов, когда слова наконец иссякли. — Теперь что?

— Теперь ничего личного.

— У меня внизу шесть человек охраны, — сказал он быстро. — Все с боевым опытом, все преданы лично мне. Одно слово, и...

— Не успеешь произнести это слово.

Он замолчал. За долю секунды прикинул собственные шансы и ничего обнадеживающего в них не нашел.

Орудие Вечных откликнулось на намерение раньше, чем Ежов успел среагировать: клинок сузился в тонкое, почти невидимое лезвие. Одно движение, короткое и техничное, — точно под челюсть, вверх, в мозг. Быстрая смерть без единого лишнего разреза. Тело обмякло в кресле, голова свесилась набок.

Крови почти не было.

Документы со стола я собрал в сумку за минуту: папки с расчетами, список посредников, зашифрованный блокнот, который позже стоило показать специалистам по кодам. Снизу басы продолжали бить ровным безразличным ритмом. Двумя этажами выше могло случиться что угодно — клубу было все равно.

Бокал Ежова я убрал со стола в шкаф, отпечатки с ручки двери стер рукавом. Не идеальная зачистка, но достаточная, чтобы выиграть время до утра. Тело оставил в кресле как есть: имитация естественной смерти стоила бы ресурсов, которых не было.

У самой двери кабинета я ушел в Сокрытие и влил ману в собственную плоть. Тело сжалось, потеряло форму, перестроилось в нечто крошечное, гудящее над полом на паре полупрозрачных крыльев. Муха вылетела в коридор беспрепятственно — мимо охранника, скучавшего у лестницы, мимо толпы у главного входа, никем не замеченная в общем гуле клубной ночи.

Конспиративная квартира на другом конце города встретила темнотой. Обычную форму я вернул себе уже внутри — по телу прошла привычная волна слабости после смены облика. Щелкнул выключателем у входа: контакт барахлил, свет зажегся с третьего раза и напоследок для верности помигал.

Наташа появилась через двадцать минут, с папкой под мышкой и легкой ссадиной на скуле, которую даже не потрудилась залечить.

— Контора закрыта, — сказала она и села за стол напротив. — В прямом смысле.

— Проблемы?

— Пара магов посерьезнее, чем я рассчитывала. — Она стянула перчатку, размяла пальцы. — Ничего критичного. Один попытался вызвать подкрепление. Не успел договорить заклинание.

— А второй?

— Второй оказался сговорчивее после первого.

Я поставил чайник — единственную вещь на этой квартире, которой мы пользовались регулярно. Пока вода закипала, Наташа выложила содержимое своей папки рядом с моей добычей, и стол перестал вмещать бумаги: часть пришлось переложить на подоконник.

Мы разложили документы и сверили списки строчка за строчкой. Имена в обеих папках повторялись почти дословно — слишком ровное совпадение для случайности.

Блокнот из кабинета Ежова был зашифрован простой заменой символов. Наташа разобрала первую страницу за несколько минут, пока я листал остальные бумаги. Колонки цифр, даты, суммы переводов — два года истории.

— Схема старше, чем я думала, — сказала она, не поднимая головы от блокнота. — Первые записи датированы позапрошлым годом.

— Значит, оба босса работали на аристократов задолго до нашего появления в городе.

— Задолго до появления вообще кого-либо, кто мог бы им помешать.

— Грибов, — Наташа ткнула пальцем в строку. — И Мещерский.

— Ежов назвал те же фамилии. Один в Иркутске, получает долю. Второй в Москве, прикрывает документы и перевозки.

— Аристократия, — сказала она без особого удивления. — Криминал в этом городе никогда не рос из ничего. У него всегда есть корни повыше.

Я собрал документы обратно в папку и прикинул объем предстоящей работы. Иркутская часть схемы закрыта: Ежов мертв, Контора зачищена, Катя больше не мишень для здешней мафии. Но нити из обеих папок тянулись дальше — туда, куда голыми руками не дотянуться без подготовки.

Форт на другом конце города только начинал обрастать укреплениями, а список врагов уже пополнился двумя фамилиями, которые ни один частный отряд Защитников не тронул бы без веской причины.

— У графа дар Быстрой Регенерации, — добавила Наташа. Она вчитывалась в одну из страниц. — Судя по пометке в деле.

— А у князя?

— Про князя почти ничего. — Она перевернула еще одну страницу. — Собственного титула у него формально нет, звание получил дед за какие-то особые заслуги перед Империей. Подробности засекречены даже для внутренней переписки мафии.

Наташа отложила документы, потерла переносицу.

— Кате сообщим завтра, — сказала она. — Пусть выспится хотя бы одну спокойную ночь, прежде чем узнает, во что мы вляпались следующим номером.

— Согласен.

Следующая цель уже имела имя и адрес.

Глава 8 Ремастер

Артефакт связи на прикроватной тумбочке засветился синим в третьем часу ночи — редкий цвет, зарезервированный для линий, не предназначенных для обычных разговоров. Я снял трубку, ещё не до конца стряхнув остатки сна.

За окном шёл мелкий дождь и стучал по подоконнику тем же безразличным ритмом, что и всегда.

— Слушаю.

— Материалы на Грибова у меня, — сказал Орлов без предисловий, тем же ровным, слегка усталым голосом, каким когда-то допрашивал меня в кабинете без окон. — Пересылайте.

— Уже.

Пакет данных — блокнот Ежова, расшифрованный Наташей, документы из Конторы, список маршрутов и посредников — ушёл через защищённый канал одним файлом. На том конце линии повисла пауза: достаточно долгая, чтобы Орлов успел открыть архив и просмотреть хотя бы заголовки.

— Сергей Николаевич, — сказал я, когда молчание затянулось. — Вы там?

— Читаю.

Ещё минута тишины, только артефакт тихо потрескивал. Затем короткий смешок — сухой, невесёлый, больше похожий на выдох.

— Знаете, сколько лет мы копали под эту схему? Три года подозрений, ноль прямых доказательств. А тут студент-первогодок присылает мне готовое дело за один вечер.

— Не студент уже который месяц.

— Верно подмечено.

Я слышал, как он листает страницы: шелест бумаги, короткая пауза на каждой — не просто читал, а прикидывал в уме юридическую состоятельность каждого пункта.

— Схема серьёзнее, чем мы предполагали, — сказал он наконец. — Если подтвердится в полном объёме, у кого-то на погонах прибавится звёзд. Не у меня — у моего начальства. Мне лично хватит закрытого дела без огласки.

— Не гонитесь за наградами?

— Гонялся в вашем возрасте. — Голос звучал ровно, без ностальгии. — Теперь предпочитаю, чтобы дела заканчивались, а не начинались заново через полгода из-за чужого тщеславия.

Где-то на его конце линии скрипнула дверь, донёсся приглушённый женский голос — что-то короткое, раздражённое со сна. Орлов на секунду отвёл трубку от лица.

— Не сейчас, работаю, — сказал он в сторону, и голос снова стал деловым. — Продолжайте, Григорий Андреевич. Есть что-то ещё по структуре схемы?

— Второй посредник, Контора, уже зачищен. Наталья Ивановна занималась параллельно.

— Значит, оба фигуранта нейтрализованы за один вечер. — На секунду в голосе мелькнуло одобрение и тут же спряталось обратно за профессиональную сдержанность. — Работаете быстрее, чем мои штатные аналитики готовят отчёты.

— Стараемся не затягивать.

— Похвально. Жду подтверждения по остальным пунктам до утра.

К пяти утра разрешение было готово.

Орлов перезвонил сам, моего вопроса не дожидался. Голос звучал так же собранно, как три часа назад, как будто бессонная ночь на его способность строить фразы не влияла вовсе. На фоне линии гудели голоса — судя по всему, звонил он уже не из дома, а из оперативного штаба, развёрнутого под утренние формальности.

— Официально — операция по задержанию предателя Империи, — сказал он. — Санкция подписана, документы у меня на столе. Штурм поместья Тайная Канцелярия начнёт только после вашего сигнала.

— Штурм зачем?

— Картинка. Нужно показать, что бывает с родом, который связался с криминалом во вред государству. Формальность для отчётности и для острастки остальных, кто задумывался о том же.

— А Грибов?

Пауза на линии затянулась ровно настолько, чтобы я понял: следующая фраза выбирается тщательно, с расчётом на то, что разговор нигде не записывается дословно.

— Задержание предателя — операция с непредсказуемым исходом, — сказал Орлов. — Если объект окажет сопротивление и погибнет при задержании, комиссия отнесётся к этому с пониманием. Учитывая тяжесть обвинений.

— Понял.

— Не сомневаюсь.

Уточнять он не стал, и я не переспрашивал. Оба знали, что означает эта формулировка на практике: государству нужен мёртвый граф и закрытое дело — без суда, где адвокаты рода Грибовых наверняка вытянули бы клиента на условный срок и штраф.

— Сколько у меня времени на подготовку?

— Формально — неделя, потом начальство начнёт требовать отчёт о статусе. Практически — постарайтесь уложиться быстрее. Чем дольше готовитесь, тем выше риск утечки хотя бы на уровне слухов.

— Учту.

— Личное дело Грибова пришлю отдельным файлом, — добавил Орлов. — Изучите внимательно перед выходом. Там есть детали, которые стоит знать заранее.

— Какие детали?

— Дар. — Голос впервые за разговор построжел, почти предупреждающе. — Быстрая Регенерация. Именно поэтому граф до сих пор жив после двух войн и нескольких покушений, которые должны были его прикончить много лет назад. Учитывайте это в плане.

Линия отключилась без прощания. Орлов никогда не тратил лишних слов там, где хватало необходимых.

Личное дело пришло через десять минут, вместе со спутниковыми снимками поместья и отчётами разведки за последние полгода. Я разложил распечатки на столе кабинета, придавил края чашкой остывшего кофе и погрузился в чтение. Кофе так и простоял до утра нетронутым — к третьей странице я о нём забыл, а к десятой на поверхности затянулась мутная плёнка.

За окном начинало сереть.

Граф Грибов пережил две войны, три покушения и десятки ранений, любое из которых убило бы обычного человека. Регенерация срабатывала на грани смерти: не затягивала мелкие царапины походя, а вытаскивала владельца буквально с того света — ценой длительного отката. Судя по пометкам аналитиков, полное восстановление резерва после серьёзного применения занимало не меньше пары недель. Цену граф явно считал приемлемой за бессмертие в критический момент.

Характер досье описывало скупыми казёнными формулировками: жесток с подчинёнными, равнодушен к жертвам среди простолюдинов, дважды уличён в сокрытии доходов от Империи — и оба раза откупился связями раньше, чем дело дошло до суда. С фотографии смотрел мужчина лет шестидесяти, седой, с тяжёлым взглядом человека, привыкшего к безнаказанности как к погоде: постоянная данность, отдельных усилий не требует. В графе «особые приметы» — короткая пометка о трёх крупных шрамах, ни один из которых не должен был позволить ему выжить. Молчаливое свидетельство того, как часто дар вытаскивал графа с самого края.

Охрана поместья впечатляла масштабом. Около двухсот пятидесяти бойцов личного состава, почти три десятка магов на постоянном дежурстве, ротация караулов каждые четыре часа. Периметр — двойной забор с сигнальными артефактами между слоями, вдоль подъездной дороги контрольные посты через каждые полкилометра. По отдельным пометкам разведки, часть караулов дежурила парами с перекрёстным сектором обзора: грамотная схема, без слепых зон даже ночью. Прямой штурм такими силами выдержала бы разве что армия — не одиночка, пусть и с источником, способным на разовый мощный удар.

Дверь кабинета скрипнула. Воронов заглянул, приглашения не дожидался.

— Не спишь?

— Читаю личное дело будущей цели.

Он подошёл, взял один из снимков поместья и присвистнул сквозь зубы.

— Двести пятьдесят охраны. Серьёзно готовились.

— Тридцать магов в придачу.

— Лобовую атаку даже не рассматривай. — Он вернул снимок на стол. — Сокрытие?

— Единственный вариант. Проникнуть, добраться до графа, уйти до того, как охрана поймёт, что произошло.

— На такой территории Сокрытие долго не продержится против тридцати профессиональных магов. кто-то рано или поздно засечёт всплеск.

Он был прав, и я знал это раньше, чем он произнёс очевидное вслух. Обычное Сокрытие годилось против случайного наблюдателя, против пары специалистов рангом пониже — но не против организованной группы магов, натасканной именно на поиск таких аномалий в собственной защищённой зоне.

— Значит, нужно что-то посерьёзнее.

— Специфический артефакт. — Воронов почесал подбородок. — Есть категория вещей, которые гасят магический след почти полностью, а не просто прячут от поверхностного взгляда. Дорогие, редкие. Обычно оседают в частных коллекциях аристократов или в хранилищах Канцелярии под грифом.

— У тебя есть выход на такие коллекции?

— Есть пара контактов среди старых знакомых по прежней службе. — Он потёр переносицу. — Один торговал подобным на чёрном рынке лет десять назад, потом завязал. Может знать, кто держит товар сейчас. Узнаю, что реально доступно за разумные деньги, а что существует только в байках бывших сослуживцев.

— Сколько времени понадобится?

— День, может два. Люди такого профиля не любят спешки в переговорах. Спешка означает, что покупатель в отчаянии, а с отчаявшимися принято задирать цену втрое.

— Узнай. Но не затягивай больше необходимого.

Он кивнул и вышел. Я остался один — с грудой документов и растущим пониманием масштаба задачи.

Воронов вернулся через два часа, когда я всё ещё сверял карту периметра с отчётами разведки и искал в цепочке караулов хоть одну слабину крупнее остальных.

— Дозвонился, — сказал он и сел напротив без приглашения. — Разговор короткий вышел, но полезный.

— И что?

— Нужен артефакт пространственного сжатия, не гаситель следа. Я перепроверил у знакомого: обычное Сокрытие через тридцать магов не пройдёт при всём желании. Но если уменьшиться через Аспект Формы до размеров мухи — задача другая. Тебе нужно то, что сожмёт снаряжение и оружие вместе с телом. Иначе окажешься за забором голым.

— Такие вещи продают открыто?

— Вполне легально. Спросом пользуются у аристократов, которые путешествуют налегке. Знакомый подсказал круглосуточную лавку в паре кварталов от полигона — держит примерно такой ассортимент.

Новость принесла облегчение, которого я не ожидал. Вместо долгой охоты за редкой контрабандой — обычная покупка за наличные, доступная любому, у кого хватает денег.

— Съезжу сегодня же. Заодно посмотрю, что ещё есть полезного.

— Хочешь, съезжу я?

— Сам справлюсь. У тебя других дел хватает: проверь укрепление окон и организуй ротацию ночных дежурств. Мы копаем под Грибова — лучше исходить из того, что рано или поздно он это почувствует.

Он кивнул и вышел собирать список для бригады рабочих. Я вернулся к бумагам, вычеркнул пункт о поиске поставщика и вписал вместо него короткую заметку: лавка, сегодня вечером, наличные.

Наташа нашла меня там же час спустя, когда рассвет только начал сереть за окном. Она выглядела уставшей после ночной операции в Конторе, но собранной — тот тип усталости, что не мешает работать, а просто откладывается на потом.

— Санкция получена, — сказал я, не дожидаясь вопроса. — Орлов подтвердил.

— Условия?

— Смерть при задержании. Государству нужен закрытый вопрос, а не громкий суд с адвокатами рода.

Она кивнула без удивления. Судя по лицу, подобный расклад её новизной не потрясал.

— Мещерский?

— Отдельная история. Бывший разведчик, знает слишком много государственных секретов, чтобы его можно было арестовать и допросить менталистом. Оставляют на свободе, пока не найдут способ подступиться иначе.

— Значит, пока только Грибов.

— Пока только Грибов. И то не сразу: двести пятьдесят охраны и тридцать магов на территории. Прямой штурм исключён, обычное Сокрытие не продержится против организованного поиска.

Наташа взяла один из снимков поместья и прошлась по периметру внимательным, оценивающим взглядом человека, повидавшего не одну подобную операцию.

— Есть идеи?

— Воронов нашёл вариант с артефактом. Вечером станет ясно, во что это выльется.

— Дай знать, когда появится конкретика. — Она отложила снимок, потёрла переносицу. — А пока пойду посплю хотя бы три часа, иначе в следующем разговоре, где нужна ясная голова, от меня будет мало толку.

Она вышла и оставила дверь приоткрытой. Разговор получился рабочим от первого до последнего слова — как все наши разговоры в последние три недели. Она держала слово: решение не поменялось, дистанция — тоже.

Катя приехала к десяти утра, как обычно, — и ещё не знала, что ночь принесла двойную зачистку, санкцию Тайной Канцелярии и новый список целей длиной в две аристократические фамилии. Я рассказал коротко, без прикрас, пока она наливала себе кофе на кухне.

Она слушала молча, не перебивала. И только когда я закончил — про Ежова, про Контору, про Грибова и Мещерского, — поставила чашку на стол чуть резче, чем требовалось.

— Значит, из-за меня вы всю ночь убивали людей.

— Не из-за тебя. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Из-за них. Ты просто оказалась той нитью, что привела нас к схеме. Рано или поздно она всплыла бы и без твоего участия.

— Легче не становится.

— И не должно. Но решение принято, отменять его смысла нет. Дальше — Грибов. Территория с двумя сотнями охраны, тридцатью магами и графом, который не умирает от обычных ранений. Это займёт больше одной ночи.

Катя обхватила чашку обеими ладонями и смотрела на пар над поверхностью.

— А если он узнает раньше, что дело раскрыто? Успеет спрятаться, сбежать?

— Санкция подписана этой ночью. У Тайной Канцелярии есть свои методы держать такие вещи в тайне до последнего момента. Грибов узнает о проблеме ровно тогда, когда будет уже поздно что-либо предпринимать.

— Звучит холодно.

— Так и работает система. Государству нужен результат, а не драма с погонями по трём регионам.

— Чем я могу помочь?

— Пока ничем. Первый этап — поиск редкого артефакта, не бой. Когда дойдёт до дела, тебе найдётся работа.

Она кивнула, но по лицу читалось: бездействие давалось ей тяжелее, чем прямое участие в опасности. Я оставил её на кухне и вернулся в кабинет.

К вечеру, перед выходом в лавку, я в последний раз просмотрел личное дело Грибова целиком и задержался на разделе про дар.

Быстрая Регенерация относилась к способностям, которые теряют часть ценности по мере роста владельца в других направлениях: простое, грубое исцеление, полезное ровно до тех пор, пока не откроешь доступ к настоящей магии Жизни. Для графа, застрявшего на уровне обычного мастера без стихийного пробуждения, дар оставался последним рубежом обороны — единственной причиной, по которой десятки покушений так и не достигли цели.

Для меня он значил другое. Не последний рубеж, а дополнительный слой прочности поверх источника, уже способного на вещи, недоступные магам его ранга. Каждый поглощённый дар ложился в общую картину постепенно растущей силы — той самой, что рано или поздно позволит выстроить нечто большее, чем разовые операции против отдельных мафиози и продажных аристократов.

За окнами темнело. Короткий сибирский день клонился к вечеру быстрее, чем хотелось бы. Дом понемногу оживал вечерней рутиной: на первом этаже звякнула посуда, скрипнула лестница под чьими-то шагами.

Я собрал документы обратно в папку, погасил свет в кабинете и спустился вниз. До лавки было двадцать минут пешком, а вечерний воздух после бессонной ночи и дня за бумагами казался неплохим способом собраться с мыслями.

Лавка Янова встретила без вывесок и рекламы: массивное трёхэтажное здание из тёмного камня да табличка над входом, буквы на которой мягко светились за счёт вживлённых артефактов. Скромно и очень по-аристократически — из тех мест, что не нуждаются в зазывалах.

Старик оказался именно таким, каким и должен быть владелец подобного заведения. Далеко за семьдесят, седые волосы зачёсаны назад, костюм сидит безупречно, а в глазах — привычка оценивать посетителя быстрее, чем тот успевает раскрыть рот. Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то неуловимо озоновым — так пахнет воздух рядом с работающими артефактами. Под потолком плавали три световых шара, и свет от них ложился ровно, без теней. Стоило переступить порог, и хозяин окинул меня коротким внимательным взглядом. Не по одежде и не по возрасту — прикидывал, сколько в кошельке и с какой именно проблемой я пришёл.

— Добрый вечер, молодой человек. Чем могу помочь?

— Ищу артефакты. Хорошие. В основном на защиту от физических атак, плюс что-то боевое — не заклинания, а усиление тела.

— Тогда вы по адресу. — Старик слегка оживился, откинулся на спинку кресла за прилавком. — У меня их не одна тысяча. что-то конкретное на примете?

— Пока присматриваюсь. Мне нужно закрыть несколько человек в команде, но начну с себя.

Он смерил меня повторным взглядом, на этот раз внимательнее.

— Молодо выглядите, а говорите так, будто за плечами не одна вылазка.

— Аномалия быстро учит отличать нужное от лишнего. Ошибки там стоят дорого.

— Справедливо. Оружие интересует?

— Не сегодня. Вернусь с людьми, когда решу для них.

Старик одобрительно кивнул и повёл меня вдоль витрин. Показал защитный кулон — разовый щит на случай, если магический доспех не выдержит, — и гравитационный артефакт, создающий вокруг владельца зону отталкивания на минуту. Я слушал внимательно, прикидывал цену против пользы. Минута в бою действительно стоила дорого: иногда одной лишней секунды хватает, чтобы выжить.

— Пятьдесят тысяч за оба, — сказал Янов и отложил товар на прилавок.

Месяц назад такая сумма заставила бы меня поморщиться. Сейчас я просто отметил цифру про себя.

— Рассрочка? — спросил я скорее из любопытства, чем всерьёз.

— Аномалия — плохое место для долгов, молодой человек. — Старик покачал головой без намёка на обиду. — Сегодня дам рассрочку, завтра вы погибнете, а мои деньги сгорят вместе с вами. Я слишком стар для подобных экспериментов.

— Тогда возьму время подумать.

— Или сделаем иначе. — Старик понизил голос, окинул взглядом пустой торговый зал. — У меня возникла небольшая проблема. Решите её — сделаю хорошую скидку.

— Что за проблема?

— Не здесь.

Он вышел из-за прилавка и жестом пригласил за собой — через складские помещения, где артефакты лежали повсюду: на стеллажах, в шкафах, в отдельных защитных контейнерах. Часть выглядела обычными безделушками, часть излучала силу настолько плотную, что хотелось держаться подальше. Стоимость отдельных экземпляров я даже не пытался прикинуть: на некоторые не хватило бы всего, чем я владел на сегодняшний день.

Тесная комната без окон, стол, два стула. Стоило двери закрыться — звук исчез полностью. Хороший артефакт против любопытных ушей.

— Появились конкуренты, — начал старик и устало потёр переносицу. — Сама по себе конкуренция — вещь здоровая. Но эти решили действовать иначе. Сначала слухи. Потом фальшивые отзывы, истории про якобы бракованный товар. А несколько дней назад заявились люди и намекнули, что мне стоит вовсе уйти с рынка.

— Кто именно?

— Лавка братьев Зориных. Купцы, пока без покровителя среди дворян. Если найдут сильный род — проблем станет заметно больше.

Обычный передел территории. В таком городе — дело житейское.

— И что вы хотите от меня?

— Убивать никого не нужно. — Старик слабо усмехнулся. — Просто убедительно объяснить, что портить жизнь честному бизнесу — не лучшая идея.

— Размер скидки?

— Оба защитных артефакта и один усиливающий — за семь тысяч.

Предложение того стоило.

— Договорились. Как только выберу время — улажу.

Старик заметно расслабился, и мы пошли обратно через склад. На полпути мой взгляд зацепился за один из стеллажей.

Кольцо.

На первый взгляд — совершенно обычное. Серебристое, без камней, без видимых рун. Но стоило задержать на нём взгляд чуть дольше, и внутри что-то откликнулось. От кольца исходило ощущение силы — не магии артефакта, а чего-то более древнего и глубокого.

Дар. Настоящий родовой дар, запечатанный в металле.

Я не понимал, как такое вообще возможно. Дары передаются кровью, наследием рода — они не хранятся внутри вещи, как заклинание в накопителе. Но что-то внутри кольца цеплялось за реальность и явно ждало нового хозяина.

Янов заметил мой взгляд и понимающе усмехнулся.

— Кольцо Ментального Спокойствия. Дорогая игрушка.

— Почему до сих пор здесь?

— Потому что позволить его себе не может почти никто в этом городе. — Старик пожал плечами. — Пару лет назад принёс один опальный аристократ, продал почти за бесценок. С тех пор лежит без дела. Красивое, полезное — и слишком дорогое для здешней публики.

Я кивнул с видом вежливого интереса к чужой истории. На деле мысли уже заняло другое. Мне нужно это кольцо. Не сегодня, возможно не в этом месяце — но рано или поздно оно станет моим. Чем сильнее я становлюсь, тем больше людей захочет влезть мне в голову. Возможность защитить собственный разум стоила дороже любых денег.

— Обдумаю, — сказал я вслух. — Вернусь с людьми на днях, заодно решим вопрос с Зориными.

— Буду ждать, молодой человек.

Глава 9 Ремастер

Я уже стоял в дверях и собирался выйти к артефактной лавке, когда сработала сигнализация периметра: резкий дребезжащий звон сигнальных артефактов, которые Воронов расставил вдоль забора в первую же неделю после покупки дома.

— Три точки, — сказал он и глянул на контрольную пластину у двери. — Запад, восток, тыл со стороны гаража. Одновременно.

— Сколько человек?

— Камни отмечают срабатывания, не головы. Судя по частоте — много.

Клинок у него уже был в руке — без единой лишней доли секунды на раздумья, тело среагировало раньше разума.

— Грибов, — сказал он. — Быстрее, чем я рассчитывал.

— Не рассчитывал вообще, что он рискнет до санкции.

— Значит, у него свои источники в Канцелярии. — Воронов встал спиной к двери. — Или он просто испугался после Ежова и Конторы и решил ударить первым, пока цел.

Наташа сбежала по лестнице, на ходу стягивая волосы в узел, — лицо собранное, побледневшее. Катя выскочила из кухни с клинком из разломного металла, встала рядом и одним быстрым взглядом оценила обстановку.

— Сколько до контакта?

— Минута, — ответил Воронов. — Может, меньше.

— Юра? — спросил я.

— Дома, у себя, — сказала Наташа. — Далеко от нас. Хорошо, что не приехал сегодня.

Свет в доме погас разом. кто-то из атакующих позаботился о рубильнике заранее и отрезал нас от простого удобства видеть периметр через окна. Остались только уличные фонари за забором.

— Профессионалы, — сказал Воронов в темноту. — Рубильник заранее не режут любители.

— Значит, и драться будут не как любители. Работаем по позициям, не геройствуем в одиночку без нужды.

Несколько секунд двор молчал. Где-то у соседей коротко брехнула собака и тут же заткнулась, как будто ее одернули. По ту сторону забора хрустнул гравий — один раз, аккуратно, как наступают люди, которые умеют ходить тихо, но не рассчитали чужой слух.

Первая группа пошла через забор с западной стороны. Семеро, судя по силуэтам, с оружием наизготовку, двигались слаженно, без суеты дилетантов. Наемники, а не случайные бандиты.

— Запад мой, — сказал я. — Воронов — восток. Катя, Наташа — держите тыл, оттуда труднее всего.

Никто не спорил. Я ушел в Сокрытие на бегу и сократил дистанцию до забора за три шага вместо пятнадцати.

Ночной воздух пах свежескошенной травой с соседнего участка и порохом: кто-то уже успел выстрелить в сторону дома вслепую, не дожидаясь визуального контакта. Пуля прошла далеко в стороне, но звук выстрела разом стряхнул с меня остатки сонной вялости.

Первый наемник среагировал на движение долей секунды позже, чем требовалось для выживания. Я вложил в удар Сотню: ладонь прошла сквозь защитный жест противника, и десяток повторений одного движения обрушились на грудную клетку за отрезок времени, неразличимый глазом. Тело отлетело назад и переломило куст у забора.

Второй вскинул автомат. Короткий шаг в сторону с линии огня — удар в горло. Снова Сотня, десяток тонких, накладывающихся друг на друга воздействий вместо одного грубого удара. Хрящ не выдержал повторной нагрузки в одну точку.

Третий и четвертый бросились одновременно, с разных сторон, — грамотная попытка взять в клещи. Я нырнул под замах ближайшего, вогнал кулак ему под ребра — Сотня раздробила кость там, где обычный удар оставил бы синяк, — и развернулся ко второму раньше, чем первый упал.

Тот, однако, успел зацепить меня краем ножа по предплечью. Неглубоко, скорее царапина, но кровь тут же побежала к запястью и липкой полосой запятнала рукав. Боли не было — только раздражение на собственную невнимательность: недооценил скорость реакции у человека, который на вид серьезным противником не выглядел.

Я довершил разворот тем же движением и вогнал локоть ему в висок. Он осел без звука.

Пятый держался позади остальных и прикрывал группу короткими очередями, ближе не подходил. Я срезал дистанцию рывком между вспышками выстрелов, ушел вбок от последней пули и впечатал ладонь ему в грудину. На этот раз без Сотни — против человека без брони хватило обычной кинетики.

Шестой отступил на шаг и вскинул руку с каким-то артефактом на запястье. Судя по гравировке — экстренная сигнализация, вызов подкрепления одним нажатием. Времени на активацию я ему не дал: рывок, короткий удар в висок, тело на земле. Артефакт потух, не сработав. Секундой позже — и на подмогу могла подойти вторая волна, если ее держали в резерве где-то за периметром квартала.

Оставшийся седьмой рванул обратно к забору. Проверять, хватит ли скорости обогнать противника, который только что разобрал шестерых его товарищей, он не рискнул.

Догонять сам я не стал: за спиной, со стороны тыла, донесся грохот, и он требовал внимания сильнее беглеца. Вместо погони — короткий импульс кинетики, не в тело, а под ноги. Земля перед наемником взорвалась фонтаном грунта и сбила его с ног прежде, чем он перевалился через забор.

Упавший попытался подняться, но я уже стоял над ним и прижимал его к земле коленом.

— Кто послал?

— Пошел ты, — прохрипел он.

Уговаривать было некогда. Короткий удар в основание черепа отправил его в отключку — надежнее любых угроз. Разговорчивым он станет позже, в руках Орлова, а не посреди боя, который еще шел на других флангах.

Как справлялся Воронов, я узнаю потом — с его слов или по числу тел. Сейчас каждая секунда, потраченная здесь, отнималась у тыла.

Я рванул через двор напрямую, между грядками, которые Катя так и не успела разбить под тренировочную площадку. Ледяная вспышка на мгновение осветила тыльную часть участка ярче фонарей: Наташа вложила в удар серьезную часть резерва.

Катя стояла посреди двора, вокруг — трое поверженных, а в руках она сжимала кувалду, вырванную у одного из нападавших. Грубый тяжелый инструмент, никак не рассчитанный на изящную работу. Клинок из разломного металла торчал в земле в паре метров позади нее — судя по всему, в какой-то момент боя она просто воткнула его и взяла то, что било тяжелее.

Наташа держала позицию чуть в стороне, у самого гаража. Вокруг нее кружили тонкие ледяные лезвия и срезали с ног каждого, кто пытался обойти Катю сбоку. Резерв таял быстрее обычного — она щурилась и концентрировалась на каждом новом снаряде сильнее, чем требует рутинная работа.

Один из нападавших, крупнее остальных, обошел ее слева — внимание Наташи было приковано к фронту у Кати. Он вскинул нож для короткого выпада в спину. Я закричал предупреждение, но расстояние между нами было слишком велико.

Наташа развернулась в последний момент, инстинктивно, не глядя. Тонкая ледяная игла сорвалась с ее пальцев и вошла нападавшему точно в горло раньше, чем нож завершил движение. Он рухнул в шаге от нее. Она перевела дыхание — и только теперь позволила себе секунду настоящего испуга на лице.

Катя тем временем вложила в замах весь корпус и обрушила боек кувалды на плечо ближайшего противника. Тот сложился пополам без единого звука. Хват на рукояти был неправильным по всем канонам, каким ее учили с обычным оружием, но тело само нашло верный баланс — с инстинктом, которому нет формального названия.

— Слева! — крикнула Наташа и развернула ледяное лезвие в сторону следующего, зашедшего Кате за спину.

Катя, не оборачиваясь, провела кувалдой по низкой дуге, снесла противника подсечкой рукоятью и тут же довершила движение вертикальным ударом сверху.

Я добежал в тот момент, когда еще один попытался зайти со стороны гаража, пока обе женщины были заняты передним рубежом. Перехватил его на полушаге коротким ударом в основание черепа. Без Сотни — против безоружного, застигнутого врасплох, хватило простой кинетики.

Металл кувалды в руках Кати выдержал шесть или семь полноценных попаданий подряд — редкая прочность для трофейного железа, наспех сваренного под уличные разборки, а не под руку мага. На восьмом ударе боек треснул пополам с сухим режущим звуком и отлетел в сторону вместе с осколками рукояти.

Катя на секунду замерла с обломком в руке — и отбросила его. Последнего противника у забора она взяла голыми руками: короткий злой захват, и тот впечатался в землю.

Я добил раненого, который попытался подняться у нее за спиной.

— Цела?

— Цела. — Она тяжело дышала и смотрела на обломки кувалды. — Жаль инструмент. Работал неплохо, пока не сломался.

Мысль пришла быстро и по-деловому: обычное железо не выдерживало нагрузки, которую она умела в него вкладывать. Рано или поздно требовался инструмент, способный держать удар вровень с рукой. Артефактный молот закрыл бы вопрос раз и навсегда.

— Обсудим позже, — сказал я. — Сейчас добьем остальных.

Наташа опустилась на ступеньку крыльца. Дышала тяжело: резерв просел сильнее, чем она готова была признать вслух. Я подошел проверить, не задело ли ее в толпе, но она отмахнулась раньше вопроса.

— Царапина на предплечье, ерунда. Сама залечу через минуту.

— Точно?

— Не первый раз, Гриша.

Я вспомнил про собственную царапину на предплечье, только когда закатал рукав, — кровь уже засохла темной коркой, и регенерация стягивала края пореза сама, без участия головы. Рукав, правда, было уже не спасти: липкое пятно расползлось до самого манжета.

Бой закончился так же резко, как начался, — минут через десять после первого сигнала тревоги. Двор превратился в поле мелких очагов разрушения: сломанный забор с восточной стороны, оплавленный лед там, где Наташа держала тыл, обломки кувалды посреди двора.

Свет в доме так и не включился — рубильник еще предстояло найти. Пахло порохом, талой водой и развороченной землей. Где-то на улице, за два квартала, завыла и заглохла чья-то сигнализация. Собака у соседей больше не лаяла.

Я обошел периметр коротким кругом и оценил ущерб зданию. Воронов еще в первый день настоял на укрепленных окнах — ни одна пуля не пробила защиту первого этажа насквозь. Пара выбоин в кирпичной кладке да разбитый фонарь у крыльца. Против взвода наемников — цена почти символическая.

Мы насчитали двадцать нападавших: пятнадцать мертвы, четверо без сознания, и один из этих четверых явно нуждался в срочной помощи, если планировался допрос.

Воронов присел рядом с самым тяжелым, проверил пульс, зажим на бедре, где кровь уже пропитала штанину темным пятном.

— Этот протянет до утра, если перевязать сейчас. Остальные трое просто в отключке, очнутся сами через пару часов.

— Перевяжи. Мертвый свидетель бесполезен для допроса.

Он оторвал рукав от чужой куртки и стянул жгутом рану выше зажима — быстро, без лишних движений, навык не одного такого раненого за долгую службу.

— Пятеро без сознания, если считать того, что я поймал у забора, — уточнил я. — кто-то из них должен знать больше рядового наемника.

— Не рассчитывай на многое. — Воронов завязал последний узел. — Взвод такого профиля обычно нанимают через посредника, заказчика не называют. Рядовые бойцы порой сами не знают, на кого работают.

— Тогда сгодится посредник.

Я повернулся к Наташе:

— Свяжись с Орловым. Пусть пришлет людей забрать выживших и разобраться с телами по официальным каналам. Формально это покушение на группу, работающую по санкции Канцелярии, — пусть они и разгребают бумажную сторону.

Она кивнула и отошла к дому за артефактом связи. Через минуту донеслись обрывки разговора: короткие деловые фразы, адрес, просьба прислать бригаду немедленно, а не утром.

Воронов вернулся с восточного фланга, на ходу вытирал клинок. Без единой царапины, судя по походке, только куртка на плече порвалась от чьей-то неудачной попытки достать его ножом.

— Восемь моих плюс твои с запада, — сказал он, окинув взглядом масштаб побоища. — Грибов бросил на нас целый взвод. Серьезно готовился.

— Как твои прошли?

— Обычная работа. — Он пожал плечами с интонацией человека после рутинной тренировки, а не смертельной схватки. — Плотная группа, пытались задавить числом, не рассчитывали на противника, который бьет из тени с любой стороны. К третьему трупу двое сообразили встать спина к спине. Хорошая тактика против одиночки — если бы у них было время ее выстроить.

— Не хватило времени?

— Не хватило секунды. Дальше сам понимаешь.

— Или Грибов запаниковал и отправил всех, кто был под рукой.

— Тоже вариант. — Он стянул порванную куртку и с явным неудовольствием осмотрел дыру на плече. — Хорошая была куртка.

— Купим новую.

— Дело не в деньгах. Разносил ее три месяца, только начала сидеть как надо.

Катя фыркнула — впервые за вечер позволила себе настоящую улыбку.

— Мужчины и их куртки.

— У тебя вон молот сгинул, — парировал Воронов, — а ты о нем горюешь не меньше моего.

Калитка скрипнула, и на пороге показалась Лина — с бумажным пакетом, из которого тянуло теплым запахом свежей выпечки, в фартуке поверх обычной одежды. Как будто заглянула по пути с рынка, а не в разгар последствий вооруженного нападения.

Она обвела взглядом двор — тела, обломки, лед, дымящуюся землю — с тем же спокойствием, с каким осматривала бы результат неудачного ремонта.

— Ого, — сказала она наконец. — У вас тут весело.

— Лина, тебе не стоило сейчас приезжать, — начал я.

— Так я не знала, что приеду не вовремя. — Она перешагнула через обломок кувалды и направилась к двери. — Испекла лишнюю партию пирожков, Юра сказал завезти вам, раз уж мимо еду. Будете есть теплыми или ждать, пока остынут среди этого?

Катя издала короткий сдавленный смешок.

— Теплыми. Определенно теплыми.

— А это тогда кто? — Лина кивнула на ближайшее тело с чисто практическим интересом — так оценивают масштаб уборки, а не жертву насилия. — Прибрать помочь, или сами справитесь?

— Сами, — сказал я. — Не твоя забота.

— Как скажете. — Она пожала плечами и невозмутимо прошла на кухню — так переступают через рассыпанные листья на осенней тропинке, а не через последствия боя. Через минуту оттуда донесся стук чайника о плиту. Привычный домашний звук, до странного неуместный на фоне еще не остывших тел во дворе.

Воронов посмотрел ей вслед, потом на меня.

— Кто-нибудь объяснит ей, что здесь произошло?

— Судя по всему, ей это не особенно интересно. И, возможно, оно и к лучшему — меньше поводов для лишних вопросов в неподходящий момент.

Мы собрались на кухне минут через двадцать, когда первая бригада Орлова уже забирала выживших, а тела грузили в закрытый фургон без опознавательных знаков. К тому времени кто-то из бригады нашел и поднял рубильник, и свет в доме загорелся весь разом — во всех комнатах, где его не гасили перед боем. Лина разлила чай по кружкам с тем же будничным спокойствием и вернулась к остывающему противню — в разговор она не вмешивалась. Один из людей Орлова заглянул на кухню за подписью на протоколе изъятия. Лина молча пододвинула ему тарелку с выпечкой раньше, чем он объяснил цель визита, и тот, растерявшись, взял пирожок раньше, чем бумаги.

— Значит, Грибов знает, что мы идем за ним, — сказала Наташа. Горячую кружку она держала обеими ладонями. — Или подозревает достаточно сильно, чтобы бить на упреждение.

— Меняет план с лавкой? — спросил Воронов.

— Не меняет. Ускоряет. — Я отхлебнул чай. — Если он паникует настолько, что бросает на нас взвод наемников без санкции сверху, ему может не хватить выдержки досидеть спокойно еще неделю. Схожу сегодня же, как и планировал. Только теперь еще осторожнее на обратном пути.

— А здесь? — Катя кивнула в сторону двора за окном. — Оставляем дом без охраны после такого?

— Периметр под сигнальными артефактами, Воронов и девушки дома. Плюс Орлов теперь в курсе покушения — будет держать формальный контроль хотя бы первые сутки, пока не разберется в бумагах.

Наташа кивнула, с расчетом она соглашалась. Но по лицу читалось: спокойнее от одной формальности ей не становилось.

— Держи связь каждые полчаса, пока не дойдешь и не вернешься, — добавила она. — Если Грибов рискнул на такое средь бела дня, представить не могу, что он попробует, когда узнает, куда именно ты собрался.

— Буду осторожен.

— Будь очень осторожен. Разница существенная.

— Возьми с собой хотя бы Воронова, — предложила Катя. — Мало ли что.

— Одному быстрее. И незаметнее: двое взрослых мужчин у артефактной лавки привлекают внимание сильнее, чем один случайный покупатель.

Я вспомнил обломки во дворе и повернулся к Кате:

— Молот тебе нужен новый. Артефактный, не трофейный хлам с уличных разборок. Обычное железо не держит темп, с которым ты работаешь.

— Дорогое удовольствие.

— Дешевле новой Кати, если в следующий раз молот подведет в неподходящий момент. Спрошу заодно в лавке, раз все равно иду.

— Что с раненым будет? — Катя кивнула в сторону окна, за которым бригада Орлова заканчивала погрузку.

— Допросят, как только состояние позволит. Если он рядовой наемник, вряд ли знает больше самого факта заказа. Если повезет — назовет хотя бы посредника, через которого Грибов нанимал людей.

— А если знает больше?

— Тогда Орлову будет чем заняться, пока я разбираюсь с лавкой и Грибовым.

— А тот, которого ты поймал у забора? Он вообще успел что-то сказать?

— Послал меня. Коротко и по существу.

— Хотя бы честно.

Воронов долил себе чай и снова покосился на дыру в куртке.

— Все равно не понимаю логику Грибова, — сказал он. — Бросить взвод на дом Защитника, работающего в связке с Тайной Канцелярией, — это не паника, это самоубийство. Даже если бы получилось, Канцелярия спустила бы на него всех за одну такую выходку.

— Может, он уже не рассчитывает выжить в любом случае, — сказала Наташа. — Ежов и Контора пали за одну ночь. Граф мог решить, что терять нечего, и попытался забрать нас с собой напоследок.

— Отчаяние толкает людей на глупости, — согласился я. — Нам это на руку. Отчаявшийся противник ошибается чаще осторожного.

Катя молчала уже несколько минут и смотрела на пар над своей кружкой. Напряжение последнего часа отпускало ее медленно, сменялось чем-то более спокойным, но не менее серьезным.

— В прошлый раз, когда я дралась всерьез, было страшнее, — сказала она наконец. — А сегодня — почти буднично. Не знаю, хороший это признак или плохой.

— Хороший. Значит, тело перестало тратить силы на панику и начало тратить их на дело.

— А если однажды перестану бояться совсем?

— Тогда начнешь ошибаться от самоуверенности, а не от страха. Здоровая доля страха держит внимание острым дольше любой уверенности.

Она кивнула и потянулась за очередным пирожком.

Лина, не оборачиваясь от плиты, добавила:

— Могу в следующий раз захватить еще, раз у вас тут, оказывается, регулярные развлечения.

Никто не нашел, что на это ответить.

Глава 10 Ремастер

Лавка встретила меня тусклым светом магических ламп и вывеской «Работаем круглосуточно», выведенной от руки прямо по стеклу витрины. Женщина за прилавком поправила растрепанные волосы, окинула меня взглядом человека, которого только что вытащили из подсобки не по своей воле, и молча кивнула на просьбу.

— Пространственного сжатия, — сказал я. — На человека, с одеждой и снаряжением.

— Дорого, — предупредила она. Нужный ящик уже доставала из-под прилавка.

— Сколько?

— Две тысячи. Не торгуюсь в такую рань.

Артефакт оказался простым медным диском размером с монету. Ничего впечатляющего на вид — но именно то, что требовалось. Я расплатился, вышел на утреннюю улицу и поймал такси до окраины города, туда, где начинались земли, купленные графским родом три поколения назад.

Прибыл я около семи утра. Небо еще не посветлело до конца, только на востоке проступала тонкая серая кромка. Трава у обочины стояла седой от инея, и дыхание оседало паром. Я остановился в ста метрах от ограды, осмотрел поместье через оптику бинокля — и с каждой минутой происходящее нравилось мне все меньше.

Слишком спокойно.

После гибели Кровиных, а теперь еще Ежова, Конторы и целого взвода наемников, который не вернулся с задания, граф обязан был насторожиться: молва о таких вещах в аристократических кругах разносится быстрее пожара. Но поместье жило обычной утренней жизнью. Ни лишних патрулей, ни суеты, ни единого признака тревоги. Такое спокойствие само по себе выглядело подозрительнее любой видимой подготовки.

Двухэтажный особняк из серого камня возвышался в глубине парка, среди ровных рядов подстриженных кустарников — вложение не одного поколения садовников, судя по возрасту деревьев вдоль подъездной аллеи. Издалека все выглядело почти безмятежно, декоративно, как картинка из глянцевого каталога недвижимости. Именно эта картинная безмятежность и не давала покоя.

Я активировал Сокрытие и обратился к Аспекту Формы.

Мир мгновенно сменил масштаб. Забор превратился в исполинскую стену, трава — в подобие джунглей, а собственное тело сжалось до размеров насекомого. Несколько секунд ушло на привыкание к новому восприятию — не столько физическому, сколько перцептивному: глаза мухи видят мир иначе, дробят картинку на десятки одновременных углов.

Я поднялся над оградой, обвел территорию взглядом — и почти сразу понял, что первое впечатление обмануло.

Тело прошло сквозь что-то похожее на тонкую невидимую пленку, и пейзаж дрогнул, поплыл, сменился. Аккуратные дорожки и расслабленные патрули исчезли. Вместо них — сигнальные сети, натянутые между деревьями, стрелки с артефактными винтовками на крышах, защитные конструкты по периметру стоимостью, вероятно, дороже самого поместья. Активных энергетических контуров я насчитал не меньше полусотни.

Иллюзия снаружи. Настоящая крепость внутри.

Я облетел территорию по широкой дуге и отметил расположение постов. Двое бойцов у главных ворот, еще четверо патрулировали периметр парами, а на плоской крыше гаража устроился снайпер с оптикой на подъездную дорогу — расчет на то, что незваный гость появится оттуда же, откуда появляются все обычные визитеры. Глупый расчет для случая, когда визитер умеет летать.

Между основным зданием и гаражом тянулась еще одна линия защитных рун, различимая с трудом даже моим нынешним восприятием. Судя по плотности плетения — дополнительный слой обнаружения, независимый от общего купола иллюзии. Грибов не доверял единственному контуру защиты и дублировал его на всякий случай. Разумно с его стороны. Бесполезно против того, кто уже пробрался внутрь под чужим обличьем.

Грибов ждал гостя. Не знал, кто именно придет, но ждал наверняка. Обычное проникновение закончилось бы на сигнальной сети в первые же секунды — размер ловушек рассчитывался на человека, не на муху. В этом и заключалось мое единственное преимущество.

Я миновал два ряда сигнальных контуров — их ячейки для насекомого были попросту слишком крупными — и добрался до главного здания. Вопрос со входом решил открытый балкон на втором этаже. Внутрь я проник без малейшего сопротивления, человеческий облик вернул уже в комнате, Сокрытие сохранил, а замок балконной двери разрезал коротким движением тонкого лезвия, сформированного из Орудия Вечных.

Комната оказалась пустой.

Я выглянул в коридор и замер. Тишина в доме стояла неправильная — не сонная утренняя, а напряженная, та, что бывает у людей в ожидании команды. Где-то внизу двигалась охрана: размеренно, без разговоров. Несколько магов перемещались по этажам синхронно, по заранее оговоренному маршруту.

Даже слуги исчезли из дома без следа.

Грибов вышел из соседней двери спустя минуту.

Одетый, собранный, с амулетом на шее и пистолетом на поясе — человек, который готовился к неприятностям с самого рассвета. Я вернулся в облик мухи и последовал за ним по коридору, у самого потолка.

Он вошел в кабинет. Я проскользнул следом, за долю секунды до того, как дверь захлопнулась.

Помещение оказалось скромнее, чем ожидаешь от графского кабинета: несколько шкафов, письменный стол, пара кресел, массивный сейф у дальней стены. На стене висел портрет — судя по стилю письма, писанный не меньше полувека назад. Вероятно, кто-то из предков рода, чье имя граф давно перестал произносить вслух вне официальных церемоний. Никакой охраны внутри.

Слишком просто.

Граф сделал пару шагов к столу. Я принял человеческий облик, сформировал нож и метнул его точно в висок. Движение, доведенное до автоматизма годами прежней войны. Движение, которое должно было закончить операцию раньше, чем она начнется по-настоящему.

Лезвие прошло сквозь голову, как сквозь туман.

Иллюзия.

В ту же секунду по всему поместью взревела сирена. Магические усилители множили звук многократно, стекла и стены дрожали. Я тихо выругался. Кабинет оказался не ловушкой для меня лично, а приманкой общего назначения — на любого убийцу или диверсанта, достаточно глупого, чтобы поверить очевидности цели.

До окончания Сокрытия оставалось около восьми минут. Много для диверсии. Катастрофически мало для штурма укрепленного поместья в одиночку.

Задерживаться в кабинете смысла не было. Настоящий Грибов здесь никогда не находился — иллюзия существовала специально для посторонних глаз. Единственным утешением служило то, что тревога поднялась после уничтожения ложной цели, а не после моего появления. Меня все еще не видели напрямую.

Я снова стал мухой и выскользнул в коридор.

По лестницам уже бежала охрана, а несколько магов развернули поисковые конструкты: полупрозрачные сферы света медленно скользили вдоль стен и сканировали пространство. Такая сфера, задев человека под Сокрытием, срывает маскировку одним касанием. На насекомое ее чувствительность явно не рассчитывалась — я спокойно прошел сквозь строй и спустился на первый этаж.

Люди одинаковы везде, в каком бы мире ни родились. Когда приходит опасность, большинство прячется под землю. Я не сомневался, что Грибов сидит сейчас где-то в подземном убежище. Вопрос заключался только в том, насколько серьезно он подготовился к обороне.

Ответ пришел быстро.

Дверь в подвал напоминала военный бункер: толстая гермостворка, защитные руны, отдельный магический контур питания, несколько независимых замков. Такое не ставят для красоты. Такое ставят люди, всерьез рассчитывающие пережить осаду.

Я разглядывал конструкцию секунду, затем мысленно обозвал графа идиотом. Дверь можно сделать сколь угодно дорогой, но если рядом остается обычная кирпичная кладка, вся защита теряет смысл.

Вернул человеческий облик, направил ману в мышцы, ударил кинетической волной точно в стену рядом с гермодверью. Кирпич и бетон взорвались облаком пыли, проход открылся достаточного размера — и я снова уменьшился, нырнул внутрь.

Подземное убежище оказалось просторнее, чем можно было ожидать: несколько комнат, автономное питание, запас еды и воды, собственный медицинский блок. На одном из столов стояла недопитая чашка и лежала раскрытая детская книжка — сюда спустились не пять минут назад. Граф увел семью под землю заранее, еще до сирены. На своей безопасности он не экономил.

Сам он находился в центральном помещении. Рядом стояли три женщины — судя по всему, жены — и мальчик лет семи, испуганно вцепившийся в подол одной из них. Женщины выглядели напуганными. Сам граф — на удивление спокойным.

Именно это спокойствие мне сразу не понравилось.

Он не паниковал. Не пытался бежать. Не выглядел человеком, застигнутым врасплох.

Он ждал.

— Кто вы? — спросила одна из женщин, та, что держала мальчика. Голос дрожал, но не срывался.

Грибов не дал мне ответить.

— Молчи, — бросил он ей резко, не поворачивая головы. Взгляд оставался прикован ко мне. — Он не отсюда. Наемник. Или хуже.

С истиной он угадал наполовину: наемником я никогда не был. Но объяснять разницу человеку, которому оставалось жить не больше минуты, смысла не имело.

Я материализовался прямо перед ним и метнул нож. Бросок вышел безупречным — на такой дистанции не уклонился бы и архимаг. Лезвие остановилось в паре миллиметров от лба графа и бессильно упало на пол.

Артефакт. Причем очень дорогой: характерное мерцание защитного поля выдавало вещь, которая обычному графу была бы не по карману. Такие игрушки покупают только люди с покровительством уровня князя.

Грибов отскочил назад — за спины собственных жен.

Меня передернуло от отвращения. Не от страха, не от угрозы. От того, что человек, еще минуту назад источавший уверенность, использовал напуганных женщин и ребенка как живой щит без малейшего колебания.

— Убейте его! — заорал он куда-то в сторону скрытого переговорного устройства.

Стены убежища взорвались потоками воды. Водяные копья, лезвия, серпы, иглы — сразу несколько магов открыли огонь через бойницы, спрятанные в облицовке стен. Первый доспех рассыпался почти мгновенно. Второй продержался на пару секунд дольше.

Я ушел от первой волны перекатом за массивную колонну — единственное укрытие в помещении, не считая жен и ребенка, которых я не собирался превращать в щит для собственной защиты. Ледяная игла прошла в паре сантиметров от плеча и вонзилась в стену с влажным чавкающим звуком. Второй залп ударил по колонне сверху, осыпал меня каменной крошкой.

Убежище строили не против монстров и не против войны. Его строили против магов. Против убийц вроде меня — с продуманными углами обстрела, с бойницами, которые держали любую точку помещения под перекрестным огнем.

Я рванул вперед сквозь атаки. Кулак пробил защитный артефакт графа единственным ударом и разнес его на осколки. Грибов побледнел — дорогая игрушка больше не спасала — и бросился к лестнице. Собственных жен он расталкивал с той же готовностью, с какой минуту назад прятался за их спинами.

Я устремился следом, на бегу ушел от очередной волны воды — один из зарядов все же зацепил плечо и оставил длинный ледяной ожог сквозь доспех.

Грибов бежал быстро. Быстрее, чем позволял возраст, — ману в ноги он вливал без остатка. По коридорам убежища мы промчались мимо еще двух бойниц, и ни одна не успела дать залп вовремя: граф на бегу сам закрывал собой линию огня, не осознавая этого. Единственная маленькая справедливость в этой погоне.

Лестница наверх оказалась узкой, на одного человека. Граф взлетел по ступеням через две, и его хриплое сорванное дыхание я слышал даже сквозь гул сирены.

До окончания Сокрытия оставалось меньше минуты.

Мы вылетели из особняка почти одновременно. Грибов первым оказался на крыльце и закричал так, что услышали дальние посты. Двор мгновенно пришел в движение: бойцы вскакивали с мест, маги разворачивали заранее подготовленные конструкты, стрелки занимали позиции у укреплений. Территория ожила разом, без паники и лишних вопросов. Каждый знал свое место на случай нападения.

Тревогу здесь объявили задолго до моего появления. Оставалось одно неизвестное: успеет ли граф добежать до своих людей раньше, чем закончится Сокрытие.

По внутренним ощущениям — секунд тридцать, не больше. Я мог уйти прямо сейчас: муха, вылет за периметр, дело передается Тайной Канцелярии. Возможно, разумное решение. Но тогда дар Быстрой Регенерации достался бы неизвестно кому, а сам Грибов вполне мог пережить официальный штурм, если бы кто-то из его людей успел вывезти его из города.

Я вложил всю доступную ману в ноги.

Рывок смазал мир до неразличимых полос. Для всех во дворе я оставался невидимым. Грибов успел сделать еще два шага, когда кулак врезался ему в грудную клетку. Хруст вышел таким громким, что его услышали ближайшие гвардейцы. Доспех графа лопнул мгновением позже, чем удар дошел до тела. Его отбросило назад тряпичной куклой — он рухнул на каменную дорожку, дернулся пару раз и затих.

В тот же момент Сокрытие закончилось.

Я появился посреди двора. В полном боевом облачении. Среди нескольких десятков вооруженных людей. Рядом с телом их только что погибшего господина.

На пару секунд наступила абсолютная тишина. Гвардейцы смотрели на меня. Я смотрел на них.

— Он был предателем Империи, — сказал я, не рассчитывая всерьез, что это остановит хоть кого-то.

Не остановило.

Первой ударила магия. Следом открыли огонь стрелки. Затем в меня полетело все, что вообще можно бросить в противника: воздушные лезвия, ледяные копья, огненные шары, пули, метательные ножи. Двор превратился в ад за считаные секунды.

Первый доспех рассыпался почти сразу. Второй продержался немногим дольше. Третий пошел трещинами раньше, чем я завершил маневр уклонения. Разгон мозга работал на пределе: мир замедлился, я видел каждую летящую технику, каждый всплеск чужой маны — но людей было слишком много даже для такого восприятия. Нож вспорол бедро. Воздушный серп оставил глубокий порез на боку. Огненное копье прошло так близко от головы, что опалило волосы.

Один из магов, крупнее остальных, шагнул вперед из общего строя. Судя по уверенности движений — не рядовой боец, а один из тех, кто отвечал за оборону поместья на постоянной основе. Он вскинул руки, и земля подо мной вздыбилась каменным шипом. Я ушел в сторону в последний момент — острие рассекло ткань штанины и оставило тонкую кровоточащую полосу на голени.

Второй такой же удар я встретил кинетическим щитом. Плотная стена уплотненного воздуха приняла шип на себя, но отдача прошла сквозь щит в тело и толкнула на шаг назад.

Стрелки на крышах перезаряжали артефактные винтовки с методичностью людей, которые тренировались именно на такой сценарий. Первый выстрел прошел мимо. Второй зацепил предплечье, на коже осталась узкая опаленная борозда. Я сместился ближе к стене особняка и срезал углы обстрела: там, где меня простреливали с трех сторон, теперь оставалась одна.

Еще немного такого давления — и задавят числом.

Мысль пришла отчаянная, почти безрассудная. Вместо направленного кинетического удара я выплеснул ману сразу во все стороны. Без цели, без формы, без попытки контролировать результат. Прежний я, воевавший десятилетиями, никогда не рассмотрел бы такое всерьез: слишком расточительно, слишком непредсказуемо. Но прежний я никогда не оказывался в подобном положении — один против полусотни, без права на отступление.

Долю секунды не происходило ничего.

А затем пространство вокруг взорвалось.

Ударная волна прокатилась по двору и смела ближайших бойцов. Магические щиты лопались один за другим, людей разбрасывало на десятки метров, несколько деревьев вырвало с корнем, каменная плитка пошла трещинами. Крупный маг, тот самый, что метал каменные шипы, отлетел к стене и осел без движения. Я сам еле удержался на ногах — резерв опустошился почти мгновенно. Но там, где секунду назад стояла организованная оборона, теперь лежали десятки дезориентированных тел.

Именно этой секунды мне и не хватало.

В ушах звенело — то ли от взрыва, то ли от опустевшего резерва. Во рту стоял медный привкус. Я пересек двор шагом, не бегом: на бег сил уже не оставалось, а из лежащих никто не поднимался достаточно быстро, чтобы это имело значение.

Я подошел к телу Грибова, коснулся груди и активировал поглощение. Теплая волна чужой силы хлынула внутрь и заполнила пустоту в источнике. Дар Быстрой Регенерации оказался даже щедрее, чем обещало досье: раны затягивались прямо на глазах, боль отступала волнами, внутренние повреждения исчезали с такой скоростью, словно их и не было.

Странная штука — родовые дары. Веками аристократия строила на них всю систему власти: чем чище кровь, чем древнее род, тем сильнее наследственная способность и тем выше положение в Империи. Грибов получил титул не за заслуги — за случайность рождения в нужной семье. И этот титул давал ему право распоряжаться сотнями жизней. Тайная Канцелярия закрывала глаза десятилетиями — ровно до тех пор, пока полезность рода не упала ниже цены его защиты.

Теперь дар, который передавался в этой семье четыре поколения, принадлежал человеку без рода вовсе.

Ирония вышла достаточно горькой, чтобы задержаться в памяти.

Оставаться дольше не было смысла. Я снова обратился к Аспекту Формы, стянулся до размеров мухи и покинул территорию раньше, чем большинство гвардейцев поднялось с земли.

Штурм Тайной Канцелярии начался спустя несколько минут. Я наблюдал издалека, с крыши соседнего здания, уже в человеческом облике. Усталость навалилась разом, стоило Сокрытию угаснуть окончательно. Бронированные машины проломили главные ворота без предупреждения, десятки бойцов в форме растеклись по территории методичным отработанным потоком. Без главы рода сопротивление продержалось недолго: большинство уцелевших гвардейцев быстро поняло, что защищать больше некого, и предпочло сложить оружие, а не умирать за пустой титул.

Я связался с Наташей по короткой закрытой линии.

— Дело сделано. Дар мой. Штурм уже идет, официальная версия — задержание при сопротивлении.

— Ранения серьезные?

— Заживают. Быстрее обычного.

Она хмыкнула на том конце — уловила иронию раньше, чем я успел ее озвучить.

— Возвращайся. Разберем подробности дома.

История рода Грибовых закончилась в это утро.

А я стал немного сильнее.

Глава 11 Ремастер

Дома меня встретила тишина. Не пустая — та особая, дневная, когда все заняты своими делами и никто не спешит выяснять подробности до вечера. Я поднялся в кабинет, снял испорченную куртку, сел за стол и разложил перед собой единственный трофей утра, который стоило изучить прямо сейчас.

Ссадина на предплечье от ледяного заряда в убежище Грибова уже почти затянулась благодаря новому дару: розовая полоса кожи вместо ожидаемого рубца. Непривычное ощущение — тело исцелялось быстрее, чем сознание успевало осмыслить произошедшее.

Новый дар устроился где-то в районе костного мозга: тонкое, чуть ощутимое уплотнение, отдельное от привычных каналов. Я осторожно направил в него ману. Энергия впитывалась медленно, неохотно — структура еще не решила, доверять ли новому хозяину. Полное усвоение займет не один день. Спешить не было смысла.

За окном кабинета кто-то методично стучал молотком: рабочие заканчивали укрепление ставен на первом этаже, начатое еще до штурма. Ровный монотонный звук, который никак не вязался с тем, что произошло в поместье несколько часов назад. Миру было совершенно все равно, кого я убил этим утром.

Дверь стукнула без стука — старая привычка Воронова, оставшаяся с тех времен, когда я был его подопечным, а не наоборот.

— Живой, — констатировал он и оглядел порезы на моей руке скорее с профессиональным интересом, чем с тревогой. Перевел взгляд ниже, на разодранную штанину, и коротко хмыкнул. — Дешево отделался, я смотрю.

— Смотря с чем сравнивать.

— Один пошел. — Он сел напротив, не спрашивая разрешения. — Хотя ты прекрасно знал, что я справился бы не хуже.

— Знал.

— Тогда почему?

Вопрос прозвучал ровно, без обиды, но я слышал в нем то, что Воронов не собирался озвучивать прямо: задетую гордость человека, привыкшего быть нужным в любом деле.

— Сокрытие работает на одного, — сказал я. — И артефакт сжатия рассчитан на одно тело. Второй человек остался бы за забором — как мишень и как заложник, если бы что-то пошло не так.

— Это половина ответа.

— Половина. — Скрывать от него вторую смысла больше не было. — Мне нужен был дар Грибова. Ты знаешь, как я его беру. Такие вещи я делаю без зрителей. Даже своих.

Воронов помолчал, покатал желваки на скулах. Потом коротко кивнул — не соглашаясь, а принимая.

— Логично. — Он поднялся. — В следующий раз просто скажи заранее. Пока я сам не начал придумывать, почему меня сочли обузой.

— Скажу.

Разговор закончился так же быстро, как начался.

Вечером того же дня в кабинет пришла Наташа.

Без папки, без делового повода — просто вошла, закрыла за собой дверь и села в кресло напротив, как садилась когда-то, до клятвы и до имени, прозвучавшего в формуле. Несколько секунд она молчала и разглядывала меня — спокойно, внимательно, без прежней настороженности последних недель.

— Я закончила, — сказала она наконец.

— Знакомиться заново?

— Да. — Уголок губ дрогнул. — Выяснилось, что человек, которого я знала, никуда не делся. Он просто оказался старше, упрямее и с худшим прошлым, чем я предполагала. Полторы сотни лет я выбирала людей по тому, что они делают, а не по тому, что рассказывают о себе. Глупо было изменять этому правилу из-за одного имени.

— Даже такого длинного?

— Даже такого. — Она поднялась, обошла стол и коротко, почти буднично поцеловала меня — впервые за три недели. — Планы на Род в силе, Эллиад Эссерис. Только в следующий раз, когда решишь молчать о чем-то двести лет, — начни с меня.

Она вышла так же спокойно, как вошла. А я еще какое-то время сидел и смотрел на закрытую дверь, и впервые за долгое время тишина в доме была просто тишиной, а не паузой перед разговором.

Первый день после операции я почти целиком посвятил отдыху. Спал, восстанавливал резерв, медитировал на новом даре и наблюдал, как энергия постепенно распределяется по каналам. Тело ныло там, где регенерация еще не стерла память о вчерашних ранах. Не боль в чистом виде — глухое эхо от нее, напоминание без остроты.

Катя дважды заглядывала в кабинет под предлогом принести чай и оба раза задерживалась дольше, чем требовал сам чай. Я не гнал: молчаливое присутствие рядом действовало на нервы куда лучше любых разговоров о случившемся.

Ближе к вечеру немного потренировался с Вороновым и в очередной раз убедился: его прогресс идет куда быстрее, чем позволял бы обычный возраст. Годы поврежденных каналов организм наверстывал с жадностью человека, дорвавшегося до давно недоступного. Спарринг закончился быстро и без явного победителя — оба слишком вымотались за предыдущие сутки, чтобы выкладываться в полную силу.

На следующий день мы занялись переездом.

Мысль оформилась сама собой после нападения на дом. Держать Катю и Юру отдельно означало держать две уязвимые точки вместо одной укрепленной — глупая роскошь для людей, у которых список врагов растет быстрее, чем сокращается.

Империя веками строилась на похожей логике, просто в куда большем масштабе. Родовые особняки аристократии всегда были крепостями — не из тщеславия, из расчета: чем крупнее род, тем больше врагов копится за поколения, и рано или поздно кто-то из них решает свести счеты штурмом, а не переговорами. Мой дом только вставал на этот путь — и, судя по прошедшей неделе, проходил его быстрее, чем большинство старых родов за десятилетия.

Юра, впрочем, сразу поставил условие.

— Без Лины не поеду, — сказал он с решимостью, которая обычно была ему совершенно не свойственна.

Спорить я не стал. Каждый набивает собственные шишки сам, а чужая личная жизнь входила в мои обязанности командира ровно настолько, насколько касалась боеспособности отряда. Отношения мага и обычного человека редко заканчиваются просто, но выбор оставался за Юрой.

Катя восприняла новость сложнее. Сначала обрадовалась — по глазам было видно, — а потом радость быстро сменилась задумчивостью.

— Комнаты хватит на двоих? — спросила она вдруг, без особой связи с предыдущим разговором.

— На кого двоих?

— Неважно. — Она мотнула головой и отвела взгляд. О вопросе она явно уже жалела.

Совместная жизнь под одной крышей с Наташей грозила испытаниями, которые не решаются перестановкой мебели. Впрочем, Вьюгова, узнав о переезде, лишь пожала плечами и заявила, что с бытовыми вопросами разберется сама, — тоном человека, для которого такие задачи не представляли ни малейшей сложности.

Лезть между двумя женщинами я не собирался.

Это опаснее любого штурма.

Дом, купленный меньше месяца назад пустым и гулким, обрастал не только мебелью, но и людьми, привычками, спорами о том, чья очередь мыть посуду, — обычной тканью жизни, которой прежде я не позволял себе даже в мыслях. Раньше счет шел на армии и флоты. Здесь — на комнаты и людей, помещавшихся за одним обеденным столом. Мельче любого прежнего дела. И почему-то куда важнее.

Переезд занял почти весь день. Вещей у Кати с Юрой набралось немного, но сама процедура вымотала сильнее, чем ожидалось. Картонная коробка с посудой развалилась прямо на пороге и рассыпала по полу пригоршню вилок, а нанятый на пару часов грузчик застрял в дверях с диваном, который никак не желал проходить под нужным углом. Пришлось разбирать раму.

Замок на воротах заедал через раз: Юра дважды провернул ключ вхолостую, прежде чем механизм поддался с сухим щелчком. кто-то из грузчиков забыл закрыть кран на кухне, и вода тихо капала в раковину весь день, пока Лина не заметила и не завернула вентиль потуже.

— Может, через окно? — предложил Юра. Второй этаж он оглядывал с сомнением инженера, который никогда не занимался подобными расчетами.

— Может, ты повернешь его на девяносто градусов, — отозвался Воронов. Забрал у грузчика диван одной рукой и показал решение без лишних споров.

Катины вещи занесли в комнату рядом с моей. Разбирать их девушка не торопилась. Наташа шепнула ей что-то на ухо — щеки Кати мгновенно заалели, взгляд метнулся в мою сторону и тут же спрятался.

Держалась она настороженно, но вежливо. Наташа вела себя так, как ведет себя давняя хозяйка дома, принимающая новых жильцов под собственное крыло. Даже Лина, которой вся эта перестановка наверняка казалась странной, старалась лишний раз никому не мешать: тихо разложила кухонную утварь по шкафам и вернулась к своим делам.

К вечеру во дворе кто-то из соседей завел громкую музыку — обычная суббота для остальной части квартала. Юра морщился при каждом особенно тяжелом басовом ударе, но разбираться никто не пошел: не тот повод после такого дня.

Мимо дома дважды проехала патрульная машина ОЗАП — обычный рейд по кварталу, ничем не примечательный. Я все же проследил взглядом за обоими проездами и отметил номера машин на будущее.

Когда последняя коробка оказалась внутри, а грузовик покинул двор, я с облегчением выдохнул.

Дом наполнялся людьми.

Утро следующего дня началось с похода в лавку Янова.

Дорога заняла минут двадцать пешком. Команда шла плотной группой: я в центре, Воронов замыкал строй и поглядывал по сторонам с тем же вниманием, что и в аномалии. От этой привычки он не собирался отказываться даже на обычной городской улице — тем более после недавнего покушения.

Заострить клинки ребят своими силами возможности не было: обычная сталь оставалась обычной сталью, сколько ее ни точи. Для серьезной работы внутри аномалии требовалось нормальное артефактное вооружение, а не заточенные огрызки с уличных разборок.

Старик встретил нас так, как встречают тех, кому обязан: коротким кивком и легкой улыбкой человека, помнящего добро дольше, чем принято в его ремесле. Лавка пахла металлом и чем-то смутно цветочным — то ли полиролью, то ли благовониями, тлевшими где-то в глубине зала за стеллажами.

— С чем пожаловали на этот раз? — Янов отложил тряпку, которой протирал витрину.

— Оружие. На всю команду.

— Наконец-то по делу, а не разговоры разговаривать.

Воронов определился почти сразу. Стандартный полуторный меч без особых свойств: добротный клинок из аномального металла, чуть прочнее и острее обычной стали. Никакой экзотики.

— Уверены? — уточнил старик с легким разочарованием продавца, упустившего более выгодную сделку. — Есть варианты интереснее.

— Надежность стоит собственной цены, — ответил Воронов, не отрывая взгляда от клинка. — Экзотика подводит именно тогда, когда подводить нельзя.

Юре выбирал уже я. Парню пока рано смотреть на двуручники: сейчас важнее наработать базу, поставить руку, привыкнуть к весу настоящего оружия. Остановились на коротком артефактном клинке с простеньким защитным амулетом в рукояти. Один серьезный удар такой щит выдержит, не больше — для текущего уровня Юры достаточно.

— А почему не что-то посерьезнее? — не удержался парень. Он косился на соседний стеллаж с более впечатляющими образцами.

— Потому что серьезное оружие в неопытных руках убивает владельца быстрее противника. Дорастешь — сменим.

Юра насупился, но спорить не стал: за последние недели он усвоил разницу между обидой на правду и обидой на грубость и научился их не путать. Взвесил клинок, покрутил кистью, привык к балансу — и уже через минуту забыл про обиду, разглядывал узор на гарде с искренним детским любопытством.

Где-то в глубине лавки тикали настенные часы — с той же безразличной методичностью, с какой Янов пересчитывал полученные купюры, слюнявя палец на каждой пятой.

На Катю пришлось раскошелиться сильнее.

Девушка присматривалась к копью, но взгляд ее то и дело соскальзывал в дальний угол лавки — туда, где на подставке лежал боевой молот с артефактом утяжеления.

Я молча подошел, снял оружие с подставки и опустил на прилавок.

По вспыхнувшему лицу Кати сразу понял: угадал.

— Заряжать нужно за долю секунды до удара, — предупредил Янов. Смотрел он на нее с интересом человека, который оценивает не покупателя, а редкое сочетание дара и оружия. — Активируете утяжеление над собственной головой — беда придет не только к вам, но и ко всем, кто стоит рядом.

— Поняла, — сказала Катя. Взгляда от молота она уже не отрывала.

С ее аспектом управления металлом оружие подходило идеально: не бояться выронить в бою, при нужде запускать в полет и возвращать в ладонь одним движением воли. Красивая, смертельная особенность.

— Хорошее железо в аномалии окупается быстрее любого другого вложения, — подытожил я, оглядев разложенные на прилавке покупки.

Итог набежал на восемь тысяч рублей: только обзавелись деньгами после Грибова — и тут же спустили половину. Жалеть не приходилось.

Янов удовлетворенно кивнул, довольный размером выручки не меньше, чем я — качеством товара.

Когда команда уже направлялась к выходу, Янов негромко окликнул меня:

— Молодой человек, задержитесь на пару слов.

Я обернулся к остальным.

— Идите в кафе через дорогу. Догоню.

Они понимающе переглянулись и вышли.

Он дождался, пока хлопнет дверь, и тяжело вздохнул.

— Помните кольцо? То, что вас заинтересовало в прошлый раз.

— Еще не накопил.

— Понимаю. Только вчера его выкупили.

Несколько секунд я смотрел на него молча. Новость улеглась в голове неприятным тяжелым камнем.

— Кто?

— Этого сказать не могу. Сведения о клиентах — дело конфиденциальное.

— Хотя бы род? Титул?

Янов покачал головой, и в жесте читалось не упрямство — искреннее сожаление.

— Простолюдин. Расплатился наличными, без единого вопроса о происхождении суммы. Для человека без рода цифра абсурдная. Меня самого удивило.

Простолюдин с деньгами, которых хватило на артефакт, недоступный местной аристократии. Сочетание само по себе достаточно редкое, чтобы вызывать вопросы. Я отложил мысль туда, где хранил все, что позже потребует отдельного внимания.

— Просто решил предупредить, чтобы вы зря не строили планов, — добавил старик.

— Ясно. Благодарю за честность.

Из лавки я выходил с настроением заметно кислее, чем входил. На это кольцо — защиту от ментального воздействия — у меня были планы. Большие. А теперь кто-то в этом провинциальном городе выложил за него сумму, которую большинство местных аристократов за всю жизнь не держали в руках разом.

Совпадениям я не верю.

Особенно таким дорогим.

Команда уже сидела в кафе, когда я перешел дорогу. Юра рассказывал что-то смешное про грузчика с диваном, Катя крутила под столом новый молот — расстаться с покупкой даже на время обеда она была не в силах.

Официантка покосилась на оружие с той же тревогой, с какой обычно смотрят на посетителей, забывших снять уличную обувь.

Я не успел договорить приветствие.

Мужчина стоял на противоположной стороне улицы, у витрины закрытой на ремонт булочной, и спокойно смотрел прямо на меня. Высокий. Темное пальто, не по сезону тяжелое. Короткие волосы. Ни единого артефакта напоказ, ни следа демонстративной силы — и все же я узнал его мгновенно, еще до того, как разум подобрал имя воспоминанию.

Тот самый человек, что помог мне против наемников Кровина в самый первый месяц новой жизни. Появился тогда из ниоткуда, ничего не взял взамен, но обронил слово «мы» — слово, за которым стояла сторона, которую он себе причислял, не называя вслух.

Сейчас он не пытался скрыться.

Просто стоял.

Мимо проехал троллейбус, на секунду закрыл обзор искрящей от контактной сети дугой — а когда прошел, мужчина все еще был там. Не сдвинулся ни на шаг.

Наши взгляды встретились через поток машин, и он коротко кивнул. Не приветствие, не угроза — что-то среднее, понятное только двоим, кто уже пересекался при обстоятельствах, о которых лучше не вспоминать вслух в людном месте.

Затем развернулся и пошел вдоль улицы. Не быстро. Не медленно. Так ходит человек, уверенный, что за ним последуют без уговоров.

— Гриша? — окликнула Катя. Она заметила, что я застыл на пороге кафе. — Все в порядке?

— Подождите здесь. Мне нужно кое с кем поговорить.

— С кем?

— Скоро узнаем оба.

Я знал, что совершаю ошибку. Какую именно — еще предстояло выяснить. Но человек, однажды спасший тебе жизнь без единого условия, всегда получает право хотя бы на разговор.

Я перешел дорогу и пошел следом.

Глава 12 Ремастер

Мы петляли по узким улицам минут десять, мимо обшарпанных стен жилых кварталов и рядов гудящих кондиционеров, пока мужчина не свернул в неприметный полуподвальный бар. Неоновые вывески соседних забегаловок мигали в такт неисправным накопителям, а воздух здесь стоял тяжелый, пропитанный запахом дешевых аномальных материалов и застарелой усталости.

Вывеска над входом давно потеряла половину букв — читалось что-то похожее на «...КИЙ ЛЕШИЙ», хотя оригинальное название наверняка звучало иначе. Внутри было темнее, чем снаружи, несмотря на день: плотные шторы пропускали свет неохотно, скупыми узкими полосками, и зал походил скорее на склад, чем на заведение общепита.

Он занял столик в самом углу, подальше от мутных от копоти окон. Посетителей в это время было немного: большинство защитников либо рисковали шкурами внутри аномалии, либо отсыпались после смены. За стойкой чуть слышно бормотал старый радиоприемник — бесконечная череда сводок погоды и биржевых котировок, фоновый шум, который никто не слушал, но и не выключал.

Мы сели друг напротив друга. Мужчина, не снимая плаща, заказал что-то простое, больше похожее на паек, чем на ресторанное блюдо.

После этого он замолчал.

Смотрел тяжело, изучающе — так сканируют не внешность, а то, что за ней. Официант за стойкой перетирал стаканы, один поставил с глухим стуком, взял следующий. Радио сменило сводку погоды на котировки. Тишина за нашим столом затянулась настолько, что я решил взять инициативу сам.

— Вы что-то хотели от меня, — сказал я и сложил руки на исцарапанной столешнице. — Вряд ли пригласили сюда ради качества местной кухни.

— Хочу кое-что рассказать, — ответил он тихо, но в голосе звучала странная, неуместная здесь уверенность.

— И что же? Расскажете, на кого работаете и зачем следите за мной?

— Пока нет. — Он покачал головой. — Одну историю из жизни. О паре людей. Жили небогато, как и подобает простолюдинам без титула и сильного дара. Однажды мужчине предложили работу. Дальнобойщик. Простая задача: возить закрытые фуры из точки А в точку Б. Он не раздумывал долго — семье нужны были деньги.

Официант принес заказ, поставил на стол без единого слова и исчез за стойкой.

— Он крутил баранку исправно, в содержимое прицепов не вникал. Платили щедро, куда больше обычного. Через год скопил на квартиру побольше, в семье родился ребенок, которого он давно ждал. Уже присматривал дачу за городом, представлял, как будет проводить там время в короткие перерывы между рейсами.

Он сделал паузу — достаточную, чтобы я успел прочувствовать масштаб чужой надежды, прежде чем услышать конец истории.

— А потом ты его убил.

Слова ударили наотмашь. Резче, чем я ожидал.

— Это уже звучит как бред.

— Правда?

— Я не убивал никаких дальнобойщиков.

— Напрямую — нет. — Он кивнул собственной мысли. — Но именно ты передал информацию о поставках аномальных материалов. Ты уничтожил всю схему Грибова. Сегодня утром этого человека повесили за государственную измену.

Между нами повисла тишина плотнее прежней.

— Как его звали? — спросил я. Зачем задаю этот вопрос, я понял не сразу.

Мужчина посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Семенов. Алексей Семенов. Тридцать четыре года. Дочери на прошлой неделе исполнилось полгода.

Имя ничего мне не говорило — и вместе с тем говорило слишком много. Оно превращало абстрактную статистику в человека, которого я никогда не видел и которого больше не существовало.

— Он не знал, что перевозил, — продолжил мужчина. — Менталисты подтвердили. Для него это была обычная работа.

— Его убил не я.

— А кто?

— Тайная Канцелярия.

— Очень удобный ответ. — Он криво усмехнулся. — Всегда можно сказать, что виноват кто-то другой.

Я не ответил. Не потому, что чувствовал вину, — потому что в его словах была доля правды, а спорить с полуправдой глупее, чем промолчать.

— Как думаешь, его смерть была необходима? Империя стала лучше после того, как повесили обычного работягу?

— К чему вы клоните?

— К тому, что власть начинает ошибаться, когда перестает видеть разницу между преступником и случайным человеком.

Он подался вперед.

— Настоящий виновник сидит сейчас где-нибудь в Москве и пьет дорогое вино. Князь Мещерский жив, здоров и свободен. Потому что заплатил нужным людям нужную сумму.

Я внимательно смотрел на собеседника. Картина складывалась: сюда он привел меня не ради философии. Ему было нужно что-то конкретное.

— И чего вы хотите от меня?

— Чтобы однажды это изменилось.

— Каким образом?

— Чтобы закон работал одинаково для всех.

Он говорил спокойно, без пафоса, и именно это делало слова по-настоящему тревожными.

— Чтобы деньги перестали быть защитой от наказания. Чтобы сильные отвечали за свои поступки. Чтобы люди перестали бояться тех, кто должен их защищать.

— Звучит красиво, — сказал я.

— Потому что это правда.

— Обычно люди, говорящие подобное, хотят свергнуть Императора.

Он чуть качнул головой.

— Не произноси это так громко. — Короткий взгляд за мое плечо. — За соседним столиком двое сотрудников Канцелярии. Следят за каждым твоим шагом.

Я не обернулся. Если он говорил правду, они этого и ждали.

— Не переживай, — продолжил он. — Сегодня они ничего не успеют передать о нашем разговоре.

— Как вы вообще собираетесь заставить систему работать иначе? Написать письмо Императору?

— Система не меняется просьбами. Она меняется прецедентами. Каждый раз, когда безнаказанный получает наказание, каждый раз, когда сильный отвечает за слабого перед законом, а не перед собственным кошельком, — трещина становится глубже. Достаточно трещин, и стена рушится сама.

— А если стена держит крышу над головами тех, кто под ней живет?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Тогда строишь новую стену, прежде чем сносить старую. Мы не торопимся, Григорий. У нас гораздо больше терпения, чем кажется со стороны.

— Значит, революция?

— Нет. — Он усмехнулся. — По крайней мере, не сейчас.

Он помолчал, взвесил следующие слова и произнес тихо:

— Мы хотим, чтобы некоторые люди ответили за свои преступления. И чтобы их родовые дары достались тому, кто сможет использовать их правильно.

Вот теперь разговор стал по-настоящему интересным.

— Все-таки прознали.

— Мы многое о тебе знаем.

Он наклонился ближе и почти шепотом произнес одно-единственное слово:

— Эллиад.

Мир на мгновение замер.

Сердце пропустило удар — не метафора, буквальное физическое ощущение сбоя внутри груди. Никто в этом мире не должен был знать это имя. Даже те, кто принес мне клятвы, не могли произнести его вслух перед посторонними: клятва рода попросту не позволяла.

За соседним столиком кто-то уронил вилку. Обычный будничный звук, совершенно не вписывающийся в момент, — и этот металлический звон отчего-то показался мне громче всего, что было сказано за последние пять минут.

А этот человек сидел напротив и спокойно называл мое настоящее имя.

Он заметил реакцию и удовлетворенно кивнул.

— Теперь понимаешь, почему я хотел поговорить лично?

Я молчал. В голове ворочались десятки вопросов разом. Кто они? Откуда узнали? Как получили эту информацию? И самое важное — что еще им известно?

— Не переживай, — сказал он спокойно. — Мы не собираемся раскрывать твою тайну.

— Почему?

— Потому что ценим полезных людей. — Он покачал головой, поправил сам себя. — Нет, неправильно сказал. Мы ценим не полезных людей. Мы ценим союзников. Разница огромна. Нынешняя власть этого не понимает: для нее существуют только подчиненные. Для нас — партнеры и товарищи.

— Очень красивые слова.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Но сейчас я предлагаю тебе работу.

— Я не убийца по найму.

— Нет. — Он рассмеялся коротко, без веселья. — Наемник убивает ради денег. Ты не такой.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты будешь делать то, что и так считаешь правильным.

— И что именно?

— Станешь оружием правосудия. — Голос стал неожиданно серьезным. — Мечом, который карает тех, кто считает себя неприкасаемым. Молотом судьи. Огнем, что очищает Империю от людей, забывших, что значит служить.

— Красивые метафоры для человека, который час назад упрекал меня в смерти дальнобойщика.

Он не смутился.

— Метафоры не отменяют правды. Иногда именно они помогают ее разглядеть.

Я молча слушал. Он бил точно в цель: почти все сказанное совпадало с моими собственными взглядами. Именно это пугало сильнее всего.

— Вы хотите использовать меня.

— Нет. Использовать можно инструмент. Ты слишком опасен для роли инструмента.

Он ненадолго замолчал и разглядывал пустую чашку перед собой так внимательно, как будто ответ прятался где-то на дне.

— Наши цели больше одного города. Больше одной Империи.

Взгляд его стал странным — как у человека, который видит что-то далеко впереди, недоступное обычному зрению.

— И однажды именно ты окажешься в центре этих событий.

Я не ответил. Я не понимал даже половины происходящего, а главное — не понимал, почему именно я.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги, но на стол положил не сразу: сначала отхлебнул из своей чашки, дал мне время уложить уже сказанное, прежде чем добавлять новое.

— Здесь пять фамилий.

Я взглянул на список. Бумага оказалась плотной, дорогой на ощупь — не обычная офисная из любого принтера, а заказанная отдельно, с расчетом на впечатление. Даже в такой мелочи читалась продуманность человека, привыкшего заботиться о деталях, которые большинство сочло бы неважными.

— Кто они?

— Люди, уверенные, что находятся выше закона. — Он поднялся из-за стола. — Личные дела уже отправлены тебе на телефон. Изучи и решай сам.

— А если откажусь?

— Значит, ничего не изменится. — Он улыбнулся. — Мы не заставляем работать НА нас. Мы предлагаем работать С нами.

Он оплатил счет по терминалу, оставил официантке щедрые чаевые и вышел за дверь — растворился в шуме улицы так же спокойно, как появился.

Я сидел неподвижно и смотрел в исцарапанную столешницу. Его тарелка так и осталась почти нетронутой — он заказал еду не ради еды, а чтобы столик выглядел занятым делом. Официант забрал ее без вопросов, стер крошки одним движением тряпки и ушел. Радио за стойкой перешло на прогноз для судоходства по Ангаре.

То, что меня собирались использовать как оружие, сомнений не вызывало. Но куда сильнее беспокоило другое: они знали имя Эллиад. Значит, каким-то образом сумели прикоснуться к тайне, которую в этом мире не должен был знать никто.

Хочу ли я стать тем, кто ломает систему, выстроенную веками? Нет. Определенно нет. Мне не нужен хаос. Мне нужно, чтобы система наконец начала работать так, как заявляет о себе: чтобы наделенные силой помогали слабым, а не вытирали о них ноги. Если список — первый шаг к такому порядку, значит, придется его сделать.

Но доверять им я не собирался. И в нужный момент дам понять, что не стану средством для чужих целей.

Телефон завибрировал — файлы пришли. Список из пяти фамилий лежал на столе, и разбираться с ним предстояло на свежую голову. Не сейчас — слишком раздраженную для взвешенных решений.

Я вышел из бара и направился к дому, оставив за спиной шум, чужие взгляды и слишком уж вязкий привкус недосказанности. Вечерний воздух после духоты бара показался почти свежим, несмотря на привычную гарь, вечно висящую над этой частью города.

Пора было заняться делами понасущнее: присмотреть за развитием Кати и Юры, самому потренироваться, разобраться с лавкой Зориных, раз уж они решили, что наглеть позволительно сверх меры.

Список я изучу позже.

Выход в аномалию откладывать не получится. Наташа уже выбила даты: через три дня начинаются ежедневные восьмичасовые выходы. Почти обычная работа, только опаснее и оплачивается несравнимо лучше.

Мимо прошла компания студентов местной академии — шумная, беззаботная, обсуждали какую-то вечеринку на выходных. Один рассмеялся так громко, что прохожие обернулись. Я невольно позавидовал этой легкости. Не самой вечеринке — способности волноваться исключительно о ней.

Где-то за квартал от дома коротко и раздраженно залаяла собака — на кого-то невидимого за забором. Обычный уличный шум, которому не было никакого дела до списка из пяти фамилий у меня в кармане.

Первым делом, впрочем, стоило разобраться с кольцом. Вернее, с фактом его исчезновения. Если эти революционеры поймут, что я не собираюсь делать за них грязную работу безоговорочно, попытка ментального воздействия выглядела вполне вероятным следующим шагом. Мужчина говорил красиво. И, что хуже, во многом правдиво. Но правда у каждого своя, а истина обычно прячется где-то посередине и ухмыляется тем, кто слишком уверен в собственной правоте.

Оставался вопрос моего имени. Единственное разумное объяснение — менталист с аспектом оракула. Редкость, о которой на этой планете никто даже не подозревал. За всю прошлую жизнь я встретил лишь одного носителя такого дара, и все, что он предсказал, сбылось до последней детали. Но то было в мире, где история уже шла по своей колее. Здесь — Крэл сказал прямо — будущее не написано. Значит, увиденное их оракулом было лишь одним из вариантов, а не выбитой в камне истиной.

Впрочем, даже вариант будущего, в котором чужие люди знают мое настоящее имя, стоило воспринимать всерьез. Слишком многое зависело от того, кто еще может добраться до этой информации: Тайная Канцелярия, аристократические рода, случайные враги, коллекционирующие компромат на действующих оперативников. Каждый, кто узнает правду об Эллиаде, получает рычаг, способный перевернуть всю выстроенную мной легенду.

Значит, кольцо становилось не роскошью, а необходимостью. Вопрос лишь во времени: сколько его осталось до того, как кто-то попытается использовать это знание против меня напрямую.

Оставшуюся дорогу я прокручивал в голове варианты защиты — от банальной осторожности в разговорах до полного пересмотра маршрутов последних недель. Ни один не выглядел достаточным сам по себе. Придется комбинировать.

Телефон зазвонил.

Орлов. Собственной персоной. Последний человек, которого я хотел бы сейчас слышать.

— Алло.

— Привет, Гриша.

— Добрый день. Уже всех предателей повесили, или кто-то еще пьет вино в поместье?

На том конце повисла короткая пауза — такая, в которой воспитанный человек услышал бы укор, а внимательный — предупреждение. Где-то у него на фоне звякнула посуда: судя по звуку, звонил он не из кабинета, а из дома, за обеденным столом.

— Ну зачем ты так, — вздохнул Орлов. — Мещерского пока взять не можем. Одна из его жен — герцогиня из Британской Империи. Международный скандал нам сейчас ни к чему.

— Значит, закон для всех работает по-разному.

— Я не за этим звонил, — сухо ответил он. — Сегодня Его Величество поручил мне тебя наградить. Есть конкретные пожелания?

— Есть. Хочу выйти из рода, оставшись дворянином.

— Все?

— Есть еще одна вещица, но она вам не по карману.

— Ну и хорошо, что все. — Орлов явно выдохнул с облегчением. — Ждите звонка из Министерства по делам родов. Нужно будет лично подписать документы. Род пока не дадим, но ненаследное дворянство оформим.

— Служу Империи.

В трубке раздались длинные монотонные гудки — линия сама подвела черту под разговором за нас обоих.

Еще одна проблема решена. Осталось всего ничего: возвысить будущий род, склонить на свою сторону пару сотен планет и перебить всех тварей, которые еще даже не появились. Хотя, если честно, твари из аномалий были на них уж слишком похожи.

Глава 13 Ремастер

Список я развернул только на следующее утро, когда голова перестала гудеть от вчерашнего разговора в баре.

Пять фамилий, пять личных дел отдельными файлами. Читал внимательно, без спешки: за завтраком, потом за чашкой кофе в кабинете, потом еще раз — отмечал детали, которые обычно ускользают при первом просмотре. За окном моросил дождь, стучал по подоконнику ровным безразличным ритмом, которому не было никакого дела до имен на экране.

Барон Сорокин заинтересовал сразу. Дар Заточки пригодился бы всей команде, не только мне: любое оружие в его руках становилось опаснее, чем должно быть, — нож пробивал доспехи, копье проходило сквозь защитные техники. Катя могла бы усиливать десятки каменных лезвий до уровня полноценного артефактного оружия. Юра получил бы дополнительные шансы выжить в ближнем бою.

Но лезть с ходу в укрепленное поместье означало повторить риск, который у Грибова едва не стоил мне жизни. С Сорокиным спешить не хотелось.

Барон Бурный оказался проще. Не по значимости — по логистике.

Дар Просветления. В прямом бою способность так себе: ясность мысли, умение держать в голове множество переменных, мгновенно выстраивать причинно-следственные цепочки. Нечто вроде ослабленного аспекта Интеллектуала у менталистов. Зато вне боя такой дар стоил дорого — в мире интриг и подковерных договоренностей способность мгновенно анализировать обстановку значила больше грубой силы.

Сам барон держался на ранге пикового Мастера. Стихия Огня, аспект Света. Опасен в прямом столкновении, но досье описывало человека, привыкшего решать вопросы чужими руками, а не собственным клинком: офис вместо поместья, наемники вместо личной гвардии, документы вместо демонстративной роскоши.

С фотографии смотрел мужчина лет пятидесяти, гладко выбритый, с ровным невыразительным лицом бухгалтера, а не убийцы. Именно такие лица чаще всего и прячут самое неприятное.

Идеальная цель для тихой работы.

Катя заглянула в кабинет около полудня и застала меня за третьим перечитыванием досье.

— Куда сегодня?

— По делам списка.

— Опасно?

— Меньше, чем в прошлый раз.

Она кивнула и выпытывать подробности не стала. За последние недели она усвоила разницу между вопросами, на которые я отвечу, и теми, что лучше держать при себе, пока отвечать не станет безопаснее для нее самой.

Аспект Формы откликнулся привычно: черты лица дрогнули, кости чуть изменили контур, кожа сменила оттенок, взгляд стал иным. Через несколько секунд в зеркале стоял уже не я, а опытный защитник неопределенного возраста — уставший, крепкий, с той особой сутулостью человека, который слишком много времени провел под тяжестью снаряжения.

Личину я срисовал с реального бойца, которого однажды видел на полигоне. Не слишком известного, но достаточно приметного, чтобы выглядеть убедительно перед людьми, привыкшими оценивать чужаков по внешнему виду.

Такси довезло до окраины города за двадцать минут. Офис барона Бурного оказался небольшим двухэтажным зданием: никаких колонн, мрамора или гербов на фасаде. Скромно. Почти незаметно. Именно такие места чаще всего служат прикрытием для самых грязных дел.

Дождь к этому моменту почти прекратился, на асфальте осталась россыпь мелких луж с дробленым отражением серого неба. У входа я на секунду задержался и подогнал под личину осанку: чуть более уставшую, чуть менее уверенную походку человека, годами таскавшего снаряжение по аномалиям.

На ресепшене меня встретила молодая девушка в строгой блузке: вежливая улыбка, аккуратно уложенные волосы и усталость в глазах человека, давно переставшего удивляться тому, кто заходит в эту дверь. На стойке перед ней стоял горшок с чахлым фикусом и лоток входящих бумаг, разобранный до последнего листа, — в этой конторе даже приемная работала без завалов.

— Чем могу помочь?

— Хочу вступить в команду Бурного.

Она посмотрела на меня странно — не испуганно, скорее оценивающе, — сняла трубку внутреннего телефона, тихо произнесла несколько фраз и через полминуты кивнула.

— Барон вас примет. Пройдемте.

Мы поднялись на второй этаж. По коридору тянулся ровный запах бумаги, кофе и дешевого освежителя воздуха. За открытыми дверями сидели клерки и старательно работали над тем, чтобы отчетность барона выглядела кристально чистой: цифры, печати, подписи — тонкая белая простыня поверх гнили.

Один из клерков поднял взгляд, когда мы проходили мимо, — быстро, оценивающе, тем же движением, каким смотрели на меня внизу, — и тут же вернулся к монитору без малейшего любопытства. Здесь привыкли не задавать вопросов о новых лицах.

У нужной двери девушка остановилась и постучала.

— Войдите, — раздался изнутри спокойный мужской голос.

Кабинет оказался небольшим, строгим, почти аскетичным. Никакой показной роскоши, золотых безделушек, портретов предков и витрин с трофеями. Стол, несколько стульев, закрытые шкафы, ноутбук перед хозяином.

Барон Бурный сидел во главе стола: собранный, сухой, уверенный. Из тех людей, что не повышают голос без необходимости, потому что привыкли — их и так слушают.

Я сел напротив.

Некоторое время он молча изучал меня. Не грубо, не нагло — оценивал, как оценивают оружие перед покупкой. На столе перед ним лежала стопка папок, выровненных по углу. Привычка человека, который ценит порядок даже в делах, порядка не заслуживающих.

— Откуда знаешь про команду?

— За Стеной многие знают, что ты ищешь опытных людей и хорошо платишь.

— Ранг?

— Мастер пятой ступени.

— Стихия?

— Воздух.

Он чуть прищурился.

— Интересно... Либо мои люди начали смотреть сквозь пальцы на потенциальных работников, либо ты приехал недавно.

— Был защитником в Якутской аномалии.

Взгляд Бурного стал внимательнее. Не настороженнее — именно внимательнее, как у человека, привыкшего пересчитывать выгоду с каждой новой переменной.

— Хорошо. Знаешь, чем мы занимаемся?

Я пожал плечами.

— Просветишь?

— Только после подписания контракта.

— Где подписать?

Уголок его губ дрогнул.

— Какой ты быстрый. Деньги нужны, понимаю. Мне неинтересно зачем. Готов работать и не задавать лишних вопросов — сработаемся.

Он откинулся на спинку кресла и продолжил тем же ровным, почти деловым тоном:

— Как смотришь на то, чтобы съездить на полигон и проверить тебя в деле? Потом вернемся, подпишешь пару бумаг — и начнешь работу. Скажем так, она не всегда будет связана с добычей аномальных материалов. Понимаешь, о чем я?

— Догадываюсь.

— Хорошие деньги за понятливость. — Он чуть улыбнулся, впервые за разговор дав себе волю на живую эмоцию. — Люблю работать с людьми, которым не нужно разжевывать очевидное.

— Сколько именно?

— Начнем с пятидесяти тысяч в месяц. Дальше по результатам.

Я молчал.

Снаружи лицо оставалось спокойным. Чужим. Равнодушным.

Внутри разгорался не гнев — холодное, методичное отвращение, куда более опасное своей трезвостью. Он говорил об убийствах так же буднично, как другой говорил бы о поставках руды или найме грузчиков. Ни тени сомнения. Ни следа вины. Чужая смерть была для него строкой в контракте, пунктом сметы, услугой с фиксированной оплатой.

Гнев стоило держать при себе. Не сейчас.

Убийство прямо здесь, за этим строгим столом, среди чистых папок и выверенных отчетов, подняло бы охрану, в преданности и численности которой сомневаться не приходилось. Вспыхнул бы бой. Погибли бы люди, которые просто делали свою работу — грязную, но для большинства из них единственный способ выжить в городе, где здесь платили втрое больше среднего.

— Понимаю твои сомнения, — сказал Бурный, неверно истолковав молчание. — Но поверь, с этим проблем не будет. Все схвачено.

Я медленно повернулся к нему, удерживая на лице равнодушие.

— Вот как. Ну хорошо, тогда поехали.

— Не откажешь мне в компании? — Он указал на выход. — Введу тебя в курс дела прямо по дороге. Думаю, будет полезно узнать детали из первых уст.

Это был шанс. Идеальный, редкий: убрать его прямо в машине, тихо, без лишнего шума и без побоища, которое развернулось бы здесь.

Барон шел впереди и излучал абсолютную уверенность в собственной безопасности. Титул, связи и влияние ослепили его настолько, что на элементарную осторожность он давно махнул рукой. Привык, что имя вызывает трепет, а личная команда зачистки эффективно устраняет любых неугодных.

Мы вышли на парковку. Кортеж из пяти бронированных автомобилей уже ждал. Один из водителей, завидев барона, поспешно затушил сигарету о край урны и вытянулся у передней дверцы. Мелкая, почти рефлекторная деталь субординации — здесь держали дисциплину даже в таком.

Тяжелые двери представительского седана распахнулись бесшумно. Мы сели на заднее сиденье, обшитое темной кожей. В салоне пахло дорогим парфюмом и табаком, а плотная шумоизоляция отсекала внешние звуки полностью. Машина мягко тронулась. По бокам и сзади нас прикрывали четыре машины сопровождения — вся охрана осталась снаружи бронированной капсулы, в которой ехали мы.

Водитель за всю поездку не произнес ни слова. Вышколенный до автоматизма, из тех, кто воспринимает собственное молчание как часть должностной инструкции. Я краем глаза следил за его затылком и прикидывал, насколько быстро он среагирует, если что-то пойдет не по плану.

Барон открыл ноутбук и углубился в какие-то графики. На меня он не обращал внимания ровно настолько, насколько человек не обращает внимания на нанятого рабочего. Клавиши под его пальцами щелкали редко и уверенно. Кондиционер гнал прохладный воздух с чуть слышным шелестом. Дворники изредка проходили по стеклу — дождь снаружи снова набирал силу.

Я смотрел на его профиль и думал о простой вещи. Система, громко заявляющая о недопустимости самосуда, сама тайно пользуется услугами таких, как он. Государство знало, сколько людей исчезло по приказу Бурного. Знало, сколько трупов закопано за Стеной. И охотно смотрело в сторону, пока барон исправно переводил часть прибыли на нужды города. Золото обладает удивительным свойством очищать чужую совесть.

За тонированным стеклом проплывали серые кварталы окраины: обшарпанные пятиэтажки, редкие деревья, женщина с коляской, спешащая укрыться от начавшегося дождя под козырьком остановки. Мир снаружи жил своей обычной жизнью и не подозревал, что один из его местных королей проводит в этой машине последние минуты.

Резкий щелчок закрывающегося ноутбука вырвал меня из размышлений.

— Ну вот и все, мирские дела подождут, — легко произнес барон, глядя в окно. — Скоро у нас один очень интересный заказ...

Он не договорил.

В моей руке сформировалось тонкое, как бритва, лезвие. Короткий выверенный удар — сталь вошла в висок и мгновенно оборвала все мыслительные процессы. Смерть вышла тихой и почти мгновенной. Глаза Бурного остекленели, тело обмякло на кожаном сиденье, голова мягко склонилась набок — как будто барон просто задремал посреди рабочего дня.

Я тут же прижал ладонь к его груди и активировал поглощение. Теплая пульсирующая волна чужой силы потекла по венам: дар перешел ко мне без малейшего сопротивления, легче любого из предыдущих.

Все произошло настолько быстро и тихо, что даже водитель в первые секунды ничего не заметил.

Потом в зеркале заднего вида отразились его расширившиеся от ужаса глаза. Он успел увидеть резкое движение и уже открывал рот — поднять тревогу по рации или ударить по тормозам. Времени на раздумья не было. Я наклонился вперед и вторым точным движением перерезал ему горло. Машина вильнула, я перехватил руль и направил ее к обочине — она мягко уткнулась в ограждение и заглохла.

Еще одна сопутствующая жертва. Совесть тяжело вздохнула где-то глубоко внутри и затихла.

Действовать нужно было быстро, пока охрана в остальных машинах не заподозрила неладное из-за внезапной остановки. Секунды утекали ощутимо: впереди уже мелькнула тень бойца сопровождения, который выходил проверить причину задержки.

Я слегка приоткрыл боковое стекло — узкая щель — и обратился к Аспекту Формы. Тело сжалось, одежда и оружие растворились в пространстве вместе с формой. Через мгновение маленькая невзрачная муха взмыла к потолку салона, вылетела через щель наружу и растворилась в порывах прохладного ветра. Секундой позже один из охранников постучал костяшками по стеклу передней двери — ответить ему изнутри было уже некому.

Через пятнадцать минут, в заброшенном переулке в паре километров от места происшествия, я принял обычный облик, привел себя в порядок и поправил воротник куртки.

Дождь усилился и теперь молотил по крышам припаркованных машин. Редкая удача для человека, только что покинувшего место убийства: свежие следы смывало быстрее, чем успела бы приехать любая экспертиза.

Все прошло идеально. Чисто, быстро и без лишней крови невиновных — если не считать водителя, чья единственная вина заключалась в том, что он вовремя посмотрел в зеркало.

Полученный дар я решил пока не активировать. Направил ману в обход нового узла и проследил, как тот встраивается в энергосистему организма. Обосновался он, как и ожидалось, в районе головы, рядом с уже существующими структурами. Ближайшие несколько дней, вероятно, придется провести без сознания, пока способность переработает взятое от прежнего владельца и научит мозг пользоваться новыми возможностями. Не лучшее время для такой уязвимости, учитывая незакрытый список. Но и тянуть не стоило: чем дольше дар лежит неиспользованным, тем выше риск, что организм отторгнет его вовсе.

Пока же меня занимало другое.

Второй барон из списка тоже должен был понести наказание, только иным способом. К Сорокину лобовой подход не годился: из поместья его не вытащить, а подключать Тайную Канцелярию я не собирался. После операции с Грибовым внимания ко мне и так стало слишком много, и объяснять происхождение информации о втором бароне не хотелось совершенно.

Я вызвал такси и назвал адрес в паре кварталов от дома. Привычка не подводить машины прямо к порогу закрепилась за последние недели сама собой, без сознательного решения.

Дома я заглянул на кухню за водой, прежде чем снова уходить. Воронов сидел за столом с чашкой чая и читал что-то на телефоне. Рядом лежала разобранная точилка для клинка — судя по всему, вторую половину дня он убил на уход за новым мечом. Поднял взгляд, оценил мое состояние одним коротким осмотром и вернулся к экрану без лишних вопросов.

— Готово? — спросил он, не отрываясь от переписки.

— Один готов. Второй на очереди.

— Помощь нужна?

— Пока нет.

— Скажешь, если понадобится.

Он вернулся к телефону, а я остался наедине с последствиями операции: усталостью, оседающей в мышцах теперь, когда напряжение схлынуло. И странным, почти академическим спокойствием разума — как будто вся операция была решенной задачей из учебника, а не убийством живого человека час назад.

Поднялся к себе, переоделся, проверил снаряжение. Привычный ритуал между двумя операциями, который помогал переключаться из одного состояния в другое без лишней рефлексии.

Посмотрел на часы. До вечера оставалось еще полно времени.

Как раз хватит, чтобы навестить еще одного зарвавшегося аристократа, слишком уверовавшего в собственную неприкосновенность.

Глава 14 Ремастер

До поместья Сорокина я добрался к закату.

Такси высадило меня за два километра, у заправки на выезде из города, — дальше начиналась частная дорога с камерами, и светиться на них не стоило даже в чужой личине. Остаток пути прошел пешком, вдоль лесополосы. Пахло мокрой хвоей, где-то в глубине посадки возились вороны, устраивались на ночь. Обычный тихий вечер за городом — если не считать того, зачем я сюда шел.

О самом бароне досье говорило достаточно. Дар Заточки — тот самый, ради которого он и стоял в списке вторым: для команды полезнее всего, что я успел забрать себе. Стихия у него была своя, темная, с аспектом Смерти — редкое и дорогое в применении сочетание. Каждый серьезный удар такой техникой буквально пожирает владельца изнутри, поэтому маги смерти развиваются десятилетиями и боятся сжечь себя раньше срока. Опасный противник, но предсказуемый в своей осторожности.

Человека досье описывало расчетливым до мелочей: ни одной случайной траты, ни одного необдуманного контракта за пятнадцать лет в криминальных структурах региона. Такая методичность обычно означает одно — он готовится к худшему заранее, а не полагается на удачу постфактум.

Мещерский пока оставался недосягаем: слишком велика цена международного скандала. Значит, Сорокин был следующим логичным шагом — ближе, доступнее, и дар нужнее.

План выглядел тем же, что сработал с Бурным. Сокрытие. Аспект Формы. Невидимая муха, которую не обнаружить обычными средствами. Зайти, найти цель, забрать ценное, получить дар, уйти. Пять минут работы, если повезет.

Повезло в прошлый раз. Не факт, что повезет снова: методичные люди редко оставляют одинаковые прорехи в защите дважды.

Поместье оказалось именно таким, каким его описывало досье. Современная архитектура, огромные стеклянные панели, дорогая отделка и десятки встроенных артефактов, превращающих обычный дом в небольшую крепость. Даже освещение работало через магические контуры, а вдоль стен тянулись тонкие энергетические линии защитной системы.

С высоты птичьего полета — вернее, полета мухи — территория напоминала аккуратно расчерченную схему: круговая подъездная дорога, гараж на три машины. Теннисный корт, давно заброшенный, судя по трещинам в разметке, и небольшой пруд с декоративным мостиком, который дизайнер явно поставил ради статуса, а не из любви барона к пейзажам.

Мухе вся эта роскошь безопасности была совершенно ни к чему.

Я пересек территорию беспрепятственно, залетел через приоткрытую вентиляционную решетку и оказался внутри особняка. Пахло дорогим деревом и чем-то химическим: то ли полиролью для мебели, то ли остатками недавнего ремонта. Несколько минут ушло на планировку: три этажа, десяток комнат, лестница из темного мрамора на второй уровень — там, судя по единственной приоткрытой двери с проблеском света, кто-то еще работал допоздна.

Кабинет Сорокина находился именно там, где и должен был. Хорошая новость. Плохая заключалась в том, что сам барон был жив, деятелен и сидел над бумагами за массивным столом.

Рядом с креслом стоял внушительный сейф.

Если уж рисковать жизнью, стоило делать это с пользой. Сначала сейф, потом барон.

Я осторожно облетел кабинет и отметил расположение защитных артефактов — их оказалось заметно больше, чем у Грибова. По углам мерцали тонкие линии сигнальных контуров, вплетенные прямо в лепнину потолка, а на подоконнике гудел небольшой прибор — судя по звуку, детектор магических аномалий в помещении. Человек прекрасно понимал, сколько у него врагов. Разумная предосторожность. Жаль только, недостаточная: ни один из приборов не рассчитан на то, чтобы засечь обычную муху, залетевшую через вентиляцию вместе со сквозняком.

Когда Сорокин отвлекся на очередной документ, я сменил форму и материализовался прямо напротив его стола.

Эффект превзошел ожидания.

Барон вздрогнул так резко, что едва не опрокинул стул. Лицо стремительно побледнело, рука инстинктивно метнулась к одному из артефактов на запястье.

— Добрый день, барон.

Несколько секунд он просто смотрел на меня и не понимал, откуда я взялся посреди запертого кабинета.

— Кто... кто вы такой?

— Человек, который хочет немного поговорить.

— Если вам нужны деньги...

— Они нужны всем.

— У меня много денег.

— Не сомневаюсь.

Сорокин сглотнул и попытался взять себя в руки. Паника отступала: не зря столько лет крутился рядом с аномалией и криминалом, привык держать лицо даже в скверных обстоятельствах.

— Тогда чего вы хотите?

— Для начала откройте сейф.

— Что?

— Сейф. Откройте.

Он поколебался пару секунд, затем подчинился. Решил, видимо, что деньги лучше смерти, — и в чем-то был прав. Поднялся, подошел к стене, ввел код. Толстая дверь медленно отъехала в сторону.

Я едва не присвистнул.

Внутри лежало заметно больше интересного, чем ожидалось. Пачки документов, папки отчетов, несколько артефактов, наличность. И один предмет, от которого буквально веяло силой: красный кристалл в серебряной оправе, отдельно от остального, на бархатной подушечке. Вещь, которую хозяин явно доставал полюбоваться не реже раза в неделю.

Архимаг. Минимум.

Такие вещи обычным людям в руки не попадают.

— Неплохо живете, барон.

— Забирайте что хотите...

— Не все сразу.

Я взял артефакт, убрал в пространственный карман и снова посмотрел на хозяина поместья. Он проследил за кристаллом взглядом — так смотрят вслед не вещи, а годам, потраченным на ее добычу. Только теперь в его глазах проступило понимание. Дело не в деньгах. Не в сейфе. Не в артефактах.

Я пришел сюда за ним.

— Кто вас нанял? — наконец выдавил он.

— Тебя действительно интересует именно это?

— Конечно! Если это деньги, мы можем договориться. Если месть — скажите за что. Если политика...

— Никакой политики.

Пауза.

— Денег вам не хватит.

Он замолчал. В кабинете повисла неприятная тишина, разбавленная только тихим гудением системного блока под столом да мерным тиканьем настенных часов.

Я разглядывал человека, который много лет считал себя хозяином положения. В документах о нем было написано достаточно. Подставленные группы Защитников. Проданные маршруты. Ложные данные об активности тварей. Люди, которых отправляли на верную смерть ради нескольких дополнительных процентов прибыли.

И одна группа особенно.

Отряд, который однажды подставили на плановом выходе: задержали подкрепление на входе под предлогом бюрократической ошибки, бросили против стаи, с которой без поддержки не справиться. Трое погибли. Девушка выжила только потому, что успела уйти вглубь аномалии раньше основной атаки.

Схема Сорокина. Его люди. Его прибыль.

что-то внутри меня сжалось узлом, холодным и твердым. Не ярость — окончательное подтверждение: делать это стоило в любом случае, даже без списка и санкции сверху.

— Вы не понимаете, — заговорил Сорокин. Перемену в моем лице он заметил, хотя причину угадать не мог. — Все не так просто, как выглядит на бумаге. Если бы я работал честно, конкуренты сожрали бы меня за полгода. Здесь нельзя выжить иначе.

— Интересная теория.

— Это не теория! — Он сделал шаг вперед. — Думаете, остальные лучше? Князья чистые? Графы? Бароны? Да они все делают то же самое!

— Возможно.

— Тогда почему я?

Ответил я не сразу. Часть меня действительно задавала тот же вопрос: почему именно он, а не Мещерский, отделавшийся деньгами, не десятки других, сидящих гораздо выше.

— Может, потому что я не в состоянии добраться до всех разом, — сказал я наконец. — Приходится выбирать по очереди. Сегодня очередь дошла до тебя.

— Тогда завтра появится кто-то другой на мое место. Схема не исчезнет вместе со мной.

— Возможно. Но твоя часть схемы исчезнет сегодня, а это уже больше, чем ничего.

Он невесело усмехнулся — как будто нашел в моих словах подтверждение какой-то давней собственной мысли.

— Тогда объясните хотя бы одно. Зачем убивать лично? Такие, как вы, обычно предпочитают чужими руками: Канцелярия, наемники, официальные санкции. Почему сами?

Вопрос попал точнее, чем барон, вероятно, рассчитывал.

— Потому что чужие руки иногда ошибаются в адресе. А я предпочитаю знать наверняка, что наказание нашло того, кому предназначено.

Барон побледнел еще сильнее. Взгляд метнулся к столу, затем к двери, затем к окну — искал путь к спасению, которого в этой комнате для него больше не существовало.

Правая рука дернулась вниз. Не к оружию. Не к артефакту.

К тревожной кнопке.

Где-то в глубине особняка взревела сирена.

— Ты даже не представляешь, во что влез, — процедил барон и отпрыгнул назад. Вокруг его тела вспыхнул темно-серый защитный купол, а в раскрытых ладонях начала собираться плотная, почти осязаемая чернота — концентрация смертной магии, от которой воздух в кабинете стал заметно гуще. — Через минуту здесь будет вся охрана.

— А без нее не сдюжишь?

Он ударил первым.

Поток черного дыма сорвался с его ладони и оставил за собой шлейф мертвой, разъедающей энергии. Я шагнул в сторону, пропустил технику мимо плеча — и в этот момент Орудие Вечных сформировалось в руке узким длинным копьем.

Удар пришелся в купол. Артефакт мастерского уровня выдержал первый контакт, но по поверхности защиты тут же побежала сеть трещин. Сорокин качнулся от отдачи: он не ожидал, что его главный козырь начнет сыпаться от одного столкновения.

Второй сгусток темной энергии он метнул почти сразу, не дал мне закрепить преимущество. На этот раз целил не в грудь, а в ноги — расчетливо, как будто заранее просчитал самый очевидный маневр уклонения. Я ушел вверх коротким прыжком, копье развернулось в воздухе и довершило начатый выпад косым ударом сверху вниз. Купол лопнул окончательно и осыпался трещинами разбитого стекла.

Третьего удара он ждать не стал. Активировал дар Заточки прямо на защитный клинок: короткий черный нож, извлеченный из ножен на поясе, полыхнул тонкой алой каймой по режущей кромке. Выпад пришелся снизу, туда, где обычная броня не прикрывала бедро. Заточка добавила скорости и остроты ровно настолько, чтобы клинок прошел сквозь ткань и кожу и оставил длинный кровоточащий разрез.

Боль пришла резкая, обжигающая. Я отступил на шаг и коротким взглядом оценил рану. Первая настоящая кровь за четыре операции. Барон умел удивлять до последней секунды собственной жизни.

— Не ожидал? — прохрипел он и тут же пошел в новый выпад.

Второй удар ножом метил выше, в ребра. Я перехватил его запястье свободной рукой и остановил клинок в паре сантиметров от цели. Заточенное лезвие продолжало давить и резало воздух тонким свистом — Сорокин вкладывал в толчок остатки резерва.

Отвечать на реплику я не стал. Развеял копье, вложил ману в форму ножа и коротко, без замаха, всадил лезвие сквозь пробитый купол — прямо в горло, туда, где черная магия еще клубилась в ладонях и не успела сорваться в новую атаку.

Барон обмяк. Дар перешел ко мне теплой стремительной волной и растекся по каналам — рядом с даром Бурного, который все еще ждал своей очереди на усвоение.

Настенные часы в кабинете продолжали тикать. Системный блок под столом гудел, на мониторе так и висел недочитанный документ. За окном, во дворе, метались лучи фонарей.

Рана на бедре саднила при каждом шаге. Не критично. Но и не тот исход, к которому я привык за три предыдущие операции.

Оставалось выбраться наружу.

За дверью уже слышался топот десятков ног. Охрана действовала быстрее людей Грибова — эти явно годами готовились именно к такому сценарию. Дверь распахнулась с двух сторон одновременно, впустила бойцов в тяжелой броне, а за их спинами — нескольких магов, уже плетущих техники.

Ждать, пока они закончат, было плохой идеей.

Я ударил первым. Кинетическая волна прокатилась по коридору невидимым тараном, смела передний ряд охраны и отбросила тела вместе с обломками двери и куском стены. Маги потеряли концентрацию раньше, чем довели плетение до конца.

Коридор встретил настоящей суетой: из соседних помещений выбегали новые бойцы, кто-то занимал позиции, кто-то кричал в рацию. Три техники ударили почти одновременно. Огненное копье прошло над плечом, ледяные шипы вонзились в стену за спиной, поток режущего воздуха заставил резко пригнуться. Доспех выдержал бы одно попадание, возможно два, но испытывать судьбу без нужды не стоило. Рывок вперед, смена направления, еще рывок — большая часть атак ушла в пустоту.

Один из бойцов преградил путь к лестнице и вскинул артефактную винтовку почти в упор. Я нырнул под ствол в последний момент — пуля прошла в паре сантиметров от уха — и коротким ударом локтя в подбородок отправил стрелка на пол. На добивание времени не тратил, движение уже несло дальше.

За поворотом ждали еще двое, и не с привычным оружием — с короткими артефактными жезлами. Судя по гулу энергии в навершиях, что-то способное пробить обычный доспех насквозь. Проверять теорию на собственной шкуре я не стал: ушел в перекат вдоль стены — раненая нога отозвалась острой болью на резкое движение — и рубанул мечом наотмашь по ближайшему, срезал жезл вместе с частью предплечья. Второй выстрелил мимо и оплавил кусок стены там, где я стоял мгновением раньше.

Нога отзывалась на каждый резкий разворот тупой пульсирующей болью и вынуждала компенсировать хромоту лишней тратой кинетики там, где обычно хватило бы простого маневра. Мелочь — но мелочь, съедающая резерв быстрее обычного темпа боя.

Проблема заключалась в другом. Чем дольше я оставался внутри, тем больше людей стягивалось к месту тревоги. Обычных бойцов бояться не приходилось, даже десятками. Но среди охраны хватало магов ранга мастера, и их растущее число превращалось в настоящую угрозу: окружат, навяжут бой на истощение — и рана на бедре к тому моменту скажется куда сильнее, чем сейчас.

Экономить силы дальше смысла не было.

Мана хлынула из источника со знакомой вибрацией по всему телу. Кинетический взрыв разошелся во все стороны разом: пол треснул, стены покрылись сеткой трещин, людей разметало, как сухие листья под ураганным порывом. Стеклянная панель в конце коридора брызнула тысячей осколков и впустила внутрь порыв вечернего воздуха. Коридор опустел за долю секунды. Те, кто мгновение назад собирался меня остановить, теперь приходили в себя среди обломков штукатурки и перевернутой мебели.

Где-то на первом этаже продолжали звучать команды по рации: новые группы спешили наверх, но расстояние и разрушенная лестница давали лишние секунды форы — те самые, в которых я нуждался больше всего.

Этого хватило.

Аспект Формы стянул тело до размеров мухи. Мир рванул вверх исполинскими пропорциями, коридор превратился в бесконечный тоннель. Маленькое незаметное насекомое пролетело мимо десятков разъяренных охранников, которые искали вооруженного убийцу, миновало разбитую стеклянную панель, за которой уже толпились новые бойцы с фонарями, выскользнуло в вечерний воздух и растворилось среди мошкары, кружившей над садовыми фонарями.

Полет до безопасного расстояния дался тяжелее обычного. Раненая нога отзывалась усталостью даже в форме насекомого — боль странным образом просачивалась сквозь саму границу превращения.

Дар доусваивался медленно, тяжело устраивался где-то на границе позвоночника, рядом с прежними структурами. Рана на бедре, стянутая наспех в человеческом облике за квартал от поместья, саднила при каждом шаге до самого дома.

Улицы вечернего Иркутска жили обычной жизнью: мигали светофоры, кто-то выгуливал собаку у соседнего подъезда, из открытого окна доносился обрывок музыки. Мир снаружи не заметил, что в нескольких кварталах отсюда только что рухнула еще одна криминальная империя. Ему и не полагалось замечать.

Дома меня встретила Наташа. Окинула взглядом разорванную штанину и потемневшую от крови ткань, коротко поджала губы, но лечить сразу не полезла — ждала, пока я сам заговорю.

— Порез. Заточенным клинком.

— Глубоко?

— До кости не достал. Хватит и обычной регенерации.

Она кивнула, но осталась стоять рядом, пока я опускался на стул в кухне. Достала аптечку из шкафа, молча размотала бинт — хотя я о помощи не просил. Привычка человека, для которого забота не нуждается в отдельном разрешении.

— Второй за неделю, — заметила она, обрабатывая края раны. — Начинаю жалеть, что не поехала с тобой.

— Не поехала бы — я бы справился хуже, не быстрее. Одиночная работа требует одиночества, а не лишней пары глаз, за которую приходится волноваться в процессе.

— Логично. Неприятно, но логично.

Она закончила с перевязкой, отступила на шаг и придирчиво осмотрела результат.

— Продержится до утра. Дальше сама затянется, судя по тому, как быстро у тебя все заживает в последнее время.

— Кате скажу про Сорокина, — произнес я и стянул испорченную штанину, чтобы осмотреть рану внимательнее. — Его команда когда-то подставила ее отряд.

Наташа замерла на секунду. Аптечку она отставила в сторону.

— Ты уверен?

— Читал в его же документах. Задержанное подкрепление, ложный предлог, стая, брошенная против отряда без поддержки. Все сходится с тем, что она рассказывала в первую неделю.

Она долго молчала, прежде чем кивнуть.

— Тогда лучше от тебя, чем от кого-то еще. Но не сегодня. Дай ей еще одну спокойную ночь, прежде чем взваливать на нее чужое прошлое заново.

— Согласен.

— Как думаешь, она обрадуется или расстроится?

Вопрос застал меня врасплох. В таких категориях я об этом не думал.

— Не знаю, — признался я. — Наверное, и то и другое сразу. Радость, что виновных больше нет. Горечь, что это не вернет погибших.

— Обычная человеческая арифметика, — тихо сказала Наташа. — Мести всегда не хватает ровно настолько, насколько не хватает мертвых, которых она должна была вернуть.

Она забрала испорченную штанину, чтобы выбросить, и на секунду задержалась в дверях кухни.

— Отдохни хотя бы до утра. Список подождет еще один вечер.

— Подождет, — согласился я, хотя оба понимали: следующая цель появится раньше, чем захочется признавать.

Список сократился до трех фамилий, две из которых пока оставались недосягаемы. И впервые за четыре операции цена оказалась не только чужой, но и собственной кровью.

Глава 15 Ремастер

Рана на бедре затянулась к утру почти полностью: легкая розовая полоса вместо ожидаемого шрама — еще одно доказательство щедрости дара Быстрой Регенерации. Оставалось одно незакрытое дело, прежде чем позволить себе роскошь на пару дней выпасть из жизни.

Солнце клонилось к закату, когда я добрался до нужного квартала. Янов накануне жаловался коротко, без просьб о помощи: упомянул, что соседняя лавка братьев Зориных в последнее время слишком уверенно распускает руки в разговорах с его постоянными клиентами.

Лавка Зориных встретила меня яркой вывеской и нарочитой темнотой внутри — владелец явно верил, что чем меньше света, тем загадочнее выглядят светящиеся артефакты на витринах. На меня прием впечатления не произвел. Куда больше внимания привлек мужчина за прилавком, который раздраженно пересчитывал выручку.

— Мы закрываемся. Приходите завтра.

— Я не покупать пришел.

— Тогда зачем ты здесь? Проваливай, защитничек.

Смелости ему было не занимать.

— Грубо. А я недавно заходил в одну артефактную лавку, и там мне рассказали, что вы ведете себя не совсем красиво по отношению к соседям.

Мужчина мгновенно напрягся.

— Ты от Янова?

— Может быть.

Рука лавочника скрылась под прилавком. Через секунду на плечи опустилась невидимая тяжесть — артефакт, рассчитанный на то, чтобы вдавить обычного человека в пол одним импульсом. Любой другой уже стоял бы на коленях.

Я не был любым другим.

Рывок. Короткий удар под дых. Пока лавочник хватал ртом воздух, я вывернул ему руку и забрал артефакт из вспотевшей ладони.

— Слушай внимательно, — сказал я и наклонился ближе. — Еще раз попытаешься провернуть что-то подобное — лишишься не только этой игрушки, но и всей лавки. От тебя требуется одно: перестать мешать бизнесу Янова.

— Понятно, господин... Понятно.

От прежней дерзости не осталось и следа. Он даже попятился на полшага и задел локтем стойку с мелкими артефактами — те жалобно звякнули друг о друга, но не упали.

— Завтра лично придешь к нему и извинишься. Искренне.

Сокрытие я активировал медленно, специально: дымка растворяла тело по частям — голова, плечи, руки пропадали из виду одна за другой. Судя по тому, как побледнел лавочник, представление удалось в полной мере.

Домой я вернулся поздним вечером. По дороге забрал у Янова три обещанных артефакта — семь тысяч за все вместо полусотни, скидка оказалась честной до копейки. Сумма, которую большинство простолюдинов не видят и за год работы. Мысль об этом неравенстве кольнула сильнее обычного, но разбираться в ней сейчас не было ни сил, ни времени.

Наташа нашла меня в прихожей — как будто специально ждала звука закрывающейся двери.

— Ну как?

— Оба дара теперь мои. Аспект Формы прикрыл следы, искать некого. Да и оба барона свою смерть давно заслужили.

Наташа молча кивнула. Факт она приняла без лишних вопросов.

— Послезавтра выходим в аномалию.

— Помню. Только сначала активирую Дар Просветления. Скорее всего, пару дней проваляюсь без сознания: он начнет перестраивать память, приводить мысли в порядок.

— Думаешь, изменишься?

— Нет. Останусь собой. Но, возможно, начну видеть некоторые вещи иначе.

— Поняла. Предупрежу остальных, чтобы не беспокоили.

Я поднялся к себе, сел на край кровати и закрыл глаза. Момент, ради которого все затевалось. Медленно направил ману в область головы. Дар впитывал энергию жадно, почти бездонно.

Последним, что я успел почувствовать, была резкая вспышка боли.

Затем пришла темнота.

Перед глазами понеслись годы. Потом десятилетия. Вся прежняя жизнь развернулась бесконечной лентой: события, давно стершиеся из памяти, разговоры, восстановленные до последней паузы между словами, до скрытых интонаций, которых я не замечал в моменте.

По ощущениям прошел не меньше месяца. На деле — чуть больше суток. Но за это время я прожил заново больше двухсот лет.

Многое внезапно стало понятнее.

Дядя оказался вовсе не тем чудовищем, каким я его помнил. Вокруг него всегда крутилось слишком много интриг, слишком высокой была цена любой ошибки. Решения, которые казались мне предательством, на деле были попыткой удержать империю от раскола.

Я вспомнил мать. Улыбку. Голос. Тепло рук. Видел ее в последний раз почти сто восемьдесят лет назад, но память сохранила каждую мелочь так ясно, будто расстались вчера.

Вспомнил отца и момент его смерти. Тогда я так и не понял истинных причин покушения. Теперь понял. Он хотел перемен, но оставался слишком привязан к старым порядкам. В итоге стал неудобен сразу всем сторонам.

Вспомнил бесконечные годы войны. Полет. Бой. Полет. Бой. День за днем, год за годом. Иногда выпивка. Иногда женщины — не ради удовольствия, а чтобы хоть ненадолго заполнить пустоту внутри.

И наконец вспомнил, почему стал таким человеком. Самоуверенным. Жестоким. Убежденным в собственной правоте.

Война приучила мыслить примитивно. Есть союзники. Есть враги. Не на моей стороне — значит, против меня. На поле боя логика работала прекрасно. Для управления мирами она оказалась губительной.

Я вспомнил людей, которых убивал. Не все из них были злодеями.

Мир никогда не был черно-белым. Он всегда состоял из тысяч оттенков. Я слишком долго отказывался их замечать.

Повторить путь возвышения собственного рода я не смогу. Не смогу снова идти войной на чужие планеты ради власти и территорий.

Зачем покорять тех, кого можно объединить?

Сложнее, да. Придется договариваться, учитывать чужие интересы, заниматься политикой, искать компромиссы. Но это все равно лучше, чем бесконечно подавлять чужую волю.

Все миры Эссерисов были одинаковыми. Менялись расы, магия, природные условия. Остальное оставалось неизменным. Архитектура. Законы. Порядки. Мы уничтожали старое и строили свое — потому что так было проще.

Несогласных убивали. Согласными манипулировали.

На короткой дистанции это работало. Спустя века последствия становились очевидны.

Коррупция. Ложные отчеты. Продажные наместники. Нищета. Ненависть к власти. Гвардия, которую боялись сильнее преступников. Миры, где следили за каждым словом, а любое инакомыслие считали угрозой.

Нас учили говорить о величии рода Эссерисов.

Никакого величия не было. Только страх.

Поэтому, когда появились твари, никто не хотел сражаться. Никто не стремился становиться сильнее: люди прекрасно понимали — возвысишься слишком заметно, и тебя либо устранят, либо подчинят менталисты.

В итоге все ждали одного.

Когда прилетит очередной Эссерис.

Не спаситель. Не герой.

Палач.

Они надеялись, что мы однажды погибнем. Что эпоха нашего господства закончится. Что потомки наконец смогут жить свободно.

Я убивал монстров. Спасал миры. Выполнял долг.

Но никто и никогда не встречал меня как героя — не из неблагодарности. Они просто боялись. И ненавидели.

Сюда меня забросила случайность: тварь, сломавшая переход, развилка, расколовшая вселенную надвое. Никто не дарил мне второго шанса — он выпал сам, слепо, как выпадает монета. Но выпал же.

Шанс увидеть ошибки, которые раньше казались правильными решениями. Шанс построить нечто иное.

Не империю страха. Не государство, где все обязаны подчиняться.

Систему, в которой людям выгодно становиться сильнее. Где возвышение одного делает сильнее всех остальных. Где талантливых не боятся, а поддерживают. Где власть служит обществу, а не наоборот.

Звучало наивно. Возможно, даже глупо.

Но впервые за очень долгое время передо мной появилась цель, не сводившаяся к очередной битве.

Темнота рассеивалась постепенно. Сознание медленно возвращалось в тело.

Простыня под спиной успела остыть и отсырела от пота. На первом этаже жужжал холодильник — монотонный будничный звук, за который организм цеплялся, как за спасательный круг посреди мешанины воспоминаний. Сквозь плотно задернутые шторы пробивалась узкая полоска дневного света и резала веки даже сквозь закрытые глаза.

Я сделал глубокий вдох и открыл глаза.

Потолок. Моя комната. Значит, выжил.

Попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом.

— Вот же дрянь, — прохрипел я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

На тумбочке у кровати стоял стакан с водой и лежала записка, придавленная краем стакана. Почерк Наташи, три слова: «Пей. Потом ешь». Вода оказалась теплой — стояла тут явно не первый час, — но ушла в два глотка.

Несмотря на боль, на губах сама собой появилась короткая усмешка.

Дар сработал. Теперь я знал это совершенно точно.

Я остался прежним человеком. Но смотреть на мир начал немного другими глазами.

Ранним утром поместье еще спало. Солнце не показалось над горизонтом, небо держало темно-синий оттенок уходящей ночи. До выхода в аномалию оставалось несколько часов, и тратить их впустую не хотелось. После душа и легкого завтрака я вышел во двор и начал разминку: суставная гимнастика, растяжка, работа с дыханием — все давно доведено до автоматизма.

Минут через тридцать на площадку вышел Воронов. Двигался уверенно, легко — годы травмированного источника окончательно остались в прошлом.

— Решил проверить, не разучился ли ты драться? — усмехнулся он.

— Скорее проверить, не разучился ли ты проигрывать.

Он хмыкнул и растворился в тени.

Спарринг начался без команды. Пространство ожило: тени от деревьев дрогнули, вытянулись. Я почувствовал движение справа и активировал Сокрытие еще до того, как удар долетел.

Мы исчезли одновременно.

Удар пришел сверху — я ушел перекатом в сторону. Там, где мгновение назад находилась голова, вспыхнула черная тень. Воронов возник позади, атаковал локтем в шею. Я поднырнул и ответил серией коротких атак по корпусу. Он заблокировал две. Третья прошла вскользь. Четвертая не достигла цели — он снова ушел в тень.

— Неплохо, — кивнул старик, когда мы разошлись.

— Ты тоже пока не разваливаешься.

Следующие несколько минут прошли в обмене привычными атаками: жесткие блоки, усиление тела маной, мощные контрудары, отточенные годами практики. Действовал он правильно. Именно так сражается большинство сильных магов.

В этом и заключалась проблема.

Большинство сильных магов предсказуемы.

Один из выпадов Воронова прошел так близко, что я почувствовал сквозняк от кулака у самой щеки — пара сантиметров между спаррингом и настоящим переломом костей лица. Старик тут же отступил на полшага и проверил мою реакцию взглядом. Не извинение — молчаливый вопрос: заметил я опасность или полагался на автоматику тела.

Заметил. Просто не счел нужным комментировать.

Я позволил бою затянуться еще на несколько минут. Изучал привычки, показывал одни и те же ответы — а затем резко сменил ритм. Воронов появился слева, кулак уже летел в висок. Вместо блока — короткий шаг вперед и в сторону. Удар прошел мимо в паре сантиметров. Полушаг, разворот корпуса, нога врезалась ему в живот.

Старик отлетел на несколько метров, ударился спиной о невысокий забор полигона, коротко хекнул и удивленно поднялся. Отряхнул с плеча приставшую щепку.

— Что это было?

— Еще раз.

Второй заход продлился меньше минуты. Третий — секунд сорок. Четвертый начался с того, что Воронов сменил тактику: вместо прямых атак ушел в череду коротких теневых рывков, появлялся то слева, то справа, путал направление следующего удара. Хитрый ход против обычного противника. Против человека, который читает намерение по мельчайшему смещению веса за долю секунды до движения, — почти бесполезный.

Я встретил его на выходе из третьего рывка коротким ударом в грудь и не дал завершить маневр.

К пятому заходу Воронов перестал давить грубой силой и начал анализировать движения. Именно поэтому пятый бой оказался самым долгим за все утро.

Максимальная эффективность. Минимум лишних движений. Никакой траты силы без нужды. Принципы, которые столетиями оттачивались в моем роду, наконец улеглись в голове ясной, применимой схемой, а не разрозненными обрывками боевого опыта.

Очередной размен закончился тем, что мой кулак замер у самого его горла.

Старик медленно опустил руки.

— Все. Хватит.

Я отступил на шаг. Воронов выпрямился и неожиданно низко поклонился. Не как подчиненный — как воин, признающий чужое мастерство.

— Григорий. Это невероятно. Я прожил больше полувека и никогда не видел ничего подобного. Как ты вообще до такого додумался?

— Не моя заслуга.

— Такое ощущение, что ты заранее знаешь, что я собираюсь сделать.

— Нет. Просто большинство людей двигаются одинаково. У тела есть десятки вариантов удара, но намерение оно выдает раньше действия. Нужно только научиться это замечать.

Он задумчиво кивнул.

— Через две недели, когда закончим ежедневные выходы, отправимся в Якутск. В земли рода Жаровых, — сказал я, глядя на восходящее солнце. — Последняя серьезная зачистка там была лет пятнадцать назад. До выхода начну учить вас основам этого искусства. Сначала тело. Потом оружие. Потом магия.

Воронов нахмурился.

— Обычно все делают наоборот.

— Поэтому большинство магов и не раскрывают потенциал полностью. Магия должна усиливать воина, а не заменять его.

— Хорошо, Григорий.

— Да перестань ты уже.

Он вопросительно поднял бровь.

— Еще немного, и начнешь звать меня по имени-отчеству или вовсе «глава», — сказал я. — Люди рядом со мной не слуги. Соратники. Те, кому я доверяю спину.

— Ладно, ладно. Гриша. Так устроит?

— Намного лучше.

К этому моменту начали просыпаться остальные. Из дома показались Катя, Лина и заспанный Юра, от кухни тянуло запахом готовящегося завтрака — Лина явно поднялась раньше всех.

— Живой? — Катя разглядывала меня с плохо скрытым облегчением. — Наташа два дня никого к тебе не пускала. Говорила: разбудишь раньше времени — навредишь.

— Живой. Голова только гудит, как после хорошей попойки, которой не было.

— Звучит несправедливо.

— Согласен. Обычно за такую головную боль полагается хотя бы вспомнить веселый вечер накануне.

Юра протянул мне кружку с чем-то темным и дымящимся, не дожидаясь просьбы.

— Лина сказала, крепкий чай помогает после перегрузки источника. Сама не пробовала, но вроде бы у ее бабушки работало.

Я принял кружку молча. Уточнять, насколько научно подобное лечение, не стал.

Когда Лина только появилась рядом с командой, я ожидал совсем другого: думал, вся ее польза ограничится поддержкой Юры и уютом на кухне. Девушка раз за разом доказывала обратное. Тихо, без лишних слов становилась частью механизма — не менее важной, чем оружие в чужих руках.

После завтрака команда начала собираться. Я проверил снаряжение, закрепил респиратор. Лина совала Юре в рюкзак сверток с бутербродами, тот отбивался — «там паек выдают» — и проиграл: сверток лег поверх аптечки. Остальные выглядели не менее сосредоточенными.

Особенно изменился Юра. Страх из его глаз почти исчез, осталась только осторожность — совсем другое чувство. За недели после фильтрации Древа парень заметно вырос внутренне, хотя рост, разумеется, остался прежним: изменилась осанка, манера держать плечи расправленными даже в минуты усталости. Катя полностью доверяла команде. Воронов наконец сбросил груз прошлого.

Постепенно мы переставали быть случайной группой людей.

Мы становились родом. Пусть маленьким. Пусть только зарождающимся.

Но уже родом — с общим домом, общими ранами и общим списком тех, кому предстояло однажды за все ответить.

На КПП я собрал оружие у каждого по очереди и активировал Заточку. Мана медленно впитывалась в металл, усиливала режущие кромки, укрепляла структуру клинков. Катин молот отозвался на прикосновение особенно охотно — принял усиление легче остальных.

— Теперь можно идти, — сказал я.

Дежурный на входе проверил жетоны привычным равнодушным движением и отметил состав группы в планшете, лишний раз не поднимая взгляда. Обычная процедура, за которой не скрывалось ничего, кроме рутины. За соседним столом другой сотрудник ОЗАП громко ругался по телефону с домоуправлением, и до того, кто и куда сейчас проходит через КПП, ему не было никакого дела. Мир снаружи не подозревал, что человек перед ним провел последние два дня, заново проживая двести с лишним лет чужой войны.

Аномалия встретила нас привычным запахом гари. Над горизонтом висела мутная дымка, под ногами скрипел серый песок, где-то вдалеке завывал ветер и гнал по пустоши раскаленную пыль.

Мрачное место. Опасное.

Но именно здесь начинался наш путь.

Глава 16 Ремастер

Старая добрая аномалия.

Я и сам не ожидал, что успел соскучиться по этому месту: по жару, пробиравшемуся сквозь одежду, по мерному потрескиванию деревьев, горящих вечным пламенем невесть сколько лет, по черному стеклу под ногами, которое хрустело при каждом шаге и отражало багровые отблески огня. Чуждое человеческому миру место. И вместе с тем удивительно знакомое.

Наташин купол держал прохладу привычным ровным контуром, а снаряжение, за последние недели подогнанное под каждого, сидело удобнее прежнего. Команда давно перестала быть группой людей, впервые надевших броню. Даже Юра, еще месяц назад путавшийся в ремнях доспеха, теперь затягивал застежки на автомате.

Сегодня мы не собирались заходить дальше первого пояса. Для команды такой маршрут давно стал рутиной, но я переживал за Юру. Для огненных ящериц и леших он пока слишком слаб: парень быстро прогрессировал, но некоторые ошибки в аномалии оплачиваются не кровью.

Жизнью.

Про светящийся шар даже думать не хотелось. Тварь выпадала из привычной логики целиком: никто толком не понимал, как ее убивать, какие у нее слабости и есть ли они вообще. Проверять теории на собственной шкуре желания не возникало.

На сегодня у меня стояла другая задача: посмотреть, как Катя и Дима справляются с медитацией во время боя. Звучит просто, пока не попробуешь сам. Сознание приходится разделять на две части: одна непрерывно прогоняет ману по каналам и усиливает источник, вторая следит за противником, создает техники, управляет телом. Как играть две разные мелодии двумя руками одновременно. Сначала кажется невозможным. Потом мучительно трудным. А затем однажды приходит понимание — и делаешь все на автомате, развиваясь быстрее остальных магов своего ранга.

Вдалеке протяжно взвыло что-то крупное. Возможно, огненная ящерица метила территорию, возможно, просто эхо, искаженное горячим воздухом. Никто из команды не среагировал: за месяцы работы здесь научились отличать реальную угрозу от фонового шума аномалии.

Первые противники появились неожиданно быстро. Мы прошли меньше сотни метров, когда между обугленными деревьями вспыхнули три силуэта огненных духов — пламя внутри переливалось от оранжевого до белого, а в груди каждого мерцало ядро.

Юра напрягся, рука потянулась к рукояти меча раньше, чем прозвучала команда.

— Никому не вмешиваться, — приказал я. — Юра, справишься?

Парень нервно сжал рукоять.

— Попробую.

— Неправильный ответ.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Воин может сомневаться внутри себя. Но когда начинается бой, он должен знать ответ заранее. Справишься?

Юра глубоко вдохнул, выдохнул. Пальцы на рукояти все еще сжимались чуть крепче необходимого.

— Справлюсь.

— Тогда вперед.

Зеленая мана окутала его тело плотным доспехом. Парень сорвался с места навстречу противникам. Первый удар прошел вскользь. Второй тоже не достиг цели: Юра метил в ядро, но духи оказались проворнее, чем он рассчитывал, — скользили по воздуху длинными огненными следами и постоянно меняли направление.

Наташа рядом со мной коротко выдохнула. Не от тревоги — скорее узнала в его движениях собственные прежние ошибки. Воронов молчал, руки сложены на груди, глаза не отрывались от каждого шага подопечного.

Первым атаковал ближайший: огненная лапа полоснула по воздуху перед лицом. Юра успел отклониться, но второй уже заходил сбоку. Пришлось принимать удар на меч. По клинку пробежали языки пламени, самого Юру отбросило на несколько шагов.

Он еще не привык к таким боям. Я это видел. Слишком много внимания уделял самому противнику и слишком мало — ядру. Именно поэтому каждый раз опаздывал на долю секунды.

Третий дух резко рванул вперед. Юра успел поставить блок, но огонь все равно лизнул плечо. Затем руку. Затем бедро. Доспех выдерживал, но запас маны таял.

Юра продолжал сражаться.

Хорошо.

Парень наконец перестал махать мечом наугад и начал анализировать происходящее. Первый дух вновь бросился вперед. Юра сделал вид, что отступает, вынудил противника вытянуться в атаке — и резко шагнул навстречу.

Клинок ударил точно в центр груди. Ядро треснуло.

Первый.

Огненная оболочка рассыпалась искрами и осела на землю обычным пламенем. Времени радоваться не было: второй дух уже оказался рядом и ударил потоком огня прямо в лицо. Юра еле успел закрыться мечом. Волна жара отбросила его назад.

Парень попытался сразу перейти в атаку, но противник оказался быстрее: скользнул вправо, влево, исчез из поля зрения и возник за спиной. Огненные следы переплетались вокруг Юры настоящим лабиринтом.

Я видел, как он начинает паниковать. Именно этого дух и добивался.

Юра сделал глубокий вдох. Вспомнил тренировки. Перестал следить за самим пламенем, сосредоточился на ядре — и мир вокруг него, судя по резко изменившимся движениям, замедлился.

Ложный выпад. Разворот корпуса. Широкий взмах клинком.

Ядро разлетелось на осколки.

Второй.

Именно в этот момент третий дух ударил со спины. Юру впечатало в землю. Над поляной вспыхнул столб огня. Команда позади меня уже готова была броситься вперед.

— Стоять, — спокойно произнес я.

Они замерли.

Ситуация опасная, да. Но именно такие моменты делают из мага настоящего бойца. Не тренировки. Не лекции. Только мгновения, когда ошибка означает смерть.

Дух выпустил новый поток огня. Юра успел поднять щит и перекатился в сторону — черный песок под ним плавился в стекло. Жар опалил кожу через ткань доспеха, на предплечье осталась тонкая красная полоса. Парень вскочил на ноги, ударил мечом.

Не хватило сантиметров. Ядро осталось целым.

Монстр тут же контратаковал. Доспех затрещал под натиском пламени, зеленая мана истончалась стремительно. По лицу Юры стекал пот, дыхание становилось тяжелее.

Еще один удар — и защита рухнет.

Юра это понял. Я видел по глазам.

Парень резко сменил направление, заставил духа промахнуться — шагнул внутрь дистанции, слишком близко, настолько, что пламя уже прожигало остатки защиты, — и вложил в удар все, что осталось.

Клинок вонзился точно в ядро.

Третий.

Пламя осыпалось искрами на черное стекло, редкие угольки начали гаснуть один за другим.

Несколько секунд Юра просто стоял посреди поляны и тяжело дышал — не верил, что все закончилось. Затем на его лице появилась улыбка.

Сейчас он победил не духов. Он победил собственный страх.

Наташа подошла первой, коротко осмотрела красную полосу на предплечье, тронула кожу вокруг прохладными пальцами.

— Ожог первой степени. Жить будешь, — сказала она и, помедлив, добавила: — Хорошо дрался.

Юра просиял так, как будто ему вручили орден.

Воронов смотрел на него с нескрываемой гордостью: недели гонял парня на полигоне, раз за разом заставлял повторять одни и те же движения. Результат оказался налицо.

Я лишь кивнул. Все прошло именно так, как должно было. Хотя ситуация оставалась под контролем целиком: Катя держала наготове несколько техник и была готова вмешаться в любую секунду.

Молодец. Я сказал не вмешиваться — но не говорил не быть готовой.

Дальше поход пошел своим чередом. Собирали смолу, редкие грибы и растения. Работа скучная, но прибыльная: каждая мелочь превращалась в деньги, а деньги нашему роду были нужны как воздух. Смола тянулась за ножом густыми янтарными нитями и намертво липла к перчаткам — к концу второго дерева Катя плюнула и работала голыми руками, оттирая пальцы песком после каждого среза.

Юра, все еще на взводе после первой победы, старательно выискивал каждый подходящий гриб под обугленными корнями — как будто соревновался сам с собой в количестве находок. Катя дважды одергивала его: держать дистанцию от группы не больше пяти шагов. Привычка, вбитая не менее жестко, чем боевые навыки.

Вьюгова могла решить финансовые проблемы одним движением руки. Просить помощи я не собирался.

Род должен строиться своими силами. Кирпич за кирпичом. Шаг за шагом.

Через пару часов нам попалась стая варгов. Когда-то такая встреча заставила бы команду нервничать. Теперь — всего лишь очередной источник дохода.

Из-за скал выскочил первый зверь: огромный, покрытый черной шерстью, с раскаленными красными глазами. Следом остальные, не меньше десятка, рассыпались по периметру короткими перебежками — брали группу в клещи по давно отработанной схеме.

Вожак первым бросился в атаку. Я шагнул навстречу, поток кинетики сорвался с руки и ударил зверю прямо в грудь. Тварь еще успела взвыть, прежде чем импульс размозжил внутренности.

Второй монстр попытался обойти справа. В этот момент Воронов исчез: тень под лапами варга дрогнула, и оттуда вынырнул человек. Черная пика вошла зверю в голову по самое основание.

Еще трое бросились одновременно. Катя ударила ладонью по земле — черное стекло раскололось, навстречу монстрам вырвались каменные шипы. Один варг оказался насажен сразу на два. Второму разорвало лапы.

Оставшиеся звери оценили потери и попытались отступить веером — старая тактика хищников, привыкших сохранять хотя бы часть стаи любой ценой. Не сработала. Наташа щелкнула пальцами, почти не глядя, и половина поля боя взорвалась льдом. От твари, оказавшейся ближе всех к эпицентру, почти ничего не осталось.

Двое последних заметались между обледеневшими трупами сородичей и уже не понимали, откуда ждать угрозы. Я закрыл дистанцию коротким рывком и покончил с обоими двумя быстрыми ударами. Без изящества, чисто ради экономии времени.

Я посмотрел на Наташу с укоризной.

Она только улыбнулась. Скучно ей. Хотела показать новичкам, к чему стоит стремиться.

Не успели пройти и километра, как появились новые твари.

Белки высыпали из-за деревьев неожиданно: сначала мелькнула одна тень, затем вторая, а через несколько секунд из леса хлынула целая орда. Полтора метра роста, длинные когти, способные вспороть стальной доспех, огромные резцы, без труда перекусывающие кости. Опаснее всего — скорость. Даже опытные маги иногда не успевали реагировать на их атаки.

Я посмотрел на Вьюгову. Она чуть кивнула.

Сами. Отлично.

Орда неслась сплошной волной: твари перепрыгивали друг через друга, карабкались по обугленным деревьям, заходили сразу с нескольких сторон. Часть стаи явно рассчитывала атаковать сверху — спрыгнуть с горящих крон в момент, когда внимание отряда уйдет на наземных противников.

— Катя, центр! — крикнул Воронов.

Девушка ударила ладонью по земле. Черное стекло дрогнуло, огромный пласт породы поднялся перед отрядом и обрушился на первых монстров. Несколько тварей мгновенно превратились в кровавое месиво. Остальных это не остановило: перепрыгнули через тела собратьев.

Воронов исчез. Тень под ближайшей белкой дрогнула, и старик появился у нее за спиной. Клинок прошел по шее твари. Снова провал во мрак. Еще прыжок. Еще удар. Третья попытка достать его сверху с ветки провалилась: он ушел в тень за долю секунды до контакта и вынырнул уже за спиной у следующей цели.

С каждым разом получалось все лучше — медитация уже не сбивалась после каждого перемещения. Прогресс, который стоило отметить.

Юре приходилось тяжелее остальных. Сразу три монстра прорвались через защиту Кати и атаковали одновременно. Первый удар он принял на меч. От второго ушел перекатом. Третий все же зацепил плечо когтями и оставил на доспехе глубокие борозды.

Парень зашипел от боли, но не отступил. Наоборот, рванул вперед.

Меч описал широкую дугу, снес голову первой твари. Разворот корпуса, удар локтем в морду второй. Шаг вперед, колющий выпад.

Минус два.

Третья белка прыгнула сверху. Юра еле успел закрыться. Удар отбросил его на несколько метров. Монстр уже собирался добить противника, когда из земли под ним вырвались каменные колья и разорвали тело пополам.

— Не отвлекайся! — крикнула Катя.

— Стараюсь! — огрызнулся парень.

Несмотря на слова, улыбка у него была до ушей. Впервые он по-настоящему чувствовал себя частью команды.

Оставшиеся твари, потеряв больше половины стаи, сбились в плотную группу у крайних деревьев — готовились либо к отчаянному последнему броску, либо к бегству. Выбрали первое. Три белки одновременно бросились на Воронова: рассчитывали задавить числом там, где не помогла внезапность.

Просчитались. Он ушел в землю тенью за долю секунды до столкновения — нападавшие врезались друг в друга на пустом месте, — и вынырнул позади всей группы разом. Три коротких удара слились в одно текучее движение.

Последняя из орды попыталась прорваться мимо Юры к отступлению, но парень среагировал быстрее, чем сам от себя ожидал: перехватил ее на бегу коротким выпадом снизу и вложил в удар весь остаток запала.

Бой продолжался еще несколько минут. Белки атаковали яростно, но слишком прямолинейно. Ребята постепенно перехватили инициативу: Катя контролировала поле боя, Воронов вырезал самых опасных, Юра добивал прорвавшихся через защиту.

Когда последний монстр рухнул, вокруг лежали десятки тел.

Я так и не вмешался, хотя несколько раз очень хотелось. Именно такие сражения делают из новичков настоящих магов.

Обратный путь занял еще несколько часов. Десяток духов. Две стаи варгов. Несколько мелких стычек. Для команды все это давно стало обычной работой.

Один эпизод все же выделился из общего потока. Небольшая группа духов попыталась зайти с фланга, пока отряд разбирался с очередной стаей варгов спереди. Наташа среагировала первой, не прерывая контроля над основным боем: тонкая ледяная стена выросла между нами и духами и выиграла ровно столько времени, сколько требовалось Кате, чтобы развернуть каменный шип им навстречу. Слаженность, которой не было еще месяц назад: теперь каждый прикрывал сектор соседа на автомате, без команд и лишних слов.

Почти у самого выхода нас встретила стая гиен.

На этот раз я решил вмешаться лично.

Твари появились из-за скал и сразу начали брать в кольцо: крупнее обычных, с непропорционально длинными лапами и пастями, полными кривых зубов. Вожак шагал впереди и внимательно изучал группу — оценивал построение с расчетливостью, которая редко встречается у обычного зверья.

Умный. Слишком умный для обычного монстра.

— Отойдите, — сказал я команде, не оборачиваясь. — Этих беру сам.

Никто не спорил. За последние недели субординация в таких вопросах устоялась сама, без напоминаний.

Гиены почувствовали опасность раньше, чем увидели меня. Поздно.

Сокрытие. Следующий шаг я сделал уже внутри стаи. Кинетический удар — первую гиену унесло назад, как мешок, и хруст костей услышали даже ребята за спиной. Я рванул вперед, не давая монстрам опомниться.

Клинок рассек шею второй твари. Разворот, удар обратным движением — третья лишилась половины морды. Четвертая попыталась зайти сзади, пока внимание держали ближние цели. Я перехватил ее прыжок открытой ладонью и впечатал в землю коротким импульсом сверху вниз.

Остальные наконец поняли, что происходит, и бросились в атаку одновременно. Слишком медленно. Кинетическая волна сорвалась с ладони и разметала их в разные стороны — несколько гиен покатились по земле, ломая друг друга собственными телами.

Вожак каким-то чудом удержался на лапах и прыгнул прямо на меня. Неплохая реакция для монстра. Я сместился в сторону, пропустил его мимо, усилил руку кинетикой и ударил сверху вниз.

Череп твари не выдержал.

Остальные дрогнули. Катя закончила формирование техники — с неба обрушился град камней, каждый размером с человеческую голову. Гиены заметались в поисках укрытия. Поздно.

Воронов поднял руку. Из земли вырвались темные путы, черные жгуты обвили лапы монстров и прижали их к земле. Несколько секунд твари еще скулили и дергались в попытках освободиться. Безуспешно.

Он появился прямо посреди стаи. Один удар. Второй. Третий. Каждое движение забирало чью-то жизнь — экономно, без единого лишнего замаха. Работа человека, для которого такая бойня давно стала привычной рутиной, а не испытанием.

Через несколько секунд бой закончился. Быстро и жестко. Без шансов для врага.

Юра, наблюдавший за финалом со стороны, выдохнул с явным облегчением.

— Вот бы мне так когда-нибудь.

— Будет, — сказал Воронов, вытирая клинок. — Дай себе пару лет и перестань сомневаться перед каждым ударом.

— Легко сказать.

— Легко сказать, тяжело сделать. Так и работает любое настоящее умение.

На КПП мы вернулись спустя восемь с половиной часов после начала рейда. Небольшая задержка. Ничего необычного.

Дежурный привычно принял отчет, коротко присвистнул на цифру добычи и отправил материалы на оценку без лишних вопросов. Форма на нем выглядела мятой после долгой смены, а сам он то и дело поглядывал на часы — судя по всему, ждал не нас, а собственную замену, опаздывающую уже минут на двадцать.

Сданные материалы оценили в десять тысяч рублей. Не состояние, но команде этих денег хватит на месяц нормальной жизни. Большинство групп вообще возвращается с пустыми руками после первого серьезного ранения.

Домой шли пешком: короткая прогулка после долгого дня в аномалии помогала растянуть мышцы и собраться с мыслями перед возвращением к обычной жизни. Вечерний Иркутск встретил прохладой и запахом дождя, собиравшегося где-то за горизонтом.

Особенно доволен был Юра.

Парень буквально светился от счастья и без остановки рассказывал о своем первом настоящем бое — каждую минуту вспоминал новую деталь, заново переживал схватку с духами и белками. Даже Воронов, обычно скупой на похвалу, пару раз одобрительно хмыкнул, слушая пересказ собственного боя глазами ученика.

— А помните момент, когда третий дух ударил со спины? — не унимался Юра. — Я думал, все, конец.

— Не конец, — сказала Катя и легонько толкнула его плечом. — Ты справился.

— Еле-еле.

— Еле-еле тоже засчитывается.

— А белки? — Юра явно не собирался сбавлять темп. — Та, что прыгнула сверху, — я думал, сейчас точно располосует.

— Каменные колья вовремя, — заметил Воронов. — В следующий раз рассчитывай на собственную реакцию, а не на чужую подстраховку.

— Понял.

— Хотя подстраховка тоже часть команды, — добавил он чуть мягче. — Просто не привыкай полагаться на нее в первую очередь.

Впереди ждали еще тринадцать дней тяжелой работы. Но впервые за долгое время это звучало не как повинность, а как расписание, которое команда действительно готова была выполнить.

Глава 17 Ремастер

Утро началось со звонка из ОЗАП.

Голос дежурного звучал сухо, по-уставному, но я уловил в нем то самое напряжение, которое выдают люди, привыкшие прятать тревогу за казенной интонацией.

— Ночная группа до сих пор не вышла из аномалии. Сигнал SOS не подавали. Задерживаются. Ваш выход сразу после них.

Задерживаются. Уже больше часа.

Я молча положил трубку. В нашем ремесле слово «задержка» слишком часто прячет за собой другое — куда более короткое и окончательное. Час опоздания редко заканчивается благополучно.

Наташа услышала разговор с кухни и замерла с чашкой на полпути ко рту.

— Плохие новости?

— Пока просто новости. Ночная группа не вышла вовремя.

— Наша?

— Другая. Мы идем следующим составом.

Она отставила чашку, разом растеряв утреннюю расслабленность.

— Думаешь, придется искать?

— Не знаю. Узнаем на месте.

За окном моросил мелкий дождь, стучал по подоконнику тем же безразличным ритмом, каким сопровождал любое утро в этом городе, — независимо от того, сколько людей где-то в глубине аномалии сейчас боролись за жизнь. Или уже перестали.

Я оделся и спустился на кухню, где Лина уже готовила завтрак, ничего не зная о звонке. Рассказывать ей раньше времени смысла не было: лишний повод для беспокойства, пока сами толком ничего не знали.

— Юра еще спит? — спросила она, не оборачиваясь от плиты.

— Разбужу через полчаса. Выход сегодня раньше обычного.

— Все в порядке?

— Разберемся.

Она не стала переспрашивать. За недели жизни в доме научилась отличать вопросы, на которые действительно ждут ответа, от тех, что задают из вежливости.

До выхода оставался запас времени, и команда решила скоротать его на полигоне. Катя почти не выпускала молот из рук — новое оружие все еще оставалось диковинкой, которую хотелось проверить на прочность в каждом свободном упражнении. Она раз за разом обрушивала боек на тренировочный манекен, каждый раз чуть иначе распределяла утяжеление и отмечала про себя, где сила бьет точнее, а где расходуется впустую.

Юра тренировался отдельно, оттачивал связку из трех ударов, которую я показал ему накануне вечером. Воронов время от времени поправлял стойку — коротко, без лишних слов. Его манера преподавания давно свелась к нескольким точным замечаниям вместо длинных лекций.

Я же то и дело поглядывал на часы и отсчитывал минуты до истечения официального срока задержки. Мысли крутились вокруг простого расчета: сколько времени у людей остается до того, как шансы на спасение перестанут существовать вовсе. По собственному опыту я знал: счет идет не на часы, а на первые критические минуты после столкновения.

Дважды я пытался дозвониться до дежурного и узнать хоть что-то сверх известного. Оба раза получал один и тот же ответ: информации больше нет, ждите официального статуса.

Ожидание всегда давалось хуже самого дела.

Время текло медленно. Минул полдень. Затем час дня.

Группа так и не объявилась.

После нескольких часов задержки защитники официально считаются пропавшими без вести. Оставался, конечно, шанс встретить их уже внутри аномалии — тогда кивнули бы друг другу и разошлись. Но чем дольше тянулись минуты, тем меньше я верил в благополучный исход.

Дежурный на КПП оформлял наш выход и старался не встречаться взглядом ни с кем из команды. Стандартная реакция человека, которому не впервой отправлять людей туда, откуда предыдущая группа так и не вернулась.

— Маршрут прежний? — спросил он, сверяясь с планшетом.

— Прежний. Первый пояс, восемь часов.

— Если наткнетесь на что-то от ночной группы — фиксируйте координаты и сообщайте немедленно. Не подходите ближе, чем нужно.

— Понял.

Он помолчал секунду, явно решая, стоит ли говорить дальше. Все же добавил:

— Хорошие были ребята. Заходили сюда не первый месяц, всегда здоровались, никогда не хамили дежурным. Обидно.

— Может, еще найдутся.

Дежурный посмотрел на меня взглядом, каким смотрят на человека, произносящего слова из вежливости, а не из веры в сказанное. Спорить я не стал. Сам не особенно верил собственным словам.

Аномалия встретила нас привычной духотой и полным отсутствием тварей — необычная, режущая слух тишина после вчерашнего изобилия духов и варгов. Даже треск горящей коры звучал приглушенно, как будто лес сам почувствовал что-то и затих.

— Не нравится мне это, — заметил Воронов, оглядывая пустые заросли по обе стороны тропы. — Территория первого пояса без единой твари за целый час — редкость. что-то распугало обычных обитателей.

— Или сожрало, — коротко добавила Катя.

Никто не стал развивать мысль дальше.

Я шел чуть впереди и прокручивал в голове статистику подобных исчезновений. За последние годы работы ОЗАП в этом секторе пропавшие группы находили живыми примерно в одном случае из пяти — и почти всегда в первые несколько часов после потери связи. Дальше цифры резко падали. Наш собственный отряд однажды тоже балансировал на грани этой статистики: тогда, во время первого настоящего выхода, Хранитель забрал Юру буквально у меня из-под носа. Не хвати у нас сил довести дело до конца — сейчас кто-то другой мог бы точно так же идти по нашим следам и разбирать обломки боя.

Мысль не добавляла оптимизма.

Первые четыре часа мы шли вдоль границы сектора, собирали ингредиенты и материалы. Работа нудная, зато прибыльная. Особенно когда попался Цветок Ревущего Пламени — редчайшая находка, до двадцати тысяч рублей за один-единственный бутон. Настроение группы заметно подскочило, Юра впервые за утро позволил себе улыбку.

— Гриша, смотри, — позвал он, осторожно срезая стебель у самого основания. — Второй за месяц. Мы разбогатеем на одних цветах.

— Не разбогатеем, но на новую партию зелий Кате точно хватит.

Катя фыркнула, не отрываясь от собственного участка: деловито ощупывала кору очередного дерева в поисках смоляных наростов. Работа, доведенная у нее до автоматизма.

Наташа держалась чуть в стороне и берегла ману на случай непредвиденной встречи. Привычка, выработанная годами, а не сегодняшней тревогой.

Ненадолго.

Еще через какое-то время мы вышли на следы боя.

По пути туда местность постепенно менялась: привычный первый пояс с редкими прогалинами уступал место густому подлеску, где обгоревшие стволы стояли плотнее, а видимость сокращалась до десятка метров в любую сторону. Идеальные условия для засады, если бы кто-то задумал ее устроить.

Обугленная земля. Отпечатки техник, впечатанные в оплавленное стекло. Туши варгов, разбросанные широким полукругом. И самое тревожное: защитники даже не вырезали клыки.

Значит, уходили в спешке. Скорее даже бежали.

Я присел у ближайшей туши. Детали начали складываться в последовательность сами, быстрее, чем я успевал их проговаривать про себя, — с той ясностью, которой прежде попросту не хватало. Просветление ничего не подсказывало со стороны. Думал по-прежнему я сам. Просто теперь — всей головой разом: одна часть сознания холодно разбирала улики, вторая принимала решения, и обе работали параллельно, не мешая друг другу.

Раны на тушах варгов были ровными, глубокими — след клинка или когтя огромного размера, прошедшего сквозь плоть с минимальным сопротивлением. Ни одна из известных мне тварей первого пояса не оставляла подобных отметин.

Картину произошедшего я восстановил за пару ударов сердца. Группа из пяти-шести человек столкнулась со стаей варгов и уверенно ломала ей хребет: следы техник говорили о слаженной, опытной команде. Направление ударов, глубина разрезов, расположение тел относительно друг друга — все складывалось в единую, почти видимую наяву картину боя, длившегося от силы пару минут.

Потом вмешалась третья сторона.

Кто?

Леший? Вряд ли. От лешего не убегают: столкнулся с ним неготовым — и ты уже покойник, просто еще не успел об этом узнать.

Из по-настоящему сильных противников первого пояса оставались шар и ящерица.

Шар, скорее всего, поглотил бы тела без остатка. По рассказам выживших, эта тварь после себя почти ничего не оставляет, кроме перчаток и обрывков брони. Настоящий санитар аномалии. Однако тушу ящерицы шар вряд ли одолел бы в открытом бою без серьезных последствий для себя — слишком велика разница в массе и накопленной мане.

Значит, ящерица.

Хотя оставался и другой вариант: тварь могла напасть первой, не разбирая, кто перед ней — варги или люди. По голоду или территориальному инстинкту, вынесенному из глубины второго пояса случайным перемещением.

И следы как раз тянулись к границе второго пояса: цепочка вмятин в песке, слишком широких для человеческого шага, местами перемежалась глубокими бороздами — что-то тяжелое волочилось следом за убегающими людьми.

Вот только что подобной твари делать в первом поясе? Для них тут слишком прохладно. С пропитанием никаких сложностей: варгов и гиен в глубине хватает с избытком.

что-то вынудило ее покинуть привычную территорию.

И это «что-то» мне совершенно не нравилось.

— Внимание, — сказал я, обводя команду взглядом. — Здесь дрались защитники, не вернувшиеся прошлой ночью. По следам техник видно: схлестнулись с варгами, спокойно их давили. Затем вмешалась третья сторона, предположительно огненная ящерица. После этого отряд начал отход ко второму поясу. Мысли?

— Думаю, все очень плохо, — первым откликнулся Воронов. — Ящерицы так далеко обычно не суются. До второго пояса отсюда километров пятнадцать. Раз одна забралась сюда — значит, что-то произошло. Прошло уже около пяти часов. С вероятностью в девяносто девять процентов они мертвы. Предлагаю не искать.

Наташа молча кивнула — солидарна.

— У тебя есть цифры, подкрепляющие эту вероятность? — Катя скрестила руки на груди.

— Двадцать лет опыта вместо цифр, — ответил Воронов без раздражения, но и без желания уступать. — Статистика в таких случаях работает предсказуемо.

— Опыт не всегда равен статистике, — неожиданно заметила Наташа. — Иногда это накопленная усталость от количества похорон.

Воронов посмотрел на нее долгим взглядом, но спорить не стал.

Катя качнула головой.

— А я считаю, можно пройти еще километров пять. Ничего не найдем — повернем назад. Но если есть хоть шанс выручить людей, по совести мы обязаны попробовать.

— Даже если они уже погибли, — поддержал ее Юра, — мы хотя бы отыщем тела. Сообщим родне, как все было, передадим перчатки.

— Если ящерица не сожрет нас прежде, — заметил я. — Двое на двое. Решающее слово за мной.

Я выдержал паузу и взвесил аргументы обеих сторон. Воронов прав в расчетах: статистика редко ошибается. Но статистика не учитывает того единственного случая из ста, ради которого стоило рисковать. К тому же цена ошибки в обе стороны была разной. Не найти выживших стоило нам лишних пяти километров пути. Не попытаться — стоило бы совести каждого, кто сейчас смотрел на меня в ожидании решения.

— Собираем клыки с варгов и идем вперед. Предельная концентрация. Следим за каждым шорохом, ловим каждый звук. Увидим ящерицу — без геройства. Наташа работает, я подстраховываю. Остальные не лезут. Это приказ.

Через сорок минут мы тронулись дальше.

Метров через триста Катя резко остановилась и указала на что-то у подножия обгоревшего дерева.

— Там.

Шлем защитника: треснувший, с вмятиной сбоку такой глубины, что удар наверняка сломал бы шею владельца, не будь на нем защитного артефакта. Рядом валялся обрывок ремня и пустая фляга, откатившаяся в сторону.

Юра подобрал флягу, повертел в руках, разглядел выцарапанные на боку инициалы — «А.П.». Судя по всему, имя владельца.

— Думаешь, найдем его? — тихо спросил он.

— Не знаю, — ответил я честно. — Постараемся.

Воронов присел рядом со шлемом, осмотрел находку профессиональным взглядом.

— Бросили на бегу. Владелец либо снял его сам, спасаясь от чего-то более срочного, либо потерял при падении.

— Есть кровь?

— Немного. Не смертельная доза, судя по пятну на траве рядом.

Слабое, но все же облегчение: хоть какой-то признак, что не все погибли на месте первого столкновения. Мы двинулись дальше вдоль той же линии, теперь особенно внимательно вглядываясь в землю под ногами.

Юра шел рядом со мной и то и дело поглядывал на находки со смесью страха и решимости — той, что появляется у людей, впервые по-настоящему осознавших цену собственной профессии.

— А если бы это была наша группа? — спросил он вдруг.

Вопрос застал меня врасплох.

— Тогда кто-то другой сейчас читал бы наши следы, — ответил я честно. — Такая уж работа.

Он ничего не сказал в ответ, только крепче перехватил рукоять меча.

Еще через сотню метров — вторая находка: обрывок ткани от формы, зацепившийся за обгоревший куст, и характерный отпечаток ладони на пыльном валуне — кто-то опирался на камень и переводил дыхание перед следующим рывком. Рядом, чуть в стороне, лежал еще один предмет. Детский рисунок, сложенный вчетверо, — выпал из кармана в момент падения или бегства. Простой карандашный набросок: дом с трубой, солнце в углу листа.

Юра поднял находку осторожно, чтобы не помять и без того потрепанный листок.

— У кого-то из них есть семья, — сказал он тихо.

— У всех есть семья. Просто не всегда об этом вспоминаешь, пока не найдешь что-то подобное.

Я забрал у него рисунок, сложил обратно вчетверо и убрал в нагрудный карман — вернуть будет кому. Или некому. В любом случае оставлять его здесь было нельзя.

— Живы были еще здесь, — сказал я, возвращаясь к делу. — Вопрос, докуда дотянули.

Поначалу — ничего. Тишина, духота, мертвый лес. Даже привычный треск горящей коры звучал здесь тише обычного: сама аномалия затаилась в ожидании.

Мы двигались короткими перебежками от укрытия к укрытию — обгоревшие стволы и оплавленные валуны первого пояса давали достаточно точек для остановки. Воронов держался чуть впереди и читал землю под ногами с той же методичностью, что и утром: ровный, уверенный шаг человека, для которого выслеживание давно стало таким же естественным навыком, как дыхание.

Юра держался ближе к Кате, чем требовала стандартная дистанция построения. Не трусость — инстинктивная реакция на общее напряжение группы, разлившееся по воздуху почти физически ощутимой тяжестью. Даже обычно невозмутимая Наташа поглядывала по сторонам чаще, чем требовала простая осторожность.

— Еще три километра, — тихо сказал Воронов, сверившись с одному ему заметными приметами. — След не прерывается ни на метр. Кто бы это ни был, шел целенаправленно, не петляя.

— Хищники обычно не ходят по прямой без причины, — заметила Наташа.

— Вот именно.

Мы прошли еще около километра, когда под ногами начал попадаться пепел. Не обычная зола от горящих деревьев — что-то более плотное, спекшееся в комья размером с кулак. Катя подняла один такой комок, повертела в пальцах и тут же выронила с гримасой отвращения.

— Кость, — сказала она коротко. — Обгоревшая кость.

Никто не стал уточнять, чья. Юра отступил на полшага и машинально вытер ладонь о штанину, хотя к находке даже не притрагивался.

Дальше пепел встречался все чаще, а деревья вокруг стояли не просто обугленными — оплавленными. Расплав стек с обломанных веток причудливыми каплями и застыл, как будто температура здесь однажды подскочила до значений, недостижимых для обычного пожара аномалии.

Воронов остановился у особенно крупного потека, провел пальцем по застывшей поверхности.

— Еще теплый, — сказал он тихо. — Не сегодняшний, но и не вчерашний в полном смысле. Часов десять, может, двенадцать.

— Значит, все случилось ближе к утру, — заключил я. — Примерно тогда, когда дежурный забил тревогу.

Совпадение подтверждало худшие опасения точнее любых слов.

— Приближаемся. Держитесь плотнее.

Юра шел почти вплотную к Наташе и поглядывал на разрушения вокруг с плохо скрываемым ужасом.

— Что вообще способно устроить такое? — тихо спросил он. — Я слышал про огненных ящериц, про леших. Но чтобы вот так плавить деревья на расстоянии...

— Легенды аномалии, — коротко ответил Воронов. — Твари настолько редкие, что большинство защитников за всю карьеру ни разу с ними не сталкивается. Некоторые вообще считают их выдумкой, пока не увидят своими глазами.

— А ты видел?

— Один раз. Издалека. И этого раза мне хватило на всю оставшуюся жизнь.

— Расскажешь? — не удержался Юра.

— Не сейчас. — Воронов не отрывал взгляда от разрушений впереди. — Если окажется, что я прав насчет того, что там внизу, у тебя будет возможность увидеть его собственными глазами. Тогда и расспросишь.

Катя промолчала и крепче перехватила рукоять молота. Я чувствовал, как с каждым шагом нарастает общее напряжение. Не паника — собранность людей, понимающих, что обычные правила боя здесь могут не сработать.

А потом мы вышли к кратеру.

Огромному.

Метров пятнадцать глубиной, около сотни в поперечнике. Вокруг — сотни поваленных стволов, разбросанных так, словно в самый центр угодила авиабомба. Земля выжжена дочерна. Стеклянный песок оплавлен до жидкого блеска и местами еще сочился тусклым багровым свечением остаточного жара.

Я поднял руку.

Группа застыла мгновенно.

Воронов бесшумно ушел на фланг и оценил периметр кратера короткими профессиональными движениями головы. Катя стиснула рукоять молота обеими руками — явно боролась с желанием немедленно активировать утяжеление. Наташа держалась чуть позади, готовая развернуть купол в любую секунду. Юра застыл рядом с ней: бледный, но не отступивший ни на шаг. Маленькая, но заметная разница с тем, каким он был месяц назад.

— Дальше — один, — сказал я.

— Гриша, — тихо начала Катя.

— Один. Если там внизу то, о чем я думаю, лишние тела только помешают.

— Хотя бы возьми с собой кого-то для подстраховки на краю, — попыталась она снова.

— Уже взял. Все вы будете здесь, наверху, готовые вытащить меня, если что-то пойдет не так. Этого достаточно.

Никто не стал спорить дальше, хотя по лицам читалось: далось это решение непросто каждому. Воронов коротко кивнул. Старая привычка доверять моим решениям даже там, где свое мнение расходилось с итоговым приказом.

Я подошел к самой кромке и заглянул вниз.

И увидел его.

Белый шар метался по дну кратера, обезумевший. Бился о стены, вспыхивал ослепительной белизной и снова угасал, снова бился, снова угасал — пытался вырваться, но всякий раз что-то отшвыривало его обратно в замкнутый круг собственной агонии.

Тот самый Огненный Шар. Легенда аномалии. Монстр, чье имя заставляло вздрагивать даже матерых защитников.

На дне, рядом с тварью, распластались исполинские крылья — каждое метров десять, не меньше. Огненная ящерица. Вернее, то, что от нее уцелело.

Шар ее сожрал.

Но откуда тогда взялся взрыв такой силы?

Я продолжал наблюдать сверху. За спиной сгущалось напряженное молчание команды, ожидающей хоть каких-то указаний. Ветер на кромке кратера дул порывами, поднимал мелкую песчаную взвесь, и она оседала на губах горьким металлическим привкусом.

Я отступил от края и вернулся к остальным.

— Ну? — Воронов первым нарушил молчание.

— Огненный Шар. И то, что осталось от взрослой ящерицы.

Юра судорожно вдохнул. Катя переменилась в лице и стиснула рукоять молота крепче, хотя оружие сейчас едва ли могло чем-то помочь.

— Оба живы? — уточнила Наташа.

— Ящерица — вряд ли. От нее остались только крылья. Шар в каком-то странном состоянии: мечется по кратеру, как раненый зверь, не находящий себе места.

— Пропавшая группа?

— Ни следа. — Я коротко покачал головой. — Если шар их поглотил, искать нечего. Если успели убежать до основного столкновения, могли выжить.

— Что предлагаешь?

Вопрос повис в воздухе дольше, чем мне хотелось признавать. Я снова взглянул в сторону кратера, туда, где белое пятно продолжало метаться в замкнутом пространстве.

— Предлагаю сначала убедиться, что снизу больше никого нет. А дальше решим по обстоятельствам.

Никто не стал уточнять, что именно означают эти «обстоятельства». Я и сам пока не был до конца уверен в ответе.

Спускаться в кратер к ослабленной легендарной твари в одиночку — решение, которое любой здравомыслящий защитник назвал бы безумием. Но сверху я успел разглядеть достаточно, чтобы понимать: подобный шанс не выпадает дважды за карьеру. Возможно, вообще не выпадает никому, кроме единиц, доживающих до преклонных лет с историями, в которые никто не верит.

Решение уже начинало формироваться. И оно мне самому не особенно нравилось.

Глава 18 Ремастер

Ветер на кромке кратера не стихал ни на секунду: ровный, сухой, пропитанный жаром настолько плотным, что каждый вдох оседал в легких горячей пылью. Я стоял на самом краю, смотрел вниз и заново взвешивал решение, которое уже принял где-то между первым и вторым взглядом на мечущееся внизу белое пятно.

— Еще раз, — сказал Воронов, встав рядом. — Просто чтобы я услышал это вслух и мог потом сказать, что предупреждал.

— Я спускаюсь один. Вы остаетесь здесь и держите периметр.

— Это я уже слышал. Меня интересует часть про «зачем».

— Потому что шар ослаблен, а такого шанса больше не будет.

— А если он не настолько ослаблен, как тебе кажется сверху?

— Тогда я поднимусь обратно быстрее, чем спустился.

Воронов посмотрел на меня долгим взглядом — тем самым, каким смотрел еще в первые недели, когда пытался понять, способен ли я вообще слушать чужие советы. Не нашел того, что искал, и медленно кивнул.

— Катя держит веревку, — сказал я. — Наташа — купол на случай, если он плюнет чем-то через край. Юра остается при тебе.

— Согласен.

Катя уже разворачивала моток троса, закрепленного артефактным карабином за выступ скалы, — привычными, отработанными движениями. Она протянула мне свободный конец, я обвязал его вокруг пояса поверх снаряжения и коротко дернул, проверил натяжение.

— Дерну трижды — тяните. Не дерну вообще — режьте и уходите.

— Даже не начинай. — Катя стиснула челюсти, но узел затягивала все так же деловито. — Мы никуда без тебя не уйдем.

— Это приказ, а не пожелание.

Она промолчала, но по тому, как крепче сжались пальцы на тросе, я понял: приказ она услышала, запомнила и выполнять не собирается ни при каких обстоятельствах. Спорить дальше не было смысла — Наташа наверняка держалась той же позиции, просто не считала нужным озвучивать ее вслух.

Юра стоял чуть поодаль: бледный, но от края не отступивший. За последние недели парень заметно изменился. Не в силе — там прогресс шел медленно. В том, как держал спину, как перестал прятать взгляд в моменты, требующие выдержки.

— Если что-то пойдет не так, — сказал он тихо, — кричи. Я слышу лучше остальных с тех пор, как открылся второй канал.

— Учту.

Я перекинул ногу через край и начал спуск.

Стены кратера оказались круче, чем виделись сверху. Оплавленное стекло крошилось под пальцами и осыпалось мелкой стеклянной пылью, а жар с каждым метром рос так, что пробирал даже сквозь уплотненную кинетикой защиту. Регенерация работала непрерывно — кожа на ладонях сгорала и нарастала быстрее, чем я успевал это замечать.

Метров через десять трос натянулся до предела: дальше начинался свободный участок, который предстояло проходить без страховки, короткими перебежками между уступами оплавленного камня.

Я отвязал узел, оставил трос свисать вдоль стены на случай срочного отступления и продолжил спуск сам, цепляясь за трещины в стекловидной породе.

Дно кратера открылось резко, без предупреждения: последний уступ обрывался прямо в выжженную яму метров тридцати в диаметре, устланную спекшимся песком и пеплом. Жара здесь стояла такая, что воздух над землей дрожал и искажал очертания предметов, будто смотришь через толщу воды.

Огненный Шар метался в дальнем углу кратера.

Сверху он казался просто светящимся пятном. Вблизи — совсем другое дело. Сфера диаметром около метра, словно из плотно сжатого белого пламени, без четкой границы между телом и окружающим воздухом. Поверхность то и дело вспыхивала ярче, выбрасывала короткие языки огня, и те тут же гасли — существу не хватало сил удержать даже собственную форму дольше секунды.

Я смотрел на тварь, и картина складывалась сама, из десятков деталей, которые обычное зрение попросту не удержало бы разом. Оболочка держится на остатках чужой маны — не своей. Восстановления почти нет: каждая вспышка тусклее предыдущей. Ритм пульсации рваный, как дыхание умирающего.

Тварь была на пределе. Возможно, ближе к смерти, чем к восстановлению.

Но даже умирающий высший хищник опаснее любого здорового монстра низшего ранга. Ранг опасности определяет не текущее состояние особи, а сама природа вида, — и Огненный Шар оставался легендой аномалии независимо от того, сколько маны сейчас удерживало его форму.

Я осторожно двинулся вдоль стены кратера, в тени одного из немногих уцелевших валунов. Сокрытие пока не включал: резерв стоило беречь для решающего момента боя, а не тратить заранее.

С каждым шагом проступали детали, которые сверху сливались в общую картину разрушения.

Крылья ящерицы лежали чуть в стороне от шара: огромные, обугленные по краям, местами еще тлеющие остаточным жаром. Больше от твари не осталось ничего. Ни костей, ни чешуи, ни кожи — плоть выжгло дотла в момент финального столкновения, уцелело только то, что оказалось слишком велико для полного поглощения.

Дальше, у противоположной стены кратера, темнело нечто, заставившее меня остановиться и присмотреться.

Обломки снаряжения.

Расплавленный металл, некогда бывший частью доспеха. Обугленный ремень с застежкой, оплавленной до неузнаваемости. И среди этого — контур, который я не сразу опознал как человеческий, а опознав, пожалел о собственной наблюдательности.

Пропавшая группа не убежала.

По крайней мере, не вся.

Я заставил себя не задерживаться на находке. Позже, когда шар перестанет быть проблемой, будет время разобраться, что здесь произошло. Сейчас любая секунда промедления работала против меня.

Шар почувствовал мое присутствие раньше, чем я подошел на дистанцию удара.

Метание прекратилось разом — существо замерло, как будто вслушалось в нечто, недоступное человеческому восприятию. Затем поверхность сферы вспыхнула резче обычного, и тварь развернулась в мою сторону всей массой одновременно.

Реакция оказалась быстрее, чем я рассчитывал при таком состоянии источника.

— Плохо, — пробормотал я вслух, уже не заботясь о скрытности.

Орудие Вечных откликнулось на мысль еще до того, как я успел ее толком оформить: заготовка привычно потекла в ладони и обрела форму длинного узкого меча. Металл ощутимо потеплел от близости шара, но держал жар без видимых проблем — артефакт такого уровня и не должен плавиться от простого соседства с раскаленной тварью.

Шар атаковал первым.

Не прыжком, не броском — выбросом раскаленного воздуха, ударившим по кратеру взрывной волной. Я едва успел уйти в сторону: жар прошел в считаных сантиметрах от лица, опалил брови и оставил на щеке короткую вспышку боли, тут же стихшую под регенерацией.

Тварь метнулась следом за ударом — стремительный рывок вдоль земли, оплавленная полоса спекшегося песка позади. Я откатился в сторону, жар прошел над самой спиной, — и тут же контратаковал: короткий выпад туда, где оболочка на глаз казалась тоньше всего.

Клинок прошел сквозь пламя без сопротивления.

Пустота.

Шар оказался в другом месте: сместился так быстро, что глаз не зафиксировал само перемещение, только результат.

— Значит, вот так. — Я отступил на шаг и заново оценил дистанцию.

Дальше сработало то, чему я еще не успел придумать название. Каждый рывок твари начинался с короткого сжатия оболочки — сдвиг настолько мелкий, что раньше я не заметил бы его вовсе. Теперь замечал. Не думал об этом, не анализировал сознательно: одна часть головы раскладывала движение на составные, вторая уже вела тело с траектории. Просветление не подсказывало ничего со стороны — просто я сам стал быстрее собственных мыслей.

Шар атаковал снова.

На этот раз я не пытался парировать напрямую: сместился ровно настолько, чтобы удар прошел мимо, и коротко полоснул клинком по краю сферы в момент, когда та проносилась рядом.

Обжигающая боль прошла в ладонь через рукоять, даже сквозь артефактную защиту меча. Шар взревел — не звуком в привычном понимании, а резким скачком температуры, от которого воздух вокруг задрожал еще сильнее.

Рана на поверхности твари начала затягиваться.

Медленно. С видимым усилием. Но затягиваться.

— Быстрая регенерация, — процедил я сквозь зубы. — Только не такая быстрая, как хотелось бы тебе самому.

Второй удар пришлось встречать в развороте: тварь атаковала с двух направлений одновременно, разделив часть массы на два независимых выброса пламени. Я ушел под первым, принял второй на скрещенные предплечья, прикрытые уплотненной кинетикой. Жар прошел сквозь защиту частично, оставил болезненный ожог, но руку из строя не вывел.

Регенерация тут же взялась за восстановление, впитала боль почти жадно, как и всегда. Непривычное ощущение, к которому я так и не успел до конца привыкнуть.

Шар не остановился. Третий выброс пришел почти сразу за вторым, без паузы на восстановление дистанции: тварь поняла, что серия атак работает лучше одиночных ударов, и попыталась додавить инициативой.

Я нырнул под волну жара — раскаленный воздух прошел над самой спиной и опалил ткань куртки — и использовал низкое положение тела для контратаки снизу вверх. Клинок скользнул вдоль нижней кромки сферы и вспорол оболочку по касательной.

На этот раз рана вышла глубже.

Шар дернулся резким судорожным движением — боль застала его врасплох после нескольких секунд успешной атаки. Часть пламени на поврежденном участке погасла окончательно и обнажила темное пятно внутри структуры. что-то вроде обугленного ядра, проступившего сквозь распадающуюся оболочку.

Взгляд зацепился за это пятно сам, и вывод сложился раньше, чем я закончил разворот. Вот оно. Не в центре сферы — смещенное ядро, остаток той концентрированной маны, которую тварь поглотила вместе с ящерицей и не смогла усвоить.

Информация того стоила, хотя платить пришлось новым обжигающим порезом на предплечье: ответный выброс поймал меня, пока внимание держало ядро, а не защиту.

Шар отступил на несколько метров.

Опасный признак.

Умирающий зверь действует инстинктивно, бросается вперед без расчета: инстинкт требует убить угрозу как можно быстрее, пока хватает сил. Тварь передо мной вела себя иначе — собиралась перед новой атакой. Где-то в остатках ее сознания хватало расчета понять: прямая конфронтация больше не работает.

Я не стал дожидаться, пока она соберется с мыслями.

Активировал Сокрытие.

Дымка растворила тело за пару секунд — не мгновенно, но быстрее обычного благодаря опыту последних недель. Шар дернулся в сторону последней видимой позиции, но я уже смещался по широкой дуге, огибал яму и заходил со спины.

Даже не глядя на тварь напрямую, я продолжал ее чувствовать: по жару на коже, по дрожи воздуха, по тому, как менялся звук пламени при каждом сжатии оболочки. Слабые ориентиры — но их хватало, чтобы держать позицию и оставаться незамеченным.

Три метра.

Два.

Один.

Клинок вошел в оболочку сзади — туда, где, по всем ощущениям, проходила основа: тонкая нить чужой маны, скреплявшая распадающийся источник воедино.

Шар взревел так, что заложило уши даже сквозь регенерацию, мгновенно взявшуюся за барабанные перепонки.

Я не стал вытаскивать клинок. Направил в лезвие ману, усилил давление — и разорвал ту самую нить.

Оболочка треснула.

Не физически: форма шара осталась прежней, но что-то внутри изменилось качественно, конструкция потеряла последнюю опору. Пламя на поверхности замерцало неровно, языки огня начали срываться и гаснуть один за другим, оставляя темные проплешины на белой сфере.

Сокрытие спало само: концентрации не хватило держать невидимость одновременно с давлением на клинок.

Шар метнулся прочь — терял высоту, терял форму, тянул за собой шлейф гаснущего пламени. Последняя отчаянная попытка вырваться из кратера, хотя стены давно доказали свою неприступность даже для здорового существа его вида.

Я не стал преследовать сразу.

Дал твари несколько секунд агонии. Оболочка сжималась все плотнее — цеплялась за остатки формы любой ценой.

Затем шагнул вперед и завершил начатое.

Клинок прошел сквозь центр сферы одним точным движением — туда, где скопилась последняя концентрация чужой маны, удерживавшей существо в этом мире.

Шар лопнул.

Не взрывом, не вспышкой — тихим, почти разочаровывающим хлопком, будто из огромного воздушного шарика выпустили воздух одним движением иглы. Пламя рассыпалось облаком искр, быстро гаснущих в горячем воздухе кратера. А на месте, где мгновение назад металась легендарная тварь, осталось обугленное ядро размером с кулак — то самое, что проступало сквозь оболочку в бою. Оно лежало на оплавленном стекле и еще тлело изнутри ровным белым светом, слабеющим с каждой секундой.

Тянуть было нельзя.

Я опустился на колено, накрыл ядро ладонью и потянулся к родовому дару Жаровых — тому самому, что уже забрал для меня Регенерацию Грибова, Просветление Бурного и Заточку Сорокина. Дар откликнулся привычно, но дальше привычное закончилось.

Чужая сила хлынула в ладонь не теплой волной, как от людей, а расплавленным потоком. Аура Солнца — я понял название раньше, чем осознал, откуда оно взялось: знание пришло вместе с самим даром, как приходит вкус вместе с глотком. Жар прокатился по каналам от кисти до источника, и на секунду показалось, что меня выжжет изнутри так же, как эта тварь выжигала все вокруг себя. Потом поток выровнялся. Улегся. Свернулся где-то за грудиной плотным горячим узлом — терпеливым, ждущим.

Ядро под ладонью рассыпалось серым пеплом.

Я выдохнул и опустил меч.

Тишина, обрушившаяся следом, казалась почти оглушительной после рева и жара боя. Только теперь я осознал, насколько вымотался: руки подрагивали от напряжения, ладонь под рукоятью саднила даже сквозь остаточную регенерацию, а резерв маны просел заметнее, чем хотелось признавать.

Орудие Вечных истаяло обратно в заготовку и скользнуло по коже привычным холодком.

— Готово, — сказал я вслух. Скорее для себя, чем для кого-то еще.

Наверху, судя по обрывкам голосов, команда услышала последний рев твари и теперь ждала подтверждения — с тем напряжением, которое не спрячешь за расстоянием.

Прежде чем возвращаться, оставалось одно дело, откладывать которое дальше не было смысла.

Останки снаряжения лежали там, где я их заметил в начале спуска: у противоположной стены кратера, полузасыпанные пеплом и обломками оплавленного камня.

Воздух здесь ощущался иначе, чем в остальной части ямы: тяжелее, с металлическим привкусом на языке, смешанным с чем-то сладковато-приторным, от чего к горлу подступала тошнота при каждом глубоком вдохе. Пепел под ногами лежал неровным слоем — местами спекся в плотную корку, местами оставался рассыпчатым, как будто здесь бушевало сразу несколько отдельных вспышек огня.

Я подошел ближе и заставил себя рассматривать находку методично, не позволяя эмоциям взять верх над необходимостью собрать информацию для отчета.

Три комплекта снаряжения. Точнее, то, что от них осталось после встречи с существом, способным плавить броню одним своим присутствием.

Обугленный ремень с застежкой ОЗАП, все еще узнаваемой под слоем копоти. Расплавленная рукоять меча без клинка — сталь, судя по остаткам, ушла в шар вместе с владельцем. Фрагмент нагрудника с выжженным на металле номером группы, частично читаемым даже после всего произошедшего.

Никаких тел.

Понятно это было сразу, и разбор находок только подтвердил: органика не выдерживает такой температуры дольше пары секунд, а Шар в момент финального выброса, судя по масштабу разрушений, достиг значений, способных испарить человеческое тело без остатка.

Родственники этих людей никогда не получат ничего, кроме официального уведомления о гибели.

Я присел на корточки рядом с обломками. Среди обгоревшего металла темнел небольшой предмет, чудом уцелевший там, где не выжило почти ничего: потемневший от жара, но не расплавленный медальон на обрывке цепочки.

Поднял его, повертел в пальцах.

На обратной стороне, под слоем копоти, угадывалась гравировка: имя и дата. Судя по всему, семейная реликвия, которую защитник носил с собой в каждый выход, как многие носят талисманы на удачу.

Удача в этот раз отвернулась окончательно.

Я аккуратно завернул медальон в кусок ткани, оторванный от подкладки собственной куртки, и убрал во внутренний карман — туда же, где уже лежал сложенный вчетверо детский рисунок. По крайней мере, одна семья получит хоть что-то, кроме казенной бумаги с датой и коротким описанием обстоятельств.

Дальнейшие поиски результата не дали: ни следов остальных членов группы, ни признаков того, что кто-то выбрался до основного столкновения. Судя по расположению находок, вся группа попала под удар практически одновременно, без шанса на отступление.

Оставаться в кратере дольше смысла не было.

Я поднялся, отряхнул колени от пепла и направился к свисающему тросу.

Подъем дался тяжелее спуска. Усталость после боя давила сильнее, чем хотелось признавать, а стены кратера, раскалившиеся за время боя, обжигали ладони через ткань перчаток при каждом хвате.

Катя первой заметила меня над краем и рванулась вперед, забыв про всю сдержанность, которую пыталась демонстрировать перед спуском.

— Живой, — выдохнула она, помогая перевалиться через кромку. — Мы слышали рев. Дважды. Думали...

— Живой, — подтвердил я. Сел прямо на песок и позволил себе несколько секунд просто отдышаться. — Шар мертв.

— А ящерица? — Наташа опустилась рядом на корточки и без спроса ощупала ожог на моей ладони — профессиональным движением человека, привыкшего оценивать чужие ранения быстрее, чем спрашивать разрешения.

— Ящерица погибла раньше меня. Шар ее сожрал, но не удержал добычу: судя по масштабу разрушений, взрыв в момент поглощения серьезно повредил его собственную структуру. Дальше он просто медленно умирал в этой яме.

Воронов присел напротив и разглядывал меня так, как оценивают состояние после боя, а не приветствуют возвращение.

— Пропавшая группа?

Я вытащил из кармана сверток с медальоном и протянул ему. Озвучивать подробности сразу желания не нашлось.

— Не пережили встречу с шаром. Все трое, судя по количеству обломков снаряжения.

Юра принял сверток из рук Воронова осторожно, будто боялся, что содержимое рассыпется от неаккуратного движения. Развернул ткань, увидел медальон — и лицо его на мгновение застыло той пустотой, которая появляется у людей, впервые осознавших цену собственной профессии не через абстрактную статистику, а через конкретный предмет в собственных руках.

— У кого-то из них была семья, — сказал он тихо. Почти дословно то же, что говорил у обгоревшего куста с детским рисунком.

— У всех есть семья, — ответил я так же, как отвечал тогда. — Просто иногда напоминание оказывается тяжелее, чем хотелось бы.

Он ничего не сказал в ответ. Только аккуратно завернул медальон обратно в ткань и убрал во внутренний карман собственной куртки — не моей. Взял на себя часть ответственности за доставку находки родственникам.

Катя молча смотала трос короткими резкими движениями — способ занять руки, пока голова переваривала услышанное. Наташа поднялась первой, отряхнула колени и обвела взглядом группу с той собранностью, что появлялась у нее в моменты, требующие решений, а не рефлексии.

— Возвращаемся. Доложим о находке официально, передадим координаты, пусть ОЗАП организует выемку останков снаряжения для родственников. Дальше не наша забота.

— Согласен.

Мы двинулись обратно тем же маршрутом: через мертвый лес первого пояса, мимо оплавленных стволов и застывших потеков стекла — свидетельств силы существа, которое я только что убил в одиночку в яме пятнадцати метров глубиной.

Разговоров по дороге почти не было. Каждый переваривал произошедшее по-своему. Юра шел чуть позади и то и дело касался кармана с медальоном — проверял, на месте ли. Катя держалась рядом со мной ближе обычного, молча: ей явно требовалось физическое подтверждение того, что я действительно вернулся целым. Воронов шел впереди и читал землю привычными профессиональными движениями, хотя на обратном пути практической необходимости в этом уже не было.

Наташа замыкала группу и изредка оглядывалась назад — туда, где за спиной оставался кратер.

— О чем думаешь? — спросил я, когда мы прошли около километра в молчании.

— О том, что ты только что в одиночку сделал то, чего не удавалось ни одному защитнику за всю историю аномалии, — сказала она, не оборачиваясь. — И о том, что завтра об этом будет знать весь ОЗАП, а послезавтра — весь город.

— Плохо?

— Не плохо. Просто теперь придется объяснять произошедшее людям, которые вряд ли поверят в простую версию событий.

Она была права, и я это прекрасно понимал.

Убийство Огненного Шара в одиночку, одним артефактным клинком, не укладывалось в представления о том, на что способен защитник ранга Мастера — даже с несколькими редкими дарами. Рано или поздно кто-то задаст вопрос, ответить на который правдиво я не мог себе позволить.

До границы аномалии оставалось несколько часов пути. Солнце клонилось к закату и красило горизонт в те золотисто-красные тона, что давно стали привычным фоном для окончания каждого тяжелого дня в этом городе.

Я на ходу прикинул, что скажу дежурному на КПП, а что придется объяснять кому-то повыше, — и от этой мысли усталость навалилась сильнее, чем от самого боя в кратере.

Ночь обещала быть длинной.

А утро — еще длиннее.

Домой мы вернулись глубокой ночью. Я стоял под ледяным душем и смывал с себя въевшийся запах гари, пепел Огненного Шара и чужую кровь. Мышцы гудели от перенапряжения, а резерв маны напоминал выжженную пустыню.

Когда я вошел в спальню, Наташа уже была там. Она сидела на краю широкой кровати в коротком шелковом халате, который больше подчеркивал фигуру, чем скрывал ее.

Дверь тихо скрипнула.

Катя замерла на пороге. На ней была только светлая сорочка. Взгляд девушки метался между мной и княжной. Если в прошлый раз все случилось на адреналине, после возвращения из пекла, то сейчас это был осознанный, трезвый шаг — и она явно боролась с остатками вбитой с детства морали.

— Заходи и закрывай дверь, — спокойно скомандовала Наташа и откинула влажные волосы на спину. — И перестань жаться к косяку, мы здесь не на расстреле.

Катя послушно шагнула внутрь, но осталась стоять у изножья кровати. Пальцы судорожно сжимали край сорочки.

— Я... мне все еще кажется, что это как-то неправильно.

— Неправильно — это сдохнуть сегодня в кратере, так и не позволив себе жить. — Наташа поднялась, подошла к девушке и мягко, но властно убрала ее руки, заставив выпрямиться. — Мы не делим мужчину, Катя. Мы вместе строим семью. И если ты собираешься прикрывать мою спину в бою, я хочу доверять тебе и здесь. Без глупого провинциального стыда.

Княжна потянула за тонкую бретельку, и ткань соскользнула на пол. Катя судорожно выдохнула, щеки вспыхнули — но она не отстранилась.

Я наблюдал за ними и чувствовал, как физическая усталость последних суток стремительно вытесняется тяжелым, первобытным голодом.

Наташа обернулась ко мне, глаза ее потемнели.

— Твоя очередь, командир. Или нам начать без тебя?

Этой ночью мы почти не спали. Разум плавился, границы между усталостью и наслаждением стерлись. Катя, поначалу скованная остатками стыда, под напором Наташи быстро потеряла самообладание — и ее стоны, смешанные с низким хриплым дыханием княжны, заставили меня всерьез пожалеть об отсутствии артефакта звукоизоляции. Мы выплескивали друг в друга весь накопленный страх смерти, адреналин и тяжесть прошедшего дня. Доказывали себе, что все еще живы.

Утром я проснулся первым.

Девушки мирно спали, тесно прижавшись друг к другу под одним одеялом. Катя во сне почти полностью забралась к Наташе под бок, а та машинально обнимала ее одной рукой — уверенно и собственнически. В этом жесте не было страсти. Только тихая, странная близость двух женщин, которых намертво связала любовь к одному человеку.

Я смотрел на них, и внутри формировалось четкое понимание: это уже не просто союзники.

Это фундамент. Мой Род.

Глава 19 Ремастер

Император Российской Империи сидел в кабинете и смотрел на карту мира. Геополитическая ситуация менялась быстрее, чем он успевал на неё реагировать. Игроки двигали фигуры, заключали союзы, готовились к войнам, а он всё ещё не сделал свой следующий ход.

На этой неделе Китай должен был подписать соглашение, открывающее Российской Империи свободный проход в Аномалию Жизни. Взамен китайцы получали серьёзные скидки на аномальные ингредиенты, которых на складах накопилось более чем достаточно. Сделка выглядела выгодной для обеих сторон, но уступал именно Китай. Ещё бы — после истории с контрабандой и внезапно вскрывшейся информацией о сотнях агентов Китайской Империи на территории России.

С Великобританской Империей ситуация складывалась куда интереснее. Колонии вспыхивали одна за другой. Восстания, протесты, забастовки. И везде звучали одинаковые лозунги: долой аристократов, всю власть народу, общее благо для всех. Тревожнее было другое: проблемы начались не только в колониях. В самой Европе государства, входившие в состав Британской Империи, всё чаще задумывались о самостоятельности.

Особенно выделялась Германия. Двадцать лет назад там во время инициации обнаружили сразу десять потенциальных Высших Архимагов. Шестеро из них уже достигли ранга Архимага, остальные уверенно приближались к этой ступени. Такое усиление неизбежно порождало амбиции. Немцы уже начали переговоры о выходе из состава Империи, а аналитики почти единогласно утверждали: британцам придётся уступить. Большая часть сильнейших магов занята подавлением колоний, а Германия находится буквально под боком. Войну на два фронта Британия не выдержит.

Но мысли Императора снова и снова возвращались к другому.

К Григорию Жарову.

За несколько недель мальчишка успел сделать больше, чем некоторые дворяне за всю жизнь. Уничтожил Лешего. Раскрыл схему князя Мещерского. Ликвидировал обоих главарей крупнейших банд Иркутска. Убил графа. Впервые в истории аномалии уничтожил Огненный Шар. Получил второй аспект и прорвался на ранг Мастера.

И это не считая романа с Вьюговой и некой Чистовой.

Император невольно усмехнулся.

Вьюгова его не беспокоила. А вот простолюдинка в ближнем окружении будущего жениха Ольги — уже совсем другой разговор. Подобные вещи редко приводили к чему-то хорошему.

Но куда сильнее его тревожило другое.

С вероятностью девяносто процентов с Жаровым уже связался Союз Общего Блага.

Организация появилась давно. Сначала как движение за права рабочих. Теперь они хотели революции.

Именно они разжигали протесты в британских колониях. Именно их следы находили по всему миру. И именно они каким-то образом оставались недосягаемыми для Тайной Канцелярии.

Каждая попытка внедрить агента заканчивалась одинаково.

Трупами. Исчезнувшими документами. Неработающей прослушкой.

кто-то очень могущественный прикрывал эту организацию. Или они сами обладали возможностями, которых не было у Канцелярии.

Император перевёл взгляд на очередной доклад. В нём упоминались бароны Бурный и Сорокин. Официально виновных в их смерти так и не нашли. Но совпадение было слишком подозрительным. В момент их гибели Жарова дома не оказалось.

Доказательств не было. Их никогда не будет, если у исполнителя есть аспект Формы.

Император медленно потёр переносицу.

Канцелярия упустила момент.

Если мальчишка действительно работает на Союз, вариантов действий останется крайне мало.

Всего один.

В десять утра, минута в минуту, к дому подкатил кортеж: три чёрных автомобиля представительского класса, начищенных до блеска так, что в лакированных боках отражалось всё небо целиком. Я наблюдал за подъездом из окна кабинета, ещё не до конца отошедший от вчерашнего дня.

— Приехали, — сообщила Наташа. Она появилась в дверях. — Демидов лично. И, судя по количеству машин, не один.

— Сколько с ним?

— Заместители, охрана, и ещё несколько человек в штатском, похожих на исследователей. У одного при себе целый чемодан с оборудованием.

Я поправил воротник и спустился навстречу.

Захар Демидов оказался именно таким, каким его описывали в личных делах, которые Наташа собирала на всех сколько-нибудь значимых людей города: высокий, широкоплечий мужчина под пятьдесят, с той особой выправкой, что появляется только после многих десятилетий власти, а не от природы. Седина на висках, аккуратно подстриженная борода, дорогой, но не вычурный костюм.

— Григорий, — произнёс он, остановившись у крыльца и окинув фасад дома коротким оценивающим взглядом. — Прекрасное поместье. Сам когда-то жил в похожем.

— Захар Сергеевич. Рад видеть.

— Неужели снова приехал награждать? — Он усмехнулся, но глаза при этом оставались серьёзными, изучающими.

— Вы удивительно проницательны для человека, приехавшего утром без предупреждения.

— Профессиональная деформация. — Он развёл руками. — Прежде чем перейти к приятной части визита, хотелось бы задать несколько вопросов. Не возражаете?

— Проходите.

Кабинет едва вместил всех — за длинным переговорным столом устроилось человек десять, включая исследователей, тут же разложивших блокноты и планшеты с той организованностью, которая выдавала многолетнюю привычку фиксировать каждое слово собеседника.

Демидов сел напротив меня, положил руки на стол и заговорил первым, не тратя время на дальнейшие любезности.

— Огненный Шар считается одним из редчайших и опаснейших существ, зафиксированных в Иркутской аномалии. Насколько нам известно, вы первый человек в истории, кто сумел его уничтожить. Расскажете подробности?

— Для начала небольшое уточнение. — Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы привлечь внимание исследователей. — Это не явление и не аномальный феномен. Это монстр. Просто очень необычный.

В кабинете мгновенно повисла тишина. Несколько человек синхронно склонились над блокнотами.

— Продолжайте, — сказал Демидов, не отводя взгляда.

— Мы шли по следам пропавшей группы. Следы вели к огромному кратеру. Судя по всему, там столкнулись Огненный Шар и взрослая особь огненной ящерицы — самый крупный хищник, встреченный нами за всё время в этой аномалии.

— Кто победил?

— Шар. Но победа обошлась ему дорого. Поглощённой маны оказалось слишком много: структура источника не выдержала, произошёл частичный коллапс. Судя по масштабу разрушений вокруг кратера, взрыв в момент поглощения был колоссальным.

Один из исследователей поднял руку — не стал дожидаться официального разрешения на вопрос. Молодой мужчина с усталыми глазами человека, привыкшего к бессонным ночам над отчётами.

— Простите, — вмешался Демидов прежде, чем я успел ответить. — Продолжайте, Григорий. Вопросы потом.

— После взрыва Шар оказался заперт на дне кратера. Ослабленный, неспособный выбраться. Я спустился в одиночку, оценил ситуацию и решил, что второго такого шанса не будет.

— И убили его?

— Именно так. Структура источника оказалась критически нестабильной: хватило пары точных ударов клинком, чтобы разрушить оболочку окончательно.

Демидов задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Вы удивительно хорошо разбираетесь в подобных вещах для своего возраста. Откуда такие познания об анатомии столь редкого существа?

Внутри что-то тревожно сжалось. Слишком личный вопрос, заданный слишком спокойным тоном.

— Дар Просветления, — ответил я после паузы. — Позволяет оценивать структуру источника противника в бою почти в реальном времени. Без него я бы попросту не рискнул спускаться.

Не совсем правда — Просветление не показывало мне цифр и схем, как приборная панель. Оно просто делало меня самого быстрее и точнее. Но для комиссии такое объяснение звучало понятнее и безопаснее любой честной попытки описать, что на самом деле творится в двух половинах моей головы.

Объяснение прозвучало правдоподобно, и, судя по одобрительным кивкам исследователей, подозрений не вызвало. Про истинную природу дара, доставшуюся мне от Бурного, распространяться никто не собирался.

— А меч можете показать? — спросил Демидов. — Судя по описанию повреждений на месте, работали чем-то очень специфическим.

— Боюсь, что нет. — Я улыбнулся, постаравшись вложить в голос побольше сожаления. — Родовой артефакт. Одна из немногих тайн, оставшихся у моего рода.

— Понимаю. — Он кивнул, хотя по лицу было видно: понимание далось не без усилия. — Что-нибудь ещё можете рассказать?

Вопрос прозвучал буднично, но взгляд графа задержался на мне на долю секунды дольше необходимого — слишком внимательный, слишком понимающий, будто он уже знал ответ и просто проверял, скажу ли я правду добровольно.

— Боюсь, что нет. Рассказал всё, что знаю.

— Прекрасно.

Демидов поднялся из-за стола, расправил плечи, и вся атмосфера в кабинете мгновенно изменилась: заместители перестали переговариваться шёпотом, исследователи синхронно отложили блокноты.

— За уничтожение монстра высшей степени опасности в составе дежурной группы Защитников, за проявленную доблесть и предоставление ценных сведений об особо опасной аномальной форме жизни, властью, данной мне Императором и Организацией Защитников от Аномалий и их Последствий, награждаю Григория Жарова орденом Кирилова четвёртой степени.

Он подошёл ближе и закрепил награду у меня на груди под негромкие аплодисменты присутствующих. Тяжёлый металл холодил кожу даже сквозь ткань рубашки.

Не артефакт.

Просто награда.

— К ордену прилагается денежная премия в размере трёхсот тысяч имперских рублей.

— Благодарю, Захар Сергеевич.

— Не спешите благодарить, молодой человек. — Демидов едва заметно усмехнулся. — Думаю, нам стоит поговорить с глазу на глаз.

Присутствующие поднялись без единого лишнего слова и потянулись к выходу тем же организованным потоком, что и вошли. Через минуту в кабинете остались только мы двое. Я занял место во главе стола, граф сел напротив и неожиданно замолчал.

— Мы кого-то ждём?

— Не просто кого-то.

Он усмехнулся.

— Одного очень интересного человека.

Тень возле свободного стула дрогнула. Сначала показалось, что это игра света, но через мгновение из неё вырос человеческий силуэт. Знакомый силуэт.

Маг гравитации.

Тот самый человек, что спас меня и передал досье на Бурного и Сорокина.

Он спокойно уселся на стул, будто всегда там сидел, несколько секунд изучал меня и только потом улыбнулся.

— Привет, Гриша.

Я внимательно посмотрел на него. Чем больше узнавал этого человека, тем больше возникало вопросов. Маг гравитации. Маг тьмы с Аспектом Теней. Возможно, ещё что-то. Архимаг точно. Возможно, Высший Архимаг. И при этом о нём нет никакой информации в открытых источниках.

Это само по себе пугало.

— Вы всё ещё не представились.

— Павел. Пока этого достаточно.

— Тогда здравствуйте, Павел.

— Мы с товарищем решили тебя отблагодарить. Ты выбрал правильную сторону.

— Я ещё ничего не выбирал.

— Правда? А мне казалось, выбор был сделан в тот момент, когда ты убил Бурного и Сорокина.

Я покачал головой.

— Они были опасными людьми и сделали достаточно, чтобы заслужить свою судьбу. Это было моё решение, а не ваше.

— Значит, наши решения совпали.

Он говорил спокойно. Без давления. Без попытки навязать свою правоту.

Именно поэтому разговор становился опасным.

— Из прошлой беседы я сделал вывод, что вы хотите власти.

Павел усмехнулся.

— Все почему-то делают именно такой вывод. Нет, Гриша. Мы — Союз Общего Блага. Наша цель в том, чтобы власть работала на людей. На всех людей. Чтобы человек определял своё будущее способностями и трудом, а не происхождением.

— Звучит как революция.

— Возможно.

— А революция всегда приводит к крови.

Павел несколько секунд молчал. Подбирал слова.

— Любые большие перемены приводят к крови. Вопрос только в том, сколько людей погибнет сегодня, если ничего не менять.

— Хорошо. Тогда ответьте на такой вопрос. Смерть скольких невиновных стоит общего блага?

В кабинете стало тихо.

Он понимал важность ответа — это читалось по лицу.

— Как можно меньшего количества, — наконец произнёс Павел. — Мы ненавидим понятие сопутствующих потерь не меньше твоего. Но мир редко спрашивает, готовы ли мы платить цену. Иногда он просто выставляет счёт.

— А если у вас получится? Что дальше? Вы придёте к власти. Что будете делать с графами, князьями и родами, которые честно работают на благо Империи? Не все аристократы похожи на Бурного.

— Ничего.

Я удивлённо поднял бровь.

— В смысле?

— Если человек приносит пользу обществу, зачем его уничтожать? Мы не воюем с титулами. Мы воюем с теми, кто использует власть как личную кормушку. Конечно, мы хотим упразднить титулы, но это не значит, что полезный человек останется нищим.

Хороший ответ.

Слишком хороший.

— А Император?

— Зависит от него самого. Если он действительно служит стране, ему нечего бояться. Если начнёт защищать тех, кто грабит собственный народ, — станет частью проблемы.

Я несколько секунд смотрел на Павла.

Либо он искренне верит в свои слова.

Либо великолепно умеет убеждать.

— Допустим. Тогда слушаю ваше предложение.

— Мы хотим предложить вам работу с нами. Убирать таких людей, как Бурный и Сорокин. Лишать власти тех, кто давно перестал быть полезен стране. А их дары использовать для более достойных целей.

В его словах была логика. Именно это меня настораживало.

За две жизни я слишком часто видел людей, которые начинали с правильных слов и благородных целей, а заканчивали массовыми казнями, диктатурой и горами трупов. Мой род — хороший тому пример.

— Думаю, мой ответ вы уже знаете. Я не против избавлять мир от таких людей. Но участвовать в революции не собираюсь.

— Даже если мы покажем доказательства преступлений Императорской семьи?

— Дело не в них.

Я покачал головой.

— Любая смена власти может привести к гражданской войне. Миллионы людей погибают не из-за злодеев. Они погибают потому, что две стороны решили выяснить, кто прав. В этом участвовать я не собираюсь.

Павел неожиданно улыбнулся.

— Знаешь, именно поэтому ты мне нравишься. Мы тоже не хотим войны. Сначала попробуем изменить систему изнутри. Договориться. Найти компромисс. И только потом будем принимать решения.

— Разумный подход.

— Тогда что скажешь? Поработаешь с нами?

— Да.

Павел кивнул.

— Так понимаю, не за идею?

— Не за вашу. За свою собственную.

— Этого достаточно.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал небольшую коробочку. Открыл её и положил на стол кольцо.

То самое кольцо из лавки Янова.

Кольцо Ментального Спокойствия.

— Считай это подарком в честь начала нашего сотрудничества.

Я взял артефакт в руки. Настоящий, а не те побрякушки, что я купил или забрал у Сорокина. Очень полезный.

И очень дорогой.

Теперь я был им обязан.

Проблема заключалась в том, что подарок того стоил.

После ухода Павла и Демидова я ещё долго сидел в кабинете один. Перед глазами лежало кольцо, а в голове крутились его слова. Империя или Союз Общего Блага. Аристократия или равенство. Старый порядок или новый.

И чем больше я думал, тем яснее понимал: оба варианта мне не нравятся.

Империя медленно гнила изнутри. Союз предлагал красивые идеи, но слишком напоминал движения, которые в моей прошлой жизни начинались с лозунгов о справедливости, а заканчивались лагерями и смертными казнями через менталиста. Формальная казнь: личность человека стирали и прививали новую. Правильную. До жути. Оболочка человека — без собственных целей, без убеждений, только вера в пропаганду и власть.

Мне нужна была третья дорога.

Своя.

Система моего старого рода существовала тысячелетиями. Она работала. Позволила создать величайшую империю в истории. Но в конце концов нас ненавидели практически все.

Значит, и этот путь ошибочен.

Я построю собственную систему.

Не равенство.

Не власть избранных.

что-то между ними.

Человек должен получать награду по своим заслугам. Должен иметь возможность подняться выше остальных. Должен иметь стимул становиться сильнее, умнее и полезнее обществу.

Иначе всё закончится одинаково.

Сначала люди перестанут стремиться к большему. Потом исчезнут сильные маги. Затем защиту общества полностью возьмёт на себя государство. А когда люди привыкнут зависеть от власти, сама власть очень быстро поймёт: ей больше никто не способен возразить.

Не сегодня.

Не завтра.

Даже не через сто лет.

Но однажды это обязательно произойдёт.

Я надел кольцо на руку. Попробовал вызвать поглощение — и ничего не произошло. Канал едва тронуло лёгкой щекоткой. Совсем не та боль, что была раньше.

Дар из кольца ко мне не перешёл. Странно — я отчётливо чувствовал в нём чужую силу.

В прошлой жизни мне попадались похожие артефакты. Некоторые техники очень сильных магов на первый взгляд легко спутать с родовым даром — тот же принцип воздействия, только источник другой.

Но здесь техники менталиста не было. Мана для активации не требовалась вовсе. Стоило надеть кольцо — и многие тревоги переставали казаться такими острыми. Эмоции никуда не делись, я их по-прежнему чувствовал. Мысль лишь стала яснее. Как будто хорошо отдохнул после долгой изматывающей работы. Вкупе с Просветлением — взрывное сочетание.

Ладно. С кольцом разберусь вечером.

Телефон завибрировал в кармане, как только кортеж скрылся за поворотом.

Незнакомый номер, хотя имя определилось само — Миша Полночный, тот самый парень из академии, с которым я пересекался ещё до отъезда из столицы. Я принял вызов, не особенно ожидая чего-то серьёзного.

— Гриша! — голос на том конце звучал взвинченно, на грани восторга и злости одновременно. — Ты не поверишь, что я устроил отцу.

— Судя по тону, скандал.

— Почти семейную войну. — В голосе парня слышалась гордость человека, добившегося своего вопреки сопротивлению. — Хочу уйти из академии. Хочу к тебе, в аномалию. Отец, конечно, упёрся, но после первой сессии обещал отпустить. Под охраной гвардии, но всё-таки.

— И зачем звонишь мне, а не готовишься к сессии?

— Предупредить заранее. — Миша хмыкнул. — Чтобы ты не удивлялся, когда я свалюсь тебе на голову через пару месяцев.

— Учись сначала, — сказал я, не сдержав улыбки. — Аномалия никуда не денется.

— Легко тебе говорить, ты уже там.

Разговор закончился так же внезапно, как начался: парень явно звонил больше ради самого факта звонка, чем ради содержания беседы. Я убрал телефон, отметив про себя ещё одну деталь для списка людей, которые рано или поздно появятся в моей жизни независимо от собственных планов на этот счёт.

— Ну как всё прошло? — спросила Катя, встречая меня в прихожей с чашкой чая в руках, явно приготовленной заранее в расчёте на моё скорое возвращение.

— Орден. Деньги. И намёк на то, что империя следит за мной внимательнее, чем хотелось бы.

— Плохой намёк?

— Пока просто намёк.

Она протянула чашку. Я принял её, ощутил приятное тепло через фарфор — маленькая бытовая деталь, странно контрастирующая с только что закончившимся разговором о политике и покровительстве.

— Что дальше?

— Дальше список Союза, — сказал я и сел за стол. — Пора заняться следующим именем.

Я достал телефон и открыл файл, присланный Павлом ещё несколько дней назад, — личное дело, которое до сих пор откладывал, занятый более срочными делами.

Эдуард Вагров.

Сотрудник ОЗАП, курировавший часть разрешительной документации для частных отрядов Защитников. По официальным данным — обычный чиновник среднего звена с окладом в тысячу рублей в месяц. По неофициальным, судя по приложенной выписке со счетов, — обладатель более миллиона рублей сбережений, происхождение которых объяснить было решительно нечем.

— Богатый чиновник, — произнёс я вслух и пролистнул документ дальше. — Классика.

— Насколько богатый? — Катя заглянула через плечо и разглядывала цифры с искренним недоумением человека, для которого подобная сумма всё ещё оставалась абстракцией.

— Достаточно, чтобы обеспечить несколько поколений потомков безбедной жизнью. При официальной зарплате, на которую сложно прокормить даже одного человека.

— Откуда деньги?

— Вопрос, который я как раз собираюсь задать лично.

Наташа появилась в дверях, привлечённая разговором, — как обычно, безошибочно уловила момент, когда обсуждение переходит в плоскость, требующую её вмешательства.

— Вагров, — сказала она, взглянув на экран телефона через моё плечо. — Помню это имя. Мелькало в документах Ежова, ещё когда мы разбирали схему с Конторой.

— Связан с бандитами?

— Косвенно. Судя по старым отчётам, сливал информацию о рейдах ОЗАП в обмен на долю. Ничего, что можно было бы доказать официально — слишком аккуратно оформлено.

— Значит, придётся разбираться неофициально.

Наташа кивнула без лишних вопросов — за прошедшие недели подобный формат решения проблем стал для неё столь же привычным, как для меня самого.

— Когда пойдёшь?

— Сегодня. Пока свободное время есть — глупо им не воспользоваться.

— Один?

— Один. Разговор деликатный, лишние свидетели ни к чему.

Она не стала спорить, хотя по взгляду читалось: одобрение далось не без внутреннего сопротивления. За последние недели Наташа усвоила разницу между по-настоящему опасными операциями и теми, что я предпочитал проводить в одиночку из соображений эффективности, а не бравады.

— Живёт он весьма скромно, — продолжил я, листая досье дальше. — Если не считать того, что занимает целый этаж новой пятиэтажки для зажиточных горожан. Возле дома стоит немецкий автомобиль, который простому чиновнику даже во сне не приснится.

— Классическая ошибка. — Катя хмыкнула. — Наворовать денег и тут же начать их тратить напоказ.

— Люди редко бывают умнее собственной жадности, — согласился я, убирая телефон. — Особенно те, кто привык, что до сих пор всё сходило с рук.

Я поднялся, забрал орден Кирилова с прикроватной тумбочки, куда бросил его сразу по возвращении в комнату, и убрал в верхний ящик стола — к остальным наградам, давно потерявшим для меня всякое значение, кроме формального статуса перед посторонними.

Деньги, впрочем, лишними никогда не были.

Я уже собрался выходить, когда заметил на столе конверт с гербовой печатью Тайной Канцелярии — Наташа, видимо, положила его утром и забыла упомянуть за завтраком. Вскрыл на ходу, ожидая очередной сухой бюрократический отчёт.

Внутри оказалось короткое, почти неофициальное уведомление за подписью мелкого клерка из отдела внутренней безопасности. Некий род Огневых направлял запрос на проверку личности Григория Жарова через собственные каналы — запрос отклонили с формулировкой «не рекомендуется предоставлять сведения о лицах, представляющих интерес для государства». Ниже приписка от руки, явно не для официального дела: «Учитывайте на будущее — за подобным интересом обычно стоит нечто более личное, чем простое любопытство».

Имя Огневых ничего мне не говорило напрямую, но что-то в глубине памяти шевельнулось — кажется, одна из студенток академии, с которой я пересекался ещё до отъезда из столицы, носила именно эту фамилию. Слишком много совпадений для случайности.

Я сложил бумагу обратно в конверт и убрал в тот же ящик, к орденам, — ещё одна деталь, требующая отдельного внимания в другой раз, когда список неотложных дел не будет расписан на несколько недель вперёд.

Дом Вагрова оказался именно таким, каким его описывало досье: новая пятиэтажка на хорошей улице, ухоженный двор, консьержка на входе окинула меня оценивающим взглядом, прежде чем молча пропустить внутрь без единого вопроса. Судя по всему, привыкла к разного рода посетителям куда более сомнительного вида.

Я поднялся по лестнице пешком, не тронув лифт, — лишняя минута на размышления перед разговором никогда не пропадает зря, — и позвонил в дверь.

Открыла девушка лет двадцати с небольшим: откровенное платье, дорогие украшения, явно неуместные для простой домашней обстановки, и выражение лица человека, привыкшего скорее украшать интерьер, чем заниматься домашним хозяйством всерьёз.

— Добрый день, — сказал я максимально нейтральным тоном. — Проходил мимо, решил заглянуть к старому другу Эдуарду.

— Господин сегодня никого не принимает.

— Господин может и не принимает. Только вот господ здесь не наблюдается.

Я на мгновение позволил ауре проступить наружу — совсем немного, ровно настолько, чтобы девушка ощутила давление чужой силы, а не обожглась в буквальном смысле.

Она побледнела, отшатнулась, и я спокойно прошёл внутрь мимо неё — приглашения можно было и не дожидаться.

Квартира встретила меня запахом дорогого алкоголя и плотно задёрнутыми шторами. Кабинет нашёлся быстро — в конце короткого коридора, за приоткрытой дверью, из-за которой доносился звук работающего телевизора.

Вагров развалился на дорогом диване среди пустых бутылок и храпел с бесстыдной откровенностью человека, уверенного в собственной безнаказанности настолько, что не считает нужным даже дверь запереть.

Я распахнул окно, впустил внутрь свежий воздух взамен спёртой смеси перегара и застоявшегося табачного дыма, и активировал Ауру Солнца — на этот раз чуть сильнее, чем для служанки.

Вагров что-то невнятно промычал и перевернулся на другой бок.

Вторая активация оказалась убедительнее.

Он подскочил на диване так резко, будто и не пил вовсе: широко распахнутые глаза, судорожный вдох, руки инстинктивно шарят под подушками в поисках хоть какого-то оружия.

— Если я уже здесь, бежать поздно, — сказал я и сел в кресло напротив.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Всё честно, Эдик. Ты редкостная мразь и по-хорошему заслуживаешь смерти. Но сегодня я в неплохом настроении. Откроешь сейф, покажешь содержимое, а потом переведёшь мне миллион рублей. Взамен сохранишь свою никчемную жизнь.

— У меня нет таких денег!

— Неправильный ответ.

Аура вспыхнула резче прежнего — всего на секунду, но этого хватило. Вагров с криком повалился на пол и схватился за обожжённую щёку.

— Сейф, Эдик. Немедленно.

Он бросился выполнять приказ так быстро, будто минуту назад и не изображал невинную жертву.

Сейф прятался за снятой картиной с претензией на художественную ценность — типовой код, вскрытый тремя трясущимися пальцами за неполную минуту. Содержимое меня удивило. Документы, простенький защитный артефакт и всего несколько тысяч наличными. Никаких коллекционных клинков, дорогих украшений или прочего хлама, который обычно скупают внезапно разбогатевшие люди, стремящиеся продемонстрировать новый статус.

Слишком чисто.

Слишком рационально для человека, только что показавшего мне квартиру, заставленную дешёвым алкоголем.

— Деньги, Эдик.

— Не могу, — он замотал головой, всё ещё держась за обожжённую щёку. — Меня убьют.

— Кто?

— Это не мои деньги.

— А чьи?

— Общак.

Я заинтересованно приподнял бровь.

— Так бояре же мертвы.

— Появился новый.

— И как зовут нового пахана?

— Молот.

— Вот даже как. — Я уселся обратно в кресло и оглядел его внимательнее. — Скажи мне, работник ОЗАП. Какого чёрта ты вообще связался с бандитами?

— У меня не было выбора! — Слова посыпались быстро, почти взахлёб, будто он давно ждал случая выговориться хоть кому-то. — Я сливал им данные, подставлял нужных людей... но после смерти бояр всё изменилось.

— Снова неправильный ответ.

Волосы на его макушке вспыхнули мгновенно, следом полоска кожи на затылке. Крик получился впечатляющим — настолько, что я даже не поморщился от звука.

— Ещё раз заорёшь — станет гораздо теплее.

После этого Вагров резко научился держать себя в руках и говорить по существу.

Изначально он действительно работал на прежних боссов: передавал сведения о планируемых рейдах, закрывал глаза на контрабандные поставки, получал свою скромную долю за молчание. После моей зачистки бояр и Ежова схема должна была развалиться сама собой. Вместо этого спустя неделю к нему пришли новые люди — вежливые, организованные, совершенно не похожие на прежних бандитов. Предложили простую сделку: деньги хранятся у него, потому что он уже повязан с прежней структурой и никуда не денется. Анонимный звонок наверх — и его повесят за старые грехи в тот же день. Заказчиков на грязную работу в ОЗАП, впрочем, больше не появлялось — похоже, новый хозяин города предпочитал иную модель ведения дел.

Через десять минут на мой счёт пришло девятьсот семьдесят тысяч рублей, а я уже знал достаточно, чтобы заинтересоваться этим самым Молотом всерьёз.

— Последний вопрос, — сказал я и поднялся с кресла. — Где его найти?

— Старый склад на набережной, — Вагров назвал адрес быстро, без малейшего колебания. — Все знают. Он не прячется.

Уходя, я активировал Сокрытие прямо у порога и специально позволил дымке растворять тело медленно, по частям, — судя по тому, как побледнел Вагров, наблюдая за исчезновением незваного гостя, урок он запомнит надолго.

Вечерний Иркутск встретил меня прохладным ветром с реки и запахом дождя, который так и не собрался пролиться до конца дня. Я шёл к дому пешком и прокручивал в голове услышанное.

Новый криминальный авторитет, взявший под контроль весь общак прежних боссов, но не тронувший при этом систему коррупции в ОЗАП — лишь заморозивший её на неопределённое время. Человек, который умел ждать и, судя по отсутствию заказчиков на грязную работу, не спешил с местью за погибших предшественников.

Список Союза требовал разобраться с Вагровым — формально задача выполнена, деньги изъяты, урок преподан. Но оставленный без ответа вопрос о новом хозяине криминального мира тянул за собой куда больше любопытства, чем я готов был признать вслух.

Молот.

Стоило познакомиться лично.

Телефон завибрировал в кармане, как только я свернул на свою улицу — короткое сообщение от Наташи с единственным словом: «Ужин остывает».

Разбираться со складом на набережной придётся в другой раз. Сегодня хватило впечатлений на один вечер.

Глава 20 Ремастер

Склад на набережной ничем не выделялся среди десятков соседних построек: серое кирпичное здание довоенной постройки, с облупившейся вывеской склада стройматериалов, давно потерявшей смысл вместе с самим складом. Ни охраны у входа, ни демонстративной роскоши, выдающей нового хозяина криминального мира. Именно отсутствие показухи и настораживало сильнее всего.

Я прошёл мимо двух курильщиков у ворот — те не удостоили меня даже взглядом. Судя по расслабленным позам, посетители здесь бывали разные, и одинокий молодой мужчина явно не тянул на угрозу, требующую немедленной реакции.

Внутри склад оказался обжитым куда серьёзнее, чем предполагал фасад. Просторное помещение с высокими потолками, переоборудованное под нечто среднее между офисом и штабом: несколько рабочих столов, стойка с мониторами видеонаблюдения, а в дальнем углу, за приоткрытой дверью, — кабинет с приличным освещением.

Охранник у входа в кабинет попытался преградить путь.

— Куда собрался?

— К Молоту. Он ждёт.

— Не припомню такой записи.

— Значит, у него плохая память.

Я обошёл его прежде, чем он успел решить, стоит ли применять силу против человека, говорящего настолько уверенно. Манера, отработанная за последние недели до автоматизма: большинство людей отступают перед чужой убеждённостью раньше, чем успевают её проверить.

Кабинет встретил меня скромной обстановкой: никакой роскоши, только простой стол, пара кресел и старый сейф в углу — явно доставшийся в наследство от прежних хозяев вместе со всем остальным имуществом.

Молот сидел за столом и разбирал бумаги. Мужчина лет пятидесяти с заметным пивным животом и перекачанными руками — судя по объёму бицепсов, знакомый с физическим трудом не понаслышке. Магическая метка на запястье выдавала подмастерья: результат довольно посредственный для его возраста и положения, но, судя по обстановке вокруг, сила источника здесь значила куда меньше, чем связи и умение вовремя принять правильное решение.

Он поднял взгляд, ничуть не удивившись моему появлению — будто ждал этого визита с того самого момента, как известие о судьбе Ежова и бояр разлетелось по городу.

— Значит, это ты навёл столько шума, — произнёс Молот и сцепил пальцы перед собой на столе.

— Смотря о каком шуме речь.

— Убийство бояр. Графа Грибова. Награждение орденом, который обычно достаётся куда более опытным защитникам. Для одного человека многовато совпадений подряд.

— Для кого как.

Несколько секунд повисла тишина — оба понимали, что разговор идёт не совсем о перечисленных событиях, а каждый пытался прощупать, насколько собеседник опасен и что именно ему известно.

— И зачем пришёл? — спросил он наконец.

— Посмотреть на нового хозяина криминала в городе.

— Посмотрел?

— Пока не решил, достоин ли ты этой должности.

Молот неожиданно усмехнулся — без напряжения, скорее с интересом человека, давно привыкшего оценивать чужую браваду по достоинству.

— Обычно такие слова говорят люди с десятком охранников за спиной.

— Обычно люди не могут просто так зайти в этот кабинет.

— Тоже верно.

Он откинулся на спинку кресла и разглядывал меня с тем спокойствием, что появляется только у людей, давно смирившихся с правилами собственной опасной игры.

— Давай без лишней ерунды, — сказал он. — Ты пришёл не убивать меня. Иначе уже попытался бы. Значит, тебе нужна информация.

— Быстро соображаешь.

— Работа такая.

Я коротко кивнул и решил не тянуть с источником.

— Вагров рассказал про общак. Про схему с сохранением денег через него. И что теперь он работает на нового хозяина, а не на прежних боссов.

— И что тебя удивляет?

— Хочу понять, кто ты такой.

Молот немного помолчал, затем тяжело вздохнул, поднялся из-за стола и подошёл к единственному окну, выходившему на реку.

— Я не святой, Григорий. И никогда им не был. Но если завтра исчезну я, через неделю на моём месте окажутся трое других. Более жадных, более жестоких и гораздо менее управляемых. Преступность невозможно уничтожить полностью. Можно только ограничить ущерб.

— И ты решил стать благородным бандитом?

— Нет, — он покачал головой. Взгляд так и оставался на окне. — Я решил стать человеком, который не даёт остальным окончательно потерять берега.

— Звучит как оправдание.

— Возможно. Но пока я жив, город хотя бы не тонет в крови так, как тонул при боярах.

Он помолчал несколько секунд, собрался с мыслями и продолжил:

— Когда здесь заправляли бояре, люди исчезали каждую неделю. Неугодных подставляли, долги выбивали через пытки, а тех, кто пытался сопротивляться, находили в канаве. Сейчас такого нет. Контрабанда осталась, только в меньшем объёме и под контролем. Мелкие банды остались, но под пристальным надзором.

— Значит, ты новый смотрящий города.

— Да. Просто человек, который следит, чтобы вся местная шваль не начала жрать друг друга и всех вокруг заодно.

Я помолчал и обдумал услышанное. По сути, он говорил вещи, которые звучали разумно на первый взгляд. Преступность действительно невозможно уничтожить полностью — даже империя с тысячами магов и огромным аппаратом власти не справлялась с этой задачей веками.

Но разумность объяснения не делала его хорошим человеком.

Просто меньшим злом среди доступных вариантов.

— Значит, ты считаешь себя необходимым злом, — сказал я.

— Считаю себя единственным здравомыслящим человеком в комнате, полной хищников. Разница не так уж велика на деле, признаю.

Он вернулся за стол, но садиться не стал — остался стоять, руки на спинке кресла.

— Не торопись уходить с выводами, — добавил он. — Общак было бы неплохо вернуть.

Я приподнял бровь.

— С чего бы?

— С того, что эти деньги не мои лично. Люди их зарабатывали. кто-то башку под нож подставлял, кто-то родню терял, пока я по кабинетам сидел. Ты их просто забрал через Вагрова. Так чем ты лучше бояр?

Молот произнёс это без нажима — устало, как человек, который проговаривал подобное уже десятки раз разным людям и давно потерял надежду, что кто-то однажды услышит с первого раза.

— «Грабь награбленное» красиво звучит, пока не начинаешь считать, — добавил он. — Мы не грабим. Мы защищаем.

— Защищаете, — повторил я, будто пробуя слово на зуб.

— Именно. Вы, защитники, порой хуже тварей из аномалии. Не было бы моих людей в лавках, в трактирах, в клубах — всё бы давно вынесли подчистую. Государству плевать на этот город. А мне — нет.

Я промолчал. Возразить было нечем.

За окном кабинета проехала машина — судя по звуку двигателя, старая, разболтанная, с характерным дребезгом выхлопной трубы. Молот проводил её взглядом дольше необходимого и снова повернулся ко мне.

Полиция сюда не совалась годами. Посади десяток сильных магов — и завтра некому выходить в аномалию, а без выходов город останется без денег, без материалов, без причины вообще существовать на карте. Штраф защитника не пугал. Он возвращался с задания, сдавал добычу, получал на карту сумму с тремя нулями — и уже через сутки был готов повторить любую глупость, если она того стоила.

Контролировать таких людей не получалось ни у кого. Каждый день — чужая смерть перед глазами, каждый вечер — вопрос, доживёшь ли до следующего утра. Границы стирались медленно, без единого момента, который можно было бы назвать переломным. Просто однажды замечаешь, что человеческая жизнь стоит для тебя дешевле приличного артефакта, и даже не помнишь, когда это случилось.

Бандиты выстроили другую систему. Здесь даже самый сильный маг трижды подумает, прежде чем тронуть лавку или обидеть первую попавшуюся девчонку на улице. После такого его больше нигде не обслужат. Ни один торговец не продаст даже завалящий амулет. Ни один трактир не нальёт даже воды.

Изнанка власти. Та, о которой в столичных кабинетах предпочитали молчать за бокалом хорошего вина.

Многие защитники со временем сами становились не лучше тех, с кем должны были воевать. Деньги, дешёвая водка, случайная женщина на ночь, снова аномалия — и по новой. Сила слишком легко вытесняла разум: почувствовал себя сильнее толпы вокруг — и правила как-то незаметно перестают на тебя распространяться.

Я достал телефон, открыл банковское приложение и молча перевёл деньги обратно на указанный счёт.

Молот удивлённо приподнял брови.

— Передумал?

— Не передумал, — сказал я и убрал телефон в карман. — Понял: перестанешь платить тем, кто держит этот город от полного бардака, — они разбегутся. А вместе с ними исчезнет и тот хрупкий порядок, что здесь ещё остался.

— Разумно для человека твоего уровня.

— Не путай разумность с симпатией. — Я поднялся с кресла. — Я не забуду, что ты изначально работал на бояр вместе со всеми остальными.

— Не забывай, — согласился он спокойно. — Но помни и то, что я вычистил их же схему сразу, как только представилась возможность. Одно другого не отменяет.

— Пожалуй.

Я направился к выходу, но у самой двери остановился и обернулся.

— Молот, надеюсь, мы больше не встретимся при подобных обстоятельствах.

— Взаимно, Григорий. — Он усмехнулся и откинулся обратно в кресло. — Хотя, честно говоря, я бы не поставил на это слишком много денег.

Дорога домой заняла почти час пешком — я нарочно выбрал длинный маршрут вдоль набережной, чтобы успеть обдумать услышанное без спешки и посторонних вопросов.

Река несла на себе мусор с верховья: обломки досок, пластиковую тару, однажды даже целое кресло, зацепившееся за корягу и медленно крутившееся на месте, пока течение не унесло его дальше. Никому не было дела до кресла в реке. Точно так же никому не было дела до города, прилепившегося к границе аномалии, будто клещ к чужой шкуре.

Чем дольше я здесь жил, тем яснее видел настоящее лицо системы, на которой держалась вся Империя. Вдали от дворцов и парадных приёмов эта изнанка проступала особенно отчётливо: здесь никому по-настоящему не было дела ни до города, ни до защитников, ежедневно рискующих собственной шкурой, ни до простых людей, вынужденных полагаться на бандитов вместо государства.

Деньги. Стабильный поток материалов. Больше ничего не имело значения.

Зачем наводить порядок там, где и без порядка прибыль идёт исправно? Зачем тратить ресурсы на контроль, если добыча не иссякает ни на день? Для столицы такие города оставались просто рудниками — только вместо шахтёров здесь надрывались маги. Пока караваны с материалами шли по расписанию, наверху никого не волновало, сколько людей полегло ради очередной партии груза.

Государству не было особого смысла воспитывать в защитниках честь или чувство долга. Куда полезнее держать их инструментами. Для добычи богатств. Для защиты действующей власти. Для войн, которые пока даже не начали планировать вслух. А инструмент, вдруг начавший слишком много думать, рано или поздно задаёт себе неудобный вопрос: почему всё устроено именно так, а не иначе.

Проще платить хорошие деньги и не мешать спускать их в кабаках, борделях и игорных домах. Проще внушить, что подобная жизнь и есть настоящий успех, — чтобы никто не строил долгих планов, не задавал лишних вопросов, не заглядывал дальше следующего рейда. Так элиту страны год за годом превращали в расходный материал. Просто с более высокой квалификацией, чем у остальных.

Именно поэтому ни одну аномалию не спешили закрывать целиком. Пока она существовала — существовал и бесконечный поток денег. И именно поэтому сильные маги, способные однажды изменить очень многое, спустя несколько месяцев службы находили утешение на дне бутылки да в объятиях случайной куртизанки. Так было проще для всех.

Кроме них самих.

Формально социальные лифты в Империи существовали — любой достаточно сильный маг мог получить титул за особые заслуги. На деле эти лифты давно проржавели и скрипели через раз. До самого верха добирались единицы. Остальные так и оставались винтиками огромного механизма, привыкшего называть себя справедливой системой.

Теперь я окончательно понимал, зачем сильнейшие рода держат собственные земли возле аномалий и собирают личные боевые отряды в обход официальной структуры ОЗАП. Они не собирались доверять развитие наследников государственной машине. Их маги получали лучший опыт, дрались в удобном темпе, росли без лишних ограничений — и постепенно становились новой элитой страны, а остальные топтались на месте и разменивали жизнь на чужую прибыль.

Причин для симпатии к Союзу становилось всё больше. Доверять им целиком я по-прежнему не собирался.

Молот в этой картине занимал своё, довольно точное место: не аристократ, не революционер, просто человек, вовремя понявший правила игры и научившийся извлекать из них максимум пользы для себя и минимум крови для остальных. Не идеальное решение. Но, возможно, единственное реалистичное в мире, где идеальных решений попросту не существовало.

Дома меня встретил запах готовящегося ужина и привычный гул голосов из гостиной — Юра о чём-то спорил с Катей, судя по обрывкам фраз, о том, кто быстрее прокачает источник до следующего ранга.

— Ну как? — Наташа встретила меня в прихожей с той же собранностью, с какой встречала после каждой серьёзной вылазки.

— Живой и без потерь. Молот оказался куда разумнее, чем я ожидал от криминального авторитета.

— Разумный бандит опаснее глупого. — Она забрала у меня куртку. — Разумных сложнее спровоцировать на ошибку.

— Согласен. Пока просто оставлю его в покое: следить за ситуацией, но не лезть без веской причины.

— А Вагров?

— Дело закрыто. Список Союза сократился ещё на одну фамилию.

Она кивнула и приняла новость без лишних комментариев — за последние недели подобные отчёты о проделанной работе стали для неё привычной частью вечера, наравне с ужином.

— Готовы выходить во второй пояс? — спросил я и прошёл в гостиную, где Юра и Катя тут же прервали спор, заметив моё появление.

— Второй пояс? — Юра явно оживился и забыл про прежний предмет разговора. — Уже?

— Команда переросла первый пояс, — сказал я и сел за стол. — Мы давно ничему там не учимся. Разновидности тварей изучены, схемы боя отработаны почти до автоматизма. Пора двигаться дальше.

— Опасно? — спросила Катя без особого страха в голосе, скорее с деловым любопытством человека, привыкшего оценивать риски трезво.

— Разумеется опасно. Второй пояс не прощает ошибок так же легко, как первый. Но именно там мы наконец начнём расти по-настоящему.

Воронов, до этого молча слушавший разговор с порога кухни, коротко кивнул своим мыслям.

— Когда выходим?

— Завтра рано утром. Ещё до рассвета — пока температура терпимая.

— Юра выдержит? — Катя бросила короткий взгляд в сторону парня: за него она явно опасалась больше, чем за себя саму.

— Выдержит, — ответил я твёрдо. — Наташа поможет с охлаждением первое время, пока не привыкнет к местной жаре. Да и сам он окреп куда больше, чем месяц назад.

Юра приосанился, явно польщённый подобной оценкой, хотя по глазам было видно: волнение внутри никуда не делось, просто спряталось за напускной уверенностью.

Ужин прошёл в непривычно оживлённой атмосфере: обсуждение предстоящего выхода перемежалось шутками про то, кто первым испугается местной живности, а кто первым обгорит без должной защиты от жара. Лина, разносившая тарелки, слушала разговоры с тихой улыбкой человека, давно привыкшего к подобным застольным перепалкам, но никогда не устававшего им радоваться.

После ужина телефон снова завибрировал — на этот раз номер, сохранённый под простым «Орлов».

— Григорий, — куратор начал без предисловий, как обычно. — Документы на дворянство почти готовы, заедете подписать на следующей неделе.

— Хорошо. что-то ещё?

Пауза на том конце линии затянулась дольше обычного — не рабочая, а какая-то другая, более личная.

— Раз уж звоню, — произнёс он наконец, и в голосе впервые за всё время знакомства прорезалось что-то похожее на неуверенность отца, а не куратора Тайной Канцелярии, — дочь моя о вас спрашивала. Пару раз.

— Не думал, что мы вообще знакомы.

— Она про вас другого мнения, — сухо заметил Орлов. — Не буду вдаваться в подробности, не моё дело. Просто предупреждаю на будущее: если объявится с расспросами, вы уже в курсе, откуда ветер дует.

— Учту.

— И да, — добавил он после паузы. — Жениха ей уже подобрали. Так что не обольщайтесь особо.

Разговор закончился так же резко, как начался, оставив после себя лёгкое недоумение и не самое приятное чувство человека, ставшего частью чужой семейной драмы без собственного на то согласия.

После ужина я поднялся в кабинет, чтобы в последний раз перед выходом просмотреть карты второго пояса, доступные ОЗАП: схематичные, неполные, составленные по обрывочным данным редких экспедиций, добиравшихся туда и возвращавшихся живыми.

Информации катастрофически не хватало.

Отмеченные на карте точки интереса представляли собой скорее догадки прежних экспедиций, чем достоверные данные: предположительное логово какой-то крупной твари здесь, зафиксированный источник аномального тепла там, пунктирная линия примерной границы, где заканчивался относительно безопасный первый пояс и начиналась территория, о которой почти никто не мог рассказать из первых уст.

Последний масштабный рейд сотни сильнейших магов, ежегодно зачищавший второй пояс от крупных монстров, состоялся полтора месяца назад — слишком давно, чтобы полагаться на актуальность оставшихся после него отметок. Твари успевали восстановить популяцию, перегруппироваться, занять освободившиеся территории задолго до следующей волны организованной зачистки.

Но иногда лучший способ узнать местность — пройти по ней самому. Положиться на собственные глаза и чужой печальный опыт как на предупреждение, а не как на исчерпывающую карту.

За окном постепенно темнело. Короткий сибирский вечер клонился к ночи быстрее, чем хотелось бы перед серьёзным испытанием.

Я закрыл папку с картами, погасил свет в кабинете и отправился спать.

Будильник сработал за час до рассвета — привычный, почти механический сигнал, встроенный прямо в артефакт связи на прикроватной тумбочке. Я поднялся без особого труда: тело давно привыкло к подобному ритму после недель ежедневных выходов.

Двор встретил меня прохладой уходящей ночи и характерным запахом влажной травы — редкий момент за последние недели, когда воздух вокруг ощущался обычным, не пропитанным гарью аномалии.

Воронов уже разминался у забора, размеренно и без спешки — утренний ритуал, от которого он не отступал даже в дни, не требующие выхода на задание.

— Готов? — Он не прервал растяжку даже ради вопроса.

— Готов настолько, насколько можно быть готовым к территории, о которой почти ничего не известно наверняка.

— Разумная осторожность. — Он выпрямился и оценивающе оглядел меня с головы до ног. — Хотя, судя по твоему настрою, тебя это больше воодушевляет, чем пугает.

— Есть немного.

Он понимающе усмехнулся — старая манера человека, давно уяснившего разницу между безрассудством и здоровым азартом перед серьёзным вызовом.

Юра появился следом, заметно более напряжённый, чем обычно: плечи чуть сгорблены, шаг короче привычного. Катя шла рядом с ним и что-то тихо объясняла вполголоса — судя по обрывкам фраз, какой-то технический момент про распределение маны при резком перегреве купола.

— Все собрались? — спросила Наташа, выходя на крыльцо последней с рюкзаком снаряжения за спиной.

— Все, — подтвердил я и окинул взглядом команду.

Пятеро людей, готовых шагнуть на территорию, где статистика выживаемости для новичков резко падала по сравнению с привычным первым поясом. Не самый впечатляющий отряд по меркам крупных родов, содержащих десятки бойцов. Но именно эти люди за последние недели превратились из случайного набора союзников в нечто гораздо более цельное.

— Тогда выдвигаемся, — сказал я. — КПП открывается через двадцать минут.

Мы вышли со двора в предрассветной тишине, ещё не тронутой городским шумом. Только редкие фонари вдоль улицы да далёкий лай собаки где-то за несколько кварталов — той, которой не было никакого дела до людей, направлявшихся навстречу неизвестной территории.

Глава 21 Ремастер

КПП встретил нас сонным дежурным и жёлтым светом единственной работающей лампы над стойкой регистрации — остальные то ли перегорели, то ли их так и не удосужились заменить с прошлой недели.

— Маршрут прежний? — Он сверился с планшетом и подавил зевок.

— Нет. Сегодня идём дальше обычного.

Он поднял взгляд и оценил состав группы чуть внимательнее обычного.

— Второй пояс?

— Второй пояс.

Дежурный ничего не ответил, только пометил что-то в системе и протянул жетоны без дальнейших расспросов — профессиональная сдержанность человека, повидавшего достаточно защитников, чтобы не тратить эмоции на чужие решения.

Аномалия впустила нас привычным запахом гари, но что-то в самом воздухе ощущалось иначе — плотнее, тяжелее. Пространство здесь давно свыклось с мыслью, что люди редко заходят слишком далеко.

За минувшую неделю ежедневных выходов команда изменилась заметнее, чем за весь предыдущий месяц вместе взятый.

Заработали мы прилично — около шестидесяти тысяч рублей суммарно, приличные деньги для обычного отряда защитников. Только вот на постройку рода, содержание гвардии и дальнейшее развитие такая сумма годилась не больше, чем капля годится на утоление жажды целого города. Расходы впереди маячили совсем другого порядка, и я это прекрасно понимал — вместе с тем понимал и другое: путь к серьёзным деньгам лежит именно здесь, а не в кабинетах чиновников.

Империя рано или поздно предложит землю и титулы сама — не за красивые глаза, а из практического расчёта, что удобнее держать сильного мага обязанным, чем отпускать его гулять по собственному усмотрению. Принять подобную помощь означало купить себе цепь, пусть даже позолоченную. А цепь неизбежно потянет за собой конфликт интересов с людьми, которые уже назвали моё истинное имя вслух за столиком грязного бара.

Ни одна из сторон особой симпатии у меня пока не вызывала.

Команда росла на глазах, и это радовало сильнее любых денег.

Воронов полностью освоился со своим аспектом теней — за последнюю неделю довёл число прыжков между тенями почти до двух десятков подряд, без единой заметной паузы на восстановление. Для мага его ранга результат выглядел почти неприлично хорошим. Способность вросла в него не техникой, а частью тела, которой он пользовался с рождения.

Лёгкость иногда пугала больше очевидной слабости. Слишком уверенное владение силой рано или поздно приводит к беспечности, а беспечность в аномалии обходится дороже любой ошибки от неопытности. Впрочем, время для подобных тревог ещё не пришло — Воронов оставался достаточно осторожным, чтобы я мог спать спокойно.

Катя поднялась до следующей ступени Мастера. До Архимага оставалось всего два ранга — невероятная скорость прогресса для человека, начавшего путь без единого дара пробуждения меньше двух месяцев назад. Моя техника медитации, судя по всему, ускоряла развитие её источника заметно сильнее, чем я рассчитывал изначально. Иногда приходилось буквально осаживать девушку и напоминать: не торопись, не пытайся перепрыгнуть через собственные возможности — слишком быстрый рост источника без должной проработки каналов однажды может дорого обойтись самому телу.

Но сильнее всего меня удивил Юра.

Парень наконец достиг ранга Подмастерья и перестал быть балластом в команде. До полноценного боевого мага ему было ещё очень далеко, зато магией лечения он теперь владел уверенно: каждый вечер снимал с нас физическое истощение после выходов, экономя часы восстановления, которые прежде уходили бы просто на сон. Моральную усталость никакая магия по-прежнему лечить не умела, но хотя бы тело переставало быть постоянной проблемой.

Каждый день нас встречали одни и те же противники, раскалённый воздух и постоянное напряжение. Постепенно начинаешь понимать, почему многие защитники со временем теряют себя окончательно. Годы подобной жизни стирают границу между нормой и безумием быстрее, чем кажется со стороны. Те, кому удаётся выжить достаточно долго, редко остаются прежними людьми по возвращении.

Моя собственная Аура Солнца показывала себя всё лучше. Огненные духи буквально рассыпались под её воздействием, аномальные белки вспыхивали почти мгновенно, а варги предпочитали держаться на почтительном расстоянии, стоило почувствовать давление ауры хоть раз. Дар позволял менять форму действия: привычный круг вытягивался в узкий овал и то сужал, то расширял площадь поражения по необходимости. Закон оставался простым и неизменным — чем шире радиус, тем слабее давление на каждую отдельную цель.

С появлением полноценного источника расход маны больше не казался катастрофой, как в первые недели после смены тела. Теперь я мог пользоваться дарами и техниками значительно чаще и не боялся опустошить резерв за один серьёзный бой. Стиль боя постепенно возвращался к тому, каким был когда-то в прошлой жизни — размеренному, экономному, без лишних жестов там, где хватало точного расчёта.

Сегодня был десятый день непрерывных выходов подряд.

Команда окончательно свыклась с палящей жарой первого пояса, перестала обращать внимание на раскалённый воздух и давно воспринимала здешние бои как рутинную тренировку, а не серьёзное испытание. Настало время двигаться дальше — оставаться на прежней территории означало топтаться на месте, пока противники становились всё скучнее, а прогресс — всё медленнее.

Особых иллюзий насчёт предстоящего я не питал. Иркутская аномалия считалась одной из самых безопасных во всей Империи именно благодаря второму поясу: каждый год сюда приходил сводный отряд из сотни сильнейших магов и полностью зачищал территорию: уничтожал практически всех действительно крупных монстров. Близость к городу заставляла власти регулярно проводить подобные рейды, чтобы не допустить прорыва аномалии к жилым кварталам — и заодно неплохо заработать на редких материалах, которые оставались после зачистки. В результате по-настоящему опасных существ здесь сохранилось всего несколько видов, тогда как в других, менее контролируемых аномалиях их насчитывались десятки, а порой и сотни.

Именно поэтому Иркутск считался хорошим местом для начала пути.

Настоящие испытания ждали значительно дальше.

Выйти в этот раз мы решили ещё до рассвета — пока солнце только поднималось над горизонтом, температура держалась относительно терпимой, а через пару часов раскалённый воздух неизбежно превратится в привычную печь. Время лучше использовать с максимальной пользой, пока оно вообще есть.

— Сегодня работаем максимально осторожно, — сказал я и оглядел команду перед выходом с полигона. — Второй пояс — это не прогулка. Ошибок он не прощает.

Никто не переспросил и не стал уточнять очевидное. Даже Юра, который ещё неделю назад заметно нервничал перед каждым обычным выходом, теперь держался ровно — он усвоил главное правило защитников. Бояться можно. Паниковать нельзя.

До границы второго пояса добрались часа за три размеренного марша.

Аномалия постепенно менялась под ногами: земля темнела, деревья становились ниже и корявее, а вместо привычной сухой травы под подошвами начали похрустывать участки чёрного стекла, будто песок однажды расплавился от температуры, недостижимой для обычного пожара. Воздух здесь ощущался иначе — каждый вдох давался чуть тяжелее, лёгкие постепенно привыкали к печи, которую ещё предстояло по-настоящему растопить.

Мы уже бывали в этих местах однажды — тогда появление Хранителя спугнуло большую часть монстров задолго до нашего прихода, и территория показалась обманчиво пустой. Сегодня всё будет иначе.

— Наташа?

Девушка на мгновение прикрыла глаза и сосредоточилась.

— Температура выросла градусов на тридцать. Дальше будет ещё хуже. Пока держу купол без проблем.

— Хорошо, — кивнул я. — Почувствуешь, что тяжело — сразу говори. Назад мы успеем всегда.

— Не переживай. — Она коротко улыбнулась. — Всё будет хорошо.

Воронов тихо усмехнулся и поправил перевязь клинка.

— Лучше бы ты этого не говорила.

— Почему?

— Потому что обычно сразу после таких слов начинается какая-нибудь дрянь.

Будто в подтверждение его слов, где-то впереди раздался протяжный низкий рёв — не крик отдельного зверя, а звук, требовавший объёма лёгких куда большего, чем у любой знакомой нам твари первого пояса.

Мы одновременно остановились.

Картина сложилась сама, раньше, чем я успел её толком обдумать: источник звука — примерно в полутора километрах впереди. Огромное количество тепла. Несколько десятков магических сигнатур вокруг общего центра, движущихся вразнобой, но с общим направлением.

Не несколько особей.

Целая стая.

— Огненные гиены, — произнёс я и всмотрелся в невидимую пока цель. — Не меньше двадцати.

Катя тихо присвистнула.

— В первом поясе их максимум по пять-шесть за раз бегало.

— Поэтому мы здесь.

Я присел возле ближайшего отпечатка лап, вдавленного в оплавленную почву достаточно глубоко, чтобы прочитать характер движения без лишних усилий.

— Молодая стая. Вожак один, судя по глубине следа — крупнее остальных на порядок. Остальные заметно слабее его. Уберём вожака первым — остальные разбегутся сами.

— План? — тут же спросила Наташа. Расстановку она уже прикидывала по привычке многолетнего командира.

— Как обычно. Воронов уводит внимание вожака на себя. Катя держит фланги и сдерживает основную массу стаи. Наташа работает по площади льдом и воздухом и не даёт гиенам взять нас в кольцо. Юра держится за спинами, следит за флангами и лечит по необходимости.

Юра тяжело сглотнул, но не произнёс ни слова возражения.

Я материализовал Орудие Вечных в форме клинка и всмотрелся в сторону, откуда донёсся повторный рёв — на этот раз ближе и заметно громче предыдущего.

В голове само собой раскладывалось несколько вариантов боя: позиции, углы атаки, вероятные слабые места стаи. Слишком удобно порой. Иногда закрадывалось ощущение, что я перестаю думать сам и просто плыву по течению собственных же выводов, без повторной проверки, — опасная привычка для мага, у которого ясность мысли и есть главное оружие. Чем дольше держишь себя на этой скорости, тем сильнее к ней тянет.

— Вперёд, — сказал я и отогнал мысль на потом.

Через несколько минут лес закончился резко, без плавного перехода: деревья расступились и открыли перед нами огромное поле из чёрного стекла, растрескавшегося на неровные пластины под собственным весом. Именно там нас уже ждали.

Двадцать три гиены.

Крупнее тех, что встречались раньше в первом поясе — шкуры постоянно тлели тёмно-оранжевым, а между клыками при каждом рыке проскакивали короткие языки пламени. В центре стаи возвышался настоящий исполин, почти двух метров в холке. От него исходила настолько плотная волна маны огня, что воздух вокруг заметно дрожал и искажал очертания собственного тела твари.

— Вот и вожак, — выдохнул я почти шёпотом.

Он тоже почувствовал нас в ту же секунду.

Несколько долгих мгновений мы просто смотрели друг на друга через раскалённое пространство пластинчатого стекла — две стороны, оценивающие шансы прежде, чем сделать первый шаг.

Затем вожак запрокинул массивную голову и издал оглушительный рёв, от которого мелкие трещины на ближайших пластинах стекла разошлись шире.

Вся стая одновременно сорвалась с места.

Первый удар приняла на себя Катя.

Девушка с силой опустила молот на раскалённую землю, и вокруг сразу вспучились несколько массивных каменных глыб — выросли неровной дугой и сломали строй атакующих гиен, раскололи единую массу на разрозненные группы. Именно этого я и добивался. Вместо организованной атаки монстрам пришлось действовать поодиночке и огибать внезапные препятствия там, где мгновение назад был чистый простор для разбега.

Воронов воспользовался разрывом строя мгновенно. Силуэт растворился в тени ближайшей скальной глыбы и через долю секунды возник уже за спиной одной из тварей — короткий, экономный удар, и гиена безжизненно осела на оплавленный камень. Старик не задержался ни на мгновение. Новый прыжок через тень, новая позиция, новый точный удар. За последние недели он окончательно перестал тратить силы на красивые, показательные приёмы и начал использовать аспект именно так, как тот был задуман изначально — без лишней театральности, только результат.

Две гиены бросились на меня одновременно — пасти оскалены, из них тянуло дымом.

Аура Солнца вспыхнула вокруг тела мягкой, но плотной волной жара — твари сразу замедлились, будто увязли в невидимой раскалённой среде, потерявшей всякую податливость. Первой я рассёк шею одним точным движением клинка. Вторая попыталась воспользоваться секундным замешательством и прыгнула сбоку, но вместо моего плеча встретилась с тяжёлым, усиленным кинетикой сапогом. Тварь потеряла равновесие в воздухе, пролетела несколько метров и приземлилась прямо перед Катей. Девушка даже не потрудилась замахнуться в полную силу — молот описал короткую дугу, и гиена впечаталась в ближайший валун с сухим, неприятным хрустом.

Юра держался позади, не пытаясь изображать из себя полноценного бойца, — и правильно делал. Зато его дар работал безупречно. Небольшой ожог на моём предплечье затянулся уже через несколько секунд, а Катя, пропустившая скользящий удар когтями по плечу, даже не успела толком обратить на рану внимание. Светлая мана непрерывным потоком переходила от целителя к каждому из нас, снимала боль и постепенно восполняла резерв там, где обычная усталость уже начинала сказываться на скорости реакции.

Наташа за весь бой вмешалась лишь однажды.

Одна из гиен, обойдя Катю широким полукругом, уже приготовилась к прыжку на ничем не защищённого сбоку Юру. Княжна коротко повела рукой — сильный порыв ветра буквально сдул тварь в сторону в самый момент отталкивания от земли, а под её лапами почти одновременно проступила тонкая ледяная корка. Гиена потеряла опору при попытке скорректировать траекторию в воздухе, и Воронов, будто только этого и ждал, возник рядом мгновением позже и спокойно завершил схватку одним точным выпадом снизу вверх.

Бой закончился быстрее, чем я рассчитывал изначально.

Последняя гиена дважды дёрнулась в предсмертной судороге на раскалённом стекле и затихла окончательно. Мы почти не пострадали — несколько царапин, пара неглубоких ожогов, тут же снятых заботами Юры. Команда действовала уверенно, без лишней суеты и хаоса, и я впервые за долгое время поймал себя на мысли, что действительно могу положиться не только на собственную силу, а на слаженность всех пятерых как единого организма. Каждый выполнил свою часть работы именно так, как должен был, без напоминаний и лишних указаний.

Именно поэтому происходящее сразу показалось мне подозрительным.

Для второго пояса всё вышло слишком просто.

Я прошёлся вдоль тел поверженных гиен и вгляделся в детали, которые обычное зрение легко пропустило бы мимо: расположение туш, характер следов на растрескавшемся стекле, направление, в котором стая двигалась до нашей встречи. Не дар подсказывал — я сам умел теперь читать это быстрее и точнее, чем месяц назад.

Чем больше складывалось общей картины, тем меньше она мне нравилась.

Следы стаи вели не в сторону охоты, не к добыче. Они уходили обратно, туда, откуда гиены пришли изначально, — беспорядочно, местами следы перекрывали друг друга. Твари уже не соблюдали привычное построение стаи и попросту пытались уйти как можно дальше от чего-то у себя за спиной.

— Они убегали, — произнёс я вслух и вгляделся в последний отпечаток лапы у самой границы поля.

— От кого? — тут же спросил Воронов и вытер клинок о густую шерсть ближайшей туши.

Я не успел ответить.

Воздух вокруг неожиданно стал тяжелее — не просто жарче, а именно тяжелее, будто само пространство начало сопротивляться каждому вдоху. Раскалённый камень под ногами едва тронуло свечением — температура продолжала стремительно расти где-то совсем рядом, вне пределов видимости.

Такое не объяснялось обычным зноем аномалии.

Наташа первой подняла голову к небу.

Я проследил за её взглядом и почти сразу различил огромную тень — она медленно плыла в дрожащем от жара воздухе высоко над полем. Существо не спешило приближаться: описывало широкие круги, одну за другой, и внимательно изучало то, что осталось от стаи внизу.

Глава 22 Ремастер

Тварь снижалась медленно, слой за слоем выходила из дрожащего марева раскаленного воздуха — аномалия нехотя отпускала ее из своих объятий.

Около десяти метров в длину. Массивное тело в темно-багровой чешуе, широкие перепончатые крылья, длинная шея с тяжелой головой и вытянутой драконьей мордой. Вдоль хребта тянулся высокий гребень из костяных наростов, а между пластинами чешуи пробивалось тусклое багровое свечение — оно просвечивало сквозь панцирь при каждом движении.

Ящерица сделала еще один круг над нами и раскрыла пасть. Между длинными клыками вспыхнуло ослепительно-белое пламя — но атаки не последовало. Демонстрация силы, не более того. Температура продолжала расти с каждой секундой. Даже мне, обладателю Ауры Солнца, привычному к жару почти как к второй коже, стало по-настоящему тяжело дышать.

Тварь опустилась на границе выжженного поля, там, где еще дымились тела перебитой стаи гиен. Когти длиной с человеческую ладонь глубоко впились в оплавленное стекло при посадке и оставили в породе четыре борозды. Крылья сложились вдоль тела и обнажили мускулистую грудную клетку — под ней при каждом вдохе отчетливо пульсировало багровое свечение, будто внутри перекатывалось раскаленное ядро.

Аналитическая часть сознания закончила разбор.

Вывод оказался достаточно неприятным, чтобы рука сама крепче стиснула рукоять клинка.

Один из высших хищников Иркутской аномалии. Гиены были опасной стаей, не более того. Эта тварь стояла на самой вершине здешней пищевой цепи. Она не охотилась вместе с другими — она охотилась на них.

Мы замерли, глаз не сводили с чудовища, кружащего над полем.

Белки бросались в атаку без раздумий. Гиены пытались окружить добычу, но стоило почувствовать численное преимущество — не тянули с решением. Даже Огненный Шар, судя по всему, существовал ради одной-единственной цели.

Эта тварь не спешила.

Она изучала нас.

Ящерица снижалась по широкой спирали, каждым взмахом огромных крыльев поднимала клубы раскаленной пыли, и воздух вокруг становился все горячее — причем жар шел не от земли, не от насыщенной маной аномалии. Он исходил от самого существа: внутри непрерывно работала гигантская печь, разогревавшая пространство изнутри наружу.

— Странно... — первой нарушила молчание Наташа.

Я перевел взгляд на нее.

За все время нашего знакомства она позволяла себе подобное выражение лица считаные разы. Сейчас передо мной стояла не веселая девушка, что за завтраком отпускала колкости в адрес Кати, и не женщина, что забиралась ко мне под одеяло по вечерам. Высший Архимаг, привыкший оценивать противника задолго до первого удара.

— Что именно? — спросил я. — Она нас рассматривает. Я снова поднял голову.

Теперь, когда Наташа обратила на это внимание, сомнений не осталось. Взгляд ящерицы не блуждал бесцельно. Она изучала каждого из нас по очереди — задержалась на Кате, склонила голову набок и оценила размер молота в ее руках. Затем перевела взгляд на Воронова, который сместился на полшага ближе к теневому пятну от валуна — обычный зверь не заметил бы такого движения, а эта тварь отметила его сразу. На Юре взгляд задержался дольше остальных: тварь определяла, представляет ли он вообще угрозу.

Последним оказался я.

Золотистые глаза замерли на моей фигуре на несколько долгих секунд — достаточно долгих, чтобы Катя рядом со мной напряглась, переступила с ноги на ногу и инстинктивно подобралась ближе.

Возникло неприятное ощущение чужой, холодной оценки — будто тебя взвешивают на невидимых весах.

Аналитическая часть выдала итог прямым текстом: агрессии нет. Пока.

Тварь принимала решение.

— Она не охотится, — произнес я тихо, больше для себя, чем для остальных. — Мы вошли на ее территорию.

— Думаешь, просто прогонит? — спросил Воронов.

— Если повезет.

Он усмехнулся, но улыбка быстро сошла с лица — перемену в обстановке старик почувствовал так же ясно, как и я сам.

Даже ветер стих.

Огненная аномалия редко бывала по-настоящему тихой — где-то всегда трещал раскаленный камень, вырывались случайные языки пламени, гудели горячие воздушные потоки. Сейчас все это отступило на второй план. Остался только размеренный хлопок огромных крыльев над головой.

Ящерица внезапно замерла.

Несколько секунд она вообще не двигалась — только редкими взмахами удерживалась в воздухе. Затем расправила шею и издала низкий, протяжный рык.

Звук оказался настолько мощным, что каменная осыпь под ближайшей скалой пришла в движение — несколько крупных валунов сорвались вниз, подняв облако пепла у самых наших ног.

Юра невольно отступил на полшага назад.

— Предупреждает, — спокойно сказала Наташа.

Именно так это и выглядело.

Не угроза.

Не вызов.

Последнее предупреждение незваным гостям.

Уходить я не собирался.

Не из самоуверенности — из необходимости. Второй пояс нам был нужен позарез. Развернись мы сейчас, через несколько дней снова окажемся перед тем же выбором: либо навсегда застрять в первом поясе, где команда давно перестала расти, либо научиться сражаться с местными хозяевами территории здесь и сейчас.

— Наташа, — сказал я, взгляда от твари не отвел.

— Да?

— Если поймешь, что кто-то из нас действительно может погибнуть...

Она не дала мне закончить.

— Тогда я вмешаюсь.

Ответ был именно тем, что требовался.

Высший Архимаг способен убить эту тварь — в этом я почти не сомневался. Но если каждую серьезную проблему будет решать Наташа за всех, через год сильнее станет только она одна. Мне нужна была команда.

Именно в этот момент ящерица сложила крылья.

Не полностью, а ровно настолько, чтобы тяжелое тело начало стремительно терять высоту. Она больше не предупреждала.

Она начинала бой.

Первый удар пришелся не по нам — по земле.

— В стороны! — крикнул я, уже видя траекторию падения твари по мельчайшему смещению крыльев.

Команда среагировала без промедления. Катя подняла массивную каменную стену перед собой, но поток белого пламени расплавил преграду за долю секунды — камень потек вниз густой раскаленной массой, однако несколько выигранных мгновений позволили всем отскочить от прямого попадания.

Земля там, где мы стояли еще секунду назад, вздыбилась оплавленным кратером.

Катя быстро отказалась от бесполезных попыток пробить чешую в лоб и перенесла удары на лапы чудовища — старалась нарушить равновесие тяжелого тела при каждом маневре в воздухе. Воронов пользовался любой открывшейся щелью — появлялся возле головы или крыльев короткими прыжками через тень и оставлял на теле твари новые неглубокие раны, тут же зашипевшие от контакта воздуха с обнаженной плотью. Юра держался чуть позади: поддерживал всех исцеляющей магией и снимал последствия ожогов раньше, чем боль успевала как следует укорениться.

Я не спешил атаковать.

Активировал Просветление на полную мощность, влил в дар куда больше маны, чем обычно, — мир вокруг замедлился, каждое движение твари развернулось перед глазами отдельными, растянутыми кадрами. Ящерица переносила вес перед атакой определенным образом, раскрывала пасть шире обычного перед выбросом пламени, разворачивалась после промаха с предсказуемой задержкой в четверть секунды.

Закономерность существовала, просто пока не давалась в руки полностью — первые несколько минут ушли на то, чтобы выжить и собрать достаточно данных для реального удара.

Аура Солнца полыхнула вокруг тела ровным давящим полем, стоило одной из гиен — уцелевшей, отбившейся от разгромленной стаи и теперь мечущейся у самой границы боя, — сунуться слишком близко. Тварь замедлилась мгновенно, увязла в невидимой раскаленной смоле, и я коротким кинетическим импульсом отшвырнул ее прочь — освободил пространство для настоящего противника.

Ящерица заметила маневр.

Первый по-настоящему направленный удар пришелся именно в мою сторону — хвост прошел в считаных сантиметрах от груди, я ушел кувырком, активировал Заточку в клинке на ходу и полоснул по нижней части хвоста в момент, когда тот проносился мимо.

Кромка вошла глубже, чем ожидалось от простого скользящего удара. Заточенная до молекулярного уровня сталь прошла сквозь верхний слой чешуи и оставила тонкую кровоточащую полосу.

Тварь дернулась, взревела коротко и отступила на пару метров — оценивала новую боль. Не критично, но достаточно, чтобы она перестала считать меня безобидным наблюдателем.

Ящерица ответила сменой тактики почти сразу — вместо очередного захода сверху рванулась вбок и пошла над самой землей: короткими резкими толчками крыльев она набирала скорость. Каждый такой толчок оставлял за собой длинную борозду оплавленного стекла, а скорость движения оказалась выше, чем позволяла масса подобного тела.

— Разойтись! — крикнул я, уже видя новый вектор атаки.

Катя ушла влево и вздыбила перед собой очередной каменный барьер — на этот раз не сплошную стену, а ряд отдельных пилообразных выступов: опыт последнего удара научил ее не тратить ману на препятствие, которое все равно расплавится за секунду. Обломки, срезанные хвостом твари при прорыве, брызнули в стороны раскаленными осколками, один из которых прочертил тонкую линию по моему предплечью.

Регенерация тут же взялась за рану и стянула края пореза быстрее, чем успела разгореться боль.

Воронов использовал момент прохода твари мимо и вонзил клинок в основание крыла с противоположной стороны — короткий, злой удар, оставивший глубокую рваную полосу. Ящерица дернулась в его сторону хвостом, но старик уже растворился в тени ближайшего валуна и вынырнул через секунду в паре метров от прежней позиции.

Юра выстроил перед собой и Катей тонкую защитную дугу светлой маны — не боевое заклинание, а простой барьер, способный погасить рикошет случайных обломков, летящих во все стороны при каждом столкновении твари с землей. Дар не позволял ему участвовать в самом бою напрямую, но каждая мелочь вроде этой снимала с остальных лишнюю нагрузку.

Я активировал Просветление еще глубже, влил в анализ такой объем маны, что виски свело тянущей болью, — детали противника проступали теперь с еще большей резкостью, каждый мускул под чешуей читался отдельно от общего движения тела.

Ящерица готовилась к новому выбросу пламени — характерное короткое сжатие грудной клетки, предшествующее атаке на полторы секунды.

— Наташа, купол!

Она среагировала мгновенно, времени на вопросы не тратила. Плотная стена уплотненного воздуха выросла между командой и мордой твари за миг до того, как из пасти вырвался поток ослепительно-белого пламени. Купол выдержал первую волну, задрожал, начал истончаться под непрерывным напором жара — но нескольких секунд хватило, чтобы никто не оказался внутри огненного облака.

Я использовал прикрытие и зашел сбоку.

Орудие Вечных сменило форму в руке — клинок вытянулся в узкое, длинное копье, идеально подходящее для одного точного укола в промежуток между чешуйчатыми пластинами на боку. Удар пришелся глубоко, до самого древка, — тварь взревела громче прежнего, дернулась всем корпусом, и мне пришлось откатиться в сторону, чтобы не оказаться под рухнувшим боком.

Копье выскользнуло из раны само, но осталось зажатым в руке — темная кровь, мгновенно закипавшая на раскаленном камне, брызнула на предплечье и оставила короткий ожог, тут же снятый регенерацией.

Бой затягивался, и с каждой минутой становилось яснее: перед нами не просто крупный и сильный монстр.

Ящерица почти перестала обращать внимание на получаемые царапины. Раны, которые против любого другого существа постепенно накапливались бы и вынуждали терять подвижность, для нее не имели почти никакого значения. Тварь сознательно принимала неопасные удары, если это позволяло выйти на выгодную позицию, — холодный расчет хищника, а не звериная ярость.

Она ответила на укол копьем новой волной агрессии — взмыла на несколько метров вверх коротким прыжком крыльев и обрушилась на нас сверху всем весом, метя не в конкретного человека, а в саму землю под нашими ногами.

— Врозь! — крикнул я, уже видя намерение по развороту крыльев.

Мы рассыпались в разные стороны за долю секунды до удара. Тяжелое тело врезалось в раскаленную породу с такой силой, что земля дрогнула у всех под ногами одновременно, а во все стороны брызнули оплавленные осколки стекла. Один из них прошел в сантиметре от лица Воронова и оставил тонкий порез на скуле — старик даже не заметил его в горячке боя.

Катя воспользовалась моментом, пока ящерица восстанавливала равновесие после падения, — молот врезался в переднюю лапу твари с полным утяжелением, активированным точно за долю секунды до контакта. Раздался глухой, тяжелый удар, будто кувалда встретилась не с плотью, а с каменной плитой, — тварь взвыла, отдернула лапу, но кость выдержала, лишь чешуя пошла мелкой сетью трещин в месте удара.

— Слишком крепкая, — процедила Катя. Отступила с молотом наперевес и тяжело перевела дух.

Ящерица дернула поврежденной лапой, стряхнула с чешуи мелкую стеклянную крошку и на мгновение перенесла вес на три оставшиеся точки опоры — тонкая асимметрия в движении, которую большинство противников попросту не успело бы засечь среди общего хаоса боя.

Я усилил Ауру Солнца на пределе доступной концентрации и растянул привычный круг в узкий, вытянутый овал по направлению к морде твари — технику, показанную Кровиным, я использовал так плотно впервые. Давление на узкий сектор возросло многократно за счет сужения площади действия, и ящерица дернула головой, будто получила пощечину невидимой раскаленной ладонью.

Секундного замешательства хватило Воронову.

Он появился из тени у самого основания шеи и вонзил клинок между двумя пластинами чешуи так глубоко, что рукоять на мгновение скрылась из виду целиком. Тварь взревела, дернулась всем телом и стряхнула старика прежде, чем тот успел уйти сам, — Воронова отбросило в сторону, он покатился по земле, но тут же вскочил, морщась от боли в отбитом плече. Клинок остался торчать в ране — выдернуть его в падении старик не успел, а возвращаться под удар хвоста ради оружия не стал.

Юра метнулся к нему первым и на ходу сплел лечебную технику — светлая мана окутала поврежденное плечо и сняла острую боль за считаные секунды, хотя полное восстановление требовало времени, которого сейчас не было ни у кого.

Катя дышала тяжелее прежнего, заклинание за заклинанием поднимала массивные пласты раскаленной породы — камень сопротивлялся в жаре куда сильнее, чем на обычной земле. Воронов по-прежнему успевал уходить в тень раньше, чем настигал удар хвоста, но каждое перемещение теперь требовало заметно больше маны, чем в начале схватки. Даже Юра начал бледнеть — постоянное лечение четырех человек одновременно истощало его быстрее, чем он сам рассчитывал.

Я двигался вокруг противника, почти не атаковал напрямую — собирал последние недостающие детали закономерности.

Тварь дважды пыталась достать меня хвостом за это время — оба раза я уходил в сторону короткими, экономными шагами, без лишней траты силы на полноценные кувырки: резерв берег для решающего момента, который вот-вот должен был наступить. Третья попытка пришлась ближе — кончик хвоста прошел в паре сантиметров от бедра и взметнул облако горячей пыли, но регенерация даже не успела понадобиться.

Как ящерица переносит вес перед прыжком. С какой стороны предпочитает заходить при развороте. Насколько широко раскрывает пасть перед новым выбросом пламени.

Решающая часть сознания наконец получила от аналитической полную картину.

— Катя! Левую лапу!

Девушка ударила без единого лишнего вопроса. Каменный шип вырос точно под нужной конечностью, и чудовище инстинктивно перенесло вес на другую сторону.

Именно этого я и ждал.

— Воронов!

Он вынырнул из тени возле правого крыла, и клинок почти до основания вошел в уже поврежденную перепонку. Ящерица взревела и попыталась резко набрать высоту — крыло не выдержало нагрузки, и тяжелое тело рухнуло обратно на камень, подняв облако раскаленного пепла.

Тварь несколько секунд лежала неподвижно, грудная клетка тяжело вздымалась при каждом вдохе — я уже решил было, что рана оказалась серьезнее ожидаемого, когда золотистые глаза вдруг остановились на мне с новым, отчетливо иным выражением.

Не яростью.

Расчетом.

Я почувствовал это раньше, чем успел до конца осмыслить, — перемену в самой позе твари, в развороте головы, в том, как она перестала следить за перемещениями Кати и Воронова и сосредоточила внимание исключительно на моей позиции. Аналитическая часть разложила ощущение по полочкам: угроза от остальных членов команды — второстепенная. Угроза от меня — приоритетная.

Она вычислила лидера отряда.

Понимание пришло холодной волной вдоль позвоночника — тварь оказалась не просто сильной. Она была достаточно разумной, чтобы прийти к тому же выводу, что сделал бы на ее месте любой опытный полководец: убери голову — и тело перестанет двигаться слаженно.

Мы начинали понимать друг друга без долгих объяснений. Еще недавно подобная слаженность казалась почти невозможной. Теперь каждому хватало одного короткого приказа, чтобы увидеть общую картину боя и занять нужную позицию без промедления.

Радость длилась недолго.

Ящерица поднялась почти сразу. Поврежденное крыло мешало взлететь, зато теперь она двигалась по земле с неожиданной для такой массы скоростью. Вместо отступления — резкое сокращение дистанции, сметающее все на пути. Одним ударом хвоста тварь разбила каменный выступ, за которым укрылся Юра — парень едва успел откатиться в сторону, жар пролетевшей рядом чешуйчатой массы обжег кожу лица, — следующим движением отбросила Катю на несколько метров. Девушка успела закрыться каменным щитом, но даже так удар оказался настолько силен, что она покатилась по раскаленной породе, оставила за собой глубокую борозду и выронила молот из ослабевшей руки.

Юра бросился к ней, забыв про собственный испуг секундой раньше, — светлая мана хлынула в ее сторону еще до того, как девушка успела подняться на локтях.

Я активировал Аспект Формы — тело на долю секунды стало легче, суставы податливее обычного, что позволило уйти в невозможный для человеческой анатомии разворот и сократить дистанцию до твари быстрее, чем позволяла бы обычная скорость бега. Следом активировал Сокрытие, не дожидаясь команды от разума, — дымка растворила тело быстрее, чем когда-либо прежде: накопленный за последние недели опыт наконец дал ощутимую отдачу.

Возник прямо перед мордой чудовища.

Меч описал короткую дугу, целясь точно в глаз, — идеальный, выверенный удар, каким я гордился бы в любой другой ситуации.

В последнее мгновение ящерица качнула головой.

Глава 23 Ремастер

Доля секунды между решением атаковать и самим ударом растянулась в собственной голове куда дольше обычного — мир вокруг привычно замедлился под давлением Просветления, каждая деталь развернулась перед глазами с болезненной ясностью. Глаз твари приоткрылся ровно настолько, чтобы показаться уязвимым местом. Дистанция была идеальной. Угол безупречным.

Все выглядело слишком правильно, чтобы быть правдой, — но осознание пришло на полшага позже необходимого момента.

— Гриша, назад!

Я услышал предупреждение Наташи на долю секунды позже, чем следовало бы, — меч уже начал уходить в сторону от идеальной, выверенной траектории к глазу твари, и смертельный выпад превращался в попытку разорвать дистанцию.

Слишком поздно.

Ящерица не уклонялась. Она специально приоткрыла глаз и заставила меня поверить в брешь в защите, которой на самом деле не существовало. Аналитическая часть слишком поздно перестроила выводы — тварь просчитала этот удар заранее, будто читала намерение прямо по движению корпуса.

Лапа ударила снизу, с той стороны, что закрывало массивное тело чудовища от моего взгляда, — коротким, точным тычком когтей, рассчитанным именно на то расстояние, где я находился секунду назад. Не активируй я кинетический рывок за долю мгновения до столкновения, удар оказался бы последним в моей жизни.

Мана хлынула по каналам резким, почти болезненным потоком — Аспект Силы толкнул тело в сторону быстрее, чем позволяли обычные мышцы, и после рывка осталось неприятное ощущение перегруженных сухожилий. Я сместился влево — именно туда и пришелся взмах когтей.

Скользящий удар, не прямой, — но силы хватило, чтобы отбросить меня на добрый десяток метров. Тело дважды кувыркнулось в воздухе, прежде чем спина встретилась с каменным выступом, — сухой, отчетливый треск ломающейся породы прозвучал одновременно с не менее отчетливым хрустом где-то внутри грудной клетки. Боль полыхнула в ребрах слишком резко для простого ушиба и растеклась короткими вспышками при каждой попытке вдохнуть.

Регенерация тут же взялась за работу, но процесс требовал времени, которого катастрофически не было.

Наташа держалась чуть в стороне от общей свалки, готовая развернуть купол в любую секунду, — я успел заметить ее собранное, сосредоточенное лицо даже сквозь застилающую взгляд боль, лицо Высшего Архимага, взвешивающего момент, когда простое наблюдение перестанет быть достаточным.

Юра уже бежал ко мне через поле боя, забыв про собственную безопасность. Катя почти одновременно подняла между мной и чудовищем несколько каменных гребней — один за другим они выросли прямо из раскаленной земли. Не остановить ящерицу, это было попросту невозможно, а выиграть драгоценные секунды. Верное решение.

Первый гребень тварь просто проломила грудью, обломки камня брызнули веером в стороны. Второй заставил ее сменить направление атаки резким боковым доворотом всего корпуса. Третий оказался достаточно высоким, чтобы ей пришлось оттолкнуться крыльями и перепрыгнуть препятствие целиком — на короткий миг она потеряла меня из виду за собственным разворотом.

За эти секунды регенерация успела стянуть самые опасные трещины в ребрах и оставила после себя лишь тупую, терпимую боль вместо режущей — достаточно, чтобы подняться на ноги самостоятельно, опираясь на обломок скалы, еще до того, как Юра успел преодолеть разделявшее нас расстояние. Этого времени хватило Воронову.

Он появился у самого основания хвоста и нанес несколько быстрых ударов в сухожилия задней лапы — клинок входил под острым углом, скользил вдоль естественного изгиба чешуйчатых пластин, где панцирь традиционно защищал хуже всего. Уходил глубже прежнего — чешуя здесь оказалась заметно тоньше, чем на корпусе, а сухожилия под ней отзывались на каждый порез коротким судорожным подергиванием всей конечности. Ящерица раздраженно дернулась и развернулась всем телом с явным намерением прихлопнуть наглеца хвостом, но Воронов уже растворился в собственной тени — не позволил себя достать. Остался только след укола, быстро зашипевший темной кровью на раскаленном камне.

Я поднялся на ноги: регенерация постепенно стягивала трещины в ребрах, медленнее, чем хотелось бы, каждый вдох все еще отдавался тупой пульсирующей болью где-то в глубине грудной клетки, но достаточно быстро, чтобы вернуться в бой раньше, чем команда успеет по-настоящему испугаться за меня. Материализовал клинок заново взамен упавшего при падении — Орудие Вечных откликнулось привычным холодком в ладони.

Мы действовали почти идеально.

Именно это меня и тревожило.

Каждый выполнял свою задачу так, как мы отрабатывали последние недели. Катя сдерживала движения противника, Воронов искал уязвимые места, Юра поддерживал остальных исцелением, а я управлял общей картиной боя — все действовали как единый организм.

И все же мы постепенно проигрывали.

Не потому, что были слабее.

Ящерица оказалась слишком опытным противником — хищником, привыкшим сражаться с добычей умнее себя самой, а не только сильнее.

Катя дышала тяжело и между атаками все чаще опиралась на молот — поднимать массивные пласты раскаленной породы одним заклинанием за другим оказалось значительно сложнее, чем на обычной земле первого пояса. Воронов по-прежнему успевал уходить в тень раньше, чем настигал удар хвоста, однако каждое перемещение требовало заметно больше маны, чем в начале схватки, — на висках старика выступила испарина, несвойственная человеку его выдержки. Юра держался на пределе собственных возможностей, распределял резерв между лечением четверых сразу — руки у парня подрагивали при каждом новом плетении, хотя голос оставался ровным всякий раз, когда требовалось доложить об очередном ожоге или порезе.

Я тоже устал сильнее, чем готов был признать. Аспект Формы и последовательные активации Ауры Солнца выжигали резерв быстрее обычного темпа боя, а постоянное давление на Просветление добавляло собственную цену — легкую пульсирующую боль где-то за глазами, знакомую по прежним, менее серьезным вылазкам.

Наташа впервые за весь бой позволила себе прямое вмешательство.

Несколько ледяных копий ударили не в само чудовище, а в землю перед его мордой. Камень мгновенно покрылся толстым слоем льда, и передние лапы твари на короткий миг потеряли опору. Совсем ненадолго — но этого хватило, чтобы Юра успел добраться до меня и начать полноценное лечение вместо отрывочных вспышек на бегу.

Ящерица почти мгновенно восстановила равновесие и вместо продолжения атаки замерла. Она смотрела только на меня.

То, что аналитическая часть уже подсказывала интуицией, теперь подтвердилось прямо: тварь окончательно определила главную цель. Все остальные перестали для нее существовать в полной мере. Катя могла обрушить на нее целую скалу, Воронов — оставить еще десяток ран, Наташа — засыпать ледяными техниками. Ящерица проигнорирует все это, если появится возможность добраться до человека, руководящего боем. Обычной тактики могло оказаться недостаточно.

Чудовище неожиданно отказалось от очередной попытки достать Катю, полностью проигнорировало Воронова и рвануло вперед. Не к ближайшему противнику. Не к самому опасному. Оно двигалось именно туда, где через несколько секунд должен был оказаться я.

Это не было совпадением.

Тварь последовательно уничтожала саму возможность остальным прийти мне на помощь. Катя оказалась слишком далеко, чтобы успеть перекрыть путь новой каменной стеной. Воронов только что ушел в тень после атаки и не мог мгновенно появиться вновь. Юра заканчивал сложное исцеляющее плетение и не имел возможности сорвать его на середине без риска серьезно навредить самому процессу.

Все произошло настолько естественно, что я не сразу осознал: еще несколько секунд назад каждый из нас находился именно там, где хотел находиться сам. Теперь эти же позиции превращали помощь мне в почти невыполнимую задачу.

Ящерица тоже это понимала.

Она не бросилась вперед сразу — огромная голова качнулась из стороны в сторону: тварь еще раз оценила расположение людей на поле боя. Катя уже смещалась в мою сторону и перехватывала молот поудобнее для рывка. Воронов исчез в тени, готовясь появиться в любой точке периметра, где потребуется его клинок. Юра оборвал плетение и приготовился поддержать остальных вместо завершения начатой техники. Каждый почувствовал перемену в поведении твари, но времени изменить ситуацию уже не оставалось.

Я остался на месте.

Любой шаг назад открыл бы ящерице путь к Юре. Уход вправо заставил бы Катю принимать удар практически в одиночку. Оставалось делать то, что я всегда делал в подобные моменты, — принимать решение, выгодное команде, а не собственной безопасности.

— Не сходиться! — приказал я коротко. — Катя, держи левый фланг. Воронов, атакуй только по команде.

Голос остался спокойным, хотя внутри все сжалось в тугой узел предвкушения боли.

Ящерица сорвалась с места.

На этот раз без пламени — расстояние было слишком маленьким, огонь помешал бы ей самой не меньше, чем противнику. Тварь пошла низко над землей: короткими толчками крыльев набирала скорость и скользила почти по самой раскаленной породе. Каждый толчок оставлял за собой длинную борозду расплавленного камня.

Я дождался последнего возможного мгновения и сменил форму Орудия Вечных с меча на молот — одновременно влил в металл остаток Заточки, еще не выветрившейся после утреннего ритуала на КПП. Усиление держалось слабее обычного после стольких минут непрерывного боя, но достаточно, чтобы придать удару дополнительную плотность.

Сместился в сторону ровно настолько, чтобы избежать прямого столкновения, и одновременно ударил по поврежденному плечевому суставу твари всем весом тела, вложенным в короткий, резкий мах. Глухой звон прокатился по округе — но вместо ожидаемого хруста раздался лишь треск лопнувших костяных наростов вдоль хребта. Ящерица болезненно дернулась, однако конечность сохранила подвижность, а вибрация удара неприятно отдалась в собственной руке до самого плеча.

Слишком крепкая.

Чудовище мгновенно ответило. Хвост описал широкую дугу на уровне колен — пришлось разорвать дистанцию высоким прыжком: усиленные кинетикой ноги оторвали тело от земли выше человеческого предела, и хвост прошел под самыми подошвами, разбил в щепу невысокий обломок скалы позади. Приземление получилось жестким, отдалось резкой болью в еще не до конца сросшихся ребрах, но задерживаться на этом не было времени — передняя лапа уже опускалась сверху с тяжестью, способной вбить человека в камень наравне с молотом.

Катя успела поднять каменный выступ прямо под траекторией удара — лапа врезалась в него с такой силой, что камень разлетелся на куски, а по земле прошла короткая ударная волна и качнула всех, кто стоял поблизости, — но этого хватило, чтобы сбить скорость атаки. Я снова ушел из-под удара, на этот раз с запасом в считаные сантиметры.

Юра вскрикнул что-то невнятное со своей позиции чуть поодаль — не от паники, скорее от облегчения при виде очередного удачного уклонения, — и тут же вернулся к прерванному на середине лечебному плетению для Воронова, который сжег часть маны на предыдущий маневр через тень.

Из тени появился Воронов. Он выбрал единственное место, где чешуя уже была повреждена предыдущими атаками, — тонкую полосу вдоль основания ребер, куда до этого уже приходились удары Кати и мой собственный укол копьем. Клинок вошел глубже прежнего, до самой рукояти, — на раскаленную землю брызнула густая темная кровь и мгновенно зашипела на горячем камне облачком едкого пара.

Ящерица взревела — впервые за весь бой она испытала настоящую боль, а не раздражение от царапины. Звук получился совсем другим, чем прежние рыки, — выше тональностью, короче, с надрывом, который безошибочно узнается у любого раненого существа независимо от размера.

— Есть! — выдохнула Катя и стиснула молот обеими руками. — Еще немного, и...

Внутри появилась осторожная надежда: мы наконец нашли предел прочности твари. Мысль оборвалась, не успев толком оформиться.

Ящерица неожиданно перестала реагировать на Воронова. Не попыталась достать его хвостом, не развернулась в его сторону вообще. Вместо этого чудовище резко переориентировалось всем корпусом — полученная рана перестала иметь для него хоть какое-то значение перед лицом более важной цели.

Она сознательно позволила себя ранить.

Лишь бы не потерять меня из виду.

Теперь стало окончательно понятно, что происходило с самого начала схватки. Все повреждения тварь мысленно делила на две категории — опасные и нет. Если рана не мешала добраться до главной цели, чудовище попросту игнорировало ее — именно поэтому она почти не обращала внимания на Воронова, терпела атаки Кати и не реагировала всерьез на ледяные техники Наташи. Для нее существовал только один противник.

Я попытался переломить ситуацию единственным доступным способом — активировал Ауру Солнца на полную мощность и растянул давящее поле в узкий сектор точно по направлению к морде твари. Раскаленный воздух между нами задрожал ощутимее прежнего, температура на этом узком участке подскочила настолько, что даже ящерица, существо, рожденное самим огнем, на мгновение сбавила темп атаки — будто врезалась в невидимую стену плотного жара.

Этого мгновения не хватило на полноценный контрудар — но хватило, чтобы Катя успела перегруппироваться, а Воронов вынырнул из тени в новой позиции, готовый к следующему заходу.

Ящерица резким, почти раздраженным движением тряхнула головой, стряхнула с себя действие ауры и возобновила натиск с прежней настойчивостью. Прием сработал один раз — повторно тварь уже не позволила себе застать врасплох тем же самым способом: училась на собственных ошибках быстрее, чем я успевал придумывать новые.

И именно в этот момент ящерица наконец дождалась ошибки.

К этому моменту боя усталость накопилась во всем теле разом — в перегруженных постоянными рывками сухожилиях, в резерве маны, просевшем куда сильнее, чем хотелось бы признавать, в реакции, что уже на короткую долю секунды отставала от той, что была в начале схватки. Просветление продолжало работать исправно, но перевод его подсказок в реальное движение тела с каждой минутой давался тяжелее.

Я сделал один лишний шаг назад.

Не от растерянности — просто под подошвой сапога хрустнул раскаленный камень, покрытый тонкой стекловидной коркой после недавнего выброса пламени. Нога скользнула и на долю секунды нарушила равновесие — в любой другой момент боя тело среагировало бы мгновенно, вернуло бы баланс раньше, чем скольжение успело бы стать заметным. Сейчас реакция запоздала ровно настолько, чтобы это имело значение.

Любой человек не обратил бы на это внимания.

Кроме существа, которое ждало именно такой возможности всю схватку.

Ящерица ударила мгновенно.

Не лапой и не хвостом.

Она расправила крылья и с силой ударила ими по земле — одновременно с обеих сторон, синхронно, единым импульсом, направленным точно в мою сторону.

Раскаленный воздух взорвался вокруг, поднял в небо пепел, мелкие камни и облако огненной пыли. Кожа на открытых участках рук мгновенно натянулась от жара, а барабанные перепонки заложило от давления, прокатившегося по округе одной сплошной волной. На несколько долгих мгновений поле боя исчезло из виду полностью — я не увидел собственного падения, только почувствовал, как земля вырывается из-под ног, а тело швыряет куда-то в сторону силой, с которой невозможно спорить даже с усиленным кинетикой телом.

Удар пришелся вскользь, по касательной, — и все равно оказался достаточно силен, чтобы вышибить воздух из легких и оборвать любую мысль, кроме одной: земля должна была оказаться внизу, а не сбоку.

Мир качнулся, перевернулся, снова качнулся.

Спина встретилась с чем-то твердым — расколотая скала, судя по звуку, с которым порода треснула под весом моего тела. Аспект Физика смягчил удар ровно настолько, чтобы позвоночник остался цел, но ребра хрустнули снова, теперь куда серьезнее, чем при первом столкновении, — острая боль прошила грудную клетку насквозь, отдавалась при каждой попытке вдохнуть хоть немного воздуха. Дыхание сбилось окончательно.

Тело сползло вдоль обломков скалы на землю само, без всякого участия сознания, — ноги отказались держать вес даже частично. Раскаленный песок под щекой пах гарью и чем-то металлическим, тем самым запахом, что преследовал меня с самого утра, только теперь он ощущался гораздо ближе и гораздо навязчивее прежнего.

Где-то совсем рядом продолжался бой — глухие удары, треск ломающегося камня, короткий яростный рык твари, встретившей новое сопротивление. Звуки доносились странно плоско, приглушенно, отделенные от собственного восприятия толстым слоем ваты.

Сквозь оседающую пыль я различил силуэт Юры — он сорвался с места быстрее, чем позволял его собственный ранг, — и голос Кати, выкрикнувшей мое имя с той интонацией, которая обычно предвещает самое худшее.

Регенерация пыталась работать, но резерв маны просел слишком резко после серии активных техник за последние минуты. Дар откликался вяло, будто через плотную завесу, отделявшую меня от собственного тела, — трещины в ребрах едва стягивались, но темп восстановления безнадежно отставал от темпа повреждений.

Я попытался подняться.

Не получилось.

Руки скользнули по раскаленному камню, опоры не нашли, а очередная попытка вдохнуть глубже отозвалась такой резкой болью, что перед глазами на мгновение потемнело окончательно. Где-то в затуманенном сознании мелькнула мысль о новой активации Ауры Солнца — хоть какой-то способ прикрыть себя, пока команда не подоспела вплотную, — но резерв маны отзывался на попытку концентрации вялым, почти безразличным сопротивлением. Источник впал в собственное подобие обморока вслед за телом.

Перед глазами плыли разноцветные пятна, каждый вдох отдавался острой болью где-то в глубине груди, а голоса товарищей доносились приглушенно, словно сквозь толщу воды. кто-то — кажется, Юра — опустился рядом на колени, и знакомое зеленоватое сияние лечебной магии коснулось кожи, но даже оно казалось теперь далеким, будто предназначалось не мне, а кому-то другому.

Последнее, что я разглядел перед тем, как сознание начало проваливаться в темноту, — огромная тень, снова поднимающаяся в воздух над полем боя и разворачивающаяся для нового захода.

И голос Наташи, произнесший что-то короткое ледяным, совершенно незнакомым тоном — не тем, каким она разговаривала за завтраком или шутила над смущением Кати по вечерам. Голосом, который я слышал от нее считаные разы, и каждый раз это означало, что происходит нечто, выходящее далеко за пределы обычного боя.

Слов я разобрать уже не успел.

Темнота накрыла с головой и оборвала последнюю связную мысль на середине.

Глава 24 Ремастер

Наташа не отводила взгляда от того места, где огромная лапа медленно опускалась на грудь неподвижного тела. Расстояние между ней и Гришей казалось исчезнувшим — весь остальной мир отступил на второй план и оставил только эту единственную, невозможную картину.

Несколько секунд назад она еще держала оборону вместе с остальными, сдерживала натиск чудовища ледяными техниками, которых хватало ровно настолько, чтобы выиграть отряду немного времени. Теперь время закончилось. Купол, которым она прикрывала команду от последнего выброса пламени, истончился до предела и рассеялся сам собой — осталась лишь горечь растраченной впустую маны на языке.

Юра держал лечебное плетение из последних сил, не поднимая головы — для него сейчас существовала только одна задача: сохранить жизнь командиру хотя бы еще несколько секунд. Воронов вообще ничего не замечал позади себя: выныривал из тени за спиной чудовища снова и снова, полностью поглощенный собственной частью боя. Катя стояла чуть в стороне, тяжело дыша — молот в ее руках дрожал от усталости, а взгляд метался между поверженным Гришей и надвигающейся тварью, не находя ни единого решения, способного изменить исход.

Только Наташа видела всю картину целиком — и только она понимала, что обычная магия здесь больше не поможет.

Она медленно сжала ладонь.

Боль почти не ощущалась — тело давно привыкло не обращать внимания на мелкие ранения. Она не помнила, когда в последний раз причиняла себе вред сознательно, не ради тренировки и не ради медицинской процедуры, а потому, что иначе было нельзя. Кровь коснулась пальцев.

Мир не изменился. Не стало холоднее. Не исчез жар аномалии. Ничего такого, что мог бы заметить сторонний наблюдатель, не произошло.

Изменения начались внутри.

Сердце сбилось с привычного ритма — каждый новый удар давался чуть тяжелее предыдущего. Вместе с кровью тело покидало нечто гораздо более важное, чем несколько капель жизни. Ощущение не спутать ни с истощением маны, ни с обычной усталостью после долгого боя.

Родовой дар откликнулся — так же, как откликался на протяжении столетий каждому Вьюгову, решившему заплатить за свою силу собственной жизнью.

Отец однажды сказал ей, что наступает момент, когда человек перестает управлять даром. Наоборот — дар начинает вести человека сам. Тогда, девочкой, привыкшей учиться простым техникам под его требовательным взглядом, она не поняла смысла этих слов и восприняла их как очередное родительское наставление, одно из десятков.

Сейчас понимала.

Не приходилось заставлять себя сделать следующий шаг. Не приходилось искать нужное плетение или удерживать концентрацию через силу. Наследие Вьюговых просыпалось само, так же естественно, как сердце продолжало гнать кровь по сосудам — древняя, безжалостная логика родового дара, передававшегося по женской линии с тех пор, когда Империя еще не носила своего нынешнего имени.

Она сделала первый шаг вперед — он ничем не отличался от сотен других шагов, сделанных за сегодняшний бой.

Но именно с него обратной дороги уже не существовало.

Боли не было. Организм слишком быстро приспосабливался к любым ранениям, а порез на ладони оказался слишком незначительным, чтобы обращать на него внимание. Изменения происходили глубже, вне досягаемости обычных чувств. С каждым ударом сердца из нее уходило нечто такое, что невозможно восполнить ни отдыхом, ни лекской магией. Именно поэтому Белую Кровь никогда не называли заклинанием — заклинание можно повторить сколько угодно раз, пока хватает маны. Родовой дар каждый раз отнимал часть самой жизни, и никто заранее не мог сказать, сколько именно он заберет сегодня.

Она медленно приближалась к чудовищу.

Каждый шаг давался чуть тяжелее предыдущего. Тело пока еще слушалось безукоризненно, но на каком-то более глубоком уровне сама решимость идти вперед требовала усилия, отдельного от обычного движения мышц. Раскаленный песок под ногами уже начинал покрываться первой, едва заметной коркой инея там, где ступала Наташа — крошечные островки зимы, возникающие и тающие в считаные секунды под воздействием окружающего жара аномалии.

Ящерица почувствовала ее раньше, чем увидела. Огромная голова слегка повернулась, вертикальный зрачок на мгновение оторвался от неподвижного тела Гриши — движение почти незаметное, но Наташе его хватило с избытком. Инстинкты твари впервые за весь бой заставили ее отвлечься от добычи.

Чудовище заколебалось — всего на миг.

Этого мига хватило Юре, чтобы закончить плетение. Зеленоватое сияние стало плотнее, дыхание Гриши выровнялось, хотя в сознание он так и не пришел. Катя, воспользовавшись выигранным временем, еще раз попыталась поднять породу под передней лапой ящерицы, но сил уже не оставалось — камень дрогнул, покрылся сетью трещин и вновь осел под собственным весом. Девушка устало выдохнула, окончательно осознав, что исчерпала свои возможности.

Наташа почти не замечала происходящего вокруг. Все внимание было приковано к твари.

Существо оказалось умнее, чем она предполагала изначально. Не бросилось навстречу новой угрозе, не стало добивать беспомощного человека любой ценой. Ящерица осторожно отступила на полшага, пытаясь понять, что именно изменилось в окружающем пространстве. Она не могла ощутить родовой дар так, как чувствуют магию люди — но древний инстинкт, позволивший ей дожить до подобных размеров, настойчиво предупреждал: перед ней появился противник, которого несколько мгновений назад здесь попросту не существовало.

Наташа остановилась. Между ними оставалось не больше двадцати метров.

В обычном бою подобное расстояние ничего не значило. Сейчас оно казалось последней границей между двумя мирами — привычным, где магия подчинялась воле человека, и тем, в котором за силу расплачивались собственной жизнью без остатка.

Она медленно подняла правую руку.

Кровь, стекавшая по пальцам, уже не казалась теплой.

Впервые за долгие годы Наташа позволила себе использовать наследие рода именно так, как оно было задумано его создателями много поколений назад.

— Теперь... моя очередь.

Слова прозвучали тихо. Не как вызов и не как угроза — скорее констатация уже свершившегося факта, не требующая ответа.

Она сделала еще один шаг навстречу огненной ящерице.

Тварь больше не смотрела на Гришу.

Все ее внимание переключилось на Наташу. Чудовище медленно выпрямилось, убирало лапу с груди неподвижного человека. Огромная голова слегка опустилась, мышцы под чешуей напряглись, а поврежденное крыло дрогнуло, удерживая равновесие. Зверь готовился к новому броску, а не к отступлению.

Наташа остановилась.

Именно этого она и добивалась.

Каждое мгновение, потраченное ящерицей на нее, увеличивало шансы Гриши выжить. Теперь все зависело только от того, сумеет ли она закончить бой раньше, чем собственное тело перестанет ей подчиняться.

Первые изменения уже давали о себе знать: сердце билось тяжело, преодолевая невидимое сопротивление с каждым сокращением. Кровь продолжала медленно стекать по ладони, а вместе с ней уходили силы — незаметно, неотвратимо, как песок сквозь неплотно сжатые пальцы. Родовой дар не причинял боли. Он просто понемногу забирал жизнь, и это ощущалось страшнее любого ранения, полученного в открытом бою.

Ящерица сорвалась с места неожиданно резко.

Несмотря на размеры, двигалась она по-прежнему стремительно — расстояние между ними стремительно сокращалось. Огромная пасть распахнулась и выпустила навстречу поток ослепительно-белого пламени.

Наташа не стала уклоняться. В обычном бою подобное решение означало бы верную смерть — теперь правила изменились безвозвратно.

Она лишь выставила вперед раскрытую ладонь.

Воздух между ней и надвигающимся пламенем едва заметно дрогнул. Огненный поток потерял форму, налетев на невидимую преграду — не исчез и не погас мгновенно, но стремительно терял силу. Белые языки сменились красными, затем оранжевыми, пока наконец не рассыпались облаком раскаленного пара в считаные метрах от нее.

Даже сама ящерица на мгновение замерла, не ожидав подобного исхода.

Она не остановилась полностью — продолжила атаку когтями, но темп заметно сбился.

Наташа шагнула ей навстречу и сократила расстояние до нескольких метров.

Впервые за долгие годы службы она позволила родовому дару Белой Крови выйти наружу полностью, без остатка сдерживающих себя ограничений.

Мороз не обрушился на аномалию внезапно.

Он расходился от княжны спокойно и неотвратимо, возвращая этому выжженному, лишенному холода месту давно утраченное право на существование. Раскаленный песок под ногами начал остывать, по чешуе чудовища быстро расползался тонкий слой инея, а каждое следующее движение ящерицы становилось немного тяжелее предыдущего.

Даже воздух вокруг менялся на глазах — раскаленное марево, еще недавно искажавшее очертания предметов на расстоянии, начало оседать. Температура, годами не опускавшаяся ниже определенного предела в этой части аномалии, вдруг вспомнила, что где-то существует и другая крайность. Обгоревшие стволы поодаль покрылись тонкой белесой коркой. Даже собственное дыхание Наташи начало срываться в пар при каждом выдохе — явление настолько чуждое здешнему климату, что казалось почти неестественным само по себе.

В аномалию впервые пришла настоящая зима.

Тварь попыталась подняться в воздух. Поврежденное крыло с силой ударило вниз, однако взлететь она уже не смогла — суставы плохо слушались, мышцы теряли прежнюю упругость с каждой секундой. Огромное тело вновь рухнуло на камень, заставив землю дрогнуть под весом падения. Треснувшая от удара порода брызнула мелкой крошкой в стороны, и часть осколков со звоном отскочила от намерзшего на чешуе льда.

Наташа понимала: преимущество продлится недолго, а дар ослаблял не только противника.

С каждым новым вдохом она отчетливее ощущала, как собственные ноги становятся тяжелее, а перед глазами появляется едва заметная пелена, размывающая границы предметов. Времени оставалось совсем немного — возможно, меньше, чем хотелось бы признавать даже самой себе.

Она подняла руку. Настоящий удар только предстоял. Он должен был закончить этот бой одной-единственной техникой. Иначе Белая Кровь заберет ее жизнь раньше, чем падет огненная ящерица — обмен, который она никогда не считала равноценным, но который была готова совершить без единого мгновения колебания.

Наташа не стала торопиться.

Поспешность всегда оставалась главным врагом сильного мага, особенно тогда, когда цена ошибки измерялась уже не потраченной маной, а собственной жизнью. Родовой дар менял слишком многое разом. Он усиливал магию льда до предела возможностей, но вместе с этим делал каждое действие необратимым. Нельзя было позволить себе промахнуться. Кровь постепенно превращалась в лед прямо в сосудах — обычный человек давно бы умер от подобного, но Наташа держалась. Ради него.

Ящерица постепенно приходила в себя.

Первый испуг исчез так же быстро, как появился — инстинкт уступил место чистой ярости. Чудовище медленно поднялось на лапы, стряхивало с чешуи намерзший лед короткими рывками. Поврежденное крыло бессильно повисло вдоль тела, зато второе оставалось целым и годным для равновесия. Огромная грудная клетка тяжело вздымалась при каждом вдохе. Из глубокой раны под передней лапой продолжала сочиться кровь, но тварь перестала обращать на нее внимание вовсе.

Наташа внимательно наблюдала за каждым движением.

Пальцы на вытянутой руке начали неметь — сначала едва заметно, затем все отчетливее. Холод изнутри распространялся не только по венам, но и по собственному сознанию, притупляя реакцию ровно настолько, чтобы это ощущалось тревожным сигналом, а не удобством. Она заставила себя сосредоточиться исключительно на противнике и отодвинула осознание собственного состояния на потом — если это потом вообще наступит.

Она больше не пыталась атаковать первой. Все происходящее слишком напоминало дуэль опытных мечников, где победителем становится не тот, кто нанесет больше ударов, а тот, кто допустит на одну ошибку меньше соперника.

Ящерица ошиблась первой.

Она привыкла давить массой и скоростью — даже получив несколько тяжелых ранений, чудовище продолжало рассчитывать именно на это преимущество. Короткий разбег, стремительный рывок, удар всем весом — так она расправлялась с любым противником, оказавшимся слабее себя.

Теперь этот прием подвел ее впервые за долгую жизнь.

Едва огромная туша сорвалась с места, Наташа шагнула в сторону — совсем немного, ровно настолько, чтобы пропустить чудовище мимо себя. Расчет требовал идеальной оценки скорости атаки при почти отказавших от холода ногах: малейшая задержка в движении означала бы удар, от которого не спасла бы никакая техника.

Передняя лапа с грохотом врезалась в камень там, где секунду назад стояла княжна. От удара по каменной глыбе побежали новые трещины, разлетевшиеся острыми осколками во все стороны, однако вложенная в атаку сила обернулась против самой ящерицы. Лед, тонким слоем покрывавший суставы и мышцы, не позволил ей мгновенно скорректировать направление движения — инерция утащила тяжелое тело дальше, чем тварь рассчитывала изначально.

Наташа оказалась рядом, настолько близко, что почувствовала исходящий от твари жар даже сквозь действие Белой Крови, стремительно вытесняющей из тела все живое тепло — контраст между внешним пламенем и внутренним холодом ощущался почти болезненно, будто два противоположных мира схлестнулись прямо внутри ее собственной кожи.

Она подняла руку.

Никакого плетения не последовало. Наташа больше не обращалась к привычной магии вовсе — родовой дар давно вытеснил ее, оставив лишь ощущение нарастающей слабости и холода, теперь живущего не вокруг, а внутри собственного тела.

Ящерица вновь бросилась вперед.

До нее оставалось несколько шагов, когда Наташа сделала последнее движение.

Она коснулась чудовища раскрытой ладонью.

Не ударила.

Не попыталась отбросить.

Лишь на мгновение прижала ладонь к основанию шеи, туда, где под толстой чешуей проходили крупнейшие сосуды.

Этого оказалось достаточно.

Она почувствовала, как Белая Кровь покидает тело — не мана, именно кровь. Родовой дар превращал всю кровь в лед и отправлял ее дальше, в чужое тело, забирающее чужую жизнь взамен.

Огромное тело ящерицы вздрогнуло.

Она по инерции сделала еще один шаг, потом второй. Когти глубоко вспороли камень и оставили длинные борозды. Голова резко дернулась — чудовище пыталось стряхнуть с себя невидимого врага, засевшего где-то внутри собственного тела.

Ничего не происходило снаружи. Не появлялся лед. Не разрастался иней. Чешуя оставалась такой же черной, раскаленной, как несколько мгновений назад.

Лишь движения твари становились все менее уверенными.

Она попыталась вдохнуть — не смогла. Раскрыла пасть, собираясь выплеснуть очередной поток пламени, но вместо огня наружу вырвался только тяжелый, хриплый выдох.

Наташа знала, что происходит.

Белая Кровь никогда не замораживала тело снаружи. Она останавливала саму жизнь изнутри — сначала кровь теряла способность двигаться по сосудам, затем одна за другой переставали сокращаться мышцы. Последним всегда сдавалось сердце.

Ящерица сделала еще один шаг.

Передняя лапа неожиданно подломилась.

Чудовище попыталось удержать равновесие, тяжело взмахнув уцелевшим крылом, однако мышцы уже не слушались приказов. Огромная туша качнулась вперед.

Раздался глухой удар. Земля дрогнула.

Даже теперь тварь не погибла сразу — она еще жила. Огромные золотистые глаза внимательно смотрели на Наташу, будто пытаясь понять, что именно с ней произошло. Ярости в них больше не было. Только недоумение дикого зверя, впервые столкнувшегося с тем, чего не мог понять.

Наташа выдержала этот взгляд и медленно подошла ближе.

Ящерица попыталась поднять голову — не смогла. Тяжелое дыхание становилось все реже, все тише, пока наконец не исчезло совсем.

Несколько секунд она продолжала стоять неподвижно, не отводя взгляда от поверженного чудовища. За долгие годы службы Наташа привыкла убеждаться, что противник действительно мертв, а не просто временно недвижим.

Лишь окончательно уверившись, что огромное сердце больше никогда не ударит, она медленно опустила руку.

Бой закончился.

И только теперь она почувствовала, насколько опустело собственное тело.

Ноги внезапно стали чужими. Перед глазами поплыл раскаленный воздух аномалии, странно смешавшийся с остаточным холодом, все еще живущим где-то глубоко внутри — два ощущения, никогда прежде не сосуществовавшие в одном теле одновременно, теперь смешивались в единую, лишенную всякого смысла пелену. Она попыталась сделать вдох, но легкие отказывались слушаться — сам процесс дыхания требовал ресурса, которого больше не осталось.

Где-то совсем рядом кто-то выкрикнул ее имя.

Наташа уже не разобрала, кто именно — голос доносился слишком глухо, будто через толщу воды или сквозь плотный слой ваты, отделявший ее собственное сознание от происходящего вокруг.

Пальцы, еще недавно способные удерживать сложнейшие плетения льда, теперь не слушались вовсе — рука бессильно повисла вдоль тела, а холод, поселившийся внутри вместе с активацией дара, продолжал распространяться дальше, добираясь до самого сердца.

Ноги подкосились сами собой, без всякого сознательного решения — земля стремительно приблизилась, а вместе с ней пришла последняя отчетливая мысль, прежде чем все вокруг растворилось в белой пустоте.

Гриша жив.

Значит, она отдала жизнь не зря.

Сердце сделало еще один удар. Медленный. Слабый. Почти неощутимый.

Затем еще один, еще более слабый, чем предыдущий.

А потом наступила тишина.

Глава 25 Ремастер

Сознание возвращалось медленно, урывками. Грудь по-прежнему горела после удара — каждый вдох отдавался тупой, глубокой болью, а сердце билось тяжело, неровно, будто не решаясь, стоит ли вообще продолжать эту работу. Если бы не тело, усиленное Аспектом Физика еще в тот момент, когда крылья твари впервые швырнули меня в скалу, я умер бы несколькими минутами раньше. Теперь это стало совершенно очевидным. Дар регенерации не успел толком восстановиться после предыдущих активаций за сегодняшний бой — я поторопился, потратил его резерв раньше времени, не рассчитал, что понадобится именно сейчас, в момент, значащий куда больше, чем собственная жизнь.

Я открыл глаза и заставил себя сосредоточиться.

Остатков маны едва хватило, чтобы пробудить Просветление. Дар откликнулся неохотно — сам находился на грани полного истощения. Мир расплылся мутными пятнами, а затем медленно начал складываться обратно в привычную, узнаваемую картину.

Огромная туша ящерицы неподвижно лежала в паре десятков метров, покрытая тонкой коркой инея, уже начинавшей таять на раскаленном воздухе аномалии. Вокруг тела темнели глубокие борозды — следы последнего рывка, оборвавшегося на середине движения. Огненная ящерица была мертва.

Юра полностью исчерпал резерв и едва держался на ногах, опираясь на обломок скалы, — плечи опущены, дыхание тяжелое, прерывистое, но взгляд по-прежнему цеплялся за происходящее вокруг: парень не позволял себе окончательно потерять сознание раньше времени.

У Воронова сломана рука — неудобный, но не смертельный перелом, судя по углу, под которым старик ее держал: прижимал к груди здоровой рукой. Даже так он продолжал стоять на ногах и оглядывал поле боя профессиональным, оценивающим взглядом человека, привыкшего в первую очередь считать потери, а уже потом — собственную боль.

Катя почти опустошила источник, но серьезных ранений не получила, только ссадины и общее физическое истощение, — девушка медленно опускалась на колени рядом с молотом: силы держать оружие в руках у нее наконец закончились.

Я уже собирался облегченно выдохнуть, когда аналитическая часть сознания выдала последний результат.

Наташа. Картина рассыпалась.

Я вложил в дар последние крохи маны и заставил его работать дальше вопреки нарастающему сопротивлению собственного истощенного тела. Мысли о том, что происходило внутри Наташи, вбивались одна за другой, отрывистые, как удары молота. Я зацепился только за одну.

Критическое истощение жизненной силы.

Родовой дар.

Необратимый процесс.

Сколько осталось?

Я уже знал ответ. Знал — а решающая часть сознания все еще отказывалась верить.

Два сокращения сердца.

В этот момент внутри что-то оборвалось.

Я перестал слышать остальных — не чувствовал жара аномалии, не замечал боли в собственном теле. Весь мир сузился до одной-единственной девушки, неподвижно лежавшей на раскаленном камне в нескольких десятках метров от меня.

И тогда источник взорвался.

Иначе это назвать было попросту невозможно. Мана хлынула по каналам с такой силой, что они должны были лопнуть от перегрузки. Вместо этого начали меняться сами — старые утолщались, рядом рождались новые и оплетали мышцы, кости, внутренние органы плотной, живой сетью. Казалось, само тело перестраивалось под новую силу, которую прежде просто не смогло бы выдержать физически.

Боль пришла следом, острая, всепоглощающая, — каждая клетка тела вспыхнула изнутри одновременно. Спина выгнулась сама собой, пальцы судорожно вцепились в раскаленный камень и оставили на нем глубокие борозды. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что подобной боли обычный человек попросту не пережил бы, — но собственное тело, годами накапливавшее опыт двух жизней сразу, продолжало держаться на одной лишь воле.

Аналитическая часть работала с бешеной скоростью, быстрее, чем я успевал это осмыслить: не повышение ранга и не развитие источника в привычном понимании, а формирование нового аспекта.

Последнего.

Аспекта Предела.

Ощущение длилось не больше нескольких секунд, но по внутренним часам растянулось на целую вечность — будто вся оставшаяся жизнь спрессовалась в этот единственный момент трансформации, прежде чем боль наконец отступила и оставила после себя странную, звенящую ясность.

Мир вдруг стал удивительно ясным — я различал каждое движение горячего воздуха, видел мельчайшие трещины на раскаленном камне, ощущал течение маны в телах товарищей так же отчетливо, как собственное дыхание. Никогда прежде чувства не были настолько острыми. Всю жизнь я будто смотрел на мир через маленькое окошко, а теперь передо мной внезапно распахнулся полный горизонт.

Среди тысяч новых ощущений одно выделялось особенно ясно.

Сердце Наташи.

Оно билось медленно. Слишком медленно. Каждое сокращение давалось ей с огромным трудом, а вместе с ним угасала сама жизнь по капле.

Перед глазами неожиданно начали всплывать воспоминания, яркие, четкие, будто произошли только вчера. Первая совместная тренировка. Первая вылазка вместе. Ее смех, когда она впервые увидела мое растерянное лицо после очередной нелепой ошибки. Ночи, проведенные втроем с Катей. Кофе, который она неизменно приносила по утрам, — самое естественное дело на свете, не требующее благодарности, но всегда получавшее ее.

Люблю.

Мысль возникла неожиданно спокойно — не вспышкой чувств посреди боли и хаоса, а фактом, который я никогда не произносил вслух, хотя носил в себе, кажется, с того самого утра с чашкой кофе.

Люблю.

Аналитическая часть вновь и вновь возвращалась к этому выводу: перебирала все воспоминания разом, проверяла их на прочность — и каждый раз приходила к одному и тому же ответу.

Я сорвался с места.

Не помню самого движения. Лишь мгновение назад между нами лежали десятки метров раскаленного камня, а в следующую секунду я уже опустился рядом с Наташей и осторожно прижал ее к себе непослушными от слабости руками. Тело, еще секунду назад едва способное держать вертикальное положение, откуда-то нашло силы для рывка — будто Аспект Предела на краткий миг позволил игнорировать все прежние ограничения физической усталости, прежде чем истощение вернется с удвоенной силой. Колени подкосились сразу же, стоило опуститься рядом с ней на раскаленный камень, — я едва успел удержать равновесие и не завалиться прямо на неподвижное тело.

Она смотрела в небо.

Глаза оставались открытыми, но в них уже почти не осталось жизни. По щеке медленно скатилась единственная слеза и мгновенно превратилась в прозрачную льдинку от исходящего от кожи холода.

Анализ сообщил то, чего я боялся сильнее всего за сегодняшний день.

Сердце Наташи почти остановилось.

Я осторожно положил ладонь ей на грудь и закрыл глаза.

Холод.

Не обычный мороз аномалии, а холод смерти, уже почти полностью завладевший телом. Сердце едва сокращалось, кровь практически остановилась, а дар Белой Крови продолжал выполнять свою последнюю задачу до самого конца: медленно превращал живую девушку в ледяную статую.

Аналитическая часть работала на пределе возможностей. Каждое ощущение становилось невероятно четким. Я чувствовал собственный источник, движение маны по каналам, биение сердца — и то небольшое образование возле него, которое всю жизнь называл родовым даром. Оно всегда оставалось рядом, независимое, отдельное от всего остального. Именно через него проходил каждый украденный мной дар прежде, чем занять постоянное место в теле.

Я никогда прежде не пытался взаимодействовать с ним напрямую — даже мысли такой не возникало. Сейчас выбора не осталось вовсе.

Я сосредоточился на этом ощущении и попытался понять то, что раньше просто принимал как данность, лишних вопросов не задавал. Во время каждого поглощения дар оживал — я чувствовал, как чужая способность покидает тело прежнего владельца, проходит через мою ладонь и оказывается рядом с сердцем. Она никогда не растворялась в мане и не исчезала бесследно. Просто меняла хозяина, находила новое пристанище.

Кровин. Цепов. Бурный. Сорокин. Грибов. Каждый из них когда-то держал в себе то, что теперь принадлежало мне, — и в момент передачи ни разу не возникало сомнений, что процесс двигался только в одном направлении. От владельца ко мне. Никогда наоборот. Я даже не задумывался, возможно ли иначе, — слишком очевидным казалось направление собственной силы, слишком естественным выглядел этот односторонний поток.

Эта мысль заставила сознание ухватиться за единственную оставшуюся возможность.

Если дар способен перейти ко мне...

Почему он не сможет перейти к другому?

Ответа не существовало. Никакой информации о собственном родовом даре, ни одного человека, способного объяснить, как он вообще устроен на самом глубоком уровне. Только собственный опыт и отчаянная надежда, что интуиция не подводит именно сейчас.

Я мысленно потянулся к дару Быстрой Регенерации.

Раньше подобное происходило само собой — стоило лишь пожелать воспользоваться способностью, и она откликалась мгновенно. Теперь я пытался сделать нечто совершенно невозможное — заставить ее покинуть собственное тело против естественного порядка вещей.

Поначалу ничего не происходило — я уже решил, что ошибся в расчетах, когда в груди возникла тупая, тянущая боль. Она быстро усиливалась — будто кто-то медленно вонзал между ребер раскаленный нож и так же медленно поворачивал его внутри свежей раны. Я невольно стиснул зубы, но не позволил себе остановиться ни на мгновение.

Боль становилась сильнее. В какой-то момент показалось, что сердце сейчас разорвется вместе с грудной клеткой изнутри. Затем что-то дрогнуло.

Дар сдвинулся. Совсем немного — но этого оказалось достаточно, чтобы понять: я не ошибся. Он действительно мог двигаться.

Я продолжил: на нарастающую боль внимания уже не обращал. Казалось, вместе со способностью из меня вырывали часть собственной жизни, вплетенной в нее за долгие годы обладания. Перед глазами темнело волнами, дыхание сбивалось короткими, рваными вдохами, по спине катился холодный пот, но дар медленно, мучительно медленно подчинялся моей воле.

Когда он наконец достиг ладони, я осторожно коснулся груди Наташи.

Ничего.

Прошла секунда.

Другая.

Дар уперся в невидимую преграду, не желая покидать привычное пристанище.

Я попытался подтолкнуть его собственной маной. На этот раз он откликнулся — медленно, неохотно, преодолел сопротивление, которое сложно было назвать чисто физическим. Дар перешел в тело Наташи.

И снова ничего не произошло.

Аналитическая часть продолжала лихорадочно искать причину: перебирала все, что я видел и чувствовал за две прожитые жизни разом. Ответ пришел почти сразу, простой и очевидный, как только сформулировался внутри головы.

Любой дар питается маной носителя.

У Наташи ее больше не осталось — Белая Кровь выжгла резерв до последней капли задолго до того, как остановилось сердце.

Я направил в новый, еще не приживший дар собственную ману. Он впитал ее мгновенно — всю, до последней капли без остатка.

Источник опустел полностью, но дар так и не пробудился. Он продолжал требовать энергию, и лишь теперь я понял, что именно происходит на самом деле.

Когда мана закончилась, он начал брать что-то другое.

Не силу источника.

Меня самого.

Сначала я ничего не почувствовал — тело слишком устало за сегодняшний бой, чтобы различать новые оттенки истощения среди уже привычной боли. Дар продолжал жадно вытягивать силу, требуя все больше и больше. Источник давно опустел, каналы перестали отдавать хоть каплю маны, но поток не прекращался ни на секунду. Где-то глубоко внутри возникло странное, тянущее ощущение: вместе с дыханием из меня медленно уходила сама жизнь, по капле, безвозвратно.

Тело слабело с каждой секундой. Ноги стали ватными, пальцы мелко дрожали, перед глазами поплыли разноцветные круги. Аналитическая часть продолжала работать из последних сил, цепляясь за остатки ясности угасающего сознания, — и именно благодаря ей я окончательно понял, что происходит.

Дар не мог существовать без постоянного источника энергии. Когда закончилась мана, он нашел другой ресурс.

Меня.

Слух притуплялся первым — звуки боя, стоны раненых товарищей, далекий треск догорающего пепла аномалии все глубже погружались в вязкую, глухую тишину. Кто-то методично закручивал невидимый регулятор громкости. Затем начало сдавать зрение — края обзора темнели неровными пятнами со всех сторон одновременно и оставляли все меньше пространства для ясной картины перед глазами.

Холод, до этого казавшийся исключительно свойством Наташи, начал проникать и в собственное тело — не такой абсолютный, не такой всепоглощающий, но достаточно ощутимый, чтобы понимать: время действительно на исходе.

Я не пытался его остановить. Если для того, чтобы Наташа выжила, ему потребуется вся моя оставшаяся жизнь до последней капли, значит, так тому и быть — решение, принятое даже не разумом, а чем-то более глубоким, не требующим долгих раздумий.

За две прожитые жизни я успел повидать достаточно смертей — собственных солдат, случайных мирных жителей, целых миров, стертых с карты одним решением, принятым в холодном расчете. Ни одна из тех потерь не заставляла колебаться ни на мгновение. Цена всегда оправдывалась целью, а цель всегда оказывалась важнее конкретного человека, попавшего под жернова обстоятельств.

Сейчас все было иначе.

Здесь не существовало ни высшей цели, ни стратегического расчета, оправдывающего потерю, — только простой, до предела очевидный выбор между собственной жизнью и жизнью человека, которого я любил больше, чем готов был признать вслух все эти недели. Первый раз за две жизни решение не требовало взвешивания последствий.

Боль постепенно исчезла совсем. Вместо нее пришла странная, почти умиротворяющая легкость — тело постепенно переставало принадлежать мне самому. Сердце билось все медленнее, дыхание стало едва заметным, поверхностным, а мир вокруг понемногу терял краски, тускнея по краям зрения. Остались только две ладони, соединенные над ее неподвижной грудью, и тонкая, едва ощутимая связь между двумя угасающими жизнями.

Я чувствовал, как дар постепенно приживается — очень медленно, будто чужой организм осторожно пытался понять, сможет ли вообще существовать в новом теле, привыкшем совсем к другой магии.

«Давай...» — мысленно произнес я. Я уже не до конца понимал, обращаюсь ли к самому дару, к Наташе или к остаткам собственного гаснущего сознания. «Давай же. Не сейчас. Не так».

Прошло несколько бесконечно долгих мгновений.

Ничего.

Я уже начал думать, что ошибся с самого начала — что вся эта отчаянная, безумная идея была лишь последней попыткой обмануть уже предрешенный, неизбежный исход.

Именно тогда сердце Наташи едва заметно дрогнуло.

Один удар.

Слабый.

Почти неощутимый даже для обостренных чувств.

Потом второй, чуть увереннее первого.

По ледяной коже медленно побежали тонкие, разрастающиеся трещины. Белая изморозь, покрывавшая шею и лицо, начала таять и превращаться в мелкие прозрачные капли воды. Дар регенерации наконец проснулся в новом теле и сразу же принялся выполнять единственную задачу, ради которой был отдан без остатка.

Он спасал ее жизнь.

Я почувствовал, как в ее теле вновь начинает двигаться кровь, как постепенно оживает истощенный источник и принимает в себя незнакомую прежде способность, как сердце с каждым новым ударом становится немного сильнее предыдущего.

Получилось.

На губах сама собой появилась слабая, почти невесомая улыбка — последнее, что еще оставалось в моей власти.

Наташа резко вдохнула, будто вынырнула с огромной глубины после долгого погружения. Воздух со свистом ворвался в легкие, она судорожно закашлялась и попыталась открыть глаза. Ресницы дрогнули, взгляд на мгновение сфокусировался на моем лице, растерянный и совершенно живой.

— Гриша... — едва слышно прошептала она.

— Люблю...

Я хотел сказать что-то еще — объяснить, попросить прощения за молчание всех этих недель, поблагодарить, — но сил уже не осталось совсем.

Где-то на краю быстро сужающегося восприятия послышались голоса — Катя, судя по тону, звала кого-то на помощь, а Юра, кажется, уже полз в нашу сторону на одних локтях, не в силах подняться на ноги после собственного истощения. Воронов что-то коротко приказал здоровой рукой, но слов было уже не разобрать — звуки смешивались в единый, глухой гул, теряющий всякий смысл.

Аналитическая часть угасла первой: отработала свою последнюю задачу до конца и не сочла нужным задерживаться дольше необходимого.

Последней мыслью, растворившейся вместе с окончательно погасшим сознанием, была не тревога за собственную жизнь и не страх перед неизвестностью, ожидавшей впереди.

Она жива.

Этого оказалось достаточно.

Перед тем как сознание окончательно померкло, по щеке скользнуло едва ощутимое прикосновение. Не горячий, иссушающий ветер огненной аномалии, к которому тело давно привыкло за эти недели, а свежий, почти прохладный поток…

Воздуха.