Анизотропное шоссе II. Зло побеждает зло (редакция 2026)

1. Чужой среди своих. Ленинград. Январь — февраль 1929 года (восемнадцать месяцев до р. н. м.)

Все большие вокзалы интербеллума похожи друг на друга, словно братья. Под высоким сводом эхом разносятся пронзительные гудки и тяжелое, с присвистом, пыхтение локомотивов, натужный скрип ползущих по рельсам колес, лязг сцепок. Повсюду вереницы вагонов и тесные, неудобные проходы между ними. В воздухе висит кислый запах отходов, дешевого варева и едкий чад угольных топок, который гуляет по залам, проникая сквозь любые щели и переходы. А над всем этим — гулкий, многоголосый гомон и вечная суета людской толпы.

Но если вглядеться внимательнее, где, как не в Риге, найдешь столько живых статистов Версальского мира в разнообразных по крою и знакам различия шинелях, пошитых из одного и того же английского хаки? Евреев в черных кафтанах, то и дело нервно подергивающих свои курчавые бороды? Легендарных русских мужиков, стриженных в кружок, которые нагло сушат портянки на батареях отопления? И дам в старомодных мехах — словно они совершили темпоральный прыжок прямиком из благословенной весны четырнадцатого года?

Хотя, если уж говорить о прыжках во времени, прежде всего нужно начать с меня.

Алексей Коршунов, студент-электрик из Екатеринбурга — уместно добавить — того, что остался в декабре 2014 года. Мне двадцать четыре года, здоров, не женат, вредных привычек приобрести не успел. Однако по нелепому капризу судьбы сумел оказаться «не в том месте, не в то время», а посему попал вместо дружеской вечеринки с петербургскими почитателями игры Ingress в заснеженный ночной Ленинград 1926 года.

К счастью, не с пустыми руками. Смартфон LG G3, паспорт, деньги и прочие мелочи казались неплохим стартовым капиталом — вполне достаточным, чтобы рассчитывать на признание и хотя бы «интересное» будущее сотрудничество с большевиками. Тогда, в самый первый день, эта мысль даже представлялась мне удачной.

Всем этим богатством я распорядился с поистине непостижимой глупостью. Мобильник и целая библиотека книг с учебниками до сих пор, надеюсь, лежат в тайнике. А бумажник с документами выдернули уличные карманники уже в первые часы прогулки по улицам «колыбели революции». Меня же, как выделяющегося из толпы, работнички ГПУ без всяких затей арестовали прямо на улице и определили в тюрьму — Шпалерку. Спустя год осудили на три года концлагерей и отправили на Соловки, не по вине, а вместо неизвестного мне до сих пор тезки — Обухова, контрреволюционера, скаута и потомственного дворянина.

Тюремные «университеты» изрядно перетряхнули мое мировоззрение.

Весной 1929 года мне удалось, как выяснилось чуть позже, совершить почти невозможное: бежать в Финляндию с кемской пересылки, той, что на берегу студеного Белого моря. Двести километров, если посчитать по прямой, потребовали более чем месяца изнурительного пути. Пришлось продираться через карельские леса, реки и озера, тонуть в болоте, голодать, коротать ночи, зарывшись в мох, и сторониться всех: и чекистских патрулей, и простых крестьян.

А еще — убивать.

Но сейчас важнее другое. Если я не попаду на чердак дома по адресу: Ленинград, проспект Маклина, двадцать, туда, где в тайнике рядом со старой винтовкой лежит смартфон — меня ждет вполне заурядная жизнь. Молодости, инженерного образования, знания языков и памяти о перспективных направлениях науки и техники хватит для безбедной жизни в богатых Соединенных Штатах, далекой Австралии или тихой Южной Америке. Ближе к старости, по всей вероятности, удастся разбогатеть, играя на бирже. При определенном везении есть шансы на скромную отраслевую славу изобретателя каких-нибудь специфических транзисторов или, наоборот, удачливого коммерсанта средней руки, вовремя поставившего, скажем, на производство пуговиц для военной амуниции или продажу телевизоров.

Просто, надежно, и… недостойно!

Можно ли ради личного благополучия упустить уникальную возможность дать старт новому миру, изменить незавидное будущее родной страны? Страшно думать о таком уже сейчас! А что делать спустя чертову дюжину лет, когда огненный вал Второй мировой покатится по планете? Упереть дуло себе в висок?! Ведь, как ни уходи от глупого пафоса, нельзя отменить примитивный и глупый факт: никто, кроме меня, не сможет спасти десятки миллионов, погибших в этой мясорубке.

А еще… наедине с самим собой стоит быть честным до конца: я хочу отомстить, и я хочу прославиться.

Порой, в редкие бессонные ночи, терзает страх, что спасение людей — всего лишь удобный повод. На деле же мое обнаглевшее честолюбие готово загнать тело в смертельный капкан ради одной лишь надежды стать знаменитым — как Ленин, Троцкий или хотя бы Ельцин. Ничуть не слабее и дрожь предвкушения скорого расчета по долгам, с процентами, за все унижения тюрьмы и концлагеря — свои и тех, кто успел стать мне близок и дорог.

Здесь и сейчас я стараюсь не искать окончательного ответа на вопрос «что важнее». Боюсь, он не понравится моей совести. Задача проще: добраться из Риги в Ленинград под личиной немца-туриста. Для этого нужно поменьше думать о прошлом и побольше — обращать внимание на настоящее.

Вот, к примеру, взять господина, гордо следующего по перрону в роскошной бобровой шубе до пят, да еще в сопровождении утопающей в меху молоденькой особы. Пудов эдак восемь самоуверенности и богатства, причем в каждом шаге. Тяжелая трость зажата в руке, как офицерский стек, — погонять нерасторопную прислугу. Первостатейный барин, только-только сошел с картины подмосковного быта первой половины XIX века.

Да он еще к нашему поезду направляется?! Неужели на самом деле русский? И почему носильщик за ним поспешает с горкой чемоданов на специальной тележке, вместо того чтобы торопиться к багажному вагону, как это заведено в «культурной Европе»[1]? Неужели?!

— Марта! — не удержался я от радостного восклицания. — Помнишь, вчера рассказывал?! Вот он, русский поезд, русские вагоны! Там сделаны нормальные спальные места-полки, на которых можно распрямиться, вытянуть ноги! Пойдем же скорее!

На старте XXI века всего один разок успел я прокатиться на поезде из Екатеринбурга в Москву. Оказывается, мало потерял. Тут все точно как там. Разве что проход чуть короче, окна — поуже, фурнитура повычурнее, да еще вместо пластиковой обшивки — панели из обклеенной рельефной тканью фанеры[2]. Даже крики в проходе — на привычном, великом и могучем[3]!

— Да сколько там тебе положено-то по тарифу? — грозно, с упором на «ты», вопрошал у давно небритого носильщика примеченный еще на платформе барин.

— Два лата, ваша милость!

— А если по совести?

— Да не надо мне по совести, господин! Мне положено два лата!

— По совести, братец мой, по совести! Хватит с тебя пол-лата. Вот тебе! — монетки полетели на пол. — А теперь проваливай!

Я думал, носильщик как минимум плюнет в сытую рожу, но… он покорно опустился на колени: собирать медь, или никель (у меня не было повода узнать, из чего сделана местная разменная монета).

— Бл… Bitte! — едва успел поправиться я, пытаясь протиснуться мимо. И еще раз, с вызовом: — Bitte! — старательно вбивая окованный металлом уголок чемодана в ногу сволочи, измывающейся над попавшим в конкретную нужду соотечественником.

Провокация не прошла. Барин только чертыхнулся, отодвигаясь в сторону, потер ушибленное место и тут же заговорил о постельном белье со старорежимным моржеусым проводником, с ходу назвав его «товарищем».

От Марты не укрылась моя реакция, да и особой толерантности по отношению к свинству за ней отродясь не водилось.

— Прошу простить, можно вас на несколько слов? — обратилась она к проводнику на немецком, бесцеремонно вклиниваясь в разговор, причем в самом буквальном смысле — спиной к барину.

— Чем могу помочь, фройляйн? — охотно сменил язык и тему проводник.

— Уже неделю как фрау. — Марта использовала одну из своих лучших улыбок, аккуратно разворачивая «товарища» за локоть прочь от собеседника. — Мы с мужем недавно поженились, и я хотела спросить, не найдется ли у вас специального места?

— Постараться… можно! — на лицо проводника прорвалась дурацкая ухмылка. — Прошу вас!

Он что, просто так возьмет, да и впихнет нас на чужие места, вне инструкций и правил? Если так — то мы уже в России!

— Одну секунду! Попросите его, — Марта кивнула в сторону успевшего подняться на ноги носильщика, — помочь нам разместить вещи.

Искра понимания блеснула в глазах моржеусого «товарища»:

— Мишка, не стой столбом, посодействуй господам, — произнес он с нескрываемой радостью в голосе, — давай, давай, — проводник махнул рукой в сторону чемоданов, которые я все еще держал в руках.

— Хорст, отдай багаж, — фрау Кирхмайер распорядилась с апломбом настоящей жены.

— Конечно, моя дорогая, — промямлил я в ответ.

Ох, не завидую ее будущему мужу! Веревки будет из него вить, натягивать от стенки до забора да свои панталончики сушить. Всех успела выстроить. Расстроенный невниманием барин утопал в свое купе, судя по озадаченной физиономии, так толком ничего и не осознав. Носильщик тоже пребывал в недоумении, но когда я свалил к нему в руку сантимы, скопившиеся в кармане со сдачи, проявил удивительную принципиальность, отсчитав себе ровно полтора лата. Сияющий, как начищенный пятак, проводник притащил два стакана шикарного чая с сахаром, объявив их подарком от наркомата путей сообщения, на деле, без сомнения, — от себя лично.

Спали мы по-королевски: на хрустящем от свежести белом белье, вдвоем в четырехместном купе. Жаль только, недолго. Ранним утром, где-то за Даугавпилсом, латвийская таможня подняла всех паспортным и чемоданным контролем. После, в ожидании советских погранцов, — какой уж сон?

Наскоро завершив утреннюю гигиену, я выперся в коридор, который успел превратиться в местечковую Пикадилли. Попавшие в наш вагон коммунисты переминались с ноги на ногу возле чуть приоткрытого окна с папиросами в зубах. Вчерашний барин преобразился до неузнаваемости: он красовался в черной большевистской косоворотке и поношенных сапогах. Под мышкой зажата охапка советских газет, глаза пожирают передовицу свежей «Правды».

Рядом с установленным в углу монструозным аппаратом для приготовления кипятка того больше — собралась целая компания немцев-бизнесменов. Один из них, тучный старикан, делал вид, будто заваривал себе чай, на самом же деле — неуклюже скармливал в небольшую топку либеральный Berliner Tageblatt. Остальные, судя по прессе в руках, дожидались своей очереди.

Последний по одежде опознал во мне земляка, и приветственно махнул рукой:

— Доброе утро! Есть ли у вас с собой немецкие или латвийские издания?

— Доб-брое ут-тро! — старательно прозаикался я в ответ. — Надо по-иск-к-ать!

— Определенно, это имеет смысл! Говорят, на прошлой неделе из-за какой-то газетенки большевики сняли с поезда целого персидского министра вместе со свитой!

— Не мож-жет быть! — я аккуратно вылепил на лице выражение искреннего офигения.

— Как видите, даже он старается, — мой собеседник понизил голос до шепота и с трагической миной показал взглядом в сторону дожигающего последний заголовок старикана. — Герр Айерштенглер едет уже в третий раз, да еще по приглашению самого Рыкова! Рассчитывает возить свой товар из Гамбурга в Пекин по Трансбайкальской магистрали, после достижения уровня американских железных дорог это будет занимать всего четырнадцать дней! Подумайте только: впятеро быстрее, чем у британских конкурентов!

— На-аивн-ный фант-таст, — осклабился я.

— Не скажите! — недовольно фыркнул в ответ энтузиаст Транссиба. — Вы просто не понимаете, какая это мощная идея!

— Воз-змож-жно…

Переубеждать? Ну уж увольте! Тем более что проект в самом деле объективно вполне неплох. У него есть всего один недостаток: равные нулю шансы на реализацию, по крайней мере, в известной мне истории. Да и времени на дискуссии жалко: о газетах «определенно» стоило побеспокоиться. Смиренно жечь их я не собирался; к чему эдакое европейское крохоборство, когда можно просто взять и выбросить в окно скопившуюся за два дня пути пачку.

«Здесь вам не тут!» — забытый мной автор крылатой фразы явно не раз пересек советскую границу. Для начала до меня докопался молоденький краском ОГПУ с одинокими малиновыми кубиками на широких темно-зеленых петлицах теплой шинели. Старательно вглядываясь в фотографию, он, немало не стесняясь немчуры, бормотал вслух порядок сверки частей организма, что-то типа «брови дуговые, длинные, сужающиеся к вискам, средней густоты; нос средней высоты и ширины, основание горизонтальное…»

Очень сомневаюсь, что он умудрялся разглядеть подобные нюансы на вклеенном в паспорт черно-белом квадратике, скорее кто-то из начальства посчитал, что зазубренная в нескольких вариантах мантра обязана до явки с поличным испугать потенциального шпиона.

Вещи прощупали и простукали с величайшим старанием, попросили открыть фотоаппарат и продемонстрировать его работу, после чего выдали специальную бумагу — «памятку» с длинным перечнем запретных для съемки мест и ситуаций. Распотрошили рулон туалетной бумаги, недрогнувшей рукой сперли несколько рижских «лаймовских» шоколадок из початого бумажного кулька. Имеющиеся в наличии деньги не только пересчитали, но и переписали в декларацию номера всех без исключения купюр. Внимательнейшим образом изучили несколько книг, которые я захватил для развлечения; обмениваясь матерными междометиями, недовольно покрутили головами, затем, по неведомой причине, изъяли «Die Götter des Mars», то есть вторую часть знаменитой барсумской серии[4] господина Берроуза. Не иначе среди бойцов нашелся «эксперт-полиглот» из советского реального училища, сумевший вызубрить на немецком слово «боги», но неспособный отличить фантастику от религиозной пропаганды.

Посетившие СССР туристы, воспоминаний которых я перечитал в последнее время немало[5], частенько отмечали строгость пограничников, но все, ими описанное, более-менее укладывалось в незамысловатую картину «все, как у соседей, только хуже».

Герои же себежской таможни, напротив, явно тренировались обыскивать людей на Соловках. Их стараниями состав тронулся в путь лишь часа через три! Самое печальное — в соответствии с расписанием, то есть свирепую дотошность нужно признать новым и крайне опасным для меня элементом советской системы, а не частной придурью местечкового царька.

__________________________________ [1]Правила перевозки крупного багажа в Европе больше напоминали принятые сейчас в авиации. [2]Тут и далее использованы материалы из книги Крлежа Мирослава «Поездка в Россию». [3]На самом деле для внутренней обшивки (в СССР вплоть до 70-х годов) применялся изобретённый еще в 1877 году линкруст — нанесенный на основу тонкий слой пластмассы из природных материалов (например, гель на основе льняного масла). [4]Барсум (англ. Barsoom) — название планеты Марс в фантастическом мире Эдгара Берроуза (первое книжное издание — 1917 год). Die Götter des Mars переводится как «Боги Марса». [5]Между 1921 и 1941 гг. только в Германии появилось более девятисот статей и книг о путешествиях в Советскую Россию и жизни в ней, в англоязычных странах — как минимум триста семьдесят. __________________________________

В Полоцке, первой остановке после границы, «шел снег и рота красноармейцев» — совсем как в старой байке. Большевики лишь немного добавили колорита, прицепив к составу вагон-ресторан и переводчика-экскурсовода.

Возможность поесть на ходу не вызвала особого ажиотажа среди немногочисленных пассажиров. Немцы-коммунисты после прибалтийской обжираловки проголодаться явно не успели, поэтому сыто ворочались на мягких полках. Не торопилась и прочая публика: одни успели перехватить снеди у вездесущих торговок, другие предусмотрительно запасли продуктов не только на время пути, но и на первую неделю жизни в Ленинграде.

При виде же переводчика вошедшая в роль матерой шпионши Марта плотоядно промурлыкала мне в ухо:

— Предоставь мальчика мне.

— Не заиграйся в Мату Хари, — недобро съязвил в ответ я.

Еще бы, парень оказался настоящим красавчиком! Белокурый богатырь, точь-в-точь как в каком-то из мультфильмов будущего. Пронзительно голубые глаза, чувственные губы, мило подрумяненные морозом щеки, вдобавок к лубочному лицу — впечатляющий разворот плеч под заячьим тулупом.

— Может, парик?!

Увы. Кудрявое чудо уже неслось навстречу с протянутой для рукопожатия рукой… и глазами, отчетливо косящими в сторону моей спутницы.

— Guten Tag! Ich heiße Николай…

Господа, постойте, почему переводчик — не девушка? Это неправильно! Выпавший в реальности вариант мы с Мартой обговаривали исключительно в теории. Сам же я ничуть не сомневался — именно ей придется со всем тщанием ограждать замученную советскими дефицитами совслужащую от настойчивого внимания «альпийского дикаря». Теперь что, мне отыгрывать обидную роль «старого козла»? Категорически не согласен и требую замены!

Поздно. Фрау Кирхмайер ласково щебечет, в очередной раз повторяя свою одиссею, в нужных местах поигрывая интонациями и взглядами в мою сторону. Мое же дело — хмуро поддакивать, а лучше молча совать в широкие ладони путеводителя марки — для обмена на рубли. Как раз впору вспылить, вот только найти бы повод… Желудок, как по заказу, отозвался недовольным урчанием.

«Совместим полезное с приятным» — улыбнулся я собственной идее.

— Дор-г-гая, пора обед-дать.

Сказал и сам поразился количеству яда, сочившегося с каждого слова. Игра или ревность? Решать столь принципиальный вопрос я не стал — просто окатил белокурого гада презрительным взглядом собственника, затем, без лишних выкрутасов, загнал руку Марты под свою и потащил недовольную девушку прочь по коридору — мимо вышедшей покурить фрау Айерштенглер. Последняя, кстати сказать, по въезду на территорию СССР начисто утратила классовый снобизм и теперь, не жалея приветливой улыбки и папирос, бойко болтала с берлинскими рабочими о солидарности «связанных общей судьбой долгого пути» путешественников. Грамотная тетка, такая и на Соловках не пропадет.

Вагон-ресторан встретил нас Маяковским. В смысле не с живым поэтом, а с декламацией высмеивающих буржуев стихов с пластинки, крутившейся в недрах ладного темно-синего чемоданчика. Как всегда, заграничная штучка на службе большевиков: поднятая крышка демонстрировала россыпь английских слов и броский логотип с видом собачки[1], уткнувшейся головой в рупор граммофона. Актуальная версия устройства, хвала техническому прогрессу, подобного архаизма на себе не несла — звук шел прямо из коробки.

Кормили весьма прилично, но без изысков: по единому меню, включающему в себя худосочный борщ, куриную ножку с картофельным пюре и высокую шоколадную булочку. Пить, кроме надоевшего чая, предлагали минералку «Ессентуки» или водку. То есть от состояния средней забегаловки XXI века заведение отделяли только оставшиеся в наследство от империи массивные приборы да основательные креманки с черной икрой. А еще цена — десять рублей или двадцать марок на двоих: этих денег в Берхтесгадене с запасом хватало на сутки полного пансиона в люксе не самого дешевого отеля.

Ели без аппетита, не торопясь. Марта подсмеивалась над моей выходкой, я отвечал, часто невпопад, потому как попутно прислушивался к подзабытой русской, вернее, кавказской речи армянина из Салоник. Таковой за соседним столиком сперва слезливо восхищался: «Нет, вы только посмотрите в окно! СССР! Настоящий Союз Советских Социалистических Республик! Как это прекрасно!», затем экспрессивно принялся втолковывать кому-то из попутчиков, что на самом-то деле он родом из Тифлиса и очень одобряет большевиков в общем, а, в частности, за ежегодный завоз на его родину десяти тысяч фордовских тракторов. При этом изображал Грузию в отчаянных перламутрово-розовых красках — куда супротив нее жалким и нищим немецким Альпам.

Ближе к десерту притопал сосед-барин. С ходу шмякнул рядом с нашими тарелками толстую пачку советской макулатуры, затем подсел сам, эдак по-простецки, прямо как к давним приятелям.

— Давайте знакомиться, — начал он по-русски, обдав нас свежим коньячным амбре. — Меня зовут Борис Абрамович.

— Фрау Кирхмайер, — послушно отрекомендовалась по-немецки Марта. Дернула меня за руку: — Хорст, он, верно, здоровается так?

— Ja-ja, — расплылся в фальшивой улыбке недавний барин, продолжая на сквернейшем немецком: — Я есть советский коммерсант.

— Кирх-хмайер, землев-владел-лец, — как можно более сухо и резко представился я.

Мало ли, вдруг под личиной напыщенного индюка скрывается агент ЧК? Отправить бы его куда подальше, на всякий случай. Или чем поднимать скандал, быстрее доесть сладкое да спокойно уйти?

Оказывается выбора у нас не было:

— Так они куковали–куковали, и докуковались, наконец, до ручки[2]! — без всякой вежливой прелюдии брякнул новоявленный Борис Абрамович.

Сперва на немецком (что-то отдаленно похожее), потом повторил по-русски, затем опять на языке Гете, но медленно и в других выражениях. Видя в ответ абсолютное непонимание, расстроенно махнул рукой и выкатил совсем простую фразу, заменив сложную игру слов нешуточным вызовом в голосе:

— Выслали, значит, Троцкого-то нашего[3]!

— И?

— Примучал всех со своей революцией, термидорианский перерожденец!

— Кто это? — успела вставить осмысленный вопрос Марта.

— Бонапарт недоделанный[4]!

— Но почему?

Представляю, что воображала в этот момент моя спутница, страшно далекая от политики прошлого и настоящего. Но собеседника уже несло во все тяжкие:

— Теперь некому будет тосковать о гибели революции под пятой слепо идущей за ЦК голосующей баранты, — уверенно вскрыл наше интеллектуальное ничтожество Борис Абрамович. — С самим-то Троцким нынче просто: потерял партийный аристократ всякое чутье партийности, так долой его поганой метлой. Куда сложнее будет покончить с идеологией троцкизма!

Если бывший барин хотел отомстить Марте за обиду с носильщиком, то он оказался весьма близок к своей цели. Мне поневоле пришлось спасать положение:

— Прост-тите, этот ваш Троц-цкий, он прав-вый или лев-вый? — произнес я с апломбом знатока парламентских баталий.

Увы, вопрос не вызвал ни малейшей заминки.

— Товарищ Ленин называл «левых коммунистов» левыми, но всякий поймёт, что левыми он их называл иронически, подчёркивая этим, что левые они только на словах, а на деле представляют мелкобуржуазные правые тенденции. Разве не факт, что мы вчера еще имели открытый блок левых и правых против партии при несомненной поддержке со стороны буржуазных элементов? Какая есть гарантия, что левые и правые не найдут вновь друг друга[5]?

Понимал я Бориса Абрамовича лишь потому, что он густо перемешивал немецкие фразы с русскими, впрочем, понимал скорее отдельные предложения, чем общий смысл. Марта не понимала ничего. Но это ничуть смущало бывшего барина, он легко и бессвязно громоздил друг на друга эвересты демагогических конструкций, сопровождая чуть не каждое свое слово довольным хлопком ладони по карикатуре на нэпмана, красовавшейся на обложке атеистического журнала «Безбожник».

Поразительно! Как взрослый человек способен нести подобную бело-черную[6] муть? Воистину, незнание — сила!

От расстройства и скуки я было принялся наблюдать за официантом, который сосредоточенно пихал в держатель патефона маленькую стальную иголку — как видно, это приходилось делать всякий раз при смене пластинки.

Небрежения Борис Абрамович снести не смог. До неприличия повысив тон, он завершил свой право-левый спич яркой тирадой:

— Дорогие товарищи, почитайте вы, наконец, газеты! Как счастливы эти люди! Первого января, когда начнется второй пятилетний план, уровень их жизни увеличится втрое. Сталин четко сказал! Поэтому вы должны читать газеты. То, что вы видите своими глазами, создает у вас неправильное представление о нашей системе!

Сперва я принял его слова за шутку или хотя бы гиперболу. Однако абсолютно серьезный вид указывал на обратное.

— Хорошо. — На всякий случай я попробовал сменить тему: — Вот, — ткнул пальцем в крупное фото лидера на первой странице «Правды», — его избирают?

— А как же!

— Значит, и другого смогут?

— Если не он, то кто? — возмущенно вскинулся мой собеседник.

— Но поз-звольте, вы же коммерс-сант?

— Красный купец, нас не обижают! Да, стричь нэпмана — право государства[7], но взамен советская власть дает всем гражданам страны невиданный в мире рост. Только послушай: в три раза, целых три, за жалкие пять лет! Не то что у вас!

— Позв-вольте! У нас с волос-сами не отрез-зают голов! — я кстати припомнил карикатуру из «Иллюстрированной России».

— Эх! Да ты же буржуй, все равно не поверишь — верно, начитался эмигрантских страшилок в своей Германии!

— Вы правда не боитесь?! — искренне изумился я.

— Да у меня в самом Смольном свояк служит, партийный, к товарищу Кирову вхож!

— Это многое объяс-сняет…

— Что ты вообще понимаешь! Да я за идею хоть сейчас всю свою торговлю брошу! Главное — чтоб партия большевиков крепкой стала, без этих поганых вихляний вправо-влево. Тогда-то мы и покажем всем буржуям, что значит настоящая советская власть. Весь мир про нас узнает!

Ему что, на границе новый мозг имплантировали?! Флешку перезалили? Или Борис Абрамович скоропостижно съехал с глузда на почве верноподданнической истерии? Да не сам по себе, а вслед за фрау Айерштенглер и армянином из Салоник?!

К дьяволу такие диспуты!

— Пойдем! — заторопился я, заодно вытягивая из-за стола Марту. — Тут нам не рады.

Идиотское хихиканье бывшего барина провожало нас до самых дверей.

__________________________________ [1]Граммофон (патефон) популярной в то время марки His Master’s Voice. [2]Цитата из речи И. В. Сталина на ХVI Московской губернской партконференции 24 ноября 1927 года. [3]Л.Д. Троцкого решено выслать в Турцию 22 января 1929 года. [4]Недвусмысленными обвинениями в бонапартизме большинство ЦК и оппозиция обменивались в то время поистине перманентно. [5]Сокращенная цитата из речи И. В. Сталина на пленуме ЦК ВКП (б) «Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКП (б)» от 19 ноября 1928 г. [6]По Оруэллу — привычка бесстыдно утверждать, что черное — это белое, вопреки очевидным фактам. И не только: ещё и верить, что черное — это белое, больше того, знать, что черное — это белое, и забыть, что когда-то думал иначе. [7]Цитата из статьи Л. Сосновского (расстрелян в 1937 году) в «Рабочей Газете». __________________________________

Красоту зимних белорусских пейзажей, впрочем, так же как богатую страшной историей станцию «Дно», мы с Мартой благополучно продрыхли; до Ленинграда добрались глубокой ночью.

Ни спать, ни читать я не мог — за окнами вагона мерцали огни города, в который мне «посчастливилось» провалиться из сытого благополучия 2014 года. Наконец-то сделан самый первый шаг на долгом пути. Но именно он самый важный! Несколько часов свободы в декабре 1926 не дали мне ничего. Зато в тюремной камере и лагере за полтора года пришлось досыта нахлебаться кошмарного варева — судеб безвинных людей Петербурга, заброшенных чекистами в смрад Шпалерки. Большинство из них до сих пор на Соловках, на барачных нарах или уже под одеялом стылой земли. Тогда как я здесь вновь, пусть лишь в стремлении вернуть артефакт, способный изменить судьбу мира.

— Тeплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног, — разгоняя дыханием морозные разводы на окне, тихо прошептал я слова будущего мегахита. — Пожелай мне удачи, Марта! Пожелай мне не остаться в этой земле!

…Доставшийся большевикам в наследство от великой империи Детскосельский вокзал[1] даже в темноте внушал уважение своим видом. Нет, не размерами: соревноваться в масштабах с Берлином — дело пустое. Но там — царство скучного рационализма, а тут, в Северной столице, даже клепаные фермы дебаркадера украшены литыми бутонами цветов. В залах и переходах тусклые лампы не скрывают, а скорее подчеркивают силу линий и роскошь отделки, выполненной еще в эпоху свечей. Кругом разводы орнаментов, крупная, стилизованная под бронзу, лепнина женских голов и фигурок богов. Если лестница — то как в приличном замке, из мрамора и во всю ширь зала. Если механизм «багажной подъемной машины» — то за вычурной чугунной оправой. Если окна — огромные, как ворота, да еще большей частью с уцелевшими в революции витражами.

Задержаться в подобии музея не вышло. Редкая, но целеустремленная толпа пассажиров живо вынесла нас наружу, мимо двухростовой статуи умершего, но, если верить транспаранту, вечно живущего в делах Ленина, — к морозу, сугробам и торопливому найму профессионалов лошадиного и моторизованного извоза. Мы с немецкой делегацией остались ждать обещанного группового бонуса — бесплатного автобуса. Транспорт опаздывал, так что переводчику пришлось изрядно постараться: занимая время болтовней, он успел пересказать краткий боевой путь более чем десятка героев революции.

Соизволившее наконец-то прикатиться антикварное чудо оказалось размером с маршрутку XXI века. Руль и, соответственно, водитель располагались справа, так что сперва я предположил английское происхождение повозки; в то же время, приляпанная к радиатору кругляшка с буквами «АМО» говорила как минимум об отечественной сборке[2]. В любом случае втиснуться в промерзлое нутро удалось с немалым трудом: зимняя одежда и багаж упорно входили в неразрешимые противоречия с доступным объемом салона.

Двинулись только после долгой возни. Но, стиснутый со всех сторон плечами и чемоданами, с Мартой на коленях, я мог только прислушиваться к натужному вою явно перегруженного мотора и скрежету примитивной трансмиссии.

Угловая махина «Астории» встретила несвежим швейцаром: мешковатое суконное пальто и фуражка с латунной кокардой никак не соответствовали статусу лучшей гостиницы Ленинграда. Пускай — не отель красит место, а место красит отель. Кому есть дело до нарядов прислуги, когда слева солидный кусок ночного небосклона заслоняет купол Исаакия, справа — на высоком постаменте гарцует вздыбленный конь Николая Павловича? А еще где-то совсем рядом, всего в полудюжине кварталов, меня ждет главный приз — смартфон!

Чистый восторг изрядно поколебал вид интерьеров. Они выглядели как продолжение вокзала. Тяжелая чугунная ковка перил, клетей лифтов, широкий мрамор ступенек, барельефы и роспись, промеж них — инородный кумач цитат Ленина, пока еще единственного и неповторимого советского вождя. Все время казалось, что из-за ближайшего угла с пригородного поезда вывалится бесконечная вереница сгорбленных скарбом крестьян. С последним как-то обошлось, а вот неповторимым ароматом хлеборобских онучей от иных комнат и правда подванивало.

Полулюкс, за который с меня содрали невообразимые двадцать пять марок в сутки[3], порадовал остатками былой роскоши. Строгая, но явно качественная мебель, аккуратные люстры, но… отбитые углы, выгоревшие до безобразных пятен портьеры, мятые рваные покрывала. Превосходный, совсем новый английский ковер тут и там испещряли подозрительные пятна. На трюмо — заваленная окурками пепельница и графин, с пролетарской изобретательностью накрытый мутным стаканом. Сохранивший на удивление приличное состояние буфет красного дерева вместо посуды заполнен книгами: весьма кстати, судя по томикам Достоевского, аккуратно подложенным под надломившуюся поперечину кровати. Роль глазури на торте[4] исполняли вездесущие тараканы.

Фрау Кирхмайер крайне сложно назвать избалованной особой, но тут и ее покоробило:

— Такой приятный номер, но почему его не приведут в порядок?

— Дорогая, русская революция делалась не для комфорта интуристов, — попробовал пошутить я. — Боюсь, это лучшее, что можно найти в Ленинграде.

— Не успели прибраться после гостей?

Иллюзий относительно советского сервиса у меня не имелось ни малейших:

— Проверь-ка постельное белье, а я пока посмотрю, что творится с водой.

Ванна уцелела, уже хорошо. Не иначе восставшие матросики поленились тащить на баррикады такой здоровенный кусок чугуна. Два кусочка почти белого мыла на умывальник положить не забыли, к унитазу газетки подрезали. Так… холодная есть, горячая… течет!

— Живем!

— Воняет хлоркой, но вроде свежее, — услышал я в ответ.

— Давай мыться, быстрее, пока напор хороший!

Марта явилась без промедления, причем голая — совсем как Ева. Когда успела, искусительница?! __________________________________ [1]Первоначально Царскосельский, с 1918 года — Детскосельский, в настоящее время — Витебский вокзал. [2]Первый советский автобус АМО вместимостью четырнадцать пассажиров был создан в 1926 году на шасси полуторатонного грузовика АМО-Ф15. Однако конструктивно он соответствовал уровню десятых годов (послуживший базой FIAT 15 Ter выпускался с 1913 по 1922 год). [3]«Фоссише Цайтунг» 26 февраля 1931 г.: «…за потертую и изодранную роскошь платишь около 25 марок в сутки». «Бернская газета», 24 марта 1931 г.: «гостиницы Москвы — самые дорогие в мире… Пребывание в Москве обходится дороже отдыха на Ривьере». [4]Буквальный перевод английской идиомы «icing on the cake» — что часто используется в значении «последняя капля».

* * *

Стеклянный, густо забранный металлом переплета потолок заливал «Зимний сад» мягким светом — главный ресторан «Астории» встретил нас на завтраке во всей красе свежего ремонта. Многочисленные кадки с пальмами, белоснежные скатерти, снующие между столиками официанты в форменных сюртучках, изысканное меню. Вот где большевики спрятали честные пять звезд!

Помня о предоплаченных еще в Берлинском офисе талонах на питание, я было заказал рябчика. Оказалось, за подобные бумажки дичь не подают, чуть погодя нам принесли «что положено», то есть сваренные всмятку яйца, тосты с маслом и сомнительный чай.

— Жулики, — желчно прокомментировала Марта «заботу» туроператора.

— Придется потерпеть. — Меня откровенно пугали проставленные в меню цены. — Великую загадку русской души нельзя постигать на полный желудок.

Экскурсионная часть началась с неожиданности. По скудному опыту будущего тысячелетия я ожидал ознакомительный поход по центральным улицам, посещение Зимнего дворца, осмотр сокровищ Эрмитажа, Петропавловской крепости или, на худой конец, Русского музея. Вместо этого наш розовощекий красавец-экскурсовод огласил первым пунктом программы меховой склад! Ничто не ново в этом мире, или назад в будущую Турцию, где редкий турист умудряется ускользнуть от «бесплатной прогулки на яхте с посещением лучшего в округе шопинг-центра». Но немцам русские меха интересны, мне и вовсе некуда деваться: мужа-уклониста ЧК мигом возьмет на заметку.

Вчерашний автобусик-недомерок долго спотыкался по набитым в снегу колеям, но все же доставил нашу группу куда-то на окраину, к мрачному зданию с холодными каменными сводами. В стальной клетке лифта мы поднялись на последний этаж. Вытянутое затемненное помещение с низким потолком тускло освещалось единственной лампочкой в углу. Сверху свисали сотни меховых шуб, создавая причудливую иллюзию загубленных жен Синей Бороды.

В первый и последний раз я увидел, как Марта теряет голову.

Сперва ей приглянулась коричневая сибирская дублёнка, подбитая горностаем, но она оказалась испорчена молью. Шубка из каракульчи выглядела слишком тонкой. Норковая шуба не годилась из-за старомодных оборок. Каракуль выходил мрачным и обыденным. Дальше внимание фрау Киргхмайер захватила вереница бархатных накидок, — просторных, без рукавов, ими можно было укутаться с головы до ног. Среди них особенно выделялись две: с мехом голубого и белого песца.

С тоской я смотрел на конец ряда — там начинался соболь.

Темно-бурый, с проседью, — настоящий царский мех. Трудно найти что-то лучше… и дороже. Излишне говорить, на чем именно остановила выбор моя спутница.

Отсутствие наличных никого не смутило. Проклятые большевики, не моргнув и глазом, приняли чек на сумму двух новеньких Ford model A или три с четвертью тысячи марок. Не забуду, не прощу!

На обеде я давился мясной частью «комплекса»: надо отдать должное повару — так безнадежно испортить дешевым маргарином нормальный кусок коровы способен лишь настоящий талант. Предусмотрительная Марта поглощала рыбный вариант, он же второй и последний из предложенных за талоны. С шубкой не рассталась — повесила ее на спинку стула, наплевав на укоризненно-завистливые взгляды официантов.

Камрады-коммунисты из нашей группы в добавление к стейкам все как один заказали пиво по четыре марки за пол-литра. Пришлось соответствовать — не противопоставлять себя коллективу. Покрытую пенной шапкой кружку мне подали на красной бумажной салфетке с выписанной по кругу цитатой: «Пять шестых земного шара стонет под пятой капитала!» С центра, как раз под донышком, красовалась крупная завитушка подписи: Ульянов (Ленин). Для фрау Киргхмайер расстарались на куда более конструктивную идею: «Учиться военному делу настоящим образом — ввести порядок на железных дорогах». Боюсь даже предположить, что досталось нашим немецким попутчикам.

Экскурсовод питался где-то за пределами отеля, но задержки не чинил — наоборот, появился в холле еще до нашего возвращения из «Зимнего сада». Живо собрал группу и объявил о следующем мероприятии — походе на новый советский балет; оставшееся до вечера время мы могли использовать по своему усмотрению. Впрочем, заботой переводчик нас не обделил: тут же предложил помощь тем товарищам, кто соберется посетить ближайшие магазины.

Марта проявила неслыханную силу воли, то есть отказалась от шоппинга. Хватило всего лишь одного моего взгляда… правда, очень красноречивого. Вместо этого мы отправились осматривать близлежащий Исаакиевский собор — благо рядом, всего то пересечь симпатичный и неплохо расчищенный от снега сквер. Нельзя сказать, что меня особо интересовал крупнейший православный храм Ленинграда, скорее наоборот — как можно скорее я желал убедиться в самых важных вещах: во-первых, в самой возможности передвигаться по Ленинграду без группы и сопровождения, во-вторых — в отсутствии слежки.

Первая часть плана обернулась несомненной реальностью: прогулка, в общих чертах, ничем не отличалась от таковой в XXI веке. Впору переиначить популярную в эмигрантских кругах шульгинскую присказку «все как было, только хуже» в свою, попаданческую: «все как будет, только хуже».

В самом же деле! Подозрительно мало автомобилей на дорогах? Зато они плотно забиты пролетками и телегами. Много людей в обносках? Зверскую дороговизну мануфактуры я успел прочувствовать на своей шкуре — менять пальто чаще раза в пятилетку даже в благополучной Финляндии позволяют себе единицы. В самом центре мегаполиса туда-сюда снуют хлеборобы в чунях? Так им еще и локтями приходится толкаться с очень прилично одетыми господами, не раз и не два я замечал в толпе шубы как минимум не хуже той, что на Марте!

Против всяких ожиданий, моим главным культурным шоком стала прямо-таки неприличная лениномания. Куда там салфеткам «Астории»! Безвременно усопший вождь большевиков в Ленинграде выглядывал из всех витрин: в мануфактурных лавках его портрет выложен из кусочков сукна, в рюмочных — красуется на бутылочных виньетках и ценниках, в парикмахерских образ сложен из женских волос, скобяная лавка презентовала вполне узнаваемый коллаж из гвоздей, подков и прочей железной чепухи. Стены домов, дворцов и церквей разукрашены разнокалиберными цитатами из трудов великого отца-основателя, как мечети — аятами Корана. Нелепая, до смеха примитивная пропаганда.

Со второй частью дела обстояли не менее благополучно. Разглядывание отражения в витринах, завязывание шнурков, заходы в магазины, поцелуи и прочие незатейливые приемы не дали ничего — «хвост» отсутствовал.

Забрать любимый и ненаглядный LG G3 сегодня, прямо сейчас? Ведь пустяк! Дел на полчаса, еще и на балет успеем!

— Марта, давай возьмем извозчика, скатаемся, тут рядом? — начал было я.

Но тут же вспомнил свой недолгий вояж 1926 года… и немедленно отыграл обратно:

— Ох, нет! Еще в театр опоздаем, чего доброго.

ГПУ не дремлет! В конце концов, чекистам никто не мешает закрыть посещаемые иностранцами районы сетью агентов, чтобы спокойно наблюдать за каждым гостем страны. Достаточно малого — раздать филерам фотографии или хотя бы описания одежды и внешности. Выход за флажки — попытка к бегству, нетипичное поведение — провокация. Конвой стреляет без предупреждения.

Между тем моя спутница истолковала эти метания по-своему:

— Осталось меньше трех часов! Хорст, пойдем скорее в гостиницу!

— Но… зачем так рано?

— Одеваться, что же еще?! Ты же сам сказал?

— Успеем еще, — небрежно отмахнулся я. — Не званый обед с королевой Англии.

— Мне нужно погладить красную твидовую юбку, помнишь? Не зря же я ее тащила с собой в Россию? Она так хорошо подходит к новой вязаной кофте, той, что с отложным воротничком, я ее купила на третьем этаже твоего любимого Wertheim. И шляпка, ты еще спрашивал, зачем — она верно помялась в дороге! Обязательно надо проверить туфли и, кстати, мне срочно нужны перчатки! Белые шелковые перчатки, без них выйдет совершенно неприлично! А еще брошь, наверно, розовая, под ленту шляпки, или, наоборот, какая-то нейтральная…

— Oh, mein Gott!

— Погоди, а ты? — Марта окинула меня критическим взглядом. — Что-то я не припомню в твоем гардеробе галстука! И рубашки, они же никуда не годятся! А еще к ним нет ни воротничков, ни манжет!

— Нормальные сорочки, чистые, есть даже белая — ты сама же ее мне навязала, ну ту, в мелкую полоску, — обиделся я.

— Ты ничего не понимаешь! Совершенно! Солидный человек в тридцать пять лет не может себе позволить появиться в таком виде в приличном месте! Над тобой же смеяться все будут!

Сказать по правде, я сомневался, что в советском пролетарском театре кого-то может задеть чужой внешний вид. Напротив, не то что без манжет и галстуков — большая часть зрителей явится вообще без костюмов! Советский гражданин носит «в пир, мир и добры люди» китель и галифе, дореволюционную студенческую тужурку, жилетку, снятую с сосланного на Соловки барина, молескиновую косоворотку великой войны, а то и суконную рубаху — за отсутствием присутствия чего-то иного.

Однако… шпионов ловят на мелочах! Иначе говоря, что позволено Юпитеру — никак не к лицу быку. Аборигенам сойдут с рук любые обноски, а вот неверно экипированный старпер-ортодокс из Германии, чью личину я так тщательно косплею, вполне может вызвать ненужные подозрения.

— Ну если ты так настаиваешь… в «Астории» вроде бы есть лавка со всякими мелочами, — недовольно пробормотал я.

Какая может быть радость с того, что женщина оказалась права? Да еще в столь щекотливом вопросе? Пристегивающийся воротничок, он же крахмальный ошейник офисного клерка. Одно из самых идиотских изобретений культуры начала века, по удобству его можно поставить сразу за носочными подтяжками. Хорошо хоть чертовы резинки не нужны с толстыми зимними носками; покупать же специально для театра туфли я отказался наотрез — подобного авангардизма не требовал ни образ альпийского скупердяя, ни мой здравый смысл.

Дальше — больше: галантерейных изысков для завершения образа оказалось недостаточно. Под чутким руководством Марты мне пришлось купить и нацепить на себя булавку для галстука и запонки с крупными черными камнями, а также, да будет проклят принцип noblesse oblige, приобрести совмещенный с рожком для обуви складной крючок, специально для вдевания пуговиц в тесные петельки накладного воротничка. И все это по невероятным, грабительским ленинградским ценам!

…На представление в театр, прячущийся под мерзким сокращением ГАТОБ[1], мы едва успели. Свободных мест не было, пестрая, бедно и буднично одетая толпа плотно заполняла зал и балкон, многочисленные головы торчали над ограждением галерки. Переводчик с гордостью объяснил, что почти все — трудящихся с бесплатными билетами от профсоюзов. Не пустовала и царская, а нынче комиссарская ложа: в ее роскоши вольготно расположились товарищ в фуражке и его жена, а может — любимая секретарша (подчеркнуто строго вздернутая голова в ярко-красной косынке допускала всякое толкование).

Остальные ложи заполняли проклятые капиталисты, то есть прилично одетые господа с дамами; высокие перила четко отделяли нас от «народа». Добавить защитный ров, и получилось бы совсем как в зоопарке. К счастью, подготовка к спектаклю не затянулась — прозвенел третий звонок, потух свет, и неприятная ассоциация смазалась: лица, слава богу, у людей пока одинаковы.

Ни разу в жизни я не был на балете, но полным болваном в данном виде искусства себя не считал: там фрагмент по телевизору, тут статейка в журнале, здесь — видео из вконтактика… Глядишь, хватит поддержать беседу, а то и составить какое-никакое мнение о разворачивающемся на сцене действе.

Однако, едва разъехался тяжелый, украшенный неизменным портретом Ленина занавес, меня настиг второй за день культурный шок. Мало того что представление оказалось неожиданно красочным и динамичным, так еще и атмосфера в зрительном зале разительно отличалось от той, к которой я привык в кинотеатрах, — что Екатеринбурга XXI века, что Европы начала XX.

Проработавшие весь день пролетарии, замерев, не отрываясь, смотрели на сцену. Какой там попкорн! Не слышалось покашливаний и даже вздохов, лишь когда ожила Копелия, механическая кукла, где-то на галерке радостно засмеялись дети.

По окончании действия зрители вскочили со своих мест, но не устремились к выходу в фойе, к неизменным очередям гардероба, а, наоборот, сгрудились в проходах около сцены. Оживленно обсуждая между собой особо удачные моменты, они все как один хотели поближе разглядеть танцоров и похлопать — причем не всем сразу, а каждому в отдельности, по имени и роли.

От удивления я не сдержал эмоций:

— Да эти рабочие разбираются в балете получше меня!

Мне тут же вторил сильный голос из соседней ложи:

— Нигде, кроме России, нельзя увидеть такие яркие массовые спектакли, — тучный господин, не стесняясь втолковывал, окружающим свое мнение на «настоящем» американском: — У них не так уж много средств, но они способны создавать прекрасные постановки. Поклонение искусству — неотъемлемая часть русского образа жизни! Я бы хотел, чтобы мы хоть немного поучились у Советской России глубоко уважать искусство[2].

Ишь ты, верхогляд, придумал: он бы хотел! Помоги сперва как-нибудь разнюхать смрад давно не мытых тел! В зале хоть противогаз надевай! Не зря эмигранты вколачивают раз за разом: быдло! Быдло! Вот оно самое и есть, дорвалось до искусства на халяву, тогда как нужно лишний раз постирать подштанники!

Но стоп! С какой радости я так разозлился?! Сидел бы на обеде с «бывшими», удивляться нечему: «хорошо в образ вошел, дворянин-нелегал Обухов». А тут-то с чего? Откуда взялась потребность любой ценой хоть в чем-то, да уязвить, обидеть, очернить — пусть не открыто, но хоть перед самим собой? Случайность ли это? Простая человеческая зависть? А может быть все куда проще? Непростительная для человека из XXI века гадость просачивалась день за днем со страниц эмигрантских газет и незаметно стала уже моей нормой. Прописалась в подкорку. Впору двигать список приемлемых понятий дальше, ближе к крепостному праву и воскресной порке крестьянушек на конюшне. Не забыть про священное право первой ночи, а там и до совместного похода с нацистами рукой подать.

Нет спору, дурной запах — безусловная реальность, данная мне в ощущениях. Но вот этот самый горластый американец, у него обоняние наверняка ничуть не хуже! Фрау Кирхмайер, опять же, сложно упрекнуть неразборчивостью в ароматах, духи она выбирает с уверенностью парфюмера, без оглядки на цены и названия. Однако же они не скупятся на искренние комплименты, в глазах светятся только восторг и удовольствие.

Ведь правы, черт возьми! Портовые грузчики к вечеру совсем не розами пахнут. Сам таким был, но то крайний случай. А вот офисные клерки, к которым лучше подходить с наветренной стороны, неприятно удивили меня еще в первые дни свободной жизни в Хельсинки. Живо тогда вспомнил про отсутствие привычных для XXI века «теплых сортиров», то есть структуры водоснабжения и канализации, отлакированных мощной химией и стиральными машинами. Так что для буржуев странен вовсе не запах, а… сам по себе факт присутствия подобных людей на балете! Более того, в их глазах это не порок, а, напротив, огромное достижение Советов.

И кто я после эдакого фейла? Спаситель мира, как же…

Набрал полные ведра дерьма, хорошо хоть расплескать не успел!

…Треснувшая в театре картина мира продолжила рассыпаться каленым стеклом — день ото дня на все более мелкие фракции.

Эрмитаж, до которого мы наконец-то добрались, оказался полон, экскурсоводы выбивались из сил с огромными группами старательно приобщающихся к барской культуре рабочих. Ничего похожего на немецкую галерею Кайзера Фридриха[3], в которой, как мне показалось, три четверти посетителей — все богатые туристы. Но это можно считать за достижение, что в Новом, что Старом музее Берлина с аборигенами еще хуже, в хорошем ассортименте там водятся лишь британские студенты.

Церковь, а вернее, Александро-Невская Лавра, в которую нашу группу ненадолго завезли, оказалась вполне действующей[4]. После Шпалерки и Соловков я было уверился: в Советской России не осталось священников вообще, разве что отдельные подвижники в совсем глухих и дальних приходах. Однако вот он, самый центр большевистского Ленинграда, но местное поголовье попов и монахов многочисленно, упитанно, в чем-то даже нагловато. Бойко торгует церковная лавка. В ассортименте, рядом со святыми мощами и иконами, аккурат над высоким резным киотом — портрет Ленина, трехцветная олеография в золоченой раме.

Молодая пара как раз приторговывалась, они непременно хотели повесить вождя над супружеской кроватью, но никак не могли сойтись с рясоносным продавцом в процентах по рассрочке. Героически сдерживая смех, я оттеснил молодоженов в сторонку и за двугривенный приобрел маленький бюстик четырехлетнего Ульянова — посмотреть и «вспомнить все», если вдруг нападет депрессия.

Следующий пласт раскрылся в столовой Кировского завода. Наше «случайное» попадание в столь далекое от туризма место легко объяснимо: прогрессивный пролетариат за рубежом должен точно знать, как питаются классовые братья «в самой свободной стране на земле». Неудивительно и то, что коммунисты, все как один, попросили обед чернорабочего. На сорок копеек товарищам принесли: мясной суп, котлеты с картошкой, а на десерт — кисель, он же, по словам немцев, «подогретый розовый клейстер». Нам, то есть супругам Кирхмайер, отвалили по семидесятикопеечной доле квалифицированного рабочего: большую тарелку щей со сметаной и куском говядины, котлету с гарниром из картофеля и фасоли, а на сладкое — чай и пирожок с повидлом.

Члены делегации, как и следовало ожидать от доверчивых европейцев, приняли гастрономический спектакль за чистую монету. У меня же не возникло и тени сомнений: реальных чернорабочих на пушечный выстрел не подпускают к данному заведению. В то же время величина зала — минимум человек на двести — недвусмысленно свидетельствовала против версии камерного ресторанчика для руководителей самого высшего звена. Единственный разумный вариант между этими крайностями — чины уровня начальников отделов. Но если их так кормят на самом деле — и рабочие как минимум тут не голодают.

Следующий сюрприз преподнесла Марта.

Умудрилась обменять деньги на рубли у какого-то бойкого хмыря прямо на улице; я не успел ее остановить. Вместо пяти червонцев за сотню марок, которые давала администрация отеля, она неожиданно выручила целую пачку — двести рублей. Напрасно я пенял на переписанные номера купюр, девушка просто-напросто не верила, что за такую мелочь могут отправить в лагерь.

Вероятно, не особенно ошибалась, иначе на Соловках было бы не протолкнуться от бывших интуристов. Но, как пессимист, я все же больше надеялся на бюрократию ГПУ, вернее, неспособность чекистов в оставшиеся два дня распотрошить спекулянтов и сверить номера с моей таможенной декларацией. Чай, до компьютерных баз путь неблизкий.

Хуже другое: фрау Кирхмайер подозрительно быстро и точно подсчитала, сколько именно мы переплатили за тур, еду и соболей. Не иначе, наловчилась оперировать с денежными курсами во времена немецкой гиперинфляции.

— Verfluchte Schieße[5]! — начала она свою нюрнбергскую речь. — Немыслимо! Только представь, мы потеряли без малого пять тысяч! Verarsche! Проклятые капиталисты должны ответить за все!

— Они-то при чем? — философски заметил я, покусывая от досады губы.

Разница между официальным курсом и черным рынком особым секретом не являлась. Но что бы она была столь огромна?! Проклятые большевики совсем берега потеряли!

Впрочем, Марта не обратила на мой вопрос ни малейшего внимания:

— Необходимо немедленно предъявить претензию «Астории» и «Советскому туристу», эти грязные свиньи обязаны вернуть наши деньги! Ты поможешь мне правильно составить жалобу? Сегодня, сейчас!

— Куда? — подозрительно спросил я.

— В полицию, какие могут быть сомнения? Нас подло ограбили, ты что, разве этого все еще не понял?!

— Кто?!

— Только что сказала! «Астория» и «Советский турист», кто же еще!

— Но при чем тут они?

В дебри международной юриспруденции Марта уходить не стала, рубанула по простому:

— Деньги по обманному курсу брали? Брали! Что еще нужно? Пусть вернут разницу!

Как ей ответить? Объяснять вслух, да еще в отельном номере, недокументированные фичи устройства советского государства? Реальную роль партии и ГПУ? Не дождетесь! Хоть вероятность прослушки и мала, выходить из роли в границах триэсэрии я не собирался. С другой стороны, не идти же к чекистам жаловаться на них же самих?

Пришлось юлить:

— Про что-то похожее я где-то читал… Вспомнил! Курс обмена валюты в СССР установлен единый, обязательный для всех организаций.

— Scheiss drauf! — по инерции выпалила Марта. — Да мне нас...ть!

— Тебе-то запросто…

— Русским тоже нас...ть! — Фрау Кирхмайер помахала перед моим носом веером свежеприобретенных червонцев: — Видишь?

— Не понимаю до конца, что тут происходит. — С притворным сомнением в голосе я принялся выдавать знания под видом дедукции: — Возможно, «Асторию» принуждают сдавать всю валюту в госбанк без остатка. Таким образом, ты должна обвинять не капиталистов, а саму советскую власть… полагаю, это не слишком удачная идея.

— Чепуха! — без раздумий отмела мои слова Марта. — Ведь это коммерческие акционерные общества, совсем как у нас в Германии, мне недавно Николай все-все объяснил. Почему бы им не продавать марки на бирже[6]?

— Что он еще говорил? — вкрадчиво поинтересовался я.

Вероятность тесного сотрудничества переводчика с чекистами виделась мне близкой к семидесяти процентам, причем оставшиеся тридцать оставались за его непосредственной службой в штате ГПУ.

— Рассказывал про права женщин в СССР! Они невероятные, до сих пор не могу поверить: большевики установили двухмесячный дородовой и такой же послеродовой отпуск! А еще на детей можно получать специальную помощь до четырнадцати лет и ездить с ними отдыхать на специальные морские курорты!

— Прекрасно! — скривился я.

Мой логический метод объяснения дал безнадежный сбой; вранье такого эпического масштаба попросту невозможно опровергнуть с помощью разумных аргументов.

— Ах, да, — временная супруга вернулась от животрепещущей детской темы к деньгам, — проклятые капиталисты не должны устанавливать огромные цены, это несправедливо!

— Да сколько можно говорить! Не при чем они!

— Ты просто не хочешь мне помогать! О! Надо найти Николая, он покажет, где тут полицейский участок, и все объяснит.

— Стоп! — взревел я, наконец получив для скандала хороший «адюльтерный» повод. — Совсем сдурела?

— Ты сам начал!

— Для начала, твой разлюбезный Николай подворовывает! Сомневаюсь, что у него есть право на обмен денег. Квитанции он не выдает.

— Так любого обвинить можно!

— Не верю, что кто-то устоит перед соблазном получить в четыре раза больше. Но если вскроется, — я решил нагнать жути, — чекисты его отправят в лагерь, на эти, как их бишь, Соловки, или вообще расстреляют. Хочешь такого?

— Поделом, пусть не ворует! Нужно… Да он же не виноват! Наверняка его начальство заставляет!

— Запуталась? — недобро скривился я. — Так определяйся скорее, хочешь ли убить мальчика?

— Нет! — тут она не раздумывала и секунды.

— Красавчик, да? Жалко? А денег тебе уже не жалко? Кстати сказать, моих денег?

— Тоже жалко, — Марта выдавила ответ после мучительно-театральной паузы, — но…

— Вот поэтому никаких но! Я запрещаю тебе обсуждать что-либо с Николаем вообще, ничего, поняла? Даже приближаться к нему! Никогда! Так понятно?!

— Но я только…

Дальше разговор «плавно» перетек в совершенно безопасную семейную разборку со швырянием книг — за отсутствием посуды — заламыванием рук, а потом и вольной борьбой в постели. Выдохлись к полуночи, тогда же замирились окончательно.

Только вот неприятный осадочек у меня на душе остался. Надо же, всего пять жалких дней в Ленинграде, а против меня уже зреет заговор путаны и воришки. Да еще густо замешанный на социалистических идеях. Что они только находят в этой заразе?

Ведь специально предупреждал Марту, не один, а, наверно, сотню раз! Все равно, полетела на свет большевистских лозунгов, как мотылек — на огонь. Могу ли я объяснять, что в СССР — правда, а что — наглая ложь? Да скорее листок свалит дуб, сорвавшись с его ветвей! Вовремя бы ноги унести, пока совсем не перевербовали. Только и радует, что остался всего лишь один день… самый сложный день.

__________________________________ [1]Государственный академический театр оперы и балета, он же Мариинский театр. [2]Фрагмент из воспоминаний Т. Драйзера. После поездки в СССР в 1928, он опубликовал по большей части антисоветскую, поэтому не опубликованную в СССР, книгу «Драйзер смотрит на Россию» (Dreiser looks at Russia). [3]В настоящее время музей Боде. [4]Монастырь формально упразднен в 1918 году, но явочным порядком существовал до 1932 года (в ночь на 18 февраля в Ленинграде были арестованы все монашествующие). Последняя церковь комплекса была закрыта в 1936 году. [5]Грубое нецензурное ругательство. [6]Биржевая торговля валютой в СССР разрешена в октябре 1922 года. Но уже с 1926 все предприятия обязаны сдавать выручку в Госбанк, частный валютный рынок (в том числе «черный») разогнан, запрещен вывоз рублей за границу. В 1928 году запрещен ввоз, то есть полностью отменена конвертируемость рубля. Торговля валютой считается тяжелым преступлением приблизительно с 1932 года. __________________________________

…За смартфоном мы отправились после завтрака, я без особых затей сослался на усталость от экскурсий. Настаивать переводчик Николай не стал — наоборот, постарался поскорее замять тему. Неужели нас на самом деле прослушивали?! Или звуки скандала прорвались в коридор и соседние номера? Если так — повод к отказу вышел достойный.

На улице выла и металась метель. Продавцы предлагали купить окровавленное мясо в мокрой газетной бумаге, размахивали жирными рыбами; прохожие перебегали через улицу и исчезали в косых полосах мокрого снега. Тем временем из глубины проспекта, словно гонимая ветром, появилась огромная процессия с красными знаменами. Бородатые старцы палками нащупывали дорогу, держась за руки, ступали женщины, дети тянули печальный и непонятный напев. Процессия выглядела как шествие паломников, но вместо хоругви над ними бился растянутый на палках красный стяг «Да здравствует труд слепых!» Все эти люди с черными пустыми глазницами шагали, высоко задрав головы и устремив взгляд высоко, в покрытое облаками ветреное небо.

— Хорошее предзнаменование! — подбодрил я ошеломленную сюрреалистическим действом Марту. — Слепые чекисты нам совсем не помешают.

До нужного дома добирались пешком, не торопясь и не таясь. Тут зашли в магазинчик, приценились к оформленной под мавзолей шкатулке и чернильнице с профилем Ильича, там — расчехлил фотоаппарат, чтобы запечатлеть фрау Кирхмайер на фоне особо примечательного фасада со львами. Почему нет? Туристы в советском Ленинграде редки, как амурские тигры, но город стойко хранит дух одной из великих столиц неразделенного великой войной мира. Мы его часть, мы привычны, мы нормальны. Поэтому незаметны.

Дверь подъезда ничуть не изменилась за прошедшие два года, как будто их и не было вовсе. Легкий толчок в облупившуюся филенку, недоуменный взгляд Марты. Мы внутри. Сквозь грязные окна струится скудный свет, шаги гулко отдаются эхом от высокого потолка. Все как тогда, в 1926-м!

— Пойдем, пойдем же скорее наверх! — резко потянул я свою спутницу за рукав. — Принесет кого-нибудь нелегкая!

— Warum zum Donnerwetter[1]! Не дергай так, тут куски отломаны от ступеней!

— Так разруха же, — я попробовал оправдаться, — бывает, если ремонт лет десять не делать.

— Похоже на все пятьдесят!

— Вот до чего проклятый царизм довел страну. Ни подшипников своих, ни автомобилей. Стены, небось, не красили со времен Екатерины Великой!

— Так мать последнего русского царя называли?

— Не совсем… была однажды природная немка на троне Российской Империи, неплохо границы раздвинула в конце восемнадцатого века.

— Разве дом такой старый? — почему-то Марта удивилась лишь последнему. — Никогда бы не подумала!

Все же не очень хорошо у нее с чувством юмора. Или это меня на нервах понесло во все тяжкие? В любом случае последний этаж остался позади, за ним — всего один лестничный пролет. Не до веселой болтовни, хочется перемахнуть его длинным прыжком наискосок — на месте ли мой тайник?!

Первая радость. Купленный по дороге чугунный двадцатипятисантиметровый Ленин в роли гвоздодера не пригодился — замок висел ровно, как я его и оставил, так же легко и открылся. С натужным скрипом провернулись петли двери. Вперед! За угол к трубе, наклонно уходящей вдоль стропил к коньку крыши. Раз сегодня у меня на руках нет превосходных перчаток будущего века, в шлак с хрустом вломилась голова лидера мирового пролетариата. Спасибо неизвестному скульптору, засунутые в карманы руки Ильича обеспечили удобный хват за ноги.

Не прошло и минуты — крышка вожделенного ящика распахнулась передо мной.

— О, маузер! Патроны! На небольшой бой хватит, — из-за спины удивилась содержимому Марта. И тут же добавила подозрительно: — Ты что, собрался кого-то застрелить?

— Мосинка же, винтовка русская, — я поднял стреляющий механизм поближе к свету и принялся крутить его в руках, пытаясь найти название модели.

— Немецкая, не сомневайся, — в голосе девушки послушалась насмешка.

— Все равно! — я небрежно столкнул оружие обратно в ящик. — Без надобности.

Подхватил оставленный два года назад пакет. Зверски хотелось немедленно вставить батарею, ткнуть кнопку включения, наконец-то увидеть знакомый светящийся экран. Но слишком очевидно — не место и не время. Пересиливая себя, аккуратно пристроил LG G3 во внутренний карман. В боковой сунул привезенную из Екатеринбурга 2014 года бутылку Finlandia — не бросать же добро.

— Все! Валим отсюда скорее!

— Давно пора, — довольно проворчала в ответ Марта.

Едва я притворил вход на чердак, снизу хлопнула дверь парадного. Шаги. Двое. Я на секунду замер: переждать или спокойно спуститься мимо?

— Без спеха, Глеб, пущай глаза малехо попривыкнут, — превосходная акустика лестничного колодца исправно донесла до меня слова визитеров. — Да наган-то вымь, а то сызнова утекут все, покуда ты кобуру нащупашь.

— Михалыч, нет тута никого, — ответил второй, явно помоложе. — Надо же выдумать, дескать шпиeны из самой Германии затеяли газ отравленный пускать в подъезде. Поди соседи набздели, вот и поблазнилось невесть что старой дуре!

— Дело у нас нонче невеликое, да раз положено — проверяй!

Служака поганый! Небось еще при царе-батюшке бомбистов ловил, жаль, Савинкова на него не нашлось. А жильцы каковы? Я едва сдержал злой смешок: не иначе как граждане самой свободной страны мира приняли нашу с Мартой «немецкую» пикировку за происки белогвардейцев, а то и хуже — коварный заговор мировой буржуазии. Интересно, это еще паранойя в терминальной стадии или уже полноценная советская ксенофобия?

— Тише! — прошипел я на всякий случай в ухо своей спутнице. — Не шевелись!

— Что случилось?!

— Полиция! Черт их побери!

Только тут до меня докатился масштаб проблемы: до нас вот-вот доберутся!

Отсидеться на чердаке? Проклятая дверь скрипит на весь квартал! Уйти крышами? Зимой, в незнакомом городе? «Крепкий орешек», часть шестая, она же финальная — из-за свернутой шеи главного героя. Вытащить и пустить в ход этот, как там его, маузер? Долго! Вдобавок против двух револьверов, на лестнице, с моим «богатым» стрелковым опытом? Ненаучная фантастика. И потом уж точно арестуют, ещё и за дело.

Самое лучшее — бить вождем! Прикинул в руке завернутого в грубую бумагу Ильича — килограмма четыре лучшего каслинского чугуна. Едва слышно пробормотал, зло, по-русски:

— Хоть одного завалю.

Воображение живо изобразило два распростертых на ступенях трупа. Один, как и задумано, с проломленной головой, а вот второй, изрешеченный со всех сторон пулями, — персонально мой. М-да, не лучше ли сдаться? Телефон в кармане, немецкий паспорт там же. Есть неплохой шанс получить на Шпалерке камеру повышенной комфортности…

— Проверят документы и отпустят? — вклинилась в поток моих мыслей фрау Кирхмайер. — Мы же ничего плохого не сделали?

Уф-ф-ф! Да ведь она права! Мы пока еще не на Соловках! С какого перепугу я решил, что нас с налету примутся хватать, вязать и тащить? К иностранцам отношение трепетное, да и телефон в моем кармане не слишком похож на баллон с ипритом. Впору с улыбкой спуститься навстречу, помахать книжечкой с тисненым на обложке орлом, выдать десяток матерных фраз на могучем германском наречии. А милиционеры в ответ поскребут в затылках мозолистыми пальцами и… отпустят восвояси?

— Черта с два! — ответил я себе и Марте.

Абсолютно нечего делать честным туристам в советском доме. Поэтому для начала нас вежливо задержат, всего на пару часиков; тем временем вывернут наизнанку всю округу. И жильцов, и подвал, и тот самый чердак, в котором я на радостях едва присыпал шлаком и мусором тайник. А на винтовке, совсем некстати, свежие отпечатки пальчиков. Моих, что очевидно и характерно. От такой убойной улики даже в нормальном суде не отвертеться! А потом они докопаются до истории Обухова…

Что мы забыли в этой дыре, вот главный вопрос… так нужно дать ответ! Сломать их мозг, в клочья порвать шаблон. Еще не поздно!

— Скидывай шубу! Прямо сюда, на ступени! — тишайшим шепотом, но резко скомандовал я.

Благородный мех стек с плеч Марты на заваленный подсолнечной шелухой гранит без малейшего промедления. Ордунг! Порядок! Ох, как мне повезло с ней! Ни слова возражения, ни тени сомнения. Надо — значит, на самом деле надо.

— Раздевайся, быстрее, быстрее, как можно быстрее! — поторопил я, срывая с себя пальто, обувь, пиджак, а за ним и брюки с трусами.

Взгромоздился прямо поверх соболей, резко подтянул девушку к себе на колени. Не таясь, впился в знакомые губы длинным громким поцелуем:

— Komm ficken!

Если арестуют — то этот секс, возможно, последний в жизни! Мысль неожиданно разогрела меня, да так, что вместо притворного ерзания дело пошло по-настоящему. Марта изогнулась с послушным стоном, резко дернула на себя охватившие ее бедра руки.

— Fick mich!

Никогда прежде мы не начинали так резко, так быстро и так глубоко! Всего несколько бесконечно длинных мгновений, и уже сердца обоих готовы выскочить из груди от бешеного ритма любовной скачки — к пику, тому самому, в котором исчезают понятия «ты» и «я», но остается одно целое «мы». Единый пульсирующий организм, ощущающий каждую клеточку партнера как свою собственную, навсегда, и вдруг взрывающийся миллиардом ярчайших искр, взлетающих фонтаном прямо в бездонную синеву неба.

— Арг-х-х!

Обессиленная Марта упала мне на грудь.

Краем глаз я заметил, как снизу, с противоположного лестничного марша, на нас безотрывно пялится колоритная милицейская парочка. Старый и молодой, оба в одинаковых тяжелых шинелях, тонкие длинные шеи торчат из воротников, как карандаши из стакана. Лица худые, хищно заостренные, совсем как у здоровенных крыс; вдоль челюстей на щеках впалые полосы. В руке каждого — револьвер, с недоуменным бессилием опущенный вниз. На глазах застыло выражение — вот только чего именно, я так и не смог точно рассмотреть. Однако не сомневаюсь: подобного зрелища им не довелось видеть во всей жизни.

— Тут тебе не «Астория», — прорычал в порыве гениальности, разумеется, на немецком, но особо выделив последнее, не нуждающееся в переводе слово.

Затем, не выпуская Марту из объятий, медленно завалился назад.

Пусть весь мир подождет!

Подъездная дверь хлопнула через несколько минут. Советской власти подавай шпионов — иностранцы-извращенцы без надобности. Хотя совсем, как я было надеялся, бравые милиционеры не ушли. Они вежливо дождались нас на морозе, затем, неуклюже маскируясь, проводили до самой гостиницы. Хорошо хоть автограф не попросили!

Еще неторопливо и устало топая в гостиницу, я дал себе честное-пречестное слово: включить телефон только после ужина. Но прекрасно отогревшийся во внутреннем кармане пиджака LG дразнил при каждом движении. Пришлось пойти на сделку с самим собой, поторопиться — в ресторан мы заявились первыми.

За убогой пародией на тирамису[2], но под удивительно приличный кофе я уже предвкушал забытое ощущение экрана под пальцами… Планы сорвал Коля-переводчик. Мало того, что весь вечер пялился на Марту, как козел на кочан капусты, так еще устроил прощальную вечеринку для членов немецкой делегации — не исключая нас. Причем подошел к процессу с несоветской обстоятельностью. А именно от лица туроператора выставил на столики полдюжины бутылок вина, да не дешевого крымского, что по семь пятьдесят за бутылку, а настоящего Château d’Yquem. Крайне неудачный выбор для дижестива, зато реально дорого — в меню «Астории» данная марка шла аж по полтиннику.

Причина мотовства оказалась более чем прозаичной. Всего-то просьба поставить автограф под пространной и ни к чему не обязывающей резолюцией для прессы, что-то вроде «условия труда, соцкультбыт, зарплаты и прочие блага несравненно улучшились по сравнению с царским временем, большевики каждодневно ведут русский народ к прогрессу, просторным яслям и светлым детским садам». Фрау Кирхмайер, вспомнив про курсовую разницу, отказалась наотрез. Мне с притворным сожалением пришлось следовать ее примеру. Зато коммунисты из братской Германии подмахнули бумагу все как один. Мелочь? Отнюдь, скорее тонкая чекистская игра на человеческой психологии: далеко не всякий иностранец после подписи сможет публично обругать СССР в смертных или житейских грехах.

Из-за дурацкой винно-пропагандисткой суеты апофеоз экспедиции наступил, лишь когда часы пробили десять. Пока Марта плескалась в ванне, я торопливо вбил в смартфон батарейку и нажал кнопку включения. Несколько десятков положенных на загрузку секунд разогнали сердце до вполне «чердачных» темпов, и — враз отпустило. Тихая полузабытая мелодия, волшебные красно-синие клубы экранной заставки — о великий трансвременной катаклизм! Работает, работает чудо корейской техники!

Риск и траты не напрасны! Таран истории опять в моих руках!

Радость? Торжество? Счастье? Чувство выполненного долга? Блаженные, но краткие секунды. Осуществленная мечта принадлежит прошлому. Настоящее не замедлило поставить ребром новый вопрос: «Куда прятать?»

Для зарядного устройства место нашлось быстро. Тоненький проводочек я аккуратно обмотал вокруг шнура питания полуторафунтового дорожного утюжка Baby Betsy производства фирмы Ross Electric. Вилка питания последнего в свое время восхитила меня комбинацией обычной пары штырьков с цоколем для закручивания в патрон лампы — нынче даже в Европе не везде можно найти розетку. Тут сложность вышла к месту: миниатюрный блок питания XXI века полностью потерялся на фоне массивной конструкции из меди и бакелита[3].

На очереди главный артефакт. Сложные тайники не годились: после пережитого я натурально боялся выпустить бесценный артефакт из рук. Таким образом, наиболее предпочтительным казался самый простой вариант: положить в карман и надеяться, что пограничный контроль обойдется без личного досмотра.

Я было уже совсем решился, но тут очень кстати разобранный для смены пленки Kodak дал идею получше. Гармошка объектива открывалась внутрь камеры чудовищным по меркам будущего «кадром», размером в почтовую открытку, причем между ребрами гофр и задней крышкой оставался приличный зазор… Как раз положить смартфон! Причем после установки свежего рулончика пленки устройство выглядело полностью работоспособным. То есть объектив исправно выдвигался и задвигался обратно, пленка проматывалась, спуск нажимался.

Запасные аккумуляторы лишились броской маркировки и пошли в дополнение к фотоаксессуарам: коробочкам со сменным объективами, катушками, рамочкам, светофильтрам и прочей мелочевкой. В конце концов, батарейки в начале второй четверти двадцатого века никакой экзотикой не являются, миниатюрный фонарик-трубочку Eveready можно найти в багаже каждого второго туриста. А что форма странная — так мало ли какая блажь взбредет в голову проклятым буржуям?

…Дорога обратно, до самой границы триэсэрии, прошла на нервах: каждый попутчик мнился приставленным персонально ко мне чекистом. Сон не шел, активный словарный запас немецкого языка сократился до сакральных «ja, nein, doch, scheisse»[4], книжные буквы расплывались в глазах на непонятные кракозябры. Только подстегнутое призраком Соловков чувство голода отрывалось по полной программе: прихваченные в дорогу припасы я начисто уничтожил в первые же часы.

После кошмара ежеминутной подготовки к аресту советская пограничная таможня не просто удивила, а натурально обманула. Невероятно, но факт: наши чемоданы даже не потрудились открыть. Хотя, если подумать, чекисты манкируют службой вполне обосновано: вывозить из страны после десяти лет советской власти абсолютно нечего. Деньги — бессмысленная бумага, контрабанду не делают, сохранившееся с имперских времен золото и драгоценности давно иссякли. Остались лишь люди, а вот их-то как раз бдят с прежним прилежанием: мое лицо сличали с фотографией не менее трех раз.

Ну а латвийских пограничников я встречал с полным стаканом водки Finlandia в руке:

— Здравствуйте и до свидания! Трезвыми мы больше не увидимся!

__________________________________ [1]Какого черта! Более-менее цензурное ругательство. [2]Тирамису изобретен во второй половине ХХ века, но главный герой про это не знает. [3]Бакелит — распространенный пластик начала прошлого века (запатентован Лео Бакеландом в 1909 году). В СССР известен как «карболит». [4]В немецком языке есть три формы ответа «да» и «нет» (ja, nein); doch говорят, когда отвечают положительно на отрицательный вопрос. Scheisse — распространенное ругательство.

2. Перекресток идей. Рига. Июль 1929 года (двенадцать месяцев до р. н. м.)

Огромное закатное солнце медленно тонуло за неровной стеной домов. Страшно далеко по меркам астрономии и вместе с тем совсем рядом, где-то в районе Рижского порта. Багровые отсветы пятнали высокий потолок, мягко растекались по обоям, а в завершение — растворялись на золотистом сиянии дубового паркета арендованной квартиры. Несоразмерно дорогой и совсем ненужной, но — положение обязывает. Глава солидного биржевого аналитического агентства «The Wave Principle» не может позволить себе перебиваться дешевыми клоповниками. Только полноценное жилье в новой, недавно отстроенной пятиэтажке по улице Кришьяна Вальдемара.

Позади полтора месяца упорной работы. На кону остаток франкфуртского клада. Завтра, край послезавтра, ответ на вечный вопрос — быть мне с деньгами или без оных. Иначе говоря — продолжать игру за перелом советской истории или на десяток лет забиться в стонущую под гнетом великой депрессии, но все же сытую глушь Вирджинии — писать футуристические романы да зарабатывать стартовый капитал.

Как я докатился до преступной авантюры?

…После успешного, но, мягко говоря, недешевого вояжа за смартфоном в большевистский Ленинград пришла пора исполнять обещание — рентовать Марте приличную лавку с репутацией и товаром. Тут-то и выяснилось страшное: денег нет. Не сказать, что совсем, но приобрести за оставшиеся тридцать тысяч марок устойчивый бизнес в Берлине никак не получалось. От забегаловки в Гамбурге, несбыточной мечты былых дней, Марта каждую ночь энергично отказывалась. Стимуляция воображения оказалась ненапрасной — используемые в процессе изделия фабрики герра Фромма натолкнули меня на следующую идею: производство и продажу латексных воздушных шариков[1].

Встреча с презервативным магнатом прошла конструктивно. Он не забыл странного эмигранта и полученную за счет его инновации прибыль, поэтому согласился за свой счет изготовить технологическую оснастку и опытные образцы новой непрофильной продукции.

Дело оставалось за малым. Мы с Мартой учредили в равных долях компанию с нехитрым названием «Kinderluftballons», затем занялись открытием торговых точек. Сразу трех: несложный расчет показывал, что меньшего количества на достойную жизнь попросту не хватит. Затраты рисовались вполне посильными — я рассчитывал уложить весь проект в десять тысяч марок.

Знай я тогда хоть примерно, как чудовищно затратен процесс, не размахнулся бы так широко. Но бесчисленные мелочи затягивали в свои жернова медленно: день за днем, марку за маркой. Мы постоянно спотыкались на скрытых платежах, лгущих прямо в лицо подрядчиках, бракованных витринах, криворуких сотрудниках. Красной строкой в бюджете прошли немецкие бюрократы — российские чиновники следующего века по сравнению с ними суть невинные младенцы. Везде хоть немного, да заплати, подтолкни, объясни, надави.

Чего стоила одна лишь проблема с гелием. Мне как-то попалась заметка об участии наполненных им дирижаблей в Первой мировой[2], так что особых сложностей с поставками я не ожидал. Кто же знал, что чуть ли не единственный промышленный производитель — Соединенные Штаты? Им несказанно повезло: месторождения природного газа содержат аж несколько процентов гелия, чуть не в сто раз больше, чем у большинства европейских коллег. Однако в Германию продавать стратегическое сырье категорически запрещено. То есть разоружили немцев по Версальскому миру качественно, однако бояться все равно не перестали — добивают тяжелое дирижаблестроение с помощью эмбарго[3].

Пришлось заказывать баллоны для заправки шариков контрабандой из Бельгии. Наши смешные количества никого всерьез не интересовали, но неприятно удивила итоговая цена. В конечном счете «Непостижимое и чудовищное»[4] вытрясло из моих карманов ровно втрое больше запланированного. Проще говоря, все, до последней сотни марок. Для оплаты аренды первой точки в торговом центре Wertheim Марта заложила в ломбарде советских соболей. Обеспечительный платеж — тысяча марок, столько же вынь да положь за первый месяц.

Однако дело того определенно стоило. Под жадные крики киндеров фрау и герры расхватывали перевитые в фигурки зверюшек «сосиски» так, что пришлось ставить за прилавок сразу несколько продавщиц. Уходило три-пять сотен шариков в день, по двадцать пять пфеннигов, что сравнимо с ценой булки белого хлеба. Месячный оборот — под три тысячи марок — или почти тысяча чистой прибыли. Невероятно, фантастически много. Марта чертила таблицы по завоеванию Франкфурта, Парижа и Вены, кривая доходов загибалась вверх подобно количеству пользователей Фейсбука. Наш банковский счет лет через пять грозил посрамить состояние семьи Ротшильдов.

______________________________________ [1]Современные латексные воздушные шарики начал производить в 1931 году Нейл Тайлотсон. Его компания имела огромный успех. [2]Главный герой ошибается — первый в мире наполненный гелием дирижабль был изготовлен в 1921 году. Им был американский С-7. [3]Helium Control Act от 1927 года. Кстати, печально известный дирижабль «Гинденбург» (в постройке с 1931 года) изначально проектировали под гелий (до прихода к власти НСДАП были надежды на снятие эмбарго), но позже его переделали под водород. [4]Название главы романа Джека Лондона «Путешествие на Снарке», в которой он сталкивается с похожими финансовыми проблемами. _______________________________________________

Вот только время… нам выпало очень уж неудачное. Учебники истории XXI века недвусмысленно подсказывали: уже через год берлинцам станет не до развлечений. Через два — о продаже шариков лучше забыть. Глупо рассчитывать на сбыт детской чепухи, когда в стране половина мужчин сидит без работы.

Ближе к маю я начал осознавать масштаб проблемы, возникшей из-за переоценки скорости бизнес-процессов в интербеллуме. Тут все страшно медленно, а значит, продать бизнес до «черного четверга» двадцать четвертого октября 1929 года малореально. Во-первых, упрется практичная Марта — что ей рассказы о каком-то там кризисе в Нью-Йорке? Во-вторых, найти нормального покупателя не так и просто. Не привыкли тут к диким стартапным скоростям XXI века, любой инвестор для начала потребует хотя бы годовой отчет.

И будет отчасти прав, кстати сказать. Олдскульное, офлайновое дело не способно долго расти по гиперболе. Масштабирование затратно, то есть каждая новая точка требует перед стартом вложения как минимум своего полугодового дохода. И ладно бы все упиралось в деньги — нет, еще нужны люди и время. Вдобавок конкуренты не дремлют и уже переняли идею. Пока они предпочитают занимать свободные территории, но это ненадолго. Скоро мы столкнемся лоб в лоб, ценой.

Таким образом, выходить на биржу во время Великой депрессии придётся не более чем с десятком тысяч марок — больше из «Kinderluftballons» при всём желании не вытянуть.

Много это или мало?

Ещё прошлой осенью я был уверен, что такого капитала более чем достаточно. Логика казалась железной: во время первого биржевого краха Dow Jones гарантированно рухнет в разы. Поставить на падение с кредитным плечом — и без особого риска можно выручить сотню тысяч в первый же день, а дальше, имея перед глазами график, даже самый пустоголовый трейдер за несколько месяцев разгонит состояние до уровня, позволяющего реально влиять на судьбу мира.

Цифры из учебников XXI века и близкое знакомство с технологическим примитивизмом текущей реальности внесли в план обогащения серьезные коррективы.

«Черный четверг» навсегда останется символом эпохи, но индекс в тот день обвалится «всего лишь» на одиннадцать процентов. Некоторые голубые фишки даже умудрятся вырасти. За неделю рынок потеряет около двадцати пяти процентов. На фоне того, как РТС в 2008-м падал в пять раз, это выглядит почти буднично. Никакого апокалипсиса за один день.

На первый взгляд, все не так плохо. С обычным для 1929 года плечом один к десяти первоначальный капитал за неделю можно как минимум утроить. Вот только есть важный нюанс: здесь товары и бумаги покупают и продают с голоса. Трейдеры, помогая себе хитрой жестикуляцией, выкрикивают предложения у биржевой стойки, а распоряжения приходят по телефону или с телеграфной ленты. И это в Нью-Йорке.

Насколько точно и быстро эта истерика будет докатываться до Берлина — большой вопрос. Это не графики на экране в реальном времени. Здесь слишком многое зависит от людей, от цепочки посредников и от банальной удачи. При торговле на свои деньги ошибка не смертельна — ну, подумаешь, встал в шорт слишком рано, можно переждать. А вот с большим плечом одна серьезная промашка по времени или цене легко обнулит весь залог. И второго шанса уже никогда не будет.

В итоге быстро заработать действительно можно, и очень неплохо. Превратить десять тысяч марок в двадцать, тридцать, да пусть даже пятьдесят — реально. Выйти за два-три месяца на сотню — возможно. Однако о миллионах и тем более о состоянии, способном «влиять на судьбу мира», лучше сразу забыть.

Не видно богатства и со стороны «Kinderluftballons». По прикидкам, к осени 1930 ее цена едва ли превысит семьдесят тысяч марок. Ведь ничего по-настоящему оригинального у нас нет. Итого, при большой удаче, получим «за все» где-то около тридцати тысяч долларов. Роскошный куш по меркам Марты, половины ей с запасом хватит на обустройство где-нибудь в Балтиморе. Но для разворота истории СССР на новый путь — смешные гроши.

В отчаянии я пустился во все тяжкие. Снял на час студию звукозаписи и без лишних свидетелей нарезал на пластинку «The Great Pretender» и «Wind of Change» с диска «Величайших хитов». Продюсер вежливо выслушал, покивал головой и пообещал связаться со мной позже. На лице ясно читалось: «Как же меня за...али любители безумной какофонии!»

Следующим ходом перепечатал и отправил в издательство случайно завалявшийся в телефоне «1984» Оруэлла. Получил в ответ чуть прикрытое политкорректными оборотами пожелание «засунуть свой скотский новояз в самое глубокое дупло и никогда оттуда не вытаскивать».

Заняться бы пиаром и рекламой, нанять переводчика, стенографистку, машинистку, адаптировать под текущую реальность кучу текстов или треков. Завести серьезное аналитическое издание. Ни грамма не сомневаюсь: на этом пути меня ждет изрядный успех. Но… «Kinderluftballons» жрала время почище, чем лойеры — деньги. Частенько мы с Мартой добирались до кровати ближе к ночи и просто засыпали рядом друг с другом.

Казалось, весь мир ополчился против. Обстоятельства настойчиво толкали на легкий путь: что, если история вообще неизменна, а любая попытка заранее обречена на провал?

Все перевернул давний знакомый, господин Ларионов.

Нет, он не вскрыл инкогнито герра Кирхмайера, а всего лишь совместил высказанную мной идею по забросу антибольшевистской пропаганды в Ленинград с моими же воздушными шарами[2]. Вернее сказать, изделия из латекса он заказал свои — побольше, погрубее, не такой вычурной формы. В дополнение к ним запустил в мелкосерийное производство примитивный механический таймер, способный по истечении заданного времени «отпустить ниточку».

Остальное оказалось делом техники. Выждав подходящий ветер, бравый капитан вышел из Териоки поближе к Кронштадту на какой-то каботажной шаланде. И с ее борта запустил в сторону Ленинграда аж три сотни летающих спам-боксов, каждый чуть менее фунта весом.

Уже через час чекисты в панике метались по улицам Северной столицы — с пустого неба тут и там нескончаемым потоком валились листовки. Небольшие, размером с игральную карту, они были напечатаны с двух сторон на тонкой, но прочной водоотталкивающей бумаге; по верхнему краю шло яркое трехполосие российского флага. Небывалое зрелище привлекало каждого: прохожие гонялись за бумажками, как за дорогими подарками. Заполучив в свои руки — с удивлением рассматривали табличку «сравнение цен и заработков за границей и в СССР», хмыкали над объяснением «у большевиков кончается царское золото, теперь ради мировой революции будут грабить своих», задумывались над прогнозом «скоро грядет страшный глад».

Своего читателя нашла хорошо, если сотая часть из четверти миллиона отправленных прокламаций. Жалкие крохи для миллионного Ленинграда. Однако слухи и пересуды быстро превратили досадный для властей перформанс в событие большой политики.

Уж очень острый подобрался момент.

Разверни Ларионов свою программу на пару лет раньше — граждане СССР над ним бы только посмеялись. Личные письма не досматривались вообще, а зарубежная пресса была доступна по подписке любому и каждому[3]. Цензура спорадически выхватывала с почты лишь откровенно антисоветские материалы. И то, на мой взгляд, напрасно — члены Политбюро собачились друг с другом на страницах «Правды» пуще, чем с бывшими врагами. Да и поездки за рубеж выходили относительно доступными или, по крайней мере, казались таковыми. Хотя на практике через проверку в ГПУ и поручительство двух граждан СССР[4] проходили далеко не все.

К 1929 году правила жизни в социалистическом мирке изменились кардинально. Ввоз новой периодики запрещен полностью, старые газеты и журналы старательно вычесаны из библиотек. Научная и техническая литература ограничена самыми далекими от политики темами. Частная переписка поставлена под негласный, но тотальный контроль. Информационный колпак надет настолько плотно, что даже руководители высшего звена получают свежие мировые новости исключительно через идиотский еженедельный дайджест[5]. Немотивированный выезд за пределы страны перешел в разряд пустых фантазий, для пересечения границы требуется санкция на уровне одного из девяти крупнейших обкомов партии.

С другой стороны, запусти бравый капитан свои шары на пару лет позже — попал бы в разгар Великой депрессии. Двадцати-тридцатипроцентная берлинская безработица, накат фашизма, массовые демонстрации — крайне плохие аргументы в идеологической борьбе. Денег на «благородное дело борьбы с мировым большевизмом» никто не даст — выжить бы самим. А далее, году к тридцать пятому, станет окончательно поздно. В сознании советских людей прочно закрепится состояние осажденной крепости. Листовки станут восприниматься как весточки из соседней галактики, смертельно опасные и абсолютно непонятные.

Теперь — самое то.

______________________________________ [1]Во время «Черного четверга» котировки отставали от реального времени аж на два часа. [2]Главный герой преувеличивает свою роль. Впервые использовать аэростаты в целях пропаганды предлагали в 1794 г. Парижские коммунары в 1871 забрасывали с аэростатов листовками осаждавших город солдат. [3]Свободная подписка на зарубежную прессу была официально запрещена в 1927 году. Но сворачивание доступа началось с 1925-го года, например в 1925 в СССР ввезли 83 890 номеров газет и журналов, в 1926 — только 8 017. [4]Такой порядок был установлен в 1922 году. [5]Речь о еженедельнике «Сводки белоэмигрантской прессы». Кстати, уже с марта 1930 он был закрыт в пользу «Бюллетеня заграничной печати», в котором давался только краткий пересказ зарубежных источников. ______________________________________

В наличии очереди, рост цен, угроза голода; падение жизненного уровня очевидно и понятно каждому. У ленинградцев появилась веская причина задавать вопросы, а вот животный страх от одного только вида клочка бумаги с текстом на иностранном языке укорениться не успел. Поэтому эффект превзошел самые немыслимые фантазии: через неделю большевики взвыли, будто у них разбомбили Воронеж.

Возмущенные петиции полетели в Париж и почему-то в Лондон. В Хельсинки — еще и угрозы. Ленинград и, на всякий случай, Москву захлестнула волна митингов, журналисты и карикатуристы соревновались в издевательствах над «бессмысленной агонией гидры империализма». Чекисты грозили Соловками всем, кто осмелился прикоснуться к вражеской бумажке. Наркоминдел вбухал шальные деньги в симметричный ответ, то есть печать аналогичных по качеству листовок на одной из берлинских типографий, обогатил производителей шариков и владельцев плантаций каучуконосов. Но первый же опыт показал тщетность усилий: «недалекие» финны натурально ржали над рекламой «неизбежно грядущего коммунизма».

Судорожные метания не остались без внимания. «Большевики въ ужасе?!» — обрадовались РОВСовские функционеры. — «Такъ побѣдимъ!» И стряхнули пыль со спонсорских контрактов, благо на латекс, таймеры и водород у Ларионова ушло всего-то пятьсот долларов. Генерал Кутепов выступил с горячей речью в поддержку изобретательных господ-офицеров, призвав не жалеть средств на «слова правды». В результате красивые бумажки начали засыпать не только Ленинград, но еще и близкие к западной границе Минск с Одессой — желающих поглумиться над Советами хватало как в Румынии, так и в Польше[1].

Ощутимого эффекта, впрочем, никак не выходило. СССР не думал разваливаться. Зато для меня перевернулся весь мир. Окончательно и бесповоротно стало ясно: историю менять можно, а значит — нужно.

— Б-з-з! — телефонный звонок, как нарочно, поставил точку в размышлениях на тему смысла жизни. — Б-з-з!

— Алло? — я добрался к аппарату еще до третьего «Б-з-з!».

— Они согласились! — Моя рука невольно отдернула телефонную трубку подальше от уха.

Голосистый попался клерк. Он же — знающий как минимум пять языков переводчик с простым, но древним именем Владимир, а в жизни — доверчивый парень из когда-то графской, а теперь эмигрантской семьи. Все еще штудирует якобы мою книгу и непоколебимо чтит уникальную методику биржевой игры от «The Wave Principle». Надеюсь, горькая правда не погубит в нем веру во все человечество.

Захлебывающийся от радости голос продолжил:

— Принесли с телеграфа срочную ленту, только что из Лондона!

— Сколько на этот раз? — я подпустил в голос толику холода.

Хорошо, что клерк не может видеть выражение восторга на моем лице. Телеграф тут — примерно, как факс или имейл в будущем: используется при заключении сделок практически в роли официального документа. Поэтому «отбить на ленте» — считай то же самое, что поставить печать.

— Они готовы для пробы купить минимальный пакет из пяти акций.

— Разумный выбор, — одобрил я. — Отбей им наше согласие завтра прямо с утра, а по телефону, пожалуйста, напомни, что обещанные девяносто три процента распространяются только на голубые фишки[2].

— Сделаю в лучшем виде, мистер Эбегнейл![3]

Ну вот. Даже не надо ждать утра. Долгая игра закончена, осталось получить деньги и раствориться в пространственно-временном континууме европейского интербеллума.

Преступление? Увы. Остается утешать себя тем, что небольшая математическая афера ничуть не худший криминал, чем игра на бирже по историческим графикам, а ожидаемые шестьдесят тысяч долларов не разорят крупного брокера. Да что там — ставлю будущую тридцатиметровую яхту против краюхи черняшки: они еще заплатят столько же за сам секрет. Только на сей раз уже не мне, а через надежного поверенного — в пользу благотворительного эмигрантского фонда.

Смею надеяться, простота замысла их не слишком разочарует.

Все началось с перетряхивания смартфона на предмет относящихся к бирже книг. Вот тут здорово помогла борьба с пиратством в России. Я, как многие другие, на волне паники скачал себе изрядное количество самых разных книг, которые осели на SD-карте. Среди кучи хлама самым объемным и богато иллюстрированным оказалось творение Ральфа Эллиотта «Волновой принцип»[4]. Графики, формулы — ничего не понятно, зато выглядит научно, а значит, годится на роль вишенки для торта с наживкой.

Правка текста на предмет фамилий и дат много времени не заняла, механизм обкатан на Оруэлле. Сделать качественные фотографии с экрана — еще проще. Более ничего полиграфистам не требуется. Всего за восемьсот марок я получил сотню экземпляров изданных на превосходной бумаге книг за авторством Фрэнка Эбегнейла. Оставалось добавить многоязычные рекламные буклеты, визитки со строгим золотым тиснением и разослать все по ведущим брокерским конторам Европы.

Но перед этим — выбрать место. Нарушать закон желательно подальше от Германии и ее бдительных полицейских. Рига, полный авантюристов всех мастей маленький Париж, подошла как нельзя лучше. Ехать недалеко, уже есть открытая годовая виза, вместе с тем — там все еще сильны российские имперские традиции, иначе говоря, чиновники с уважением относятся к коррупции. Плюс важный момент — никого не напрягает не только русский акцент, но и сам по себе русский язык.

Так я оказался в столице настоящей и будущей Латвии.

Обустройство много времени не заняло. С фальшивым удостоверением личности связываться не стал; проще оказалось найти номинального владельца — выжившего из ума старика благородной наружности. Чуть приодеть, заучить пару фраз, подготовить слезливую историю о себе как великом, но разорившемся биржевом игроке… Бюрократы и банкиры понимающе хмыкали, мысленно навешивая на меня не выплаченные где-то в Париже долги. Документы не просили, сразу намекали на небольшое вознаграждение.

Консультационное бюро «The Wave Principle» открылось скромно, но со вкусом. Небольшой офис на улице Вальню, что идет от Пороховой башни. Бездельничающая секретарша, деловитый клерк и вечно отсутствующий начальник. Все по заветам незабвенного Остапа Ибрагимовича.

Еще в Берлине я составил список будущих жертв: сотню брокерских контор. От лица компании мы разослали им книги и буклеты. Выждав положенное на доставку время, Владимир принялся названивать им по телефону, а нащупав контакт — предлагал за большие деньги купить услуги по прогнозу курса акций. Понятное дело, никто не согласился. Однако на данном этапе ничего подобного не требовалось. Напротив, мой клерк-полиглот тут же предлагал «пробник»: получить совершенно бесплатное предсказание по какой-нибудь позиции, например, General Electric. От халявы редко отказываются.

Обещания надо исполнять. Прогноз был «отбит» лично мной, причем с небольшим нюансом — одной половине списка заявлено повышение курса, другой — понижение. На следующий день Владимир связался только с теми, кто получил правильную информацию. Затем я повторил процесс по бумагам AT&T, разделив пополам оставшихся брокеров…

На третьем ходу авантюры в активе компании имелось восемь брокеров, получивших правильный прогноз три дня подряд. В пассиве — десяток гневных звонков, изрядно попортивших настроение секретарше, которой пришлось извиняться: «Методика экспериментальная, мы постоянно работаем над ее совершенствованием и обязательно свяжемся с вами чуть позже».

Математика неумолима. Пятая итерация заставила меня провести серьезные разговоры с оставшимися двумя «счастливчиками». Шутка ли — безошибочный прогноз пять раз подряд?! Торг шел жестокий! Но я твердо стоял на стартовой цене в шестьдесят тысяч, не уступая и цента. Возможно, напрасно — не сговариваясь, оба претендента взяли тайм-аут. Не иначе, решили тщательно изучить присланную книгу, а то и посмотреть на дела «The Wave Principle» вблизи.

Все решил шестой ход. Перед «проигравшим» я извинился персонально. В конце концов, мы обещали только девяносто три процента, а никак не сто. Так что расстались на позитиве: «если вы предоставите верную информацию еще два раза, мы непременно заключим с вами контракт». Маленький шанс на крайний случай — угадать два раза, в общем-то, реально без всяких трюков. Но не пригодилось. «Победитель» задумался, и вот… сломался, сломался, сломался![5]

Теперь дело за малым — уйти, не говоря гуд-бай. ______________________________________ [1]В реальной истории с весны 1954 до ноября 1956 г. из Европы в сторону стран соцлагеря было отправлено почти 600 000 аэростатов с 300 000 000 листовок. [2]Акции наиболее крупных компаний. Термин используется с октября 1928 года. [3]Фамилия главного героя из фильма «Поймай меня, если сможешь». [4]Данный труд был впервые издан в 1938 году, предложенная теория до сих пор актуальна. [5]Описанный способ мошенничества был применен на практике в 50-х годах. Успешно.

* * *

Из патефона привокзальной кафешки неразборчиво брякал древний регтайм. Последние часы перед отправлением поезда, самое время подводить итоги.

Полученный чек я немедленно обратил в тысячедолларовые пятипроцентные Mortgage bond of Western Railway Company. Пока это — вполне осязаемые документы с симпатичными отрывными купончиками на каждый год, а не именные записи в электронной базе данных. Странное действие для биржевого аналитика, но у всех свои причуды. Если кто из служащих и подозревал неладное — острые углы сгладила аренда сейфовой ячейки. Надеюсь, полицейские не обидятся, когда обнаружат в ней лишь один из последних экземпляров книги о волновых принципах.

Держать в неизвестности обманутого брокера не стал. Честно отбил телеграмму: «К сожалению, я несколько преувеличил возможности теории. Последнее исследование показало вероятность правильного предсказания всего в пятьдесят процентов. То есть можно выиграть, а можно проиграть. Прощайте. PS. Если вы хотите узнать секрет прошлых прогнозов — свяжитесь с моим поверенным».

Сегодня совесть спокойна, деньги в кармане, солнце на небе, кофе на столе. А вот радости нет.

Груз ответственности… несладок и неприятен. Страшен соблазн — послать орлов с кольцом послезнания в сторону Ородруина, а самому махнуть на Заокеанский Запад в Валинор-Вирджинию.

Но больше похоже, что я уже встал на предназначенный судьбой путь. Осталось получить поддержку эльфийского владыки, сколотить братство и отловить садовницу. Вопрос, собственно, один: где искать Ривенделл?

Отдать «мою прелесть» засевшим в Кремле большевикам? Вот они обрадуются! Тут же откажутся от ложной доктрины мировой революции, отложат лет эдак на полсотни коллективизацию, распустят каэров с Соловков, а Гитлера подкупят и отправят с оказией в Бразилию — писать с натуры весенние разливы Амазонки[1]. Ха-ха.

Куда реальнее советские танки на берегу Ла-Манша и фонящие радиацией руины Москвы, Парижа, Лондона.

Довериться белой эмиграции? Но у них вообще не просматривается позитивных сценариев! Или ждать лет пятьдесят, или возвращаться в обозе оккупантов — к выжженной пустыне на месте родных очагов. Ведь читателей «Правды», как и любых религиозных фанатиков, нельзя сломить силой оружия; только уничтожить. Хотя… есть одна узкая лазейка. А именно: жестокая, но конструктивная критика социалистической экономики без политических обвинений коммунизма и коммунистов, примерно, как в Китае, в сочетании с мирным перетаскиванием ведущих экономик мира через Великую депрессию — возможно, посредством мирного ленд-лиза — в многополярный глобализм.

Выглядит до крайности заманчиво… но есть ли среди господ экспатов гиганты мысли, которым по плечу эдакая сверхзадача?

Вытянул из-под блюдца с булочками свежий номер «Часового» — в образе Фрэнка Эбегнейла я избегал покупок подобных журналов. С парадной стороны — государь император со свитой на Освободительной войне 1877 года. Обратная радует рекламой «омоложенiе и лѣченiе организма» посредством порошка «Калефлюидъ». В середке, исходя из прошлого опыта, надо ждать охапку приказов по неправдоподобно длинному списку армейских корпусов РОВС, идиотскую аналитику о значении танков в грядущей войне, а также поросшие мхом воспоминания о былых баталиях. Говоря иными словами, читать нечего, но заголовки просмотреть полезно.

«Исторiи россiйскихъ полковъ» — вечный сериал, тянущийся аж от первого Романова. «Портретная галерея мiровой войны» — сравнение недавно усопшего Фоша и балансирующего на грани уголовного скандала старика Гинденбурга. «Какой флотъ нуженъ Россiи» — по-детски наивный прожект не просто великого, но великодержавного владычества над четырьмя морскими театрами. На следующей странице «Конецъ нашей эскадры» — в Бизерте все еще пилят на патефонные иголки ушедшие из Севастополя остатки Российского Императорского Флота. Далее «Въ логовѣ врага»…

— Опять?! — я не удержался от восклицания. — Ну ты даешь, Ларионов!

Две странички разворота пролетели перед глазами за мгновения. Следующее, куда более вдумчивое прочтение заняло не один десяток минут. Если говорить кратко и дополнить газетный материал умением читать между строк, то сводилось всё к следующему: бравый РОВСовец решил прямо последовать еще одному моему совету – напасть на советский концлагерь.

План капитан разработал предельно простой и дерзкий. Долететь на гидросамолете до Белого моря, по возможности скрытно высадиться неподалеку от печально известной Кемской пересылки; сбить немногочисленную охрану, а затем, уже с помощью заключенных, захватить Кемь и контроль над мурманской железной дорогой. При большой удаче и широкой поддержке уставшего от новой власти населения — поднять мятеж, способный положить начало Великому Освободительному Походу против засевших в Кремле евреев-большевиков[2]. В случае серьезного сопротивления — пробиваться на запад.

На экипировке Ларионов теперь не экономил — в качестве личного оружия закупил неприлично дорогие маузеры, основным, вместо идиотских винтовок, поставил ручные пулеметы Браунинга[3]. Отобрал из офицеров-добровольцев десяток хороших бойцов. Провел полевые тренировки. Предусмотрел взрывчатку, взрыватели, гранаты, медикаменты, специальное питание и стопятьсот иных мелочей. Арендовал двухмоторную летающую лодку Dornier «Whale», способную тащить почти две тонны полезной нагрузки — как раз на десяток полностью экипированных диверсантов.

Ничто не должно было помешать победе… кроме пятой колонны «красных» осведомителей, пронизывающей структуру РОВС чуть менее чем полностью. ГПУшники знали о предстоящем теракте все, буквально, вплоть до мельчайших деталей. Соответственно и готовились — вытянули в окрестности Кеми батальон РККА с тяжелым вооружением и чекистов без счета.

Всевышний хранит пьяных и дураков; сложно сказать, кого он спас в данном случае. Но факт остается фактом: штурмана в полет не взяли из-за перегруза, а пилот каким-то образом умудрился отклониться на полсотни километров южнее, перепутать реки Кемь и Выг, затем Кемский пересыльный лагерь с поселком лесопильщиков имени расстрелянного интервентами рабочего Солунина[4]. В результате Ларионов с товарищами оказался вовсе не там, где рассчитывали. Но поняли это далеко не сразу.

В советской Карелии лесопилки и заключенные без друг друга не обходятся. К ним в комплект нашлись и вооруженные вохровцы, и красноармейцы-охранники. Видя малочисленность атакующих, они было приняли бой. Но против десятка пулеметных стволов не сдюжили, быстро отступили в сторону станции.

Преследовать их Ларионов не стал — в первую очередь ринулся освобождать несчастных узников из имевшихся в избытке вонючих лагерных бараков… Три четверти «спасенных» оказались обычными вольнонаемными рабочими. Расстроиться капитан не успел — нашлись доброхоты из местных, подсказали: «третьего дня через нас состав солдатушек провезли, не иначе беляков ловить». Сложить два плюс два особого труда не составило, поэтому на митинг с объявлением свободной карельской республики боевики РОВС задерживаться не стали.

Охотников с боями прорываться в Финляндию обнаружилось не больше дюжины. Но сперва пришлось расчистить путь через станцию Сорокская. Вот тут-то и разгорелся серьезный бой: «момент был решительный»! Большевики успели укрепиться и стояли насмерть. Один из офицеров погиб, многих ранили, в их числе Ларионова. Но класс и превосходство в вооружении скоро взяли свое — через три четверти часа последних комиссаров забросали гранатами в здании вокзала.

Лошадей, крестьянушек, телеги и подвернувшееся под руку продовольствие реквизировали, захваченное с боя оружие раздали внушающим доверие зэкам из «бывших». Подожгли склады и стоящие под погрузкой вагоны, подорвали пилораму, железнодорожные пути, разнесли станционный телеграфный аппарат, повалили столбы. Покончив с нанесением ущерба советской власти, отправились на запад по тракту республиканского значения — суть обычной грунтовке.

Первое время никто и ничто не мешало движению обоза. Лениво сменяли друг друга бесконечные болота, озера, леса… Места глухие, от деревеньки до деревеньки чуть не дневной переход, жителей — хорошо, если на пару десятков изб наберется. Предупрежденные слухами активисты уходили в лес, продовольствие на всякий случай пряталось. Охранники редких лагерных «командировок»[5] бросали спецконтингент без борьбы, так что отряд быстро разросся до двух сотен человек.

На четвертую ночевку Ларионов остановился в местном райцентре, а точнее, в только что отстроенной больнице села Ругозеро. Главврач встретил офицеров как своих, помог разместиться и обеспечил медпомощь. Захват государственного продмага позволил забыть о голоде. Только уголовники умудрились подпортить идиллию: разгромили аптеку и добрались до спирта. Но их малочисленность и усталость спасла жителей от насилия, а капитана — от пятна на репутации.

Утро началось с бешеной пальбы — неполный взвод пограничников совершил невозможное: поднялся на лодках из Выга по Онде и перерезал «ретирадное шоссе». Неожиданность, уверенность в своих силах, огромный опыт… раньше этого хватало. Но теперь к отчаянной решимости «бывших» добавилась превосходная огневая поддержка. Красных прижали к земле пулеметами и смяли беспощадной контратакой. Победа оказалась пирровой: убитых и раненых изрядно добавилось, а патроны фактически иссякли.

Начался драп. Главврач с женой и детьми уходили вместе с отрядом.

Быстро двигаться с обозом оказалось непросто. Уже на следующий день кавалерия РККА повисла на хвосте, от моментального разгрома спасал только категорически антилошадиный рельеф местности, начисто исключавший любую мысль об атаке с флангов. К счастью для Ларионова, до границы оставались считаные километры, а белые ночи позволяли успешно отражать атаки даже после захода солнца.

Пробиться с ходу через погранзаставу села Реболы[6] не удалось: против выставленного на подготовленную позицию «максима» без артиллерии не попрешь. Пришлось все бросать и уходить пешком. В клочьях предрассветного тумана, под спорадическим огнем большевиков, с грузом больных и раненых на плечах — по описанию Ларионова очередной «решительный момент» выглядел былинным подвигом. В реальности, полагаю, господам офицерам банально повезло — на пути не попалось стоящего болота, озера или бурной полноводной реки.

— Удачливый сукин сын! — оторвался я от текста. — Надо бы послать ему в подарок «Скотный двор», не все дрянь дешевую на головы людей кидать с воздушных шариков.

______________________________________ [1]Автор знает, что Амазонка расположена в тропиках. [2]Идея не оригинальна. В 1940 году начальник штаба французского флота Жан Дарлан писал премьеру Даладье: «в районе Мурманска и в Карелии содержатся тысячи политических ссыльных, и обитатели тамошних концентрационных лагерей готовы восстать против угнетателей…» [3]Браунинг М1918 был разработан специально для пехотинцев, идущих в атаку, его вес составлял от семи до десяти килограммов (в зависимости от модификации). [4]В настоящее время на этом месте стоит городок Беломорск (с 1938 года), он же конечная точка Беломор-Балтийского канала. Но в 1929 году это всего лишь небольшой поселок рядом со станцией Мурманской ЖД. [5]Отдельные места работ, которых в Карелии насчитывались по меньшей мере несколько сотен. [6]После революции крупное село Реболы решило присоединиться к Финляндии, которая обеспечила защиту — до батальона солдат. Но в 1920 СССР получил село — уже пустое — обратно в обмен на Петсамо (Печенга). ______________________________________

Поддев на палец чашку кофе и чуть прикрыв глаза, я откинулся на спинку стула. Бегство между деревьев под пулями чекистов, пот, кровь, черт возьми, как же приятны подобные воспоминания — вдали от карельской тайги!

— Простите, месье, — перед столиком, словно из ниоткуда, материализовался улыбающийся толстячок лет тридцати пяти. Мешая русские слова с французскими, он продолжил: — Не возражаете, если составлю вам компанию?

— Пожалуйста, присаживайтесь, — ответил я на языке Вольтера, медленно, но с удовольствием вспоминая старые тюремные уроки.

— О! Как можно было сомневаться? Конечно, вы говорите по-французски! — незнакомец кинул жалобно звякнувший саквояж на скобленые доски пола и неуклюже взгромоздился на стул. — Позвольте мне представиться: Анри Тюпа, предприниматель.

— Э-э-э… Иван Петров.

Не вышел ли на мой горячий след частный детектив или, того хуже, шпион-чекист? Костюм мятый, но более чем приличный и точно в размер, хомбург не дешевле моего, на ногах — изрядно запыленные, но настоящие английские вингтипсы[1]. Ищейкам такое не потянуть! Да и не всякому разъездному коммивояжеру подобный прикид не по карману…

— Хрым! — сдержанно хрюкнул в ответ толстячок, выказывая одновременно пренебрежение строгостью правил приличия и недурное понимание русских реалий.

Но все же оспаривать явно выдуманное имя не стал, лишь заметил с мягким укором:

— Мой поезд отправляется ближе к вечеру… рад знакомству.

Надо же. Только я надумал съездить посмотреть, чем дышат французы, прикинуть, можно ли их вовремя сподвигнуть на борьбу с набирающим силу фашизмом, а тут на ловца и зверь бежит.

Вскинул вверх руку, подзывая кельнера:

— Два кофе, пожалуйста, и что-нибудь перекусить. Мне и моему новому другу!

— О, месье!

— Просто обязан сделать для вас эту малость.

— Позвольте, позвольте!

Анри наклонился, едва не падая со стула, выволок из своего саквояжа и торжественно водрузил на столик изрядно початую бутылку.

— Ром? Ямайский? — удивился я, разглядев на этикетке серую полустертую надпись. — О-го-го, вот это да! Аж семидесятого года!

— Большевики ни черта не понимают в алкоголе; купил его в Ленинграде буквально за копейки!

— Пожалуйста, принесите пару… что-нибудь подходящее, — озадачил я кстати вернувшегося кельнера. — Еще льда захватите. — Вопросительно посмотрел на собеседника: — Или его лучше с соком?

— Ни в коем случае! — Анри остановил меня резким жестом. — Я научу вас пить «кафе аррозе»[2], так все делают на моей родине, в Руане.

— С превеликим удовольствием!

Скоротать в ожидании поезда часок-другой, да в приятной компании? Why not?! Тем более что смесь кофе, рома и сахара зашла неожиданно хорошо. Мы обсудили погоду в Риге, английских лейбористов, Герберта Гувера, шляпку прошедшей мимо дамочки, нового канцлера Австрии с трудновыговариваемой фамилией Штреерувиц, пакт Бриана — Келлога, перспективы последнего на получение Нобелевской премии мира, цены на автомобили — в общем, все, чем должен интересоваться любой уважающий себя джентльмен.

После четвертой чашечки алкоголя тонкий ледок недоверия растаял окончательно, развеялся флер аккуратных вежливых фраз; мои же лингвистические способности, напротив, поднялись до недосягаемых прежде высот.

— Больше всего я соскучился по родному языку, — признался Анри. — Только представь себе: сейчас в Москве никто не говорит по-французски! Азиатчина — кошмар, мне пришлось нанимать переводчицу! Настоящая княжна, не поверишь — Великая война забросила ее мужа в Париж, но она до сих пор никак не может к нему уехать!

— Надо было валить сразу, ещё в девятнадцатом или двадцатом, — вставил я без особой приязни. От всей этой истории разило скрытыми подробностями.

— Везу к нему письма, — толстячок вытащил из внутреннего кармана пухлый конверт и помахал им в воздухе, — Лизетта умоляет прислать денег на еду, а лучше — найти возможность заплатить за разрешение на выезд. Жутко дорого, но только так можно продвинуть дело в ГПУ.

— Пусть поторопится, если, конечно, он еще хочет видеть супругу, — предупредил я. — По Риге ходят упорные слухи… в общем, скоро и деньги не помогут.

— Да-да, она мне говорила нечто подобное. — Анри деланно вскинул глаза в небо и перешел на корявый русский: — «Живу, как в фотографической комнате: ни одного луча со стороны, а внутри все освещено красным фонариком»[3].

— Бедная женщина! — подыграл я.

— В сущности, она неплохо устроилась, — на лице моего собеседника явственно проступила презрительная ухмылка. — Референтом в Коминтерне — не так уж много в России осталось людей со знанием шести языков. Платят сносно. Ну и дело-то житейское — знакомство свела с товарищем при должности — надо сказать, очень немалой, он аж с Бухариным дружбу водит.

— Все равно, — я опасливо передернул плечами. — Как бы большевики досюда со своими порядками не добрались.

— Куда там! — беззаботно отмахнулся Анри. — Лизетта часто мне рассказывала про их привычки и методы. Дикие негры — и те умнее, сам посуди: с кем ни решат Советы революцию устроить, результат всегда один. Ловкие парни из левых кружков вытрясают из коминтерновцев все деньги, а потом откидывают благотворителей в сторону, совсем как ненужный мусор.

— В смысле?!

На сей раз я удивился ничуть не поддельно. Как-то привык считать, что безнадежная поддержка «вставших на путь социалистического развития» царьков-людоедов началась намного позже, годах аж в шестидесятых.

Однако новый знакомый поспешил доказать обратное:

— Очень рекомендую вчерашний «Le Figaro», там превосходный разбор китайского вопроса по случаю конфликта на КВДЖ. Смешно выходит: большевики лет пять заигрывали с милитаристами-националистами. Сам Сталин торжественно призывал доверять их главному лидеру Чан-Кай-Ши[4], щедро снабжал его деньгами, оружием, высылал военных советников. Даже с Англией из-за узкоглазых разругался! А что взамен?! Гоминьдановцы без колебаний устроили кровавую резню в Шанхае! Советы ответили восстанием в Кантоне — но без малейшего успеха. И тут и там коммунистов перебили без счета, а кто из них успел сбежать — теперь мыкается в монгольских горах без смысла и надежды. На КВЖД, опять же, дело к настоящей войне идет[5] — впору делать ставки на победителя.

— Россия посильнее будет!

— Китайцы, вне всякого сомнения, вояки аховые, да ведь и Советы немногим лучше.

— Справятся, — я не смог сдержать улыбки. — Причем не только с китайцами.

— Деньги-то в любом случае потеряны, — не принял спор Анри. — Огромные деньги[6]! Да еще в Индии все по тому же самому сценарию идет.

«Рабиндранат Тагор», — у меня нашлась лишь одна подходящая к теме ассоциация.

______________________________________ [1]Хомбург (homburg) — популярный в первой половине века фасон шляпы. Вингтипсы (wingtip boots) — мужская обувь с перфорированной фигурной накладкой на носке. [2]После ПМВ одним из самых любимых напитков на севере Франции становится «кафе аррозе» (кофе с ромом), а сам ром успешно конкурирует с традиционными для Франции напитками. [3]Немного измененные слова писателя Михаила Пришвина, сказанные в июле 1929 года. [4]Лидер Гоминьдана (Китайской Национальной народной партии) Чан Кайши договорился о сотрудничестве с Советской Россией в 1923 году. В 1926–1927 гг. при активной поддержке СССР объединил Китай под своей властью, но уже двенадцатого апреля 1927 г. разорвал союз (так называемая Резня красной гвардии в Шанхае), многие коммунисты были арестованы и казнены (до десяти тысяч человек). [5]Нанкинское правительство (создано Чан Кайши восемнадцатого апреля 1927 года) объявило о разрыве дипломатических отношений с СССР двадцатого июля 1929 года. Боевые действия с двадцать второго июля по девятое сентября 1929 года. [6]Американский историк С. Коэн относит китайскую катастрофу 1927 года к наихудшим событиям в политической деятельности Бухарина как лидера Коминтерна. ______________________________________

Хорошо хоть собеседник не стал дожидаться моей реакции:

— Подумать страшно, какие средства Советы вложили в забастовку бомбейских текстильщиков. Провал. Теперь, не жалея золота, раздувают по всему миру значение никчемного Мирутского процесса[1]. Но ты скоро сам увидишь: Неру обведет весь Коминтерн вокруг пальца, как малолетнего ребенка!

— О, Неру — это голова, — оживился я, услышав-таки знакомую фамилию[2].

— Точно! Он еще британцев ни с чем оставит!

— То в Азии, — я решил вернуть тему разговора поближе к шкурным интересам. — В Европе все другое.

— Ничуть не лучше! В двадцать третьем большевики чуть-чуть революцию в Германии не устроили. Читал как-то, что марки из советского торгпредства прямо в чемоданах по боевым ячейкам разносили[3]. Ничего не жалели. Результат? Пшик, все ушло, как вода в песок! Вдобавок торговля на год колом встала. Была бы общая граница — непременно бы войну устроили.

— Ошибки у всех бывают…

— Но не так же часто! — перебил меня собеседник. — В двадцать пятом, кажется, английские леваки создали Англо-русский комитет единства. Кричали с трибун дешевую чепуху, катались в Москву с рассказами о тяжелой жизни, и ведь не зря — получили деньги на шахтерскую стачку. Впрочем, это все мелочи, основные суммы московские фантазеры потратили на подкуп политиков.

— Прямо в Лондоне?!

— Именно! Предвкушали вступление лейбористов в Коминтерн, не иначе. Но связался черт с младенцем — хитрые британцы пару лет поигрались, вытрясли из большевиков, что можно и нельзя, да и разогнали комитет к чертовой матери. А чтобы мало никому не показалось — разорвали дипотношения. До сих пор кремлевские дипломаты пороги форин-офиса обивают[4].

Где мне найти другого столь интересного рассказчика? Да и ром, признаться, у него очень неплох. Поэтому я старательно подначил месье Тюпа на развитие темы:

— Научатся же когда-нибудь…

— Если бы, — Анри скривился как от зубной боли. — Неужели ты еще ничего слышал про антисоветский бойкот?

— Ох, нет!

Вот что значит неделю не читать серьезные газеты!

— Какой-то идиот из бывших русских недавно решил поиграть в героя: сколотил банду сорвиголов и устроил вылазку на советскую территорию. Жаль — сумел вернуться живым. Вдвойне жаль — притащил с собой в Хельсинки едва не две сотни каторжан. Финны их под давлением Москвы уж чуть было назад по тюрьмам не отправили, но навалились журналисты, давай на весь мир трубить, как бедных заключенных голодом морят, непомерной работой убивают. А там и правда, что ни история, то сюжет для Виктора Гюго. Да еще, как назло, полтора десятка священников промеж бандитов затесались. Короче говоря, общественное мнение, то-се… Папа римский долго думать не стал, объявил Крестовый поход против большевиков за религиозные преследования, архиепископ Кентерберийский пошел еще дальше — выступил за военную интервенцию. В Париже назначили специальную консультативную комиссию против товаров, ненормально дешевых из-за бесплатного труда «коммунистических рабов». В Белом доме собираются наложить эмбарго на импорт советского леса. Сенатор Копленд вообще как с цепи сорвался — на каждом углу кричит про запрет любых поставок из России.

— Ну ничего себе! — шквал новостей буквально размазал меня по стулу.

— Самое главное — большевики в ответ грозят прекратить всяческие закупки в странах, поддерживающих борьбу против советского демпинга[5]!

— Контрсанкции?!

Но Анри несло; он не обратил ни малейшего внимания на мое замечание:

— Одна надежда осталась на Горького.

— Максима Горького? — переспросил я. — Он-то тут вообще при чем?

— Вот, — Анри подтянул к себе саквояж и вытащил из его недр газету «Известия». Протянул мне разворот, — сам по-русски читай, тут его репортаж. Специально взял с собой, а то парижские щелкоперы непременно постараются обойти материал стороной.

— Соловки[6], — прочитал я броский заголовок над знакомым вислоусым фото. — Кажется, сегодня я уже ничему не удивлюсь!

Великий пролетарский писатель действительно побывал на проклятом острове, и… нашел там на удивление годные для жизни условия. Просторные и светлые казармы. Восьмичасовой рабочий день. Регулярное питание и повышенный паек за тяжелую работу. Обучение заключенных грамоте. Отдельные топчаны и матрасы для каждого. Беленые стены Кремля. Превосходную монастырскую библиотеку, ботанический сад и оранжерею с цветами. Довольные сытые лица. Изукрашенную зелеными островками серебряную гладь Красного озера.

— Вот же старая б...ть! — не удержался я, отшвыривая газету, как ядовитую змею. — Испортил себе некролог!

— Ты что-то знаешь про эти Соловки?

— Вранье! Вранье! Все вранье! — я не заметил, как перешел на русский; впрочем, собеседник все равно меня прекрасно понял. — Лживый старикан! От первого до последнего слова — наглое вранье!

— Вполне вероятно, — с удивительной легкостью согласился Анри. Однако тут же продолжил гнуть свое: — Блокаду торговли никак нельзя допустить. Для Франции мелочь, но моему бизнесу дамского белья придется туго. Пострадают друзья и партнеры. Советы же… да и черт с ними.

— Но ведь там живут такие же люди, как мы!

— Так русские сами виноваты, — развел руками француз. — Полагаю, им нравится, когда большевики, как бы в интересах государства, открыто выдают ложь за правду; я не видел в Москве ни малейших протестов.

Древний как мир взгляд на чужие проблемы сквозь призму собственной корысти. Простой, циничный… и оскорбительно-хлесткий, как неожиданная пощечина.

— Коварный напиток, — стиснув зубы, пробормотал я, не узнавая собственного голоса.

Чертов лягушатник, выдумал себе оправдание — «сами виноваты». Так и немцы при Гитлере выйдут «сами виноваты». Китайцы при Мао. Корейцы при Киме. Вьетнамцы. Камбоджийцы.

— Арни, ты эгоист и сволочь! — я аккуратно отодвинул в сторону чашечку, мысленно прикидывая, с какой руки ловчее воткнуть кулак в сытую морду еврокапиталиста. — Я же русский! Это моя страна!

Тем временем, отравленный алкоголем мозг действовал сам по себе, раскручивая цепочку мыслей: «Черт побери, как же он прав!» Никто не заставлял людей сажать на загривок большевистское ярмо, а потом тащить тяжелый воз под ударами партийного кнута. Сами, все сами. Сами прятались от настоящей правды и аплодировали трибунным горлопанам. Сами надевали лживые алые банты. Сами жгли барские усадьбы, с садистским удовольствием кидали на штыки офицеров. Сами писали доносы, сами отбирали у соседей квартиры, избы, лошадей и подштанники. Спустя десять лет после революции сами давятся в очередях за скудными пайками, но по-прежнему верят в торжество коммунизма. Скоро сами подставят затылки под пули. Вместо того чтобы стрелять в чекистов из собственных наградных наганов.

Если сам для себя не найдешь верный путь, никто в целом мире не станет его для тебя искать. Французы в сороковом под танками Гитлера… сами виноваты. Слабое утешение. Негодная, порочная в самой своей основе логика. Самый настоящий «Скотный двор», из которого нет выхода.

— Мне показалось, ты давно порвал с Россией, — попытался сгладить неловкость собеседник.

— Сердце мое полно жалости. — Я с трудом вылез из-за стола. — Но учти, будущего у твоего бизнеса все равно нет. Советским пролетаркам кружевные лифчики без надобности. А скоро и в Европе они никому не будут нужны.

Кинул на столик первую попавшуюся купюру из крупных и пошел прочь, на всякий случай не оборачиваясь. Как Ларионов в Bellevue, год назад…

Кстати, капитан таки сумел обернуть ту обиду в свой триумф! Какой еще намек нужен мне?!

Незачем ехать в Париж, Лондон или Нью-Йорк — друзей среди коммерсантов мне не найти. Зато врагов… им станет любой, кто узнает секрет будущего. Впору искать врагов среди врагов, точнее сказать — врагов, сильнее моих врагов.

Вот только кого?! Нацисты? Ну уж увольте! Чан Кайши? Неру? Муссолини? Час от часу не легче.

Как там говорили классики? Худшие враги — бывшие друзья. Иначе говоря: худшие враги коммунистов — другие коммунисты. Они же, выходит, мои друзья. Бред. Или… постойте, постойте! Есть же прекрасный вариант!

Я обернулся к уже далекому ресторанчику, помахал рукой все еще недоуменно сидящему за столиком французу, прокричал что было сил:

— Merci beaucoup, Анри!

______________________________________ [1]В марте 1929 г. английские власти начали судебный процесс над тридцатью тремя деятелями рабочего движения (четырнадцать из них были коммунистами), обвинив их в тайном заговоре. На «раскачку» революции только по линии Коминтерна безвозвратные ассигнования составили не менее семисот пятидесяти тысяч долларов. [2]Главный герой слышал только про Джавахарлала Неру, но в данном случае речь о его отце, Мотилале Неру, лидере Индийского национального конгресса. [3]Только полуофициально, через Профинтерн, «на помощь германским рабочим» выделили миллион золотых марок. Но по тайным каналам, судя по мемуарам Б. Г. Бажанова (секретаря И. В. Сталина), ушло несравнимо больше. [4]Дипломатические отношения восстановили в октябре 1929 года. [5]Практически все перечисленное произошло в реальной истории, но позже, в 1930–1931 годах. Так, подобное постановление СНК СССР было вынесено двадцатое октября 1930 года. [6]Максим Горький действительно побывал в 1929 году на Соловках и написал хвалебный репортаж об условиях жизни в концлагере.

3. Враг моего врага. Константинополь — Берлин — Константинополь. Лето 1929 года (двенадцать месяцев до р. н. м.)

Стальная понтонная махина едва заметно дрогнула под моими ногами. В утреннюю суету Галатского моста[1] вплелся звонок пока далекого трамвая. Кто бы мог подумать, что настоящий центр Константинополя, перекресток главных водных и сухопутных путей, находится прямо посередине залива Золотой рог?

Позади, на южном берегу, — жалкие пеньки феодосиевых крепостных стен, круговерть стекающих с холмов узких улочек, карандаши минаретов и огромная парковка таксомоторов. Впереди, на севере, цепочками супермаркетов и дорогих бутиков выстроились модерновые многоэтажки.

Водяная гладь поделена не менее основательно. Древняя сточная труба Византии кажется заснувшей в прошлом веке — по блестящей на восходящем солнце глади бухты плавно скользит бесчисленное множество небольших парусных посудин и весельных лодок. Нечего и пытаться понять, куда и зачем они направляются: оба берега, насколько хватает взгляда, — сплошная пристань. Внешняя же сторона моста — солидный дебаркадер для пассажирских пароходов местного сообщения. Большая их часть занята перевозкой пассажиров в рабочие кварталы, что широко раскинулись на азиатской стороне Босфора, но есть и специальные маршруты. Например, до железнодорожного вокзала, в соседние городки или еще куда-нибудь.

Я оттолкнулся от перил, стряхнул с ладоней черную пыль из угля и золы. Пора идти. Письма отосланы, свежие газеты куплены, рейс на Принкипо отправляется через четверть часа. Как раз хватит времени занять удобное место на скамейке под тентом верхней палубы и на час погрузиться в созерцательную полудрему… так упрощающую переход из суетливого мегаполиса в курортное забвение.

Кто бы мог подумать, что погоня за бывшим наркомвоенмором приведет меня на крохотный клочок суши, затаившийся у восточного края Мраморного моря?

Неделю назад я начал с Советского консульства в Константинополе, куда, как писали в газетах, коммунисты вывезли товарища Троцкого с женой и сыном. Однако «Лев революции» успел оттуда съехать — сперва в неплохой отель, затем на виллу в пригороде. Узнать адрес оказалось непросто. Первый же совсотрудник, к которому я обратился, метнулся прочь — уж не знаю, какой из страхов превалировал в его душонке: перед своим начальством или недобитыми белогвардейцами. Скорее второе, ведь после явного непонимания ведущей тройки европейских языков я рискнул перейти на русский. В любом случае желание углублять знакомство с «товарищами» у меня пропало начисто.

Выручила полиция. Прикинувшись любопытным немецким журналистом, я нагло вломился в ближайший участок:

— Wo ist Leon Trotzkis Haus? — обратился я к эффектному парню, форма которого удивительно сочетала в себе непомерно широкие, заправленные в высокие ботинки темно-серые бриджи, тесный, усыпанный пуговицами китель цвета хаки и пробковый шлем с массивной кокардой.

— Не могу знать! — выпалил тот в ответ. — Могу спросить!

— Будь так любезен…

После долгой и оживленной перебранки на языке янычар, откуда-то выполз старичок в штатском:

— Трочки?![2]

— Лев Троцкий, СССР! — уточнил я. Про себя добавил: «Пенсионный резерв РККА».

— Леон Трочки, — устало вздохнул старичок. — Поезжайте на остров Принкипо, там его найдете.

Так я попал в сонное царство старых оттоманских вилл и рыбацких лачуг, к лениво колеблющемуся зеркалу моря, бездонной голубизне неба, утопающим в зелени листвы улочкам. Идешь по таким и кажется, что разрываешь теплые ниточки солнечных лучиков. Их легко почувствовать, каждый в отдельности — нужно лишь не торопиться.

Стакан айрана и жаренная на углях рыбка с ничего не говорящим названием «серан» в портовом ресторанчике. Белесая муть анисовой водки поверх осколков льда и свежий белый сыр в крохотной деревенской таверне. Чашечка кофе на распахнутой в море гостиничной террасе. Так я узнал многое. Где искать виллу Троцкого и родословную его соседей. Сколько советское правительство платит за аренду этого замечательного трехэтажного домика и во сколько обошелся его ремонт. Перечень продуктов, закупаемых кухаркой опального вождя. Цену осла, которого почтальон купил для перевозки обрушившегося на него вала корреспонденции[3]. В качестве бесплатного приложения — бесконечное количество никчемных новостишек, местных сплетен и бесполезных советов.

Только перед самым закатом я добрался до улицы Иззет-паши, дома двадцать девять.

Постучал в двери увесистым бронзовым кольцом. Ожидание изрядно затянулось, но все же отозвалось энергичными шагами в глубине дома. Я уже было приготовился увидеть одного из величайших людей эпохи… наивный юноша! Через узкую щель на меня уставилась заросшая черной курчавой шерстью физиономия:

— Нет дома господина, — произнес привратник на ломаном немецком.

— Врешь, бездельник, — возмутился я. — Передай товарищу Троцкому, что у меня есть архиважные новости из России! Немедленно!

— Нет дома господина!

— Вопрос жизни и смерти!

— Нет дома господина!

— Да чтоб ты провалился, — сдался я. — Завтра господина будет?

— Потом.

Оказывается, эта обезьяна знает еще одно слово! Великое достижение ататюрковской школьной реформы. Расстраиваться, впрочем, я не стал. Придет новый день, тупой охранник сменится на вменяемого… главное — не торопиться!

Наутро практичный и простой план дал сбой — ни образина, ни ответы не поменялись. К вечеру история повторилась… то же — на следующий день, с тем лишь отличием, что на меня обратили пристальное внимание местные полицейские. Осталось предположить, что «господина» и правда в отъезде, тем более что нигде в округе не наблюдалось повышенной активности репортеров, издателей, диссидентов-коммунистов и прочих охотников за левыми идеями[4].

Для очистки совести я накатал для Льва Давидовича пространное письмо, к которому приложил фотокопию страницы вузовского учебника истории СССР. Отослал и всерьез занялся отдыхом.

Последнее — не оговорка, местное толкование «олл инклюзива» весьма далеко от принятого в XXI веке. Квадратно-гнездовой, четырехэтажный, но при этом увенчанный парой соборных куполов отель Splendid Palace в сравнении со своими европейскими собратьями честно тянет звезды на три — больше нельзя дать из-за неизгладимого налета провинциальности; богатые иностранцы обходят Принкипо стороной. Привычных европейских забав тут нет: ни променада, ни бутиков, ни кино, ни театра, ни даже телефона. Море и пляж, напротив, великолепны, да только никому особо не нужны. Аборигены купаться не любят, а чужаки типа меня в гробу видали светскую тусовку, представленную брюхастыми чиновниками средней руки, их болтливыми женами и кричащими отпрысками.

На все же одно действительно стоящее занятие на острове существует — это рыбалка. После обеда мы вышли на нее со стариком Хараламбосом[5]. Его мир не распространяется далее дюжины километров от родной деревни, он не умеет читать и писать, не говорит ни на одном из иностранных языков, более того, ни разу в жизни не был в Константинополе. Он простой рыбак. Его отец и дед, и прадед, и дед его прадеда были рыбаками. Сеть подчиняется малейшему движению его пальцев, он может уложить ее под водой идеально ровным кругом или спиралью, в зависимости от конфигурации дна. Камни, которыми ту принято загонять рыбу в сеть, летят из его рук точно в нужное место, совсем как шары у профессионального игрока в петанк.

Но мне не нравятся инструменты браконьеров. Поэтому мы не рыбачим, а охотимся на омаров. Теория несложна: Хараламбос видит убежище рака-переростка сквозь воду, под камнем, который и опрокидывает шестом с железным наконечником. Лишенный защиты омар, понятное дело, пускается в бегство. Моя задача — поймать будущий ужин специальным сачком и вытащить в челнок. Вроде бы просто, но… действие происходит на глубине пяти-восьми метров! Преломление света, игра теней, сопротивление неподатливой среды, а также неожиданно быстрая реакция крупных ракообразных превращают детскую забаву в по-настоящему сложный и увлекательный процесс.

Вот только с погодой нам на сей раз не повезло. Не успели добыть десяток «зверей», как гладь моря подернулась мелкой рябью. Для Хараламбоса — не проблема, он умеет ловко бросать с пальцев масло на воду и смотреть в глубину через жирные зеркальца. Отдать ему сачок, самому вооружиться шестом — и можно было бы продолжать, но… зачем? Для вечерней забавы у костра уже хватит, продавать же омаров смешно — они еда бедняков и ничего не стоят на рынке.

_________________________________ [1]Четвертая конструкция Галатского моста (ширина 25 метров, а длина 466 метров) была закончена немецкой фирмой «MAN» в 1912 году и стояла до 1992 года. [2]По странному стечению обстоятельств фамилия Троцкий до сих пор в Турции записывается как Troçki и читается как Трочки. [3]Для примера, только за апрель — ноябрь 1928 года Троцкий направил своим единомышленникам около 800 писем и 500 телеграмм. Он от них получил около тысячи писем и семьсот телеграмм. [4]В реальной истории все это на острове будет, но… несколько позже. Летом 1929 года еще мало кто успел просто вникнуть в ситуацию. [5]Имя рыбака и часть местных деталей позаимствованы из дневников Л. Д. Троцкого. _________________________________

Под неодобрительным взглядом старого рыбака я стянул с себя рубаху, скинул штаны. Поймать крупного носителя клешней голыми руками — все еще моя несбыточная мечта.

— Полцарства за маску! — крикнул я негромко, ныряя в воду.

Увы. Снорклинговое снаряжение отсутствует в продаже, возможно, его еще даже не изобрели[1].

— Бам! Бам! — в самый последний момент меня догнал звук близких выстрелов.

Глубже, еще глубже, чтобы никто не достал! Потом в сторону… куда? В прозрачной, как слеза, воде, в сотне метров от берега, удирать от лодки вплавь? Проще убежать от снайпера в чистом поле!

Аккуратно, не делая провоцирующих резких движений, я выставил из воды голову.

Хараламбос возится в своей посудине, живой, веселый — раз бубнит под нос местный мотивчик. Не иначе — перевязывает нитками клешни омарам. И никого более! Хотя… я в несколько гребков обогнул лодку.

Рядом, всего метрах в полста, какой-то рыбак то ли ставил, то ли вытаскивал сети. Рядом суетился помощник, или, вернее сказать, наниматель — явный европеец, уже пожилой, но высокий и крепкий. Вот он выпрямился в полный рост, вытащил из-за пояса пистолет… я едва не нырнул снова! Но, к счастью, стрелок направил его в противоположную от меня сторону:

— «Бам! Бам! Бам!»

Прочь от него, куда-то в даль, понеслись плавники и спины афалин.

— Вот напугал, сволочь! — выругался я, подгребая к корме.

Знаю ведь, что местные жители ни капли не церемонятся с дельфинами-воришками, видят в них не более чем очередную добычу. Но не думал, что все происходит вот так вот запросто и без затей. Да еще в исполнении новичка-туриста, который едва появился, а уже не стесняется палить во все стороны.

Откуда он такой наглый? Стекла-кругляшки на носу, похожее на блин лицо с небольшими усиками, черные растрепанные волосы… Ба! Неужели?! Да это же Троцкий, собственной персоной!

— Лев Давидович, — крикнул я во все горло прямо из воды, — давным-давно вас разыскиваю!

Эффект превзошел все ожидания. Бывший наркомвоенмор мгновенно скрылся за бортом, а вот дуло пистолета… уставилось прямо в мой беззащитный лоб. Чуть погодя показалась и голова — не иначе, плавающий в воде парень показался льву революции не слишком опасным противником. А то бы пристрелил как бешеного дельфина.

— Лев Давидович, — повторил я свой крик, — у меня очень важная информация. О вас, о друзьях, о России. Могу все-все доказать!

Вместо ответа Троцкий сел на весла и бодро погнал лодку к берегу. Мне теперь что, собирать манатки и валить в Берлин несолоно хлебавши? Поставить окончательный крест на правке мировой истории?! Ну уж нет!

— Вы только прочитайте мои материалы, — с надрывом завопил я вслед. — Посылал от Обухова! Там и обратный адрес есть!

…Заспанный портье разбудил меня утром, рано на рассвете. В холле ждал старый знакомый, очевидно, посыльный от Троцкого; такое зверски небритое с рождения лицо сложно перепутать с другим.

Завидев меня еще на лестнице, он не стал размениваться на приветствие:

— Господина очень зовет!

— Зачем?! — с издевкой поинтересовался я. — Раньше каким местом господина думал?

— Очень… зовет.

Вот незадача, над таким даже поиздеваться не выйдет!

— Пойдем уж, мечта антрополога…

Дорога коротка, как молитва священника у ступеней эшафота. Тут, на острове, вообще все рядом. Хочется прибавить шаг и уже до обеда решить задачу «трех нет», то есть обвести Россию мимо коллективизации, террора и войны, а затем, со спокойной душой, засесть в таверне, поближе к анисовой водке и томленым брюшкам омаров.

Представить точный план я при всем старании не могу. Вне сомнений лишь одно: для повторного охолопливания крестьян, великого террора и сползания в ужас Великой Отечественной требуется медленное, едва заметное, но непрерывное и однонаправленное изменение границ допустимого в головах десятков миллионов людей. В XXI веке данный процесс получит название «сдвиг окна Овертона». Печатное слово в нем важнее пулемета, газета не уступит полку, а книга — армии.

Для удержания окна в границах «нормального уровня средневекового зверства» нет особой разницы — примется Троцкий громить своего товарища Сталина слева, во имя победы мировой революции, или справа, по примеру острожного ревизионизма Хрущева[2]. Не до жиру, быть бы живу, в смысле, о хорошем мечтать можно и нужно, однако оставаться на месте — уже достаточный повод для оптимизма.

Так что пусть бывший наркомвоенмор пишет сотни писем и статей, изобличает ренегатов, вдохновляет соратников на борьбу, раскачивает послушные массы. Висит старательной гирей на любых движениях Кремля. Призывает к вселенским бойкотам. Цепляется за малейшие ошибки и промахи. Распространяет прокламации. Вербует в ряды оппозиции чекистов, машинисток и колхозных председателей. Организует загонную охоту на партийных активистов. Изворачивается жабой, гадюкой, аллигатором, что-то придумывает. Умеет же!

Когда у окопавшегося в Кремле горца появится крепкий враг — он мигом повернется лицом к народу: «Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Какие такие репрессии? Зачем коллективизация? Забудьте, я же пошутил и больше не буду! И вот, по мановению хозяйской руки, уже никто никому не стреляет в затылок. Останавливаются бессмысленные стройки заполярных железных дорог, попы возвращаются в разграбленные приходы, на плечи недобитых офицеров садятся золотые погоны, кирпичные клетки шарашек украшают вывески престижных НИИ.

Справится ли товарищ Троцкий? Хороший вопрос… Для широких советских масс он уже бывший, но пока еще великий вождь великой революции. У него сотни тысяч убежденных сторонников, еще больше сочувствующих, в том числе на высоких постах. Многие из них имеют богатый опыт работы в подполье, прекрасно знают, с какой стороны держаться за револьвер и винтовку, не стесняются ставить на кон жизнь — свою и врагов.

В истории моего мира их сгубила идиотская позиция загнанного в политическую ловушку лидера: он до самого последнего момента призывал клевретов «честно и прямо работать на дело социалистической революции и первое в мире пролетарское государство» — пусть даже выражая открытое несогласие с отдельными решениями Политбюро и ЦК. Многие тысячи оппозиционеров оставили работу, службу, потеряли льготы, пошли в ссылки, а то и в тюрьмы. Но никто и подумать не мог о жесткой идеологической борьбе против партии и, уж тем более, вооруженном противостоянии ЧК.

Короче говоря, нет и еще долго не будет для Советской России опаснее человека, чем ее же бывший наркомвоенмор. Поэтому мне придется помочь врагу моего врага.

Хотелось бы вдобавок направить его на нужный путь, только боюсь не отросла направлялка. Но все же хочу надеяться, Льву Давидовичу достанет здравого смысла; он выберет правый проект, так хорошо показавший себя в руках Дэн Сяопина. Как там говорили, «одна страна — две системы»[3]? Вот пусть и подумает, чем госмонополизм НЭПа хуже непонятного социализма?

Для обоснования позиции мне даже не требуется ничего изобретать. В учебнике истории приведен готовый солюшен по квесту «Большой скачок в Китае», который местные коммунисты устроили в аккурат к десятой годовщине своей победы в своей гражданской войне. Три года, то есть с 1958 по 1961, китайский народ под мудрым руководством Мао Цзедуна догонял и перегонял, загонял сам себя в коммуны, удваивал, утраивал (а выпуск стали — так вообще удесятерял). То есть провел каноническую индустриализацию с опорой на агрессивную коллективизацию.

План в отчетах съездов с блеском перевыполнен, ордена и почетные маузеры выданы, враги уничтожены. Но за ширмой газетных листов — от голода погибло до пятидесяти миллионов китайцев[4], валовый продукт упал на треть, а за зерном пошли на поклон к «бумажным тиграм» из Канады и Австралии. То есть итог вышел вполне большевистский, пусть и с поправкой на масштаб.

Далее, на выходе из кризиса, пути деятелей из КПК и ВКП(б) разошлись кардинально: товарищи из Поднебесной оказались заметно смелее советских коллег. Не только признали допущенные перегибы, но и вынудили к покаянию своего кормчего. Вдобавок, как великие прагматики, — запустили деколлективизацию в деревне и реприватизацию в городах. Тем и спасались лет пять, пока недобитый Мао не свалил страну в новую кровавую смуту — «Культурную революцию»… выходить из которой, опять-таки, пришлось уже опробованным путем — через иностранную помощь и частную собственность. При всем богатстве выбора альтернативы не нашлось.

Так почему Троцкому заранее не перепрыгнуть чуть правее? Все равно на уставшее от потрясений мировое сообщество накатывает волна реакции — разумные политики взяли этот тренд в ум без всякого послезнания. Сама логика момента кричит вождям СССР: сдайте чуть назад, укрепитесь, переждите. Откажитесь — пусть на время — от жупела перманентной революционной войны с капиталом, перестаньте трезвонить на каждом углу о советском термидорианском перерождении — наоборот, допустите «мирное сосуществование»[5]. Какая, в сущности, проблема подвести под надстройку базис в виде хитрой теории циклических процессов? Так ли первороден грех возвращения к парламентскому пути еврокоммунистов будущего? И вообще, чем плоха борьба за достойные пенсии, лояльное к рабочим трудовое законодательство, прогрессивные налоги для капиталистов и другие, понятные людям, ништяки?

Пусть отмороженные экстремисты реагируют энергичным набросом на вентилятор. Зато, глядишь, навстречу потянутся вхожие в парламенты господа из числа респектабельных социал-демократов. Помогут с визами в европейские страны, откроют легальный офис в Лондоне или Париже, учредят толстую ежедневную газету, а то и радиостанцию прикупят. На крайний случай, если все же не примут в свою компанию, — уж точно не станут чинить препятствий в создании четвертого интернационала правее сталинского[6]. Должен же кто-то обещать легковерной пастве скорую и окончательную победу коммунизма во всем мире… лет эдак через сто-двести.

_________________________________ [1]Похожие на современные маски и трубки были изобретены только в 1938 году. [2]Скорее Г. М. Маленкова, но ГГ не разбирается в таких тонкостях советской политики. [3]Главный герой совершенно неправильно трактует данный лозунг. На самом деле он в первую очередь нацелен на формальное объединение с Гонконгом, Макао и Тайванем. [4]Согласно данным американского издания The Epoch Times — вероятно, несколько преувеличенным. [5]Данный принцип к 1929 году отнюдь не нов. Впервые его выдвинул Г. В. Чичерин по поручению Ленина на Генуэзской конференции 1922 года. [6]В реальной истории «правый интернационал» существовал с конца 1929 года — под брендом «Международная коммунистическая оппозиция». В него входили пятнадцать организаций, многие из которых (например, шведская и испанская) были значительно популярнее официальных «просталинских» компартий. _________________________________

Но о столь далеких и смутных перспективах пусть болит голова у вождя. Только не сорвался бы он во все тяжкие… Хотя куда ему деваться? Мне не составило особого труда добавить несколько уточняющих фактов в текст Терещенковской России ХХ века, так что Сталин при любом маневре останется кровным врагом Троцкого. Хоть на правом, хоть на левом пути, но альпеншток, убийство детей и тотальное уничтожение соратников простить невозможно никогда и никому.

…Вот и знакомая, прежде неприступная дверь позади. Не заметил, как добрался.

Из сумрака холла выступил хозяин:

— Проходите, товарищ Обухов, не стесняйтесь.

Надо же, каков почет. Ни тебе секретаря, ни ожидания перед кабинетом.

— Доброе утро, Лев Давидович, — сделал я шаг вперед.

Нерешительно протянул руку для пожатия, но хозяин дома уже развернулся ко мне спиной, только зачесанные набок волосы метнулись по высокому лбу да блеснули стекляшки пенсне[2]:

— Пойдемте! Нам определенно есть о чем побеседовать!

В строгом черном костюме вождь выглядел весьма импозантно — непривычно высокий для интербеллума, лишь чуть ниже меня, голова величественно вскинута над широкими массивными плечами. Шаги широкие и быстрые — по лестнице, куда-то на второй этаж. Мне волей неволей пришлось спешить следом по натертому до блеска паркетном полу, часто перечерканному решеткой теней от оконных переплетов. Обросших до потери индивидуальности охранников оказывается все же двое, и оба топают сзади.

— Неплохой евроремонт, — пробурчал я тихо, рассматривая мастерски подновленные перила. — А вот обстановочка… — завершил фразу уже про себя: — «Нет никакой обстановки — пусто, хоть шаром покати».

Кабинет, до которого мы скоро добрались, я поначалу перепутал с кладовой. Все те же неуютные голые стены, дощатый письменный стол, в углу громоздится шаткая пирамида фанерных ящиков, из которых во все стороны торчат папки и конверты. Ближе к окну несколько разнокалиберных стульев.

Спинку одного из них товарищ Троцкий прямо на ходу небрежно толкнул ко мне:

— Присаживай… тесь.

Сам опустился напротив, закинул ногу на ногу. Тяжело оперся на колено обеими руками и резко наклонился вперед, ко мне:

— Чепуха. Невероятный вздор! Но чертовски тщательно и логично. Откуда?!

Глаза! Синие, глубокие, безнадежно уверенные в своей силе. Тот самый демонический взгляд сквозь линзы, о котором писали друзья и враги. Ни капли доброты, ни молекулы злобы — отточенный скальпель хирурга, занесенный над моими будущими словами. Однако отступать поздно, да и, сказать честно, — особо некуда.

— Пожалуй, начну с самого начала, — я выразительно покосился в сторону замерших у дверей охранников.

— Они не знают русского, — Троцкий отмел сомнения выразительным жестом руки.

— Надеюсь, — скептически скривился я, но спорить не стал. — Родился в четвертом году, в Екатеринбурге. Обычное детство, пока зимой семнадцатого не пропали родители. Просто как-то вечером ушли проводить знакомого и не вернулись. Никогда… Хорошо хоть тетка приютила, с ней кое-как пережил лихое время, гимназию окончил. В двадцать втором поступил в Уральский политехнический, и все бы хорошо, да после третьего курса началась чистка. А у меня происхождение — из дворян. Даром что уж пять лет как один живу, а отец был простой инженер на железке — все равно комсомольцы из института выгнали. Поехал в Ленинград думал поступлю куда-нибудь. Да не вышло — по ротозейству угодил в облаву. Дальше хуже — оказался полным тезкой какого-то известного скаута, хоть и младше его лет на пять. Думал, в ЧК разберутся, отпустят, а они взяли и сослали меня на Соловки. Всего один раз допросили и сразу на три года — за что?!

— Guerre et pitié ne s’accordent pas[3], — неожиданно вставил Лев Давидович. — Бывают у нас перегибы, к сожалению.

Пойманный на лишней строчке счета официант и тот сочувствует клиенту искреннее!

— Jeux de chat, larmes de souris[4], — с неподдельной злой досадой фыркнул я в ответ. — Хорошо хоть мне повезло, можно сказать, прямо как Дантесу. Один из заключенных Шпалерки перед смертью рассказал о сокровище в банковской ячейке немецкого банка, такой, что доступна сказавшему нужный пароль. Вот я и рискнул, рванул из Кеми прямо к финнам через тайгу и болота. Полгода работал грузчиком в Гельсингфорсе за билеты и визу. Потом чуть не год — в Гамбурге, надо было заплатить арендную плату банкирам. Но все же до обещанного золота я добрался. Не обманул старик.

— Браво! Вы превзошли в подвигах не только Le Comte de Monte-Cristo, но и самого Квотермейна[5]! — не на шутку воодушевился сюжетом Троцкий. — Поразительное дело! Нет-нет, мне непременно нужно знать вашу историю во всех подробностях! Такой материал для Бюллетеня! Но все же извольте продолжить: я по-прежнему не понимаю, как ваши необыкновенные приключения связаны с присланными вами фотографиями книги.

— Да просто все. Кроме золотых украшений, в ячейке нашлось вот это, — я вытащил из кармана и передал собеседнику смартфон, предусмотрительно залоченный на гостевой доступ.

Вождь принял незнакомый предмет с опаской, но без особого страха — очевидно, время мощных компактных бомб еще не пришло. Качнул в руке, удивляясь неожиданному весу, всмотрелся в свое отражение на черном зеркале экрана, царапнул тщательно обработанным ногтем логотип LG.

— Нажмите на кнопку сзади, — попросил я, — да-да, вот эту!

— Бл…ть! — при виде появившегося изображения маленькой книжной странички с Троцкого слетел всякий интеллигентский лоск.

— Всего лишь учебник истории России ХХ века, — небрежно бросил я.

— Что! Это! За! Ху…ня?! — на каждом слове вождь судорожно встряхивал руку с зажатым в ней смартфоном.

— Черт его знает, — легко соврал я. — Изучал устройство полгода, но все еще не сумел открыть все возможности. Там внутри есть маленькая библиотека, кинематограф, патефон, телефон, фотоаппарат и еще куча непонятных штуковин. А еще, судя по датам на экране и внутри корпуса, оно изготовлено не ранее 2014 года.

— Неужели… машина времени?!

— Более чем вероятно, — согласился я с пытающимся сохранить самоконтроль вождем. — Этот ящик Пандоры не перестает меня удивлять каждый божий день — но он чрезвычайно сложен, я за полгода не разобрался и в десятой части его возможностей.

— Так значит все — правда…

Неистовый взгляд Троцкого потух, из него как будто вытащили стальной стержень. Плечи бессильно завалились вниз, вперед выкатился изрядный животик. Под глазами проявились прежде незаметные синяки, белок глаз, оказывается, давно был залит кровью. Наверняка читал всю ночь напролет… несчастный старик у обломков разбитого мира.

В комнате повисла тягучая тишина, только где-то за моей спиной недоуменно топтались волосатые амбалы. Бывший наркомвоенмор приходил в себя необычайно долго, мне показалось, миновала вечность, прежде чем он вновь смог сфокусировать свой синий взгляд на моем лице:

— Мои все убиты. Да и меня… альпенштоком! Он — не посредственность, он — настоящее усатое чудовище! Предатель! Каин! Сколько сотен тысяч раз я должен был его уничтожить! Он погубил мировую революцию! Наша жизнь оболгана термидорианской сволочью! Нет! Я не могу поверить в такую немыслимую ложь! Одна Наталочка вырвалась из рук изувера, только она…

— Над Кремлем развевается флаг временного правительства, — плеснул я керосинчику в костер чувств. — Есть цветные фотографии, куча. Да и с новой великой войной как-то не очень получилось…

Перестарался.

Недослушав, Троцкий резко вскочил со стула и крупными шагами бросился к двери:

— Ната! Наташа! Где ты?! — уже из коридора, куда он выбежал мимо замерших в ступоре недотеп-охранников, до меня донеслось: — Все, все правда!!!

«Мою прелесть», что характерно, уволок с собой. Поистине коммунистическая бесцеремонность, но скорее забавная, чем страшная — без пароля там только учебник и доступен. Только бы он не разбил от избытка чувств сам аппарат.

Вернулся не один — под руку с супругой, невысокой, стройной для своего немалого возраста дамой. Оба бледные, с растрепанными волосами, однако на лицах нет следов растерянности, лишь злая сосредоточенность. Мало мне одного вождя… Но делать нечего, пришлось натягивать улыбку пошире, расшаркиваться в обряде знакомства.

От предложенного мужем стула Наталья Ивановна отказалась, встала за его спиной, опершись на спинку локтями. Два взгляда одновременно прорвались через преграду моих глаз и пронзили мозг до самого затылка — вернее любого детектора лжи.

Пусть, не страшно, я готов к любому вопросу.

— Вы поможете нам?

Запрещенный прием! Из всей кучи вариантов женщина вытянула именно ту невероятность, про которую я тупо ни разу не подумал! Даже ребенок прочитал бы растерянность на моем лице. Пытаясь найти ответ, я отметил некрасивый тяжелый нос и седые пряди в волосах госпожи Троцкой[6]. Рассмотрел стертую позолоту сбившегося набок пенсне главнокомандующего миллионных армий. Обнаружил пару выпавших сучков в досках письменного стола.

Хочу ли я их спасти на самом деле?

— Нет! — короткое отрицание вырвалось против моей воли. — Нужно отвести страшную беду от СССР. Понимаю, звучит невыносимо пафосно и глупо. Но это, по крайней мере, правда. Мне кажется, — я подался навстречу, да так резко, что за плечами нервно задышали амбалы, — это вы должны мне помочь.

— Я имела в виду нашу революцию!

— Пролетарская революция есть несомненное благо для разумных людей всего мира, — горячо поддержал жену Троцкий. — Немыслимо подвергать ее сомнению!

«Он правда в это верит!» — восхитился я. Но вслух лишь аккуратно подвел базис под надстройку, как положено ортодоксальному советскому студенту:

— Именно поэтому я здесь! — Затем, неожиданно для самого себя, признался: — Страшно устал тащить груз ответственности в одиночку.

Жалоба похоронила под собой лукавство. Наталья Ивановна легонько толкнула мужа в спину. Все же удивительная пара — очкастый кот и лиса! Где-то я это видел…

— Что, тяжела ноша миллионов судеб? — слабая улыбка преобразила лицо Троцкого. — Ты чертовски прав, спасти революцию в тысячу раз сложнее, чем ее совершить.

— Мы… неужели мы на самом деле сможем обойтись без репрессий и войны? — я запустил в ход одну из своих домашних заготовок.

— On les aura[7]!

— Нам слишком много пришлось узнать… — вмешалась Наталья Ивановна.

— Конечно, — заторопился я навстречу ее словам. — Но знаете, на самом деле мир будущего совсем не страшный. Есть фотографии, они такие яркие! Немыслимое качество, вы непременно должны их увидеть! А еще кинофильмы, их там штук тридцать!

— Но как?!

— Очень просто, я все покажу. Аккумулятора хватит часов на пять! Только вот… — я кивнул в сторону пародии на охранников.

— Пойдемте на наш пирс, там есть зонтик и кресла, — вождь, как будто опомнившись, наконец-то вернул мне смартфон.

— Распоряжусь насчет чая, — деловито подбила предварительный итог его супруга.

_________________________________ [1]ГГ читает «Бюллетень оппозиции» и преувеличивает стойкость троцкистов. К 1930 году большая их часть «примирилась» и вернулась к работе. Но не все — в порядке подготовки к XVI съезду в одной только Москве было арестовано четыреста пятьдесят оппозиционеров. [2]По воспоминаниям современников, Л. Д. Троцкий сбрил бороду и изменил прическу. Ему «мерещился бывший русский офицер, причем, конечно же, пьяный, ярый антисемит в состоянии глубокой депрессии и из чувства ненависти к большевикам совершающий покушение на него и членов его семьи». [3]С французского, — Война жалости не знает. [4]С французского, — Кошке игрушке, а мышке слёзки. [5]Аллан Квотермейн — литературный персонаж, главный герой цикла приключенческих романов Райдера Хаггарда. Охотник и путешественник. [6]Наталья Ивановна жила под своей фамилией — Седова, более того, Л. Д. Троцкий въехал в Турцию с паспортом на фамилию Седов. Но ГГ этого не знает. [7]Справимся! (франц.). Эти слова очень любил повторять Л. Д. Троцкий. _________________________________

Просмотр фотографий будущего! Я заранее отобрал часть — тщательно, можно сказать параноидально. Никаких привязок к Екатеринбургу, в стороне от зеркальных витрин, даже очков, в которые могло ненароком попасть мое отражение. Ничего явно связанного со студенческим прошлым. В основном — случайные городские снимки, туристические мелочи, забавные картинки из Сети, завязшие в папках мессенджеров. Всего кадров двести-триста, лишь бы хватило доказать: мир будущего не иллюзия, а неплохо документированная реальность.

Чета Троцких рассматривала картинки с жадной быстротой и вместе с тем скрупулезно. Каждая вывеска, деталь одежды, даже состояние асфальта — все подвергалось тотальному обсуждению. При этом Лев Давыдович азартно водил пальцами по экрану, Наталья Ивановна делала пометки в блокноте, я же держал язык за зубами — ведь любое случайное слово могло выдать понимание неочевидных деталей.

Против ожидания, особых сенсаций не случилось. Плотный поток транспорта на узнаваемых улицах Петербурга, едва одетые девчонки на пляжах, огромные авиалайнеры без винтов, вездесущие экраны телевизоров, стеклянные свечки небоскребов, огни билбордов… спорить нельзя: снято в будущем, учебнику соответствует. Однако бывший наркомвоенмор во всем искал революцию с политикой — само собой, без малейшего успеха. На смарте разворачивалась скучная жизнь: городская суета, путешествия, еда, развлечения; кажется, в мире за почти сотню лет, кроме декораций, ничего не изменилось.

Спокойное равновесие взорвал рекламный ролик о сборке мерседесов на роботизированной конвейерной линии. Все пять минут превращения кусков железа в сложнейший автомобиль Троцкий молча смотрел на экранчик LG, затем, без объявления войны, провалился в глубочайший транс — откинулся на кресле и перестал реагировать на окружающее пространство иначе, как короткими междометиями и покачиванием головы.

За исчезновение горячо любимого пролетариата переживает или впечатления наконец-то достигли критической массы? Разбираться в причинах я не стал. По-тихому попрощался с Натальей Ивановной и умотал восвояси.

Следующий день мы открыли просмотром «Черного зеркала». Часов с трех пополудни, по одной серии в день, с остановками и повторами — в попытках найти логику или смысл. Удавалось сие далеко не всегда даже мне, при этом Троцкие, надо отдать должное их интеллекту и вкусу, прекрасно понимали, что смотрят художественный вымысел, а то и фантастический гротеск. Однако использованные в сюжетах возможности технологий они, очевидно, принимали за чистую монету.

Сериального компьютерного буйства хватило на неделю. За ними пошел подробный разбор скучного, но куда более актуального моменту учебника «Новейшей истории Европы и Америки Кредера». После него — ролики с youtube: один из них, с роботом-трактором на поле, вызвал неподдельный сердечный приступ Льва революции. Крестьянство, получается, в будущем тоже все повывелось.

По вечерам, за скромным, если не сказать скудным ужином, в блюдах которого четко прослеживалась зависимость от утреннего улова, меня изрядно донимали расспросами. Вполне ожидаемо — как, где, с кем, когда. Не раз и не два пытались поймать на деталях, да получалось из рук вон плохо. Екатеринбург 20-х годов — не мой конек, но все же десяток названий улиц я помнил. Общая география, уверен, тоже изменилась не фатально: река и плотины на месте. Центральные кварталы тем более — кучки старых домов дотянули до XXI века. Что до окраин — однорядки деревянных избушек с огородиками не считаны и одинаковы по всей стране. Против любого местного — никудышная легенда… да только Троцкие не знали и такой малости.

С образованием сложнее: сразу после попадания меня выдавало абсолютное незнание старой орфографии[1]. Но в камере Шпалерки и бараках Соловков подобные мелочи никого не беспокоили. В Хельсинки же пришлось быстро подучиться: эмигрантам «лес без буквы ять не так шумит», только попробуй, используй в их среде советскую упрощенку. Поэтому спустя три года, уйму прочитанных книг и написанных писем, мои навыки прекрасно соответствовали переходному периоду. То есть оба варианта письма я использовал свободно, но с грубыми перемежающимися ошибками.

После попадания в застенки ЧК совсем просто: реальность соответствовала словам практически полностью. Любая информация от оставшихся в Ленинграде левых оппозиционеров или финских товарищей могла лишь подтвердить детали моей транскарельской авантюры.

Сложно сказать, делали ли Троцкие запросы в те края на самом деле[2] или сказалась полное отсутствие присутствия иных соратников, однако к моменту знакомства с Angry birds доверие ко мне достигло уровня семейного круга. Именно там, зачастую в язвительной и острой полемике с женой, Лев Давидович обкатывал идеи своих будущих статей и книг. Мое участие не смогло поколебать традицию — но только по форме. Что касается сути, то, определенно, дело коммунизма стоило бы начать с нуля.

Каноническая цель революции состояла в ликвидации силами пролетариата двух главных паразитов — буржуазного государства и капиталистов. Последних планировалось уничтожить буквально, по принципу «нет класса — нет проблемы». С бюрократическим же аппаратом так просто не получалось даже в теории. Бородатые отцы данный в ощущениях момент отметили и на время переходного периода разработали три обуздательные меры: выборность и сменяемость лидеров в любое время; плату не выше, чем у рабочих; постепенный переход контроля в руки широких народных масс.

Все бы ничего, да только практика СССР оказалась заметно сложнее пыльных инкунабул. Товарищ Троцкий, как автор Манифеста Коммунистического интернационала, осознал сей печальный момент одним из первых — не зря еще в двадцатом встал за откат от военного коммунизма к НЭПу[3]. Однако конечную, стратегическую цель он при этом не поменял ни на йоту: возврат к рыночным отношениям, особенно в деревне, для него — всего лишь тактическое отступление, необходимое, но обидное — как пощечина.

От этой позиции и до самого моего появления бывший наркомвоенмор чихвостил термидорианского ренегата Сталина: «Мы обязаны безотлагательно бороться с кулаками через союзы бедноты, только они в состоянии мобилизовать широкие деревенские массы[4]». Будущий кровавый коллективизатор… яро защищал НЭП, поэтому громил леваков-троцкистов с высокой трибуны без всякого вежества: «Только последние идиоты полагают, что индивидуальное хозяйство исчерпало себя, — наоборот, мы обязаны его поддерживать»[5].

_________________________________ [1]Реформа орфографии была проведена в 1918 году, так что азы ГГ все же должен был знать. [2]Л. Д. Троцкий никак не мог связаться со своими сторонниками в СССР летом 1929 года. Только ближе к зиме ему удалось восстановить часть контактов — через Берлин, Париж и Осло. [3]Еще в марте 1920 года Троцкий подал в ЦК заявление, в котором, по сути, предлагались будущие тезисы НЭПа, впрочем, очень осторожные (процентное отчисление вместо изъятия излишков и т. п.). [4]Оригинальная фраза Троцкого: «…поставленная XVI конференцией задача о борьбе с кулацким засильем может быть действительно выполнена лишь при организации местных союзов бедноты, которые единственно в состоянии мобилизовать для защиты социалистического хозяйства широкие массы деревни». [5]Оригинальная фраза Сталина: «...есть люди, думающие, что индивидуальное хозяйство исчерпало себя, что его не стоит поддерживать… Эти люди не имеют ничего общего с линией нашей партии». _________________________________

И тут я, весь в белом.

Выясняется, что не пройдет и полугода, как ВКП (без буквы «б» — согласно принятому с подачи Троцкого глоссарию) повернет курс внутренней политики градусов эдак на сто пятьдесят, при этом так ловко и жестоко расправится с частниками, что левая оппозиция обнаружит себя справа[1]! Из всего богатства левой фразеологии изгнанный из СССР большевик-ленинец сохранит за собой право только на жалкий огрызок — бренд перманентной мировой революции. Эксплуатируя эту сомнительную лошадку, он сумеет добыть славу среди будущих поколений отморозков, однако никакой реальной поддержки от современников не обретет.

Но этого мало. Будущие коммунисты и капиталисты примутся играть поперек правил.

Активисты Интернационала благополучно допинают международное братство и рабочую солидарность до чудовищной мировой войны. Китай, объединенный и накачанный ресурсами под «мудрым» руководством Сталина, пойдет по жизни своим собственным путем, на прощание больно хлопнув СССР по носу Даманским. Вьетнам, едва оправившись от войны с США, тут же затеет аж две новые — с Китаем и Кампучией. Югославия на национальной почве забредет в дебри безнадежной гражданской резни. Что сделают друг с другом социал-племенные вожди в Африке — учебники будущего разъясняют смутно, как будто на черный континент вернулись времена доктора Левингстона.

В свою очередь «поджигатели империалистической войны», опираясь на зеленую[2] и научно-техническую революции, сумеют подкупить пролетариат с крестьянством невероятно высоким по меркам 20-х годов уровнем жизни. А чуть позже вовсе их уничтожат — в полном соответствии с нативным коммунистическим замыслом: «нет класса — нет проблемы». Они же сделают реальностью Соединенные Штаты Европы.

Попутно каким-то чудом удастся закатать в песок истории всемогущую государственную бюрократию: большая часть лидеров XXI века выбирается, сменяется и получает зарплату вполне на уровне квалифицированных специалистов. Чиновников же рангом поменьше расшалившийся электорат примется последовательно ставить под контроль порталов госуслуг, при малейшей возможности — заменять бездушным программным скриптом...

...Да, мы глубоко проанализировали и изучили диспозицию будущего!

После такого набора нежданчиков — трудно переоценить масштаб ураганов, прокатившихся через сознание Троцкого. Несоединимое не соединялось. В панических фантазиях он шарахался по политическим дебрям из края в край, долгими часами выстраивая теории, одну безумнее другой — и тут же, за минуты, разравнивал их в прах. В себя вождь преданной революции вернулся только недели через три: глаза под поседевшими бровями загорелись юношеским задором, оттаяла едкая и тонкая ирония, холодное презрение к врагам скривило губы. Для полноты образа не хватало лишь слов, сбитых несгибаемой волей в разящий меч новой идеологии.

Новый манифест рождался на моих глазах.

Разумеется, я попробовал аккуратно помочь… И с немалый удивлением обнаружил: коварный план дал сбой, любая, даже самая осторожная попытка направить мысли «вправо» с негодованием отпихивалась в сторону! Как временное отступление — пожалуйста, сколько угодно. Но дальше — ни шагу назад, совсем как в окопе под Москвой. Только мировая революция, только хардкор! Из-под образа изворотливого политика, коим я Троцкого представлял исходя из читанных и слышанных обрывков дореволюционной биографии, отчетливо проступила сущность наивного фанатика.

В представлении «кочегара революции» Советская Республика как была, так и осталась детищем выдающейся победы пролетариата, а национализация — символом прогресса. Просто народу в очередной раз не повезло с лидером. Страна свалилась под власть бюрократии, засим стала отталкивающей иллюстрацией «деформированного рабочего государства[3]». И ладно бы дело касалось только СССР! Когда ставка — весь мир, потерю одной второстепенной страны можно пережить. Беда в никуда не годном примере! Ведь действительно, какой безумец пойдет по пути жалких неудачников после такого наглядного экономического и социального банкротства?

То есть, по его мнению, достаточно малого: свергнуть советскую паразитическую олигархию, продвинуть завоевания Октября в Европу — после чего никакие империалисты не сравнятся по скорости прогресса со всемирным братством трудящихся. Короче говоря, не будь Сталина — к XXI веку на Марсе не роботы бы грунт ковыряли, а яблони цвели.

Огорчение? Обида? Разочарование? Нет. Удивление, вот что я почувствовал в момент истины. Вождю выпал уникальный шанс, к его услугам история ХХ века, препарированная и разложенная по баночкам с формалином. Для него обнажены нервы движущих сил, выявлены ключевые личности и факты. Наглядно разжевана роль науки и технологий. Когда всё просто как дважды два, какой можно ждать ответ? Ну никак не пятнадцать!

На следующий после «прозрения» день я пришел к Троцким поздно, сразу к ужину.

— Уезжаешь? — прямо с порога проявила проницательность Наталья Ивановна.

— Завтра в Прагу, — не стал отпираться я. Протянул тяжелый пакет с копченым окороком. — Мотался в Константинополь за билетами, вот, заодно прикупил.

— Спасибо! — голос хозяйки заметно потеплел.

Не иначе, соскучились по свининке, которую нельзя найти на рынке маленького мусульманского островка. Да и стоит такой продукт по местным меркам негуманно.

— Лева все равно расстроится, — добавила она шепотом.

Вместо ответа я вяло пожал плечами: можно найти занятие поумнее, чем бороться с идеализмом пятидесятилетнего старика.

…Беседа за столом не клеилась. Ярчайшего полемиста мира как подменили, даже безобидные фразы стоили Льву Давидовичу немалого труда. Ни малейшей радости по этому поводу я не испытывал: успел проникнуться если не симпатией, то немалым уважением к упрямому большевику-ленинцу. Он пережил предательство соратников, крах привычной картины мира, но не сломался, а, напротив, сохранил отношение к Советскому Союзу как государству рабочих, за которое он, изгнанник, ощущал такую же ответственность, какую чувствовал, будучи членом Политбюро в правительстве Ленина[4].

— Прошу меня простить, — я попробовал навести мост отношений заново, — очень хотел бы вам помочь, да только нет у меня больше ничего.

— On les aura! — привычными словами отозвался вождь.

И замолчал, бросив на жену взгляд побитой собаки. Дело досель небывалое, но удивиться я не успел. Приборы Натальи Ивановны легли на стол с тихим, но отчетливым стуком.

— Алексей, — она на секунду смутилась, недовольно куснула губу, но все же продолжила твердо, не отводя глаз: — нельзя ли занять у тебя немного денег?

Что?!

Спору нет, я уже давно заметил отсутствие достатка в доме Троцких. Газоны вокруг виллы заросли бурьяном, мебели нет, по углам паутина и пыль, охрана похожа на пародию. При дичайшей местной дешевизне — на обед и ужин неизменно рыба, которую хозяйка не стесняется ловить в море вместе с мужем. Но чтобы вождь мирового пролетариата просил взаймы у классово чуждого дворянчика?! Такой хитрый выверт судьбы мне в голову попросту не приходил!

Между тем бывший наркомвоенмор поспешно развил просьбу супруги:

— Признаюсь, история пренеприятнейшая. Сталин выставил нас с Натальей из СССР без копейки. Жить как-то надо, вот и пришлось мне в мае взять в долг у Мориса Паза двадцать тысяч франков на первое время. Помнишь, я на прошлой неделе рассказывал про его газетенку, ту, что «Contre le Courant»? Мы с ним собирались устроить большой еженедельник, да только этот поганый салонный коммунист, едва вернулся в Париж, первым же делом принялся плести ничтожные интрижки вместо совместной работы[5]! Зато деньги требует в каждом письме! Рассчитаться не проблема, черновик «Моей жизни[6]» давно готов, договор с издателем подписан. Но тут твои… учебники, прямо как снег на голову. Все, решительно все пошло наперекосяк!

— Молочнице за месяц задолжали, — припечатала оправдания мужа Наталья Ивановна.

Отказать? Может, хоть трудности быта прочистят пораженный мировой революцией мозг? Пусть вместо изобретения собственных теорий поможет чужим, из тех, что имеют за собой поддержку капитала. Наверняка эти стервятники уже кружат вокруг — хотя бы в переписке, дожидаясь удобного момента. Вреда от них нет, ведь бороться против Сталина, будущих репрессий и нацизма Лев Давидович не перестанет в любом случае. А у меня перед черным четвергом, понедельником и вторником каждый доллар на счету!

— Понимаете, — начал было я приличествующую моменту сагу на тему «денег нет и не будет», — такое дело…

Лицо вождя революции успело скривиться в понимающей, но все равно презрительной гримасе. И тут до меня докатилось ощущение непоправимой ошибки. Практически рефлекторно, не думая, я успел развернуть смысл на сто восемьдесят градусов:

— …давно хотел предложить! Да все боялся, не примете!

Осознание причины пришло следом за сказанными словами. Принкипо, к большому сожалению, совсем не Карелия. Ласковое Мраморное море — не студеное Белое. Труд писателя — не соловецкий лесоповал. То есть загибаться от голода и холода семья Троцких будет долго, очень долго, а вернее всего — бесконечно. Между тем пошел уже третий месяц, как никто не пишет воззвания и письма в СССР, не ищет союзников в Москве, Париже и Берлине, не мешает Сталину готовить чудовищную коллективизацию, а Гитлеру — пожинать голоса озверевших от безработицы избирателей. Наконец не издается самое простое и очевидное — «Бюллетень оппозиции»! Денег нет даже на почтовые марки! А значит, советское окно Овертона продолжает скользить в ад великого террора и чудовищной войны.

Скоро будет поздно!

Моя рука сама собой полезла в карман пиджака:

— На первое время… чек на две тысячи долларов вас устроит?

Как там вождь писал в «Бюллетене...»?

Против бюрократизма! Против оппортунизма! Против авантюризма!

За возрождение ВКП и Коминтерна на основах ленинизма!

За международную пролетарскую революцию!

Все равно из этой глупости ничего стоящего не выйдет. Однако лучше делать вид, чем не делать ничего.

_________________________________ [1]Далеко не безобидное обвинение. В «Правде» от тридцатого марта 1930 была напечатана статья Ярославского «Слева направо», посвященная «переходу» левой оппозиции Троцкого… в лагерь социал-демократии (то есть «вправо», на позиции «контрреволюции»). [2]Изменение в сельском хозяйстве развивающихся стран в 1940-х — 1970-х годах, приведшее к значительному увеличению продуктивности. Например, в Мексике (на родине этой революции) за пятнадцать лет урожайность зерновых выросла в три раза. [3]Теория выдвинута Л. Д. Троцким еще до изгнания, противопоставлялась построению «социализма в отдельно взятой стране». Дальнейшее развитие — «Бюрократический коллективизм» (Бруно Рицци, 1939 год), с которым Л. Д. Троцкий до последнего не соглашался в деталях (например, отрицал отождествление сталинизма и фашизма). [4]В реальной истории Л. Д. Троцкий сохранял подобное отношение к СССР до второй половины 30-х годов, причем зачастую — против позиции своих же соратников. [5]Группа парижских «троцкистов» в мае 1929 года оказалась изрядно обескуражена личной встречей с лидером на Принкипо. Несмотря на все попытки, в том числе повторную встречу летом 1930 года, сотрудничество «не пошло». [6]В реальной истории Л. Д. Троцкий расплатился в основном благодаря начатой еще в Алма-Ате книге «Моя жизнь», отрывки из которой публиковались в газетах начиная с ранней осени 1929 года. Позже его литературные гонорары выросли до существенной величины — нескольких десятков тысяч долларов в год.

* * *

Низкое небо Гамбурга плакало промозглым мелким дождем. Дым из обоих труб океанского лайнера мягко стелился в сторону выглядывающей из-за бурой громады складов стальной дуги моста. Там как-то совсем незаметно расплывался в облака, да так быстро, что верхняя часть фермы терялась в серо-сизой хмари.

— «Albert Ballin[1]», — прочитал я название вслух.

Белые буквы, выведенный на борту причудливой готикой, казалось, нависали прямо над низким зданием морского вокзала.

Рука Марты судорожно сжалась в моей ладони:

— Нам туда, — кивнула она в сторону, мимо осаждающей двери третьего класса толпы.

— Как-никак первый класс, — скривился я. И тут же сорвался на вывернувшегося невесть откуда попрошайку: — Geh weg!

— Лови! — крупная серебрушка, не иначе в пять марок, полетела из руки Марты ловко перехватившему монетку костыльнику. — Прощай, Дойчланд! — добавила моя временная супруга, словно извиняясь.

— Хлеб купи, а не дозу! — кинул я в спину болезненно худому, едва одетому, но при этом быстрому и верткому ветерану Великой войны.

Может, послушает, продержался же он как-то десять лет мира? Если сейчас наркоманов в Германии — как нищих на паперти православного храма, страшно подумать, что творилось сразу после демобилизации. Чуть не у каждого вернувшегося с фронта офицера, а то и унтера, в кармане — подарочная аптечка, в которой набор игл, шприц и ампулы с героином. Рядовые отстали ненамного, у них в ходу вариант подешевле — «ускоренный марш», с пояснением на этикетке: «ослабляет чувство голода и усиливает выносливость». Он же кокаин в таблетках[2].

Какого труда мне стоило отвести Марту от заразы[3]? Едва завелись деньги, какие-никакие столичные знакомства, подруги… ее потянуло на модную дорожку. А тут, как назло, даже среди вполне приличных дам принято таскать чертов порошок в пудренице да нюхать его, ничуть не скрываясь, в кафе, на службе или в трамвае, проще, чем сигарету закурить в XXI веке. Хорошо хоть я успел вернуться вовремя, пока привычка не стала зависимостью.

Вообще, надо признать, осень и большая часть зимы 1929 года пролетели незаметно. Неделю после Принкипо, никак не меньше, я прокувыркался в постели с Мартой. Две — с ней же, но в каморке офиса, за разбором накопившихся канцелярских мелочей. Месяц с лихвой ушел на продажу «Kinderluftballons»: на фоне восторженного просперити «золотых двадцатых[4]» дело оказалось намного проще, чем я опасался. Зато волокита с оформлением, напротив, так и шептала на ухо доплатить Троцкому за его антибюрократический лозунг отдельно, по двойной ставке.

После трансклерковского марафона биржевой крах прошел спокойно и размеренно, примерно, как охота на слона в зоопарке. С утра занять побольше акций, сколько дадут под залог имеющейся наличности, тут же продать, ближе к вечеру откупиться бумагами, подешевевшими на десяток, а то и два, процентов, вернуть их держателю. Что может быть проще? Главное — не соваться в омут биржи, где в эти дни царит тяжелый коллективный психоз. «Акционеры» с вытаращенными глазами по-броуновски клубятся вокруг белесых от плохо стертого мела котировочных досок, кричат на миллион голосов, а еще машут руками, как артистки женского бокса на ринге.

Есть телефон. Есть понимающие тему брокеры. Их стараниями к утру среды мой капитал составил без малого сорок тысяч долларов. Пока не богатство, но уже — состояние. Плюс к этому порядка десяти пришлось на долю девушки, которую хоть и с немалым трудом, но все же удалось уговорить поставить на кон собственную долю.

Деньги, черт бы их попрал!

С точки зрения Марты, крупный счет в банке — квинтэссенция абсолютного счастья. Она еще не знает, что богатые тоже плачут. Мне же нужно неизмеримо больше — годный инструмент для игры в жизнь. Получить я его сумел, а вот с использованием — впору ставить статус «все сложно».

Совсем недавно, по дороге из Турции, я было окончательно решился — гори все синим пламенем! Люди готовы биться смертным боем ради ничтожного «барского лужка», умирать за идиотские, вбитые газетными передовицами идеи, стрелять в затылки классово чуждых женщин и детей, раболепно прославлять палачей, писать миллионы паскудных доносов на соседей, загонять во рвы и лагеря смерти неправильные нации. Или, что куда страшнее, — без затей и всякой выгоды радоваться сдохшей у соседа корове или рухнувшим башням WTC. Умудренные сединами отцы семейств, при авторитете и должностях, все, за редким исключением, наделись на крючок пропаганды — как последние кокаинисты. Именно они, а никакие не фанатики-коммунисты, столкнули мир в кровавое безумие.

К чему спасать придурков, вздумавших устроить семейную вечеринку на территории двухсоткиловольтной подстанции?

У меня есть прямой путь в Валинор, он же — сияющий огнями Нью-Йорк. Купить квартирку на Манхэттене с видом на Центральный парк, почему нет? Там никто не помешает аккуратно играть на бирже, а полученные нетрудовые доходы вкладывать в персональное хобби — скромную лабораторию по исследованию полупроводников.

Хвала институтским конспектам и не чуждым конспирологии преподам — кое-какие фамилии у меня есть. Так что смогу в помощь себе, любимому, выкупить у большевиков блестящего экспериментатора Олега Лосева, по части теории разорить нацистов на гениального Оскара Хайла, заодно прихватить из Ленинграда его женушку, товарища Агнессу Арсеньеву[5]. Глядишь, появится году к тридцать пятому в этом мире первый транзистор, к пятидесятому — полноценная полупроводниковая ЭВМ. А там и до интернета рукой подать. Что еще надо человеку, чтобы встретить старость?

Уже куплены тяжелые, напоминающие безразмерные сундуки, морские чемоданы, выбрано судно, каюта, оплачены билеты. Да только на душе, чем дальше, тем гаже. Как не крути, задача «трех нет» не решена. Следовательно, отъезд в Америку — суть трусливое бегство.

Я пытался призвать на помощь здравый смысл. Что для меня Вторая мировая или Великая Отечественная? Много ли я знаю про них? Всего лишь несколько глав в учебниках, зазубренные на уроках и на следующий же день благополучно забытые даты битв, десяток фамилий полководцев, ритуальные ленточки на антеннах машин и красные флаги на экране телевизора ко Дню Победы. Спасение рядового Райана и Перл Харбор, «Штрафбат» и «Утомленные солнцем». Не более чем набор мифов, теперь я это понимаю лучше, чем кто-либо в мире.

Все увертки пропаганды кроет один факт. Ближе к ночи, стоит лишь сомкнуть глаза, вокруг меня собирается безбрежное море голов. Двадцать, тридцать, пятьдесят миллионов призрачных мертвецов — считая русских, немцев, китайцев. На время их можно прогнать, полстакана водки или коньяка действуют безотказно. Но каждый новый день они подходят на шаг ближе!

Сколько раз я пробовал оправдаться? Изобретал аргументы: до войны еще целых десять лет, куча времени, чтобы остановить бесноватого австрияка; создавать новый мир нужно пером, десятками и сотнями писем, а не глупым метанием по Европе. Вынашивал план найма киллера для Гитлера. Воображал сонм потенциальных союзников на противоположной стороне океана.

Или же, наоборот, кидался в крайность ортодоксального марксистского детерминизма, который нашептывал: что ни делай, страшное непременно произойдет. Нацизм неизбежен, как приход зимы, противоречия Версальского мира заложили неизбежный реванш. Исчезнет один фюрер, на его месте волшебным образом появится другой, еще кровавее и коричневее.

Результатом стало нехитрое знание: самообман — занятие неблагодарное. Самокопание — того хуже. Память услужливо вернула подзабытые ощущения бегства по карельской тайге: ежесекундный страх, нечеловеческую усталость, голод, стылую воду озер и рек, смертельную топь болот, лай собак и сочные шлепки чекистских пуль по стволам деревьев. Соседей по нарам — мертвых и, возможно, пока живых. Отправленного по гибельному зимнему этапу старика-учителя, профессора филологии Кривач-Неманца. Авдеича, напарника по лагерю, и его несчастную дочь. Всем этим призракам прошлого не требовалось подходить близко. Я узнавал их лица в толпе. Они спрашивал: ты отомстил за нас?

Но самым жестоким из моих судей оказалась Татьяна — нагая Дафна Кемперпункта. Та самая, что бросила вызов главвертухаю Курилко. Взгляд ее глаз преследовал меня неотступно — ведь там, в концлагере, я поклялся отомстить за нее! Она, быть может, все еще жива! А если нет? Тем более! Сколько их еще в Советской России — прекрасных, несломленных, нерастоптанных в соловецкую пыль тяжелыми большевистскими сапогами?

Два года назад, втайне от самого себя, я думал об орденах и медалях. Мечтал стать знаменитым, хоть в отчаянном прыжке, но дотянуться до упоминания своей фамилии на страницах учебников. К подвигам меня толкало честолюбие… Наивный глупец! Теперь мне известна страшная правда: жажда славы — ничто против груза ответственности.

Перелом случился в канун двенадцатой годовщины русской революции. Для начала я отрезал себе путь отступления, то есть сдал билет на «Albert Ballin». Затем пережил недельный скандал — уладить отношения с Мартой без смертоубийства оказалось непросто. Мне очень хотелось отправить ее в новую жизнь свободной, богатой и красивой невестой.

Не вышло: в законах Веймарской республики «развод по взаимному согласию» как понятие начисто отсутствует. Самое близкое по смыслу, так называемое «злонамеренное оставление супруга», можно предъявлять не ранее чем через год. Пришлось ограничиться набором простых инструкций: не подходить к бирже ближе, чем на пушечный выстрел, и вообще, ничего серьезного не покупать до 32-го года. После 33-го — собрать пакет акций крупных табачных компаний[6]. С этого и жить.

Она же… решила ждать меня за океаном. Ждать и дождаться.

Я обещал! Она верила мне, верила со слезами на глазах — так умеют верить только женщины. Верила искренне, истово, но точно знала: мы расстаемся навсегда. Она никогда не читала Толкиена, поэтому не надеялась на орлов.

Я обещал! Поэтому обманывал, как мужчина, по давней традиции выбравший самое простое — поход и битву. Очень удобно — нет смысла беспокоиться о завтрашнем дне, он, может, и вовсе не наступит.

…Позади таможенные формальности, погружен багаж. Улетают последние мгновения. Столбики дыма из труб малявок-буксиров забугрились черными клубами. Около швартовых пушек суетится портовая команда. Мы в последний раз обнялись у трапа; такую привилегию имеют только пассажиры первого класса, остальные — машут руками с трибуны на крыше вокзала.

Мокрый снег скрыл слезы.

_________________________________ [1]Спущен на воду в 1922 году, с 1935 — «Hansa», с 1953 по 1980 — «Советский союз». [2]Например, одна только фирма «Merck» в Дармаштадте произвела в 1912–1914 годы около двадцати тонн кокаина, а во время Первой мировой — производила более полутора тонн в месяц. [3]По данным 1924 года, из пятисот опрошенных проституток Москвы четыреста потребляли наркотики. Не думаю, что ситуация в Берлине отличалась принципиально. [4]Экономика Германии в 1924–1929 годах бурно росла. Объем промышленной продукции возрос к 1928 году более чем на сто процентов от уровня 1913, доходы населения превысили последний почти на двести процентов. [5]О. В. Лосев — изобретатель кристадина (1922 год). Умер от голода в блокадном Ленинграде. О. Хайл — немецкий физик, запатентовал принцип действия полевого транзистора (1935 год). А. Арсеньева — супруга О. Хайла, в 1935 не смогла выехать из СССР, позже — профессор ЛГУ. [6]Доллар, вложенный в табачную компанию в 1900 году, к 2010 год принес бы 6,3 млн. — в сто шестьдесят пять раз больше среднего по промышленности США.

* * *

Дорога на войну, как и положено, началась с завещания. Нехитрое, можно сказать, насквозь житейское дело… только не в моем случае. Прикинул и прослезился: для сохранения основного текстового и графического контента XXI века, то есть без музыки и видео, требовалось никак не менее сотни тысяч кадров.

Примерился было к Kodak нумер четыре, купленному для поездки в СССР чуду фототехнической мысли, и тут же, не задумываясь, отправил его в комиссионку. Широкая пленка чудо как хороша для художественных снимков, но в подобных количествах способна разорить даже миллионера. Вдобавок для ее хранения потребуется арендовать не ячейку банка, а все хранилище целиком. Взамен я рассчитывал купить готовый станок для микрофильмирования, на худой конец — специально придуманную под данный процесс камеру[1].

Реальность неприятно удивила: ничего подобного в продаже не имелось. Самые опытные профессионалы в ответ на мои вопросы недоуменно разводили руками. Только один из них что-то слышал о программе перевода манускриптов на фотопленку, затеянной пару лет назад в библиотеке конгресса США. Но где Берлин, а где Вашингтон! При всем богатстве выбора лишь Leica I[2] минимально соответствовала требованиям — работала на узкой тридцатипятимиллиметровой пленке, той же самой, что массово использовалась в кинематографе. Все остальные варианты требовали чего-нибудь пошире и ощутимо подороже.

Возиться с кассетами на тридцать шесть кадров категорически не хотелось — хорошо что не только мне. Создатели Лейки случайно или умышленно оставили место для настоящего чита: можно за копейки купить большую катушку кинопленки и потихоньку, в темноте, отматывать с нее нужные куски. Так что идея, можно сказать, лежала на поверхности.

Доработанную напильником камеру я воткнул в большой «темный ящик», так, что наружу торчал только объектив. Туда же пристроил профессиональную киношную катушки на две тысячи футов кинопленки, полную и, соответственно, пустую. Для управления получившейся сверхкамерой вывел специальные светонепроницаемые нарукавники. Получилось удобно: правой рукой, изнутри и на ощупь, я перематывал пленку и нажимал спуск, левой, снаружи, — манипулировал экраном смартфона.

Долгими часами, день за днем, полтора месяца. Восемь полных бобин, два чемодана.

Зато проявка не составила труда: кинопроизводство в 20-х жило чудовищными по фотографическим меркам объемами, десятки мастерских были готовы удовлетворить любые прихоти как известных продюсеров, так и операторов-любителей. Хочешь присутствовать в процессе, лично контролировать, чтобы никто не лез с лупой к негативам? Порнуха, значит? Вот тут, уважаемый герр, у нас строчка в прейскуранте для вашего случая предусмотрена. Платите тройной тариф и ни в чем себе не отказывайте.

За сохранением нажитого непосильным трудом я отправился в Швейцарию, сейф Union Bank of Switzerland показался мне лучшим вариантом из всех возможных. Изрядная перестраховка, надо признать: в известном мне будущем Германия оставалась относительно доступной года до тридцать пятого. Однако мало ли что случится с историей после моего вмешательства?

Условия просты. Доступ к архиву — исключительно личный, по кодовой фразе и росписи. В случае моей гибели, а точнее — отсутствия в течение трех лет, банкиры обязаны переслать сопроводительное письмо, флешку — как материальное доказательство, двадцать тысяч долларов и весь архив на пленке в Англию, господину Капице, Петру Леонидовичу, действительному члену Лондонского Королевского общества. Мир должен получить второй шанс. Остаток денег с чекового счета, если таковой обнаружится, отойдет Марте. Ближе у меня тут все равно никого нет.

Все лишнее из памяти телефона безжалостно стер: теперь я не смогу выдать врагам секреты даже под пыткой. Оставил лишь самое нужное в области истории и электротехники, фильмы, музыку, немного беллетристики для борьбы со скукой и, кроме того, «презентации» — кадры заглавных страниц и содержания оставшегося в Цюрихе «богатства». На случай потери или поломки LG — продублировал последнее материально, то есть в виде небольшого конверта с отрезками пленки.

Следующим после завещания пунктом моей программы стоял поиск союзников. Я ведь маленький, слабый, а Враг — он такой могучий и ужасный! Но как ни крутил варианты — никого, кроме бывшего наркомвоенмора, на горизонте не обнаруживалось. В конце концов, если товарищ Троцкий намерен дальше получать от меня деньги, то пусть расстарается, во имя потерянного поколения демографического перехода столкнет советскую коллективизацию на хоть сколь-нибудь разумный путь!

Дорога до Константинополя знакома и проста, однако для начала я направился в Прагу. Именно там, еще перед первой поездкой к бывшему наркомвоенмору, мне удалось легализовать старый нансеновский паспорт. Удобнее места в Европе не найти, правительство поствеймарской Чехословакии поразительно благожелательно относится к эмигрантам из России. В результате вышла очень удобная схема: въехал успешный бизнесмен, гражданин Германии Хорст Кирхмайер, а выехал — вчерашний беглец из советского рая, а ныне слушатель Русского народного университета Алексей Обухов.

Быстро проскочить через «город сотни башен» не вышло. Рождественская суета, уютные пивные ресторанчики, чудесные девушки… До Прикнипо мне удалось добраться только в новом, 1930 году.

— Я был абсолютно уверен, что ты ко мне вернешься! — вождь мирового пролетариата явно обрадовался моему появлению на пороге виллы. — Наталочка, ты только глянь, кто к нам приехал!

«Самомнения у него изрядно прибавилось», — отметил я про себя. Но спорить не стал, наоборот, ввернул вежливый комплимент:

— Все пути ведут к вам, Лев Давидович.

— Леша, ты как раз ужину! — пока я пристраивал на вешалку пальто и шляпу, Наталья Ивановна успела добраться до холла. — Проходи сразу в столовую.

Распорядок дня остался прежний — под это и подгадывал. Зато компания… ох, как же она изменилась за несколько месяцев! За новым большим столом трое молодых парней, на французском не сразу поймешь, упражняются они в изящной словесности или дискутируют о политике. Главное — оживленно, аж воздух дрожит от напряжения. С трудом оторвались друг от друга, пока Троцкий представлял меня как «надежного товарища из СССР».

Сперва показалось — какие молодцы, о России думают. Иное мне как-то и в голову не приходило. Но потихоньку разобрался: оказывается, тут скромно и со вкусом обсуждают скорую революцию в Испании. Причем успели уйти в этом процессе так далеко, что готовятся не свергать власть короля или, на худой конец, проклятой буржуазии, а, наоборот, спасают свободный пролетариат иберийского полуострова от термидорианского перерождения коммунистической верхушки. Чтобы не вышло такой же чепухи, как в Советской Республике.

Хозяин улыбался, довольный, как объевшийся сметаны кот. Еще бы — он наконец-то в привычной стихии, да еще с персональным, глубоко спрятанным от соратников бонусом в виде послезнания. Я же честно, но без малейшего успеха, пытался вникнуть в хитросплетение испанских политических интриг. В отличие от Льва Давидовича, мне в голову не пришло штудировать учебники будущего на предмет стартовавшей в конце тридцатых[3] гражданской войны.

Часа хватило сполна: нить дискуссии окончательно ушла за грань моего понимания. Термидор, хермидор… левые газеты завалены этим музейным термином по самый край, еще и наружу свешивается перекисшей квашней. Надо же, нашли «великое» событие. Чуть более сотни лет назад Конвент, он же гибрид правительства и парламента, всего-то навел порядок в своем же исполнительном комитете. Срезал головы нескольким ошалевшим от крови якобинцам. Аналогия, сколько не тяни ее за уши, имеет с СССР всего лишь один действительно схожий момент: когда-то революция должна закончиться. Можно точку разворота назвать реакцией, можно — откатом, усталостью масс[4], сменой тренда, потерей инициативы — хоть как; суть не изменится.

Форма, кстати сказать, тоже. Там, где торжествует революционный беспредел, к власти всегда приходят вожди. Процесс неизбежный и в общем-то позитивный. Кто-то же должен выбить из пролетариев всякие галлюцинации и занять их прямым своим делом — чисткой сараев. Проблема тут ровно одна: каждый спаситель отечества наводит иерархию и порядок по своим уникальным рецептам.

Можно усложнять. Подрихтовать идеологию под реальность. Раз и навсегда прекратить поиск врагов, беречь, а не загонять на лесоповал, вернувшихся из-за границы сограждан. Допустить многоукладность в экономике, удерживать баланс между государственным и частным сектором. Железобетонно защитить права антагонистов-капиталистов, своих и чужих, льготами и дешевыми ресурсами заманить к себе иностранный бизнес. Тащить и приспосабливать к себе все лучшее, что создано на земном шаре. Манипулировать валютным курсом и пошлинами, подстраиваться, льстить, лоббировать, угрожать или обещать, но все же устроить из своей страны мирового промышленного лидера.

Можно упрощать. Закуклиться в автаркию. Низвести национальную валюту до статуса пресловутых фабричных купонов. Задавить хилые ростки товарно-денежных отношений в пользу примитивного централизованного управления ресурсами, по сути, скатиться обратно в феодализм, точнее — его индустриальную разновидность. Винить в тотальной нищете и лишениях вредителей, диссидентов, контрреволюционеров и прочих еретиков, а их беспощадное уничтожение — сделать смыслом жизни инфицированного коммунизмом поколения. Непременно разыскать внешнего врага, ведь упрощенные системы управления исключительно эффективны именно во время войны. Или на крайний случай — вечной подготовки к войне.

Китай успел прогуляться по обоим веткам развития. Результат известен любому школьнику XXI века.

Допив для храбрости бокал недурного совиньона, я попытался встрять в дискуссию:

— Товарищи, не лучше ль, вместо разговоров о будущем, уже сейчас поднять советских, озлобленных коллективизацией, крестьян на борьбу против сталинистов-термидорианцев?

— Тут у нас расхождений никаких нет, — лидер гостей дрогнул тонким безноздрым носом. — Вместе с тем…

— Стравить между собой врагов революции, что может быть лучше! — подхватил самый младший из французов, чернявый красавчик лет двадцати с обиженными губами.

— Как это — врагов? — удивился я.

— Не спорю, в нашем деле хороши любые средства… — попробовал продолжить лидер.

Однако красавчик его опять прервал:

— Если бы знать как!

— Мы уже довели тираж «Бюллетеня оппозиции» до трех тысяч экземпляров[5], — заметил Троцкий. — Разосланы сотни писем, в Европе поддержка нашей позиции ширится день ото дня.

— Плебисцитарное окружение Сталина не дает возможности для более глубокого вмешательства, — наконец-то закончил мысль старший из французских гостей.

О чем они вообще говорят? Пытаясь нащупать реальность, я недовольно пробормотал:

— Разве нет иных вариантов?

— Вне всякого сомнения! — меня пронзил взгляд синих, безнадежно уверенных в своей силе глаз вождя. — Comme on le sait, политика есть искусство возможного. Поэтому мы неустанно призываем советское руководство отступить с позиций авантюризма по крестьянскому вопросу. Как можно раньше и в как можно большем порядке. Но — нужно особо отметить — сейчас и только сейчас!

— Право, вы меня совсем запутали!

— Ты же прекрасно все сам понимаешь, — бывший наркомвоенмор позволил себе снисходительную улыбку. — Крестьяне — наши самые страшные классовые враги, не повредит, если какие-нибудь десять миллионов из них будут уничтожены. Пока мужик, наш смертельный враг, нас не проглотил, мы должны его навсегда как следует взнуздать. Коллективизация — прекрасное средство укротить мужика, он должен либо войти в колхоз, либо быть навсегда обезврежен[6].

Это что же выходит? Монархисты, с их коронным призывом пороть быдло на конюшне, на поверку — чисто гуманисты? Нет, с теорией я не спорю, на скудных почвах нечерноземья частник суть самоед, в смысле — ничего не производящий и ничего не потребляющий экономический балласт. И угрозой естественной парцелляции из трудов Василия Шульгина я проникся в достаточной мере. Даже не спорю, что без крупных агропромышленных хозяйств России никак не обойтись. Но, черт побери, они же люди! Живые люди, а не поленья для паровоза прогресса!

Злость подняла меня на ноги.

— Знаешь, как сделать лучше? — осклабился лидер французов.

— Да пошел ты нах...й! — крикнул я ему в лицо. Надеюсь, этот фанфарон не знает русского. Ведь, в сущности, обидные слова сказаны совсем другому человеку. — Обойдусь. Без. Диванных. Вояк.

Вышел в тишине.

— Леша, Постой! Куда же ты? — расстроенный Троцкий догнал меня в холле.

— В Россию, куда же еще?

Стоит ли вообще говорить с человеком, только что оправдавшим убийство десятка миллионов? Пусть он и единственный стратегический союзник.

— Один?! — опешил бывший наркомвоенмор.

— А есть варианты? — зло фыркнул я в ответ. Махнул рукой в сторону столовой: — От этих болтунов для России не будет никакой пользы, один только вред.

— Поднять народные массы всего мира на дыбы под нашим знаменем…

Где-то глубоко внутри я все давно решил, но никак не мог отваэиться. И вот теперь мысль вошла и утвердилась. Надо убить Сталина, убить и не думать, что будет потом. Хотя, по совести, и этого большевика-ленинца не мешало бы отправить следом…

— Просто убью его, — я коротко оборвал вождя.

— Кого его?! Погоди, неужели… Сталина?! Невозможно! Тебя непременно схватят и расстреляют!

— Что с того? — деланно ухмыльнулся я. — Нельзя выиграть, ничего не поставив на кон.

— Les jeux sont faits; rien ne va plus[7], — голос Троцкого сломался. — Будь я лет на тридцать моложе!

— Иногда и жизнь — не такая великая цена.

Никогда не думал, что дойду до эдакого мелодраматического пафоса.

Зато «второй после Ленина» явно знавал драмы помасштабнее. Посему к деталям он перешел с неожиданной стороны и без малейших сантиментов:

— Артефакт из будущего оставишь?

— Возьму с собой.

— А если…

— Будет маленький шанс выжить, — не стал лукавить я.

— Леша, как можно? Невообразимый риск! Разбить или потерять это устройство — невосполнимая утрата!

— Сделаны фотокопии, — беспечно отмахнулся я. На фоне решения убивать подобные мелочи казались мне сущей безделицей. — Если что-то со мной случится, они уйдут в мир через надежного человека.

— Однако! Однако… дьявольски предусмотрительно!

Тут Троцкий основательно задумался. Я даже успел, плюнув на вежливость, натянуть пальто и уже взялся за шляпу, когда он продолжил:

— Нельзя одному отправляться в такой вояж, вернейшее самоубийство. Но я точно знаю, кто тебе поможет. Блюмкин! Помнишь такого?

— Еще бы! — В учебниках будущего убийце Мирбаха отведены полторы строчки. Другое дело в газетах и книгах двадцатых, тут он популярен, как Гагарин. — Но погодите, погодите, Лев Давидович! Я точно читал: его должны были расстрелять в ноябре…

— Живехонек! Мы же с ним виделись в апреле, договорились о связи; так я ему и написал сразу, прямо с утра, после нашей с тобой встречи.

Ого! Не «шерсти клок», а полноценная овца, то есть баран! Похоже, мое предприятие не так уж безнадежно. В компании с отчаянным и опытным террористом — да мы половину политбюро перестреляем!

— Он точно согласится?

— Не сомневайся. — Троцкий вдруг шагнул вперед и приобнял меня за плечи. — Не сомневайся, мой друг! У нас все получится!

Как мне хотелось сбросить со своего плеча руку бывшего наркомвоенмора! Но Блюмкин! Ради шанса получить эдакого профессионала стоит потерпеть дольше, чем пару минут.

_________________________________ [1]Рассчитанный на двести пятьдесят кадров аппарат Leica 250 Reporter был выпущен в продажу только в 1933 году. [2]Leica I, в продаже с 1927 года — первая камера для тридцатипятимиллиметровой кинопленки. [3]Главный герой путает мятеж Франко с Испанской революцией, которая началась двенадцатого апреля 1931 года. Двадцать восьмого июня состоялись выборы в Учредительное собрание, на которых к власти пришла либерально-социалистическая коалиция. [4]Председатель революционного трибунала Дюма жаловался Робеспьеру, что он не может найти судебных заседателей для трибунала, так как никто не хочет идти. [5]Незначительно измененная фраза из книги Карла Альбрехта «Преданный социализм» приписывается С. Орджоникидзе (скорее всего, сказано в 1930 году). [6]В реальной истории тираж «Бюллетеня...», похоже, никогда не превышал тысячу экземпляров. [7]Ставки сделаны, больше ничего не принимается.

4. Путевые заметки. Бирзула, апрель 1930 (три месяца до р.н.м.)

За окном смеркалось. Как будто подстраиваясь под угасание дня, все реже звучал перестук колес на стыках, ощутимо замедлился бег телеграфных столбов. Вдоль дороги потянулись замызганные заборы и сараи. Рельсы начали ветвиться стрелками, уходящими в обветшалые, но многочисленные ремонтные или погрузочно-разгрузочные закутки.

Неожиданно совсем рядом с составом проплыла монументальная «свечка» странного здания красного кирпича с несвежей, но все же белой отделкой окон и вычурных фронтонов. Очень небольшое, немногим длиннее вагона, оно уходило вверх на целых пять этажей. И почти сразу за ним показался верный признак крупной станции — невысокий асфальтированный перрон, за которым под грубой коричневой штукатуркой скучало двухэтажное здание вокзала.

Состав остановился, потом чуть сдал назад и опять дернулся вперед, как будто поудобнее устраиваясь на месте[1].

— Станция Бирзула[2], — сквозь негромкий металлический лязг буферов и сцепок донесся из коридора голос проводника, — остановка сорок пять минут.

Бросив завистливый взгляд на безмятежно спящего Якова, я все же решился размять ноги.

— А чего ж так долго-то? — выйдя в коридор, окликнул я кстати вывернувшегося проводника. — Вроде невеликий городок.

— Время ужинать, — удивился он моей недогадливости. — Вы-то, товарищ, ежели кушать захотите, так в местный ресторан-вагон сходить извольте-с, он тут совсем недалече, третий вагон, только через первый класс пройти-с. Коли заказать чего изволите-с, принесем в сей же час. А пассажирам из жесткого в буфете на вокзале подают-с.

— Все звери равны, — тихо пробормотал я себе под нос. — Но некоторые равнее других.

Чуток поколебавшись между ленью и любопытством, я решил следовать последнему.

В воздухе над перроном пахло дымом и говн…м. Из передних, ближних к паровозу зеленых вагонов к вывеске «Буфет» бойко, почти бегом тянулись желающие поесть. Добравшись до засиженной мухами стойки, я чуть не поперхнулся от давно забытого лагерного запаха. Однако толпа, ничуть не смущаясь, шустро разбирала единственное доступное блюдо — вареную перловку без капли жира с тощей селедкой, по цене рубль с гривенником. Насколько я успел понять нынешние советские реалии — весьма адекватное по деньгам предложение. Хотя не уверен, стали бы такое жрать собаки из моего родного 2014 года.

Собравшись было уходить, я заметил в стороне вывеску-указатель: «Буфет для пассажиров первого и второго классов». Я уже прикидывал, как доказывать свою принадлежность к привилегированному сословию, но вход оказался свободным для всех. Чуть более приятные ароматы, на столах, покрытых пестрыми, удачно маскирующими пятна, скатертями стоят цветочные горшки, украшенные розовыми и лиловыми лентами. И всего несколько посетителей! Причину такого «счастья» я понял, как только взял в руки меню: капустный суп, жареная рыба с картофельным пюре, кофе и булочка с маслом стоили целых девять рублей. То есть недешево даже для такого буржуя, как я, и чуть не в пять раз дороже среднепаршивых одесских забегаловок.

Экономия мигом отправила чувство голода в далекое, слегка эротическое путешествие. Положив роскошную обложку тисненой кожи с одиноким желтым листочком отпечатанных на пишмашинке расценок обратно на стол, я тихо смылся в шумную суету перрона… чтобы немедленно попасть под прессинг небольшой стайки попрошаек-беспризорников лет пяти-десяти. Отбиться стоило немалого труда и полудюжины медных монеток. Впрочем, надо отдать должное: процесс облегчения карманов шел весело, можно сказать, с улыбкой, да и окружающие относились к детям удивительно спокойно и по-доброму.

Тем временем очередь в буфет успела рассосаться, однако у пассажиров немедленно нашлась новая забава: вооружившись огромными, чуть не полуведерными медными чайниками или котелками — а то и двумя-тремя, как видно, для соседей — они толпились вокруг сложенной из кирпича еще в имперские времена будки с выведенной белой краской надписью «Кубовая». Хотя выдавали там отнюдь не «кубы», а кипяток. Система работала на самообслуживании: два высоких бака с кранами, соответственно, для горячей и холодной воды — знай только подставляй посуду.

И только тут я, наконец, понял, чего не хватает в картине провинциального вокзала. Где же неизбежные, встречающие каждый поезд торговки снедью и навязчивые спекулянты нативными сувенирами?! Почему бабульки в расшитых платках не продают успевшим оголодать за пару-тройку часов пути товарищам самостряпные пироги, вареные яйца, домашнюю сметану? Куда подевалась воспетая в железнодорожных сагах синюшная картошка? Как страждущие обходятся без неизбежной закуски, в смысле маринованных и соленых огурчиков?

Может быть, продавцов просто не пускают на перрон? И стоит поискать вкусный, горячий калач с другой стороны вокзальных дверей?

Не откладывая мысль в долгий ящик, тем более что вокзальный колокол уже отзвонил первое предупреждение, я быстрым шагом пересек полупустой зал ожидания и в остолбенении замер на крыльце.

Привокзальную площадь — всю, с окрестными улицами — плотно забивала чудовищная орда. Опрятные с виду телеги перемежались кучами наваленных прямо под открытым небом узлов, корзин, свертков, а то и вообще сомнительной рухляди. В проходах — а то и прямо поверх скарба — мельтешили толпы разновозрастных детей. Кто-то просто играл, другие возились вокруг маленьких костерков, третьи занимались починкой своих вещей или иным попутным ремеслом. Хозяева — судя по всему, местные крестьяне — сидели в рядок около закрытого на амбарный замок окошечка кассы.

— Вот, значит, оно как, — пробормотал я.

Одно дело читать о коллективизации в учебниках или газетах, совсем другое — видеть результаты жестокого социального эксперимента буквально, лицом к лицу. Хорошо хоть в относительно сытом тридцатом! Что же тут будет твориться через пару лет, в разгар Голодомора?

— Лес рубят — щепки летят, — продолжил я вслух, но тут же поймал злой взгляд патрульного.

Его напарник пошел дальше. Выразительно поправив ремень винтовки и стряхнув шелуху семечек с губ, он развязно посоветовал:

— Шли бы вы отсюда, товарищ… к поезду.

До своего вагона я добрался со вторым колоколом.

— Напоили лошадку, повезла, — встретил меня проводник. И улыбнулся с откровенной хитринкой. — Не изволите-с из ресторан-вагона чего?

— Изволю, — я непроизвольно подстроился под местный сленг. — Но завтра с утра, пожалуй. Сегодня никак, надо доесть то, что из Одессы прихватили.

— Как прикажите-с, — охотно согласился проводник. — В котором часе подать-с?

— Часиков в девять приносите, — по опыту крайне ненавязчивого советского сервиса я обозначил время скорее чтобы отвязаться от докучливого проводника, чем рассчитывая что-то получить на самом деле.

И сразу отвлекся на презанятнейшее зрелище: невысокая женщина лет тридцати пяти, кажущаяся миниатюрной, даже несмотря на изрядную полноту, буквально тащила по проходу на своих плечах нажравшегося до положения риз краскома. Его неприятное лошадиное лицо с усиками-щеткой а-ля Гитлер болталось из стороны в сторону на каждом шагу, мутный расфокусированный взгляд скользил по обстановке и людям без всякого смысла.

«Где-то я его видел», — мелькнула мысль.

Петлицы с ромбом — однако, большой начальник, канта нет — неужели ГПУ[3]?! Курилко! Главпалач Кемской пересылки! Бывший гвардейский офицер Белой армии[4], потом коммунист и чекист! Любитель маршировки, криков «Здра!» и холодных карцеров, выстойки на комарах и, вообще, практик убийственно черного юмора. Сколько прекрасных людей остались навсегда в мерзлой земле по его вине!

Пока я изображал соляной столп, женщина умудрилась не только проволочь «гражданина начальника» мимо, но даже втащить мерзкое тело в купе. Через неплотно закрытую дверь я мог видеть, как она молча и сосредоточенно стягивает со своего сваленного на диван мужа, а может быть, и любовника, сапоги, галифе, следом — грязный заблеванный китель. Затем, собрав вещи, она скрылась за дверью уборной, из которой сквозь выходящее в коридор матовое стекло послышался шум набираемой в раковину воды.

Сколько она там будет стираться? Минимум пяток минут? Хватит времени заскочить, придавить подушкой лицо и подождать, пока затихнут конвульсии! Непроизвольно я сделал шаг к дверям, другой… и, резко взяв себя в руки, вернулся в свое купе.

Какой смысл брить волоски по одному, когда надо отсекать голову? Зачем делать из прохвоста героя, погибшего от руки недобитой контры? Ведь я-то точно знаю: недолго виться сволочной карьере, скоро шлепнут свои же, и, сильно надеюсь, справятся куда раньше кровавого тридцать седьмого[5].

Однако поворочаться перед сном в этот вечер мне пришлось изрядно…

_____________________________________ [1]Каждые шестьдесят-сто километров паровоз нуждается в заправке водой. Машинисту (особенно не слишком опытному) бывает порой сложно подогнать локомотив под заливочную систему водонапорной башни. [2]Ныне станция Котовск Одесской области (переименована в 1935 году). [3]На практике отличить петлицы ГПУ (поле крапового цвета) от малинового (пехота РККА) практически невозможно, поэтому все ориентировалось на кант — в РККА он был черный, а в ГПУ — малиновый. [4]Согласно мемуарам Д. С. Лихачева, Курилко служил в Белой армии не более пары месяцев. [5]Курилко был снят с должности уже в мае 1930, попал под следствие и ближе к осени расстрелян, более того, в конце июля этого года по всем лагерям зачитали приказ коллегии ОГПУ о «произвольщиках и белогвардейцах в лагерях», после чего режим был существенно смягчен (так называемая «Соловецкая оттепель»).