Английская красная и железная лазурь

Глава 1

Мэд Эссенс

Английская красная и железная лазурь

Введение. Justificatum malum factum.

– Мистер Камен, не так ли? Я... Я большой фанат! Какая неожиданность увидеть вас здесь! Да ещё и рядом с этим... Убожеством.

– А?

Ричард Камен. Да, так меня зовут. Точно. Совсем забыл. Порой совсем сложно собрать все мысли в кучу. Собрать самого себя в кучу, слепить из разрозненных кусочков похожее на человека существо, которое чудом ещё помнит, как раскрывать рот в такт и членораздельно произносить слова. Старость берёт своё.

– Я ведь не обознался? Вы – Ричард Камен, всемирно известный художник! – голос молодого человека едва не срывался на восторженный писк, от которого вот-вот разболится голова. – Это вы, не скромничайте!

– Да... Был им. Когда-то давно. – я отрешённо махнул рукой. Так по-старчески. Боже, Ричард, что с тобой стало.

Усталый голос, прокуренный и сиплый. Мой голос, которого я не слышал уж очень давно. Я сам этого захотел, не подумайте, но не то, чтобы по своей воле. Жить в одиночестве – значит рано или поздно смириться с тем, что периодически тебе приходится проговаривать простенькие фразы, лишь бы только убедиться, что ты всё ещё не разучился разговаривать.

– Я знал! С самого первого взгляда знал, что это вы!

– А то меня так сложно потерять в толпе. – съязвил я в ответ. Малец точно знает всю мою историю, но то ли прикидывается дурачком, то ли колпак фанатизма, который сполз на глаза, воздействует на мозги и нагоняет галлюцинации.

– Ни в коем случае не хотел вас оскорбить, сэр! Просто, ваши шрамы... Господи Иисусе, это так волнительно! – словно маленькая девчонка, парень сжал в руках широкий блокнот и чуть ли не затрясся в экстазе. Ну и ну.

Стоило ему упомянуть шрамы, как они тут же зачесались. Обычно, они не чешутся, пока их не замечаешь. Я привык жить с ними, каждое утро смотреться в зеркало и видеть своё старое лицо, не разукрашенное гладкими линиями, стянувшими щёки, веки и губы словно хирургические нити. А этот щегол... Пищит от восторга, глядя на них! Интересно, он просто издевается, или в самом деле эта встреча заставляет проснуться сидящего в нём маленького мальчика, впервые увидевшего необычно выглядящего человека?

Рука невольно потянулась к лицу. Пальцы быстро пробежали по рубцам, пригладили их, унимая зуд. Я выглядел страшно. Очень страшно, если не приуменьшать. Человек, которому я хотел помочь, оставил мне эти шрамы на память, как проклятое клеймо. Но часы тикают, и чувство, будто этот кошмар, эти шрамы, весь ужас пережитых лет, сидящий на подкорке, вот-вот развеется вместе с моей кончиной, нарастает только больше. И гори оно всё огнём.

– Вас давно не было видно на людях. Ни новых картин, ни выставок. Даже в новостях не "светитесь". – малец всё не унимался.

– Стараюсь прожить остаток жизни в спокойствии, знаете ли, мистер...

– Эклберри. Джон Эклбери. – представился парень. – Я работаю в местной газете журналистом, в свободное время немного пишу. Вот, решил наведаться в обитель искусства, ха-ха.

Мерзкий смешок. Нет ему дела ни до искусства, ни до музея, в котором мы сейчас находимся. Я видел таких людей, знаю, чем они живут: сейчас он напишет очередную простенькую статейку, получит за неё жалкие гроши, а уже вечером купит бутылку самого дешёвого бренди и будет в муках пытаться выдавить из себя словечки для своего "настоящего" хобби – так он надеется, что последняя строчка в собственной книге тут же сделает его известным и богатым, но человечество его проигнорирует. Ему повезёт, если у него хватит сил и терпения начать ещё одну – в противном случае он забросит это дело в долгий ящик и плюнет, проклянув тот день, когда решил взять перо в руку. Я знаю этих людей – я был одним из них, и бьюсь об заклад, что и Морган был среди них.

– Занятно, мистер Эклберри. Правда. – соврал я.

– Раз уж состоялась такая занимательная и, не побоюсь этого слова, уникальная встреча, не сочтёте ли вы грубостью, если я задам вам пару вопросов?

– Кхм. Хорошо, задавайте.

О да, Джон. Я уже сто лет не давал интервью. Каким же будет твой первый вопрос, дай-ка подумать, дай подумать...

– Мы находимся в Королевском музее искусства. Когда-то давно, годы назад, здесь проходила занимательная выставка, на которой присутствовали вы и...

Морган Алессандро. Со своим семейством.

– Морган Алессандро. Со своим семейством.

Что же ещё может волновать молодое поколение. Конечно, Морган Алессандро и его чёртово семейство. От одного только упоминания его имени шрамы начинают чесаться ещё сильнее.

– Действительно, так и было. – ответил я чуть раздражённо.

– Не поймите неправильно, но я нахожу вполне символичным, что вы лично явились на выставку, рекламой которой стала картина вашего давнего врага. "Загадочный Морган Алессандро и единственное полотно, уцелевшее в огне!", так ведь они говорят? Если уж совсем не скромничать, то я бы хотел спросить у вас... Это действительно картина, которую не смогли сжечь горожане?

Я бы хотел, чтобы это была именно она. Тогда бы я точно смог сказать, что проклятье, которое завладело разумом Моргана, вырвалось наружу. Но я не слышу шёпота. Лишь шелест, тихое шуршание, словно вода стекающая по засохшим мазкам краски.

– Нет, мистер Эклберри. Это было последнее полотно, которое мистер Алессандро выставил в этом музее, но так и не смог забрать обратно. По правде говоря, он не очень-то и хотел это сделать.

– Вот как? Но что же стало причиной? – малец старательно записывал все мои слова в блокнот, даже не глядя на него.

– Выставка стала катастрофой, которая поставила под сомнение вменяемость мистера Алессандро. После неё он заперся в своём особняке и больше из него никогда не выходил.

Он совсем обезумел. Его взгляд, крики, движения тела в тот вечер были поистине нечеловеческими – было бы очень приятно узнать, что он просто сошёл с ума от зависти к моему таланту, но это было правдой лишь отчасти. В тот вечер он потерял не только карьеру – в тот вечер он потерял самого себя.

– И никто даже не попытался вернуть эту... Мерзость? – Эклберри скорчил гримасу отвращения, стоило ему только взглянуть ещё раз на картину Моргана.

Я его не осуждаю. Сейчас, зная гораздо больше, пройдя путь безумия от начала до конца, я могу лишь позавидовать, что его реакция такая спокойная. На этом полотнище метр на пятьдесят сантиметров было изображено много больше, чем просто "мерзость". В этом хитром сплетении кроваво-красных и ярко-синих линий, сплетавшихся в клубок дьявольской пасти, брызжущей ядом и слюной, в этом гнетущем чёрном фоне, сквозь который проступает ржа и едкий гной, в грязной палитре теней – во всём этом чувствуется безумие, которое сочилось из пальцев Моргана, и если бы я только смог его остановить ещё тогда...

– Пытались. Несколько раз, но мистер Алессандро упрямо настаивал на том, чтобы она осталась здесь. Даже заплатил за то, чтобы её бережно хранили.

– Видимо, работники музея с задачей не справились. – саркастично подметил Эклберри, в очередной раз смешивая картину с мусором.

– О нет. Она точно такая, какой и была. – довольно ответил я. Тебе не нужно разбираться в искусстве, чтобы понять, что перед тобой стоит неотёсанный идиот.

– Хм... – Джон на момент задумался, подбирая слова для следующего вопроса. – Это правда, что мистер Алессандро не оставил автопортретов? Насколько мне известно, этот портрет – ваша работа?

Эклберри указал карандашом на чудную картину, которую я нарисовал когда-то давно. Морган явно не заслуживает такого хорошего и подробного описания своего лица. Я бы предпочёл, чтобы на его месте было то самое демоническое отродье, какое он показал приличному обществу в тот злополучный день. Но к сожалению, моего мнения тогда никто не спрашивал.

– Действительно, не оставил. А этот портрет – работа, за которую мне предложили приличную сумму. Не более того. – я ухмыльнулся, предугадывая его мысли: – Если вы ищите скрытый подтекст там, где его нет, то уж не утруждайтесь.

– Я просто пытаюсь понять, какие отношения вас связывали, мистер Камен. – было видно, как тщательно крутятся шестерёнки в его голове, перебирая сотни слов, лишь бы среди них не оказалось тех, что способны прервать так нужный ему диалог – уверен на все сто, что за появление моего имени на главной странице ему заплатят куда больше.

– Я думал, что это общеизвестный факт. Мы были соперниками, которых нерадивые критики решили столкнуть лбами и посмотреть, что из этого выйдет. Знаете, такая борьба, от которой им хотелось бы получить как минимум несколько картин, одна лучше другой, которые они с радостью бы купили, что бы уже после продать с приличной наценкой.

Парень чуть заметно улыбнулся. И вновь я подумал, что уже видел эту улыбку. Тысячу таких улыбок, которые светятся даже в самой густой темноте. Я думаю, что и вы видели такие улыбки. Выражение лица, будто попал в самое яблочко. Забросил улочку так далеко, что крючок пролетел сразу в раскрытую рыбью пасть и завяз в её потрохах. Улыбка настоящего чемпиона по игре в "Я настолько склизкий червяк, что пролезу даже в игольное ушко".

Джон Эклберри, несносный подлец, добился своего. Вытянув туз из рукава, он только и ждал, когда сможет им сыграть. Поздравляю Джон, хорошая игра. Видимо, шестерёнки в твоей голове крутятся действительно хорошо. Редактор газетёнки, которому ты отнесёшь свой блокнот, будет вне себя от радости. Может быть, даже выпишет тебе премию. Не сдерживая себя, он с довольной миной произнёс:

– Но этого не произошло. Напротив, случилось совершенно неожиданное, я бы даже сказал, ужасающее происшествие. Так ведь?

Да, Джон, я очень люблю, когда меня донимают вопросами о моём прошлом. Я ведь так мало думаю о нём! Не поверишь, Джон, но сейчас как раз выдалась свободная минута, которую я очень хотел бы истратить на самобичевание, призадуматься о вещах и событиях, что почти убили меня!

– Кхм. Что вам нужно, Джон?

– Мистер Камен, это ведь всего лишь случайная встреча. А может... И не совсем. Вы согласились ответить на мои вопросы, и я бы хотел получить на них честные ответы.

Фанатский колпак сдуло ветром, рождённым напыщенностью и наглостью Джона. Не то, чтобы я думал о другом исходе, но такого быстрого срыва покровов я даже не ожидал.

– Это совсем не значит, что вам дозволено копаться в моей личной жизни, тем более в вещах, которые заставили меня отказаться от всего, что я имел. Вы можете понадеяться, что я отвечу на такой вопрос, но уж даже мечтать не смейте, что если я и отвечу, то отвечу честно. – парень начал крайне сильно меня раздражать своей эгоистичной рожей.

– Это может быть последним вашим шансом покаяться перед смертью, Ричард. Подумайте над этим.

– ...Что? Да как ты смеешь! Я ещё сам спляшу на твоей могиле, скотина!

– Чем вам так сильно насолил мистер Алессандро?

– Заткни пасть, щенок!

– Вам запала в душу его жена, не так ли? Вы завидовали его семье?

– Ты несёшь бред! – я не стеснялся срываться на крик в этот момент. Парень решил окончательно допечь меня, но вряд ли он думал о том, что моего самообладания обычно хватает очень ненадолго. Я люблю махать кулаками. Здорово помогает вернуть себе толику личного пространства.

– Может быть, вы хотели бы точно также заглянуть в неизвестность и выудить оттуда самую малую кроху знаний, какие сумел найти Морган?

– Если ты сейчас не заткнёшься...

Он знал слишком много. Говорил так, словно залез в мою голову и тянул оттуда все соки. Секреты, что я хранил десятки лет, рвутся из меня наружу, но почему-то сыпятся изо рта этого слюнтяя. Резким ударом наотмашь я хотел было врезать по его болтливой головешке, но прежних сил во мне больше не было, увы. Неуклюже крутанувшись на месте, я потерял равновесие и шлёпнулся на землю. Какой позор.

– Не в этой жизни, мистер Камен. – Джон отвратительно хохотнул, будто бы был тем человеком, что вот-вот оборвёт мою жизнь.

– Чего тебе нужно? Проваливай прочь!

– Мне нужны лишь ответы. Что случилось в поместье Алессандро? Почему ты убил Моргана, Ричард?

– Я... Защищался...

Паршивое дело. Просто посмотрите на меня – развалился на полу и блею, как виноватая овечка. Старый и больной старик, который всё бегает от возможного правосудия. Я был оправдан! Я виноват лишь перед самим собой!

– Не лги мне, Ричард! – с внезапной яростью закричал Джон. – Я знаю, что это не так!

– Да что ты... Вообще можешь знать! Убирайся! Проваливай! Сгинь ко всем чертям!

Грязная ухмылка вновь налезла на лицо Эклберри. Но теперь я даже не был уверен, было ли это его настоящее имя. Я за всю жизнь не повстречал ни одного Эклберри, а этот придурок делал вид, будто знает меня с самых пелёнок. Его не могло быть там. Это невозможно.

– Невозможно, говоришь? Ты... Уверен?

Этот ублюдок оскалился, словно дворовая шавка. Склизкая кожа его клочками стала облазить, дешёвенький костюм свалился с тощих плеч и грудой упал на мраморный пол. Он потемнел, угольно-чёрным пеплом взвился в воздух и растворился в окружающем пространстве. Он был везде: на картинах, на абажурах и светильниках, на подсвечниках и обоях, на дверях и стеклянных витринах. В моём теле, в моей голове, в моих мыслях.

– Ты слышишь шёпот, Ричард? Вспомни шёпот. Вспомни, что он сделал с тобой. Что мы сделали с тобой.

Пространство вокруг всё больше и больше темнело, чернело от буйного урагана, рождённого тенью. Когда ни единого лучика света больше не могло просочиться сквозь плёнку ядовитого дыма, пепла и пыли, я понял, что Он вновь взялся за меня. С новой силой, с новым рвением и жадностью, как будто боялся, что может не успеть. Окружённый глухой стеной, невозможной непроницаемой капсулой из самой сути темноты, я лишь отчаянно кричал.

– Скажи миру правду. И быть может, они сжалятся над тобой и повесят без допросов и пристрастий.

– Я знаю правду! Я знаю, что всё сделал правильно!

– Да ну?

– Я пытался помочь! Всем им, покуда не узнал правду!

– Сделай одолжение и признайся, что был тем самым ублюдком, которого просто сожрала зависть.

– Я виновен лишь перед самим собой!

Внезапно по телу разлилась вибрация. Она усиливалась, росла, разрывала моё тело на части. С каждой секундой мир на моих глазах превращался в обрывки и кусочки, жужжащие словно назойливые комары. Мгновения растягивались в невозможно долгие отрезки времени, вытягивались в длинные линии, которые в конце концов слились воедино. Трели жужжащих москитов заполонили уши, чернота в моих глазах стала настолько густой и плотной, что воспалённое сознание само рождало из неё свет. Когда стало казаться, что терпеть дьявольскую пытку больше не представлялось возможным, все звуки слились в единый, цельный гул. Он стихал и нарастал заново, с каждой итерацией становясь всё более и более металлическим. Словно... Удар колокола.

Резко подскочив на собственной кровати, я закашлялся так сильно, что заболело всё нутро. Работники угольных шахт, наверное, так не кашляли, как это делал я прямо сейчас. По телу струился холодный пот, руки тряслись от нервного напряжения, глаза едва различали силуэты мебели, что стояла в комнате. Но колокол... Дрожащими мокрыми глазами я уставился на циферблат напольных часов. Обедня. Если бы только Создатель не сжалился надо мной, то я даже боюсь представить, как долго кошмар терзал бы моё тело и душу.

Это был сон. Самый ужасающий из всех возможных кошмаров, которые мне только удалось пережить. Так реально. Настолько, что мне даже показалось, будто я могу различить за звоном колокола далёкий голос. Голос Джона Эклберри. Но то был лишь шёпот, преследующий меня всю сознательную жизнь.

– Всё это никогда не закончится, Ричард.

1.

«Меня зовут Ричард Камен...»

Боже, Ричард, посмотри на себя. Думаешь, что люди не догадаются, кто был тем единственным человеком, что выжил в поместье? Поверь, старик, что они это знают.

«Эта история полна недомолвок, тайн и откровенной мистики на гране фантазий безумца...»

Да, именно так. Теперь это выглядит как начало байки, которой пугают друг друга детишки у костра на берегу реки туманными вечерами. Продолжай, получается здорово.

– Чёрт возьми...

Скомканный лист бумаги летит в мусорное ведро. Затем ещё один, и ещё один. Ломается карандаш от тех усилий, что я вкладываю в каждое кривое слово. Мерно стругая кончик острым кухонным ножом, я пытаюсь подобрать слова, которые бы сами направили меня. Высвободили тот поток, что бурлил во мне все эти годы, заставил мыслительную плотину прорваться и выплеснуть всё подчистую. Наверное, я не зря стал художником. Писатель из меня получился бы прескверный.

Не могу признаться самому себе, что меня напугал этот сон. Напугал так сильно, что я решил попытаться. Ну, вы понимаете. "Облегчить душу". Покаяться. Задокументировать былое. Каким словом не назови, а всё равно получается канитель. Чушь собачья. Я собирался написать почти что чистосердечное признание, хоть и был целиком и полностью уверен в том, что пережитое мною не было ни припадком безумия, ни жгучим порывом зависти, толкнувшим на тяжкое преступление, ни первобытным гневом, рождённым из страха. Все присутствующие в тот день знают эту историю. Я убил Моргана Алессандро. Констебль, прибывший на место преступления, хотел было победоносно заявить, что знал с самого начала, что я замышляю недоброе, но одного его взгляда на то, что произошло внутри поместья, хватило, чтобы признать мою невиновность. Это была самозащита, так он говорил, но по правде говоря... Я до сих пор думаю, что защититься я так и не сумел.

Он хотел, чтобы я признался. Взял вину на себя. Перестал придумывать всё то, что было на самом деле. Но я не могу так поступить. Он хочет видеть во мне заложника собственной лжи, человека, настолько поверившего в рождённые бредом россказни, что для него они стали действительностью.

«Это история...»

Это не история! Не какой-то там выдуманный сюжетец, не басня и не дешёвый рассказ! Не слушок, не сплетня и не чёртов роман!

– Твою мать! – злость захлестнула меня, и я даже не попытался сдержаться. Все письменные принадлежности полетели со стола на пол, вновь сломался карандаш, пролились чернила по всем чистым листам, забрызгав каплями паркет.

Посмотри на себя! Взгляни хотя бы мельком! Ты хочешь написать правду, какой не знает ни одна живая душа на этом свете! Но ведёшь себя так, будто и сам не веришь в неё! Очнись, Ричард. Хлестни себя по лицу. Ещё раз! Ещё! Сильнее, долбанный слюнтяй!

Сядь. А теперь нагнись и подними эти листы. Там должны были остаться чистые. Возьми другой карандаш и сделай, наконец, дело. Так, как ты делал это годы назад. Схватись за карандаш, как за тонкую кисть из беличьего меха. Разгладь лист, будто бы это грунтованный холст. Закрась фон, нанеси контуры, добавь красок, укрась деталями. Ты знаешь, как это делается. И никто лучше тебя не знает.

Глава 2

2.

Представим, что я в кой-то веки решил выбраться из своей уютной берлоги и показаться на людях. Страшный сукин сын, чьё лицо исполосовано шрамами, скрюченный старикашка, потерявший остатки здравого рассудка, потерянный человек, сознательно лишивший себя всего. Таким бы меня увидели сейчас, в 1886 году, но мы опустим эти неприятные глазу подробности. Прогуляемся до небольшой мастерской, в которой я проводил дни и ночи, корпя над очередной картиной. Не всегда удачной, не всегда лучшей, и уж очень часто вполне посредственной. По крайней мере, я так думал. Во времена моей молодости зеваки, собиравшиеся у открытых окон, были в восторге. Для них процесс написания выглядел словно магия, когда из разрозненных линий, являвшихся грубым очертанием предметов и фигур, сотворялись гладкие и плавные тела, узорчатые стены, лёгкое и невесомое небо. Для моего глаза – сущая ерунда, фон, который впоследствии необходимо было дополнить деталями, создававшими необходимый эффект.

Двери мастерской закрыты уж очень давно, но небольшое здание я выкупил ещё в годы своего "золотого периода", так что вряд ли кто-то стал бы посягать на него. Внутри всё давным-давно пропахло скипидаром, маслом, грунтом и пылью. Тяжёлый и тошнотворный запах тут же ударил в нос, выбираясь наружу. Не то, чтобы он был лучше запаха на улице – преющие нечистоты и "благоухающая" река делали своё дело, а люди, разносящие грязь по земле, непостижимым образом смогли разнести эту вонь даже в те уголки, куда не ступала нога человека. Но запах мастерской погрузил меня в глубокие воспоминания и, казалось, наконец прорвал плотину, которая сдерживала их так упорно все эти годы.

Когда зевакам и мимо идущим стало настолько интересно наблюдать за моей работой, что они начали проситься посидеть внутри, я довольно благодушно разрешил им так делать. Кто-то из них умудрялся записывать мои движения, кому-то начало приносить удовольствие подкидывать указания или пожелания касательно будущей картины. Довольно быстро это утомило и меня, и других более "сдержанных" гостей моей мастерской, поэтому я стал зарабатывать тем, что рисую на потеху публике. Сущие гроши, которые, однако, снабжали меня и краской, и едой. За возможность пройти внутрь и понаблюдать за работой "мастера" я просил всего один пенс, и вполне понятно было, что те, кто соизволил потратить этот пенс не на еду, а на такое развлечение, вполне мог позволить себе купить то, что выходило из-под моей кисти по окончанию "урока". На то и был расчёт.

Наверняка многие бы спросили меня, зачем я лишал себя сна, порой проводя по пол ночи в мастерской, даже когда все гости уходили по домам. Если бы я был чуть более честным с самим собой, то быстро бы ответил – я хотел получить признание и достаток, который бы дал мне свободу. Но в молодости я не был честен. Вполне напротив, я вбил себе в голову, что делаю это исключительно ради самого искусства, что стараюсь сделать наш мир красивее и взглянуть на вещи под совсем другими углами, представить самые обыденные предметы роскошью, которая доступна человеку лишь на холсте, научить других ценить красоту даже там, где на первый взгляд её не найти даже под лупой.

Немногие из гостей моей мастерской были высокого достатка. Средней руки торговцы, врачи, ремесленники, иногда приходили обеспеченные фермеры, и лишь единичными случаями были визиты владельцев фабрик или мелкого дворянства. Для них я был загадкой, которую всенепременно хотелось разгадать, они для меня – горстка людей, которые по непонятной мне причине увлеклись моей персоной и несли мне деньги. Дела моего отца шли с переменным успехом, в какой-то период времени денег едва хватало на то, чтобы пополнять полки, а в отдельные дни мы могли разбогатеть и не думать ни о чём, но такое случалось слишком редко, чтобы полагаться на благосклонность людей. Посему мои взгляды на гостей были вполне рациональными, и лишь много позже единичные визитёры стали моими друзьями. Или тем, кого я ошибочно считал другом.

Я не был вхож в культурные кружки или клубы, многому из того, что умел, я научился самостоятельно ещё в детстве, когда от безделья выцарапывал портреты на кусках коры. Хоть отец мой и был вполне неплохим торговцем, которому не приходилось лезть в петлю от безденежья, он не воспринимал мои потуги как нечто серьёзное, потому и тратить бумагу или, боже упаси, краску на меня он не хотел. Мать умерла во время родов, старые бабушки и дедушки остались в родном городке, откуда отец увёз едва родившегося меня подальше, лишь бы избавиться от горестных мыслей. Так мы и поселились в Фернуолле, примерно в сотне километров западнее Лондона.

В один из дней, когда я в очередной раз пытался добиться правильных пропорций королевы Виктории, один из присутствующих отметил, как сильно "моя" королева похожа на королеву другого художника. Его имя ни о чём мне не говорило, но я помню точно, что именно в этот день я услышал его впервые. Морган Алессандро.

Присутствующие с жаром принялись поучать меня и наставлять на путь истинный. Мол, Морган Алессандро едва ли не лучший художник во всей Англии! Его имя давно на устах самых видных критиков, а картины – произведения искусства высочайшего уровня! В обязательном порядке мне следовало посетить выставку, которая вот-вот должна была состояться, и если Бог будет милостив, то я повстречаю и самого маэстро.

Я не был рад такой возможности. Для многих из "гостей" мои картины были чуть ли не шедеврами, но я вряд ли был доволен хотя бы одной из них. Во всех них не хватало изюминки, какой-то детали или даже вороха деталей, которые по праву бы сделали посредственную картину великим полотном. Я был если не беден, то уж явно не богат, и приличного фрака, подобающего уважающему себя джентльмену, не имел. Мои навыки требовали большой работы, свободного времени после рабочей смены в магазине отца оставалось крайне мало...

Да, я просто отмазывался. Боялся, что буду посмешищем. Наверняка кто-то из моих благодетелей захочет выставить моё имя на свет, показать одно из многих моих полотен и тем самым опозорить в глазах общественности. И сделать это не перед кем-нибудь, а перед толпой критиков и, по их же собственным заверениям, "лучшим художником в Англии". Возможно, какая-то внутренняя скромность говорила во мне, а может и желание спокойной, размеренной жизни – той жизни, которую я знал как свои пять пальцев.

Меня молили бросить эти скверные мысли. Уговаривали так, будто бы от моего присутствия на этой выставке зависит вся их жизнь. Сейчас, спустя многие годы, я понимаю, что так оно и было, но тогда, в возрасте двадцати двух лет, мне казалось, будто сумасшедшие старики окончательно выжили из ума, раз так усердно просят никому неизвестного художника появится на торжественном вечере, который посвящён именитому мастеру. В моей голове не укладывалось, зачем они прикладывают такие усилия, зачем так рьяно пытаются затащить меня в место, где наверняка будет царить удушливо токсичная атмосфера, состоящая из ядовитых комментариев, смешков и пафосно-горделивого обсуждения картин, в которых разбираются дай бог меньше трети присутствующих людей.

Но один из гостей моей мастерской был особенно убедителен. Мистер Шон Маккензи, тучный ирландец, перебравшийся в Фернуолл, чтобы открыть здесь очередной прядильный цех, уже пятый по всей Британии. Он чуть ли не с первых дней своего приезда начал шастать по округе, выискивая подходящее место для открытия своего предприятия, и во время очередной прогулки забрёл и в моё скромное местечко, сначала с вопросом о выкупе мастерской, которая мне даже не принадлежала, а уж после заинтересовался и картинами.

Маккензи насквозь пропитался деньгами. Казалось, что ничего в жизни его больше и не интересует. Он не был женат, не имел детей, колесил по всей стране, рассматривая то, чем занимаются другие люди, но лишь с одной целью – узнать, насколько прибыльно то, чем они занимаются. Абсолютно свободный, волевой и притягивающий взгляды мужчина, с мощным голосом, подобающим директору предприятия, и не менее мощным внутренним компасом, который уверенно указывает ему дорогу к ещё большим деньгам. И в этот раз его компас чётко указал в мою сторону.

– Ричард, не будь дураком! Это твой шанс! Если бы я хоть раз на своём жизненном пути вот так встал на месте, как вкопанный, когда прямо передо мной расстилается золотая дорога – я бы гнил где-нибудь в трущобах, а не звал тебя на выставку искусств!

– Мистер Маккензи, будет до боли неприлично, если я появлюсь на людях в своей одежде. Да и я с сомнением отношусь к тому, что моё появление будет хоть сколько-то значимым.

– Так сделай его таковым! Мальчик мой, твои картины – шедевр! И если позволишь высказаться – мы можем поиметь кучу денег, потому как в конце выставки будет организован аукцион. – с жаром говорил Шон.

– Мистер Маккензи, моего имени никто не знает. Моих картин никто, кроме пары десятков гостей этой мастерской, в глаза не видел. О чём вы говорите? Какой аукцион?

– Это ты так думаешь, Ричард. Несколько довольно влиятельных людей вполне открыто дали понять, что хотели бы увидеть гораздо больше таких картин, если ты понимаешь о чём. – Маккензи хохотнул и подмигнул мне. – Есть ведь такая штука, как реклама, Ричи. Мы можем сделать так, что каждая дворовая шавка будет уши затыкать, лишь бы больше не слышать твоего имени!

– Мистер Маккензи, я...

– Но-но-но! С этого момента – только Шон, партнёр! Предоставь это мне. Я всё организую, вот увидишь – не пройдёт и недели, как о тебе все заговорят!

Если бы я не знал, кто такой Шон Маккензи, то я бы подумал, что он делает это от чистого сердца. Возможно, у него был план задолго до этого разговора, хотя все те усердия, которые он прилагал для того, чтобы меня убедить, не оставляют место для сомнений. Даже подумать не могу о том, какую ерунду он наплёл тем самым "влиятельным людям", раз они смогли заинтересоваться моими работами, но своё слово он умудрился сдержать.

Одно я знал точно – Маккензи, каким бы прощелыгой и дельцом он ни был, не был баснословно богат. Никаких денег бы не хватило, чтобы из никому неизвестного сына средненького торговца сделать известного на всю страну художника. Моё имя моментально полетело на первые полосы газет, небольшие брошюрки газетчики раздавали просто так каждому мимо проходящему жителю города, слухи полились рекой и в скором времени моя скромная мастерская больше не могла уместить в себе то количество людей, что пришли поглазеть на меня за работой. Шон дал им всем солидный толчок, подтолкнул их в сторону этой мастерской, а остальное было всего лишь делом техники и человеческого любопытства. За считанные дни, всего лишь продавая возможность побыть на "мастер-классе", я умудрился заработать больше, чем мой отец за неделю.

Вероятно, в этом всё-таки была какая-то тайна. Некие скрытые для меня схемы, махинации, уговоры, угрозы – я мог придумать и внушить себе абсолютно всё, лишь бы не признавать тот факт, что я хорошо пишу картины. Настолько хорошо, что люди готовы были с руками оторвать получившееся полотно, не говоря уже о том, чтобы дать за него огромные деньги. Маккензи довольно потирал руки, ожидая, что те картины, какие он выкупил у меня ещё до "бума", резко подскочат в цене и он сможет наилегчайшим образом отбить каждый потраченный им пенни. Об этом он, конечно же, не говорил, зато говорили толпы людей, что пытались выкупить у него эти картины.

Целые дни он проводил рядом со мной, заискивающе приобнимал, когда очередной восторженный зритель с раскрытым ртом наблюдал за тем, как всё больше и больше людей предлагают неописуемые суммы за мою работу. Он не упускал ни единой возможности похвастать, что именно Шон Маккензи "нашёл этот пыльный бриллиант и показал его красоту всей стране", с завидным постоянством напоминал мне, что мы теперь партнёры, а значит должны делить выручку. Он смог нагреться на мне ещё тогда, когда "золотого периода" не было и в помине, но справедливо будет сказать, что к этому "золотому периоду" он меня и привёл. Во всех смыслах этого слова.

Всё барахло, которое хранилось в мастерской, пришлось вывезти, лишь бы только освободить место для большего количества людей, которого всё равно не хватало, так что люди толпились за дверями, пытаясь хоть глазом взглянуть на очередное полотно. Цены на вход пришлось резко поднять с пенса до десяти, но это не сильно помогло – реклама не прекращалась ни на день, поток восторженных любителей рос. Совсем скоро Шон делегировал свои обязанности по управлению прядильными цехами неизвестному мне проходимцу, не то брату, не то свату, и целиком и полностью сконцентрировался на мне. Видимо, прядильные цеха, хоть и довольно известные, приносили ему куда меньше денег, чем один молодой художник.

Не могу сказать, что был рад такому ажиотажу. Тем более не могу сказать, что был рад партнёрству с Шоном. Маккензи в те годы был для меня едва ли не самым близким человеком, но сближение это шло мне во вред. Из скромного и тихого человека, которого во мне взращивал отец согласно всем нормам этики, рядом с Маккензи я превращался в одиозного и претенциозного денди, которому жуть как хотелось выделиться из серой толпы. Крайне быстро моё благосостояние росло, как росло и уважение, и интерес среди других людей.

Эти самые люди, которые тянулись ко мне силами рекламы и врождённого таланта, заставляли Шона Маккензи чуть ли не плясать от радости. Богатые промышленники, дворянство, известные учёные, сидящие на грантах королевы, именитые офицеры – рано или поздно я появлялся в доме у каждого, кто стремится усидеть на верхушке общества. Их силами во мне раскрывалась самая гнилая и порочная часть моей души, требовавшая удовольствий, так сильно попрекаемых в обществе. Но там, за дверями богатых поместий...

Праздные вечера стали частью моей жизни. Настолько весомой и нужной, что я испытывал самое настоящее влечение и тягу к запрещённым вещам. Иногда всё проходило исключительно мирно и благонравно, подстать устоявшейся морали, где за чашкой чая исключительные люди своего времени рассуждали об искусстве, проблемах бедных людей, колониальной политике, войнах и битвах. Но чем чаще такие вечера случались, тем стремительнее я уносился в поток настоящего порока, в закрытые дома, которые ломились от дурманящего виски, эля и вина, расслабляющего каждую клеточку твоего тела опиума, нежных и раскрепощённых дам, готовых ради тебя на всё. Мирные "разговорные" вечера остались далеко в прошлом, и каждый новый день становился для меня очередной страницей неизвестной книги, каждый раз открывающейся с новой, уникальной стороны.

Чем сильнее в обществе укреплялась норма в виде человека трудолюбивого, скромного и добропорядочного, тем сильнее уставшие от такой нормы люди стремились сбросить с себя эти оковы под покровом ночи, день ото дня придумывая всё более и более изощрённые способы пойти против всего общества, лицемерного и слишком правильного. Я был там. Я пробовал всё.

Закрытые для меня ранее чайные вечера, встречи с известными людьми в именитых клубах, балы, ужины по приглашениям начали становиться обыденностью. Столь резкий скачок моей жизни едва не выбил меня из седла – я почти что сумел вырваться из цепких лап Маккензи, повздорив с ним так страшно, что он хлопнул дверью и проклял меня и всех моих предков до десятого колена. Ещё до самой выставки, а если быть точным, то за три дня до неё, мою картину выкупили за огромные для меня деньги – тридцать фунтов, но не просто купили, а на моих же глазах повесили в главном холле богатого поместья, прямо рядом с "Викторианской девой" Моргана Алессандро.

Конечно, Маккензи, едва узнав о такой неслыханной ранее сделке, тут же явился на порог моего дома и позабыл обо всех вещах, сказанных ранее. Теперь я уже даже и не могу вспомнить, из-за чего, собственно, и произошла эта ссора, но факт того, что я простил ирландца и продолжил наше взаимовыгодное сотрудничество, говорит мне о том, что мои принципы тогда затрещали по швам, а его влияние на меня оказалось даже большим, чем мне казалось. Следующую картину, которую я назло своему незримому сопернику назвал "Викторианская красотка", удалось продать уже за пятьдесят фунтов – не без помощи Шона, естественно.

Отец по началу не мог нарадоваться тому, как быстро его сын превращается в уважаемого человека. Он светился от счастья, когда в его магазин захаживали люди и благодарили его за то, что он смог воспитать в сыне такое упорство и трудолюбие.

– Артур, на вас молится вся паства нашей Церкви – ваш сын специально для нас написал портрет Августина, неземной красоты и такого исполнения, что сам святой упал бы в ноги такому мастеру!

– Арчи, ты бы держался за своего парня, малец – просто волшебник! Не будь тебя в его жизни, даже и не знаю, куда бы направила его судьба.

– Анна гордилась бы вами обоими, Артур. Жаль, что она не может прикоснуться к тому великолепию, которое ты собственными руками слепил из сына!

Я же в свою очередь радовался тому, что не прозябаю жизнь в нищете. Что могу уверенно сказать своему отцу: "Папа, мы можем больше ни дня в своей жизни не работать в поте лица!". Всего около двух месяцев потребовалось для того, чтобы десять пенсов в день, которые я умудрялся зарабатывать на случайных гостях, трудясь по пять часов до самой полуночи, превратились в десятки фунтов, не требовавших от меня практически никакой работы.

Маккензи вскоре забеспокоился. Не могу сказать точно, по какой причине, но он боялся, что деньги, сыплющиеся прямо с неба, могут вскружить мне голову и перебить желание творить. Ежедневные вечера в мастерской совсем быстро превратились в еженедельные, потому как всё оставшееся время я проводил либо в доме очередной нимфетки, либо на званных ужинах, где всенепременно был окутан опиумными парами, сигаретами, первоклассным виски и женщинами. Вполне понятно, что для меня в те годы это не было проблемой. Зато Шон тащил меня всеми правдами и неправдами из этих домов, ведь я был его золотой горой, от которой он так тщательно откалывал кусочки, и он уж точно не хотел, чтобы эта гора когда-нибудь превратилась в камень.

– Ричи, на тебе скоро живого места не останется. – брезгливо говорил он, уводя меня под руку. Я был пьян вусмерть, и мои дорогие друзья ни за что в жизни не хотели меня отпускать, но Маккензи очень убедительно попросил их. Настолько убедительно, что вырубил хозяина дома чётким ударом в челюсть.

– 'тстань...

– Ты лыка не вяжешь, дружище! Ещё бы часок у Лэндсдейла, и я бы даже не смог поставить тебя на ноги!

– Я ск'зал 'тстань... Шон! – перед глазами в тот вечер творилось настоящее тошнотворное месиво, и если бы не мощная рука Маккензи, то я бы свалился на землю в тот же миг, как только переступил порог дома Лэндсдейла. Но рано или поздно это должно было случиться – не дойдя до собственного дома всего пару метров, я запнулся об заплетающиеся ноги и полетел лицом в землю.

– Твою же мать, храни её Господь. – выдохнул Маккензи, громко сопя от усталости. – Вставай.

Я едва смог повернуться на спину, отплёвываясь от смрада земли. Грязная слюна потекла по подбородку, глаза заслезились от песка, попавшего под веки, пыльная рожа была ничуть не красивее, чем у шахтёра после очередной смены. Хорошо, что время давно перевалило за полночь, и людей на улицах было крайне мало.

Тяжело вздохнув, Шон схватил меня двумя руками за грудки и с силой потянул на себя.

– Эй! П'рвёшь сюртук! Он стоит... Д'аццать фунтов!

– Переживёшь! – Маккензи начал злиться. Я не виню его – невероятно, что я вообще помню этот день. – Купишь новый, мистер модник!

Едва затащив мою пыльную и грязную тушу на шёлковый диван, он устало завалился рядом со мной на кресло. Быстро закурив сигарету, Шон навалился на собственные колени, нагнувшись прямо к моему лицу:

– Пятый раз за эту неделю. Пятый раз я тащу твою пьяную задницу, и с каждым разом ты всё меньше и меньше походишь на человека, Ричи.

– Что с того?

– Ещё одна такая выходка – и я отметелю тебя так, что в приличном доме тебя легко смогут спутать с бездомным оборванцем. Усёк?

– Ты мне не отец, Маккензи! – язык во рту едва шевелился, но эти слова я смог произнести невероятно чётко.

– Оу, так ты хочешь, чтобы твой папаша посмотрел на тебя в таком вот прекрасном виде? Не думаю, что он будет рад этому. Старик Артур гордится тобой, сукин ты сын, а ты делаешь всё, чтобы опорочить его честное имя.

– Не будь святошей...

– Заткнись ты хоть на момент! Взгляни на себя – выглядишь, как хрен пойми кто! К тебе стекаются люди со всех уголков страны, но с каждым днём тебе всё больше плевать на это! Мы партнёры, Ричард, помни об этом! У тебя есть талант – у меня есть деньги, и этот союз даёт и мне, и тебе шанс выбиться в люди. А ты, идиот, спускаешь этот шанс, спускаешь заработанное в трубу ради сиюминутного удовольствия!

– Шон... Голова болит... Не кричи.

– Могу помочь с этой мелкой проблемой – открутить её ко всем чертям!

Я болезненно застонал. Бесконечное головокружение наконец сделало своё дело – потоки рвоты вырвались изо рта, загадив собой дорогущий ковёр. Едва дыша, я перевернулся на спину и закрыл глаза от света свечей, который казался мне ярче солнца. Шон, брезгливо скорчив мину, закрыл глаза и откинулся в кресле.

– Я запру тебя в доме на оставшиеся два дня. Надеюсь, ты не забыл, что выставка через два дня, Ричард? Правда ведь? – я громко рыгнул, задыхаясь от запаха собственного тела, чем ещё сильнее разозлил Шона: – Какой же ты всё-таки мерзавец.

Но этих слов я уже не слышал. Я отключился за считанные мгновения, громко посвистывая приоткрытым ртом. К утру следующего дня я думал, что умру не вставая с этого дивана. Головокружение никуда не ушло, во рту стоял ужасающий смрад кислой желчи и виски, лицо болело от ссадин, оставшихся после падения. На кофейном столике рядом с диваном я увидел графин с чистой водой, который я почти моментально осушил. Под графином лежала записка, которую я едва смог прочитать, сощурив воспалённые глаза:

«Я забрал ключи от дома. Мистер Холлиуэлл получил приказ не выпускать тебя на улицу под угрозой увольнения. Твоему отцу я сказал, что ты отравился плохо пропечённой курицей. Пока есть время – приведи себя в порядок. На столе лежат несколько интересных книжиц, которая передала для тебя леди Оруэлл – сказала, что ты крайне заинтересовался оккультизмом и даже вошёл в спиритический транс. Эх... Завязывал бы ты с опиумом.

Шон.»

И действительно, на столе, накрытые бумажной обёрткой, лежали три здоровенные книги. "Лемегетон" в вольном переводе, "Гептамерон", и отдельно лежала первая часть "Лемегетона" – "Ars Goetia", между страниц которой была вложена брошюрка с описанием каждого из демонов. Быстро пролистав брошюру, глаза мои остановились на ярко выделенном имени – Паймон.

Это... Ох, голова раскалывалась на части. Я не мог не то, что вспомнить имя леди Оруэлл – я едва помнил, чем мы занимались весь вчерашний вечер в доме Лэндсдейла. Тяжёлые книги, отчасти переписанные от руки, состояли в основном из разнообразных вырезок и выписок из более старых книг, нуждавшихся в переводе, а в остальном это был как раз перевод и заметки на полях, написанных красивым женским почерком. Переведены были далеко не все текста и листы, но беглого взгляда по страницам хватило для того, чтобы понять – это были магические книги. Заклинания, призывы, молитвы, описания ритуалов и оберегов, защищающих от назойливого вмешательства демона в жизнь, иерархия этого неизвестного человеку общества.

Конечно, я не знал латыни. Потому с огромным сомнением отнёсся к тому, что переведённые страницы передавали смысл написанного правдиво, а не в угоду веровавшим в оккультную тайну. Я... Действительно интересовался оккультизмом? Тогда я впервые подумал, что начинаю терять нить собственной жизни, когда не смог точно вспомнить, что делал и чем интересовался в разгульный период своей жизни. Огромное количество малознакомых лиц, мечтавших повстречаться со мной, в какой-то момент настолько быстро меняли друг друга, что я и вовсе позабыл, кого из них видел, а кто был мне незнаком. Так и сейчас. Леди Оруэлл. Абсолютно незнакомое мне имя, которое могло быть среди сотен других, но судя по всему я виделся с ней, провёл в её обществе какое-то время и сумел нагородить ей несусветной чуши, которой она поверила. Или... Я говорил ей правду?

Глава 3

3.

Произошедшее минувшей ночью слегка отрезвило меня. Каким бы жадным до денег ни был Маккензи, но его речь заставила меня слегка призадуматься. Я ещё был слишком молод для того, чтобы так беззаботно погибать в объятиях опиума, алкоголя и проституток. Неспособность вспомнить о прошедших днях напугала меня, как и напугало то, что я терял контроль над всей этой ситуацией. Мне решительно стоило отвлечься от людского общества, которое тянуло меня на дно, и в моменте я даже порадовался, что осознал это слишком быстро. Несколько дней изоляции позволили мне вспомнить, кем я был и ради чего всё это затеял – я художник, я выбрал своим призванием нести красоту.

Я старался реже бывать в этом доме. Маккензи купил его как нашу общую "базу", где мы могли бы в спокойной обстановке решать деловые вопросы. Небольшое одноэтажное здание, совсем недавно построенное, в котором легко умещалось три комнаты, довольно просторных, одна из которых предназначалось слугам, отхожее место, подключённое к канализации – вот уж диковинка – широкая кухня и зал, в котором я сейчас и сидел. Вокруг камина мне захотелось поставить длинный кофейный столик, несколько кресел и диванов, чтобы даже в самую холодную ночь не мёрзнуть, отдыхая в компании приятных людей. На этом столе, по правде говоря, руками Шона творилась магия – он с лёгкостью распоряжался таким количеством денег, каких я в своей жизни не видел. Выписывал накладные на пряжу и ткани, писал письма заказчикам, обсуждал вместе со мной цены на картины. Казалось бы, самый обычный стол, но для Маккензи в какой-то момент он стал символ удачи: как он сам говорил, все крупные сделки, которые окончились успешно, он проводил за этим столом, а картины, которые мы обсуждали, в итоге попадали в руки богачей, осыпавших нас серебром. Возможно, именно из-за этого стола мне и было не совсем уютно жить здесь, как в собственном доме. Всё здесь напоминало о том, что это не жилище, а большой рабочий кабинет, в котором проводятся не семейные ужины, а деловые банкеты, в котором люди не спят спокойно, а лишь пережидают ночь, чтобы с новыми силами продолжить переговоры.

Уйма разной мелочёвки, которую мне дарили при каждом посещении дома очередного поклонника моего творчества, по весу совсем скоро должна была проломить кирпичную кладку камина и пол рядом с ним: здесь были и несколько шпаг, доставленных из Индии, маленькая коллекция колец с драгоценными камнями, коробка сигар из Латинской Америки, набор бокалов из горного хрусталя, целый ящик неописуемо дорогой краски из самых лучших натуральных пигментов и масел, высококачественный холст на подрамнике в количестве двадцати штук, и особенная для моего сердца вещь – мастихины, набор кистей и палитра, всё сделано из богатого чёрного дерева. Кто-то тащил эти вещи из колоний, другие же сами нет-нет, да заставляли свои дома всевозможными коллекциями, которые со временем перестали умещаться на полках. Особенно это было заметно по книгам – целый шкаф был забит подаренными другими людьми книгами, которые стоили целое состояние.

Я не сильно удивлялся, когда получали все эти подарки. По началу мне было дико неудобно прикасаться к богатству, которым так легко распоряжаются мелкие дворяне или богатые владельцы мануфактур и заводов, но Маккензи мне всё объяснил, и со временем я смирился.

«Для них ты такой же партнёр, как и для меня, Ричи. Они пытаются купить тебя, твоё расположение, твой интерес. Знают, пройдохи, что не пройдёт и пары лет, как твои картины взлетят в цене и они смогут отбить каждый чёртов рубинчик, книгу или кольцо, которые они тебе отдали. Это называется инвестиция, дружок. И они инвестировали в тебя.»

Тёплый свет камина успокаивал. Прошло ещё несколько часов, прежде чем головная боль смогла утихнуть настолько, что я смог подняться с дивана. Холлиуэлл, мой дорогой дворецкий, едва увидев моё помятое лицо, совсем без удивления отметил:

– Мистер Камен, вам всенепременно пора позаботиться о своём состоянии.

– Да-да, Виктор... Мардж уже приготовила ужин?

– Конечно, сэр. Но я настоятельно рекомендую вам для начала смыть с себя вчерашний день. Пахнете вы просто отвратительно.

– С каких пор ты стал таким грубияном, Виктор...? – задал я вопрос в пустоту, на что Холлиуэлл лишь многозначительно вздохнул. – Будь добр, нагрей воды...

Ночь давно опустилась на Фернуолл. День пролетел излишне быстро, отдыха как такового и не получилось. Мигрень, разыгравшаяся с новой силой, заставила меня замолчать и затушить несколько свечей, погрузив весь дом в полумрак. Горячая ванна расслабила тело, но мыслями я всё ещё был во вчерашнем дне. Всё силился вспомнить, кто же такая эта леди Оруэлл и зачем она передала мне... Магические книги? Бред какой-то.

Смотреть на себя в зеркало теперь было чуть менее неприятно. Грязь и пыль смылись водой, обнажив свежие кровоточащие царапины, которые стоило обработать. Мистер Эстон, главный врач больницы святого Антония, сказал, что даже самая маленькая рана может свести тебя в могилу. Благодаря ему в этом доме появился чистый спирт, разбавленный с настоем из двенадцати "заживляющих" трав , которым Маккензи, будучи чистюлей до мозга костей, прижигал порезы после бритья.

В ванной комнате, в полумраке, болезненный и едва стоящий на ногах, я впервые услышал его. Я помню этот момент так, будто бы он происходил сегодня утром, сразу после дьявольского кошмара. Но правда была в том, что я никогда его и не забывал. Он всегда был со мной с того самого дня.

«Найди меня, Ричард. Ты знаешь, где меня искать.»

Голос был едва различим. Шёпот, скользящий по моим мыслям, способный затмить собой всё на этом свете. Мягкий, тёплый, такой притягательный.

«Ты сделал это вчера, Ричард. Я на том же самом месте. Жду тебя.»

Он повторился вновь. Такой же едва уловимый, но спутать его с чем-то ещё было невозможно. Этот шёпот так ярко отпечатался в моём подсознании, что на момент перед глазами всё потемнело. Отшатнувшись от зеркала, я задержал дыхание.

«Позволь помочь тебе, Ричард. Дай мне сделать своё дело.»

Вскрикнув от неодолимого страха, я попятился назад и с грохотом завалился на кушетку с чистыми вещами. Откуда этот шёпот? О чём таком он говорит? Что он делает в моей голове?!

– Мистер Камен, вы в порядке? – взволнованно спросила служанка Мардж Мэнсон, пышная женщина преклонных лет, которая в этом доме отвечала за уборку и готовку.

– В полном! Запнулся о кушетку, мисс Мэнсон! – быстро ответил я.

Мардж неуверенно потопала у дверей ванной комнаты, после чего громко сказала:

– Ужин уже на столе, мистер Камен. Пожалуйста, не задерживайтесь!

– Дайте мне несколько минут! – чуть нетерпеливо ответил я, поднимаясь на ноги.

Что за чертовщина?! Откуда этот голос? Что произошло вчерашним вечером, будь он проклят!? В панике я включил воду в кране и несколько раз облил всё лицо ледяной водой, так небрежно и быстро, что она затекла в нос и рот, отчего я закашлялся. Это ведь опиум, да? Он сводит меня с ума! Лэндсдейл! Чёртов мерзавец, ну попадись мне только!

«Книга, Ричард. Не бойся.»

Глаза застыли на месте. Нервы в моём теле натянулись как канаты, грозясь порваться, если я двину хоть мускулом. Свистящее дыхание едва-едва вырывалось сквозь сжатые губы, нос заложило – так сильно я напрягся, вновь услышав этот проклятый шёпот. Не опиум? Леди Оруэлл? Её книги?

Медленно повернув голову к зеркалу, я с ужасом увидел, как чёрные тени, совсем не похожие на обычные тени, отбрасываемые комодом или ванной, сгущались на моих голых плечах, словно когтистые лапы. Полумрак, который я сам же и создал, погасив половину свечей во всём доме, стал давить на меня, отчего в мыслях стали рождаться самые невозможные образы и видения. Задыхаясь от страха, я быстро попытался отряхнуть руками плечи, как бы сбрасывая густую тень, после чего тут же схватился за горящую свечу и стал вновь зажигать огарки. Кровь в висках стучала словно молот по наковальне, с каждым разом всё громче и громче, лишая меня ясного зрения, наполняя всё тело ноющей болью.

Когда все остатки свечей были зажжены, то все тени исчезли. Это точно опиум, Ричард. Разъедает твои мозги, сводит тебя с ума. После такого ты уж точно не захочешь даже приближаться к нему. Все мысли просто слились воедино, слиплись в огромной комок. А ты, едва отошедший от бурной пьянки, даже не в состоянии их разлепить, вот и отдал себя в лапы паники.

По крайней мере, так я себя успокаивал. В тот момент мне совсем не хотелось убеждать себя в том, что шёпот в голове был реальным. Что демонические лапы, сотканные из густой темноты, тоже были реальными. Тогда я убедил себя лишь в том, что чертовски устал и никак не мог отойти после попойки, намешав все возможные виды алкоголя и выкурив всё, что только подавали мне мои "дорогие друзья". Уняв беспокойное дыхание, вновь окатив всё тело ледяной водой, я вышел из ванной комнаты и вышел в столовую, где поймал на себе встревоженные взгляды Виктора и Мардж. А вместе с ними и взгляд Маккензи.

4.

– Что-то не так, Ричи? – Шон подозрительно вглядывался в моё лицо, будто бы подозревал в каком-то смертном грехе. – На тебе лица нет.

— Всё в порядке, Шон. Просто никак не могу прийти в себя.

– Не удивительно. Ты нажрался просто до невозможного состояния. – он всё ещё был зол, в чём я не мог его винить, но сейчас это раздражало и меня.

– Шон... – я попытался состряпать дружелюбную улыбку. – Хватит. Я знаю.

Старый ирландец многозначительно хмыкнул, потряс головой и тяжело выдохнул. Медленно усаживаясь за обеденный стол, он не сводил с меня глаза. Возможно, он просто хотел удостовериться, что с его золотой жилкой по-прежнему полный порядок, а может и дал возможность внутреннему отцу, каким он никогда не был, побрюзжать на недалёкого отпрыска, которого у него тоже никогда не было. Быстро осушив стакан яблочного сока, он покопался в карманах своего чёрного сюртука и выудил оттуда небольшую пачку денег. Отсчитав от неё порядка пятидесяти фунтов, он мягко положил их на стол поближе к моей тарелке:

– Ещё одна ушла. Твоя доля.

– Отлично...

Мардж и Виктор, стоявшие рядом с нашим столом, быстро переглянулись между собой.

– Что значит "отлично"? – спросил Шон, медленно пережёвывая кусок курицы. – Чья-то годовая зарплата легла на стол, Ричард, а ты говоришь "отлично"? Ещё вчера ты бы сплясал от счастья, а теперь стоишь здесь, как хмурый король, для которого эти деньги – всё равно что плата за завтрак.

– Я... Рад, что всё так хорошо идёт, Шон. Спасибо. – как можно доброжелательнее ответил я, но было видно, что Шон уже закусил губу, стараясь не ляпнуть что-нибудь ещё.

– Ага. – по его лицу было заметно, как сильно ему хочется вновь прочитать мне мораль, но в конце концов он лишь цокнул языком и на выдохе сказал: – Проехали. Садись есть.

Он закинул в рот очередной кусок курицы, затем поднял глаза на домовых слуг и почти приказным тоном сказал:

– Мардж, Виктор, не стойте столбом, садитесь за стол. От этой тишины совсем неуютно становится...

Несколько долгих минут мы медленно жевали еду в абсолютном молчании. Мардж и Виктор, понятное дело, совсем не привыкли есть с хозяевами за одним столом, потому и старались держаться тихо, но вот из меня слова просто не лезли. Ситуация в ванной совсем сбила меня с толку, заставила глубоко задуматься над реальностью происходящего, над тем, откуда вообще могло взяться всё это богатство воображения и галлюцинации. Когда тишина стала давить на уши Маккензи, он глубоко вздохнул и завёл разговор первым:

– Они уже во всю украшают галерею. Свозят картины. Какие-то доставали прямо при мне – роскошные работы, но им до тебя ещё далеко. Говорят, что картину этого Алессандро привезут только завтра. Не хотят, чтобы её кто-нибудь видел, потому он отправил нескольких своих помощников, чтобы они привезли её затемно в бархатном чехле. А уже утром, на глазах всей толпы, торжественно этот чехол и снимут.

– Есть кто-нибудь примечательный? – спросил я, больше из праздного интереса. Уверенность не давала мне усомниться в себе, потому и опасений касательно возможных претендентов, способных затмить мою работу, я не испытывал.

– Неа. Парочка столичных художников, личный портретист Её Высочества, да кучка меланхоликов и пленэристов. Ну, я думаю, что ты не имеешь ввиду Алессандро. Он во главе банкета.

– Что говорят люди?

Маккензи довольно улыбнулся, причесал пятернёй рыжие с сединой растрёпанные волосы, после чего прокашлялся:

– Силами вашего покорного слуги все только и говорят, что о тебе. Конечно, Морган навёл шороху своей загадочной картиной, но люди с нетерпением ждут, что же преподнесёшь им ты. Кстати, раз уж мы подняли эту тему... Ты решил, какая из работ пойдёт на выставку?

– Хм... Есть пара вариантов... – не совсем уверенно ответил я.

– Ричи, мальчик мой. У нас не может быть вариантов.

– Почти все мои картины проданы. Есть несколько незавершённых работ, но...

– Никаких "но", Ричард. Как минимум одна должна быть на выставке. – взвился Шон. В его голову тот час полезли все те дни бездумного кутежа, которые отвлекали меня от работы, и тот факт, что даже в моё свободное время ни одна из картин не была дописана до конца, взбесил его с новой силой.

– Остались сутки. Я... Не знаю, смогу ли успеть...

– Сможешь, Ричи. Если у тебя хватило времени несколько месяцев без устали лакать ликёр, будто бы ты слон на водопое, то уж на одну картину у тебя точно найдётся время. – Маккензи забарабанил пальцами по столу, пытаясь не сорваться на крик: – Поверить не могу...

– Я постараюсь...

– Мне не нужны твои жалкие попытки, Ричард! Люди знают о тебе благодаря твоим картинам! Они, конечно, будут рады увидеть тебя на выставке, но уж точно не обрадуются, когда узнают, что ты пришёл с пустыми руками!

Я замолчал. Шон был прав, и от этого мне становилось нестерпимо стыдно.

– Люди знают тебя, как человека, который днями и ночами сидел в мастерской перед мольбертом и оттачивал своё мастерство. Они приходили посмотреть на тебя за работой. Чувствуешь, какое в этом предложении главное слово? Работа, Ричард! Работа! Они платили тебе не за возможность посмотреть, как лихо ты выпиваешь пять стопок коньяка одну за одной! Им вряд ли будет интересно, как быстро ты сможешь раздеть проститутку или сколько затяжек опиумом ты сможешь сделать и не отключиться.

Мардж и Виктор поспешили встать из-за стола и убрать свои тарелки, уповая на то, что уже слишком поздно и им стоит готовиться ко сну.

Маккензи злобно сопел, пытаясь достучаться до моего сознания. Он уже достучался, но ему хотелось, чтобы его слова остались в моей голове железными сваями и ни за что больше не смогли оттуда вылететь.

– Мы имеем деньги с твоей работы, Ричард. Твоя работа позволила тебе жить так, как ты живёшь. Твои усилия подарили тебе этот дом. Твоё упорство подарило твоему отцу безбедную старость. С помощью меня ты смог показать своё мастерство на всю Англию, но это не значит, что пришла пора закругляться и пожинать плоды. Ты шагнул всего на одну ступеньку вверх и теперь чувствуешь себя так беззаботно и вольготно, будто бы стоишь на вершине мира.

В конце концов, спустя нескончаемые минуты его ругани, когда каждая моя косточка была обмыта его праведным гневом, Маккензи закурил сигарету, несколько раз затянулся, после чего ткнул в меня пальцем, поставив точку:

– Отправляйся за работу. У тебя есть сутки, чтобы закончить одну из картин. Мне плевать, как и каким образом ты её закончишь, но я не позволю тебе упустить шанс стать известным. Если ты пойдёшь ко дну, то и я пойду вместе с тобой. Но знай, что на дне я придушу тебя ко всем чертям, Ричард, попомни моё слово.

Терпеть эту пытку словом больше не было сил. Я недовольно хмыкнул и медленно поднялся из-за стола, даже не успев доесть свой ужин. Голод, как и чувство собственного достоинства, покинули меня после гневной тирады Маккензи. Конечно он пристыдил меня. Но он даже не дал мне вставить слова! Даже не дал попытаться объяснить! Но... Объяснить что? Тот факт, что я налаживал связи вместо того, чтобы заниматься настоящей работой? Даже для меня это оправдание было тем ещё бредом, особенно учитывая то, что связи заводил как раз Маккензи. Если бы я только попытался ляпнуть нечто подобное, он точно бы взорвался.

Будь по твоему, Шон. Правда на твоей стороне, но и я дошёл до неё своим собственным умом. Уперев кулаки в стол, я несколько секунд размышлял над достойным ответом, однако совсем скоро понял, что сказать мне нечего.

«Я помогу тебе, Ричард. Всегда помогу.»

Всё тот же прозрачный шёпот вновь возник в голове. С силой зажмурившись, я попытался выбить его из своих мыслей, но попытки эти, казалось, лишь раззадорили нечто, что пробралось в мою голову. Были ли это галлюцинации, делирий, последствия отравления алкоголем – я не знал, и от этого мне становилось жутко.

«Мы сможем сделать шедевр, Ричард. Не упрямься.»

Ощутимая тяжесть внезапно легла на плечи. Будто бы походная сумка оттянула спину назад, впиваясь лямками в тонкую кожу моих конечностей. Шёпот, так мягко блуждающий в моей голове, стал громче, приблизился, прорываясь на волю, навис прямо над моим ухом:

– Я знаю, на что ты способен.

Стараясь не подать виду, я мягко отстранился от стола, за которым Маккензи по-прежнему вяло жевал остатки ужина, злобно перебирая край салфетки. Буркнув ему нечто вроде "Спокойной ночи", я на негнущихся ногах поплёлся в сторону зала, где по-прежнему лежали эти чёртовы книги. Тело не было под моим контролем: чем ближе я приближался к зловещим томам, тем меньше собственных усилий прилагал, потому как ноги сами несли меня к знаниям, которые, возможно, уже проникли в моё тело. Тяжесть, какую я ощутил в столовой, разлилась уже по всему телу, мягко обнимая меня за запястья и щиколотки, словно кандалы, наброшенные на раба.

– Позволь мне помочь тебе, Ричард. Позволь стать проводником твоих идей.

Руки сами потянулись к кожаным переплётам. Я нежно провёл пальцами по старым сморщенным обложкам, ощутил тиснение в виде золотистых букв, лёгкую шершавость древнего манускрипта. Страх и трепет, родившиеся в глубине моего сердца, медленно стали утихать и затухать, как и собственное сознание, погружавшееся во тьму. Тень, что демонической силой завладела моим телом, смело перебирала страницы одна за одной, до тех пор, пока вновь не остановилась на брошюре, которую неизвестная мне леди Оруэлл использовала в качестве закладки. Быстро отшвырнув брошюру в сторону, мои руки принялись водить пальцами по странице.

– Мы можем быть партнёрами, Ричард. Всего лишь одна маленькая условность... – тень, управлявшая моими руками, остановила их на начале вполне конкретной строчки. Древний текст на латыни, неизвестной мне, показался набором разрозненных букв и слов, не имевших смысла.

Моя воля, так нагло отнятая у меня безумным наваждением, растворилась в темноте угасшего сознания. Тень заставила меня склониться над книгой и самым внимательным образом взглянуть на непонятные мне строчки. Но... Что-то изменилось. Чем больше я смотрел на вполне привычную, но непонятную по смыслу мне латынь, тем больше она начала превращаться в крайне странные закорючки и завитки, не похожие ни на один из известных мне алфавитов. В голове тут же всплыли небольшие таблички с витиеватыми письменами индийцев и вьетнамцев, которые порой пытались продать моему отцу странствующие торговцы, но эти значки, что претерпевали метаморфозы прямо на моих глазах, были далеки от всего мною виденного.

– Прочти, Ричард. И все твои страхи станут пылью.

И слова полились из моих уст. Безобразные слова, которые, казалось, совершенно не имеют смысла. Клокочущие, гортанные звуки, сипение и хрипы, свистящие мелодии, стоны и завывания. Паника внезапно начала застилать мне глаза, но боялся не я, а демон, что пытался взять надо мной верх. Маккензи всё ещё был в доме. И если он услышит эти мерзотные звуки, то сможет прервать ритуал, проводимый надо мной чернотой, прокравшейся прямо в сердце. Послышался скрип половиц со стороны столовой – Шон вот-вот должен был выйти в зал.

Моя рука резко дёрнулась в сторону чистого листа бумаги и нескольких толстых карандашей, которыми я по обыкновению рисовал эскизы и скелеты будущих картин. Пальцы уверенно сжали карандаш, и в мгновение ока принялись вычерчивать настолько гладкие и ровные линии, что просто наброском этот рисунок уже нельзя было назвать. Прямо на моих глазах из тонких чёрточек, дуг и окружностей начали вырисовываться идеальные пропорции тела, безупречная постановка, глубина и детализация.

Маккензи, угрюмо набрасывая пальто на плечи, бросил взгляд на зарисовку. Брови его потянулись наверх, от удивления он застыл на несколько секунд, но, очевидно пытаясь сохранить злобный накал и строгость в своём поведении, Шон помолчал с минуту, после чего спокойно проговорил:

– Завтра я хочу увидеть это на холсте, Ричард. – хмыкнув, он вышел за двери нашего дома и отбыл в своё поместье, как он всегда и делал, стараясь разделять рабочую обстановку и домашнюю.

Мардж и Виктор, едва услышав, что входная дверь захлопнулась, поспешили убедиться, что в доме всё в порядке. Мельком выглянув из своей комнаты, они увидели меня, сидящим за работой, после чего спокойно выдохнули, перекрестились, и отошли ко сну.

Как только тишина воцарилась во всём доме, тьма в моём теле моими же руками скомкала искуснейшую из работ и вновь склонила мои глаза над книгой, которая теперь целиком была исписана неизвестными письменами. Дальше и дальше, углубляясь в демонические заклинания и призывы, закорючки, палочки и витиеватые строчки стали смешиваться воедино, до тех пор, пока не начали сворачиваться спиралью. Длинная череда проклятых знаков широкой полосой стала собираться в круг, после чего рассыпаться к центру на отдельные элементы, образуя сигил. Демоническая печать, стоило только ей закончить своё формирование, потускнела, после чего тут же рассыпалась мелкой пылью, настолько лёгкой и невесомой, что моего дыхания было достаточно, чтобы она поднялась со страниц и проникла в моё тело, растворяясь в крови.

Протяжный гул, возникший будто из ниоткуда, оглушил меня. Я чувствовал, что он ненастоящий, искусственно созданный проклятьем, пробравшимся в моё тело, но сделать с этим ничего не мог. Все конечности скрутило от болезненных судорог, кровавые слёзы покатились из глаз, лёгкие, силившиеся набрать побольше воздуха, изрыгали из себя чёрную дымку. Это наваждение! Это не по-настоящему! Я... Я не проклят!

– Все мы прокляты, Ричард.

Шёпота больше не было. Теперь это был ясный и чистый голос, склизко проникавший прямо в уши. Такой важный, горделивый, басовитый и громкий. Сковывающая боль заставила меня сжаться клубком на диване, подрагивая от нескончаемых конвульсий. Гул и громкий властный голос разрывали моё сознание, яркими вспышками напоминая о прошедшем дне, так, словно вчерашний вечер был частью этого богохульного ритуала.

Вот мы, порядка десяти человек, пьяные в стельку смеёмся и гогочем, позабыв обо всех проблемах на свете. Хозяин дома, Мартин Лэндсдейл, внезапно вспоминает, что во время поездки в Америку увлёкся спиритическими сеансами и даже познакомился с медиумом. Изабеллой Оруэлл. Леди Оруэлл, не выпившая ни капли на этом празднике жизни, поспешила собрать всех присутствующих на небольшое представление. Меня, как важного гостя, она посадила во главе стола. Вспышка – все мы держимся за руки, медленно покачиваясь из стороны в сторону, пока леди Оруэлл держит мою голову своими ладонями. Её голос звучит громко и загадочно, изо рта её льются пространные призывы и заклинания. Транс, обуявший присутствующих, не позволяет им произнести ни слова. Очередная яркая пелена – я вырываю свои руки и начинаю неистово водить специально подготовленным карандашом прямо по столешнице. Бездумно и быстро, запрокинув голову назад, я вычерчиваю филигранную работу, похожую на античную богиню Афродиту – самую красивую из греческих богинь.

В ушах гремит его имя. Яркие воспоминания, похожие на искусные живые картины, резко пропадают, а гул, так неистово ревущий в моих мыслях, начинает приобретать очертания. И всё, что я могу слышать – его имя. Паймон... Паймон... Паймон...

– Ты не пожалеешь, Ричард. Вот увидишь.

Эти слова стали последним, что я услышал. Сознание покинуло моё тело также быстро, как и яркие вспышки-напоминания о вчерашнем дне. Густая чернота залила мои глаза, а тень, так невыносимо больно сковавшая тело, слилась со мной воедино.

Глава 4

5.

Я бы хотел, чтобы всё это было кошмаром. Частью великой выдумки, о которой так любят грезить фантасты и просто умалишённые люди. Оба этих качества вполне уверенно может совмещать в себе одна и та же персона. Возможно, что это даже я сам. В многообразии собственной фантазии мне никогда не приходилось сомневаться, но вот в целостности и здравости рассудка после минувшей ночи я впервые задумался настолько серьёзно, что этого не могли не заметить окружавшие меня многочисленные знакомые.

Утро выдалось самым паршивым и тяжёлым из всех, которые только приключались на мою голову. Даже после самых изощрённых попоек моему телу не было так погано, а ведь случалось и такое, что язвительное слово, так непредсказуемо вылетевшее из моего рта, становилось причиной крайне жестоких перепалок, нередко переходивших к дракам. Да, я был бит, но никогда не давал повода другим подумать, будто меня можно бить безнаказанно. Господин Лэндсдейл, видавший меня с разбитыми кулаками чаще обычного, не даст соврать.

Всё тело страшно гудело, будто весь прошедший день единственным моим "развлечением" было гружение нескольких десятков вагонеток с углём. Тихая, ноющая боль в каждой клеточке тела, которая плавно усиливалась ближе к груди и голове. Я готов был поклясться, что из моих глаз лились кровавые слёзы. Что чернота дьявольских книг, заточённая на страницах, угольной пылью летела из моего рта. Но... Было ли это на самом деле?

Даже касаться себя было по какой-то необъяснимой причине страшно, но это нужно было сделать. Медленно проводя по каждому сантиметру собственной кожи под одеждой я не чувствовал каких-либо изменений. Да и должен ли был чувствовать? Каким таким загадочным образом демон вселился в моё тело? Проник ли он под кожу, растворился ли в крови, заменил ли какой-либо орган внутри тела? Руки были сухими и горячими, тело ниже живота – влажным и липким от пота, а грудь... В самом деле грудь была присыпана мелкой чёрной пылью. Стоило лишь провести пальцами по грудине, как нестерпимая боль прожгла всё нутро, обжигающе горячим клеймом отпечатавшись в сознании. Но в действительности клеймо осталось и на теле.

Едва касаясь груди пальцы смогли почувствовать шероховатость. Необычную шероховатость, такую, будто ведёшь рукой по бумаге. Стоило только отнять пальцы от кожи и взглянуть на них, как паника мерзким червём вновь прогрызлась наружу. Грязная чёрная жижа, облепившая руку, медленно стекала по ладони. Я даже не успел подумать о том, чем она могла быть, как тут же подскочил с дивана и побежал к ванной комнате. Яркий солнечный свет бил сквозь окно прямо на зеркало, и не составило никакого труда заметить, что смятая сорочка, которую по воле случая я не сумел снять на ночь, прямо посередь груди была пропитана этой чернотой. Резко потянув сорочку в стороны, я вырвал несколько пуговиц и воочию увидел, насколько дико и ужасающе на самом деле было то, что со мной произошло.

По всей груди, начиная от самого живота, тянулись чёрные надписи, яркие и легко читаемые, словно чернила были загнаны мне под кожу. Длинные цепочки – извивающиеся, ломанные, то скручивающиеся в спирали, то бегущие зигзагами от ребра к ребру. Это была всё та же дьявольская тарабарщина, написанная неизвестным алфавитом. Поднимаясь выше и выше по телу, к грудине, цепочки надписей сливались воедино и скручивались в уже знакомую мне печать. Печать демона Паймона. Круглый сигил, сложенный так, словно четыре персоны стоят у диковинного алтаря. По крайне мере это то, как его видел я. И имя проклятого беса, как гадкое напоминание о том, кто теперь властвовал надо мной.

Слова застряли в моей глотке. Я хотел кричать, биться в истерике, молить о прощении и помощи, но вместо всего этого я лишь ошарашенно смотрел в зеркало, безустали поглаживая пальцами грязный демонический символ, истекавший чернотой. Вода была бессильна, но я не терял надежды, что всё это – лишь очередной способ Маккензи припугнуть меня. В конце концов, Изабелла Оруэлл передала книги именно Маккензи, и было бы не столь удивительно, если бы Шон действительно придумал нечто настолько злобное.

Однажды он уже заставил меня понервничать, когда придумал изощренный план мести мистеру Шейну Хамфри, торговцу, который сознательно забраковал партию ткани Маккензи и выставил его мошенником. В ту пору не утихали страсти вокруг Уэст-портских убийств, и Маккензи, будучи ирландцем, во время очередного ужина разглагольствовал о том, как легко он мог бы пригрозить Хамфри своими связями с убийцами, Бёрком и Хэром, лишь потому, что он приходился им земляком. Конечно, он лукавил – он не мог не знать, что Бёрка казнили едва ли не сразу же, но вот гулявший на свободе Хэр вполне мог навести страху на Шейна. Он даже составил письмо Хэру, но вот отправил он его или нет – большая загадка, однако некоторое время спустя Хамфри поспешно уехал из Фернуолла.

Конечно, я готов был придумать любую возможную историю, которая бы объяснила для меня появления этой печати на моём теле. Даже самые бредовые и фантастичные мысли не казались мне такими уж плохими, особенно на фоне главной и такой горькой правды – я стал одержимым, демон Паймон слился с моим телом благодаря чёрной магии и призывам, что творила Изабелла Оруэлл в доме Лэндсдейла. И даже так, прокручивая эту правду в голове, я не могу в полной мере ощутить, насколько же бесконечно глупо и сумасбродно звучит эта фраза.

– Бог мой! – внезапный голос мисс Мэнсон почти вернул меня в реальный мир. – Мистер Камен!

Тяжёлые шаги Мардж бухали по всему дому тяжёлым эхом. Стук каблуков служанки быстро приближался к дверям ванной комнаты, и уже спустя секунды она обеспокоенно забарабанила в них:

– Мистер Камен! Мистер Камен! Вы здесь?

Нервно вздохнув, по-прежнему водя пальцами по чёрной печати, я как можно спокойнее ответил:

– Да-да, Мардж, доброе утро! Дайте мне минутку, я скоро выйду!

– Храни Господь вашу душу, мистер Камен! Весь этот беспорядок... Я уж подумала, что случилось страшное!

Беспорядок? Должно быть, я так быстро соскочил с дивана и убежал в ванную комнату, что даже не обратил внимания на то, что творится в зале. Набрав полный рот воды, я как можно громче сплюнул в раковину, причесался, набросил полотенце на оголённую грудь и медленно вышел навстречу встревоженной Мардж. Служанка, едва увидев меня в слегка помятом, но вполне нормальном состоянии, облегчённо выдохнула и перекрестилась.

– Откуда весь бардак, мистер Камен? Неужели в вашей мастерской творился ровно такой же беспорядок?

– Должно быть, я слегка увлёкся, мисс Мэнсон. В ночной темноте всё выглядело довольно прилично. – попытался оправдаться я.

– Вы что же это... Всю ночь не спали?

– Шон довольно ясно дал понять, что мне стоит работать чуть-чуть больше, чем раз в неделю. Завтра важный день, мисс Мэнсон, отдыха пока что даже не предвидится. – с легкой улыбкой ответил я, чем окончательно сумел успокоить служанку.

– Ну, знаете ли, мистер Камен...

– Всё в порядке, Мардж. Как только пройдёт выставка таких дней, вполне возможно, станет только больше. Но на этот счёт не беспокойтесь! Возможно, подыщем вам напарницу в этом нелёгком деле. – я уверенно подхватил мисс Мэнсон под руку и повёл её обратно в гостиную.

Мисс Мэнсон была давней знакомой моего отца. Практически всю свою жизнь она блуждала от одного богатого дома к другому, где работала то прачкой, то кухаркой, то нянькой. Что самое удивительное, практически всегда её переманивали в другие дома: где-то на званном ужине одному из гостей настолько понравилась еда, что он предложил хозяину дома круглую сумму лишь за то, чтобы Мардж стала его личной кухаркой; однажды, пока она была ещё молода, в неё, самую обыкновенную безродную няньку, влюбился некий женатый граф, на что Мардж лишь усмехнулась и поспешила уволиться, получив от жены этого графа самые лучшие рекомендации, лишь бы спровадить её побыстрее. Меня же она растила практически с пелёнок, часто бывая гостем в нашем доме, спасая отца от неугомонного ребёнка, который сильно тормозил только-только вставший на ноги магазин.

– В конце-концов, порой человеку нужно выплёскивать свои эмоции. Да, возможно, я перестарался, но это всего лишь беспо... – я заворожённо уставился на хаос, что творился в гостиной, не в силах даже закончить фразу: –... рядок.

Мистер Виктор Холлиуэлл никогда не задавал вопросов. Его в наш дом пристроил Маккензи, яростно вырвав его из цепких лап обанкротившегося конкурента. Когда долги конкурента, в том числе перед Шоном, превысили все возможные границы, Маккензи отнял у него самое ценное, что только могло быть – дворецкого, который знал слишком много. Виктору было глубоко за пятьдесят, но шикарная слегка седая борода и густые усы делали его намного моложе. Он всегда был крайне трудолюбивым мужчиной, никогда не пререкался, делал всё так, как требовали, и при этом никогда не задавал ненужных вопросов. Мардж стала вполне резонным противовесом Виктору, потому как сотни вопросов, которые лились из неё рекой, довольно часто посещали и Виктора, но мужчина не торопился, так как знал, что мисс Мэнсон всё равно их задаст. Порой Виктор мог вообще за целый день не произнести ни слова, находясь в глубоких раздумьях, но не совсем понятно было, думал ли он о былой жизни и насущных делах, или таким образом показывал свой протест, вспоминая о том, что появился в этом доме, можно сказать, против своей воли.

Так и сейчас, Виктор безмолвно взялся за метлу и принялся убирать щепки и куски разорванных холстов. Сломанные восковые свечи крошкой устилали практически весь пол, раздробленные на кусочки старые ручки мастихинов валялись на столе, в то время как металлические части торчали из стены. Кисти лежали практически в камине, так что успели оплавиться и обуглиться. Дорогущие холсты на подрамниках были порваны в клочья, а сами подрамники догорали в огне камина. Широкие полосы краски протянулись по ковру, грязные кляксы из смеси мутной воды и масла заляпали стулья и обивку кресел, но вершиной всего этого безобразия стал разломанный на несколько частей мольберт, на полочке которого стоял единственный уцелевший холст.

– Фантастическая работа, мистер Камен. – вполне спокойно проговорил мистер Холлиуэлл. Удивительно, что он даже ухом не повёл, когда увидел весь этот ужас.

– Картина действительно потрясающая, Ричард. – также спокойно сказала Мардж. Ещё минуту назад она встревоженно колотила руками в двери, боясь, что меня могли прирезать этой ночью в поисках денег, а теперь её мягкий голос был даже спокойнее, чем обычно.

Картина. Безупречная картина. В моих руках не было такого бесконечного количества таланта, чтобы сотворить нечто столь великолепное. Юная дева в богатом красном вечернем платье, расшитым рубинами и чёрным жемчугом, слегка улыбается, сложив руки на животе. Вокруг неё, склонив головы, простираются десятки мужчин в якро-синих пиджаках – её верные подданные. На лицах мужчин удивительным образом можно разглядеть каждую эмоцию: кто-то сжался от восторга, кто-то оскалился, замысляя недоброе, у одного из них текут слёзы от красоты девы, у другого же в рукаве блестит кончик кинжала. На фоне можно разглядеть каждую деталь, так, будто их не нарисовали, а уменьшили до крохотных размеров и втиснули внутрь. Длинные столы, шёлковые ковры, бархатные шторы, бокалы и тарелки, всевозможные яства, золотые канделябры и подсвечники, тончайшие язычки пламени в камине, отблески света и глубокие тени – не картина, а самая настоящая фотография.

– Да... Благодарю... – тихо ответил я, не в силах подобрать нужных слов.

– Как вы её назовёте? – спросил Виктор, оперевшись на метлу. Глаза его намертво прилипли к картине, самым внимательным образом разглядывая таинственный взгляд "красной девы".

– Девушке нужно красивое имя, мистер Камен. – мягко сказала Мардж. – Но можно сделать акцент на чем-то другом...

Она, как и Виктор, не моргая разглядывала великолепный бал, разыгравшийся на полотне. Настолько упорно и долго, что становилось жутко. Этот взгляд девушки с картины, её тёмные, практически чёрные глаза, лёгкая улыбка...

Двери в дом внезапно отворились, но ни Мардж, ни Виктор, казалось, этого даже не заметили. Маккензи, подозрительно пробежавшись глазами по беспорядку в комнате, рявкнул что есть мочи:

– Какого чёрта здесь происходит, Ричард?!

Шон встревоженно прошёл в комнату, не переставая грязно ругаться:

– Ты какого дьявола здесь утворил?! Настолько поплыл мозгами, что решил нагадить там же, где спишь и ешь? Парень, если это обида на мои слова, то знай, что ты несносный мерз... – он застыл на полуслове, стоило ему только взглянуть на картину: – Что это... За волшебство?

– Воистину волшебная работа, правда ведь, мистер Маккензи? – с благой улыбкой на лице произнесла Мардж, чем окончательно меня напугала.

Они все... В трансе? Околдованы? Несомненно, в этом виновата картина, но почему же она не действует на меня подобным образом? И вообще... Откуда она? Разве мог я её нарисовать? Вся прошедшая ночь окутана туманом и болью, прошлый вечер стал для меня сущим адом, но возможно ли, что эта картина...

– Наша работа. – демонический шёпот, ласковый и нежный, зазвучал в моих ушах.

Кровь запульсировала в висках. Жгучий страх разлился по всему телу, разогрел каждую конечность, заставил, наконец, двинуться с места. Быстро выпустив руку мисс Мэнсон, я поспешил стянуть скатерть с кофейного стола, сбросив все, что на нём лежало, на пол и набросил её на картину, закрыв почти полностью.

Заворожённые глаза всех присутствующих просияли. Ступор, в котором они были, плавно сошёл на нет, но странностей в их поведении стало только больше. Виктор, едва не соскользнув по метле, часто заморгал, после чего с усмешкой сказал:

– Кхм. Да, это правильно. Не стоит такой красоте блекнуть на солнце.

– Вот-вот. – отозвалась мисс Мэнсон, принявшись собирать с пола разбросанные карандаши. – Надо бы развести мыло, хотя бы попытаться отмыть всю эту краску...

Маккензи, слегка почесав лысеющую голову, задумался на минуту. Громко прокашлявшись, он говорил слегка неуверенно и зажато, что было для него абсолютно несвойственно:

– Я в тебе даже не сомневался, Ричард. Ты и раньше умел всех поразить, но это... Должен сказать, что подобного раньше я не видел. Она должна отправиться на выставку.

Как раз этих слов я и боялся. Если уж такой эффект картина произвела на трёх человек, то что же будет с сотнями посетителей выставки? Картина, написанная демоном. Каждый штрих, каждый мазок, каждая частичка краски таит в себе чёрную, демоническую сущность, которая, судя по всему, заставляет смотрящего бездумно восторгаться картиной, впадая в подобие экстаза. Но только ли это она делает? Мне совсем не хотелось проверять все её возможности. И уж точно не хотелось вновь обращаться к новому, демоническому естеству своего тела, которое – как бы ни было прискорбно это признавать – действительно стало частью меня. Медленно покачав головой, я тихо произнёс:

– Нет. Я... Сделаю другую. Лучше этой. Намного.

– Не говори глупостей, Ричард. У нас совсем нет времени, мальчик мой, подготовка к выставке вот-вот закончится! Даже чёртов Алессандро уже привёз свою картину!

– Я... Не уверен, что она успеет просохнуть.

– И именно поэтому ты накрыл её скатертью? – Шон усмехнулся. Он прищурил глаза, так, как прищурил бы понимающий своего неуверенного в себе отпрыска отец. Но он не был отцом. И он ни черта не понимал.

– Я знаю, что ты волнуешься. Но парень... Если эта картина попадёт на глаза критикам, то о твоём светлом будущем можно будет не беспокоиться. Совершенно. Просто взять и выбросить в урну все переживания и страхи! Поверь мне, Ричи. Просто поверь. Доверься, как не доверял никогда и никому прежде.

Я смутился. Дрогнул, стушевался. Конечно, я хотел быть там. Хотел, чтобы эта великолепная картина заняла самое почётное место, чтобы именно она лишила критиков дара речи и привела их в восторг. Тьма давно жила в сердце Маккензи, но то была тьма, сотканная из денег, и вполне возможно, что именно она толкает его на такой шаг. Но тьма, что теперь поселилась во мне, питалась совсем другими эмоциями и желаниями.

– Ты же так этого хотел! – сказал Маккензи, всплеснув руками.

– Ты же так этого хотел! – в унисон Шону прошептал демон, мягко проникая в мои мысли.

Я должен был выяснить. Всё, с самого начала. Я проклят, запятнан грязью дьявольского мира, которая теперь сочится из моего тела в реальный мир. Я опасен. Даже не представляю насколько, но я не могу так беспечно потакать своим потаённым желаниям. Они рвутся наружу. Они ломают мою волю. А вместе с ними – и Его чернь.

Это не могло быть случайностью! Или... Всё же могло? Только один человек мог дать мне ответы. Тот, с кого всё началось – Изабелла Оруэлл.

6.

Возможно, оставлять картину дома было самой большой глупостью, какая только пришла мне в голову. Но другого выхода у меня и не было. Пока мысли Маккензи всё ещё находились в тумане, он довольно легко позволил мне выбраться наружу и вдохнуть полной грудью затхлый смрад фернуоллских улиц. Никогда бы не подумал, что густой дым доменных печей, запах нечистот и едва-едва пробивающиеся нотки свежего хлеба будут напоминать мне запах свободы.

План был до безобразия прост – наведаться в дом Мартина Лэндсдейла, узнать у него подробности злополучной ночи и получить адрес леди Оруэлл. Я не сильно доверял Лэндсдейлу: паршивец был одним из самых скользких людей, которых мне только довелось повстречать. Он одинаково часто заигрывал как с богатыми дамами именитых родов, пытаясь втереться к ним в доверие, так и с процветающими промышленниками, которые семимильными шагами захватывали всю Англию. Никто так и не смог сказать мне, откуда же у Мартина за столь короткую жизнь могло накопиться столько денег: одни говорили, что он получил наследство от мелкой графини преклонных лет, которая являлась ему любовницей, другие завистливо отпускали шуточки, будто Лэндсдейл по молодости занимался проституцией и в порыве пьяного бреда признался, что его любимыми клиентами были "жеманные мужчины Лондона".

Так или иначе, однако слухи эти он не поддерживал, но и не опровергал. Его забавляло, как много люди говорят о его достатке, причём настолько, что иногда он сознательно говорил довольно странные вещи лишь с одной целью – подогреть интерес к своей персоне. Он уверенно заявлял, что является потомком древнего царского рода, шутливо вспоминал о том, как смог уложить в постель сразу десять девушек всего за одну ночь, хвастливо показывал деловую переписку, в которой значилось, что он продал огромный изумруд, найденный где-то на Берегу Слоновой Кости, за тысячи фунтов. Каждое его слово могло быть как ложью, так и правдой, потому как он умело жонглировал выдумкой и фактами, отчего половина его знакомых открещивалась от Мартина, зато другая всецело утопала в его личности, каждый раз ожидая новой истории. Кто-то назвал бы его выдумщиком и лжецом, но пока люди верили его лжи, он успевал сделать несколько дел, в которых никому не приходилось сомневаться – и тем он жил.

Яркое солнце высоко над головой делало лишь хуже. Дом Мартина находился примерно в километре от нашего с Шоном дома, но духота, которая заполонила собой улочки города, делала это расстояние почти что непреодолимым. Жара, вонь и практически полное отсутствие тени едва не сводили с ума, поэтому я с большим удивлением рассматривал девушек в плотных тяжёлых платьях, которые сидели в небольших пабах прямо рядом с открытым окном, обмахивая раскрасневшиеся лица веерами. Удушливые корсеты наверняка делали и без того невыносимую погоду значительно более опасной: даже без жары многие из них падали в обмороки, потому увидеть хоть кого-то из них сейчас на улицах или в питейных заведениях, а не дома в хлопковом чайном платье с кружкой ледяной воды, было довольно удивительно.

Мартин же оказался более благоразумным: стоило только мне постучаться в его дом, как он тут же раскрыл двери, стоя в одной лишь сорочке и прямых брюках, прикладывая банку с холодной водой к голове.

– Ричард? – он зажмурился от яркого света, ударившего прямо в глаза. Выглядел он крайне паршиво. – Чё-ёрт, заходи скорее в дом, иначе я сейчас точно коньки отброшу.

Я быстро заскочил в открытые двери и поспешил закрыть их. Мартин, устало застонав, протёр рукой глаза и поковылял в гостиную, махнув мне рукой.

– Артур! – крикнул он, о чём сразу же пожалел, поёжившись от сильной головной боли. – Два напитка на твой вкус, только похолоднее!

– Отвратно выглядишь. – сказал я, на что Мартин лишь глухо посмеялся.

– Видел бы ты свою рожу, Ричард. Ты бледный, как сама смерть, а глаза красные. Ты случаем не превратился в вурдалака? Выглядишь очень похоже.

– О, заткнись.

Мы медленно прошли до гостиной. Уютная широкая комната, красивые ярко-синие обои с золотистыми вставками, несколько крайне мягких шёлковых диванов, кирпичный камин и длинный стол, на котором до сих пор остались пустые бутылки, окурки, грязные пепельницы и наполовину полные стаканы. Возможно, даже с того самого вечера. Но зная Мартина, очередная попойка могла случиться даже сегодняшним утром.

Грузно плюхнувшись на диван, Лэндсдейл распластался на нём, как тяжело раненый солдат. Густые кудрявые волосы облепили потное лицо и закрыли глаза, в аккуратной бородке запутались кусочки пепла от сигарет, рукава белой сорочки были вымочены в вине.

– Не то, чтобы я был против видеть тебя в своём доме, но сейчас далеко-о не самое лучшее время для визита. – сказал он, даже не поднимая головы.

– Просто хотел проведать тебя. Едва сам сумел встать с постели после той ночи, а ты пил явно больше меня. – добродушно сказал я, начав издалека.

– Не льсти мне, Ричард Камен, ты же знаешь, что это позволено только женщинам. – легко посмеялся он.

– Как самочувствие?

– Неужели по мне не видно, что я свеж и бодр? – Мартин устало поднял руку, оттопырив большой палец вверх. – Кажется, я умираю, Ричард. Господь, кто же сделал херес таким вкусным, но таким ядовитым?

– Вероятно, тот же человек, что сделал опиум таким расслабляющим, но таким опасным.

– О, да! Это точно был один и тот же сукин сын! – засмеялся Мартин. – О Боже, кажется меня сейчас вырвет.

Лэндсдейл грубо закашлялся, но удержал рвотный позыв. Перевернувшись на спину, он закрыл глаза ладонью и протяжно заскулил.

– Чёрт возьми, как же хреново.

– А что остальные? Неужели только мы с тобой похожи на ходячих трупов?

– Я не совсем похож даже на ходячего, Ричард. – Мартин глубоко вдохнул, удерживая очередной позыв, после чего тяжело выдохнул: – Люси и Анна, кажется, даже не почувствовали весь тот объем выпитого. Ты видел Люси, Ричард? Бутылка хереса – и ноль эмоций! Даже бровью не повела! Артур видел её сегодняшним утром – прогуливалась от церкви к своему поместью вместе с подругой. А Винсент? Доходяга Винни наспор вылакал полбутылки бренди, якобы спирты его не берут, после чего шмякнулся оземь и чуть не разбил себе голову. Молли и Эдвард, как обычно, держались скромно, лишнего не пили.

– А Изабелла?

Мартин медленно убрал ладонь с глаз и с недоумением посмотрел на меня, так, будто я упомянул давно умершего человека, которого на этом вечере ну никак быть не могло.

– Кто?

– Изабелла. Изабелла Оруэлл.

– Слушай, Ричард. Я, конечно, напился до беспамятства, но я уж точно помню, кого звал в собственный дом.

– Спиритический сеанс? Рисунок прямо на столешнице?

– Дружище. Ты меня пугаешь.

– Какого чёрта...

Я медленно поднялся с кресла и прошёлся по комнате вдоль стола, пытаясь вспомнить место, увиденное мною в ярких воспоминаниях. Стол. Стул. Камин за моей спиной. Картина, которую я сам же и написал. Я остановился ровно в том месте, на котором и сидел, когда Изабелла держала мою голову и изрыгала свои проклятые призывы. Но стол был чист. Лишь крошки от засохшего хлеба и сигаретный пепел.

– Мартин, кто-нибудь убирался в этой комнате с того вечера?

– Ричард, я едва смог очнуться к вечеру, следующему за той ночью. Артур слишком хорошо знает, что после таких застолий меня не то, что будить – даже просто трогать нельзя. Конечно, всё это стоит здесь с того самого вечера. Знаю, мерзко, но давай оставим нравоучения на потом, ладно? – он снова устало завалился на спину и закрыл глаза рукой. – Ты чего там найти-то хотел?

Быстро перебрав все грязные тарелки и сдвинув их к центру стола, я с глубоким изумлением смотрел на чистый стол. Никакой Афродиты, даже намёка на то, что я пытался что-то нарисовать – ничего.

– Мартин, мне нужно знать о том вечере. Что произошло?

– Кроме того, что мы безбожно веселились?

– Ты ведь бывал в Америке?

– Что? Нет! Какая Америка? Люди поговаривают, что там, вполне возможно, скоро разгорится война. Я, знаешь ли, слишком молод, чтобы геройствовать на войне.

– Чёрт...

Неужели всё это было ложью? Все эти видения, яркие вспышки, ожившие картины былого, которые так чётко отпечатались в моём сознании... Ненастоящие? Глумливый смешок в глубине моих мыслей дал мне понять, что я либо окончательно свихнулся, либо начал копать в совсем другом месте. Но это ведь был Лэндсдейл! Так уверенно заявлявший, что бывал в Америке и там проникся спиритическими сеансами, которые нынче вошли в моду. Получается, и это было ложью? Или, в свойственной ему манере, Мартин выдумал эту историю?

Ещё несколько часов я мучал умиравшего от похмелья Лэндсдейла своими расспросами. И всё, что он говорил, шло в разрез с тем, что я видел прошлой ночью. Это не мог быть этот вечер. Но люди, о которых говорил Мартин, были там! Я видел их в собственных мыслях, я видел каждое лицо, ту же одежду, то же поведение! Как это возможно? Какой такой магией околдовала их всех Изабелла? И была ли Изабелла вообще в этом доме?

Существовала ли Изабелла в принципе?

Я окончательно запутался. Липкая тревога плотными комками начала забивать горло. Несколько раз глубоко вздохнув, я задержал дыхание, пытаясь унять беснующееся сердце. Что реально? Что, чёрт возьми, вообще реально в данный момент?! Чьи мысли преследуют меня – демона или же мои собственные? Я точно знаю, что видел! Но... В каком состоянии я был, когда видел всё это? Это бред, агония, душевные терзания и противоестественные практики. От Мартина сейчас не было абсолютно никакого толка, да и времени бегать по всем своим случайным знакомым у меня не было – завтра состоится выставка, и мне бы очень не хотелось, чтобы Маккензи в моё отсутствие сделал какую-либо отсебятину.

Наспех попрощавшись с Лэндсдейлом, я выхватил стакан клюквенного сока из рук дворецкого Артура, в три больших глотка осушил его и уже было открыл дверь, как вдруг подумал, что Мартин всё-таки может быть полезен.

– Мартин, сделай мне одолжение. Как только сможешь уверенно встать на обе ноги, поспрашивай о некоей Изабелле Оруэлл. Она от своего имени сделала мне крайне странный подарок, и мне хотелось бы знать, что, чёрт возьми, он значит.

– Так точно, капитан. – Лэндсдейл махнул мне рукой на прощание и вновь завалился на диван в надежде поспать ещё хоть немного.

Глава 5

7.

Мысли разрывались на части. Я сошёл с ума? Совсем не отличаю видения от реальных воспоминаний? По какой причине я вообще поверил в то, что хотя бы часть из тех наваждений, что создал в моих мыслях демон, является правдой? Адская головная боль сковала сознание, но ни о чём другом, кроме как о Паймоне и Изабелле Оруэлл, я думать и не мог.

Это ведь всё не по-настоящему. Я уверен, что попросту медленно схожу с ума. Но почему? Почему ясный ум так скоро начал покидать мою черепную коробку? Всё это было лишь одной огромной шуткой, которая должна была бы закончиться, при чём немедленно! Кто бы ни был тот человек, что так жестоко издевается надо мной, но ему явно стоит поднабраться сострадания.

Конечно... Я просто себя успокаиваю. Я рвусь на части, заставляю себя принять совсем уж сладкую ложь, которая ничего общего с реальностью не имеет. Но как могу я признаться даже самому себе, что я проклят! Что дьявольская печать вросла в моё тело, что демоническое клеймо отравляет моё сознание и так бесцеремонно берёт контроль над телом?! Мне легче поверить в то, что я безумен, что опиум вперемешку с алкоголем лишили меня здравого рассудка, что чья-то злодейская шутка излишне затянулась – да во что угодно, лишь бы не признавать тот факт, что тайная сторона нашей жизни, так заботливо высмеянная предыдущими поколениями, внезапно оказалось реальной.

Меня лихорадит и знобит, по бледной коже бегут капли холодного пота, несмотря на удушливую жару. Волнительные мысли одна за другой захватывают моё внимание, так, что я практически не смотрю под ноги и запинаюсь о каждый плохо лежащий тротуарный камень. Любому человеку, который мельком взглянет на меня, станет понятно, что я серьезно болен, что со мной творятся необъяснимые вещи. Думать об этом также невыносимо тревожно, как и ощущать все эти изменения в теле, потому я стараюсь как можно быстрее скрыться с улиц Фернуолла.

Даже представить себе сложно, насколько же дико я выглядел в этот момент. Словно убийца, который едва справился с опьяняющим потоком адреналина в крови. Безумные глаза на выкате, взмокшие волосы, распахнутая сорочка и пиджак – всё в моём внешнем виде говорило о том, что я не в себе, и чем дольше я находился на улице, чем дольше шёл по брусчатке узких дорог, проскакивая между плотно стоящих бордовых и кирпично-красных домов, чем чаще ловил скользкие подозрительные взгляды прохожих, тем хуже мне становилось. Паранойя, что так рьяно вгрызлась в мою голову, заставляла меня чуть ли не бежать, но лишь какими-то нечеловеческими усилиями я старался держаться спокойно и ровно.

В наш с Маккензи дом я ввалился почти без сил, запудрив себе мозги так сильно, что ещё полчаса я попросту сидел на полу у дверей и не мог даже подняться. Я знал, что не был болен. Прекрасно осознавал, что все мои беды рождены ужасом, ядовитым страхом, роднящим меня с загнанным в угол диким животным. Они всё видят. Все они, каждый человек, каждый случайный торговец, башмачник и пекарь – знают, кто я такой, видят меня насквозь, чувствуют чертову силу, изменяющую моё тело!

В таком плачевном состоянии меня и застала Мардж. Она прытко подскочила ко мне и попыталась потянуть за руки, но сил её хватило лишь на то, чтобы поставить меня на колени. Виктор, который слегка пренебрежительно отозвался на зов мисс Мэнсон, в два счёта поднял меня с пола и тут же забросил в кресло, словно я был всего лишь тряпичной куклой.

– Что-то мне нехорошо, Мардж... – слабым голосом почти шептал я.

– Перегрелись, мистер Камен. Да и вряд ли отошли от разгульных вечеров. – сказал Виктор, скорчив недовольную мину.

– Хватит тебе, Виктор! Тут что-то другое. Совсем другое. Уж не болезнь ли?

– Болезнь эта зовётся похмелье, мисс Мэнсон.

Скотина Виктор Холлиуэлл. Если бы не исключительный интерес Маккензи в тех вещах, которые хранились в твоей голове, то я бы давно выставил тебя на улицу. Никакие секреты конкурентов не стоят того, чтобы заносчивый дворецкий насмехался над тобой, проявляя недюжинное хамство.

– Ваше недовольство услышано и проигнорировано, мистер Холлиуэлл. – шикнул я из последних сил. – Мардж, принесите воды и холодную влажную тряпку, будьте любезны.

– Один момент, мистер Камен. – пышная мисс Мэнсон взвилась, расправляя платья и чепец, и засеменила в сторону ванной комнаты.

– Где картина? – спросил я Виктора, указывая на снова целый, но пустой мольберт. – Кажется, я не давал указаний её убирать.

– Может вы и не давали, мистер Камен, но мистер Маккензи крайне настойчиво попросил хорошенько упаковать её и доставить в Королевскую Галерею искусств. – бесстрастно ответил Холлиуэлл. – Надеюсь, вы не забыли, что завтра состоится выставка. Так ведь?

– Мистера Холлиуэлла никто не уговаривал. Он сделал это сам. – ласковый шёпот вновь медленно начал обволакивать мои уши, проникая прямо в глубины сознания. – Мистер Маккензи даже не сопротивлялся. Да и не смог бы. Мы славно потрудились, Ричард. Признай это.

– Да... Славно потрудились. – словно в глубоком трансе ответил я.

Холлиуэлл, казалось, даже не удивился, когда услышал от меня нечто подобное. Он раздражённо мотнул головой, после чего быстро вышел из гостиной в их общую с Мардж комнату, где и заперся.

– Чудно... Мы ведь хорошая команда, Ричард. Без меня бы ты не справился. Правда?

– Да... Правда... – с каждым словом, что так тихо и спокойно вырывалось из моих уст, воля покидала тело. Безразличным манекеном я сидел на кресле, пожёванный и скрюченный, пока демонический шёпот, так нагло пробравшийся к моим мыслям, набирал свою силу.

– Я знаю это. Там, в видениях и кошмарах, ты видел правду, Ричард. Правду, увиденную другими глазами. То был отнюдь не один из прошлых вечеров. То был не ты.

Вязкая тьма проворно окутывала тело. Скребущие пальцы, едва различимые, ползут по моему телу, царапая кожу. Дьявольская печать на груди, лоснящаяся от пота, начинает свербеть и покалывать.

– Книги, что так благодушно одолжила тебе незнакомка, уже бывали в руках других людей. Тысяч людей, которые прошли тем же путём, что и ты. Но лишь единицы были способны поистине воззвать к Нам.

Тяжесть. Чёрная дымка клубится у моей груди, оседая на неё словно тяжелейший груз. Кажется, что грудная клетка вот-вот рассыпется на части, развалится от невыносимой ноши, которая силится пробиться внутрь моего тела. Но ведь она уже там. Грызёт меня изнутри, скользит по каждой клеточке тела, наполняя мысли мерзкими образами. Этот демонический шёпот сковывает моё сознание, заставляет жаться в уже пропитанный потом шёлковый диван. Яд запретных таинств, насильно отравляющий моё тело, сгущается всё сильнее.

– Мы наблюдаем, Ричард. Далеко за пределами вашего понимания Мы следим за рождением уникумов, подталкиваем их на правильную дорогу. Книги – лишь доказательство того, что Мы не ошибаемся. Тем из вас, кто завладел томами обманом или возжелал их всей душой, они не принесут никакой пользы. Истинные владельцы знаний получат их любым путём, но против своей воли.

Шёпот, так жестоко измывающийся над моим сознанием, стал громче, яростнее. Ласковые, едва слышимые наставления превратились в рокочущий, свистящий рёв, которого невозможно было разобрать. Дикие клокочущие звуки гулким эхом отражались от воображаемых стен, будто бы я был заточён в огромную камеру. Голос, звенящий и шипящий, ревущий и свистящий, невообразимым образом обволакивал всю мою голову, отчего я заёрзал всем телом в приступе удушья.

– Смотри.

Ровно такими же яркими вспышками в голове пронеслись образы, плавно перетекающие по порядку. Широкая зала богато украшенной галереи – той самой, что уже завтра будет принимать сотни гостей. Обворожительные дамы в сопровождении джентльменов самого разного достатка медленно шествуют между рядов полотен, искусных статуй, барельефов и бюстов, мельком поглядывают на роскошные коллекции украшений и невероятно дорогих минералов. Вся эта процессия неспешно продвигается к отдельному залу, где собраны самые значимые предметы искусства этого вечера. Среди них моя картина, написанная демоном. И картина Моргана Алессандро – точная копия моей. Двери зала внезапно захлопываются, и призрачные видения обрываются, застилая мои глаза ядовитым туманом.

В ту же секунду едкая чёрная желчь выплёскивается из моего рта прямо на пол. От столь невыносимой муки капилляры в носу лопаются – кровь медленным густым ручейком стекает по подбородку и капает вниз, смешиваясь с грязными кляксами, что растеклись по паркету. Захлёбываясь горькой слюной, я едва смог уложить собственное тело на подушки. Тряпка, которую Мардж положила на мою голову, давно высохла. В крайнем изумлении я раскрыл глаза и понял, что давным-давно наступила ночь. Безумные видения, которые для моего воспалённого сознания длились всего минуты, на самом деле терзали меня по меньшей мере несколько часов.

Из дальней комнаты был слышен раскатистый храп Маккензи – эти звуки я не смог бы спутать ни с чем на всей планете. В ближней же комнате, где спали Виктор и Мардж, по-прежнему горел свет, а может быть он только-только зажёгся.

– Мистер Камен? – громко шепнула Мардж в темноту. – Вы в порядке?

Громко откашлявшись, я шепнул в ответ:

– Уже гораздо лучше, мисс Мэнсон, спасибо.

– Экая напасть. Никак, тиф в вас поселился, мистер Камен. Ничего-ничего, я знаю одного доктора, вот он...

– Прошу, мисс Мэнсон... Не стоит. Судя по всему, сегодняшняя жара сыграла со мной злую шутку, а не тиф. Вот увидите – уже следующим утром я буду в норме.

Мардж недовольно поцокала языком, тяжело вздохнула и снова скрылась за дверями комнаты. Пламя свечи погасло, и в доме вновь воцарился лишь заливистый храп Шона.

Конечно, я и сам не верил, что буду в порядке. Гнетущая боль в каждой конечности тела пригвоздила меня к дивану. Густой сумрак навалился на глаза, а все силы, что иссушающим касанием поглотил демон, окончательно иссякли. Я хотел бы помолиться перед сном, но не успел сделать даже этого – сон пришёл слишком неожиданно, обрывая последнюю мысль... Паймон показал мне будущее?

8.

– Ричард!

Грозный голос Маккензи был лучше глотка бодрящего кофе. Я даже глаз не успел продрать, как его влажные руки тут же мягко стали хлестать меня по лицу. Видимо, Мардж сказала ему, что я провалялся в отключке весь предыдущий вечер, потому он сам поспешил меня разбудить.

– Вставай, лежебока! Не время хандрить!

– И тебе доброе утро, Шон... – тихо ответил я, медленно усаживаясь на диване.

– Какое к чёрту "утро", Ричард?! – заверещал Маккензи, бросая в меня чистой одеждой. – Через час состоится открытие выставки, а ты нежишься в кроватке, как фривольная девица!

– Чт... Что? – я быстро мотнул головой в сторону окна и увидел, как медно-розовый свет солнца мягко ложился на покатые черепичные крыши. Смеркалось, вот-вот наступит вечер. Я снова выпал из жизни почти на полные сутки! Чёрт возьми, что происходит?

– И долго ты ещё будешь так вальяжно сидеть на месте? Нам ещё предстоит до туда добраться!

– Почему никто не разбудил меня раньше?!

– Мы пытались, но это не так-то легко, как тебе кажется! Я уже битый час пытаюсь докричаться до тебя, попутно выискивая лучший из твоих пиджаков, перепрятанных по всему дому! Вставай же наконец и приведи себя в порядок!

Маккензи бегал из комнаты в комнату, забавно пыхтя ноздрями. Из каждой комнаты он тащил какую-то вещь, которую всенепременно хотел на меня нацепить: в комнате Виктора и Мардж он нашёл мои золотые запонки, в одной из спален, перевернув её вверх дном, он таки сумел найти приличные брюки прямого кроя; в комнате, в которой он часто дремал между "непременно важными делами", выискалась пудровая сорочка и фрак, тут же брошенные на гладильный стол мисс Мэнсон. Цилиндр, которого я отродясь не носил, он мне позаимствовал, как и кожаные туфли, которым я предпочитал более ноские и удобные тканевые сапоги. Можно сказать, что он собрал единственные вещи во всём доме, которые бы не вызвали у достопочтенного общества крайнего изумления или пренебрежения. Всю мою эксцентричность, которая так ярко светилась среди непроглядно чёрных пиджаков и пальто, Маккензи решил оставить для более непринуждённой обстановки.

Кэб давно уже стоял под дверями нашего дома, пока я всё пытался спрятать свои вечно торчащие вихры под так ненавистным мне цилиндром. Маккензи, нервно поглядывая на часы каждую минуту, подгонял меня так часто и надоедливо, что я бросил все попытки хоть как-то уложить свои волосы и выскочил из ванной комнаты прямо на улицу.

Дорога до Королевской галереи была лишь самую малость менее напряжённой, чем торопливые сборы дома. Шон приказным тоном подгонял извозчика, заставлял его хлестать лошадей что есть сил, лишь бы мы только не оказались самыми последними на этом празднике жизни. Моя голова страшно гудела от столь резкого пробуждения, а крики и истерики Маккензи делали только хуже, потому я просто передал контроль над ситуацией в руки партнёра и откинулся на кресле, закрыв глаза рукой, посоветовав ему не быть таким громким. В ответ он посоветовал мне заткнуться, и всю оставшуюся дорогу нервно елозил на своём месте.

Не прошло и двадцати минут, как перед нами во всей красе предстало здание Королевской Галереи искусств. Длинное двухэтажное здание с огромным крытым садом прямо в центре, встречающее всех гостей высокой башней наподобие той, что строилась в средневековых замках. Кирпичные стены, покрытые штукатуркой и выкрашенные бордовой краской, светились яркими огнями газовых ламп и факелов, играли бликами высокие окна с элементами витражей, мягко трепыхались огромные гобелены с орнаментами. Крыльцо, больше похожее на сцену, в какой-то момент стало сборищем всех без исключения известных личностей этого города и не только. Оживлённые беседы и звонкий девичий смех разносились далеко за пределы самой Галереи.

Со всех сторон подъезжали всё новые и новые кэбы и брумы, из которых весело выпрыгивали одухотворённые молодые джентльмены и прекрасные леди, непременно соревнующиеся в своей красоте. Смотреть на строгие чёрные фраки и пиджаки с сюртуками было до боли скучно, но наблюдать за тем, как ярко и необычно пестрели изумрудные юбки, как развевались на ветру подолы шёлковых кремовых платьев, как блестели наполированные золотые броши и жемчужные ожерелья было одним сплошным удовольствием.

– Ричард! Ты же приличный молодой человек, в конце-то концов! – шипел на меня Маккензи, вновь и вновь уличая меня в том, как мои глаза бегают от одной девушки к другой.

С наступлением вечера вся толпа плавно перетекла с крыльца в само здание. Никогда ранее я не бывал в Королевской Галерее – возможно, мне бы и стоило там побывать в более раннем возрасте, хотя бы для того, чтобы понять тенденции в искусстве и взглянуть глазами на самые разные стили, но я не сильно расстраивался упущенным моментам, согреваясь изнутри благим чувством, что даже без этого опыта я смог достичь огромного успеха. Но стоило мне подумать о своих достижениях, как тут же в глубине сознания возникло чувство, будто гордость за собственный успех заставляет демона проснуться. Тьма, спрятанная глубоко в моём теле, медленно расправляет все свои конечности и вгрызается в душу, которую сейчас переполняет удовлетворение и радость. Будто бы гадкое напоминание, что теперь эти чувства под запретом – теперь ими кормится демон, а не я.

Лёгкая паника вновь заставляет мои руки дрожать, а голос скрипеть. Я плавно перехватываю приветственный бокал шампанского у лакея и быстро бреду подальше, вглубь широкого банкетного зала, обставленного угловыми диванами и курительными столами. Столь огромное количество людей делает только хуже: от них хочется убежать ещё дальше, спрятаться, но я понимаю, что во мне говорит волнение.

Усевшись на краю дивана, я залпом осушил бокал и едва не разбил его, крайне неуклюже поставив на пепельницу.

– Чёрт возьми... – тихо выругался я.

– Никак волнуетесь, мистер Камен? – твёрдый уверенный голос со стороны вынырнул словно из ниоткуда, чем изрядно меня напугал.

От испуга я дёрнул ногой, заехав по ножке столика, отчего бокал колыхнулся и на сей раз упал, разлетевшись на осколки.

– Господи Иисусе, вы... Меня напугали.

Мужчина, что сидел на другом краю дивана, мерно покуривал сигарету. Стряхнув пепел, он довольно заулыбался, после чего продолжил всё тем же хорошо поставленным голосом:

– Прошу простить. Даже не подумал, что вы не заметили меня.

Я мельком глянул на мужчину. Высокий, плечистый и приосанившийся, даже сидя на обволакивающих подушках дивана он держался строго и прямо, словно сидел на гвоздях. Гладко зачёсанные назад чёрные волосы блестели от помады, тугой пиджак плотно облегал тело, сухие руки с тонкими ветками вен были закинуты на спинку дивана. Вольготно закинув ногу на ногу, он медленно и аккуратно тянул дорогую толстую сигариллу, изучая меня, словно экспонат. На гладком худощавом лице красовались лишь тонкие аккуратные усики; золотой монокль на почти прозрачной цепочке был почти невидимым в этом приглушённом свете. Голубые глаза медленно изучали мою фигуру, пробегая то вниз, то вверх. С каждой секундой этого "анализа" улыбка на его лице вытягивалась всё шире, словно бы говорила «И вот ЭТО и есть ваш Ричард Камен, господа. Какое же убожество».

– Кхм... Да. Не заметил. – от столь пристального взгляда собеседника становилось не по себе.

– Волнение – это нормально. Помнится, в первый раз я настолько переволновался, что успел напиться ещё до торжественного открытия! Мой помощник держал меня под руку во время речи, но даже так я сумел оттоптать ногу леди Изольде Симонс. – мужчина легко посмеялся, – Золотые годы. Признаться честно, я даже скучаю по тому чувству. Волнение, предвкушение, жар внутри. Теперь это лишь пережиток прошлого. Теперь каждая такая выставка – лишь подтверждение того, что я всё делаю правильно.

Я вежливо улыбнулся и кивнул головой. Так, будто бы и сам переживал нечто подобное. Мужчина выдержал паузу, после чего продолжил:

– Я наблюдал за вашим творчеством, мистер Камен. Такой подъём! Я ведь буду прав, если скажу, что никакого образования у вас нет?

– Это действительно так, мистер...

Мужчина заливисто хохотнул, отведя взгляд в сторону. В этом жесте легко читалось самоуверенное хвастовство и в то же время насмешка надо мной, как будто бы я не смог в упор узнать саму королеву Викторию.

– Я уж думал, что больше не услышу подобного обращения. По крайней мере, не в стенах этой галереи. Но я сделаю поблажку, мистер Камен – вы ведь до сего момента, наверняка, даже не бывали в подобных местах.

Мужчина потянулся поближе ко мне и протянул руку. Добродушно, но довольно небрежно, словно вся напряжённость в его теле пропала.

– Морган Алессандро. Поверить не могу, что хоть кто-то этого ещё не знает.

Я протянул руку в ответ и крепко сжал её, вполне недвусмысленно вкладывая в это рукопожатие возникшее раздражение.

– Конечно же я знаю о вас, мистер Алессандро. Однако видеть вас вживую до этого момента мне не доводилось.

– И это вполне ожидаемо. Как я уже сказал, я нечасто появляюсь... – он на секунду задумался, потом снова улыбнулся, пытаясь поддеть меня: – В среде простаков.

Шон появился слишком вовремя. Если бы не его рыжая голова, которая нависла прямо над моим плечом, то вполне вероятно наш диалог с Морганом перешёл бы в совсем другое русло.

– Всё в порядке, Ричард?

– Лучше не бывает, Шон. – ответил я, продолжая сжимать руку Моргана.

– Мы с мистером Каменом всего лишь поприветствовали друг друга. – сказал Морган и быстро одёрнул руку, не убирая довольной ухмылки с лица. – И всё.

Шон, вечно хмурый и злобный, попытался скорчить добродушную мину:

– Не сомневаюсь, мистер Алессандро. Я прошу нас простить, но мне нужна помощь мистера Камена в деле личного характера.

– У нас ещё выдастся минутка на общение, джентльмены. Пора бы и мне самому поприветствовать гостей.

Морган медленно поднялся с дивана, затушил сигариллу и, сунув руку в карман, медленно прошествовал навстречу восторженной группе людей, которая любовалась одной из множества его картин.

– Надеюсь, что ты не задохнулся от его гонора. – тихо сказал Маккензи.

– Теперь я сомневаюсь, что несколько месяцев назад мне говорили правду об этом человеке. – также тихо ответил я.

– Ну, он чертовски хороший художник. Но слава, которая посыпалась на его голову, видимо, отбила ему все мозги. Люди подняли его самооценку до небес, и как раз на небесах сейчас он и витает на постоянной основе.

– Пф. – шикнул я, наблюдая издалека за тем, как довольная ухмылка Алессандро становится всё шире от многочисленных лестных слов, сыплющихся со всех сторон.

– Пойдём-ка, Ричард. Покажем тебя людям. – Маккензи похлопал меня по плечу и потянул под руку, пытаясь закрыть своим телом фигуру Моргана.

Он всё понял без слов. Короткая сценка, разыгравшаяся на его глазах, была наполнена напряжением. Конечно, Морган знал обо мне. Наверняка, даже от тех же самых людей, что ещё несколько дней назад наливали мне бокал шампанского и в густых облаках латинских сигарет обсуждали последние новости. По виду Моргана легко можно было понять, что он ожидал увидеть много больше, чем просто взволнованного мальчугана, умудрившегося разбить бокал в первые же минуты торжественного вечера. И как только все его опасения развеялись, он не упустил возможность показать, кто же тут настоящий хозяин положения. И тем самым он задел меня до глубины души.

Возможно, это и была ребяческая обида. Признанный талант, заслуживший всю ту славу, которой он безмерно гордится, Морган явно был выше меня на голову во всех аспектах. Но нечто во мне говорило совсем об обратном. Отравляющий сознание демон невесомым духом наклонился прямо над моим ухом, обнял за плечи, впился когтями в кожу и прошептал:

– О, Ричард, они ещё не знают, кто здесь прирождённый талант. Мы оставим его далеко позади, вот увидишь.

– Где моя картина? – внезапно спросил я, изнывая от теплющейся внутри злобы. Никогда прежде я не ощущал такого жгучего желания сбить спесь с напыщенного индюка вроде Алессандро.

– Дальше по коридору. Некоторые уважаемые люди были крайне любезны и... Одолжили мне твои картины. Целый выставочный зал в твоём распоряжении. И целый выставочный зал уже давно забит людьми, Ричард. О том я тебе и толкую – нам пора.

– Наш звёздный час, Ричард. – глубоко в моих мыслях шептал Паймон.

Я знал, что мне не стоило поддаваться демону. Что вся эта противоестественная энергия, которая чёрным дёгтем замызгала мою душу, в конце концов погубит меня. Но как же мне было хорошо. Как много сил и уверенности даровал мне потусторонний мир, скрытый от глаз и ушей миллиардов людей. Чёрные руки Паймона, грубо вцепившиеся в мои конечности, заставили меня подняться с дивана и глубоко вдохнуть всей грудью – сладкое чувство предвкушения, наслаждение грядущим успехом, ошеломляющая уверенность в себе и непоколебимость духа проникали в меня также легко и свободно, как и тёплый воздух, пропитанный дымом сигарет, запахом свечного парафина и нескончаемым шлейфом духов.

– Мистер Камен! – окрикнул меня самодовольный Морган. – Кажется, вас ждёт парочка зевак у выставочного зала.

– Видимо, среди гостей всё-таки нашлись ценители настоящего искусства. – ответил я.

Физиономия Моргана тут же переменилась. Ухмылочка в момент сползла с его лица, когда несколько мужчин, что толпились рядом с Алессандро, довольно присвистнули и прыснули смехом. Он попытался "проглотить" насмешку, нервно посмеиваясь искал поддержку в лицах восторженных любителей его творчества, но не найдя её лишь злобно огрызнулся:

– Они уже здесь, мистер Камен! А вы уж будьте любезны – укажите, наконец, заблудившимся людям, что толпятся у вашего зала, дорогу в уборную. Уж слишком их легко перепутать.

Маккензи подтолкнул меня в сторону коридора, лишь бы только прервать завязывающуюся перепалку.

– Мелкий гадёныш. – шепнул сам себе Алессандро, слегка закусив губу.

Уже в коридоре, подальше от Моргана и его свиты воздыхателей, Маккензи настойчиво бубнел мне на ухо:

– Ты бы был поаккуратнее в выражениях, Ричард. Морган давно повязан со многими влиятельными людьми этого города. Ты едва встал на ноги, и мне бы очень не хотелось, чтобы одна необдуманная фразочка снова сбросила тебя в яму.

– Правда? Ты думаешь, мне стоит бояться художника? – излишне самоуверенно ответил я, чем тут же вызвал ещё больше недовольного бубнежа Шона.

– Не будь дураком, Ричард. Ты же знаешь, что он не просто художник. Человек, который через день появляется в королевском дворце, не может быть "просто художником". Он ручкается с богатейшими людьми всей Британии, рисует портреты детей королевы, у него влияния и денег больше, чем у некоторых графов.

– Звучит так, будто ты боишься его больше, чем я.

– Общество диктует нам правила, Ричард. И одно из этих правил довольно простое: всегда найдётся тот, кто сможет испортить тебе жизнь по щелчку пальцев. Так вот – я бы не стал рисковать и сознательно провоцировать того, кто может испортить жизнь не только тебе, но и всему твоему окружению.

– Боишься за себя? Вот уж спасибо, Шон. Я думал, что вы, ирландцы, не боитесь простых слов.

Маккензи надул губы и цокнул языком. Вполне понятно было, что он пытался меня предупредить о возможных последствиях, но тогда мне думалось, что он драматизирует. Не станет же уважаемый человек вроде Моргана Алессандро так опрометчиво рисковать всем, что у него есть, из-за наглеца вроде меня? Тогда я был уверен, что не станет. Что в голове Моргана все же есть зачатки логики и здравого смысла, и он, как и любой другой цивилизованный человек, найдёт гораздо более изящный способ поставить меня на место. Проблема была лишь в том, что у него не было этой возможности. Потому как творящееся далее представление лишило его всякой опоры под ногами.

Мы с Маккензи неспешно пошли по коридору, приветливо здороваясь со всяким проходящим мимо человеком. Пусть для Алессандро я и был неотесанным простаком, который не пойми как дорвался до высшего общества, но в глазах других людей я прослыл почти что золотым идеалом тогдашних устоев – трудолюбивый молодой человек с печальным прошлым, который не жалея себя работал над собственным талантом и смог выбиться в свет. Для множества людей я был загадочной фигурой, крохотной звездой, которая загорелась так ярко и красиво, что привлекала вполне осознанный интерес. Потому Шон и спешил продемонстрировать меня всё большему количеству гостей – если вся фернуоллская знать уже была знакома со мной непонаслышке, то приезжие леди и джентльмены, знавшие обо мне лишь благодаря картинам, всенепременно должны были остаться под приятным впечатлением от моей личности. Во всяком случае, на то надеялся Маккензи.

Чем ближе мы подходили к отведённому под мои картины выставочному залу, тем больше знакомых лиц мне удавалось встретить. И владелец нескольких угольных шахт мистер Мортимер Смит, и графиня Фернуоллская леди Анна Бергем, и хозяин целого ряда ювелирных мастерских сэр Рэджинальд Ланкасл, и даже светский лев Мартин Лэндсдейл – все они пришли поддержать меня в этот вечер, и в какой-то момент даже стали подобием толпы воздыхателей, что окружала и Моргана.

– Готов? – спросил меня Лэндсдейл, стоило мне только прикоснуться к дверям выставочного зала.

Я довольно засмеялся, после чего резко толкнул двери и увидел множество людей, шумно обсуждающих висящие на стенах полотна. Десятки самых разных картин, которые когда-то были нарисованы мной. Те самые, вполне обычные и мало похожие на истинные шедевры, полотна, которые я мучал бессонными ночами, даже тогда, когда редкие посетители мастерской расходились по домам. Натюрморты и этюды, пейзажи и портреты, фантазии и абстракции, исторические мотивы и мрачные аллюзии. Я увидел первую картину, которую выкупил один из гостей, с теплотой на душе взглянул на полотно, подаренное отцу, умилился первым наброскам, которые неумелой рукой были выведены куском угля. А по центру, на самом видном месте, накрытая шёлковым полотном, стояла она – картина, которая запустила всю цепочку дальнейших событий.

Глава 6

9.

– Дамы и господа, с огромным удовольствием хочу признаться, как я рад вас всех здесь видеть! – начал я. – И с не меньшим удовольствием хочу поблагодарить людей, благодаря которым эти стены украшены моими полотнами. Всю свою сознательную жизнь я провёл у мольберта, днями и ночами выводя каждый штрих, каждую линию, деталь, малейшую точку. Всё для того, чтобы в определённый момент суметь с гордостью сказать: "Я настолько приблизился к идеалу красоты, насколько позволяют мне материалы!" Сотни людей день изо дня наблюдали за тем, как неуверенные мазки превращались в изящные движения руками, как жирные кляксы исчезали без следа, как мутные образы обрастали такими деталями, каких не увидишь даже в реальности. Ваше пристальное внимание невероятно ценно для меня. Ведь что, как не внимание, даёт человеку понять, что он всё делает правильно? Внимание придаёт уверенности, внимание заставляет двигаться дальше. Там, где прогорели тысячи величайших умов и визионеров, осталось непаханое поле. Угадайте, чего этому полю не хватает? Правильно – внимания!

Демон раскрыл в моей душе все двери, из которых тут же потекла пафосная бредятина и заносчивая дребедень, от которой тошнило даже меня самого. Но он знал, на что надо давить. С этим нельзя было спорить.

Шон, слегка сощурив глаза, задумал нечто особенное. Быстро прикинув в голове, как можно одновременно прослыть и безупречной души человеком, и заграбастать ещё больше денег, он внимательным образом выслушав мой небольшой монолог о важности внимания, после чего подошёл ко мне и шепнул на ухо крайне занимательную идею:

– Скажи им, что вложишься в благотворительность, парень. Сделай так, чтобы они полюбили тебя ещё больше.

– Кхм. Должен сказать вам, что своим вниманием вы распалили звезду. Из маленького огонька, который еле теплился на кончике спички, Вы, господа, смогли разжечь гигантскую звезду, которая светит теперь в миллионы раз ярче. Спасибо. Я не буду лгать – я молод и глуп, но где, как не в высшем обществе, удастся перенять огромнейшее количество столь ценного жизненного опыта? Вы вложили в меня деньги и, уверен, лишь выиграли от этого. Потому мы с мистером Маккензи переймём этот опыт и проспонсируем несколько школ. Взрастить одну звезду – это достойно. Но взрастить целое звёздное небо – вот настоящая цель!

Гости, что внимательно вслушивались в мои сладкие речи, громко зааплодировали. Вот она, настоящая прихоть богатых – набирать авторитет и получать любовь за счёт слабых и обездоленных. Это было гнусно. Особенно учитывая то, что большая часть этих людей никогда даже пенса не потратила на случайного незнакомца, не говоря уже о целенаправленном пожертвовании. Воцерковленные люди, чтящие заповеди и возносящие молитвы, давно отринули мирские проблемы. По правде говоря, они мало были похожи на людей, хоть и выглядели как люди, и испытывали все те же потребности, что и люди. В моих глазах в тот момент все они были похожи на фарфоровых кукол. Безупречно чистых, нарядно одетых, выбеленных и гладких, но с огромной пустотой внутри. И любовь этих кукол я пытался купить своими словами...

Довольные улыбки гостей говорили мне о том, что Маккензи выбрал правильную тактику. Лёгкие, почти неслышные перешёптывания и покачивания головой то тут, то там были сигналом, что заброшенный крючок был с особым аппетитом проглочен. Надо было лишь потянуть за леску, и вся эта стая в миг окажется в моих руках.

– Как доказательство моей искренней благодарности, я с гордостью хочу продемонстрировать свою очередную работу. Работу, которую в порыве неописуемой жажды прекрасного я создал за одну ночь. И первыми, кто её увидит, станете именно Вы, мои уважаемые друзья!

С лёгким трепетом я схватился за шёлковое полотно и на секунду замер. Я ведь знал, что это за картина. Знал всю суть той безумной черноты, что проникла в неё, просочившись сквозь мои руки. На какой-то момент я дрогнул, занервничал, но дьявольская тень вновь легла на мои кисти и с силой сжала их.

– Ты ведь так этого хотел, Ричард. – шепнул Паймон, очистив мои мысли и убрав все сомнения.

– Да. – твёрдо ответил я и с силой дёрнул полотнище вниз.

С лёгким шелестом шёлк проскользил по полу, обнажая величественную даму в красном платье. Загадочный взгляд и лёгкая улыбка на лице сияли в свете десятков канделябров и подсвечников. Лишь взглянув на картину в очередной раз я понял, что она действительно сияла: какой бы чёрной магией ни было пропитано это полотно, но отдельные элементы действительно блестели и переливались на свету, словно самые крохотные осколки стекла были вмешаны в краску. Однако сияние это было отнюдь не от стекла.

– Леди и джентльмены... «Английская красная и железная лазурь»! – как можно более пафосно произнёс я.

Но ожидаемого фурора не последовало. Напротив – воцарилась настолько густая тишина, что можно было даже услышать, как своими крохотными лапами перебирают мыши под половицами. Но меня это не смутило, ведь я прекрасно понимал, что происходит с гостями. Хитрая улыбка легла на мои уста, и я самодовольно повернулся, чтобы взглянуть на обескураженные лица. Вместо мелкого крючка, который незаметно был проглочен белыми воротничками и нимфетками, в них впился огромный багор, от которого они уже не могли избавиться.

Словно проглотив язык, гости самым внимательным образом разглядывали демоническое полотно. Не смея даже моргнуть, они раскрыли рты и с нескрываемым обожанием медленно обводили каждый сантиметр картины. Магнит, который притягивал их взгляды, был настолько силён, что ещё несколько минут все без исключения гости, в том числе и Маккензи, просто замерли на одном месте и не думали шевелиться. Даже мне самому показалось, что картина была словно живая: она намеренно удерживала восторженные взгляды как можно дольше, чтобы наверняка проникнуть своими грязными силами так глубоко в сознание людей, как это только возможно, после чего ослабила "хватку". Ничем иным я не мог объяснить тот факт, что спустя несколько долгих минут такого довольно жуткого ступора гости пришли в себя и неуверенно шептали нечто несвязное:

– Я... Чувство такое, будто взглянула на Матерь Божью...

– Я горю от стыда, Господи... Горю от стыда...

– Какое великолепие. Ничего подобного в жизни не видел.

– Слёзы наворачиваются на глаза от этой чарующей красоты...

Один из критиков, затаив дыхание, медленно шевелил губами. Должно быть, молился. Критиков всегда было легко отделить от толпы обычных людей: извечное надменное выражение лица, прищуренные глаза, заложенные за спину руки и противный хитрый голосок, будто всех их когда-то давно собрали в одном месте и научили такому поведению. Критик медленно подходил к картине и в какой-то момент даже хотел коснуться её кончиками пальцев, чтобы убедиться в том, что она действительно настоящая, но не посмел этого сделать – боязливо одёрнув руку, он быстро повернулся ко мне и ухватился за рукава моего пиджака.

– Мистер Камен, клянусь вам... То, что смогли сделать эти руки, – критик мягко потянул меня за рукава, – не поддаётся никакому объяснению. Но вот она! Самая настоящая картина, глядя на которую даже самые прожжённые ценители искусства теряют дар речи! Фантастика! Нет-нет, даже больше, чем фантастика! Это просто... Волшебство! Магия! Называйте как хотите, но это неоспоримый факт.

Критик плавно опустил мои руки, после чего закрыл рот ладонью и зашептал сам себе:

– "Английская красная и железная лазурь"... Как глубоко! Каково название! А детали...!

Всё больше и больше людей стали стягиваться в мой выставочный зал. Демоническая картина незримыми нитями связывала каждого гостя, проникала своими тенями сквозь их глаза прямо в пучины разума и безжалостно окутывала их мысли. Чем дольше я стоял посреди комнаты и напитывался восторженными речами, тем яснее я мог видеть всю ту мерзость, что сочилась из глаз Красной дамы. Тьма в моём сердце вновь брала надо мной верх: тяжёлые чёрные руки лежали на моих плечах, дьявольский туманный образ моего благодетеля Паймона инфернальным чудовищем нависал прямо над ухом, густая ядовитая жижа стекала по моим пальцам, но именно в этот момент я чувствовал себя просто великолепно. Никто из присутствующих даже не подозревал о том, какая богохульная демонстрация происходила прямо сейчас. Никто из них даже представить себе не мог, каким я видел самого себя – для всех я был обычным смиренным художником, преуспевшим настолько, что оставил публику в крайнем изумлении. Только и всего.

Я чувствовал, как ядом истекает печать на груди и промокает сорочка. Как угольно-черный пепел большими хлопьями вылетает из оскаленной пасти Паймона и пачкает лица стоящих рядом со мной гостей. Как кровавые слёзы медленно текут по моим щекам. Тьма вокруг меня сгущается с каждой секундой всё больше и больше, пока время не замирает окончательно, и я остаюсь один на один с Ним.

– Надеюсь, что ты доволен. – гулкий голос ревёт прямо над моим ухом, но мысли мои слышат его лишь как нежный тихий шёпот.

– Зачем всё это? – спросил я, задав вопрос, что терзал меня уж слишком долго.

– Ты высказал своё пожелание, Ричард.

– Но... Я никогда не хотел, чтобы мною овладел демон!

– Так ли это? – чёрное пыльное облако слетело с моих плеч и, слегка покружив, упало передо мной. – Ты был несдержан, Ричард. Много слов сорвалось с твоего языка, когда ты был в глубоком забытьи.

– Меня склонили к тьме против моей воли!

– Ты же уже знаешь, Ричард, что видения не были твоими. Ты сам пришёл ко мне. Ты позвал меня.

– Это неправда!

Облако в мгновение ока взвилось, разрослось и вспучилось. Поёжившись от летящих во все стороны хлопьев, я и не заметил, как из облака вышла фигура человека. Моя точная копия, обезображенная, пропитанная этой чёрной смолой. Изуродованное лицо, покрытое шрамами, загадочно улыбалось:

– Нет, Ричард. Правда. Ты просил меня. Готов был расстаться с собственной душой, лишь бы стать лучше. Талантливее, искуснее. Хотел стать непревзойдённым. Я дал тебе эту возможность.

– Но... Только возможность?

– Ха-ха-ха! – смех, мой собственный смех глухо отразился в сознании. – Мистер Маккензи, однако, был прав. Всегда найдётся тот, кто сможет испортить тебе жизнь. Я наблюдаю, Ричард. И мне очень интересно.

– Что, чёрт возьми, здесь происходит... – тихий голос Моргана мягко проникал сквозь тьму прямо к моим ушам.

Завеса исчезла. Густой чёрный туман, что заморозил время, растворился в воздухе и исчез без следа. Кровавые слёзы, капли смоли под моими руками, едва различимые нити таинственной энергии, тянущейся и опутывающей гостей – всё пропало, словно этого никогда и не было. Словно всё, что я видел, было лишь иллюзией. Кроме одного – дурманящего чувства превосходства, которое даровали мне хвалебные речи.

– А, мистер Алессандро! Не думал, что вы почтите нас всех своим визитом. – с довольной улыбкой проговорил я.

Лицо Моргана кричало о том, что он в затруднительном положении. Крепкий панцирь из самодовольства и гордыни трещал как яичная скорлупа, в глазах его легко угадывался трепет и даже страх. Он был не один: под руку его держала сногсшибательно красивая молодая дама в изумительном белоснежном шёлковом платье, тугом корсете из китового уса, расшитом жемчугом и бриллиантами, и такой же белой шляпке с лентой из атласа, к которой был приколот большой бутон розы. Тогда я впервые увидел её: нежная гладкая кожа без единого изъяна, бархатные губы, большие лазурные глаза, идеальные пропорции тела, плавные изгибы, тонкие пальчики – не иначе, как сошедшая с лучших картин модель. За спиной Моргана и его жены прятались трое детей: любопытная девочка лет тринадцати с русыми волосами, спрятанными под чепчиком, и необычайно миловидным лицом; девочка постарше, лет эдак семнадцати, высокая и прямая, как самая строгая преподавательница, с густыми чёрными волосами, заколотыми высоко на затылке, и серыми, холодными глазами; между ними стоял дородный парень лет пятнадцати, низкий и плотный, с мелкими глазами, но крайне приятной наружности, с глупым цилиндром на голове и в тугом фраке, который едва на нём сходился. Семейство Алессандро в полном составе.

Но я был проигнорирован. Удушающая зависть настолько сильно сдавила Моргана, что он даже не удосужился ответить на такую беззлобную подколку. А я только подумал, что у нас может возникнуть довольно плодотворная "вражда".

Гости обходили Моргана стороной. Шли в выставочный зал, мягко отодвигали его в сторону, восторженно ахали и замирали на месте, а уж после, насытившись демонической силой сполна, обступали меня по кругу, жали руку, хлопали по плечу, с придыханием отмечали великий талант; раскрасневшиеся дамы, обмахивая лица веерами, в глубоком изумлении шептались между собой, всем сердцем желая заполучить похожее платье, что они увидели на картине. Громкие возгласы и радостные визги слились в какофонию, и к тому времени, как зал был полностью набит очарованными гостями, невыносимый шум вылился и в коридор, и в прилегающие залы. Всё внимание было отдано мне. Какими бы искусными ни были картины, написанные другими мастерами – они проигрывали мне, они лишились заслуженного почёта и восторга. Я почувствовал себя величайшим вором, который провернул небывалую ранее аферу. И точно такое же чувство возникло и у Алессандро.

Морган дрожал. Дрожал от ярости и уязвлённого чувства собственной важности. Как могло статься так, что годами его имя было почти что символом безупречности, а теперь его обходят стороной ради выскочки? Он легко мог бы написать и десять картин лучше этой, да даже сейчас на выставке представлено полотно ничем не уступающее этой поделке! И все без исключения гости были под его, Моргана, влиянием! Он был и есть признанный мастер искусства, именно его рука рисовала лучшие из лучших картин годами, но теперь...

– Как смеешь ты, противный выскочка, так издеваться надо мной?! – рыкнул он, вырываясь из рук жены, которая крепко держала его за плечо.

– Морган...! – шикнула она, пытаясь удержать мужа от необдуманных действий.

Признаться честно, тогда я впервые почувствовал, что мог перегнуть палку. Что картина, сочащаяся потусторонней силой – отнюдь не то, что должны были видеть люди. Но Паймон решил по-другому. Власть и сила демона родила это полотно, воспользовавшись моим телом, и даже сейчас, когда настоящий Ричард Камен бы отступился, Паймон, как самый изящный кукловод, руководил мною, не позволяя сделать шага назад:

– Ваш век прошел, мистер Алессандро. Всему приходит своё время.

– Да неужели?! До сегодняшнего дня ни у кого не возникало сомнений в том, кто из нас двоих является лучшим. Дэймур! – окликнул он того самого критика, что превозносил мои руки.

– Мистер Алессандро, боюсь, что у вас появился достойный конкурент. – ответил критик, Гарри Дэймур, увлечённо наблюдавший за перепалкой со стороны. – Сравнивать две ваших картины – всё равно, что наблюдать за самыми красивыми цветами на всей планете и пытаться найти в них изъян.

Презрительно скорчив мину, Морган раздул ноздри и выпалил:

– И чего же ты не договариваешь, Гарри? Пытаться умаслить обоих – равно потерять всякий авторитет в глазах и одного, и другого!

– Мистер Алессандро, если вы позволите... – начал было Гарри, но уж слишком быстро осекся: ему придётся слишком тщательно подбирать слова, чтобы не лишиться поддержки самого влиятельного человека, какого он только встречал за свою жизнь.

Дэймур хотел отступить. Я чувствовал это всем нутром. Его повадки, его заискивающий голосок, манерные движения руками, направленные на то, чтобы выглядеть по меньшей мере безобидным, ничтожным в плане вынесения какого-либо решения. Но он был в моей власти. А если быть точным, то во власти картины.

– Как бы сказать это помягче...

– Теперь ты стесняешься выражений? Помнится мне, что ещё несколько дней назад ты называл мои картины шедеврами. Гениальной работой. Ты и твоя коллегия без всяких сомнений и условий признавала меня лучшим!

– Но и мистер Камен сумел доказать, что молва, которая ходит по всему Фернуоллу – совсем не пустой звук.

Морган злобно засмеялся, будто услышал самую большую глупость в своей жизни, в которую по непонятной причине верят люди. Он медленно подошёл к Гарри, засунув руки в карманы брюк, и грубо шикнул ему прямо в лицо:

– Получил больше, чем обычно, Гарри? Так?!

Но и Дэймур, собрав остатки гордости, подпитываемый благостной тёмной сущностью картины, сумел ответить:

– Боитесь признаться, что кто-то может быть лучше вас, мистер Алессандро?

Художник, уязвлённый до глубины души, цокнул языком.

– Ваша грубость передаётся картинам, мистер Алессандро. В отличие от вас мистер Камен пишет легче. Изящнее, глубже... Маняще.

Алессандро прыснул смехом. Противным смехом, в котором смешивались ребяческая обида и глубокое разочарование. Словно маленький ребенок, который всем своим видом хотел показать, что слова – это ничто, хоть на самом деле и понимал, что проиграл. Повернувшись ко мне, он процедил:

– Я чувствую, что здесь что-то не так, Ричард. Не знаю как и почему, но поверь – я обязательно узнаю. Хочешь пободаться? Померяться силами? – Морган постарался унять дрожащий от злобы голос, но получилось это плохо. – Хорошо. Радуйся, пока есть возможность.

Он постарался натянуть на лицо улыбку, после чего обратился ко всем гостям, что мало обращали внимания на нашу перепалку, всецело увлеченные картиной.

– Дамы и господа, спасибо, что почтили меня своим вниманием. Вынужден признать, что появление мистера Камена слегка испортило моё общее впечатление от сегодняшнего праздника. Знаете, говорят, что здоровая конкуренция – залог процветания дела. И если это действительно так, то появление серьёзного конкурента должно благотворно на меня повлиять. Но есть маленькая загвоздка – я не считаю мистера Камена достойным конкурентом. И чтобы доказать это, я приглашаю вас всех вновь встретиться на этом же месте ровно через два месяца! Только вы, мистер Камен, и я. И люди, что рассудят нас правильно. – он поднял бокал шампанского, махом осушил его и тут же разбил вдребезги об деревянный пол: – Всего доброго!

Он быстро вышел из выставочного зала, прихватив с собой всё свое семейство. Никто даже и не заметил, как кэб, дожидавшийся их весь вечер, рванул со своего места и скрылся среди улиц.

Гости остались под впечатлением. Когда спустя несколько часов праздного времяпровождения они медленно стали расходиться по домам, то не проходило и пару минут, чтобы какая-нибудь парочка не зашепталась вновь, предвкушая, какой же будет встреча двух изумительных художников. Дельцы вроде Маккензи потирали свои руки, уже пересчитывая в голове те баснословные суммы, какие они смогут заработать на продаже картин, в то время как коллегия критиков, оставшаяся в Королевской галерее, проводила совещание, выказывая недюжинное удивление тому, как моя картина покорила всех гостей и как резко Морган на это отреагировал.

Охота на ведьм давным-давно прекратилась, в существование колдовства и чернокнижия верили лишь совсем недалекие люди, но сегодня, лишь в очередной раз взглянув на картину, многие усомнились в своих убеждениях. Произошедшее действительно больше было похоже на какое-то заклинание, чем на обычный человеческий восторг, но признаться окружающим в том, что у тебя есть сомнения касательно честности Ричарда Камена и обвинить его в колдовстве было равно расписаться в документе, в котором на десяти языках тебя признают идиотом. Потому коллегия критиков, хоть и не без труда, признала, что моя перепалка с Морганом – лишь стечение обстоятельств, вызванное тем, что Моргана уж слишком долго держали на небывало высоком уровне мастерства. Появление нового таланта, бесспорно, скажется лучшим образом на искусстве в целом, но конкретно этого противостояния, они, критики, побаиваются.

– Как-то так. – подытожил Маккензи свой рассказ. – Слово в слово, как рассказал лакей. Ты только представь! Они думали, что ты сжульничал!

Шон медленно расхаживал по нашему дому, довольно потягивая одну из сигар, которой его угостил "некто слишком важный, чтобы о нём можно было вспоминать". Ему, конечно, больше всех понравилось родившееся соперничество. Кто, как не Шон Маккензи, прямой "поставщик" моих картин, мог выиграть больше всех от растущих цен на искусство? Слова предостережения, сказанные им в коридоре у выставочного зала, растворились в густом сизом мареве сигаретного дыма. И лишь мне слова Моргана показались не деловой бравадой, а самой настоящей угрозой.

Глава 7

10.

«Противостояние двух гениев. Сможет ли свежая кровь одолеть признанный талант?»

– Как тебе? – голос Шона, довольный и бодрый, резанул по моим ушам. – Раньше я занимался всей этой канителью, а теперь, похоже, мы сможем сэкономить.

– Ты сказал "сэкономить" и даже не захлопал в ладоши от счастья? – я попытался по-дружески поддеть Маккензи, медленно приводя себя в чувства после долгого сна.

– Вот поэтому без моей помощи у тебя и не было бы денег, Ричард. – усмехнулся Шон.

Свежая утренняя газета во всех красках описывала нашу небольшую перепалку с Алессандро. Поверить сложно, что произошедшее вчерашним вечером в одно мгновение стало достоянием общественности. Ещё совсем недавно обо мне знали лишь богатеи и приближенные к миру искусства снобы, зато сейчас моё имя знает, наверное, каждый портовый рабочий и мальчик-служка.

Ещё тяжелее было поверить в то, что я был ответственен за эту перепалку. Конечно, не без помощи самого Моргана. Его уязвлённое эго зажгло в нем такую ярость, что демон Паймон ещё долго пребывал в экстазе, "пережёвывая" весь поток эмоций, что вылился на меня. Эту ночь я спал невероятно спокойно. Настолько спокойно, что на какой-то момент я и вовсе забыл, что спал. Будто этой ночи и не было. Будто сон и вправду перенёс меня во времени, пока тьма в моём сердце переваривала свою мерзкую еду.

Мне как никогда прежде нужно было узнать, что со мной происходит на самом деле. Никогда ранее я не ощущал такой жажды знаний, но при этом я отчётливо осознавал, что невозможно найти такого источника информации, который бы ответил на все мои вопросы. Вернее будет сказать, их вообще не существовало. От руки переписанные книги Изабеллы Оруэлл – единственное, что связывало меня с миром тьмы напрямую. Паймон, шепчущий мне на ухо – единственный, кого я мог считать учителем, но пусть Господь проклянёт меня на этом самом месте, если я в самом деле отчаялся настолько, что ищу помощи адских приспешников. За подобные мысли в давние времена меня бы уже топили в грязном озере или подвергли пыткам, но те времена давно прошли. Могло ли это значить, что и дьявольские силы с тех пор окрепли? Я даже не смог предположить.

Объявленные Морганом два месяца подготовки тянулись бесконечно долго. За первые недели я даже не смог понять, что мне делать дальше. На самом деле готовиться? Налаживать своё благополучие, воспользовавшись ажиотажем? Копать глубже в поисках ответов на мучающие меня вопросы?

Я крайне много спал, пытаясь найти контакт с демоном. От чего-то мне казалось, что именно кошмары близят меня с потусторонним, что сны, пропитанные страхами, манят чертовщину, но Он молчал. Я чувствовал Его присутствие, ощущал на кончиках пальцев, как чёрная мгла пощипывает кожу, как тяжёлые призрачные руки сдавливают мои плечи. Стоя перед зеркалом в ванной я представлял, будто прямо сейчас рисуют портрет отца и сына. Сын в лице меня сидит на краю кушетки, в то время как отец в лице Паймона горделиво возложил руки на его плечи, но теми руками были нечеловеческие когтистые отростки, пронзающие плечи до самых костей.

Моего смятения не могли не заметить и другие жильцы дома. Маккензи всё пытался разузнать, по какой такой причине я даже не думаю брать кисть в руку и ловить госпожу Удачу за хвост. Мардж по-прежнему была уверена, что мерзопакостный брюшной тиф медленно, но верно поедает мои внутренности и вот-вот добьёт меня окончательно, хоть внешне я и оставался ровно таким же, каким и был в вечер выставки. Виктор, напротив, считал, что я попросту нахватался гонору и задрал нос, потому и лениво шатаюсь по дому.

– Мистер Камен, уж если позволите, но успех не повторится сам собой. – говорил он, привычно скорчив надменную мину. – Ваш талант оценён по достоинству, мы все это поняли и увидели, но не думаете же вы почивать на лаврах до конца дней, едва почувствовав сладость успеха? Это всего лишь один вечер. Мистер Алессандро, уверен, годами ел успех ложками, чтобы в конце концов стать тем, кто он есть сейчас.

– Я не разделяю такого наглого подхода, Ричард, но Виктор прав. – включался в разговор Маккензи. – Работа не должна стоять на месте. Всё должно двигаться, как самый отлаженный в мире механизм, иначе никакой успех не покроет возникшие из-за простоя издержки. Хочешь быть на слуху – делай хоть что-нибудь, чтобы быть на слуху. Две недели ты витаешь высоко в облаках, не в силах собрать мысли в кучу, и с каждым таким днём мы упускаем все наши возможности. Несколько газетных статей не станут кормить тебя до конца дней, а уж если ты и дальше хочешь быть патроном сразу нескольких школ в Фернуолле, то нам надо браться за работу.

Обычно в такие моменты Маккензи пил. Нельзя сказать, что пьющий ирландец – это нонсенс, но пьющий Маккензи – как раз что-то из разряда фантастики. За все свои пятьдесят лет он ни разу не напивался до того состояния, в котором меня могли видеть чуть ли не ежедневно, но бремя растущих расходов, судя по всему, било по нему даже больнее, чем по мне. Я даже подумать не мог, что человек, который когда-то хотел срубить на мне побольше денег, в самом деле окажется толковым бухгалтером и каждым пенни будет распоряжаться так, будто он последний. И когда бессонными ночами я тихо прогуливался по дому в поисках успокоения, я не без интереса наблюдал за тем, как взлохмаченная рыжая голова Шона едва виднеется за клубами сигаретного дыма, пока его руки, периодически подхватывая стакан джина, исписывают лист бумаги за листом, подсчитывая расходы и доходы, чистую прибыль, причём не только "нашего" дела, но и его собственного. Он обмозговывал каждый наш дальнейший шаг, каждую возможность, которую можно использовать, чтобы безопасно держаться на плаву, просчитывал и перечислял людей, которые вполне благосклонно относятся и к благотворительности, и к искусству, чтобы найти спонсоров и помощников в этом нелёгком деле.

Хорошо, когда всё было действительно так. В противном случае, если какая-либо из частей этого грандиозного плана шла наперекосяк, он откидывался на спинку стула, глубоко затягивался сигаретой и задумчиво скалил зубы, скрестив руки на груди. Для меня это могло значит лишь одно – очередной изящный план шёл коту под хвост, а значит очередной день был лишён прибыли – слова, звучавшие для Маккензи страшнее проклятья.

Меж тем и сам город впал в уныние. Жаркое душное лето мало-помалу сменялось промозглой осенью с холодными ливнями. Серые будни проскользнули в нашу жизнь, лишили так необходимых всем красок и яркости, погрузив Фернуолл в мрак и сумятицу. Беспокойные и тревожные люди, пробегая по гигантским лужам, спешили поскорее вернуться домой и запереться там до нового дня в надежде на то, что следующее утро встретит их теплом солнца, а не моросящим дождём. Угрюмые джентльмены, укутавшись посильнее в чёрные пальто, быстро проносились по утоптанным улочкам, разбрызгивая грязь массивными башмаками, скрываясь за дверями магазинов и пабов. Обыкновенные рабочие в козырьках мокли под проливными дождями, пока торопливо брели на заводы и фабрики. Дети, что по каким-либо причинам не оказывались на том же заводе, что и их родители, бесцельно слонялись по каменным мостовым, пытаясь найти случайно оброненную монетку, либо же, если чистота их помыслов была такой же грязной, как роба работника угольной шахты, они сколачивали мелкие шайки и занимались непотребствами.

Это настроение, этот холодный дух безразличия и эгоизма, когда все мысли нацелены лишь на то, что скорая зима станет самой главной проблемой в их жизни – это совсем не время для искусства. Конечно, рабочие фабрик были далеко не той аудиторией, для которой писались мои картины. Во всяком случае, так говорил Маккензи. Но тот факт, что вечер выставки открыл моё имя такому огромному количеству людей, не мог не угнетать и меня, потому как на душе чувствовалась обида, будто я стоял в огромной толпе людей, которые прекрасно знают, кто я такой, но эта толпа целиком и полностью меня игнорирует.

– Никто не говорил, что будет легко, Ричард. – сладкий шёпот Паймона зазвучал в моих ушах. – Ты ведь так этого хотел.

Я чувствовала, что это одиночество губит меня. Что жажда внимания медленно и уверенно взращивает во мне все те чувства, которые я сумел задеть внутри Моргана. И чем пышнее зерно гордыни растёт во мне, тем заинтересованнее становится демон.

Книги Изабеллы не смогли дать мне ответа. Ритуалы, амулеты и заклинания никак не смогли пробудить Паймона в моём теле – я слышал в своих мыслях его злорадный смех, чувствовал телом, что он лишь уклончиво и заигрывающе ёрзает под моей кожей, давая ложную надежду. Он делает так, как хочет, и никакие заклятья и кровавые подношения никоим образом на него не влияют. Паймон приходит тогда, когда чувствует эмоцию, когда знает, что может напитаться чужой болью и страданиями или восторгом и искренним счастьем, вне зависимости чьи они – мои, или людей, что меня окружают.

Раз за разом перечитывая магические книги, я мог лишь догадываться об истинном их предназначении. Мартин Лэндсдейл лишь разводил руками – ни о какой Изабелле Оруэлл не знал ни один из сотен гостей его дома. Стало казаться, что никакой Изабеллы даже не существовало, и вся эта чертовщина с таинственным подарком была не более, чем фикцией. Если верить словам демона, то книги даже не были связаны с тем, что он оказал мне такое внимание. Я не верил ни ему, ни загадочной Изабелле. Я мог быть уверен лишь в одном – я проклят. И это проклятие живёт во мне.

Я бы мог долго перечислять бесконечные однообразные будни, которые полнились пустыми разговорами. Мог бы перечислять вполне себе неплохие картины, которые я всё же смог написать собственноручно, без помощи Паймона – Маккензи светился от счастья, когда готовая работа ушла за рекордные сто фунтов, но никакого удовольствия она во мне не оставила. Дни до следующей выставки тянулись так, словно дата каждый раз переносилась ещё на месяц то из-за непогоды, то из-за плохого самочувствия Моргана, то из-за того, что критики не могли присутствовать на выставке в полном составе своей коллегии. Но это было не так.

Безрадостное время, утопленное в самокопании и опостылевшей работе исключительно ради денег, в момент оборвалось. Но оборвалось так, что родило ещё больше вопросов.

Одной из немногих спокойных ночей, которую мы с Маккензи в очередной раз провели бок о бок, на нас напали. Шон по обыкновению сидел за кухонным столом и писал что-то вроде отчёта, пока я дописывал очередную работу по заказу господина Артура Уэльфа, мануфактурщика, что совсем недавно приехал в Фернуолл расширять свой бизнес. Монотонная и малоприятная работа, за которую было обещенно приличное вознаграждение, отняла у меня два последних дня, в течении которых я практически не спал. Возможно, именно это и сыграло на том, что я практически в упор не смог увидеть, как крепкая лапища пытается поднять окно в гостиную.

К тому моменту, как мои уставшие глаза смогли уловить неестественные движения за окном, тень человека, что стоял снаружи, с размаху ударила по стеклу рукояткой пистолета. Быстро перемахнув в разбитое окно, мужчина, на вид крайне крепкого телосложения, с разорванной маской на голове, принялся осматриваться по сторонам.

– Какого хрена там происходит?! – рявкнул Маккензи и быстро выбежал в гостиную.

Мужчина явно не готов был встретиться лицом к лицу с разъярённым ирландцем. Да и вид у Шона был страшный: мешки под глазами, распахнутая сорочка, сигарилла в зубах и всклокоченные волосы, что падали прямо на злющие глаза. Добавить сюда под триста фунтов веса, пустую бутылку из-под скотча в руках и яростное желание пустить её в дело – и получим Шона Маккензи, готового совершить нечто крайне глупое и безрассудное.

Нападавший понял это сразу. Возможно, именно поэтому он поднял пистолет сначала на меня, как на более ценную цель, а потом быстро перевёл его на Маккензи, как на наиболее опасную. Револьвер Кольта. Редкая вещица в наших краях, должно быть американский солдат бежал от войны с Мексикой и прихватил с собой подарочек.

– Не двигайтесь, сучьи дети! Книги, Камен! Тащи их сюда! – ревел грабитель.

– Какие еще, нахрен, книги, недоносок?! – Шон держался на почтенном расстоянии, но злость и адреналин в крови заставляли его медленно подбираться к грабителю, делая аккуратные шаги.

– Я сказал на месте стой, чёрт болотный!

– И это мне говорит чёртов янки. – Шон совсем потерял человеческий облик. Я видел его таким лишь однажды – в тот день, когда в нашем доме появился Виктор, а его бывший хозяин поспешно уехал из города.

– Книги, Камен! Не заставляй меня нервничать!

– Какие книги? – спокойно проговорил я, хоть нутро моё и горело от страха.

– Надо бы вернуть подарочек законному владельцу. Смекаешь? Тащи их сюда, пока я тебе ручонки не отстрелил!

Довольно самонадеянно грабитель отвернул дуло пистолета от Шона, и ирландец не мог не воспользоваться этим моментом. Он быстро рванул вперёд и выставил руки для захвата, вот только грабитель оказался быстрее.

Пальнув куда глаза глядят, мужчина попал прямо в ногу Маккензи. Неуклюже кувыркнувшись, Шон распластался на полу и взвыл от одуряющей боли.

– ТАЩИ КНИГИ! – заорал нежданный гость и приставил ещё тёплое дуло к моему лицу: – Сейчас же!

Просить меня дважды не пришлось. Я и рад был избавиться от очередной головной боли, вот только своим появлением этот человек поднял целую тучу вопросов в моих мыслях, но вполне понятно было, что ответов я на них не получу. Уж точно не сейчас.

– На столе лежат. Забирай. – процедил я, чувствуя давление пистолета на мою щеку. Казалось, что ещё чуть-чуть, и он продырявит мне обе щеки случайным выстрелом, просто для устрашения.

– Так бы сразу, кусок дерьма! – рявкнул грабитель и саданул меня рукоятью по лицу, после чего тут же повернулся к Маккензи и со всех сил отвесил ему сапогом по физиономии. – Сраный ирландец!

Он разбил мне скулу. Та самая рана, что впоследствии станет первым шрамом в моей жизни. Но крови нет. Нет, совсем нет. Из меня течёт тьма. Головокружение размывает силуэты перед моими глазами, но я чувствую, как Паймон тянется сквозь рану к ногам грабителя. Мужчина размахивает пистолетом перед лицом Мардж, отчего она прячется за дверями своей комнаты и испуганно вопит. Демон ведёт руками по моей спине, обнажая острые когти, и вгрызается ими в мою плоть. Мисс Мэнсон покорно выбрасывает сумку из своей комнаты и под дулом складывает в неё все книги. Маккензи, едва шевеля телом, пытается хотя бы встать на четвереньки, но валится обратно на пол, разбрызгивая кровавые капли. Но демон непреклонен: Он облепляет мою голову густой тенью, словно коконом, и в самый последний момент я вижу, как дьявольские лапы застилают моё лицо, бросив попытки дорваться до грабителя. Виктор появляется слишком поздно – пока он рыскал по комнате в поисках собственного пистолета, мужчина уже успел вновь перелезть через окно и скрыться в темноте ночи. Какие-то минуты, буквально мгновения, но этот человек смог натворить дел.

– Никто не говорил, что будет легко, Ричард. – шепчет в моих мыслях Паймон, но на сей раз не ласково и заботливо, а с опасением: – Но мне слишком интересно за этим наблюдать.

Перед глазами была лишь скучная серость. Пустая и блеклая, будто бы намеренно лишённая цвета и всякого звука. Он сделал меня слепым и глухим, отнял у меня все мыслимые чувства, приблизил к себе. Вязкая дремота тяжеленным грузом легла на всё тело и склонила меня к земле. Ужас, возникший в мыслях при виде вооружённого грабителя, замер словно брошенное на мороз семечко – незримая тень отключила все эмоции и переживания, отражаясь в сознании осторожным шёпотом:

– Сиди тихо, Ричард!

– Вот мразь! – гневно крикнул Виктор, вбежав обратно в дом.

– Виктор! – закричала Мардж, суетливо обхаживая лежащего на полу Шона. – Неси скорее чистый бинт! Да что же ты стоишь столбом – немедленно!

Их голоса вывели меня из ступора. Только сейчас я понял, что Паймон хотел меня защитить. Облепил собою, как будто бы был адским доспехом из тьмы и мрака. В серый, тусклый и безжизненный мир, в который утянул меня демон, вновь начали проникать дрожащие язычки оранжевого пламени свечей, ярко-синий пиджак Маккензи и кроваво-красное пятно около его ноги. С силой зажмурившись, я отчётливо ощутил режущую боль, что растекалась по всему лицу. Следом последовали и первые капли крови – уже моей, настоящей крови.

Доктор прибыл уж слишком быстро. Если и было что-то особенное в Викторе Холлиуэлле, так это его преданность делу, каким бы оно ни было. Даже представить не могу, какими словами он уговорил и угрожал мистеру Кизу, но буквально через десяток-другой минут он уже тянул жгут вокруг ноги Маккензи, пока Виктор, крепко сжимая пистолет в руках, безмолвно сидел у разбитого окна, охраняя внезапно образовавшийся "второй вход".

– Мистер Маккензи счастливчик, господа. Пуля прошла на вылет и даже не задела жизненно важных сосудов. – говорил доктор Киз с ужасающим шотландским акцентом. Сомневаюсь, что хоть кто-то из нас смог его понять с первого раза.

Мою рану он осмотрел куда как более бегло и поверхностно. Видимо, разбитые лица для него были более привычны, нежели простреленные конечности.

– Надо шить, мистер Камен.

Замутненное сознание отказывалось понимать его. Для меня его речи были сродни тем безобразным иероглифам, какие я видел в украденных книгах. Но может оно и к лучшему. Пока всё тело пребывало в оцепенении от шока, доктор Киз уверенными движениями сделал порядка десяти стежков и ловко перерезал нитку прямо у моего глаза.

– Я зайду завтра утром. Мистера Маккензи уложите в постель и старайтесь ничем не накрывать ногу. Прикупите опиумную настойку, чтобы облегчить боль, либо же дождитесь утра – я принесу с собой. – он говорил медленно и безэмоционально, так, будто всё происходящее было не ограблением, едва не стоившим жизни Шону, а скучным званным ужином, с которого он хотел побыстрее сбежать.

Его вряд ли можно винить. Человеку его профессии должно быть привычно видеть весь этот кровавый ужас, но я не могу не отметить, как холодно и почти что безразлично он относился к нам. Возможно, сказывалось то, что время давно перевалило заполночь, а возможно и былые заслуги доктора, о которых мы и не догадывались, давали о себе знать.

Шон пришёл в себя только утром. Бинты, туго перетянувшие его ногу, пропитались кровью, но доктор Киз довольно бубнил себе что-то под нос, унимая наше волнение. Половина моего лица отекла и посинела, ниточки швов противно торчали в разные стороны, уродуя и без того не самую смазливую мордашку. Мардж всё утро провела за тем, что пыталась отмыть огромное пятно крови, которое успело пропитать доски пола. Виктор же, в свойственной ему манере, молча и недовольно устанавливал новое стекло, бубня о том, что в приличном доме давно должны стоять чугунные решётки как раз для того, чтобы избежать подобных инцидентов.

– Достань его из-под земли, Виктор. Если надо – нырни в море и откопай его с самого дна, но достань мне этого сучьего сына! – кричал Маккензи в ярости, пока Киз наматывал новые слои чистого бинта.

– Как скажете, мистер Маккензи. – смирно ответил Холлиуэлл, неторопливо доделав свою работу, после набросил длинное шерстяное пальто на плечи и вышел из дома.

Уже много позже, когда ночь вновь опустилась на грязные улицы залитого дождём Фернуолла, Шон, убаюканный опиумом, спокойно спросил у меня:

– Твои мысли на этот счёт?

– Хм. Грабитель. Забрался в богатый дом в поисках наживы. – лукавил я. Конечно, он спросит про книги.

– Не-ет, Ричи. Тут что-то другое. Какое-то гадкое дельце. Ему нужны были не деньги, а вполне конкретные книги. – вяло говорил Шон. – Что там были за книги, Ричард? Что-то правда ценное, за что можно выручить больше, чем пара сотен фунтов, лежащих в кармане моего пиджака?

– Сомневаюсь. – ответил я, глядя на мерно потрескивающие поленья в камине. – Помнишь, когда ты тащил меня из дома Лэндсдейла, и на следующее утро ушёл домой, оставив записку и пачку книг. Вот эти книги, Шон. Галиматья про царство демонов, чёрную магию и сатанинские ритуалы.

– Кажется, кто-то всерьёз решил уподобиться Мэрлину. – усмехнулся Маккензи. – Ты читал их?

Я намеренно пропустил этот вопрос мимо ушей. Прикинулся, будто бы не расслышал. Даже не знаю, почему так испугался этого вопроса. Может быть потому, что глубоко в моём теле потусторонняя сила разверзла царство тени, а может и потому, что Маккензи был истовым англиканцем и ко всей подобной ереси относился с огромным презрением.

– ...Что? – растерянно спросил я.

– Читать, Ричард, это такое действие, когда ты складываешь буковки в слова, а слова в предложениях для того, чтобы понять смысл написанного. – посмеялся Шон.

– Да, точно. Читал. Поэтому и говорю, что галиматья. – нелепо усмехнулся я.

– Вот то-то и оно. – он помолчал, после чего вновь спросил: – Как думаешь, куда он их потащил? Уж явно не пытается сейчас толкнуть их на рынке. Я имею в виду... Кто-то же заказал этого ублюдка, чтобы он пришёл именно в наш дом и украл именно эти книги, сечёшь?

– Моргану Алессандро. – сказал я и даже сам не заметил, как глупо заулыбался.

– Ха-ха, очень смешно. – покачал головой Шон и повернулся на бок. – Надеюсь, что Виктор наведёт справки. Иначе этим займусь я, и тогда весь город будет стоять на ушах. Вот только, посплю для начала...

Громогласный храп раздался чуть ли не сразу же. Но сейчас сон был для меня под запретом. Кто-то действительно заплатил денег этому увальню, чтобы он вломился в дом и забрал магические книги. Но кто? Изабелла Оруэлл? Я даже не мог до конца понять, существует ли она на самом деле или нет. В голове не укладывалось, что кто-то в самом деле мог покуситься на старые книги, написанные на уже мертвом языке, в которых в самых ярких красках были описаны бредни о подземном царстве демонов. Я прекрасно понимал, что из моих уст эта фраза звучит крайне лицемерно, учитывая сложившиеся обстоятельства, но и в собственной нормальности я не был до конца уверен. Он шепчет мне в уши, что избрал меня среди многих, что судьба, уготованная мне, полна самых ярких событий и пир, где главными блюдами станут горе, отчаяние, боль и страдания, сможет кормить его ещё сотни лет. Но что, если... Он просто хочет крови?

Глава 8

11.

Полиция вяло взялась за это дело. Спустя несколько дней после того, как грабитель ворвался в наш дом, Виктор, каждую ночь уходивший в город по одному ему известному делу, вернулся в сопровождении двух полицейских и констебля. Маккензи, едва вставший на ноги, настолько громко хлопнул себя по лбу, что мисс Мэнсон подумала, будто Шон накинулся на очередного незваного гостя.

– Это, конечно, до одури смешная шутка, господин констебль, вот только Виктор Холлиуэлл – наш дворецкий. Да-да, тот самый, который погнался за чёртовым сукиным сыном, что прострелил мне ногу! – брызжа слюной кричал Маккензи, ковыляя из стороны в сторону.

– А вам не могло придти в голову, мистер Маккензи, что Виктор мог быть заодно с грабителем? Очень удобно – сообщник прямо в доме, который и требуется ограбить. – сипел констебль Томас Гэрриот, высокий и тощий, злющий подонок, который, по слухам, вырвал место констебля, засадив за решётку своего преемника.

– Если бы Виктор хотел всадить мне нож в спину – он бы давно это сделал, мистер Гэрриот. Вот только Виктор мне кое-чем обязан, и он это прекрасно понимает, потому и не рыпается по чём зря. Так ведь, мистер Холлиуэлл? – жёстко отчеканил Шон и повернулся к дворецкому.

– Так, мистер Маккензи. – спокойно и бесстрастно ответил Виктор, по-прежнему удерживаемый парочкой полицейских под руки.

– Это ничего не доказывает. – буркнул Гэрриот. – Не хочет ли мистер Холлиуэлл объяснить, чем же он занимался по ночам последние несколько дней? Множество свидетелей видели его в разных частях города, где предположительно орудуют местные шайки рэкетиров и преступников.

– Наводил справки. Интересовался. Разыскивал нужного человека. Называйте как хотите. – всё также бесстрастно отвечал Виктор.

– И кто же дал вам такое указание, мистер Холлиуэлл?

– Жизни жителей дома, в котором я являюсь дворецким, оказались в опасности. Я посчитал это делом чести, мистер Гэрриот.

Констебль злобно зыркнул на Маккензи, что довольно усмехался с нелепых попыток притянуть Виктора за уши к этому делу. Громко выдохнув, Гэрриот подошёл к Шону и протянул ему руку на прощание.

– Самосуд – это преступление, мистер Маккензи. – сказал он с натянутой фальшивой улыбкой. – Поэтому мистер Холлиуэлл пройдёт с нами. Нам очень интересно, что же он сумел узнать за те несколько дней, что "наводил справки".

– Как посплетничаете за чашкой чая – отпустите беднягу домой. В доме стало сыровато, видать, где-то подтекает крыша. Нужно, чтобы кто-то этим занялся. – глумливо ответил Шон и вырвался из рукопожатия. – Можете даже прислать сюда того самого отморозка, что чуть не отстрелил мне святая святых. Если сможете его отыскать.

Гэрриот промолчал. Он мог бы многое высказать Маккензи прямо в лицо, если бы только остался с ним один на один. Возможно, даже превысил бы полномочия и попытался бы арестовать Шона за оскорбление полиции, вот только в окружении свидетелей сделать так он не рискнул.

Меня эта перепалка лишь забавляла. Большую часть разговора я с отрешённым выражением лица прикладывал бутылку с холодной водой к разбитой скуле, которая всё ещё отекала каждое утро, но стоило только полиции и Виктору скрыться за дверями, как я тут же прыснул смехом.

– Ну, теперь-то они точно зашевелятся. Вряд ли они станут активнее искать грабителя, зато твоя макушка у них точно на прицеле.

– Пошли бы они к чёрту, недоноски. И Гэрриот вместе с ними. Они бы ещё Мардж в наручники заковали, пока она на рынке овощи выбирала! Тьфу...

– Действительно, очень удобно. Арестовать единственного человека, который больше других занимался расследованием. – сказал я и посмеялся.

– Не будь это Виктор – я бы, наверное, и слова не сказал. Но Холлиуэлл! Этот пёс мне ноги должен целовать за то, что я для него сделал! Ни за что в жизни не поверю, что подобный человек способен на двойную игру. И ради чего? Книжек, которые он мог бы уже раз пять переписать от руки за всё то время, что они валяются на этом столе? – Шон скорчил самую удивлённую мину, на какую только был способен. – Ага, точно. Большей херни я в жизни не слышал.

– Может, дело не совсем в содержимом книг, Шон.

– Честно говоря, мне плевать на эти книжонки с высокой колокольни, Ричард. Пусть там даже будет написано, как из воды сделать вино, а из камня – золотой самородок! Этот мерзавец прострелил мне ногу, а уж такие вещи я не прощаю. Обычная перепалка, мордобой – да если бы этот увалень смог в честном бою набить мне морду, то я бы первым пожал ему руку! – Шон завёлся не на шутку, отчего мне становилось всё веселее.

Кажется, я так и не узнал, чем же Шон так помог Виктору. Кроме довольно странной истории его появления в доме, я об их отношениях ничего и не знал. Виктор всегда держался холодно и высокомерно вне зависимости от того, с кем он говорил. Даже если бы он действительно был обязан Маккензи жизнью, то он уж слишком тщательно это скрывал, хоть и было видно по его поведению, что с ним, как и со мной, он был до боли покорным.

Холлиэулла отпустили через два дня – помятого, озлобленного, но живого и свободного. Но даже несмотря на портрет, который я лично нарисовал по памяти и передал полиции, наше дело затянулось, а в последствии и вовсе встало на месте. Хоть Виктора никто более и не подозревал – ради этого он рассказал констеблю по меньшей мере о трёх людях, которые значились лидерами местных криминальных шаек –, ни одного нового подозреваемого найти не удалось. Верзила, что так вероломно проник в наш дом, испарился, а с ним испарились и книги.

Я не сильно горевал по этому поводу. Так или иначе, я находил эти книги бесполезными, пустыми. Они ни на шаг не приблизили меня к разгадке причины, по которой таинственное существо поселилось глубоко в моих мыслях и душе, потому не слишком опечалился, когда наконец осознал, что искать их никто не станет. Даже если бы они стоили целое состояние – я бы не стал так упорно метаться по всему городу и бессонными ночами бродить по самым злачным местам, поднимая каждый плохо лежащий камень.

Маккензи, как и было обещано, решил заняться этим вопросом лично. В течении нескольких недель он захаживал в один из клубов, где собиралась вполне определённая компания – банда Окуэлла, горожанами прозванная "Крикунами". Шейн Маккинли, которого за глаза и называли Окуэлл в качестве конспирации, был далеко не самым заурядным бандюганом, промышлявшим рэкетом и мелким воровством. О нет. Окуэлл, как это принято говорить, «держал под собой весь город». Он был на самой короткой ноге с местной полицией, заправлял в нескольких борделях, держал винокурню и детский приют, откуда периодически набирал себе новых помощников. Маккинли крышевал всю западную часть города, а в остальные районы так глубоко запустил пальцы, что даже банды других районов охотно сдавали свои позиции, лишь бы только не нарваться на Окуэлла. Вы спросите, а в чём же конспирация, если все знают имя лидера? Никто в глаза не видел, как выглядит Шейн Маккинли. Каждый из членов его банды называет себя Окуэллом, чтобы как можно сильнее запутать случайных зевак и не совсем случайных полицейских.

Именно поэтому Шон и ходил туда так часто – ему непременно хотелось поговорить с «настоящим» Окуэллом, вот только толку от этого было немного, так как для всех них Маккензи был всего лишь очередным придурком, которому нечем было заняться.

– Эти парни меня скоро до ручки доведут. – жаловался он мне. – Такое ощущение, что они смотрят на меня, как на умалишённого, когда я прошу позвать Маккинли. Говорят, что он стоит прямо перед моим носом, вот только каждый раз это разные люди, чёрт бы их побрал.

– Вопрос, конечно, глупый, но ты предлагал им деньги? – спрашивал я.

– Я размахивал такой пачкой банкнот, что боялся, как бы меня не пришибли за следующим же углом! – взорвался он. – А они смеются! Сучьи дети!

– Видимо, мистер Гэрриот ясно дал им понять, что с тобой лучше не связываться.

– Я бы послал Виктора, вот только по такой логике его даже не пустят на порог «Бухты». – сокрушался Шон. – Беднягу прихлопнут ещё быстрее, чем он успеет постучаться в двери – опять же, спасибо Гэрриоту, которой из него два дня всё дерьмо выбивал, лишь бы он раскрыл рот.

Даже не знаю, что на меня нашло в этот момент. Я был невероятно далёк от всего, что было связано с бандами или даже мелкой преступностью, какой промышляли дети в бедняцких районах. Своему беспечному детству я обязан отцу, который буквально с первых дней моей жизни днями и ночами пытался преуспеть в торговле, и именно поэтому вся блажь мелкого хулиганства, воровства и насилия прошла мимо меня. В куда более сознательном возрасте я даже не задумывался над тем, что когда-нибудь столкнусь даже с обычным вором, не говоря уже о матёрых убийцах и преступниках вроде Окуэлла. Но тем не менее, храбрости в моей голове хватило сказать:

– Я пойду, Шон.

На что я закономерно получил недоверчивый взгляд Маккензи:

– Хочешь сдохнуть побыстрее – валяй. Только не жалуйся мне на том свете, что я тебя не предупреждал.

– Посуди сам. Виктор, по сути, является твоим подчинённым и сделает всё, что ты скажешь. Твой сволочной характер, уверен, уже знаком как минимум половине всего города. Вы вдвоём уже натворили дел, за которые, возможно, на обоих точат зубы не самые приятные люди. Поэтому вас и не жалуют – что ты, что Виктор уж слишком явные занозы в причинном месте. Я во всех этих «играх» – никто. Сторонний элемент, который не связан ни с полицией, ни с городскими проблемами.

– Спасибо за комплимент, Ричард. – съязвил Маккензи, после чего закрыл лицо руками: – Как бы ни было глупо с тобой соглашаться, но ты, чёрт возьми, прав. Очень даже прав.

– Отправь Виктора присмотреть за мной. Всё же я не настолько отчаялся, чтобы идти туда в одиночку.

– Не-ет, не настолько. Вот только Виктору там делать нечего. Есть у меня парочка крепких мордоворотов, которые тягают тюки с готовой тканью. Вот они точно присмотрят.

Шальная мысль, родившаяся в голове, завела меня в самый центр района под названием Уиперс Бэй. «Бухта Крикунов», чёрт бы их побрал. Не самый бедный район, но определённо проблемный – благодаря Маккинли и его банде все тамошние жители боялись сунуть носа за порог дома, в особенности по вечерам, когда подручные Окуэлла выходили на свою охоту за деньгами людей, которым обещали защиту. По той же причине моя персона в длинном пальто, в окружении трёх здоровых бугаёв, которых послал Шон, вызывала огромный интерес: люди косились на меня, выглядывали из окон домов, кто-то даже шикнул мне в спину, что лучше бы мне убраться отсюда подобру-поздорову, но меня это мало заботило.

Паб "Бухта", в котором и заседали те самые Крикуны, был, наверное, самым красивым зданием в этом районе. Двухэтажная постройка из камня, обложенная мраморными плитами, зазывно манила случайных гостей высоким крыльцом с колоннами из гранита и красивыми дверями из красного дерева. Внутри обстановка была подстать внешнему убранству: широкая барная стойка, огромные ряды самого разного алкоголя, привезенного со всех уголков земли, лакированный пол, уютные кресла с обивкой из крашенного шёлка и даже подиум для музыкантов. Вот только внутри не было никого, кроме нескольких опрятно одетых джентльменов, медленно потягивавших виски.

Стоило мне только пройти чуть дальше к барной стойке, как один из них широко улыбнулся и приветственно крикнул в мою сторону:

– Ай! Камен!

– Добрый день, господа. – ответил я и наклонился к барной стойке. – Есть разговор к мистеру Маккинли.

– Ха-ха! – посмеялся мужчина. – Тогда я вас слушаю.

– Я наслышан о вас, господа. И о Крикунах, и о мистере Маккинли. Кто бы вы ни были, но вы мало похожи на Окуэлла. – я медленно повернул голову к мужчине и уловил блеск в его глазах. Они явно не привыкли к такой манере разговора.

Залихватски подхватив бутылку скотча, я налил самому себе стаканчик и уселся на барный стул. Закинув ногу на ногу, я упрямо уставился на "Маккинли", стараясь держать бесстрастную мину на лице.

– А мы ведь вас ждали, Ричард! Шон оказался самую малость чёртовым хамом, и состоятельного диалога у нас не получилось. Но вы – совсем другое дело.

– Избавьте меня от этих пространных мыслей.

Улыбка дернулась на лице мужчины. Он медленно поднялся из-за стола, аккуратно поставил стакан виски и подошёл почти вплотную ко мне.

– Не вежливо вести себя так в гостях, Камен.

– Не вежливо отзываться так о людях, которых вы не знаете. – ответил я со спокойным лицом, хоть внутри меня всё горело от волнения и страха.

– Ха. Вот как. – мужчина потянулся к барной стойке, схватил полупустую бутылку бренди и с силой стукнул ею об край стола. Осколки и 12брызги полетели во все стороны, острая "розочка" в мгновение ока оказалась прямо у моей шеи: – Я привык судить по обложке, Камен. И что-то мне совсем не нравится, как выглядит твоя.

– Стоп! – крикнул второй джентльмен, до этого сидевший в дальнем углу паба и безучастно наблюдавший за потасовкой. – Он прав, Окуэлл. Мистер Маккензи мог быть очень полезен в нашем деле, тем более, что предлагал самую лёгкую работёнку на свете.

Мужчина быстро поднялся со своего места и тихим шагом подошёл к нам.

– Прошу простить моего коллегу, мистер Камен. В нашем деле нельзя так резко начинать диалог.

Я медленно отвёл разбитую бутылку от своей головы и протянул руку очередному Окуэллу.

– Видите? Совсем не сложно. – с улыбкой ответил мужчина, поглядывая мне за спину на трёх громил, стоявших у дверей. – Да и друзей приводить совсем необязательно.

– Хм. Начнем сначала. Подозреваю, что мистер Маккензи уже всё вам рассказал, но я бы хотел, чтобы между нами не осталось недомолвок. Грабитель влез в наш дом и украл несколько книг. Книги мне неинтересны, мистер Маккинли, а вот поймать наглеца и узнать, кто его нанял, было бы славно. Очень славно.

Мужчина усмехнулся, вытянул вперёд руки, как будто готовился сделать простенький фокус, после чего выждал несколько секунд и щёлкнул пальцами.

– Готово.

Они играют со мной. Издеваются и потешаются, ровно также, как и над Шоном. Вот только мне показалось, что отношение ко мне совсем другое, и они ждут выгодного предложения.

– Смешно. Чего вы хотите, мистер Маккинли?

– С этого и стоило начинать. – ответил мужчина и довольно улыбнулся. – С мистера Маккензи нечего взять, кроме проблем на свою голову. Хорошие люди посоветовали нам не иметь с ним дел, а потому мы вынуждены были отказать ему. Но мы знали, что рано или поздно к нам заглянете вы, мистер Камен. Мы знаем о выставке.

– Хм. Сомневаюсь, что вам интересны картины, мистер Маккинли.

– О картинах речи и не идёт. Мистер Алессандро в последнее время перестал быть нам другом. Вернее будет сказать, он перестал быть другом для всех, с кем имел дела. От него уж слишком долго не было доброго слова, он заперся в своём поместье и не выходит оттуда целыми днями. А между делом мы ждём от мистера Алессандро подарок. Очень ценный подарок, который... Подзадержался в пути.

– И к чему вы клоните?

– Мистер Алессандро отчаянно не хочет видеть нас и наших друзей в списках приглашённых, а потому заблаговременно нанял охрану из числа неравнодушных к нам полицейских. Не хочется, знаете ли, привлекать лишнее внимание, устраивая пальбу в таком людном месте. – Окуэлл весело посмеялся, будто бы смерти людей – самое смешное, что только пришло ему на ум. – Вы точно будете там. И если вы согласитесь передать ему дружеское напоминание, то и вашу маленькую проблему мы сможем разрешить в самые сжатые сроки.

Я недовольно хмыкнул, предчувствуя подвох. Крикуны – совсем не те люди, которым я хотел бы доверять. Даже если бы попытался – всё равно не смог бы. Убийцы, вымогатели, рэкетиры, грязные дельцы. Именно от таких людей стоит держаться подальше, что уж говорить. Тем более, когда условия ставятся на такой зыбкой, расплывчатой почве. Они вполне могли завуалированно попросить меня напомнить Моргану о том, что он хотел отдать им во владение ещё один район города, или помочь им провернуть грандиозную аферу, надавить на определённого человека из высших кругов общества – всё что угодно. Глубоко в мыслях начал прокапываться наружу червь сомнения, однако я решил всё же пойти на риск. В мыслях моих возможность раскрыть зачинщика покушения стояла выше, чем судьба Моргана, как бы злобно и бессердечно это ни прозвучало.

– Каковы ваши мысли на этот счёт, мистер Камен?

– Надеюсь, что вы человек слова, мистер Маккинли.

– О, то же касается и вас. Я надеюсь на это не меньше, мистер Камен. – с улыбкой ответил Окуэлл и протянул мне руку.

Я недолго колебался, но всё же пожал руку палача. Какими бы ни были намерения Крикунов, но я решил не ворошить осиное гнездо. Никто не знает, какой будет реакция самого Моргана на это загадочное послание, так что вполне вероятно, что я выйду сухим из воды, сбросив с себя эту тяжкую ношу и переложив её на плечи Алессандро.

– Ваше дело может занять некоторое время. Однако будьте уверены, что к моменту выставки вы уже будете знать имя.

Я молча кивнул и медленно вышел за двери "Бухты". Громко выдохнув, я также медленно побрёл по улочкам Уиперс Бэй, вновь собирая на себе все косые взгляды. Молва разлетится быстро, и теперь я стану не просто известным художником, но и человеком, который спокойно вышел из "Бухты" на своих двоих и даже не истёк кровью по дороге. Наверняка для этих зевак, что в ужасе пялятся на меня сквозь ставни, я стал гораздо опаснее, ведь никто не уходит из "Бухты" просто так.

Глава 9

12.

Разговор с Крикунами, длившийся всего несколько минут, порядком поистрепал мне нервы. Шон, едва узнав, что я пошёл на сделку с Окуэллом, порадовался тому, что не пришлось отстегивать банде кругленькую сумму, но одновременно с тем боялся, как бы я не попал в неприятности. Нельзя просто так взять, и договориться с самой опасной бандой Фернуолла.

– Ты бы не сильно радовался, Ричи. Это ведь банда. Поможешь им раз – и о следующем разе даже не придётся просить. Всегда найдется какая-нибудь лазейка к тебе самому, и в мгновение ока ты из добропорядочного британца превратишься в подельника убийц. – бурчал Маккензи. – Я знаю, как это делается. Потому и свалил из Ирландии куда глаза глядят, лишь бы только не попадаться в руки "услужливых" джентльменов.

– Я думал, что ты хотел расширять свой бизнес. Разве не так?

Маккензи нахмурился, после чего тихо ответил:

– Скажу тебе так. Бизнес не появляется на ровном месте. И иногда очень некстати приходится чем-то жертвовать, чтобы бизнес не прогорел в первый же день. А о другом тебе знать и не надо.

– Хм. Пусть будет так. – ответил я и многозначительно посмотрел Шону прямо в глаза.

Окуэлл с жаром взялся за дело. Крикуны, которых ранее не видно было на улицах нашего района, Рэд Тауэр, во всю обхаживали новые территории. Они следили за нашим домом, ошивались около моей мастерской, я всё чаще мог видеть их за разговорами с самыми разными людьми. Даже Мартин Лэндсдейл, мой непутевый друг, жаловался на то, что Крикуны совсем потеряли берега и прохлаждаются на скамейках около его поместья. Никто из нас не мог понять, почему они слоняются без дела у наших домов, пока одним утром на полу перед дверями не появилось письмо от самого Маккинли, который добродушно отметил, что Крикуны ожидают повторного нападения на дом, потому в письмо отдельно указывалось, что "охрана побеспокоит Вас ещё некоторое время", а следом шли извинения за неудобства.

Но повторного нападения так и не случилось. Я несколько дней к ряду работал над новой картиной, подолгу заканчивая мелкие детали. Не единожды я проводил целые ночи за работой, и когда казалось, что некто стоит за дверями или вновь пытается пробиться сквозь окна, подручный Маккинли медленно прохаживался рядом с домом и учтиво кивал мне головой, мол, "Всё в порядке, никого здесь нет". Становилось жутко от того, что прямо посреди ночи, в теплом пламени нескольких свечей, едва-едва пробивавшемся за толстые стекла, внезапно появлялась крупная фигура и спокойно смотрела прямо в окно, безмолвно кивала головой и растворялась в густом мраке.

К тому моменту, когда до второй выставки оставались считанные дни, я так и не узнал, кто же был грабителем. Мне даже потребовался повторный визит к мистеру Маккинли лишь для того, чтобы убедиться, что хоть какие-то подвижки в этом деле имеются. Но во вторую нашу встречу Крикуны были менее уверенными в своих силах. Казалось, будто все обитавшие в "Бухте" разом страдали от жуткого похмелья, были склочными, угрюмыми и злобными. Возможно, то было следствием моего визита. Но с каждым днём мне всё больше казалось, что подобное поведение стало знаком осознания собственной бесполезности.

– Чего тебе, Камен? – угрюмо цедил Крикун.

– До выставки осталось три дня, господа. Имени нет. – важно говорил я, будто бы именно я был лидером их банды и вот-вот должен был разразиться гневом за то, что свою часть сделки они не выполнили.

– Мы работаем. – коротко ответил он.

– Да, не сомневаюсь. Но мистер Маккинли уверил меня, что он человек слова.

– Время ещё есть, Камен. Не испытывай судьбу.

– Несомненно. Передайте мистеру Маккинли, что этого времени остаётся всё меньше. У нас была сделка.

– Хочешь условия нам поставить, Ричард? – взвился Крикун, подскочив с места.

– Вы поставили условия мне. Я ставлю условия вам. Разве не так заключают сделки? – я серьёзно взглянул прямо в глаза своему оппоненту – было видно, как он злится, но поделать с этим ничего не может. – Думаю, что это честно.

Крикун злобно поморщился, но таки попытался натянуть на лицо мерзкую улыбочку.

– Конечно.

Он сжал руки в кулаки так сильно, что они побелели. Губы его нервно дрожали от подступающего гнева, нижняя челюсть ходила из стороны в сторону.

Но во мне было нечто большее, чем просто уверенность. По правде говоря, во мне было в сто крат больше, чем все самые низменные и простые чувства, доступные человеку. Тьма, сгустившаяся прямо в моих глазах, искала выход наружу. Паймон, согретый накалом страстей, тянул свои лапы к идиоту, что подумал, будто так просто сможет со мной расквитаться за собственные промахи. Заткнуть меня за пояс, избить, надругаться. Нет.

Чёрные как смоль капли Его сущности полились из глаз. Густой дымок вырывался из моего рта инфернальными облаками, пока когтистые длинные лапы-крючья ползли по моим плечам к голове заворожённого Крикуна. Стоило только демоническим конечностям облепить щёки и шею подручного Маккинли, как он тут же дёрнулся назад, гулко выдувая спёртый воздух из лёгких. Сдавленно замычав, Крикун панически задёргал головой из стороны в сторону. Для любого наблюдавшего за сим действом со стороны всё выглядело бы так, словно назойливая муха лезет Крикуну прямо в ноздри, рот, глаза, но я видел, как лапы Паймона чертят по его лицу кровавые раны, пытаясь прорваться сквозь кожу, как длинные пальцы хватают его за язык, как тонкие когти царапают глазные яблоки. Когда беспомощный Крикун, погруженный в губительную иллюзию, почти обезумел от страха, рухнув на пол в истеричном припадке, я развернулся и побрёл к выходу, бросив на прощание:

– Работайте, господа.

Так бесконтрольно и самовольно. Дикая и необузданная энергия, живущая в моем теле сама по себе, даже не спрашивает моего мнения, так бестактно выглядывая наружу. Он знает, что никто не сможет его увидеть, кроме меня, но складывается впечатление, что и на меня ему совершенно всё равно. Если бы только в пабе было больше одного человека, то бьюсь об заклад, что он не стал бы показывать своё естество. А может быть и наоборот... Он подчинил бы своей воле всех находившихся рядом и точно также обрушил бы их на пол, вопящих от ужаса и видений, что тонкими нитями прорвались в их сознание.

Так или иначе, но эта смелая выходка не принесла мне проблем. Едва ли подручный Маккинли во всех красках описал момент, когда чужеродный демон выцарапывал ему глаза и пытался вырвать язык. Но что точно стоит отметить, так это факт, что Маккинли принёс мне имя. Но никакого удовольствия или чувства завершенности оно мне не принесло.

– То есть как это, "пропавший без вести"? – глупо нахмурив брови спросил Маккензи, сидя в кресле и разглядывая почти что официальное письмо от предводителя Крикунов.

– Скорее всего уже убит и сейчас гниёт где-нибудь в сточной канаве. А может быть сброшен в реку. Или брошен в каком-нибудь лесочке на потеху лисам и волкам. – меланхолично отвечал я.

– Как они вообще узнали, что это нужный нам отморозок?

– Там же написано, Шон. – я перехватил лист бумаги из рук Маккензи и принялся повторно зачитывать послание: – «С превеликим сожалением спешу сообщить, что нужный вам человек, мистер Камен, уже неделю как считается пропавшим без вести. Мясник из Лондона по имени Руперт Смит, проживший несколько лет в Америке, был известен в узких кругах как вполне себе одарённый вор-домушник. В Лондоне по нему давно плачет сырая тюремная камера, потому неудивительно, что он решился бежать сначала из города, а потом и из страны. Вынуждены подметить с горечью – заказчика узнать не представляется возможным, так как мистер Смит оказался не настолько глуп, чтобы самозабвенно рассказывать об этом деле направо и налево, но нашу уверенность в том, что мистер Смит был тем, кто влез в ваш дом злополучным вечером, могут подкрепить по крайней мере семь человек, так или иначе связанных с мистером Смитом и теми грязными делами, что он творил ранее.

Если вас интересует наше мнение, то вероятнее всего, что некто крайне скрытный и жестокий поспешил замести все следы, которые могли бы привести к нему. Поэтому мы считаем вполне достойной теорию, что мистера Руперта Смита уже давно нет в живых как раз по той самой причине, что он был единственным, кто мог бы выдать своего тайного заказчика.

На этом нашу часть сделки считаю выполненной.

С уважением, Шейн Маккинли.»

Шон разочарованно откинулся на спинку кресла.

– И всё впустую, получается?

– Выходит, что так.

– Значит, ты действительно нажил себе грозного врага, Ричард. Такого, что человеческую жизнь ставит наравне с жизнью амбарной мыши.

– Хм. – безучастно хмыкнул я. – Кажется, я начинаю привыкать к такому.

– Ты бы не сильно зазнавался, парень! – вдруг взвился Маккензи. – Сначала выводишь из себя человека, который по щелчку пальцев может похоронить и твою карьеру, и тебя самого, а потом ручкаешься с самыми грязными отморозками этого города!

«Но уж изначально оказываешься одержим демоном!», подумал было я, но вслух этого произносить не стал. Вся моя жизнь пошла под откос с появлением Маккензи, которому страсть как хотелось сделать меня знаменитым. А что, если... Нет. Не могло быть такого.

– Интересное замечание, Ричард. – шепнул в моих мыслях Паймон. – А ведь действительно, что же будет, если...

– Нет. – чётко отчеканил я.

– Что "нет", Ричард? Я что-то не так говорю? Может, глаза меня подводят на старость лет или я бредить начинаю? – рычал Маккензи. – Держись подальше от этой шушеры, Ричард. Иначе она тебя сожрёт, пережуёт и даже косточками не подавится! Ты для них – ходячий кошелёк на ножках, личный способ поиметь известность, громкое имя, которое можно использовать абсолютно во всех ситуациях!

– Сомневаюсь, что подобное повторится. Впредь буду сам решать свои проблемы, Шон. – шикнул я и ушёл в дальнюю комнату, где хранилась почти что законченная картина. – Мне надо работать. Выставка уже завтра, как раз доделаю последние штрихи.

– Я посмотрю, как ты будешь справляться со всем в одиночку. – обиженно ответил Шон, поднялся с кресла и собирался уже выйти за двери, но остановился, тяжело вздохнул и проговорил: – Завтра в шесть. И пожалуйста, будь готов. Я не стану больше тормошить тебя по несколько часов, поднося тебе носки!

Громко хлопнув дверью, Маккензи скрылся меж улиц Фернуолла. Видимо, он действительно считал себя важной частью нашего тандема, словно старый и умудрённый опытом наставник, вот только мысль, появившаяся в моей голове на сущее мгновение, действительно заставила меня поволноваться.

Всё ведь действительно выглядело так, будто источником моих проблем был Маккензи. Проклятые книги, встреча с Алессандро, появление в моей жизни Крикунов. Куда ещё могло завести это спонтанное знакомство, выстроенное на жажде наживы? Могло ли это быть простым совпадением? Я чувствую, насколько любопытны Паймону эти вопросы. Слышу в мыслях, как он уверенно предполагает худшие из худших исходы моего с Маккензи сотрудничества. Но он пытается меня запутать. Подселить в голову ложные мысли, уверить, будто мои подозрения и не подозрения вовсе, а медленно открывающаяся правда. Чего ещё стоит ожидать от демона, кроме как лжи? Или всё-таки это не ложь...?

Муки сомнений совсем отвлекали меня от работы. Чудная картина, которая впервые за долгое время вызывала в моём сердце благостные и добрые чувства, почти была готова. Мелкие детали и совсем незаметные глазу штрихи, которые должны были довести полотно до идеала, однако, совсем не хотели ложится на свои места. Рука с занесенной тонкой кистью так и висела в воздухе, не решаясь совершить ошибку. Необъяснимое чувство заставляло меня раз за разом садиться на мягкое кресло и подолгу наблюдать за королевским балом, что развернулся на широком холщовом полотнище. Глаза бегали из стороны в сторону в поисках места, которое смотрелось бы голым, лишённым завершённости. Часами я рассматривал рисованные платья, столы с яствами, лакированные полы и изумрудного цвета обои с золотистыми узорами, широкий подиум с музыкальными инструментами, едва заметные глазу диванчики с гостями, что тайно спорили об одним им известных вещах. И когда напольные часы уверенно пробили полночь, я медленно откинулся на спинку кресла и решил сам для себя, что картина готова. Уж если глазу создателя не удалось за долгие часы найти пустующее место, то уж обывателю это сделать и подавно не удастся.

Я устал. Все прошедшие события медленно тянули из меня последние соки. Нервная дрожь проходила по спине и рукам, но я знал, что это не волнение, а вполне наоборот – предвкушение завтрашнего торжества. Но оно не приносило мне удовольствия. Ни одной радостной мысли не появилось в моей голове с тех самых пор, как Морган Алессандро, уязвлённый до глубины души, назначил меня своим оппонентом. С тех пор, как меня едва не убили в стенах собственного дома, как я связался с опасной бандой. Горькое предчувствие растущих проблем накатывало волнами, но сейчас, посреди ночи, сидя перед уже законченной работой, которой я не кривя душой мог гордиться, я ощутил настоящий шторм в душе.

– И ты даже не станешь мне помогать...? – тихо прошептал я, обращаясь к Нему.

– Я помогаю только там, где от моих действий хоть что-то зависит, Ричард. – ласково шептал Паймон.

– И что бы это могло значить?

– А ты сам взгляни... – промолвил демон, после чего тут же впился десятками острых игл в мой мозг.

Шрам в виде печати на груди горел адским пламенем. Белоснежная сорочка в миг пропиталась густой мглой и кровью, лёгкие сжались, сердце заколотилось с огромной скоростью.

– Взгляни, Ричард, на собственный успех.

В натужном кашле я выплёвывал из себя горсти едкой пыли, которая тут же растворилась в воздухе темной пеленой. Грязными кляксами она витала перед глазами, облепляя меня со всех возможных сторон.

– Взгляни на то, чего так сильно желал.

Глаза в момент потеряли всякий ориентир. Вся комната погрузилась в непроглядную темень, так что даже блеклый свет лампадок и свечей терялся в глубине морока. Болезненные конвульсии сковали всё тело, спина выгнулась дугой, пока чернота потустороннего мира текла из моих глаз, являя иллюзию, рождённую демонической силой.

– Столб гонора рухнул, Ричард.

Меня словно толкнули в неизвестность. Конвульсии и судороги ушли, но чувство глубокой потерянности разлилось по всему телу. Я вновь оказался на мраморных полах Королевской галереи, вот только всё, что видели мои глаза, было... Другим? Перевёрнутые с ног на голову картины, разбитые вазы древних времён, едва державшихся вместе незримой силой, безобразные античные статуи, угловатые и острые, будто были выточены не мастерами, а самыми худшими из их учеников. Канделябры со свечами, горевшими густым мраком, бокалы, наполненные кровью, подносы, заваленные гнилыми остатками хлеба и мяса.

И моя картина. Чистая, ровная, без изъянов. Подсвеченная ярким солнечным светом – почти что надругательство для такого тёмного и мрачного места, где нет места красоте. Такие же безобразные гости медленно прохаживаются по трещащей мраморной плитке, заунывно мыча непонятные мне слова. Буквально из стены вырастает омерзительнейшая из всех возможных картин – грязная, сырая, пропитанная не то кровью, не то сочащимся гноем, при взгляде на неё моё сознание мутнеет и чахнет, нестерпимая головная боль прорезает каждую клетку. Но эти существа тянутся к ней. Они бредут прямо к картине и тянут свои скрюченные конечности прямо к ужасающему полотну, рвут её на части, измазываются в сырой краске, но ей всё ни по чём. Она зарастает так же быстро, как только лишается очередного кусочка, с каждым разом вычерчивая на себе всё более и более уродливые символы и узоры. А за всем этим богохульным действом наблюдает он.

Морган Алессандро, самозабвенно улыбающийся неестественно широким ртом, натянутым, словно связанным на затылке тончайшими нитями. Вокруг него, истекая кроваво-красной краской, стоит его семейство – дикое, свирепое, потерявшее всякий человеческий облик. Стоит только Моргану насладиться сполна этим мерзким представлением, как он дважды хлопает в ладоши, погружая мир в абсолютную тьму.

– Мистер Камен? – легко прикоснувшись к моему плечу шепнула Мардж. – Всё в порядке?

– М? – глаза, едва привыкшие к темноте, чуть не ослепли от яркого лунного света, бившего прямо в окно. – Я... Хах, должно быть уснул, Мардж.

– Совсем вы себя не бережёте, мистер Камен. – мягко проговорила Мардж и покачала головой. – Пойдёмте в кровать. Уже совсем поздно, середина ночи. Не стоит вам вот так спать в кресле.

– Да, Мардж. Да... Уже иду. – ответил я и потянулся.

Служанка медленно и осторожно прошла обратно в свою комнату. Но стоило мне только подняться на ноги, как в носу тут же закололо и густая кровь закапала на пол. От внезапного оглушительного писка в ушах моё тело повело в сторону, и, завалившись на колено, я вновь услышал Его шепот:

– Ты ведь не допустишь, чтобы так оно и было, Ричард?

Глава 10

13.

Я не стану описывать всё то время, что прошло до самой выставки. Неописуемо скучное и тягомотное действо, которое заставляло меня нервничать тем больше, чем ближе подбирался обозначенный час. Поверить сложно, что за два месяца могло произойти столько незначительных и маловажных событий, о которых невозможно написать ни строчки, но которые так сильно впились в сознание, что медленно вытягивали из меня всю радость.

В галерею я ехал уже один. Шон благодушно отправил кэб к нашему дому, но ехать со мною рядом он не пожелал. Возможно, обида до сих пор таилась в его мыслях, но мы с ним прекрасно знаем – он зависим от меня. Так быстро и так легко от меня избавиться он не пожелает ни при каких условиях. И если в прошлый раз я лишь смиренно принял свою участь стать новой знаменитостью, то второй раз моя поездка прошла в глубоких раздумьях, которые недовольной гримасой отразились на лице. Картина, надёжно запакованная, уехала в галерею ещё утром, но меня не покидало странное предчувствие, будто её наличие в этот день ничего не значило. Дьявольские видения, которые наслал Паймон, были насквозь пропитаны каким-то метафорическим бредом, который я не мог понять в полной мере, но это и делало их такими пугающими. Что такого мог сделать Морган, что заставило бы людей влюбиться в кромешное уродство? Была ли хоть частичка реального в том, что показал мне демон? Или он попросту вытянул мои страхи из самых тёмных углов сознания и вздумал напугать меня?

Совсем заплутав в собственных мыслях, я даже не заметил, как кэб встал у обочины. Ещё несколько минут извозчик безмолвно наблюдал за тем, как мои стеклянные глаза упорно сверлят стену здания, прежде чем мягко окликнуть меня:

– Мистер Камен, сэр. Мы приехали.

Медленно моргнув, я тихо протянул извозчику шиллинг и, не проронив ни слова, вышел из кэба.

Толпа, какую я видел в первый свой визит в Королевскую галерею, осталась лишь в моих воспоминаниях. Всего несколько человек тихо шептались у главного входа, парочка джентльменов мерно потягивала сигареты, и выглядели они точно также, как и я сам: серьёзные лица, потухшие глаза, напряжение и волнение в каждом движении их тела. Стоило мне только пройти мимо них, кротко кивнув головой в качестве приветствия, как шепчущиеся люди тут же взволнованно посмотрели на меня.

– ...Как вы думаете, он знает? – донеслись до меня шепотки, стоило только углубиться в коридор на несколько шагов.

– Куда там! Даже Крикуны, наверное, не знают. А вы ведь в курсе, что мистер Камен теперь их подельник? Да, вот так!

Слухи и сплетни. Я, конечно, знал, что они разлетятся быстрее ветра, но такой искажённой правды, какая рождалась в мыслях подобных людей, представить было сложно. И всё же, в их словах было нечто, что смогло ещё сильнее меня взволновать. Знает... О чём? О чём мне следовало знать?

В широком зале, ярко освещённом десятками, а то и сотнями свечей, где как раз состоялась наша с Морганом первая встреча, было удивительно немноголюдно. Видимо, Морган действительно озаботился тем, чтобы в этот день здесь смогли оказаться только самые влиятельные из гостей, чьё мнение и внимание для него ценнее всего. На входе несколько полицейских самым внимательным образом присматривались к проходящим мимо редким гостям, и даже меня самого они окинули таким взглядом, будто бы подозревали во мне переодетого Крикуна.

Атмосфера в галерее стояла невыносимо удручающая. Торжество, которое затеял Морган, немыслимым образом превратилось практически в траур. Безликие гости, не то запуганные, не то встревоженные, кучками стояли по разным сторонам банкетного зала и без умолку шептались бог весть о чём. Не было ни радости, ни дурманящего чувства предвкушения – лишь тихий шелест голосов, который становился тише, стоило мне только пройти мимо очередной группы.

Медленно обводя весь зал глазами, я таки смог увидеть рыжую голову Маккензи, который сидел на том же самом диване, что и в прошлый раз, наклонив корпус к столу, и недовольно тянул сигару.

– Что здесь происходит? – тихо спросил его я.

– О, вот и ты. – также тихо отозвался Шон. – Я... Даже не знаю, как это назвать.

– Уж постарайся. Свяжи пару слов.

– Дьявольщина какая-то. Ты вообще их видел?! – шикнул он громко, после чего тут же заозирался по сторонам.

– Кого?

– Семейку Алессандро. Это... Это жуть просто.

– Ты можешь объясняться самую малость яснее, Шон?! – процедил сквозь зубы я. – Кто-то умер? Кого-то убили? Крикуны сюда забрались? Почему здесь все ходят так, будто призрака увидели?

Шон медленно отвёл голову немного в сторону, смотря мне за спину, после чего шепнул:

– Глянь сам. Поймёшь.

Яркие образы семейства Моргана глубоко вошли в моё сознание. Для меня, человека, что не познал прелестей семейной жизни, образ благочестивой семьи, красивой, нарядной и дружной, был чем-то неизвестным, доселе невиданным. Возможно, именно поэтому лица и наряды жены и детей Алессандро так сильно завязли в моём мозгу: их хотелось видеть, за ними хотелось наблюдать. Богатые платья, изящные манеры, чистые и красивые тела. Словно диковинный зверь в заповеднике, не тронутый человеком, прекрасный в своём естестве. Конечно, Морган гордился таким зверем. Гордился тем, что обнёс заповедник огромным забором и медленно, шаг за шагом, подбирался к этому зверю, чтобы в конце концов приручить. И как только он добился своего, смог без опасений положить руку на голову зверю, то в тот же момент он понял, что может делать с ним всё, что только пожелает душа.

А теперь представьте, что этого зверя, нескончаемо прекрасного и изящного, намеренно изуродовали. Строгие линии лица натянули невидимыми нитями, ровные ряды зубов выбелили ярче самого чистого снега, манящие взгляды изгибы тел сузили, привлекательную полноту тела иссушили. И вот внезапно перед вами предстаёт не прекрасный зверь. Нет, совсем нет. Перед вами его чучело.

Такой предстала передо мной семья Моргана. Мысли, в которых всё ещё живёт прекрасная леди Изабелла и очаровательные дети, едва-едва накладываются на реальную картину. Это определённо те же самые люди, вот только вид их настолько неестественный, чужеродный, что тотчас возникает сомнение в том, что они вообще настоящие.

Тонкая, почти что бумажная кожа нелепо обрамляет впалые щёки и натянутые лисьи глаза. Широкие рты, выглядящие особенно жутко на фоне общей нездоровой худобы, тянут узкие блеклые губы в притворной улыбке, как будто бы ни жена, ни дети вообще не имеют возможности убрать её с лица. Вздёрнутые искусственно утончённые носы, тощие костлявые руки, иссушённые тела – выглядело всё так, будто некто вытянул из семьи всю жизнь, оставив лишь безжизненные оболочки.

– Это... Что? – спросил я Шона, не в силах оторвать взгляда от обезображенной Изабеллы, жены Моргана.

– Вот-вот. – только и ответил Маккензи, опустив взгляд.

Если и была красота в том, как выглядела семья Алессандро, то несомненно самая извращённая, абсолютно противоположная тому, к какой красоте привыкло общество. В голову сразу же полезли обрывочные воспоминания о видениях демона, но даже там люди были... Другими. Совсем непохожими на то, как выглядит сейчас Изабелла с детьми.

– А, мистер Камен! – громкий уверенный голос со стороны заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

Морган, всё также горделиво держа одну руку в кармане, медленно подошёл прямо ко мне. Пожёвывая кончик сигары зубами, он протянул руку.

– Заставляете гостей волноваться. – Алессандро широко улыбнулся. – Не думаю, что кто-то ещё пожелает присоединиться к нашему празднику жизни, поэтому хотелось бы поскорее начать.

– Мистер Алессандро, вы уверены, что словосочетание "праздник жизни" подходит к тому настроению, что царит в галерее? – мягко спросил я, не убирая недовольной гримасы с лица.

Морган слегка сощурил глаза, после чего ответил:

– Не имею представления, о чём вы говорите. – он притворно окинув взглядом собравшихся гостей, после чего продолжил: – Так или иначе, но мы собрались здесь не ради этих людей, мистер Камен. Я думаю, вы это понимаете?

– В прошлую нашу встречу вы сказали, что чувствуете что-то неладное в происходящем. Так вот, я хотел бы высказать ту же мысль, но немного в другой манере... – сказал я с улыбкой, после чего нагнулся к Алессандро и жёстко процедил: – Что за хрень ты тут устроил, Морган?!

Морган, легко хохотнув, с неизменной улыбкой ответил:

– Не твоего собачьего ума дело, Камен.

Отойдя на несколько шагов назад, Морган громко хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание, после чего обратился ко всем присутствующим:

– Господа! Уж если никто не имеет ничего против, прошу всех пройти в выставочный зал! Поставим же точку в нашем маленьком споре и таки выясним, кто достоин обожания по праву!

Уверенной походкой Морган быстро скрылся в одном из коридоров галереи, куда тут же последовало его семейство. Остальные гости, совсем неуверенно рассматривая друг друга, медленно потянулись в след за Морганом, явно без всякого желания.

– Он совсем свихнулся. – тихо сказал я.

– Думаешь? – отозвался Маккензи.

– Если он сделал... Это... Со своей семьёй, то он явно безумнее, чем мне казалось.

– Он всегда был малость... Эксцентричным. Но приписать его руке такие грехи даже у меня язык не повернётся. – сказал Шон. – Боже, чем дольше я смотрю на их лица, тем явственнее мне кажется, будто они и не живые вовсе...

Маккензи медленно поднялся с дивана, аккуратно затушил сигару и нехотя пошёл в сторону коридора. Когда я оказался совершенно один в большом банкетном зале, голос Паймона мягко проник в сознание.

– Сущее безумие, правда ведь?

– Что здесь происходит? – мысленно спросил его я.

– Ты ведь чувствуешь нутром, что он уже сдался. Он поверил, Ричард. Поверил своим мыслям.

– Что...?

– Он верит в меня, Ричард. Даже не представляет, что я такое, но он верит в чарующую, противоестественную силу притяжения твоей картины. И против такой силы ему нечего поставить.

– Ричард! – окликнул меня Маккензи. – Пошли уже.

– Ты в этом уверен? Ну... Нам правда стоит туда идти? – громко спросил я.

– Нет. – отчеканил Маккензи и тут же скрылся в коридоре.

Атмосфера унылого праздника пропитала все стены этого места. Никто из гостей не притронулся к уже выдохшемуся шампанскому, столы ломились от заветренной еды, свечи неприятно дрожали от сквозняка и коптили чёрным дымом. Яркие цветы стремительно вяли, разноцветные ленты и банты тускнели от невесть откуда взявшейся пыли, запах самого вонючего табака плотной завесой упал на пол, как раз на уровне лица.

Нестерпимо было находиться в галерее. Смотреть на напуганных людей, слышать сдавленные шепотки, цепляться взглядом за очередную чахлую розу или холодный кусок ростбифа, который следовало бы уже выкинуть на помойку. Происходящее вокруг всё больше выглядело так, будто самая настоящая тьма высасывала жизнь из абсолютно каждого предмета, будь то человек или самый обыкновенный стул. Один лишь Морган, уверенный и довольный, весело расхаживал по залам этого могильника.

Каюсь, я пропустил пафосную речь Моргана. Совсем не хотелось стоять в первых рядах, когда он будет бахвалиться и восторгаться самим собой, потому я нарочито медленно обхаживал зал за залом, лишь бы только убедиться, что и в других помещениях царит такая же холодная, вязкая атмосфера уныния. Конечно, я слышал его голос, слышал вялые аплодисменты, несколько недовольных завываний. Но в мгновение ока поднялся самый настоящий гвалт. Крики и ругань перемежались кашлем и болезненными стонами. До уха стали доноситься злобные выкрики и проклятия в сторону Алессандро и всей его семьи. Люди, что словно подневольные рабы тянулись вслед за Морганом, буквально выбегали из выставочного зала, прикрывая рты, носы и слезящиеся глаза платками.

Этого я уже не мог пропустить. Уверенной походкой я вошёл в выставочный зал и замер, не в силах сдержать удивления. Несколько человек лежали на полу без сознания, ещё трое с печальными, испуганными глазами сидели на стульях и не могли оторвать взгляда от картины, которая, судя по всему, родилась в самых грязных мыслях безумца.

Я уже видел её. Паймон описал мне её самым подробнейшим образом, но смотреть на неё в живую оказалось куда как более омерзительно, чем я мог себе представить. Большой холст, облепленный грязной засохшей краской. Цвета, настолько сильно перемешанные между собой, что представляют из себя буро-коричневое месиво, крайне неумело наляпанное по всему холсту. В центре, словно дьявольское око, кроваво-чёрным порталом зияет огромная дыра. Вокруг этого образного портала краски расслаиваются, приобретая самые гадкие оттенки, какие только можно представить. Едкая желчь, желтоватый гной, засохшая кровь... Каких только ассоциаций в моей голове не вызвали ужасающие, отвратительнейшие краски, которые медленно всасывались этой чёрной дырой.

И чем больше я смотрел на картину, тем хуже себя чувствовал. Сознание медленно, но верно покидало мою голову. Грязные и пугающие мысли наводнили моё воображение, пока чёрная дыра картины поглощала бесчисленное количество красок. Внезапно стало казаться, что вот она – причина безнадежного упадка и апатии всех присутствующих здесь людей. Что картина, живая и прожорливая, втягивала в себя всю жизненную энергию, без чувства сытости и без всякой меры.

– Не стоит нам смотреть в бездну, Ричард. – шикнул Паймон и увил моё лицо своими безобразными ладонями. Его голос не был столь мягок и ласков, как обычно. Нет. Он был зол и скрежетал от гнева.

Таким же злым был и Морган. В глубоком изумлении он озирался по сторонам и ловил на себе испуганные взгляды, полные отвращения и пренебрежения.

– Вот так вы оцениваете искусство?! – ревел он. – Вы, идиоты и бездари! Да как вы вообще смогли в своей жизни заявить, что разбираетесь в высоком?!

– Морган! – окрикнул его я, борясь с удушающей темнотой, сочайщеся из его полотнища. – Какого чёрта здесь происходит?

– Заткнись, Камен! Заткнись! – кричал он, жалостливым, полным обиды и горечи взглядом провожая последнего гостя, что поспешно уходил из выставочного зала. Но стоило нам остаться наедине, как его поведение тут же переменилось.

– Что ты сделал, Морган?! – крикнул уже я.

– А то ты не знаешь? Неужели тебе и самому невдомёк, что здесь происходит? А?! Или ты сознательно прикидываешься идиотом?

– Что ты, чёрт бы тебя побрал, несёшь? – я медленно сделал несколько шагов в его сторону.

– А он уже это сделал! Сидит в моей проклятущей голове и носа сунуть боится! Зачем мне воевать на поле боя, где уже висит твой флаг, Ричард? Никто и не говорил тебе, что мы будем соревноваться в искусстве. – его голос стал жёстким и хлёстким, будто бы язык его стал тяжёлым кнутом. – Надеюсь, ты заметил, что на твою картину даже не посмотрели? Так ведь? Все они запомнят меня, Ричард. Каким бы образом это не случилось – я останусь в их памяти. Я останусь последней мыслью, что будет назойливым жуком лезть в их голову перед сном. А ты... А ты делай, что хочешь. Такое тебе уже не переплюнуть.

– Ты настолько жаждешь внимания, что сознательно сотворил саму суть слова мерзость? – шикнул в ответ я.

– Со временем никто и не вспомнит о том, что они увидели. Зато они прекрасно вспомнят то будоражещее чувство, которое родилось у них в этот момент. Чувства, Ричард! Вот это осядет у них в памяти, вот это станет их маленьким колокольчиком, что будет время от времени звонить глубоко в сознании и заставлять вспомнить обо мне!

– Ты болен, Морган. Гордыня свела тебя с ума!

– Так ли это? Вернее... Гордыня ли это? Тебе далеко до понимания истинного порядка вещей, Камен. Ты в самом начале огромной лестницы, которую я уже оббегал вверх и вниз десятки раз! Хочешь поспорить с этим?

– Неужели в тебе так крепко сидит обида, что она пожирает всю здравость твоих рассуждений?

– Обида? – Морган уверенно рассмеялся, вот только смех этот был пропитан самым настоящим безумием. – Обида не может родиться там, где копашатся чужие руки. Будь твоя работа истинно твоей – я бы даже не стал затевать этот цирк. Я бы уверенно щёлкнул тебя по носу самой худшей из своих работ и забыл бы, как о десятках других недоучек, что точно также замахивались на первое место. Но птички напели мне, что наш Ричард Камен, великий талант и свежеограненный бриллиант, грешит демонопоклоничеством.

– Не те ли это птички, Морган, которые всё ждут не дождутся от тебя "подарочка"? Им бы очень хотелось его получить, знаешь ли. – съязвил я, сознательно уходя от болезненной темы.

– Ха-ха! – Морган заливисто засмеялся. – Ты такой недоносок, Камен. Глупенький щенок, которому лишь бы потявкать. Говоришь, говоришь, но ничерта не осознаешь, о чём именно!

Его бахвальство выводило меня из себя. Я едва сдерживался, чтобы не отвесить ему звонкую пощёчину, но чувство собственного достоинства не давало мне это сделать. Возможно, помимо этого ещё и костлявая лапа демона сковывала мою руку, но больше меня заботило лишь его бесноватое лицо – по правде говоря, ни о чём другом я думать больше и не мог.

– Скажи своим "птичкам", Ричард, что мой... Отпуск продлится ещё какое-то время. А уж если кто-нибудь решит покопать червей на моей земле, то несколько грозных кошек всегда прогуливаются вокруг дома. И они о-очень не любят птиц. – внезапно глаза его налились кровью. В самом натуральном смысле этого слова – мелкие капилляры полопались, склеры окрасились в кровавый оттенок, отчего он глубоко задышал и поспешил отвернуться в сторону.

– Так ради чего всё это, Морган? – процедил я.

– Уж лучше бы тебе и не знать. Хотя... Ты и так знаешь. – загадочно ответил он.

Совсем неожиданно для нас двоих в выставочный зал заявился один из гостей.

– Мистер Алессандро! – быстро заговорил мужчина. – Там... Сэр, там ваша жена! Совсем плоха! Лежит без сознания, бредит! Вы бы поторопились!

– ...Что? – шепнул Морган, после чего быстро выбежал из зала.

Я поспешил за ним. Всеми внутренностями я ощущал гипнотическую силу картины Моргана, и был рад тому, что сумел вырваться из незримого плена. Как бы ни пытался демон уберечь меня от этой пакости, но нескончаемо сырое и тянущее чувство, будто бы меня окатили холодной водой и пытались заморозить, никак не хотело уходить. Чертовщина, о которой говорил Маккензи, казалось, была намного реальнее, и оттого ещё страшнее.

На полу банкетного зала, медленно и вяло ворочаясь из стороны в сторону, лежала леди Изабелла Алессандро. Вид её измождённого, изуродованного тела казался ещё более удручающим, чем прежде. Тонкая кожа окрасилась практически в белоснежные оттенки, едва не сливаясь с платьем. Сухие веки беспорядочно подрагивали, ломкие ногти на руках с силой скребли по мраморным полам, крупные капли пота бежали по вискам. Морган, медленно покачиваясь на полу, всё никак не мог собраться с мыслями и прикоснуться к столь хрупкому телу своей жены, боясь навредить.

– Как же так...? – шептал он сам себе. – Всё ведь должно было быть... Идеально...

– Мистер Алессандро... – попытался было вставить слово Гарри Дэймур, но тут же получил ответку.

– Тихо! Молчи, Дэймур!

– Я всего лишь хотел сказать, что доктор совсем скоро будет здесь. – куда тише ответил Гарри, стушевавшись.

– Что мне до твоих безмозглых докторишек?! – рыкнул Морган и мягко подложил руки под тощее тельце Изабеллы.

– Сэр, я... Всего лишь хочу помочь.

– Тогда встань в сторонку, Гарри, и умолкни.

Алессандро тяжело поднялся на ноги, унося на руках тело своей жены. Дети, что безучастно, с благим ужасом в глазах наблюдали за этой сценой, быстро потрусили вслед за Морганом. Кажется, за весь вечер они не произнесли ни слова.

Ровно также, как и в прошлый раз, кэб с семьёй Алессандро быстро скрылся среди улочек Фернуолла. Никто не попытался их остановить, никто даже не подумал о том, чтобы помочь Моргану. Все гости лишь безмолвно переглядывались между собой. Не нашлось даже места для шепотков, ставших такими обычными и привычными. Только гнетущая тишина.

Уже много позже, когда все гости поспешили вернуться по своим домам, а слуги поспешно убирали так и не тронутые еду и питьё, я почти что мирно беседовал с Гарри, которому страсть как хотелось узнать, о чём же таком мы говорили с Морганом около его картины. Бутылка бренди, которая развязала нам двоим языки, стояла практически пустая, несколько свечей, что освещали небольшой кабинетик Дэймура, почти полностью прогорели.

– Это ведь невозможно, Ричард! – тихим, но пронзительным шёпотом говорил Гарри. – Это безумие! Он никогда бы в жизни не стал делать нечто подобное!

– А так ли вы хорошо его знаете, мистер Дэймур? – спросил я. Хотелось бы знать, был ли хоть один человек на свете, кто бы знал Моргана изнутри, а не только снаружи.

– Если ставить этот вопрос именно так, то я был тем человеком, что поставил его на первое место. Понимаешь? Я видел все его выходки, слышал все его горделивые речи, руками прикасался к каждой картине, что выходила из-под его кисти! Ещё несносным юнцом он впервые попал на мои глаза, Ричард. Таким же, как и ты. И я, тогда ещё студент, восторгался тем, что он делает. А ему только это и нужно было.

– Значит, он с самого начала был охочим на всякое внимание?

– Такого, как он, ещё надо поискать! Но он бы никогда не выставил искусство в таком свете. Он смело расписывал целую стену в попытке заявить, что холст, даже самый большой, слишком мал для его таланта. Вручную расписывал один из флагов, что теперь висит на самом большом из кораблей нашего флота. Изукрасил целый собор! Он творил великие вещи, одна грандиознее другой, но сегодняшний вечер...

– Какой вам показалась эта картина?

Гарри на минуту задумался, пытаясь сосредоточиться и собрать расплывчатые мысли, размытые крепким бренди. Когда мне показалось, что он проглотил эту мысль и тут же забыл о ней, критик тихо отозвался:

– Это и не картина вовсе. Дыра в страшный чёрный мир, из которого тянутся невидимые глазу нити. Такие... Тонкие, невесомые, но они приковывают твоё внимание, вонзаясь прямо в душу. Нечто подобное я ощутил, когда впервые взглянул на твоё полотно, на дивную картину "Английская красная и железная лазурь" – о как, какового же название! –, но даже на десятую часть она не была так притягательна, не была такой... Злобной. Боже милостивый, словно чернота этой дыры всеми силами хотела сожрать меня целиком...

Большего мне знать и не хотелось. Наспех распрощавшись с изрядно пьяным Гарри, я быстро выскочил из пустой, тёмной галереи и, поймав кэб, как можно быстрее попытался попасть домой.

Он знает! Он не просто верит в демоническую силу, он знает, что она живёт во мне! Но как? Ни одному из моих самых близких знакомых и друзей даже в голову не пришло, что за моей скандальной картиной стоит нечто большее, чем просто недюжинный талант. И лишь Морган настолько взъелся на меня, что в самом деле поверил, будто демон помог мне в этом деле. Сошёл ли он с ума? Откуда он вообще мог знать о том, о чём так уверенно говорил и в чём меня обвинял? Демонопоклоничество, книги, видения... Пазл в моей голове начал складываться. Но у меня не было никаких доказательств, чтобы так открыто обвинять Моргана хоть в чём-нибудь. Он безумен – хоть в этом мне не приходилось сомневаться. Но могло ли статься так... Что он тоже был одержим?

Глава 11

14.

– Бездна оставляет свой отпечаток, Ричард. И ты совсем скоро в этом убедишься... – демон сладко шептал в мои уши, заставляя вздрагивать и ёрзать в постели.

– Хорошо, что они поспешили сбежать. Но он... Он пробыл рядом с ней излишне много времени. Она ненасытна, Ричард. Она сожрёт его с потрохами. – жестокий голос внезапной волной окатил все безразмерные просторы моего сознания.

– Думаешь, что он знает? Не-ет. Он только верит. Будто бы сидит в кресле и наблюдает за рассветом. Комфортно. Уютно. Символично. С каждой секундой Бездна шепчет ему всё громче, как и солнце поднимается всё выше. И с каждым мгновением он всё больше убеждается, что его подозрения не беспочвенны. – густая пелена воображения тёмными сгустками поплыла перед глазами, рождая сновидение.

– Ричард! – внезапно рявкнул Паймон, выдувая из призрачных лёгких рокочущие языки пламени, что инфернальным шелестом небывалой громкости заставили меня подскочить на месте.

– Боже правый, извини, не хотел напугать. – тихо проговорил Маккензи. – Уже поздно, Мардж давно накрыла на стол.

Я быстро заморгал, пытаясь перебороть вязкий ужас, налипший на всё тело. Демонические когти, так бесцеремонно вонзивишеся прямо в голову, медленно растворились в воздухе, и лишь после этого я смог сказать хоть слово.

– М-м... Какой сейчас... Час?

– Часы давно отзвонили полдень. Я... Понимаю, что вчерашнее представление было... Кхм, не из приятных, но... – Маккензи запинался, пытаясь подобрать правильные слова, но получалось у него это из рук вон плохо. – Просто хочу, чтобы ты не думал об этом слишком много. Можешь отдыхать сколько душа пожелает, конечно, нам теперь некуда спешить...

– Ты это о чём?

Странно было вот так смотреть на Шона, который не может связать и пары слов, будто бы школьник, что совсем не подготовился к уроку. Я привык к тому, что он не думает о том, что говорит, что его слова – это молоты, бьющие по наковальне, такие же тяжёлые, громкие и уверенные. Но сейчас на него без лёгкого чувства смущения даже взглянуть было невозможно – потерянный, заикающийся бедолага, который всё ходил вокруг да около.

– О чём бы вы там, за закрытыми дверями зала, ни говорили, но это возымело эффект. Так... Странно.

– Шон, побудь хоть чуточку милосердным...

– Да, ты ведь и не знаешь... – он аккуратно протянул мне свежую газету, на главной странице которой, в очередной раз, встретились наши имена.

«Морган Алессандро пропал? Ричард Камен – новый мэтр?

Прошедшим вечером состоялась повторная встреча двух титанов современного искусства – Морган Алессандро, неповторимый мастер живописи, не смог вытерпеть наглого посягательства на своё законное место любимца публики, в результате чего вызвал своего названного оппонента – молодого и амбициозного художника Ричарда Камена, уже успевшего сыскать уверенный успех как среди знати, так и среди людей рабочего класса – на своеобразную "дуэль". И результат этой дуэли оказался настолько же неожиданным, насколько жутким.

Художественный критик Гарри Дэймур, присутствовавший на обеих выставках, описал происходящее не иначе, как "столкновение двух гигантов, где один впитал в себя суть добро, а другой – помешался на зле.» Гости, что были приглашены на выставку, в панике выбегали из галереи. Но какова же причина?

Картина, представленная мистером Алессандро, оказалась настолько ужасающей, что не всякий смог выдержать подобное зрелище. Свидетели сообщают, что как минимум четыре человека упали без чувств прямо в выставочном зале, в то время как остальные в панике бежали прямо на выход. Более того, особенно странным и жутким было состояние семьи мистера Алессандро. Очевидцы описывают жену и детей Моргана Алессандро как "увядшие, едва живые оболочки некогда изумительно красивых людей". Прямо во время выставки Изабелле Алессандро стало дурно, в связи с чем мистер Алессандро экстренно покинул галерею.

Журналисты тут же наведались в поместье скандального художника, но хозяев дома застать не удалось. Как не удалось это сделать и следующим утром. На момент написания данной статьи местоположение Моргана Алессандро остаётся неизвестным. Источники издательства сообщают, что кэб с семейством в полном составе выехал за пределы города спустя час после выставки, и с тех пор ни семью, ни самого Моргана никто не видел...»

– И до сих пор...?

– Нет. Ничего. Просто испарился в воздухе. – тихо ответил Шон. – Ты только представь. Такая шишка, известнейший во всей Британии художник просто... Исчез.

– Хм... Прошло не так много времени, чтобы так уверенно об этом говорить. – противился я.

– Дэймур говорит, что это на него похоже. Вот так взять – и исчезнуть. Два месяца он не выходил из своего дома и чёрт знает чем там занимался. Но люди хотя бы знали, что он находится в поместье.

– Мне кажется, что ты драматизируешь.

– Прямо сейчас вокруг его поместья толпятся люди. Конечно, он обнёс его огромным забором, так что они не видят всей картины. Но там пусто, Ричард. Тишина, какую не хочешь слышать, когда стоишь у поместья богача. Задёрнутые занавески, закрытые ставни, неухоженный сад. – нервничал Маккензи. Удивительно было, что его вообще заботит судьба Моргана.

– Его поместье по размерам сопоставимо с Королевской галереей. Сомневаюсь, что за огромным забором толпа людей сможет разглядеть хоть какое-то движение хозяев поместья, если они захотят уединиться в дальней комнате.

– Даже камина не горит... – не унимался Шон.

– Я уверен, что он лишь разыгрывает очередной спектакль. Прошедший вечер изумительно продемонстрировал всю хитрость и изворотливость Моргана. У него ведь был план, Шон. Гадкий и безжалостный – сыграть на чувствах людей. – медленно говорил я, мало по малу стряхивая с себя остатки сна.

– Что там было, Ричи? Ну... Когда вы остались наедине.

– Хм. Скажем так, я увидел совершенно безумного человека, который готов был пожертвовать всем своим влиянием, лишь бы укорениться в головах людей. Он подумал, что шоком и отвращением сможет сделать больше, чем таким простым и притягательным классическим искусством. Говорил о том, что прекрасно понимает – ему не выиграть в битве один на один на том поле, где я уже одержал победу, потому он избрал совершенно другой метод. Но как мы все успели заметить, об этом никто даже словом не обмолвился. – тихо говорил я, аккуратно застёгивая перламутровые пуговицы на рукавах сорочки.

– Вот этим уродством, от которого люди падали в обморок, он хотел привлечь к себе внимание? – спросил Шон с глубоким недоверием.

– И он сделал это. Но Морган сделал это не для присутствовавших директоров фабрик и мелких графов. Он сделал это для меня.

– Ты... Что? Я, конечно, понимаю, "борьба за первое место" и всё такое, но... Не кажется ли тебе, что ты преувеличиваешь свою важность?

– Нет, Шон. Не кажется.

– У него и без тебя всё есть. Деньги, шикарное поместье, влиятельные люди под боком, почёт, уважение. На кой чёрт ты ему сдался при таких-то вводных?

– Представь себе бога, который переделал все дела на свете. Бесконечная жизнь, нескончаемый запас здоровья, всемогущество. По щелчку пальцев он может сделать всё, что только пожелает. Но со временем даже ему это наскучит. И чем дольше он будет вертеть земной шар в своих руках, тем сильнее скука его заполонит. Ему захочется движения, сопротивления; почувствовать, что земной шар не такой уж и лёгкий, что он борется с богом за право существовать в своём первозданном виде. И именно так бог понимает, что в своей жизни, бесконечно долгой, не скованной ни единой условностью, свободной от ограничений, ему не хватает только соперника, который бы заставил его вновь почувствовать вкус жизни. – философски заключил я.

– Умно. Ничерта не понял, но, видимо, умно. – тихо ответил Шон.

– Эх... – я тяжело вздохнул, затягивая галстук на шее. – Морган почувствовал, наконец, достойное сопротивление в лице меня. И когда проиграл первую битву, то решил сразиться там, где ни у него, ни у меня нет опыта. Решил стать первым, кто протопчет новую тропинку.

– Хм. И провалился во второй раз. – усмехнулся Маккензи.

– Ты бы видел его в тот вечер, Шон. Пусть хоть вся Британия, да хоть весь мир сразу в унисон прокричит «Ты проиграл!» – он ответит, что так и было задумано.

– Ну, для этого ему надо хотя бы выйти в люди. – Шон упрямо сверлил меня взглядом, и когда стало ясно, что отобедать в спокойной обстановке совсем не входит в мои планы, спросил: – И для чего весь этот наряд?

– Возможно, мистер Гэрриот знает чуть больше, чем охочие до новостей журналисты. Я знаю, что полиция лишена нескольких очень важных деталей, касающихся выставки. И хотел бы, чтобы они о них узнали.

– Ты что это, за Моргана переживаешь? – улыбнулся Маккензи. Он хотел меня поддеть, сыграть на моей осторожности, дёрнуть за тонкие нити душевных переживаний, будто бы пропажа Моргана и наши "тёрки" на самом деле могли быть связаны.

– Морган взрослый и самостоятельный человек, Шон. А вот семья, которая уже, судя по всему, натерпелась чего-то... странного... Может пострадать ещё больше. Какие бы тараканы не завелись в голове этого гордеца, но я переживаю лишь за то, что они могут натравить его на собственную семью.

Маккензи, в моменте позабывший об истощённых уродливых лицах детей и жены Моргана, поник и вновь перешёл на тихий, печальный голос.

– Вот тут ты прав...

– Я бы не стал лезть в эти дела, если бы только не беспокоился и за собственную безопасность. Двуликая личина, какую Морган показал на выставке, всерьез меня беспокоит. А уж учитывая его инструментарий...

– Да, я понял. Можешь не продолжать... – вяло ответил Шон.

Мне впервые было сложно понять этого человека. Маккензи был прямым как доска, хоть и не лишённым вкраплений из сучков и задиров. Казалось, будто пропажа Моргана – его личный провал, за который он переживает если не больше меня, то уж явно не меньше.

Для меня потеря Моргана из виду была действительно тревожным знаком. Какая бы дьявольщина не происходила на выставке, но то, как повёл себя Морган, какую диковинную энергию излучала картина, какие чувства огненным вихрем проносились по мыслям моего названного оппонента... Не было в них ничего человеческого. Бездна, какую упомянул Паймон, в самом деле могла быть реальной, и уж если Его пальцы в какой-то момент коснулись моей души, то что можно говорить об Алессандро. Я был далеко не самым лучшим в нашем общем деле, но даже так демонское отродье впилось в меня с невероятной силой. Если кто-то из собратьев Паймона только пожелает прикоснуться к Моргану...

Но ведь всему есть и вполне обычное объяснение. Безумие, которое подломило неустойчивый рассудок Моргана, могло сотворить с ним страшные вещи. Невысказанные желания и потаённые страхи в нужных, почти что "тепличных" условиях выросли как на дрожжах и вырвались на свободу. Семья, которая пыталась его сдерживать, из внимательных и любящих близких превратились в гадкую помеху, которую стоило бы держать под замком, лишь бы только они не лезли не в своё дело. Он – глава семейства, и он в праве распоряжаться остальными членами так, как посчитает нужным и правильным. Конечно, он не убьёт их просто так. Но судя по тому, как живо реагировали на внезапные изменения другие гости, становится понятно, что никто из них не видел других членов семьи всё то время, что Морган провёл в изоляции. Они под его контролем, но в то же время контроль над собственным телом Морган медленно терял.

Именно эту теорию я и озвучил Томми Гэрриоту. Констебль, в свойственной ему манере, скорчил настолько недовольную мину, что в какой-то момент мне стало неловко просто раскрывать рот, не говоря уже о том, чтобы и дальше высказывать свои опасения и тревоги. Гэрриот плевать хотел и на меня, и на Алессандро, а потому всего лишь отмахнулся от меня вполне дежурными фразами.

– Кхм... Мистер Камен, это всё очень интересно. Правда. Никто другой, кроме вас, не имел такого близкого контакта с мистером Алессандро в последние минуты выставки. Но... Даже суток не прошло. Мистер Алессандро – фигура далеко не самая однозначная, я бы даже сказал скандальная и эпатажная. И я с огромным сомнением отношусь к тому, что после довольно неприятного инцидента, что случился прошлым вечером, ему не захочется побыть в одиночестве или наедине со своей семьёй. Вы ведь прекрасно знаете о самочувствии Изабеллы Алессандро.

– И что вы хотите этим сказать?

– Фернуолл далеко не столичный город. Бьюсь об заклад, что мистер Алессандро давно подыскал себе личного доктора, который в курсе всех проблем, какие только могут сопровождать членов его семьи. И будет вполне логично предположить, что после выставки Морган тут же отправился именно к доктору, а не домой.

– Но было бы ещё более логично, что личный доктор должен находиться рядом с семьёй, а не за десятки километров от поместья, не находите, мистер Гэрриот? – упрямо твердил я.

Я начал закипать. Подобное недоверие всегда выводило меня из себя, а уж слышать такие фразы из уст констебля... Словом, я злился на то, что человек, в чьих руках находилась вся полиция Фернуолла, так бездарно отлынивает от собственных обязанностей. В голову сразу пришла мысль, что если бы это был не Морган Алессандро, а продавец в мясной лавке, то меня бы развернули на выход уже на первом сказанном мной предложении.

– Мы не знаем, куда отправился Морган, Ричард! – прикрикнул Томас не то от злости, не то от негодования. – Как ты не можешь это понять?!

– Тогда почему все сидят на своих местах и даже не дёрнутся? – шикнул я, перегнувшись через стол. – В чём дело, мистер Гэрриот? Мне казалось, что Морган со всей щедростью помогал полиции, раз ваши люди так любезно согласились охранять и его поместье, и даже выставку.

– Камен, ты бы не лез не в своё дело... – злобно процедил Гэрриот и сощурил глаза.

– В чём смысл терять кормчую руку? Сознательно отказаться от такого покровителя – это и есть интерес полиции? – я не стеснялся в выражениях. Я хотел, чтобы Томас Гэрриот, ленивый сукин сын, хоть палец о палец ударил, и для этого мне пришлось копнуть в самый низ корзины с грязным бельём.

– Думаешь, что много знаешь, Камен? Умён не по годам, так? Можешь катиться ко всем чертям вместе с толпами газетных червей, что обивают пороги весь этот проклятый день. Все они твердят одну и ту же несусветную чушь, так что твои поддёвки цепляют меня также, как и их грязный поклёп.

– Уверен, что "газетным червям" будет приятно услышать, как о них отзывается констебль.

– Побудь в моей шкуре хотя бы пять минут и поймёшь, с чем мне приходится сталкиваться помимо грустненького богача, что решил развеяться за городом! – рыкнул Гэрриот.

– Откуда такая уверенность, что он именно за городом?

– Цепляться к словам – паскудное дело, Камен. – ответил Томас. – Он может быть где угодно. Он свободный и самостоятельный человек, который отдаёт отчёт своим действиям. И если ему захотелось уехать куда бы то ни было – он в праве сделать так.

– Но вы ведь ясно услышали, что проблемы у него могут быть самые что ни на есть настоящие, а не выдуманные! – выпалил я. – Я бы понял, если бы он просто решил уехать из города и никому об этом не сказал. Однако обстоятельства говорят совсем о другом.

– У меня есть регламент, Камен! И я не стану поднимать на уши весь город лишь потому, что обиженному на весь свет художнику взбрело в голову уехать из города. Неужели это настолько сложная мысль, что на её разжёвывание я вынужден потратить столько времени?! Он может пить в одиночестве где-нибудь в лондонском пабе, уехать к одному из огромного числа своих знакомых и друзей, запереться в поместье и не отсвечивать! Чёрт возьми, какого хрена вы все так жаждете увидеть его усатую морду?! – орал констебль на весь полицейский участок.

– Хотя бы потому, что есть множество поклонников его творчества, мистер Гэрриот. – упрямо шипел я. – И им в крайней степени интересно получить хоть какой-то комментарий от своего кумира. Но вдруг выясняется, что они не получат не то, что комментарий, но даже намёка на него, а всё потому, что кумир пропал без следа!

– И? Что с того? – чванливо ответил Томас.

– Ради вашего же спокойствия я бы настоятельно порекомендовал вам проверить его поместье. В противном случае может статься так, что взволнованные поклонники классического искусства всенепременно захотят узнать, по какой же причине полиция бездействует. Все разом. И будьте уверены, мистер Гэрриот, что вы не хотите этого разговора.

Томас замолчал. Его свирепые глаза, что глупо таращились на меня из-под шапки напомаженных волос, застыли на одном месте. Когда до него наконец дошел смысл моих слов, он тяжело вздохнул, с силой сжал челюсти, и медленно проговорил:

– Только потому, что ты такой приставучий и назойливый, как муха, я пойду на такую поблажку. В обход всех норм, в обход всех правил. Только ради тебя, Камен, чёрт возьми!

– Просто хочу, чтобы вы знали, мистер Гэрриот – я вам не угрожал. И даже не собирался никого на вас натравливать. Люди сами бы захотели узнать подробности. Но уж если мои слова заставили вас усомниться в правильности принятых решений – буду считать, что моя совесть чиста, а миссия выполнена. – спокойно ответил я.

– К вечеру будет вам готов свеженький репортаж для новой газетёнки. – буркнул он. – А теперь, если вы, мистер Камен, позволите...

Гэрриот протянул руку в сторону выхода. О большем, судя по всему, просить мне и не следовало. Я и без того сплясал на нервах Томаса самую грязную и быструю чечётку, какую только мог, поэтому также молча кивнул на прощание и вышел из полицейского участка.

Стоило мне только выйти на тротуар и пройти несколько шагов, как прямо мне навстречу вышел уже хорошо знакомый человек.

– Почему-то мы так и знали, что сможем встретить вас здесь, мистер Камен. – с улыбкой проговорил Крикун.

– А, мистер Маккинли. Не могу сказать, что рад этой встрече, но моего мнения, должно быть, никто и не спрашивал.

– Именно так. Что ж... Мы слышали, что выставка прошла не так уж спокойно. Даже странно, учитывая, что никого из нас там не было. – Крикун легко посмеялся, после чего продолжил: – Дошло ли наше маленькое напоминание до адресата?

– О, можете не сомневаться. Вот только он послал вас к чёрту, мистер Маккинли. И предупредил, что лучше вам не соваться на его землю. Табличка "Осторожно, злая собака!" висит там исключительно для приличия – злые там, вот уж сюрприз, его личные охранники.

– Хм. Какая жалость. – Крикун меланхолично потёр руки, после чего цокнул языком. – Что ж, на этом считаю нашу сделку состоявшейся. Спасибо за сотрудничество, мистер Камен.

Окуэлл потянул мне руку, которую я поспешил подать, лишь бы только снять с себя груз этой ответственности. Но внезапно в голове родилась совершенно безумная идея...

– Стойте.

– Хм? – Крикун поднял брови от удивления.

...Но эта мысль тут же испарилась. Не стоит натравливать их на Моргана. Тем более, что я лично предупредил их об опасности. Вряд ли их это напугало – судя по тому, как легко Крикун принял такой грубый ответ Моргана, суть их сделки была не столь существенной, чтобы тратить на неё какие-то дополнительные усилия. Более того, я был уверен, что если бы только Шейн Маккинли того захотел, то он бы не стал ждать так долго, а уж тем более просить меня хоть о чём-то.

– Нет... Ничего. Забудьте. Всего доброго, мистер Маккинли.

– Всего-то краем уха я услышал, о чём вы так жарко спорили с мистером Гэрриотом. И очень мило с вашей стороны, мистер Камен, что вы не стали просить нас о подобных вещах. Потому как обычным осмотром достопримечательности Фернуолла, боюсь, это дело бы не кончилось. – Крикун коротко кивнул головой и пошёл своей дорогой, бросив на прощание: – Удачи вам, мистер Камен. Мы будем присматривать.

Глава 12

15.

Я думаю, даже не стоит говорить, что моё любезное прошение, высказанное в лицо констеблю Гэрриоту, было если не проигнорировано, то самую малость неверно истолковано. Следующим же днём кэб, плотно набитый грозными полицейскими, выдвинулся в сторону поместья Моргана. Об этом тут же прознали все местные журналисты и самые неравнодушные из поклонников творчества Алессандро, благодаря чему вот так просто выехать из города и свернуть, например, не в ту сторону у полиции, увы, не получилось. Поэтому им действительно пришлось приложить хоть какие-то усилия для того, чтобы окончательно не ударить в грязь лицом, на сей раз не передо мной, а перед целой толпой, что до сих пор упрямо караулила ворота поместья.

Вот только этих усилий оказалось недостаточно. Внезапно выяснилось, что мистер Гэрриот, так нахально принизивший всех журналистов, не удосужился выписать ордер на осмотр поместья, в результате чего грозные полицейские лишь потоптались рядом с волнующимися фанатами, обошли весь забор по кругу, заглянули в самые ближние к забору окна и заключили, что следов кэба на земле за воротами совсем не наблюдается, что даже запаха дыма не витает вокруг поместья, а окна наглухо завешаны шторами, так что углядеть хоть какое-то движение не представляется возможным. Итогом этого детского фарса стал отчёт, в котором говорилось, что Морган Алессандро или хоть кто-нибудь из членов его семьи в поместье не появлялся, а значит все дальнейшие действия по поиску подпадают под юрисдикцию совсем другого округа, так как наиболее вероятным исходом событий становился уезд Моргана из города. Вот так, одним лёгким движением руки, констебль Гэрриот словно маленького шкодливого котёнка сбросил с себя ответственность за поиск Моргана.

Конечно, это был фурор. Немногие в городе были знатоками собственных прав, поэтому не стоило и говорить о том, что даже самая малая часть из горожан толком не разбиралась в обязанностях и регламентах работы полиции. Несколько правозащитников святым огнём излились на голову Гэрриота и тех бедолаг, что вынуждены были присутствовать у поместья Моргана, вот только все их усилия не стоили и выеденного яйца. Даже после того, как прижатый к углу Томас Гэрриот, страшно плюясь от гнева, повторно направил своих подчинённых в поместье – на сей раз, естественно, с ордером –, то никаких следов Моргана или его семейства по-прежнему найти не удалось. Пустое и брошенное поместье, которое, судя по всему, простаивало не одну неделю вопреки всем доводам, будто Морган провёл всё время до выставки именно дома, давно заросло пылью, продукты на кухне сгнили, а мастерская, в которой даже сохранились пробные версии того ужасающего нечто, что появилось перед людьми в день выставки, оказалась настолько замусорена и захламлена, что полиция и не подумала совать туда ногу.

Величественное здание, возвышающееся над крохотным пшеничным полем и невысоким берёзовым лесом, в миг растеряло весь свой шарм. Когда-то люди мечтали о том, чтобы прикоснуться к нему хоть пальцем, взглянуть поближе на искусную резьбу и смелые архитектурные решения, на роспись, придуманную самим Морганом, но теперь, зная о том, что внутри дом прогнил, отсырел и наполнился хламом, люди отвернулись от него.

Незарастающая тропа, протоптанная в обход дороги многочисленными поклонниками и воздыхателями, постепенно истончилась. Безумное влияние, одуряющее буйство гения, которое сочилось из каждой щели этого грандиозного здания словно тонкий-тонкий аромат, плавно растворилось в воздухе и смешалось с вонью гниющей листвы, прелым запахом сена, оставшегося после покоса, дополняясь шлейфом смердящего болота, которое разлилось после сезона ливней.

Роскошь и манящее изящество распались на кусочки, стоило только хлёстким дождям размыть аккуратный газон, а гладко прилизанные рукой садовника кустики превратить в кучерявое безобразие; без усилий плотника ставни покосились и разбухли от нескончаемых дождей, крупные градины изрешетили кровлю и окна; слуги и лакеи, которые вылизывали внутренние убранства поместья до блеска, пропали вместе со всем семейством, и с их исчезновением исчез и весь лоск, шарм и нарочитая аккуратность этого места. Поместье Алессандро попросту умерло.

Того же мнения придерживались и редеющие день ото дня восторженные фанаты. Личность Алессандро в мгновение ока начала обрастать мифами и легендами, одна ярче другой. Кто-то говорил, что несмываемый позор, который повторно лёг на голову Моргана, окончательно добил его, и тонкая, чувственная душа художника сломалась на миллионы частей. Именно это и вынудило его бросить как поместье, так и всю свою роскошную жизнь. Совсем дикие слухи ходили далеко за пределами Фернуолла – приезжие говорили, что Морган Алессандро побирается на улицах Лондона, окончательно погрязнув в безумии; другие настойчиво твердили, что видели его в уэльском порту, где он, задумчивый и печальный, собирался сесть на корабль, идущий в Европу, в Испанию или Португалию. Но самым печальным и жутким итогом, должно быть, стала официальная позиция полиции, которую слуги народа огласили спустя два месяца после того, как Моргана признали пропавшим без вести – на фоне растущего депрессивного настроения и помутнения рассудка мистер Алессандро, скорее всего, покончил с собой.

Тяжёлое и безынтересное время захлестнуло мою жизнь. Я не оставлял попыток докопаться до истины и отыскать следы Моргана, которые хоть где-то, но должны были всплыть. Это ведь далеко не самый обычный человек! Как могло статься так, что величайшего художника всей Британии вот так просто отпустили и забыли? Гэрриот, конечно, пытался убедить меня в том, что улики, даже если бы они и были, давно стали бесполезными в виду того, что прошёл не один месяц с его исчезновения, но я никак не мог поверить в это. Неужто никто не догадался допросить извозчиков, которые работали в тот злополучный вечер? Но констебль утверждал, что единственный человек, который лично возил семью Моргана, пропал вместе с ними. Ни слуг, ни дворецких – всё выглядело так, будто Алессандро в спешке собрал всю домашнюю прислугу и вместе с ними уехал куда глаза глядят.

– Мистер Камен, я и без вас прекрасно понимаю, как это выглядит. Подозрительно, странно. Могу вас уверить, что мы уверенно сотрудничаем с полицией других округов для того, чтобы поскорее распутать это дело. Но подвижек нет. Следов, улик, зацепок – мы все словно попали в яму, и как только под нашу ногу попадает устойчивый камушек, который помог бы нам выбраться наружу, он тут же обваливается, и мы вместе с ним. – спокойно говорил Гэрриот, изрядно уставший от всего, что связывало его с семьёй Моргана и им самим.

– Что говорят в других городах?

– Люди подвержены, как бы это сказать... Повторять за другими. Стоит только одному болезному сказать, что он видел Моргана, просящего милостыню у церкви, как тут же десятки наивных простаков стремглав несутся донести тоже самое. Но этому нет подтверждений, нет доказательств. Боюсь, что вы были правы, когда говорили, что люди захотят узнать подробности. И я уж точно не был готов к тому, что их будет так много.

– Значит... Надежды нет?

– Нам всем очень повезёт, если она спустится на наши головы. Внезапно и неожиданно, как снег в июле. Но... – он поджал губы, оттягивая неудобный момент. – Надежды нет.

Спустя ещё два месяца поместье, а вернее то, что от него осталось, выставили на торги. Никто особо не верил, что изрядно обветшавшее здание в самом деле будет продано. То была очередная попытка привлечь внимание общественности к пропаже Моргана. По крайней мере, так говорила полиция. Гарри Дэймур, не менее моего озабоченный исчезновением своего протеже, в приватной беседе говорил, что так полиция хочет взыграть на гордости Моргана, если он всё ещё жив, и заставить его появится на людях.

– Да ни за что в жизни он не даст продать своё собственное дитя. – говорил Дэймур. – Знаешь, сколько потребовалось времени на то, чтобы воздвигнуть столь уникальное здание? Пять лет! Целых пять лет рабочие чуть ли не ежедневно горбатились по пятнадцать часов в сутки, чтобы довести дом до идеала! Каждый гвоздик, каждая половица, обои, перекрытия, потолки – всё это настолько волновало живой ум Моргана, что одну только лестницу перекладывали пять раз лишь потому, что рисунок дерева складывался не так, как ему хотелось. И после всех эти пяти лет у него получилось красивое, но "пустое", как он сам выражался, здание. И все последующие годы он собственной рукой доводил его до того состояния, которое приводило в восторг гостей и поклонников. И теперь, зная вот эту маленькую деталь, ты правда думаешь, что будь он жив, он бы позволил аукционерам распоряжаться его собственностью?

– Здание пережило осень и зиму, мистер Дэймур. Без обогрева, без уборки, без должного ухода. Власти и не надеются на то, что хоть кто-то решится его купить. Они хотят лишь заявить во всеуслышание, что Морган до сих пор числится пропавшим.

– Брехня и бредни, мистер Камен! Брехня и бредни! Если хоть кто-то и надеется на то, что подобное может сработать – так это только полиция. Выманить беглеца на такую сочную приманку – ход, по правде говоря, изумительный. И если уж они трубят об этом на каждом углу, то они явно хотят, чтобы об этом узнало как можно больше людей, которые смогли бы рассказать об этом самому Моргану.

Как жаль, что такая здравая задумка провалилась. После того, как аукционный дом Фернуолла выпустил такое громкое заявление, не последовало никакой реакции. Те из буржуа, кто был в курсе состояния поместья, тут же отказались от участия, в то время как аукционные дома по всей Британии, рассчитывающие на появление Моргана, отчитались лишь о том, что лакомый лот, к удивлению большинства, был как минимум неинтересен, а как максимум – его избегали. Спустя несколько недель, когда даже самая тихая молва смолкла окончательно, поместье за бесценок выкупила никому неизвестная женщина по имени Астрид Модеита, приезжая из северных стран, поимевшая крупное наследство. К тому времени, как мисс Модеита заполучила в свои руки поместье, уже совершенно никому не было дела до того, в каком состоянии оно было и кому принадлежало. История, годами копившаяся в этом месте, в одно мгновение поблекла и пожухла, и когда по Фернуоллу пронеслась весть, что новый владелец реставрирует поместье по своему вкусу, то и совсем редкие, фанатично преданные поклонники Моргана забыли дорогу к этой самозванной Мекке.

Месяц за месяцем я не мог отпустить всю эту ситуацию. Слова Моргана, что словно ржавые гвозди завязли в моём мозгу, не давали мне спать. Его безумные глаза являлись мне в кошмарах, вид картины, что высасывал всю жизненную силу из окружавших меня гостей, до сих пор зияющим порталом всплывал в мыслях. Что бы ни случилось в тот день – это останется тайной, которая годами будет преследовать меня, если только я не начну докапываться до истины самостоятельно. Многие из моего окружения с чувством лёгкого сожаления и сочувствия относились к моим бредовым попыткам отыскать Моргана. По правде говоря, никто из них в полной мере не мог понять, почему я так упорно пытаюсь вернуть к жизни своего врага. Ни Шон, ни Мартин, ни даже добрая душа Мардж не могли до конца понять ту сложную цепочку моих мыслей, которая заставляла меня отправляться за город поближе к поместью, выпытывать у знакомых Моргана подробности последних дней его жизни перед выставкой, выезжать в другие города и лично общаться с полицией.

Понимал лишь Он. Паймон, что следовал за мной по пятам. Демон, которому страсть как интересно было наблюдать за моим страхом и переживаниями, который скоблил своими острыми когтями нектар из эмоций прямо с моего сердца. Без устали шептавший мне на ухо, он подстёгивал каждое моё движение, даровал мне силы, заставлял подняться на ноги и выйти из дома на поиски истины.

Какой истины, спросите вы? Разве не стало понятно, что Морган, вероятнее всего, давно погиб по чёрт знает какой случайности или тщательно спланированной миссии? Не осталось ни следа от его былой жизни. Не осталось улик, не осталось свидетелей, не осталось и времени, какое могло бы уверить меня в том, что не всё потеряно.

Но Паймон думал иначе. Не впервой мне было обжигаться на лживых словах демона, но лишь спустя долгие месяцы жизни "рядом" с ним я понял, что он никогда мне не лгал. Все его метафоричные высказывания, все видения, что он насылал будто самый страшный из кошмаров, все пространные речи – всего лишь загадки, которые мне предстояло раскрыть самому. Никогда он не говорил о чем-то прямо, выискивая самые заковыристые и сложные пути, которые бы укоренились в моём сознании как самые запутанные головоломки. Он нарочно подсаживал в мою голову страх и панику, не давая забыть даже о самой несущественной мелочи, самым гадким образом вкручивал правильные, но чудовищно извращённые мысли прямо в мозг. И именно это и заставляло меня искать, рыскать, копать землю, обивать пороги, молить и выпрашивать. Ведь Он, в свойственной ему манере, говорил, что Морган жив.

Вы правильно подумаете, если предположите, что данное времяпровождение сильно не нравилось моему окружению. Чем дальше и дольше я искал, тем меньше сострадания получал. Если в начале к моему навязанному горю относились с пониманием, то по прошествии времени всё большее количество моих знакомых и друзей попросту отвернулись от меня. Они считали, что я помешался, что чувство вины, сожравшее меня изнутри, окончательно повредило мой рассудок. Все разговоры и встречи, которые должны были проходить в спокойной и дружелюбной обстановке, в конце концов неизменно сводились к тому, что очередная зацепка на пути к Моргану оказалась пустышкой. В такие моменты хозяева домов, в которых гостем был уже я, спешно выпроваживали меня на выход, сетуя на поздний час и изрядное количество выпитого, либо же гости моего дома сами выходили подышать или на небольшой "перекур", да так и не возвращались.

Работа всей моей жизни встала колом. Искусные картины, которые в теперешних условиях кратно выросли в цене, стали настолько редкими, что впервые за долгое время я задумывался над тем, что Маккензи мне больше и не нужен. Он понимал это как никто другой, потому с тяжёлым сердцем и печальными мыслями удалился на какое-то время в собственный дом.

– Славная была работёнка, Ричард. – говорил он мне поздним вечером за обеденным столом. – Правда. Такую гору денег, какую мы накопали за пару лет, не потратить и до конца жизни.

– Смысла от них не так уж и много, Шон. Я не чувствую той радости, которая греет тебя изнутри, когда ты пересчитываешь очередную пачку купюр. – печально отвечал я, затягиваясь сигаретой.

– Здесь важно понимать, для чего ты вообще пересчитываешь эту пачку. Конечно, если это твои последние деньги, то пересчитывать их – равно осознать всю безвыходность ситуации. Но если эта пачка – шаг к новой цели, очередной инструмент для достижения новых вершин, то она не может не греть душу. Она лишь знак того, что путь, который ты избрал для себя, делает тебя лучше. Не относись к деньгам, как к деньгам, Ричард. Не думай, что эти бумажки могут лишь прокормить тебя, принарядить да согреть холодной ночью. Думай о них, как о собственных кистях и холстах. – философски говорил Маккензи.

– К сожалению, деньги я могу хотя бы завещать своим потомкам и они повлияют на их жизнь куда больше, чем парочка растрепанных кистей и коробка краски. Для меня они будут всем: и способом заработка, и делом жизни, и праздником души. Но для других... «Уникальный лот! Кисти и палитра великого художника Ричарда Камена! Начальная ставка – пятьдесят фунтов!»

– Так может... Пора дать деньгам принести пользу?

– Ты это о чём?

– Каждая твоя картина сейчас – это сенсация. Её вырвут из твоих рук в мгновение ока, и всем плевать будет, сколько она стоит. Всегда найдётся тот, кто предложит больше. Ты ведь знаешь, Ричард. – начал издалека Шон.

– Я знаю.

– Но ты совсем сдал. Та живость, тот неиссякаемый запас терпения, нескончаемая работа над собой. Они исчезли. Во многом именно поэтому твои картины сейчас так ценят – если раньше люди могли восторгаться десятками полотен, которые рождались одно за другим, то сейчас они вопят от восторга, когда видят одну, на создание которой ушло даже больше, чем полгода. Конечно, после продажи ты можешь не думать о деньгах ещё очень и очень долгое время...

– К чему ты клонишь, Шон?

– Эх... Я знаю, что я тебе больше не нужен. Тебе не нужна реклама, не нужен человек, который стал бы распоряжаться твоими доходами правильно. Тебе больше не нужно искать людей, готовых предложить хорошенькую цену, не нужно искать патронов. Твоё имя говорит за тебя, и твоё имя делает всю нужную работу.

– В этом... К сожалению, есть смысл. – глухо ответил я.

– Остепенись. Ты заработал на три жизни вперёд, прославился на всю страну, оброс загадками и легендами. Не мучай свою душу. Морган остался в прошлом. Подумай хоть раз в жизни о самом себе и о тех вещах, каких ещё не достиг. Я видел тебя на выставке. И я был бы рад, если бы тебя точно также окружали красавица жена и несколько чудных детишек. Не завидуй другим, а постарайся добиться того же.

Я промолчал. Как бы ни был прав Маккензи, но я знал, что моя жизнь не будет похожа на жизнь других. Он даже не представляет, как сильно мне самому хотелось бы бросить все безумные попытки докопаться до правды и зажить спокойной и счастливой жизнью в окружении тех, кто любит меня не за картины, а за то, кто я есть на самом деле. Но демон в груди не даст мне спокойной жизни. Он скорее сведёт меня с ума, чем позволит избавиться от таких ярких эмоций и переживаний, которыми сытно кормится. Он не раз заявлял в глубинах кошмарных сновидений, что лишь моя жизнь, наполненная такими диковинными событиями, есть смысл его существования. Что тёмная сторона всей жизни никак не совместима со спокойствием и порядком, что страхи и тревога – есть естественный толчок, который заставляет людей жить.

– Я... Пойду, Ричард. Не стану говорить, что это тяжело. Ты, я думаю, и сам прекрасно это понимаешь. – Маккензи тяжело поднялся со стула, затушил сигарету, накинул пальто на плечи и медленно побрёл в сторону выхода. – Хах. Зато будет что рассказать внукам! Шон Маккензи и Ричард Камен – тандем на века!

Ирландец тихо посмеялся, потоптался некоторое время у двери, после чего медленно открыл её и вышел за порог. Так наше взаимовыгодное сотрудничество и прервалось.

Следом за Маккензи из дома ушёл и Виктор Холлиуэлл. В этом не было особой таинственности или странных стечений обстоятельств – Виктор был всецело обязан Маккензи, и после того, как Шон перестал появляться в доме, то и Виктор, после короткого разговора, заявил мне, что отправляется в дом Маккензи, где станет вторым дворецким. Я даже не стал сопротивляться. С таким небольшим домиком, какой был у меня, мисс Мэнсон легко управилась бы в одиночку, потому с лёгким сердцем я отпустил Виктора восвояси. Вот так мы и остались вдвоём – я да Мардж, которая с готовностью стала получать двойное жалование и водрузила на себя все те обязанности, что были закреплены за Виктором.

После двух этих знаменательных событий весь мой мир перевернулся. Я старался поддерживать образ достопочтенного гражданина, а вместе с тем и известного художника. Периодически появлялся на интересных для меня встречах, подогревал интерес к себе новыми работами, которые мало по малу стали становиться тем изящнее, чем больше времени я уделял им. Деньги не были моей проблемой, потому я с куда большим усердием стал относиться к тому, что станет моим наследием сквозь года и даже века. Я влюбился в ту стадию одиночества, которая раскрывает весь потенциал человека, которая дарует ему столько времени, что просто сидеть на одном месте и почивать на лаврах ушедших дней становилось непростительной глупостью. Забывались навязчивые мысли, уходили в прошлое вечные поиски себя и смысла своего существования. Забывался Морган. Исчезла так дурно влиявшая на меня картина, которая бередила самые потаённые уголки моего сознания.

Я бы мог назвать всё происходившее со мной дурным сном, который наконец закончился, отвалившейся от дерева гниющей веткой, на месте которой тут же зародилась новая, чистая жизнь. Спустя год после того, как Морган Алессандро исчез из моей жизни, а равно и из жизни всей Британии, я наконец ощутил единение с самим собой. Как жаль, что демоническое естество, так крепко уцепившееся за меня, не хотело подобной жизни. Голод, так сильно разозливший Паймона, заставил демона выбраться наружу.

Дождливым вечером, манящим к себе приближающуюся осень, Его терпение окончательно иссякло. В тихой и спокойной обстановке, совершенно один, я внезапно вновь ощутил на себе тяжёлые руки. Мардж, так некстати уехавшая из города на весь день, не могла мне помочь. Удушливый смрад заполнил нос и лёгкие, грубые когтистые лапы надавили на меня со всей силы, буквально вдавив в мягкое кресло.

– Ты ведь не думал, что всё закончится именно так, Ричард? – шептал Он мне на ухо, впиваясь острыми как бритва когтями прямо в плечи.

Чёрная смоль потекла по моему телу. Неосязаемый сигил на груди зажёгся, будто бы опалённый огнём. Нестерпимая боль пронеслась разрядом молнии по всему моему телу, отчего я скрючился и свалился на пол.

– Не-ет, Ричард. Не может быть всё так просто. Ты знаешь, что не может.

Чернота ядовитым потоком выплеснулась из моего рта и тут же зашлась клубами непроглядного тумана. Демон, злобный и ревущий, отделился от моего тела и с силой впился крючковатыми лапами в мои рёбра, забросив обратно на кресло.

– Ты хотел бы забыть об этом, не правда ли? Также, как хотел бы позабыть обо мне?

Паймон вышел из чёрной тени и предстал передо мной. Всё тот же обезображенный стан – мой стан, бесцветный, блеклый, изуродованный множеством шрамов, тянущихся по всему лицу, пышущий едкой угольной пылью и горящими искрами.

– Ты не знаешь, от чего отказываешься. Да и вряд ли знаешь, что отказаться от этого уже не можешь.

Его смех адским рокотом отдавался глубоко в моём сознании, медленно превращаясь в раскатистые трели. От рёва и рокота моё лицо исказилось гримасой невероятной боли.

– Такова цена знаний, Ричард. – прошептал Паймон и пронзил меня насквозь своими дьявольскими конечностями.

Передо мной вновь стоял он. Морган, в окружении своего семейства. Такой... Беззаботный. Я бы даже сказал счастливый. И семья! Вновь красивая, не обезображенная ни уродствами, ни муками. Позируют перед художником, который усердно рисует портрет радостного семейства. А на фоне, в свете заходящего солнца, бушует яростный пожар, который медленно облизывает жгучими языками пламени каждую дощечку поместья Алессандро. Художник, так внимательно выводящий силуэты людей, на момент оборачивается назад, на то место, где стою я. В ту же секунду громкий взрыв разносит поместье на кусочки, волны жаркого огня поглощают и семью Моргана, и самого художника. И лишь в самый последний момент, когда кипящая волна пламени вот-вот сожжёт нас всех до тла, я понимаю, что художником был... Я.

Глава 13

16.

– Ты знаешь, что это нереально, Ричард. Но боль... Неизмеримая. Живая. Острая и колкая, будто бы рождённая в вашем мире. Она – твоих рук дело, Ричард.

– Я не понимаю... – болезненно выл я, задыхаясь в удушливом мареве тёмных сил.

– И не поймёшь, пока вновь не встретишься с ними.

– С... С кем?

– Встречай гостей, Ричард. Будь хорошим хозяином своего дома.

Я не знал, как долго длилась эта пытка. Была ли это скоротечная минута, либо убийственно долгие часы. Правда не знаю. Но никогда прежде демон так искусно не издевался надо мной, и забегая вперёд скажу, что и после подобного больше не было. Чем могла быть вызвана такая злоба? Голодом? Наконец оконченной гонкой с самим собой, где никогда даже и не подразумевался победитель? Невозможно было понять истинный замысел Паймона, невозможно было уверить себя хоть в чём бы то ни было! Он просто захотел надо мной поиздеваться. Так низко и подло, прекрасно осознавая всю неистовую силу, что заключена в его естестве. Что бы он ни хотел сказать и на какую бы дорогу ни хотел меня натолкнуть – я начисто забыл об этом, корчась в муках одуряющей боли. И даже после того, как бритвенно острые когти наконец вышли из моего тела, боль никуда не ушла.

Мир перед моими глазами вибрировал. Густел, как кисель, трясся и дрожал. В том месте, где руки Паймона пронзили меня насквозь, образовались широкие кровоточащие раны, идеально гладкие, совсем не похожие на грубые разрывы, какие могли бы остаться от его кривых зазубренных когтей. Цвета медленно угасали, блекли, сливаясь в омерзительную серую кашу, а уж после и унылая серость блекла до черноты, поглощавшей меня. Я полз на четвереньках поближе к выходу из комнаты в надежде на то, что хоть кто-то меня спасёт. Но руки, увязшие по локоть во тьме, больше не слушались меня. Как и ноги, накрепко вплетённые в дышащую, дрожащую темноту – Его мир, что просачивался сквозь мои раны. Крупные капли слёз, рождённых первородным ужасом, катились по моему лицу прямо в его пасть, насыщая отчаянием и страхом. И когда стало казаться, что он выпьет меня досуха, выжмет каждую капельку жизненных сил, демон внезапно шепнул мне на ухо, перебивая каждый звук:

– Поймёшь ли ты? Хм... Уж точно не сейчас.

Лёгкий неуверенный стук в дверь едва-едва сумел разбудить меня. С силой дёрнувшись на месте, я почти что свалился с кресла. Густая пелена сна налипла на глаза, так что даже тусклый свет свечей резал больнее ножа. Это был... Сон?

Стук усилился. Кто бы ни стоял за дверью, но ему очень нужно было попасть в дом. Шестерёнки в голове медленно закрутились, и мысли наконец стали связываться в единое целое. Должно быть, это Шон. Забыл ключи или портсигар. Это было далеко не редкостью для него, но... Он уже месяц как не появлялся в этом доме.

Я медленно и осторожно прошёл к двери, попутно ощупывая свой живот. Так реально. Длинные ровные раны, истекающие кровью... Оказались всего лишь иллюзией. Умело сыгранным трюком демона, пожелавшего испить моего страха. О такой своей особенности он как-то позабыл рассказать...

Стоило мне только взглянуть в окно, чтобы оценить названного гостя, как он тут же юрко прыгнул к стеклу и принялся осторожно стучать по нему. Матерь Божья, как же он был ужасен. Опухшая физиономия, на которой едва ли можно было различить отдельные части лица, уродливый кривой стан, словно каждую кость в его теле сломали и позволили срастись так, как получится. Тонкие и тощие руки с обломанными ногтями, одна нога короче другой, раздутые плечи...

– Убирайся вон, поганец! – крикнул с отвращением я.

Фигура за стеклом печально опустила голову, но двигаться дальше не стала. Вместо этого, видимо, собравшись с мыслями, человек достаточно громко заявил:

– Я знаю, что случилось с Морганом Алессандро!

– Да ну как же! Иди побираться в другие дома – меня такой детской хитростью уже не взять.

– Мистер Камен, поверьте мне!

– Отойди от дверей, урод! – крикнул гневно я.

Человек тихо заплакал, в очередной раз опустив голову. Было видно, что он вот-вот поддастся, что не пройдёт и минуты, как мой властный голос отпугнёт его. Но нет.

– Нам нужно поговорить!

– До чего ж ты непонятливый!

– Я Роберт! Роберт Алессандро!

Эта фраза заставила меня смутиться. Сам не понимаю почему, но гнев мой тут же потух.

– Что?

– Морган Алессандро – мой отец! Впустите меня, я не лгу!

– Это, должно быть, самая... Идиотская шутка, какую я только слышал.

– Я могу доказать. Каждое слово.

– И каким же образом? – лицо моё оставалось злым и недовольным, вот только голос стал мягче.

– Спрашивайте что угодно.

– Что угодно? – я на момент задумался, но почти сразу в голову мне пришла та странная просьба Крикунов. – У Моргана с Крикунами было некое дело. "Подарок", который "подзадержался". Что это было?

– Отец хотел вложить деньги в одно прибыльное дело. Всё грезил о том, как на старости лет станет не просто известным художником, но и крупным бизнесменом. Не знаю, в какое конкретно дело, но Крикуны, как только узнали о сумме, тут же наведались к нам в гости и посоветовали отцу для начала "поделиться" с ними, чтобы не пришлось сталкиваться с проблемами. Отец не хотел этого делать, в тайне от них через ряд подставных лиц внёс деньги, но Крикуны всё равно об этом узнали. Вот это и есть "подарок", который "подзадержался" – они дали ему время, чтобы он таки принёс им деньги.

– А он куда безумнее, чем мне думалось... – тихо проговорил я.

– Мистер Камен... Я не лгу. Дело правда серьёзное!

– Заходи, Господь тебя помилуй...

Роберт быстро заскочил в дом и тут же подскочил к камину, растирая заледеневшие руки. Сырые холодные ночи заставили всё его тело дрожать так сильно, что и без того уродливое тельце стало напоминать чудовищное нечто, бьющееся в конвульсиях.

– Что... Что с тобой произошло?

– Я и сам не знаю... Знаю лишь то, что в этих уродствах нет ничего человеческого.

– В каком смысле?

– Отец виноват. Наверное...

– Где Морган, Роберт?

Роберт оглянулся на меня, печально закрыл голову безобразными руками и проговорил:

– А где ему ещё быть? В своей "Обители искусств". Дома.

– Дом продан другому человеку, Роберт.

– А вы так в этом уверены? Да? А хоть кто-нибудь из вас видел "новых хозяев"? – он говорил тихо, неуверенно, будто бы пытался уверить меня в своих словах, но не верил в них сам. – Я имею в виду... Не было никаких новых хозяев. Отец выкупил свой же дом. Не сразу, потом, когда весь шум улёгся. Маму он заставил облачиться в траурное платье, перекрасить волосы... Словом, легко это было сделать. Никто и не подумал на нас.

– Ты... Так. Давай начнём с самого начала. – громко сказал я, пытаясь уложить в голове нестыкующиеся факты.

– Мало времени, мистер Камен. Нам надо торопиться.

– Мне плевать на время, Роберт! Мне нужно знать!

Роберт неуклюже завалился на пол рядом с камином, подобрал ноги к груди и сцепил на них руки замком. Лицо его исказилось злобной гримасой, он отвернул голову в сторону, после чего глухо сказал:

– Ладно... Будь по вашему.

– И так... Выставка. Всё началось с неё.

– О нет, мистер Камен. Всё началось намного раньше.

– Раньше? Когда?

– Когда появились вы со своей проклятой картиной. – сказал он печально.

– Рассказывай.

– Хм... – он недовольно усмехнулся, но продолжил говорить: – Не думаю, что это станет большим открытием для вас, но он поверил. Правда поверил в то, что она проклятая. Ну... Пропитанная тёмными силами. Ему одного взгляда хватило, чтобы понять, что она написана не человеческой рукой. Всё же опыта у него много, но ещё больше в нём веры во Всевышнего. Той ночью ему приснился сон, в котором из вашей, мистер Камен, картины лезли чёрные демонические руки. Отец посчитал это знаком. Но совсем не тем, о котором многие могли бы подумать.

– Он захотел сделать также.

– Да... Сначала, конечно, человеческими усилиями. Гордость не позволила ему так легко поддаться благой мысли, будто демоны или черти нарисовали такое великолепие. Потому он вознамерился повторить эту картину, но собственной рукой. Днями и ночами он истязал самого себя, оттачивая и без того высокий навык до небывалых высот, каких даже он не знал. И это бесило его больше всего. Он брал холст, рисовал искусный портрет, после чего рвал его на части и сжигал в камине. И так день за днём. Ночь за ночью... Отец хотел доказать, что это возможно, но с каждой сожжённой картиной его уверенность таяла на глазах.

– И что же он сделал?

– Обезумел. В один из дней он попросту взорвался, в исступлении разгромил свой рабочий кабинет. Весь контроль, какой он имел над собой, исчез. Мама так не вовремя попала под горячую руку... В тот день мы все оказались выпороты. Ему казалось, что он слишком близко приблизился к невозможному, но мы помешали ему.

– Боже...

– Наверное, как раз тогда он окончательно понял, что червь сомнений в его мыслях был прав. Лютая злость и гнев захватили моего отца, и несколько дней к ряду даже не думали отпускать. Душевный конфликт, возникший так некстати, окончательно выбил его из равновесия. Отец, каким бы истово верующим ни был, поддался мысли, что демоны и тьма существуют. Что человек, находящийся во власти зла – вы, мистер Камен – бродит среди людей и гипнотизирует их своей силой.

– И ты веришь этому?

– Я верю лишь своим глазам. И мои глаза видели, как рабочий кабинет отца начал полниться диковинными книгами. Десятки их, самых разных. Древние манускрипты в кожаных переплётах, мелкие брошюрки, отдельные листы, даже свитки! Они так сильно укоренились в мыслях отца, что о здравости его рассудка больше не шло и речи. В начале он хотел лишь найти ответ на вопрос, возможно ли вмешательство тёмных сил в жизни простых людей. Но потом, в порыве странного, благого настроения, он разоткровенничался и сказал, что слышит шёпот потустороннего мира. Что нечто подобное он уже ощущал когда-то давно, когда поучаствовал в "магии" и коснулся мира мёртвых.

– В доме Мартина Лэндсдейла?

– А откуда вы знаете? Вы тогда, должно быть, были совсем юнцом...

– Не имеет значения, Роберт. Всё же, Мартин Лэндсдейл и мне приходится хорошим знакомым. – увильнул я.

– Да... И то правда...

– Откуда в доме Моргана появились эти книги?

– Он покупал их по всей стране. Даже лично приглашал к себе людей, которые могли бы ему их прочитать. В какой-то момент поместье превратилось в рассадник богохульных и еретических знаний, и все без исключения слуги дома стали опасаться, как бы эти проходимцы не внушили отцу злых идей. Мать и сёстры боялись выходить из своих комнат, потому как туман запретных знаний, поселившийся в голове отца, буквально насылал на него приступы неописуемого гнева.

– Как могло статься так, что всего за два месяца вы все так... Изменились? – задал я, наконец, вопрос, что не давал мне покоя.

– Не ведаю, мистер Камен. Правда... Если бы я только смог вспомнить, что стало нашей пыткой, что сделало нас такими... Безобразными! Я помню лишь картину. Я помню момент, когда ревущий от гнева отец, услышавший едва скрипящие половицы, внезапно затих. Он собрал нас всех в небольшой галерее, которую целиком отвёл под собственные работы, и усадил перед тем самым убогим полотном... И после бесконечных минут, во время которых он с самым счастливым лицом, какое я когда-либо видел на нём, наблюдал за нашими муками, моя память исчезла без следа.

– Так значит, ты не помнишь и минуты того, что произошло на второй выставке?

– Боюсь, что нет, мистер Камен. Обрывки... Силятся всплыть на самую поверхность, но видимо тому ещё не пришло время. – юноша печально опустил голову, чувствуя, что такое громкое заявление, какое он произнёс перед дверями моего дома, мало общего имеет с действительностью. По крайне мере, уж точно не сейчас.

– Но помнишь ли ты, что произошло потом? Что случилось с твоей матерью?

– Я обязательно вспомню, мистер Камен! Дом... Губит мою память. Не могу сказать, почему и как, но стоит мне только вернуться в родное поместье, как тяжёлые мысли наводняют мою голову, скрывая за собой всё, что приключилось с нами. Как будто... И не было всего этого. Как будто год, прошедший вдали от города, пронёсся за секунду.

– Я не смогу тебе помочь, если не буду знать всю правду, Роберт. Констебль Гэрриот будет крайне озадачен, если...

– Нет! Нет-нет! Нельзя идти в полицию! – внезапно взвился юноша.

– О чём это ты говоришь? Весь город... Да что там город, вся страна ждёт появления Моргана Алессандро! Люди хотят знать правду, и ежели правда находится так близко к ним, то...

– Поверит ли народ в то, что мой отец, известный как искусный художник и гениальный визионер, проклял себя и свой род? Что он, глубоко верующий человек, собственной рукой расписавший не один храм образами святых, впал в еретичество? Как думаете, захотят ли они знать о том, как сильно он смог поизмываться над собственной семьёй?! – чеканил Роберт тяжёлым голосом.

– Правда и не должна быть сладкой, Роберт. Все думают, что Морган наложил на себя руки в приступе отчаяния. А свою семью довёл до болезненного истощения, тем самым и убив её. Такую правду они уже знают, Роберт, но в наших силах сделать так, чтобы они забыли её.

– И вы думаете, что констебль Гэрриот вам поверит? Вы – его главный оппонент! По вашей вине он оказался опозорен. По вашей вине его забыли как отработанный материал!

– Юноша, позволю себе напомнить вам, что я был едва ли не единственным, кто искал его всё это время! – рыкнул я. – Морган не забыт хотя бы по этой причине!

– Но с какой целью вы это делали? Чего хотели добиться? Задавались ли вы этим вопросом, мистер Камен?

– Ты... – я погрозил ему пальцем, вот только в тот же момент понял, что он поймал меня врасплох. – Завтра же я отправлюсь к констеблю Гэрриоту и расскажу ему о нашем разговоре. Полиция должна в очередной раз проверить поместье!

Роберт устало поднялся с пола, разочарованно помотал головой и тихо проговорил:

– Вы не слушаете, мистер Камен... Как же до вас донести-то...

– Если ты хочешь быть полезен, Роберт, то постарайся вспомнить так нужные нам всем события.

– Полиция не захочет их слушать, мистер Камен. Поместье – вот корень наших проблем! Нам надо туда!

– Я не сунусь в поместье без сопровождения полиции! И ты прекрасно знаешь почему, ведь ты собственными устами сказал причину – я главный враг Моргана. – злобно шикнул я, чтобы наконец прервать Алессандро.

– Я... Да как же...! – Роберт злобно махнул кривыми руками, раздосадованный донельзя. Мне казалось, что в него внезапно вселилось малое дитя, которое вот-вот затопает ногами в знак протеста и упадёт на пол в слезах.

– Если твоей единственной задачей было заманить меня в поместье, чтобы Морган со мной расквитался – то это очень ловкий ход, должен признать. Кого ко мне пришлют в следующий раз? Может быть Изабеллу? Или сам Морган заявится на мой порог?

– Я вас понял, мистер Камен... Я знаю, что вы мне не верите. Но я приду ещё раз! Я обязательно вспомню и заставлю вас поверить моим словам!

– Как бы то, что ты вспомнил, не оказалось тем, что ты придумал. – тихо, но жёстко процедил я.

Роберт на это ничего не ответил. Поджав уродливые губы, он медленно вышел за порог дома в непроглядную ночь и растворился в ней, будто его никогда и не было. Учитывая все факторы, я мог бы почти уверенно сказать, что его появление – ещё одна глумливая попытка демона надругаться над моим сознанием, но к сожалению этот человек был реален, и все слова его, так лихо вплетающиеся в уже произошедшие события, заставляли меня задумываться и сомневаться.

Устало усевшись на кресло перед камином я силился сопоставить всё то, что сказал Роберт, с реальными вещами. Мне нужны были не просто ответы – теперь мне нужно было ещё и убедиться в том, что я правильно помню уже произошедшее, что слова, которые, вполне вероятно, были сотканы из лжи, на самом деле имеют смысл. Надо пообщаться с Дэймуром. Да! И с Гэрриотом, обязательно с ним. Наведаться к Лэндсдейлу, поспрашивать у Маккензи...

Господи, во что же я ввязался?! Почему именно я? Чем я заслужил такое пристальное внимание? Этот вопрос не был бы таким важным и серьёзным, если бы только он не был таким жутким. Стоит только избавиться от всего, что связывает эту историю с демоничеством и потусторонними силами, и на выходе мы бы получили вполне обычную, даже скучную историю о том, как два талантливых человека не поделили первое место и принялись по-своему пытаться урвать свой кусок внимания. Но было очевидно, что дьявольский сигил на моей груди круто переворачивает эту историю с ног на голову. А уж появление сошедшего с ума Моргана, заглянувшего в неизвестные ни мне, ни ему книжонки, привносит свой элемент опасности и непредсказуемости.

Верил ли я, что Морган, последовавший моему примеру, намеренно отдал себя в руки тёмных сил и знаний, лежащих за пределами его понимания? Не знаю. Из слов Роберта едва ли можно было понять, что Морган довёл себя до изнеможения, истощил все свои запасы терпения и самообладания и попросту сдался, выпуская всю злость и обиду, рождённые несостоятельностью, на ни в чём неповинных членах собственной семьи. Конечно, он начал искать возможность вывернуться. Никто не должен был быть виновен в его провале – ни он сам, ни семья, ни критики, ни обычные наблюдатели. Пошатнувшийся рассудок, трещащий по швам, должен был вновь окрепнуть, но для этого ему нужна была идея-фикс – и так некстати она у него была, зрела на подкорке, не давала покоя.

По крайней мере, для меня всё выглядело именно так. Те подробности, которые я узнал после появления уродца Роберта, лишь укрепили мою веру в то, что Морган отнюдь не самый обычный человек, но человек удивительно сложного характера, легко поддающийся хандре, гневу и зависти. Непобеждённый, превознесённый гений, доселе не встречавший сопротивления на своём пути – совсем не удивительно было узнать о том, что за закрытыми дверями своего поместья он превращался в тирана, культивировавшего свои низменные страхи и переживания. Но одних мыслей было мало. Это стоило видеть воочию.

Следующим же утром я вновь навестил констебля Гэрриота. Информация о том, что поместье Моргана на самом деле выкупил сам Морган, была по меньшей мере невероятной, и именно поэтому мне страсть как хотелось узнать об этом поподробнее. Я не скрывался – не хотелось делать вид, будто я узнал об этом через тайных доносчиков или злопыхателей Моргана. Однако так сразу признаться, что ко мне в дом посреди ночи постучался пропавший год назад сын Моргана было, по меньшей мере, сложно.

– Мистер Камен. – поприветствовал меня Томас без всякого интереса и удовольствия. За последние несколько месяцев я почти не докучал ему, но видимо он привык к тому, что моё появление в полицейском участке несёт для него лишь головную боль.

– Мистер Гэрриот.

– Какими судьбами? Кажется, город в последнее время был тих и спокоен.

– Удивительные вещи происходят тогда, когда их ждёшь меньше всего, мистер Гэрриот. Что-то подобное случилось и со мной.

– Эх... – Томас тяжело вздохнул, морально подготавливая себя к очередному долгому и проблемному диалогу. – В самом деле?

– На пороге моего дома появился человек, который без зазрения совести назвал себя сыном Моргана Алессандро. Предвосхищая вопросы – нет, я не спешу верить ему на слово, и нет, это не очередной разговор, направленный на обсасывание изрядно подтухших косточек. – спокойно и уверенно говорил я.

– Вот как? Тогда... В чём же дело? – слегка удивлённо спросил Гэрриот.

– Я знаю, что вы устали от меня, мистер Гэрриот. Но как мне кажется, за этот год мы успели, скажем так... Сблизиться, разбирая общую тему. Если вам интересно моё мнение, то вам стоит попытаться отыскать этого человека – он в крайней степени уродлив и разительно выделяется на фоне остальных граждан. А дело в том, что он рассказал чрезвычайно занимательную историю, которую легко можно было бы проверить, даже не вставая с вашего кресла.

– Я весь внимание, мистер Камен. – со скучающим лицом ответил Томас, явно ненастроенный на хоть какое-то сотрудничество, особенно если оно касалось всего, что было связано с осточертевшим именем пропавшего художника.

– Уродец заявил, что Морган жив. И обитает он не где-нибудь, а в собственном поместье, которое было продано полгода назад. И выкупила его не какая-то Астрид Модеита, а всего лишь переодетая Изабелла Алессандро. – с самым серьезным лицом говорил я.

Но Томас Гэрриот такой шутки не оценил. Вернее будет сказать, что всё сказанное шуткой я, естественно, не считал, но вот для констебля подобные "откровения" являлись не более, чем насмешкой. Он скорчил недовольную мину, зажмурился и медленно тёр переносицу пальцами, "переваривая" весь тот бред, что я нёс без тени смущения.

– Вам есть, что добавить, мистер Камен? Может быть, вы сможете поведать о жизни Моргана на протяжении всего этого года? Ваш новый друг не упомянул какие-нибудь новые факты?

– Я... Он мне не друг, мистер Гэрриот.

– Вам стоило бы прийти ко мне вечером, сразу домой. Желательно поближе к десяти часам – мой сын очень любит сказки на ночь. – глумливо ответил он.

– Кхм. Всего-то и требуется, что отправить одного полицейского в поместье и проверить, правда ли это.

– Угу. – промычал Гэрриот в ответ, пытаясь не сорваться на крик. – Мистер Камен, послушайте себя. Хотя бы попытайтесь. Я большего бреда в своей жизни не слышал! Я сыт по горло всем, что связано с этой проклятущей семьёй, и когда стало казаться, что всё – история закрыта, все приняли наиболее вероятный исход событий и позабыли об этом, как о страшном сне, появляетесь Вы и выдвигаете очередную блестящую в своей безобразной изобретательности теорию!

– Я и не говорил, что...

– Поймите наконец, что вы победили. Сделайте милость – последуйте за всеми остальными, оставьте эту историю в прошлом. Иначе это начинает попахивать каким-то нездоровым интересом. Кажется, мы с вами уже не раз обсуждали все возможные варианты и вы стойко принимали их, находя разумными и рациональными. Тогда чего вы добиваетесь? Хотите окончательно втоптать в грязь и без того очернённое имя? Сплясать на костях давно почившего соперника?

– Дело ведь не только в нём, мистер Гэрриот. Вся семья пропала, но теперь выясняется, что это не так! – шикнул я.

– И это давно известный факт, мистер Камен. – шикнул в ответ Томас. – Мы не обязаны ставить лично вас в известность! Конечно, они не распространяются о своей жизни, но мы получили вполне убедительное письмо от родителей Изабеллы, скрепленное гербовой печатью. Его подробности не станут достоянием общественности, уж не надейтесь, но в письме написано лишь то, что жена и дети давно переехали на север страны, к родне, и о Моргане не сказано ни слова.

– Как вы могли промолчать об этом?! – в глубоком изумлении проговорил я. – Весь город ждал подобных вестей! Вся страна нуждается в них!

– Нуждалась! Нуждалась, мистер Камен! По моему мнению, убитое горем семейство имеет все основания просить не впутывать их в дальнейшие разбирательства! Но сейчас, когда вся шумиха улеглась, когда мы имеем веские доказательства того, что семья в безопасности проживает в родном доме Изабеллы, не думаю, что имеет смысл вновь приковывать к ним внимание. Это в прошлом.

– А если они сами убили Моргана? Вы не думали об этом?

– Так вы же говорите, что он жив! – тяжело отчеканил Гэрриот, изрядно взбешённый.

– Мистер Гэрриот, моя изначальная просьба была до невозможности простой – отправить в поместье полицейского и убедиться, что там живёт именно тот человек, который его и выкупил. Учитывая, как оказалось, давно известную вам информацию, моя просьба не столь походит на бредни сумасшедшего!

– У нас нет основания для подобного визита. Если вы будете так любезны, мистер Камен, и расскажете более убедительную информацию, а может быть и принесёте доказательства – тогда основания могут появиться. А пока – всего доброго.

– Какая информация станет для вас убедительной, мистер Гэрриот?

– Как минимум та, что не будет связана с мистическими появлениями уродцев-сыновей. – грубо ответил Гэрриот. – Господи, дай мне сил...

– Очень хорошо, мистер Гэрриот. – процедил я. – Постараюсь разузнать чуть-чуть побольше.

Но ответом мне стало лишь молчание. Презрительное и грубое молчание, обрывавшее натянутый как струна диалог. Поверить не могу – он знал, что они живы! И так просто сказал мне об этом, как будто это не самая большая сенсация! Весь город был на ушах, когда Морган и его семья пропали, но теперь полиция набрала в рот воды и что есть сил пытается выдержать тишину, образовавшуюся со временем. Вне себя от злости я быстро выскочил из полицейского участка и вернулся обратно домой – надо было разобраться в собственных мыслях. И не просто разобраться, а продумать, что же делать теперь со всей этой информацией...

Немногим позже я всё же осмыслил то, что говорил мне Гэрриот. Пелена злобы, что затуманила моё сознание, наконец спала, и только теперь я понял, что Томас был... Прав. Уж если он сказал мне правду, а не попытался отделаться самым грязным образом, то не было никаких оснований мучить семью Алессандро ещё больше. И без того огромное количество дурного внимания, какое все они получили после исчезновения Моргана, должно быть, превратило их жизни в самый настоящий ад. И я так нахально хочу этот ад вернуть в их жизнь!

Но... Боже, как же я запутался. Во мне боролись два невероятно противоречивых мира. Даже не мира, а две версии одного и того же мира, которые наслаивались друг на друга. Слова Томаса могли быть правдой точно также, как и слова Роберта могли быть правдой. Более того – они оба могли говорить лишь часть правды, которая умело стыковалась друг с другом, и в то же время остальная часть их рассказа была абсолютно противоположной.

По версии Роберта Морган жив и сошёл с ума, сразу после выставки увёз всю семью из города и залёг на дно, чтобы выждать время. По версии Гэрриота после выставки Морган точно также вывез всю семью из города, только спустя непродолжительное время наложил на себя руки, а убитое горем семейство уехало дальше на север. По версии обычных горожан все они давно мертвы по воле Моргана, а попытки отыскать их – глупость и пустая трата времени, но этот вариант мы, конечно, не рассматриваем.

Но нельзя было на этом останавливаться. Что-то внутри меня подсказывало, что однобокое понимание и первой, и второй версии приведёт меня лишь к тупику. Гэрриот был прав – нужны были факты, самые настоящие доказательства, другие версии, которые могли бы пролить свет на тёмные пятна.

Пришла пора копнуть по-настоящему глубоко.

Глава 14

17.

Не знаю, к счастью или к худу, но Роберт пришел вновь. Я даже не успел запустить свои руки в мысли других людей, не успел как следует им надоесть и взбесить своей непроходимой упёртостью. Точно также, как и в прошлую ночь, он явился совершенно неожиданно, практически в полночь, когда хлёсткий ливень в очередной раз заливал брусчатку улиц Фернуолла. Невысокие кирпичные домишки, омытые холодной водой, как будто бы сгущали и без того хмурые небеса, утягивая улицу непроглядной темнотой. Он знал, что я не смогу ему отказать, потому вновь принялся барабанить в двери своими безобразными ручонками, постоянно поглядывая в усыпанное крупными каплями окно.

Но я не торопился. Мне не доставляло удовольствия наблюдать за тем, как и без того униженный и обезображенный подросток трясётся от холода под дверями моего жилища, нет. Совсем нет. Я хотел бы избавить его от такого позорного состояния, от всех тех бед, что обрушились на его голову и тело, вот только я совсем не знал и не понимал, как мне это сделать. Руки не слушались меня, ноги – даже не собирались двигаться с места. Зато Паймон, заботливо уцепившийся мне прямо в глотку, шептал на ухо, стягивая мои запястья за спиной.

– Ты ведь всё равно не поймёшь, Ричард. Ты сомневаешься. Ты не хочешь верить.

– Мистер Камен! Впустите меня! Я вспомнил, честное слово! – кричал Роберт за стеклом, хоть слов его почти невозможно было разобрать за грохочущей стеной падающей воды.

– Как я могу верить ему, если у него нет ни единого доказательства? Он даже не может сказать, что было после выставки! Самая важная часть! – мысленно отвечал я демону, по-прежнему наблюдая за отчаянными попытками Роберта попасть в дом.

– Морган верил. Он поверил сразу, даже не понимая истинных причин. Почему ты не можешь сделать также?

– Морган безумен, демон.

– Как и все мы. Каждый из нас. Только кто-то совершенно не умеет прятать своё безумие. А может быть, даже и не хочет...

– Я не стану малым ребенком, которому любую ложь можно скормить как правду. – от внезапной злобы я крепко сжал челюсти.

Глубоко в моих мыслях демон глумливо посмеялся, но переубеждать меня не стал:

– Тогда пойдём тяжёлым путём, Ричард.

Я быстро раскрыл двери и впустил Роберта внутрь. Мокрый до самой последней нитки, уродец тут же юрко подбежал к камину чуть ли не вплотную, громко заклацал зубами и принялся стряхивать с себя целые ручьи воды.

– Неужели нельзя было впустить меня сразу? – жалобно заговорил он.

– Задумался. – коротко ответил я и стал медленно расхаживать по залу.

Роберт тряхнул головой, разбрызгивая воду во все стороны, тяжело вздохнул, принимая своё бедственное положение, и медленно проговорил:

– Да... Я бы тоже задумался...

– И так... – начал было я, но юноша перебил меня.

– Вы ведь не верите мне, да?

– Назови хоть одну причину, почему я должен тебе верить. Я подожду.

– Но я ведь уже рассказал вам об отце! – обиженно проговорил он.

– Да. Действительно. Довольно интересно. – холодно ответил я. – Вот только самую важную часть ты позабыл. А сейчас внезапно вспомнил?

– Я не появлялся в поместье с нашей последней встречи. Так... Легче думать и вспоминать. Правда. – говорил Роберт сидя на полу у камина.

– Удобно. – грубо цыкнул я. – У тебя была прорва времени всё тщательно продумать, так?

– Я ничего не придумал, мистер Камен. По правде говоря, я бы и хотел, чтобы всё это было выдумкой... Но, к сожалению, я знаю, что это не так.

– Тогда говори. А уж я решу, на что это похоже больше.

– Я вспомнил выставку. Как мы вместе уезжали из города.

– Хм. Не вспомнил ли ты случайно, как вы все превратились в столь безобразное нечто?

– Лишь отчасти. Отец... Он усадил нас всех перед картиной. Я говорил. В мгновение ока вся семья упала на пол, только он и остался стоять на своём месте. Лишь краем глаза я мог видеть его довольное лицо – он смеялся, кивал головой, даже после того, как все силы покинули наши тела, как это проклятое полотно испило нашей жизни. Его совершенно ничего не смущало. Кажется, тогда же я и упал без сознания. А пришёл в себя лишь много позже, уже в карете, когда взбешенный до исступления отец бранился во весь голос. Говорил, что мы – самое большое разочарование, какое только могло постичь его голову. Что вся задумка провалилась, что болезненное состояние матери едва не стоило ему самому жизни, и "то, что казалось новым видом искусства, оказалось горьким обманом".

– Что это значит?

– Даже и представить себе не могу... Он вывез нас всех в захудалую деревушку под Лондоном, где продолжил измываться. Всё думал, что эффект картины обратим, что нужно всего лишь приложить определённые усилия и наши тела вновь вернутся к нормальному состоянию. Вот только долгие месяцы потребовались для того, чтобы просто поставить нас на ноги, в особенности мать. Когда стало казаться, что отец окончательно помешался на эзотерической и мистической ерунде, он внезапно объявил, что мы все возвращаемся домой, в родное поместье.

– И вы... Ничего не сказали ему? Даже не попытались воспротивиться бесчеловечным опытам над собственными телами? – в изумлении спросил я.

– О том я вам и толкую, мистер Камен! Как только чернь, лезущая из картины, коснулась наших тел, так все здравые мысли тут же покинули наше сознание. Невозможно было противиться тому, что ты принимаешь за единственно верное решение. Временами муть в голове пропадала, и тогда я спрашивал у матери о том, почему отец так себя ведёт и мучает нас, на что она отвечала: "Только он может нам помочь". Я брыкался, спорил с ней, но практически сразу сознание густело как кисель, а грубый шёпот в ушах уверял меня, что это правда, что вся боль, какую несёт отец, исцеляющая. И я не мог с этим не то, что поспорить – даже втиснуть в голову свою, собственную мысль не представлялось возможным.

– Хм. – я медленно выдохнул, постепенно выстраивая цепочку действий в голове. – Он привёз вас обратно. Но почему же ко мне явился только ты? Где твоя мать, сёстры?

– Они всё также больны. Вы видите сами, мистер Камен. – Роберт широко развёл скрюченные руки в стороны, демонстрируя всё уродство своего тела. – Он не смог нам помочь. Ни через месяц, ни через полгода, ни через год. С каждым днём его "опыты" становились всё изощрённее, но надежда в его глазах гасла. Мы стали тем, что он решил поставить на кону. Отец отдал нас на съедение демонам потустороннего мира в обмен на нечто невесомое, вполне возможно даже ненастоящее. Я... Не могу быть уверен, но есть все основания полагать, что моя мать уже едва жива.

– Ты так уверенно говоришь о демонах. Так, как будто бы видел их собственными глазами. – увильнул я, заставив Роберта засомневаться.

– Нет... Вернее, я знаю... Я только чувствовал их, мистер Камен. Холодные, ледяные касания, которые тянут из тебя саму жизнь. Что это, если не демоны?

– Это мог быть и наркотик, Роберт. Свирепые галлюцинации, заставляющие тебя сомневаться в самых простых и железных фактах. Он мог подмешать их в еду и затем уже сделать всё, что задумал изначально.

Я говорил излишне уверенно, как будто бы лично наблюдал за тем, как Морган собственноручно травит семью. Но мне нужно было увести его мысли подальше от демона. Я чувствовал, что чем больше он сам убежает себя, что всё происходящее – дело рук тёмных сил, тем легче ему уйти в дебри откровенных фантазий и додумываний.

Роберт стушевался. Он замолчал, печально опустил голову и тихо промолвил:

– Но... Зачем?

– Это то, чего не узнает никто, если мы не сможем убедить полицию отправиться в поместье.

– Мать к тому моменту отдаст Богу душу... Нам нельзя медлить, мистер Камен... – сказал Роберт чуть не плача.

– Он ненавидит меня всем своим естеством, Роберт. Теперь я в этом уверен. Морган видит во мне причину, по которой он собственными руками обрёк семью на муки. Я не могу так рисковать. – спокойно ответил я.

– Я буду с Вами! Так он не сможет Вам навредить!

– Так он сможет навредить и мне, и тебе. Забудь об этом. Но я попытаюсь вновь поговорить с констеблем Гэрриотом.

Роберт замолчал. Видимо, он и сам понимал, что такая слепая уверенность в собственных силах – верный путь в один конец. Он испытал на себе испепеляющий гнев человека, что его породил, но по-прежнему был уверен в том, что сможет дать ему отпор. И лишь сейчас, судя по всему, он смог признаться самому себе, что это было ошибкой и глубоким заблуждением.

– Хорошо, мистер Камен. Может быть... Вы и правы.

– Можешь остаться здесь, Роберт. Служанка приедет только завтра, так что тебя никто не увидит.

– Я уйду ещё до рассвета, мистер Камен. Обещаю...

Роберт медленно опустился на четвереньки и сжался в клубок. Ещё несколько минут я молча стоял на одном месте и наблюдал за тем, как широкая грудь его ходит вверх и вниз, а от всего тела – холодного, мокрого, продрогшего – исходят тоненькие струйки пара.

Он не соврал. Когда первые лучи солнца легли на мои глаза и я встал с кровати, чтобы глотнуть холодной воды, его уже не было – осталось лишь мокрое пятно на коврике у камина, которое всё никак не могло высохнуть.

Мисс Мэнсон приехала спустя несколько часов. Её очень удивило, что я не сплю в такую рань. Вполне напротив, вместо праздного лежания в кровати я угрюмо нависал над плитой в ожидании того, когда же приготовится завтрак. Тихо, завороженно наблюдал за тем, как пузырьки кипящего масла облепляют мелкие крошки хлеба и краешки кусков ветчины. А в голове стояла картинка, яркое наваждение, рождённое Паймоном – поместье в языках пламени, довольное семейство Алессандро и я сам, пишущий портрет этих удивительно счастливых людей.

– Мистер Камен? – удивлённо спросила мисс Мэнсон, громко стукнув чемоданом по полу. – Уж не думала, что вы так быстро перехватите мои обязанности.

– Здравствуйте, Мардж. – я повернул голову и устало улыбнулся ей. – Я всё же не безрукий мальчишка. Вполне способен обслужить себя сам.

– Выглядите паршиво, мистер Камен. Вам бы спать и спать, чтобы убрать эти страшные круги под глазами. – заботливо проговорила Мардж, всё такая же воздушная и пушистая.

Служанка быстро выхватила у меня лопатку из рук, даже не снимая дорожного платья, и принялась быстро помешивать еду на плите.

– И почему же вам не спится в такую рань?

– Старые знакомые не дают мне покоя, Мардж. Дурят голову, запутывают.

– О чём это вы?

Я на секунду задумался. А стоит ли знать Мардж об этом? Чем она сможет помочь? Мне хватало и того, что Томас Гэрриот считает меня поехавшим идиотом, зациклившимся на прошлом. Но Мардж... Почти что мать. Добрая и заботливая, такая, что никогда не усомниться в тебе и не будет считать тебя за дурака.

– Я думал, что отпустил всю эту ситуацию, Мардж. Правда. Но даже тогда, когда жизнь моя, наконец, обрела покой и тишину, та ситуация сама решила вернуться в мою жизнь.

– Никак, мистер Алессандро решил напомнить о себе? – спокойно проговорила Мардж, будто бы даже не была удивлена.

– И да, и нет. Вернее будет сказать... Напомнил, но не своими руками.

– Вы ведь знаете, мистер Камен, что паршивые спекулянты до сих пор тиражируют эту историю! Фу! – фыркнула Мардж пренебрежительно. – Бедные люди. Бедная семья, что уж тут говорить.

– Нет... Вы не поняли, мисс Мэнсон. Его сын заявился в наш дом. И очень уверенно пытался убедить меня в том, что Морган жив.

– Господи помилуй... И вы верите этому, мистер Камен? Верите, что спустя такой долгий срок он всё ещё может быть жив?

– Я... То есть, вас не смущает тот факт, что в мой дом пришёл его сын? Они ведь пропали все, всё семейство. – удивлённо проговорил я.

– Не могу сказать, что я удивлена этому... Дело в том, что этим утром я видела её! Изабеллу! Бледную как сама смерть, замотанную в платки и кружевные шарфы, но живую! Она мирно сидела в поезде и общалась с незнакомой мне женщиной, которая постоянно держала её под руку.

– С каждым днём мне всё больше кажется, что весь город пытается меня одурачить. – тихот проговорил я и грузно уселся на стул.

– Сказать по правде, я и не думала никогда, что семейство Алессандро пойдёт вслед за Морганом. Конечно, в приличном обществе они являли собой одно целое и были неимоверно дружны, но Морган был самой яркой и противоречивой звездой на небе Британии. Родители Изабеллы, в доме которых некогда работала горничной моя добрая подруга, терпеть не могли Моргана и мирились с тем, что он приходится им зятем лишь потому, что он был богат и влиятелен.

– Думаете, они могли вздохнуть спокойно и бросить его бездыханное тело где-нибудь вдалеке от посторонних глаз?

– Ну, скажете тоже, мистер Камен! Вот во что я точно не верю, так это в историю, якобы он успел здорово поизмываться над своей женой и детьми. Такие проделки здорово бы подорвали авторитет мистера Алессандро, а уж этого он никак не мог допустить.

– ...Если только не был безумен. – осторожно сказал я.

– Как бы там ни было – всё худшее, что могло случиться с их семьей, вероятнее всего, уже случилось. И кто бы ни стал убеждать вас в том, что Морган жив – не ведитесь. Уж родители-то Изабеллы, семья Скорца, явно бы стали первыми, кто во всеуслышание бы рассказал о том, что ненавистный зятёк, опозоренный и униженный, живее всех живых.

– Ваше презрение к нему я слышу даже через голос, мисс Мэнсон.

– Хм. – Мардж поморщилась, после чего злобно проговорила: – Не люблю жить так, чтобы постоянно опасаться за свою жизнь, мистер Камен. Я ещё тогда, до первой выставки знала, что все мы хапнем горя от семейства Алессандро. И сейчас это знаю. Сердце не обманешь.

– Да...

– Таки довольно об этом. – Мардж поставила передо мной тарелку, на которой красиво лежали золотистые кусочки мяса, несколько крупных зажаристых яиц и кружки кровяной колбасы. – Что же вы будете делать дальше?

– Хм. Возможно, мистер Гэрриот захочет узнать о том, что мисс Алессандро наведалась в наш город. И уж что, если не это, станет поводом докопаться до правды. Живой свидетель громкого дела – даже если я не наведаюсь к нему, то это сделают за меня журналисты.

– Эх... – Мардж тяжело вздохнула. – Я бы очень хотела, чтобы вы бросили гиблое дело, мистер Камен. Я не стараюсь ради себя, нет, но мне бы очень хотелось, чтобы старик Артур не волновался по чём зря.

– Отца эта ситуация не касается. – тихо ответил я.

– Зато вас касается! А всё, что касается вас – доходит и до него в том числе. Вы рано вышли из-под его опеки, мистер Камен. И бьюсь об заклад, что это разбивает ему сердце. Вполне возможно, что не повстречай вы мистера Маккензи, ваша жизнь была бы куда как легче и спокойнее.

– Считаете это роковой случайностью или волей судьбы?

– Считаю это промахом в воспитании и вашим личным упрямством. – сказала Мардж строго, но почти сразу обречённо выдохнула и улыбнулась, так, будто осознала, как поздно начала читать мне нотации и морали: – Просто будьте осторожны, мистер Камен. Переубеждать вас совсем не в моих силах, и я сомневаюсь, что найдется хоть кто-то, кто сможет это сделать. Так если уж вы настроены серьёзно и решительно, то хотя бы не пренебрегайте осторожностью.

– Ангел-хранитель присмотрит за мной, Мардж. Уж в этом можете не сомневаться.

Мардж по-доброму заулыбалась, пригладила мои волосы, перекрестила и легко поцеловала в лоб, совсем так, как сделала бы это родная мать.

– Бог убережёт. Он даровал вам талант совсем не для того, чтобы вы им не пользовались, мистер Камен. Как будет свободное от беготни время, вы задумайтесь хоть на минутку: для чего он наслал на вас это благословение и какую цель вложил в вашу душу.

– Непременно. – ответил я и тепло приобнял её за плечи.

Совсем скоро я уже медленно брёл по узким улочкам, в очередной раз укрывая себя зонтом от нескончаемого холодного ливня, что ни на секунду не думал останавливаться. Залитые дождевой водой каменные улицы были невероятно пустынными, хоть и не было в этом какой-то мистики: я вышел из дома ровно в тот промежуток времени, когда набирающие обороты фабрики и заводы уже спрятали в своих недрах всех рабочих, а свирепый дождь заставил бродяг и беспризорников укрыться подальше и поглубже в своих косых лачугах; о богатеях и буржуа можно было даже не говорить – едва ли хоть кто-то из них успел проснуться к этому времени, а даже если и успели, то ни одному здравомыслящему человеку не захочется устраивать променады под хлёстким ливнем, разгоняемым свистящим ветром.

Я не верил, что в очередном моём визите в полицейский участок есть хоть какой-либо смысл. Томас Гэрриот изрядно обозлился на меня и мои слова, так что надеяться на то, что он так быстро мне поверит, даже учитывая то, что рассказала мне мисс Мэнсон, я не мог. Но я чувствовал, что мне стоит сюда приходить. Даже с самой мелкой и незначительной крупицей информации. Мне виделось, что когда-нибудь я настолько сильно разозлю Гэрриота, что он сделает что угодно, лишь бы я больше никогда не посмел явиться на порог его кабинета. А пока...

– Да, войдите. – громко сказал Гэрриот, стоило мне только постучаться в двери кабинета набалдашником трости.

Глава 15

18.

– Вам невероятно везёт, мистер Камен, так как в обычные дни меня практически невозможно застать в этом кабинете. Чудо, что вы умудрились сделать это не просто в будний день, а в воскресенье, в удивительно мерзкий дождливый день. У вас есть ровно пять минут – я опаздываю в церковь. – нервно проговорил Гэрриот, распихивая документы по карманам кожаной сумки.

– Я не отниму и двух минут. Мою основную просьбу вы уже знаете, так что просто подброшу в вашу и без того кипящую голову немного занимательной информации.

– Я сыт по горло вашей "занимательной информацией", мистер Камен, уж будем честны. – Гэрриот обречённо мотнул головой, тяжело вздохнул, после чего нетерпеливо спросил: – Что там у вас?

– Моя несменная служанка, мисс Маргарет Мэнсон, этим утром застала мисс Изабеллу Алессандро в поезде, который направлялся в Фернуолл. Тяжело сказать, по какой причине она решила вернуться в город, но вид у неё был удручающе болезненный. Более того, уже знакомый вам самозванный сын Моргана, в целом, говорит о том же самом. Его мать больна и едва ли встаёт с кровати, и он опасается, что совсем скоро может случиться нечто... Вполне ожидаемое, но нежелательное.

Гэрриот вытаращил на меня свои глаза в глубоком изумлении, вот только изумление это было едва ли связано с тем, как он удивился услышанному. Вернее, он действительно удивился, вот только удивился он тому, как мог я нести настолько фантастический бред.

– Мистер Камен... Кхм... Как бы вам сказать это помягче.

– Говорите как есть, мистер Гэрриот. Уж если вам так не нравится то, что вы слышите, так будьте добры – укажите, что именно не так.

– В вашей речи только что прозвучала одна ма-аленькая несостыковка. Надеюсь, что вы сможете самостоятельно её уловить. – тихо проговорил Гэрриот, после чего перекрестился, явно не желая вымещать на мне свой гнев и разочарование в столь важный для любого верующего день.

– Служанка сказала, что вместе с Изабеллой ехала и некая дама, что держала мисс Алессандро под руку. По мне так это вполне возможное объяснение тому, почему же смертельно больная женщина едет поездом, а не лежит в постели. – серьёзно проговорил я.

– Эх... – Гэрриот явно был не настроен на более глубокие споры, от того просто вздохнул и медленно проговорил: – Я не особо верю слухам, мистер Камен. Не слишком стараюсь залезть в душу человека, если только он не сидит передо мной в качестве очередного подозреваемого. Едва ли я знаю ваше отношение к вере, хоть по городу уже и ползёт грязная молва, якобы вы – злостный почитатель мистицизма и чуть ли не демонопоклонник.

– К чему вы клоните, мистер Гэрриот?

– Мисс Алессандро – пример добропорядочного гражданина нашей страны. Она ни за что не пропустит воскресную службу. По правде говоря, ещё до всех этих событий она каждое воскресенье появлялась в Церкви, после чего преспокойно прогуливалась по рынку и лишь после этого ехала домой. И я был тем, кто сопровождал её во время этих прогулок. Не каждый раз, нет. Всё же, моя работа обязывает меня ставить жизнь людей выше собственной – при таком жизненном укладе место для веры есть только в стенах собственного дома.

– Предполагаете, что прямо сейчас она может быть там, в Церкви?

– Не узнаем, если не проверим.

Гэрриот надел цилиндр, накинул тёплое длинное пальто на плечи и повертел в руках зонт. В его глазах читалась задумчивость, он несколько минут стоял на одном месте, после чего негромко хмыкнул:

– Кто-то пытается вас обмануть, мистер Камен. Не знаю как, не знаю зачем, но всё, что вы мне рассказываете, кричит об этом. Пока я не вижу в этом проблемы и могу лишь посоветовать вам избавиться от того дурного влияния в лице человека, что нашёптывает вам ахинею в уши. – Томас похлопал меня по плечу, после чего неторопливо вышел за двери кабинета.

Мне думалось: «Обмануть? Меня? Я самое что ни на есть последнее и незначительное звено во всей этой истории! Зачем кому-то пытаться обмануть меня? Какой в этом смысл?». По началу я действительно думал так. Но чем больше я смотрел на себя со стороны, тем больше уверялся, что причины были едва ли не у каждого человека, с которым я контактировал и общался. Маккензи остался не у дел, Морган исчез из информационного поля самым невероятным образом, коллегия критиков лишилась феноменального таланта, а банда Крикунов потеряла крупную сумму денег из-за нашей с Морганом вражды. Все они как пить дать хотели бы, чтобы моя спокойная и тихая жизнь в момент превратилась в тот нескончаемый водоворот страстей, какой закрутился в момент подъема моей карьеры. Осталось лишь понять, кто из них хотел моих страданий больше других...

Вместе с Гэрриотом мы быстро промчались по залитым водой улицам, кутаясь с головой в пальто и дрожа от холодного ветра. Крупная церковь, куда по обыкновению приезжала мисс Алессандро, находилась в другом районе, Грей Кастл, на севере от полицейского участка. Вдали от банд и горемычных бедолаг, что слонялись по городу без дела, Грей Кастл был одним из самых богатых районов, где с шиком и помпой проживали многие видные лица не только Фернуолла, но и всей Британии. Беднякам здесь нечего было делать – их с особой тщательностью и усердием выгоняли прочь люди, которые подозрительно были похожи на организованную банду... Но это всего лишь подозрения. В районе Грей Кастл жил и Мартин Лэндсдейл, и графиня Фернуоллская, там находилось бывшее поместье Моргана, которое он продал тогда, когда решил перебраться за город; даже Шон Маккензи, вкусив плоды моей работы, смог позволить себе небольшой домик в этом районе, чем безустанно гордился и старался упоминать так часто, как только мог. Словом, элитарное общество, которое сформировалось за золотистыми заборами, как никто другой могло бы помочь мне узнать новые подробности давно забытого дела. Молчаливые и горделивые богатеи, с которыми у меня, по вполне понятным причинам, создалось некое понимание, явно знали куда больше, чем хотели бы рассказать.

В церкви Святого Кристофера давно уже шла утренняя служба. По правде говоря, мы успели лишь на самый-самый конец, когда священник заунывным и нарочито серьезным тоном читал проповедь, наставлял паству. На удивление, внутри было многолюдно, и вместе того, чтобы впитывать в себя запахи ладана и свечного воска, да слушать молитвы на старом английском, я неустанно выискивал глазами Изабеллу.

– Не прилично вот так пялиться на людей, мистер Камен. – шикнул мне Гэрриот, но я лишь отмахнулся от него.

Когда служба закончилась, и люди начали подниматься со своих мест, чтобы тихим шёпотом поприветствовать соседей и неторопливо обменяться новостями, я наконец увидел белоснежное платье и элегантную белую шляпку, которые по-особенному выделялись в этой густой, почти что вязкой атмосфере тёплого света свечей и тёмных холодных стен церкви. Изабелла неспешно встала со скамьи, оправила платье и медленно, с ощутимой болью прошла к выходу.

– Вот он шанс, мистер Камен. – тихо проговорил Гэрриот.

– Вы не пойдёте со мной?

– Думаю, что свои вопросы вы должны задать сами. А мои собственные вопросы я задам в более подходящее время.

Я не стал медлить. Аккуратно распихав людей по сторонам, я протиснулся сквозь ряды скамеек и негромко окликнул женщину:

– Мисс Алессандро! Постойте!

Но она этого не услышала. Тогда я чуть подбежал к выходу и быстро проскользнул за закрывающиеся двери, где уже лицом к лицу столкнулся с Изабеллой, устало схватившейся за стену.

– Мисс Алессандро?

Она медленно повернула голову и недовольно вздохнула.

– Я попрошу вас оставить меня в покое, мистер Камен. Пожалуйста.

– Я не отниму у вас много времени. – спокойно ответил я. – Я... Всего лишь хотел поговорить.

Изабелла гулко закашлялась. В каждом вдохе её слышались ужасающие хрипы и свист, отчего почти сразу же она перешла на шёпот.

– Я совсем не в том состоянии, чтобы в такую погоду вести беседы. – она аккуратно ухватилась за спинку скамейки, что стояла у самой стены, и плавно опустилась на сиденье. – Хотя должна признать, что свежий воздух оказывает на меня благостное влияние.

– Вы ведь знаете, зачем я сюда пришёл.

– О, конечно знаю. Как могли вы не придти к человеку, который больше других знает о вашем враге?

– Морган мне не враг, Изабелла. – отрезал я. – Я думаю, что вы уже наслышаны о том, что я был чуть ли не единственным человеком, который искал его всё это время. Судя по всему, зря.

На бледном, сухом и измождённом лице женщины проявилась лёгкая улыбка.

– И что же вы хотите знать, мистер Камен?

– Где Морган? И где же были Вы и ваши дети всё это время?

Она прозрачно усмехнулась, почти без какого-либо звука. Потрескавшиеся губы её растянулись на вдохе, как будто она готовилась тут же всё рассказать. Но она замерла, задумалась, после чего громко прошептала:

– Вы победили, мистер Камен. Морган остался в прошлом. Так пожинайте плоды и забудьте о нас, пожалуйста.

– Я бы рад так и сделать, мисс Алессандро, вот только совесть не позволит мне забыть то, что чуть не стоило мне здравого рассудка. – я наклонился поближе к ней, улавливая носом тонкий аромат её духов: – Загадка вашей семьи напрямую связана со мной и думаю, что я имею право знать чуть больше.

– В самом деле?

– Да. – жестоко отчеканил я. Больше лжи я ненавидел лишь те моменты в разговоре, когда собеседник упрямо пытается выскользнуть, выпутаться из щекотливой темы. Не в этот раз.

Изабелла спрятала глаза, отвернулась от моего лица. На какой-то момент мне показалось, что я напугал её и никакого толкового разговора у нас не получится. Но через несколько секунд она куда менее уверенно заговорила:

– Морган нездоров. Думаю... Думаю, что это всё, что вам стоит знать о нём. В той глуши, куда он вывез нас, совсем невозможно было узнать о том, что нас, оказывается, ищут и ищут очень уж давно.

– Почему вся семья так резко поменялась внешне?

– Если бы мы только знали. Его... Морган совсем обезумел, когда не смог достичь вашего мастерства, мистер Камен. Всё твердил о том, что вашими руками управляют демоны и он всенепременно это докажет. Сначала я думала, что бессонные ночи и изнурительная работа повредили его рассудок, но потом он показал нам всем картину. Дети упали без сознания, но я смогла устоять, хоть долго мои муки и не продлились.

– Что это была за картина?

– Это были мы. Наша семья. Здоровые, красивые и счастливые люди. Но стоило только нам взглянуть на неё пристальнее, как она тут же разверзлась чёрной дырой. Такой... Сильный страх. Ужас, настоящий кошмар в мгновение ока поселился в наших головах. Эта картина будто бы осушила наши тела. Вытянула из нас всё то, что и было написано на ней. Но ведь это вздор! Бредни умалишенного человека!

– О! Какие знакомые слова! – глумливым смехом Паймон разразился глубоко в моих мыслях, отчего я рефлекторно мотнул головой в сторону.

– Томас Гэрриот сказал мне, что в какой-то момент вы смогли уехать на север, к своей семье. Как это произошло?

– Никак. Такого никогда не случалось. Это была его идея... Когда поднялась шумиха вокруг поместья, он решил успокоить людей и окончательно замять всю эту историю. Он боялся, бредил идеей, что его всё ещё ищут, и ищут не как пропавшего человека, а как преступника, который издевался над своей семьей. Именно поэтому он долгие месяцы пытался... Исправить свои ошибки. Вернуть нас в доброе здравие.

– Но у него ничего не получилось...

– Я многое не помню с тех времён. Ужасающие боли по всему телу стёрли мне память. Почти в беспамятстве я смогла подняться с постели и сыграть роль скорбящей девы, которая приехала в Фернуолл выкупить богатое поместье. Вот так мы и решили вновь вернуться в родной дом. Лживые притворщики, изуродованные, забытые... Но он грезил тем, что у него получится всё исправить. Что ошибка, какую он совершил, ещё не поздно исправить. Убрать всё то, что напоминало нам о прежней жизни, потому как этой самой жизни у нас и не осталось.

Она замолчала на несколько минут, выжидая, пока выходящие из церкви люди, прячась под зонтами, не ушли достаточно далеко, чтобы за шелестом падающих капель не разобрать даже того тихого шёпота, который она выдавливала из себя. Я же в этот момент аккуратно присел рядом с ней, почти полностью скрываясь в тени, которую отбрасывала крыша парапета.

– Я помню её, Ричард. Сладкая, как мёд. Каждую крупинку её эмоций. Она заглянула в Бездну... – так же тихо шептал Паймон. – Можно сказать, что она свела нас вместе...

– Что сейчас происходит в поместье? – спросил я как можно тише.

Изабелла прокашлялась в платок, утерев капельку кровавой слюны, несколько раз скрипуче вдохнула, после чего проговорила:

– Он рисует. Ищет свою отдушину. Конечно, рисует он в те моменты, когда не пытается найти способ спасти наши изувеченные тела... Но это не мой Морган. Это совсем чужой человек, который лишь притворяется им. Я даже не помню, когда в последний раз говорила с ним по-настоящему.

– Но почему вы не можете просто уехать?

Одинокая слеза скатилась по щеке Изабеллы, но она тут же поспешила её стереть.

– У меня нет другого выхода, мистер Камен. Я... Я не могу объяснить вам этого. Просто не могу. Не могу выйти из дома без страха, не могу подняться с постели без страха. Не могу думать без страха. Глубоко внутри себя я чувствую, что что-то не так, но даже самой себе не могу объяснить, что именно.

– Конечно же не может. Бездна манит её. – шепчет демон в моей голове.

– Это правда, что ваш сын Роберт сбежал из поместья? – спросил я внезапно, чем обескуражил Изабеллу.

– Я... Вероятно, нет, но... Мы просто пытаемся делать наши первые шаги спустя столь долгое время. Вполне возможно, что мальчик просто вышел на прогулку... Или отправился к старым друзьям...

– И никто даже не спросил, где вы пропадали всё это время?

– Людей вполне удовлетворила обманка, какую написал Морган. Они были рады увидеть... Нас. Пусть и в таком скорбном состоянии.

– Кажется, будто вас меньше других членов семьи коснулось это... Несчастье.

Она печально улыбнулась, опустив голову.

– Правда?

– Роберт уродлив, мисс Алессандро. Страшен, будто изломанный прокажённый.

– И... Вы думаете тоже самое обо мне? – осторожно спросила она, зайдясь блеклым румянцем, едва видным на бумажной коже.

– Я... Нет. В смысле...

– Мисс Алессандро! Нам пора! – прокричал со стороны дороги извозчик, похлопав рукой по двери кэба.

– Я прошу меня простить, мистер Камен. Надеюсь... У нас ещё будет возможность пообщаться. – Изабелла протянула мне руку в шёлковой перчатке, которую я тут же поспешил пожать.

– Какая прелесть. – шепнул демон, после чего мир вокруг меня замер на месте.

Капли дождя повисли в воздухе, редкие листья деревьев, сорванные шквалистым ветром, замерли высоко над нашими головами. Стеклянные, почти неживые глаза Изабеллы самым внимательным образом застыли прямо на моём лице, пока я, словно вмёрзший в само пространство, держал её тонкую руку.

– Не переживай, Ричард. Она даже не заметит.

Густая чернь просочилась сквозь мои веки. Крупные капли побежали по небритым щекам и упали на холодные каменные плиты, тут же испаряясь и превращаясь в клубы едкого дыма. Даже несмотря на застывшее время, я мог чувствовать, как тяжёлые руки вновь опускаются на мои плечи, как острые грязные когти скользят по моим рукам, вспарывая шерстяную ткань и мою собственную кожу, как длинные бесформенные конечности демона опутывают сначала тощую шею, а затем и голову Изабеллы, проникая глубоко в её глаза, горло и нос.

– Какая грязь.

Нескончаемый поток демонических слёз, что мерно стекал по моему лицу, постепенно заполнил всё пространство вокруг непроглядным туманом. Я чувствовал, как на границе зрения неяркий белый свет проникает сквозь ткань пальто прямо из моей груди, из того места, где дьявольская печать впилась в кожу. Происходило ли тоже самое всегда, когда демон пытался мне что-то показать?

Густой мрак, облепивший мои глаза, развеялся, и на какой-то момент моё тело затрясло от невероятных изменений. Лишь на мгновение я смог вновь ощутить движение времени, но стоило мне лишь моргнуть, как картина мира вокруг меня изменилась.

– Морган? Что-то не так? – прозвучал голос Изабеллы.

Она сидела передо мной в абсолютно нагая, нежным взглядом широко распахнутых глаз смотрела прямо на меня, но... Она назвала меня Морганом?

– Я... Задумался, как бы всё сделать незаметнее. – проговорил я не своим голосом против воли.

– Я могу приодеться. Или вообще не показываться им на глаза. Оставить подарок под дверью.

Тёплый свет керосиновых ламп освещал богато обставленную спальню. На широкой кровати почти у самых ног Изабеллы лежала стопка книг, обёрнутых бумагой и повязанных тонкой бечёвкой. Она осторожно водила по ним пальчиком, соблазнительно улыбалась и хихикала.

– Думаю, будет лучше, если тебя никто не увидит. Мистер Камен обязательно признает тебя, как только увидит на выставке, а его подручный ирландец слишком подозрителен к такого рода подаркам. Он никогда не берет ничего из рук в руки.

– Мы правда собираемся подставить ещё совсем юнца?

– Я не люблю выскочек, дорогая. Тебе может показаться, что я занимаюсь глупостью, но знала бы ты, насколько же суеверны и пугливы фернуоллцы. Стоит только пустить слушок о том, что наш Ричард испытывает непреодолимый интерес к ереси – и его карьера окончена. А уж если... "Помочь" нужным людям думать в правильном направлении, то они ополчаться на него без права на помилование.

– Ты безжалостен, Морган. – хихикнула Изабелла, изнывая от удовольствия.

– За это ты меня и любишь. – с прозрачной усмешкой ответил Морган и прильнул к обнажённому телу жены.

Керосиновые лампы с треском лопнули, разом погасив свет в комнате. Мрак, повисший в воздухе, словно разгоняемый потоками незримого ветра начал стягиваться к моему лицу. Туман, укрывший нас с Изабеллой с головой, рассеялся, тёмные слёзы словно по волшебству начали вновь формироваться из клубов дыма и подниматься с земли к моим глазам. Крючковатые руки демона выпустили из своих тисков голову женщины, разодранные в кровь руки сами по себе начали стягивать раны, разрезанное пальто – принимать свою изначальную форму. Тяжёлые лапы демона легко скользнули по спине и исчезли, а в голове так язвительно зазвучал его шёпот:

– Наслаждайся, Ричард.

Грохот капель по земле привёл меня в чувства. Ровно в тот момент, как рука Изабеллы легко выскользнула из моей, я тихо проговорил:

– Да. Я тоже на это надеюсь.

Она смущённо улыбнулась, после чего осторожно спустилась по лестнице, находу раскрывая зонт, и медленно пошла по дорожке к кэбу, где её уже ожидал извозчик со вторым зонтом, раскрытым прямо над дверью.

– Я тоже на это надеюсь, лживая сучка.

– Кхм. Не удовлетворились ответом? – Гэрриот прокашлялся у меня прямо за спиной, отчего я с силой дёрнулся в сторону.

– Т-с! Чёрт бы вас побрал, Гэрриот!

– Кажется мне, что она была довольно откровенна.

Томас медленно подошёл к краю лестницы и глянул на небеса, после чего выудил из кармана портсигар и красивую бензиновую зажигалку в форме часов.

– Я так не думаю. – тихо ответил я.

– Конечно, слегка... Эксцентрична в своих ответах, но на мой взгляд это легко объяснимо.

– Почему-то её речь вы воспринимаете с куда большей благосклонностью, нежели мою, мистер Гэрриот.

Томас мерзко ухмыльнулся.

– По крайней мере она была там, мистер Камен. Была на выставке, была в поместье, была в некой деревеньке в полной глуши. Она намного более ценный свидетель, нежели вы со своими домыслами и слухами.

– Так значит мне не показалось, что вы подслушивали наш разговор?

– Должно быть, кто-то неплотно прикрыл входную дверь. Эхо в этой церкви просто ужасное. – щелчком пальцев Гэрриот забросил окурок прямо в мусорную урну и притворно скорчил непонимающую мину.

– Ну теперь-то вы точно должны наведаться в поместье. Она наговорила с три короба – уж точно этого будет достаточно, чтобы подогреть ваш интерес. – грубо говорил я.

– О, всенепременно. Но позже.

– Вы... Что?

Томас тяжело вздохнул, потёр переносицу, после чего подошел вплотную ко мне и жёстко отчеканил:

– Я сыт по горло вами, мистер Камен. Сыт по горло фамилией Алессандро. Сыт по горло этим делом. Если мисс Изабелла так легко выходит из дома и сама не бежит к нам за помощью – значит мы явно чего-то не знаем. Зарубите себе на носу, Ричард: порой лучше не лезть в семейные разборки, иначе можно оказаться крайним.

– Она сама сказала, что боится Моргана! – рыкнул я от злобы.

– А вы назвали её лживой сучкой! – рыкнул в ответ Гэрриот. – Почему это? Знаете больше, чем хотите рассказать, мистер Камен?

Я едва не отвесил ему кулаком по роже. Настолько сильно во мне вскипел гнев из-за того, что полиция попросту отказывается заниматься своей работой, что я едва ли не совершил чудовищную ошибку. Но Паймон удержал меня. Когтистая лапа с силой сжала мой кулак, да так, что я даже не мог двигать рукой.

– Так я и думал. – сказал Гэрриот. – Ваши собственные домыслы мешают вам принять правду такой, какая она есть. Вам всё хочется убедить себя и доказать остальным, что картинка, которую мы все видим, отнюдь не такая, какой кажется.

Впервые мне было так сложно себя сдерживать. Я почти что крикнул ему прямо в лицо, что я знаю такие вещи, какие он ни за что бы не смог вытянуть из Изабеллы, даже если бы она была самой известной преступницей на всём острове. Но вновь я оказался заткнут за пояс: демон на мгновение явился перед моими глазами и пронзил губы тонкими иглами, сковав из вместе.

– Нет, Ричард. Он не поймёт.

– Мой вам совет – послушайте, наконец, уставшую и больную женщину и оставьте в покое их семью. Я думал, что её слова наконец сбросят тот камень, что вы сами себе возложили на грудь, но нет. Вы удивительно упрямы, мистер Камен, и я не могу сказать, что рад этому. Потому что так некстати рядом с вашим упрямством ходит внушаемость и подозрительность.

– Увы, мистер Гэрриот, но я так просто не остановлюсь. Возможно, этот момент настанет лишь тогда, когда я лично пообщаюсь с Морганом.

Томас пренебрежительно усмехнулся, будто бы услышал слова ребёнка, пообещавшего всему миру, что он станет богом.

– Что-то мне подсказывает, что такого не случится. И нет, дело далеко не в вас. А в мистере Алессандро, который медленно, но очень уверенно теряет над собой контроль.

– Хах. – я хохотнул от того, что Гэрриот начал противоречить самому себе: он прекрасно осознавал, что Морган, даже будучи живым, больше не представляет из себя угрозы, медленно сходя с ума, но даже при таком раскладе констебль отказывается отправиться в поместье.

– И что же здесь смешного?

– Мне просто стало интересно: что такого должно произойти, чтобы вы наконец оторвали свой зад от кресла и выехали на полчаса из города к поместью, а, мистер Гэрриот?

Томас сощурил глаза и уставился на меня. Да, я испытывал его терпение. Но мне правда хотелось знать, когда же случится настолько важное событие, что даже сам констебль не устоит перед соблазном навестить семью Моргана? И что самое главное, каким будет это событие?

– Скажу так. Пока я не вижу причин тревожить уважаемое семейство. Да, вполне возможно у них имеются бытовые разногласия, но я с куда большим рвением приеду в поместье, если узнаю, что именно вы решили сунуться туда первым.

– Боитесь, что могу украсть у вас всю славу? – ехидно проговорил я.

– Вы ходите по лезвию ножа, мистер Камен. Я бы даже сказал, уже стоите и откровенно балансируете, раскачиваясь из стороны в сторону, и вот-вот грозитесь упасть. – Гэрриот сплюнул на землю и быстро спустился по лестнице, прытко скрываясь среди серых неприглядных улиц.

Глава 16

19.

Брызги холодного дождя унимали мою злобу. Нестерпимо хотелось заорать на всю улицу, но я знал, что ничего этим не добьюсь, даже не спущу накопившееся напряжение, потому как Он не даст мне этого сделать. Мысли крутятся вокруг всего того, что я успел узнать за эти несколько дней, и чем быстрее этот водоворот вертится внутри моей головы, тем явственнее я ощущаю, что здравый рассудок меня покидает.

Мог ли это быть Маккензи? В самом деле, чем больше я раздумываю над его ролью в моей жизни, тем хуже мне становится. Я родился под его крылом, в самом натуральном смысле этого слова. Человека, которого вся Британия знает как Ричарда Камена, поднял на ноги именно Шон Маккензи, а не Артур Камен. И когда Шон Маккензи оказался не нужен, то он остался этим крайне недоволен, хоть видом своим этого и не показывал. Проклятые книги, которые заразили меня дьявольской чумой, подбросила мне Изабелла с подачи Моргана. Может статься так, что и чёртов "заказ" на их кражу организовала тоже она. Или Морган? А может быть, то был Маккензи, разыгравший такой жестокий спектакль, чтобы напугать меня и привлечь к моему имени побольше внимания? Я, должно быть, не говорил об этом, но после той злополучной ночи все газеты ещё несколько дней к ряду пестрели заголовками в духе "Известный художник едва пережил покушение!"

Я всего на момент прикоснулся к банде Крикунов, но, как и говорил Маккензи, чувствовал, будто увяз в их грязных делах по самую макушку. Дни, когда они прятались в тенях и наблюдали за моим домом посреди ночи, до сих пор вызывают во мне содрогания и страх. Возможно, то было глупостью, а может и святой верой, что даже у таких беспринципных людей есть подобие чести, но я совсем не думал о том, что Крикуны и Шейн Маккинли собственной персоной суют свои руки в мою жизнь. Зря? Не знаю...

Мог ли Гарри Дэймур, видный критик, вести двойную игру? Он бесконечно восторгался своим уже давно не юным протеже, и несомненно выиграл от нашего небольшого столкновения. Жемчужина, рождённая руками демонической твари, являлась предметом ошеломительного успеха, который стягивал к себе людей со всей страны. Но теперь, когда Морган исчез, а я надолго завязал с картинами, два титана британского искусства просто растворились в воздухе, оставив Дэймура ни с чем. Без нашей так называемой вражды, где каждый пытался превзойти своего оппонента, он потерял много больше, чем могло показаться. Как жаль, что в этой игре я сразу же зашёл с козырей и смухлевал, а Морган не смог перенести такого скорого проигрыша.

И Роберт. Блудный сын, сумевший выбраться из западни своего отца. Единственный, кто трезво оценивает всё происходящее, хоть и не без доли юношеского максимализма. Он знает, что вся семья в беде. Я нужен ему, но для какой цели? Чего он хочет добиться с моей помощью, почему не пойдёт напрямую к Томасу Гэрриоту и не расскажет свою историю от начала до конца?

Но... Конечно, я знаю, почему он так не сделает. И всегда знал с самого начала. Ровно с того момента, как сам взглянул на картину и подвергся губительным силам, что сочились из неё, словно с поверхности туманного озера. Я чувствую подобное каждый раз, когда Паймон тянется наружу. И если Роберт расскажет нечто подобное господину констеблю, то он непременно закроет его за решёткой. Поэтому он пришёл ко мне. Он знает то же, что знает Морган.

Бесконечный поток сознания в конец путает меня. Доверие к людям, которое могло возникнуть за это время, тает на глазах. Я был наивен – и в этом нет никаких сомнений – но, видимо, настало время, чтобы розовая пелена спала с моих глаз и я взглянул на холодный, залитый дождём мир по настоящему. Жгучее желание получить хоть какие-то ответы на свои вопросы распаляет во мне злобу. Злобу на то, что все эти люди в самом деле могли воспользоваться мной, моими юными, неопытными шагами во взрослой жизни. Они думают, что умело вертят простаком и идиотом, но совсем не знают, насколько глубока и темна та дыра, из которой лезет демон.

Первым делом я отправился в галерею. Червь сомнений зарылся во мне настолько глубоко, что я едва ли мог вспомнить, почему я решил отправиться именно туда. Я чувствовал, что ложь, которую так нагло демон вливает в мою жизнь, со временем растворяется. Видения и ужасы, какие он насылает на меня, не более, чем способ обмануть и запугать, подчинить своей воле и заставить меня усомниться. Непонятная мне самому уверенность переполняет меня, и каждый шаг, который я делаю в сторону Королевской галереи, очищает мою душу, заставляет уверовать в то, что я всё делаю правильно.

– Мистер Камен, сэр, галерея сегодня закрыта. – резвый голос охранника выводит меня из подобия ступора, так что я даже не сразу замечаю его прямо перед собой.

– Я... Простите?

– Сэр, галерея закрыта. Пожалуйста, приходите завтра.

– Я всего лишь хотел забрать одну из своих работ. Крайне уважаемый человек хотел бы получить её в свою коллекцию, потому дело не терпит отлагательств. – соврал я.

– Я вас прекрасно понимаю, сэр, но мистер Дэймур... Сегодня отсутствует. – с непонятной паузой ответил охранник.

– Он ведь... Внутри?

– Я не понимаю, о чём вы, сэр.

– ГАРРИ! – крикнул я что есть мочи, прорываясь сквозь грохот дождя.

– Мистер Камен, я попрошу вас уйти! – прикрикнул охранник, отодвигая меня в сторону.

– ГАРРИ, ЭТО РИЧАРД! ДЕЛО СРОЧНОЕ!

– Мистер Камен, прекратите немедленно!

Главный вход в галерею со скрипом отворился и на пороге появился встревоженный Дэймур, пугливо прячущийся за дверью из красного дерева, обитого серебристым кантом.

– Ричард? Ты... Ты чего это? – тихо проговорил Гарри.

– Привет, Гарри. Мне нужно взглянуть на картины.

– Что, прямо сейчас? Не мог бы ты... Ну, не знаю. Зайти завтра?

– Я уже говорил ему об этом, сэр. – вмешался охранник, но я грубо протиснулся за его спину поближе к критику.

– Боюсь, что нет, Гарри. Что это с тобой?

Критик, нервно вздохнув, утёр рукой лоб, оглянулся на пустынные залы галереи, и нехотя ответил:

– Ладно... Заходи.

– Но сэр! – запротестовал охранник, но я тут же поспешил его перебить.

– Мне всего лишь надо удостовериться, что картина находится в хорошем состоянии! На кону крупная сумма денег, господин охранник, и каждая мелочь может существенно на неё повлиять! – я быстрым жестом подвинул Гарри в сторону и поспешил к выставочному залу, где какой-то умник разместил и мою картину, и картину Моргана.

Быстро шагая по мраморной плитке тёмных коридоров, разбрызгивая капли воды и швыряя эхо во все стороны, я насупился и грозно шамкал челюстями. Гарри шёл, даже почти бежал за мной хвостом. Он сильно сдал за этот год: мы не виделись с ним с того момента, как поместье Моргана выставили на торги, и судя по всему он стал всё чаще искать утешение на дне бутылки. Прикладывался к спиртному он так часто и крепко, что успел сгорбиться, иссохнуть, по лицу разлились лопнувшие капилляры, под глазами висели гигантские мешки, да и в целом лицо его скривилось от одутловатости и отёков.

– Ричард, постой же!

– Сейчас совсем не время, Гарри.

– Зачем тебе понадобилась картина?

– Я не видел её уж слишком давно. Мне нужен новый глоток вдохновения. – цедил я сквозь плотно сжатые зубы.

Каким-то необъяснимым образом я знал, что увижу совсем другую картину. И от того во мне так сильно плескался гнев. Я устал жить во лжи, устал видеть мир в уродливых красках и черни, которая сочилась из меня из-за дьявольской отравы, зовущейся Паймоном.

Быстро раскрыв двери зала я замер на месте. В тусклом свете нескольких свечей, которых, однако, не горело ни в коридорах, ни в широком банкетном зале, я увидел самую настоящую магию. Две картины, источая едва уловимый взгляду свет, обменивались своей энергией, тончайшими нитями проникая друг в друга. Безупречная картина, моя "Английская красная и железная лазурь", на протяжении всего этого года уродовалась тёмным светом Бездны, приобретая вульгарную наготу, грязь, похоть и реки крови, в то время как чёрная дыра Моргана, засасывающая в себя все краски этого мира, вновь начинала походить на тот самый портрет, о котором говорила Изабелла.

– Что... Что здесь происходит? – в глубоком изумлении спросил я.

– Ты ведь тоже это видишь? Ну... Изменения.

Конечно вижу, мистер Дэймур. Едва ли я знаю, что видите вы, но сцена, представшая перед моими глазами, выглядит так, будто обратная сторона мира пытается забрать то, что так нагло было у неё украдено. Что бы ни сделал Морган, но он явно не имел должного контроля над этой богохульной поделкой. Если ЭТО вообще можно было контролировать...

– Да, Гарри. Вижу.

– Я наблюдаю за ними уже несколько месяцев. Я думал, что схожу с ума, что здравый рассудок был начисто стёрт! Но ведь я не безумец! Они... Меняются! Перетекают друг в друга, дарят друг другу краски! Это знак, Ричард! Совсем плохой знак! – Гарри устало уселся на стул посреди зала и схватился за голову.

Невозможно было его слушать. Вполне вероятно, что он попросту пропил свои мозги и белая горячка рисовала ему видения. Но что-то мне подсказывало, что он и в самом деле видел изменение этих картин, но отнюдь не так явно, как это видел я.

– У кого-нибудь ещё есть доступ в Галерею?

– Это невероятно... Такого не может быть... Но я ведь вижу! Так явственно! В самом деле вижу! Я столько смотрел на эти картины! – Дэймур совсем не слышал того, что я говорю, потому мне пришлось прикрикнуть.

– Гарри!

– Красная дева... А? Ты что-то говорил, Ричард?

– Кто ещё мог попасть в Галерею кроме тебя?

– Я... Не знаю. Никто, если я правильно помню. Ключи есть только у меня, я здесь всем заведую и без моего ведома ни одна живая душа к картинам даже не смеет прикоснуться!

– Как давно ты заметил... Это?

– Слишком давно... Но я не мог сказать, Ричард! Подумай сам, как это всё звучит! Вокруг этих картин и без того ходит слишком много слухов. Стоит только людям узнать, что они... "Переговариваются" между собой, то... То вам явно несдобровать. Морган уже исчез, а что будет с тобой, Ричард?

– Как ты думаешь, кто-то мог... Дорисовать их? А, Гарри? Ответь мне!

– Люди верят, что в тебе сидит демон! Ричард, это уже совсем не шутки! – игнорировал он меня. – Такие страшные слухи... То громкое дело с похищенными книгами лишь разожгло мерзкий интерес. Ты может этого и не знаешь, но пастор и констебль...

– Кто трогал картину, Гарри?! – вскипел я и ухватил старика за руку.

И тут я понял всё без слов. Глаза мои замерли на руке Гарри, измазанной в краске. Принюхавшись, я учуял сильный запах марсельского мыла – судя по всему, прямо перед моим приходом он пытался отмыться от краски, но я появился слишком не вовремя.

– Что это, Гарри?

Но Дэймур промолчал.

Я застал его врасплох. Его тело сжалось, он подобрал руки, вжал голову в плечи и поёжился. Вялое блеяние потекло из его рта, ладони закрыли глаза. Он многое мог бы сказать мне, я уверен, но в таком состоянии он едва ли мог бы произнести собственное имя. Паника накрыла Гарри с головой. Старик так сильно испугался того, что я мог разгадать его маленький секрет, что практически сразу же выдал самого себя с потрохами. Деревянная спинка стула заскрипела от того, как сильно я сжал её, дрожащее пламя свечей почти потухло от сильных вибраций, разбивающих моё тело.

– ОТВЕТЬ МНЕ! – громкий рык вырвался из моего горла.

Что есть сил я дёрнул Гарри за плечо и опрокинул его на пол. Старик завизжал от страха и пополз от меня в сторону картин, сбивчиво дыша. Он укрыл руками голову и застыл в одной позе прямо под моей картиной, громко всхлипывая и рыдая.

– Остановись, Ричард... Пожалуйста, я молю тебя...

Но я его больше не слышал. По правде говоря, в тот момент я больше ничего не мог слышать. Столь неописуемый гнев выжег моё сознание, и из бреши, которая на самый крохотный момент образовалась в моей мыслительной броне, демон уже таращил своё грязное око.

– Мистер Дэймур? Вы здесь? – зычно вопрошал охранник, громко стуча каблуками по мраморному полу.

Сквозь плотно сжатые веки Гарри мог чувствовать, как слабый и тёплый свет свечей исчезает во мраке. Могильный холод пронизывает каждую клеточку его тела, но он всё силится, пытается удержаться от того, чтобы взглянуть на меня. И на Него.

Моя кожа взбухает, тянется, пузырится и лопается, выпуская на волю Его тонкие пальцы. Глаза истекают кровавыми слезами, пока изо рта мириадами сыпятся снопы огненных искр и клубы удушливого серного дыма. Паймон срывает мою кожу словно тонкую шелуху с луковицы и полностью сливается с моим телом. Я – это Он. И Он – это я.

– Бездна тянется к нам, Ричард. – говорю я самому себе, но Гарри никогда не сможет разобрать то ревущее месиво из гортанных звуков и утробного гула, которое льётся из разорванной пасти.

– Мистер Дэймур! Что у вас здесь происходит! Мистер Камен! – охранник кричит что есть мочи, пытаясь выбить дверь в выставочный зал, но невидимая обычному глазу скрюченная конечность держит её лучше любого замка.

– Ты теряешь контроль при виде неё.

– Ричард... Храни Создатель твою душу, я прошу тебя... Пожалуйста...

– Ричард, открой двери! – орал охранник.

– И он тоже его потерял.

Мои мысли вытянулись в бесконечно длинную струну. Струну из тончайших волосков, где каждый волосок был чьей-то жизнью, наполненной событиями, идеями, переживаниями и чувствами. Чёрный дым окутывает каждую из них, и из этого дыма, мимикрируя и трансформируясь, следует Его рука, что дёргает за волоски в нужных местах и проецирует воспоминания. Я бездумно хватаю когтистыми лапами Гарри и притягиваю к себе, разрывая шёлковую сорочку в лохмотья. И в тоже время едва уловимые глазу нити, острые и прочные, медленно впиваются под кожу Дэймура, давая мне возможность также, как и Паймону, провести пальцем по его жизни и дёрнуть её в нужный мне момент.

Струна жизни едва не рвётся, раскрывая мне всю полноту воспоминаний Гарри...

Густой мрак развеивается, и в хорошо обставленном зале, давно пропахшем крепким табаком, Морган смотрит мне прямо в глаза, отпивая из хрустального бокала, попутно стряхивая пепел в огромную кварцевую пепельницу:

– Ты ведь сделаешь это для меня, правда? Не подведёшь, Гарри?

– Мистер Алессандро, вы печётесь об этом Камене так, будто он уже вас обскакал. Выставка ещё даже не имеет конкретной даты! Да и если так подумать, то совсем не факт, что он подумает туда заявиться.

– Несколько моих друзей уже высказали своё одобрение касательно того, что он делает. Некий ирландец – Маккензи, если не ошибаюсь – очень упорно делает всё, чтобы этого юнца заметили. И будьте уверены, он всенепременно попытается пропихнуть его на мой вечер. Какие-никакие, но связи у него имеются.

– Но... Вы ведь организатор. И вы в полном праве просто не допустить его участия.

– И как же это будет выглядеть, а? Я, вроде как, половину своей жизни отдал на то, чтобы развивать искусство. Что подумают люди, Гарри, когда узнают, что юное дарование просто не пустили на выставку! Может быть, что Морган Алессандро напуган? Или то, что Морган Алессандро не терпит конкурентов? А может, что Ричард Камен в каком-то плане лучше?

– Сэр, но ведь... Вы так уверены в своих силах! Такой багаж знаний, опыта... Зачем всё это? Не думаете ли вы, что он и правда может оказаться лучше вас?

– Я скажу тебе так, Гарри – мне не нужны вторые места. Ни для него, ни для себя. Я плачу тебе не за то, чтобы ты был честен с людьми. Я плачу за то, чтобы оставаться первым при любых обстоятельствах.

– Люди обязательно рассудят по-своему, мистер Алессандро.

– О, конечно. Обязательно рассудят. Но кто есть любители против истинных профессионалов?

– Но это ведь не конкурс! Не какое-то состязание, где я выношу свой вердикт! Это выставка, мистер Алессандро.

– И на этой выставке люди хотят видеть шедевры, мистер Дэймур. А ваша работа – указать на эти шедевры.

Яркий уголёк сигареты погружается в хрустальную пепельницу, и как только последняя искра гаснет сизый туман огромным облаком укрывает и Гарри, и Моргана с головой.

Но совсем не об этом я хотел знать. Мне вполне хватало того, с каким трепетом Гарри отзывается о Моргане, чтобы понять, какие отношения их связывают на самом деле. Возможно, когда-то это и была дружба между учеником и учителем, но когда ученик оказался на голову выше всех известных мастеров, то учителю пришлось приспособиться к новым условиям жизни. Тем не менее, я уверился в том, что Гарри не был на моей стороне изначально, и лишь сила Паймона заставила его сделать выбор в мою пользу.

Незримая рука Паймона движется по волоску жизни Дэймура дальше и дальше, пока коготь его не цепляется за мелкую шероховатость...

– Не бойся, Гарри. Он бы хотел того же. – слабый, свистящий голос вырывается из недр картины Моргана, будто бы чёрная дыра пытается пообщаться с критиком.

– Я... Я ведь не схожу с ума! Я не схожу с ума! – рыдал Гарри, валяясь на полу выставочного зала с почти что пустой бутылкой бренди. – Зачем я тебе нужен?! Чего ты хочешь?

– Ты ведь знаешь, что она проклята. В ней таятся тёмные силы, Гарри. Но ты можешь всё исправить.

– Морган нарисовал тебя! Ты распугала всех людей! Ты выпила все краски этого места! Морган, а не Ричард сделал это!

– В самом деле? А что, если я скажу тебе... Что я выгляжу по-другому? И картина Ричарда выглядит совсем не так, как тебе кажется?

– Нет. Это... Неправда! Я ведь вижу, я не ослеп, не обезумел!

– Конечно нет, Гарри. Но Ричарду помогли всё скрыть.

– К-кто? Как это?

– Иди ко мне. Я научу тебя видеть правду за всеми слоями краски сразу...

Капля бренди, упавшая с горлышка перевёрнутой бутылки, уволакивает рябящими парами спирта окружающее выставочный зал пространство, а затем и сам зал целиком. Из полупрозрачного марева, что медленно опускается на наши головы, слышится громкий смешок, неестественный, гулкий, зловещий.

– Брат. – говорит Паймон моими устами. – Асмодей.

Наше тело разъединяется. Плотный туманный образ Паймона тянет сквозь моё тело нити, пронзавшие голову Гарри. Демон тянет меня на обитый бархатом стул и усаживает как можно естественнее. Мрак нависает над телом Дэймура, лишая его связи с Бездной. Серный дым и яркие искры, сыплющиеся из моего рта, заполняют собой всю комнату, и когда свет становится нестерпимым, пропадают в мгновение ока, возвращая моей картине своё былое величие.

В ту же секунду двери выставочного зала с громким хлопком бьются о стену. Охранник, потирая ушибленное плечо, сконфуженно смотрит на меня, спокойно сидящего на стуле, и на Гарри, что в пьяном бреду скулит и ворочается на полу.

– Как вы могли допустить, чтобы мистер Даймур смог опуститься так низко? – вопрошал я, закинув ногу на ногу.

– Я... Прошу прощения, мистер Камен, но я не совсем понимаю...

– Он уже у входа едва стоял на ногах, а придя сюда умудрился без какого-либо отвращения осушить пинту бренди! – рявкнул я, повернув голову в сторону охранника.

Я командую этой реальностью. Я внушаю ему новые мысли. Совсем необязательно помнить о том, что ты пытался выбить эти двери, уважаемый охранник. Как и Гарри совсем необязательно помнить о том, что картина Моргана взяла его под свой контроль.

– Проблема... Давно была нам известна, мистер Камен, но...

– Но? Какие тут могут быть "но"? Старик валяется в белой горячке! О чём вы вообще думали? А если бы он в припадке умудрился испоганить бесценные полотна? На вашем месте я бы обратил внимание Коллегии критиков на мистера Дэймура, и чем раньше, тем лучше! – рывком я поднялся со стула и принялся поправлять пальто.

– Конечно, мистер Камен! Вы правы как никогда!

– Будьте так любезны – мою картину упакуйте как можно более тщательно и доставьте в мой дом. Так быстро, как только возможно. О деньгах не беспокойтесь.

– Как пожелаете, мистер Камен! Считайте, что уже через полчаса она будет у вашего порога! – зычно проговорил охранник и вытянулся по стойке смирно.

– И ради Бога и святой Девы Марии, сделайте что-нибудь с мистером Дэймуром... – сказал я напоследок и медленно прошёл мимо охранника, окатив его волной сверхъестественного холода.

Громко ступая по пустынным залам и коридорам Галереи я чувствовал, что каждый мой шаг высвобождает тонкие языки чёрного дыма, которые тут же растворяются в воздухе. В глубине души я знал, что Он ликует. Что необузданный гнев и злоба, которые я таким мощным потоком обрушил на старика Дэймура, питают его демоническую душу так сытно и плотно, что он вновь замолчит и утихомирится на какое-то время.

Но в мыслях царствовала тревога. У Бездны было имя. Значит, Морган действительно добился своего и выудил из древних томов и еретических манускриптов знания, позволившие ему привлечь потусторонний мир и его обитателей. Асмодей. Так Он назвал его, назвал своим братом. Но что же случилось на самом деле?

Спустя час я грел кости у жаркого камина, пока мисс Мэнсон обхаживала порядком запылившиеся полки и витрины, за которыми скрывались древние книги, коллекция часов, искусные кольца и перстни. Чашка горячего чая согревала изнутри и помогала мне успокоить нервно дрожащие руки, но суровое лицо и стеклянный, отсутствующий взгляд заставлял Мардж беспокоиться.

– И всё же, Ричард, почему возникла такая необходимость вернуть картину в дом? – спрашивала она, бережно вытирая влажной салфеткой пыльные сабли, висящие над камином.

– Просто... Гарри Дэймур крепко запил. Не хватало ещё того, чтобы он в приступе горячки порезал картины.

– Мистер Дэймур? Запил? Ты рассказываешь какие-то сказки, Ричард! – удивилась Мардж.

– Представьте себе, мисс Мэнсон! Когда я в последний раз видел его, он без особого труда вылакал целую бутылку бренди! А сейчас на него и посмотреть страшно: сгорбленный, с красным поплывшим лицом, с ужасными мешками под глазами...

– Ты в самом деле думаешь, что он мог бы причинить вред тому, что защищал всю свою жизнь?

– Боюсь, что да, Мардж. Под влиянием такого рода он может сделать всё, что угодно. В особенности навредить тому, что так безумно обожает. Лишь бы она не досталась никому. – философски заключил я.

– А что, если он попытается её вернуть?

– Это вряд ли. Тогда мистер Гэрриот впервые услышит от меня информацию, которую в самом деле можно вписать в дело. – горько усмехнулся я.

– Он просто осторожничает, Ричард. Думаю, что и без дела семьи Алессандро у него полно забот. Крикуны, мелкие банды, беспризорники-воришки. Со всем этим надо как-то разбираться, и очень полезным навыком в этом вопросе будет как раз умение не распыляться на неподтверждённую информацию.

– Мардж... – тяжело вздохнул я.

– Я знаю, как много времени ты убил на это, Ричард. Но ты так много мне рассказываешь, и при этом ещё не сдвинулся ни на шаг! Этому ведь должно быть объяснение? – она многозначительно посмотрела прямо мне в глаза и поджала губы.

– Ну... Наверное, да...

– Тебе просто не достаёт фактов, Ричард. Теории – это хорошо, но хорошо тогда, когда они прочно стоят на ногах и только и ждут, когда их подтвердят и докажут. Поэтому будь добр, Ричард, дорогой – сконцентрируйся. Действуй последовательно.

Я прозрачно усмехнулся. Необычно было слышать нечто подобное от мисс Мэнсон. Нет, совсем не потому, что она была обычной служанкой, а скорее потому, что подобных мыслей с её стороны я ранее не замечал. Всю жизнь мне казалось, что она просто плывёт по течению, странствуя из одного богатого дома к другому, и при всём при этом обретает там заслуженные успех и уважение. Но теперь мне думалось, что именно так она и жила. Последовательно. Вымеряла нужный срок, отчитывала дни, заранее знала, куда пойдёт и с кем ей придётся работать. Готовилась, думала, наводила справки. И в конце концов добивалась того, чего хотела. Возможно, что и в моём доме она работает лишь потому, что новая часть её жизненного плана началась, и как только она закончится, то и Мардж уйдёт. Либо... Уйду я.

Глава 17

20.

Мардж была права. Давно пора было разобраться в том хаосе, который нарочно заселили мне в голову. Отделить зёрна от плевел, домыслы от фактов, теории от откровенных выдумок. Разложить каждого человека на столе, словно препарируемый образец, и понять, наконец, чего они все хотели.

Вечером этого же дня я составил подобие карты. На чистом листе бумаги выписал всех, кто "помогал" мне плавно сходить с ума и цепляться за Моргана Алессандро так, будто бы от него зависела моя жизнь. Кто-то из них лишь ждёт того, чтобы правда всплыла наружу, а кто-то уже сказал достаточно для того, чтобы убрать его из списка подозреваемых.

Итак, я стою в центре. А вокруг меня вертятся Морган, Шон Маккензи, Изабелла, Роберт, Томас Гэрриот и Гарри Дэймур. Я бы мог с лёгкостью вписать в этот список и Шейна Маккинли вместе со всей бандой Крикунов, да вот только сомнения на счёт того, что они захотят вляпаться в мою историю, с каждым днем становились только больше. На Моргане я ставлю большой жирный крест и обвожу его кругом – он и есть мой самый главный подозреваемый, ведущий абсолютно непонятную мне игру.

Изабеллу я смело вычеркиваю сразу же: женщина сполна натерпелась ужасающих мук, хоть я и знаю, что изначально она легко согласилась меня подставить, чтобы тут же убрать из игры; думать на неё – по крайней мере глупо, учитывая то, как плохо она себя чувствует. Если верить Роберту, её время на этой земле подходит к концу, и я с огромным сомнением отношусь к идее, что она лихо всеми манипулирует ради собственной выгоды.

Гарри Дэймур остался не у дел. Даже представить себе не могу, как сильно повредился его рассудок после того, как лапы Паймона покопались в его голове. Уважаемый критик оказался продажной дешёвкой, готовой за приличную сумму закопать всех без исключения, кого не зовут Морган Алессандро. Исходя из того, что я увидел внутри Галереи, дела у Дэймура шли совсем плохо. Пыль, запустение, закрытые залы и сам Гарри, пропивший свой рассудок. Не удивительно, что после исчезновения Моргана никаких "лишних" денег он более не имел, а мой долгий отпуск и вовсе поставил его на грань. Вполне вероятно, что он мог бы попытаться вывернуться из этой ситуации самым гадким способом, вот только Асмодей повязал его по рукам и ногам и вред он смог нанести лишь самому себе.

Роберт остаётся тёмной лошадкой. До тех пор, пока он так порционно выдаёт нужную мне информацию, от него нет никакого толка. Если уж правда то, что внутри поместья царит атмосфера магического забытья, то я могу надеется лишь на то, что он там больше не появляется и его воспоминания восстановятся так быстро, как это только возможно.

Маккензи попал в этот список лишь потому, что я сам этого захотел. Такое влияние на мою жизнь мог получить только мой отец, но никак не хитрый ирландец, падкий до наживы. У него куда как больше причин поддерживать во мне огонь сомнений и рождать всё больше поводов для громких заголовков, потому как он знает, что лишь выиграет от этого. Я обязательно должен увидеться с ним.

Томас Гэрриот, наверное, самый странный человек в этом списке. Многоуважаемый констебль ведёт себя излишне инертно и сдержанно, так, будто бы за каждый свой уход от ответственности получает пачку хрустящих купюр. Но от кого? Неужели от человека, которого он сам считает давно умершим? Вероятно, его можно было бы понять, знай я чуть больше обо всей этой ситуации с точки зрения полиции. Но бобби никогда не раскроют мне всех карт – я почти уверен, что полицейские считают меня давно больным человеком, что тронулся умом на фоне всеобщего потрясения. Но только не Гэрриот.

Так я и провёл весь вечер и даже большую часть ночи. Я писал и думал, сопоставлял факты, вспоминал то, как вели себя все эти люди на протяжении такого относительно небольшого промежутка времени. Загадка была проста – Морган Алессандро пропал на пике грандиозного противостояния, которое могло озолотить и меня, и его, и всех причастных. Условием этой загадки становился вопрос – кто из всех этих людей имел наибольшую выгоду от того, что манипулировал мною и теплил веру в то, что Морган жив?

Нет... Всё не так. Я знаю, что он жив. Они хотят, чтобы я думал именно так, будто его исчезновение – огромная афера с целью нажиться. Но я ведь знаю, что это неправда. Дэймур оказался во власти потусторонних сил. Роберт, Изабелла, Анна и Лара – все они заглянули в Бездну и навсегда изменились. Шон был со мной в тот вечер, он видел то же, что и все они. Тогда загадка переворачивается с ног на голову, как будто... Две стороны монеты. Светлая, чистая сторона заставляет меня думать так, что виной всему самая простая и низменная человеческая жадность. И если я последую за ней, то навсегда потеряюсь в догадках о том, кто хотел бы, чтобы имя Моргана Алессандро звучало из моих уст как можно чаще.

Но чёрная сторона ведёт меня на обратную, непознанную грань мира. Демон, командующий Морганом словно марионеткой, пытался испить силы Паймона, заключённой в... Нашу картину. Необузданная сила, источник которой раскрыл Морган, обезобразила всю его семью. Чем бы он ни был занят сейчас, но именно это и есть самая большая загадка – чего смог добиться Морган, заглянув в Бездну, и чего он хочет добиться вообще?

Мысленно я смотрю на эту образную монету и даже не представляю, какой стороне верить больше. Это ведь сумасшествие. Безумие, которое в один день просто поселилось у меня в голове и теперь не даёт покоя. Я уже столько увидел, столько ощутил и почувствовал благодаря Его силам. Но это ведь зло! Это скверна и яд, которые медленно растворяют меня изнутри. Я уже чувствую, как Он постепенно просачивается в меня. Что резервуар, в котором демон обитает, трещит по швам и вот-вот готов лопнуть, потому как все Его проявления становятся только страшнее и серьёзнее. Я никогда не хотел быть всесильным. По правде говоря, я и не чувствую себя всесильным. Такая же марионетка, которой руководит беспринципное существо – вот кто я такой. И как только Ему что-то не понравится – он не станет медлить.

Беспокойный сон накрывает меня с головой и выплёвывает в следующий день, такой же хмурый и холодный. Нестерпимо хотелось отдохнуть и разгрузить свою голову, лишь бы только не думать в очередной раз о том, как же плохо складываются мои теории. И несказанным подарком стало появление на пороге старого знакомого.

– Выглядишь ты просто ужасающе хреново, дружище. – лучезарно улыбнулся Мартин Лэндсдейл, усаживаясь поудобнее в бархатном кресле у камина. – Мисс Мэнсон, ну неужели в таком приличном доме не найдётся даже бокальчика вермута?

– Мистер Лэндсдейл, боюсь, что мистер Камен упрямо отказывается держать в этом доме крепкие напитки. Даже в лечебных целях! – посмеялась Мардж и поставила перед Мартином стакан холодного клюквенного морса.

– Пф! Наш Ричард теперь трезвенник! Если бы кто-то сказал мне это всего годик назад, я бы так громко рассмеялся ему в лицо, что полопались бы стёкла!

– А ты сегодня навеселе. – мягко и с улыбкой произнёс я.

– Я знаю, что ты решил побыть затворником и шатаешься по улицам лишь для того, чтобы байки пособирать, но эй! День всё-таки важный, поэтому собирай вещички и прогуляемся до бара!

Я сконфуженно потупил взгляд. Мисс Мэнсон, на секунду задумавшись, хлопнула себя по лбу и покачала головой.

– Не понял? – осторожно спросил я. – Ты о чём?

– Ричард, не пугай меня. – глупо улыбнулся Мартин, но, увидев, что я совсем не понимаю причину его радости, он подскочил со своего места и медленно и по слогам произнёс: – Включаем голову, смотрим на календарь и повторяем за мной: день рож-де-ни-я. Твой. Се-го-дня.

Я устало закрыл глаза ладонью и посмеялся. Чёрт, я в самом деле забыл про собственный день рождения! Стоило Мартину заметить, как я осознаю собственную забывчивость, как он тут же сгребает меня в объятия и вопит на весь дом:

– С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ РИЧАРД, МЕЛКИЙ ТЫ ПРОХИНДЕЙ!

– Да-да! Я всё понял! Отпускай! – весело прокричал я.

– У тебя есть три минуты, чтобы привести себя в порядок! В Грэй Касл есть просто... – Мартин с чувством и придыханием поцеловал кончики пальцев. – Изумительный паб, в котором наливают вкуснейших херес и английский эль. Маккензи там, судя по всему, и заработал своё пивное пузо, ха-ха!

– Маккензи? Давненько о нём не было слышно. – проговорил я и почувствовал, как потухшая злоба вновь начала закипать глубоко внутри. Откуда это чувство? Я ведь даже не был уверен, что он замышлял против меня недоброе...

– Старик обеспечил тебе мягчайшую денежную подушку, какой хватит до самой старости, отхватил свой кусок и вдруг почувствовал, что должен быть полезен обществу. Представляешь? Его вот эти... Как это он их называл... А! Прядильные цеха! Он ведь передал управление какому-то родственнику. То ли брату, то ли племяннику, дяде... Не суть! Он забрал эти цеха обратно. И теперь вкладывает деньги в их развитие.

– Ну и ну.

– Скажи? Как будто и не было всей этой истории с великим подъёмом начинающего художника! Бьюсь об заклад, что сейчас он даже и не вспоминает об этом. Так, было и было, "это всё в прошлом". Зато какие речи вы оба задвигали! Кстати говоря, что там творится с твоим... Эм... "Меценатством"?

– Ну, я бы не назвал это меценатством, просто... Привлечением внимания к людям и их проблемам. Да.

– Дай угадаю: ты даже палец о палец не ударил, так?

– Знаешь, как-то... Совсем не до этого было. – я стыдливо улыбнулся, на что Мартин задорно посмеялся.

– Ха-ха! Понимаю. Нет, правда. В тот день это действительно звучало как отличный план на будущее. Столько важных шишек заворожённо заглядывали тебе в рот, что только идиот бы не воспользовался шансом купить их любовь. Пусть даже только на словах.

– Я думал, ты такое не одобришь.

– С чего вдруг? Быть богатым только благодаря словам – искусство, которому я обучался с малых лет! Ну да, приврал малость, но хуже ведь никому не сделал. Да и учитывая, кхм... Обстоятельства... Я с большим сомнением отношусь к идее, будто хоть кто-то из присутствующих в тот вечер гостей вообще запомнил твои слова. Но они запомнили пафос! Они запомнили пафосного Ричарда Камена и тот ужас, что родился благодаря Моргану Алессандро. Так что ты на коне, братец.

– Да... Точно. – тихо ответил я.

– Ты не лучше него, Ричард. И вот он, яркий пример! – голос демона ядовитым смехом прокатился по телу и тут же угас.

– Ты чего это скис? Я же говорю, что всё нормально! Все бы поступили точно также на твоём месте! – он всплеснул руками, быстро подошёл ко мне и принялся помогать мне надеть пальто. – Давай-ка уберём эту противную хандру. Только не в этот день, ладно? С тех пор, как ты перестал заявляться в гости с невесть откуда взявшимися девицами, мне стало просто невозможно скучно жить. Так что наш план на сегодня: пьём до беспамятства, а уж после я обязательно найду нам приключений на наши задницы. А, как тебе? Ха-ха! Так и знал!

Невозможно было спорить с таким человеком. Возможно, именно поэтому я и находил наши отношения такими тёплыми. Мартин мог не появляться в моей жизни месяцами, но я уверенно знал, что стоит мне только переступить порог его дома, как он тут же отбросит все свои дела и уделит мне всё своё время. Все вокруг знали, что Мартин Лэндсдейл – скользкий проходимец, превращающий ложь в деньги, но своих настоящих друзей он ценил больше жизни и отдавал им куда больше, чем имел на самом деле. По крайней мере, так мне казалось, и в это я верил. Глупец.

Начало осени выдалось невероятно холодным. Необычно было видеть зелёную сочную траву, которую практически каждую ночь покрывал крепкий слой изморози и инея. Кирпичные дома своим видом как будто пытались согреть эти улицы, но получалось у них крайне плохо. Женщины рабочие давно стали кутаться в толстые шерстяные платки, мужчины каждое утро сновали в толстых куртках из дубленой кожи; люди побогаче манерно подтягивали толстые перчатки и поправляли изысканные шали, повязанные под длинными шерстяными пальто с шёлковой подкладкой, в то время как леди, словно самые настоящие охотницы, несли на плечах меховые воротники и толстые накидки.

Запах дыма, стелющегося по покатым черепичным крышам, в такую пору совсем не надоедал. Совсем напротив, было в нём нечто тёплое и уютное, манящее поскорее вернуться в родной дом. Тёплый свет фонарей и газовых ламп создавал благостную, чарующую атмосферу, которая каким-то диковинным образом успокаивала мои нервы. Мелкие магазинчики и пекарни, кузнечные мастерские, ателье и портняжные лавки, канцелярии, пабы и рестораны, магазины одежды и даже самые обычные жилые домишки – сотни и тысячи окошек, горящих в утреннем мраке, завлекали моё внимание, будто бы мельчайшие искорки в густой, неразличимой мгле.

Город только-только просыпался, стряхивал с себя морозную ночь, раскрывал пошире горящие окошки-глаза и выплевывал на улицы жителей. Давно я не был на улице в ту пору, когда рабочие фабрик и заводов сбиваются в небольшие кучки и мерно ведут беседы на одни им известные темы, в то время как служанки, лакеи, дворецкие и обыкновенные домохозяйки поднимают улицы на уши, выплескивая ночные горшки, раздавая указания, выбивая ковры; они гремят посудой, скрипят дверями и ставнями, кричат соседям и домочадцам, и весь этот нарастающий гул подаёт сигнал телу-городу, что он наконец проснулся.

– Magnifique! – протянул Мартин. – Есть в этом гомоне свой шарм, Ричард. Город жив, а значит живы и мы!

– Это уж точно. Наверняка ведь такого гомона не стоит в Грэй Касл, не так ли?

– В Грэй Касл по утрам можно услышать лишь то, как пьяный директор мелкого завода орёт на прислугу за то, что они сделали слишком высокие ступеньки, с которых он и навернулся. – посмеялся Мартин.

– Виноваты все, кроме нас самих.

– Ага, точно. – он усмехнулся и заозирался по сторонам, после чего прытко перебежал дорогу.

Минута – и вот мы уже бредём по широким каменным улочкам, утопающим в зелени. Высокие газовые фонари освещают нашу дорогу, аккуратно подстриженные кусты ведут нас дальше и дальше, к аллеям из толстых дубов и клёнов, которые практически сразу же переносят нас на дорогу, выложенную гранитными плитами. В Грэй Касл до сих пор сонно и спокойно, да и никогда в жизни не будет так громко и сумбурно, как в менее богатых районах. Блага человечества идут отсюда, и вся грязь, вонь и гниль давно перестали быть привычными вещами.

Непривычно вот так погружаться в суматоху простой жизни и почти сразу же возвращаться в ленивую реальность богатеев. Казалось, что районы вроде Грэй Касл живут совсем отличной жизнью, оторванные от всего, что объединяет их с обычными рабочими или горожанами среднего класса. Единственное, что хоть как-то объединяло все районы вместе, вне зависимости от достатка его жителей – это любовь к выпивке.

– Мистер Камен! – громко воскликнул бармен, стоило только нам с Мартином войти в двери. – Птичка нашептала, что у вас сегодня день рождения?

– Надеюсь, что это не был мерзкий голубь. – улыбнулся я.

Бармен окинул Мартина прищуренным взглядом, после чего саркастично подметил:

– Кажется мне, это был здоровенный павлин.

– О, заткнись, Ларри! – засмеялся Мартин и плюхнулся на удобное барное кресло.

– Чем могу вас угостить сегодня, господа? – с широкой улыбкой проговорил Ларри, огроменный мужчина преклонных лет с шикарной бородой и кручеными усами.

– Херес. Самый вкусный, самый сладкий и самый холодный! – отчеканил Мартин и хлопнул по столу рукой.

– Это мы всегда можем! – не прошло и пары секунд, как перед Мартином уже стоял стакан с тёмным крепленым вином, от которого разносился изумительный пряный аромат. – Мистер Камен, что для вас?

– Скотч. И добавьте пару капель холодной воды, пожалуйста .

– Эстетствуете, мистер Камен. – всего мгновение, и ловкие руки достают красивый тяжёлый стакан из-под стойки.

– Иногда могу себе позволить.

– Тогда и мы позволим себе нечто подобное.

Ларри быстро наполнил небольшой стакан прозрачной водицей ярко-зеленого цвета, поверх положил небольшую ложечку с отверстиями и кусочек сахара, после чего достал графин воды и медленно стал разбавлять напиток, поливая сахар. Прямо на наших глазах ярко-зеленый напиток стал мутным, белесоватым. Для пущего эффекта он поднёс свечу к стакану и он вспыхнул едва различимым пламенем.

– Абсент, дамы и господа. – сказал Ларри, после чего всей своей широкой грудью вдохнул и затушил пламя. – Только прошу не налегать – поговаривают, что от него люди сходят с ума. Не то, чтобы я верил подобным сказкам, но несколько интересных прецедентов уже наводят на абсент дурную славу. Ваше здоровье, мистер Камен!

Спустя несколько часов весёлой и задорной пьянки, когда мысли окончательно очистились от всех тревог, а каждое лицо в пабе Ларри стало невероятно приятным и дружелюбным, в двери вошёл Маккензи. Он внимательно осмотрел всех присутствующих, выцепил глазами мою весёлую физиономию, после чего улыбнулся и громко проговорил:

– Ричард! Завтра выставка, а ты пьешь как не в себя!

Я засмеялся, после чего повернулся к старому товарищу.

– Шон, ты ведь знаешь, что пока я не напьюсь до того состояния, когда тебе придётся поднимать мои кости с земли – ни одна выставка не пройдёт как надо!

– Ах ты засранец. – он медленно подошёл ко мне, после чего тепло обнял, похлопав по спине, как будто бы мы не виделись не полгода, а целые десятилетия.

– И я рад тебя видеть. – пьяная улыбка расползлась по лицу, но на сей раз даже Маккензи не стал меня поучать и говорить, что мне не стоило так напиваться.

– Ты бы не налегал, старичок, всё ж так долго держался молодцом и капли лишней не пил. – он по-отечески поправил мой пиджак, после чего махнул Ларри и жестом попросил его убрать мой стакан. – Ты ведь на людях, важный день, все дела.

– Я знаю, знаю, мистер Маккензи. – мягко ответил я, после чего на мгновение почувствовал, как глубоко в голове что-то укололо, больно и неожиданно.

– Ты хоть ел что-нибудь? Ларри! – Шон шёпотом обратился к бармену. – Не найдётся ли у вас чего посытнее, дабы наш Ричард не уделал тебе всю уборную?

– Шон, я в порядке. – укол снова и снова резкой болью простреливал сознание, как будто микроскопические иголочки впиваются прямо в нервы.

– Ты весь побледнел.

– Ты теряешь контроль. – шепчет мне демон.

– Всё хорошо? Ричард, говори со мной. – Мартин осторожно повернул мою голову к себе.

– Не забывай, зачем мы здесь. – Его шёпот становился громче.

– Ларри, это абсент? Это из-за абсента так?

Капли холодного пота побежали по лбу и вискам. Резкая боль, которая, как я думал, должна была меня на что-то натолкнуть, надоумить, никак не хотел стихать. Более того, она усилилась и уколы стали вонзаться в мой мозг гораздо чаще. Словно источник этой боли был где-то недалеко, и чем ближе он приближался, тем явственнее и ощутимее она становилась.

– Может на улицу его? Подышать. Эй, Шон! Подхвати-ка его за руку!

– Ты чувствуешь? Так клокочет Бездна.

Мартин и Шон уверенно тянули меня на улицу, подобрав под руки, как вдруг у самого выхода двери перед моим лицом открылись и на пороге оказалась высокая девушка с чёрными волосами. Боль яркой вспышкой ослепила меня, сердце забилось так, будто вот-вот должно было разорваться на части.

– Пф. Пьяные засранцы. – девушка испугалась нашего неожиданного появления и отшатнулась назад.

– Юная леди, вам повезло, что я чёртов джентльмен. Прочь с дороги. – рыкнул Маккензи.

– Ага, ещё чего. Надрались, как последние козлы, ещё и хамят.

Мартин быстро закинул мою руку себе на плечо, а Шон, прочистив горло, медленно пошёл прямо на девицу, оттесняя её от входа. Прошмыгнув за спиной Шона, мы вышли подышать холодным влажным воздухом, пока здоровый рыжий ирландец и хрупкая черноволосая девушка выясняли свои отношения. Я даже не слышал, о чём они говорили, как не мог и понять, с чего эта девица так взъелась на нас, но спустя несколько неспокойных минут раздался звук громкой пощёчины. Девица, пылая от злости, быстро прошла рядом с нами и громко пробурчала:

– Сволочи, только дождитесь того момента, как об этом узнает отец...

Гневно раздувая ноздри, к нам подошёл Маккензи, у которого на лице разгорался красный след от девичьей руки.

– Это ещё что за выходки? – шокировано проговорил Мартин.

– Девка за это ещё ответит. – едва разжав губы сказал Шон.

– Кто это? – спросил я. В тот момент, как она скрылась за дверями паба, голова начала проясняться, и сковывающая боль отступила также быстро, как появилась.

– Представь себе, одна из дочурок Моргана.

– Что?! Какая из них? – спросил Мартин.

– Это Анна. Старшая. Чёрт, и как я сразу не узнал. – глухо проговорил я.

– Да мы их год не видели, Ричард. Тогда они все больше подходили на пугала, сбежавшие с поля. А сейчас смотри ты. Отъелась, язык наточила, храбрости откуда-то набралась. Мелкая дрянь.

– Это не хорошо... – прошептал я.

Они... Не должны быть такими! Я видел Роберта, видел Изабеллу. Отпечаток картины остался на них даже спустя всё это время. Но Анна... Живая. Дерзкая. Полна сил и совсем не похожа на то печальное зрелище, какое мы все застали в день второй выставки.

– Но это она, Ричард. – шептал демон. – Как думаешь, что с ней сделал Морган?

– Эй, Ричард? Ты как?

– Получше. Ага. – я мотнул головой, вытряхивая из ушей голос демона.

– Идти можешь? Или лучше позвать кэб? – озаботился Маккензи.

– Я... Ещё не настолько плох, господа. – я попытался выпрямиться и сделать шаг вперёд, но крепкий алкоголь в тот же момент поставил меня на место – колено подогнулось и я едва не упал лицом в землю.

– О да, узнаю старого Ричарда. – усмехнулся Маккензи, подхватив меня за шиворот. – Сиди здесь, герой, а я вызову тебе карету до дома, усёк?

Сопротивляться было бесполезно. Особенно, когда уже привычным тебе тяжёлым и властным голосом это говорит Шон. Я понуро склонил голову и несколько раз кивнул от безысходности. Когда он отошёл в сторону, чтобы поймать проезжавший мимо кэб, Мартин толкнул меня плечом и тихо спросил:

– Это ведь не из-за алкоголя, правда?

– Чт... Что?

– Твоё состояние. Уж как-то слишком резко тебе стало плохо. Как раз тогда, когда заявилась эта... Анна.

– Да? Я и не заметил. – я попытался выпутаться из этой странной ситуации. Мартин тоже что-то почувствовал? А может и Шон уловил эту необычную метаморфозу, но не стал ничего говорить? – Должно быть, абсент таки прожёг меня до самих печёнок крайне вовремя.

Скорчив недовольную мину, я тихо посмаковал горькую слюну и тяжело выдохнул:

– Уф... Да, точно он...

Но Мартин остался непреклонен. С серьёзным лицом он рассматривал меня, как будто видел в первый раз в жизни, да и к тому же подозревал во всех смертных грехах.

– Да. – он помолчал с минуту, после чего добавил: – Да, может и так.

Как раз в этот момент подошёл Шон и подтянул меня к себе.

– Прошу прощения, мистер Лэндсдейл, но Ричарду лучше бы отправиться домой.

Он как мог аккуратно запихнул меня в карету и сел рядом. Молча, почти безучастно он смотрел на дорогу и думал о своём. Когда кэб подъехал к моему дому, он помог мне выбраться и довёл до дивана. Мардж уже позабыла, какими грязными были мои похождения, потому тут же принялась убирать следы ботинок, бросая на меня косые взгляды, в которых читалось одновременно осуждение и принятие. Шон уложил меня на диван, ещё раз справился о моем состоянии, и в самый последний момент нагнулся к моему уху и прошептал:

– Девчонка эта странная, Ричард. Я уже знаю, что у тебя на уме. Бога ради, забудь о том, что она из семейки Алессандро. Не вляпывайся в новые проблемы, ты меня слышишь?

Он оторвался от меня, притворно похлопал по щеке, после чего добродушно попрощался с Мардж и вышел за двери. Меня же быстро настиг тревожный сон. Тревожный и... Пугающий.

Глава 18

21.

– Это неправильно... Так не должно быть! Она другая! – я кричал в неизвестную пустоту, но мои слова увязли в мареве мира снов и так и не смогли выбраться за его пределы.

Но это и к лучшему. Иначе бы у всех вокруг появился новый повод усомниться в моей нормальности. Слухи, так любящие протискиваться в самые мелкие щели, стали бы моим новым врагом, от которого мне невозможно было бы отбиться. Хотя должен признать, что слова Гарри Дэймура слегка встревожили меня. Подозрения уже лежали на моих плечах, и непонятно было, какие круга общества всерьез думали, что Ричард Камен – одержимый демоном параноик. Простым гражданам, рабочим, не имеющим ни образования, ни должной эрудиции, суеверия были по крайней мере простительны. Но верхушка общества, самые сильные, умные и предприимчивые, о таких вещах не должны думать – мы веками пытались выбить из них эту дьявольщину, и даже в какой-то степени преуспели в этом, но пока существуют верующие – у них всегда будут антиподы, верующие в совсем других богов и совсем другие чудеса.

– Что-то не так, Ричард? – изуродованная копия меня самого, сплетённая из самой черноты, медленно обходила меня кругом. – Я думал, что ты знаешь её.

– Я знал её совсем другой! – рычал я от возмущения и бессилия. – Она... Она вернула своё тело!

– В самом деле? Не увидел разницы. – безинтересным голосом ответил Паймон и манерно взмахнул рукой. – Такой же искорёженный сосуд. Криво слепленный, убогий, тонкостенный. Словом, неизменный.

– Она не похожа на свою семью!

– А должна?

Слова демона на момент погрузили меня в ступор. Ну конечно должна! Она должна быть ровно такой же, какой стала Изабелла, каким приходил ко мне Роберт! Я видел их всех, и никто, кроме Моргана, не смог уберечь своё тело от губительного воздействия картины! В каком смысле "А должна ли она быть похожа?"

– Что ты имеешь ввиду?

– Хм... Как творец творцу скажу тебе так – каждое творение не есть идеальная копия.

– Меня тошнит от твоих загадок!

Фигура демона в мгновение ока оказалась за моей спиной и легко засмеялась:

– Так разве ж будет честно, если я лишу тебя удовольствия догадаться до всего самому?

– Тогда зачем ты мне нужен!? – всплеснул я руками, но Паймон уже стоял перед моим лицом.

– А кто сказал, что я тебе нужен, а не ты мне? – демон отвесил мне хлёсткую оплеуху, отчего я оскалился и ринулся было ответить ударом, но встретил лишь тьму.

Ещё один жёсткий удар прилетел из ниоткуда прямо в скулу, заставив меня согнуться и зашипеть от боли.

– Ты не избранный, Ричард. Один из миллионов. Может быть даже миллиардов.

Тяжёлым ударом по ноге Паймон поставил меня на колено.

– Всё это уже было предрешено. Можно сказать, повторялось и раньше. Конечно, антураж и декорации всегда сменялись, менялись эпохи и культуры, но суть остаётся прежней.

Грубая когтистая лапа хватает меня за волосы и с силой припечатывает лицом к земле.

– Вы, люди, находите наш род. Кто-то из вас нагло требует, кто-то – благоразумно просит о снисхождении. Кому-то этот загадочный мир открывается сразу, а некоторые видят лишь крохотную щель, из которой тьма просачивается наружу. Две противоположности. И всегда они должны быть в балансе.

Моё сознание едва держится. Я как будто окружил себя стеклянным куполом, который не позволяет демону сломить мою волю, но я вижу, как этот купол уже трещит и сыплется крохотными осколками, готовый в любую секунду взорваться на мириады блестящих кусочков.

– Я никогда не просил о ваших услугах...

– Ложь. – излишне спокойно и мягко ответил демон и вновь вдавил моё тело в нематериальную пустоту.

Я почувствовал, как глубокая трещина расходится во все стороны – то трещала моя мысленная броня, доспех моего разума, в который проникала тьма. Моё лицо исказилось, растеклось как пятно краски по угольно-чёрному холсту и медленно тянулось к Бездне.

– Почему я этого не помню? Почему ты мне это не докажешь?!

– Ложь. – таким же певучим голосом ответил Паймон, стянув мои руки за спиной и надавив на голову.

– Если я нужен тебе, то... Почему ты заставляешь меня страдать?

– Ложь. Я спаситель, Ричард. Тебе давалось всё так легко и ты никогда не задумывался... Почему?

Демонические лапы отпустили меня, и я обессиленно упал прямо в морок. Моё тело провалилось в неизвестные мне глубины потустороннего мира. Иллюзии, галлюцинации, бред... Как бы я не назвал эти мучительные видения, но они целиком и полностью проглотили меня, разжевали и переварили. Словно в забвении я падал в бесконечной, бездонной яме, где даже проблески моего собственного сознания гасли от невозможного давления таинственных сил, тянущих меня всё глубже и глубже.

В какой-то момент моё мысленное тело вылетело в гигантских размеров пространство, на фоне которого я был лишь самой крохотной песчинкой. Подо мной разгорался слабый золотистый свет, исходивший от монструозной верёвки, свитой из тончайших ниточек. Я бы даже сказал... Волосков.

Когтистая лапа демона в тот же момент выудила нить жизни и оттянула её в сторону, так, что моё падающее тело задело её и взбудоражило воспоминание. Но...

Я не чувствую себя. Нет никаких мыслей. Я могу лишь едва-едва разглядеть мир вокруг себя. Старая пыльная комната. Потрёпанные двери, засаленные подушки диванов. Кровавые простыни, горестные рыдания где-то за стеной.

Старая полная женщина утирает окровавленные руки и вспотевший лоб. Затем медленно отворачивается, так и не дождавшись моих криков, и выходит из комнаты. В моём крохотном рту еле ворочается язык, тоненькие губы силятся раскрыться, отлипнуть друг от друга, но ничего не выходит.

– Боюсь, что нет, господин Камен. Ничем я уже не помогу.

– И... Сын... Тоже?

– Ребёнок слабее, чем я думала. Будет чудом, если он переживёт эту ночь.

– Но ведь... Вы ведь знахарка. Прочитайте заговор, проведите ритуал, хоть что-нибудь! – мужчина за стеной болезненно закричал от безысходности. – Я молю вас. На коленях молю, Кэйтлин... Спасите моего сына, спасите меня!

– Мистер Камен... А вы разве не боитесь последствий? Это не шутки. Как бы Церковь к этому не относилась, но и священники не всегда понимают, с чем заигрывают. Это опасно.

– Мне плевать на риск! Плевать! Он должен жить несмотря ни на что! Иначе... Иначе я этого не переживу...

– Будь по вашему, мистер Камен. Но только не говорите потом, что я вас не предупреждала...

В малюсеньком мозге впервые проскакивает мысль. "Я живой". И эта мысль утягивает меня сквозь годы, тянет через время и пространство обратно в густой мрак, во владения Его и ему подобных существ.

Его лапы с силой отшвыривают меня на холодную дымку, отчего я захожусь удушливым кашлем. Первый вздох моего младенческого тела пронёсся вместе со мной – натужно кашляя, я отхаркиваю комочек свернувшейся крови, забивший мне горло во время рождения.

– Я тобой владею, Ричард. По праву рождения. Если бы только твоё слабое тельце не хотело жить, то всего этого никогда бы не случилось. Невидимой рукой я направлял тебя в жизни, тихим шёпотом подсказывал ответы. Но когда настала пора встретить твоё предназначение, то скрываться больше не было смысла.

– И какого же оно... Моё предназначение? – сиплым, слабым голосом спрашиваю я, медленно закрывая глаза и теряя сознание.

– Дожить до своей смерти и рассказать всем правду.

– Я... Могу сделать это и сейчас...

– Ложь. – снова мягко протянул демон. – Не обманывай себя.

Тяжёлый стук в двери заставил меня подскочить на диване. Мардж, едва проснувшись, побежала к дверям, на ходу натягивая чепец на голову.

– Мистер Гэрриот. Так рано, что-то случилось?

– Доброе утро, мисс Мэнсон. Эм... Ричард дома? – натянуто улыбнулся Томас и поворочал головой, разыскивая меня глазами.

– Да, конечно, только... Он ещё спит...

– Мистер Гэрриот. – сказал я негромко, чем испугал Мардж. – Не спите в такую рань?

– Я бы с удовольствием нежился в кровати хоть до самого полудня, но... Эх... Работа не ждёт.

– Почему вы пришли именно ко мне?

– Подумал, что вам будет интересно взглянуть на... – Томас тяжело вздохнул, вероятно, из-за того, что сам не верил своим же словам. – На одну девицу.

– Это ещё почему?

– Это дочка Моргана, Ричард. И мне совсем не нравится, что с ней происходит.

– Дайте мне всего минуту, Томас. – уверенно проговорил я и тотчас убежал во вторую комнату, чтобы переодеться.

Даже Томас Гэрриот, каким бы непроходимо уверенным он ни был, заметил странности. Невероятным казалось то, что он поверил в эти странности и пришёл ко мне. Мне думалось, что даже если бы на пороге его кабинета появился сам Морган, то он бы сощурился, осмотрел нежданного гостя с ног до головы и махнул рукой, мол, не очень-то и похож. А может быть я просто слишком быстро потерял в него веру. Всё же многие его доводы были довольно убедительны, и я периодически ловил себя на мысли, что и сам бы не стал так быстро реагировать на странные и невнятные доказательства эксцентричного молодого человека, чьей идеей-фикс стал давно пропавший коллега-соперник.

Затянув потуже свежий чистый галстук, я внезапно закашлялся. Грубый мокрый кашель разрывал легкие, да так мощно, что тупая ноющая боль комком застряла в горле. Спустя минуту натужного кашля на пол вылетел плотный комок, которому просто не откуда было взяться. Рассмотрев его по лучше, я понял, что это густой тромб, состоящий из крови и слизи. В ужасе бросив его на пол, я тотчас подумал, что теряю над собой власть – видения, что так настырно демон подсаживает в мою голову, обретают форму, просачиваются из потустороннего мира в нашу реальность. И если раньше я мог видеть их лишь как языки тёмного дыма, сочащиеся из моего тела и тут же исчезающие в пространстве, то теперь Паймон ясно давал понять – я вплетён в другой мир, я тяну из него силу демона, которая и позволяет мне делать немыслимое, но когда-нибудь я обязательно за это поплачусь. Ведь он владеет мной, и расставаться со своей игрушкой он даже не планирует.

Утерев окровавленные губы я вышел к Томасу. Необычно было видеть его в замешательстве: Гэрриот сосредоточенно рассматривал пламя, танцующее на стенах камина, на лице отразилась глубокая задумчивость, но не серьёзная, а скорее сбивающая с толку, когда мысли никак не могут собраться в единый пазл и кажутся чем-то невозможным.

– Я бы не стал приходить именно к вам, мистер Камен, если бы только ваши предыдущие заявления внезапно не обрели смысл.

– Мистер Гэрриот, я думаю, что нам лучше бы обсудить это в дороге. – серьёзно проговорил я и кивнул на Мардж, которая озабоченно посматривала в нашу сторону, натирая фаянсовые тарелки.

– Да. – он повернулся ко мне, и я мог отчетливо увидеть, каким встревоженным он был. – Да, конечно.

Неторопливо ступая по влажной, не успевшей высохнуть брусчатке, он немного помолчал, удостоверившись, что никого рядом с нами нет, и продолжил:

– Девчонка или безумна, или знает то, чего не знает никто. Всё твердит, что отец уже прознал о её задержании и с минуты на минуту придёт её забрать. Только вот она находится в нашем участке со вчерашнего вечера, и как вы понимаете Моргана мы так и не увидели.

– Это и не удивительно. Вряд ли бы он сам заявился в город. Слишком много внимания.

– Меня смущает тот факт, что она вообще говорит о нем так, будто он в самом деле способен на такое.

– Но вас не смущает, что прямо сейчас в вашем участке сидит уже третий член семьи, который решил показаться народу? Вы же так уверенно говорили, что они либо мертвы, либо давно уехали на север страны и живут там.

Гэрриот замолчал. Кажется, я ткнул в самое ядро его сомнений.

– Мне не нравится эта история, Ричард. Только и всего. Возможно, я был чуть более самонадеянным, чем следовало бы, но это не отменяет моих предыдущих слов. Я знал, что они живы.

– Осталось лишь узнать, зачем они все приехали сюда. – спокойно проговорил я.

– Вы кажетесь излишне спокойным, Ричард. Не вы ли так усердно пытались доказать мне и всем вокруг, что слишком рано списывать семью Алессандро со счетов? Ваши доказательства сейчас разгуливают по улицам этого города, общаются с вами. Если верить вашим словам, то даже раскрывают подробности туманного прошлого. Почему же вы не ликуете?

Мистер Гэрриот, вы оплошали. Я так часто и так много говорил вам о главной цели, что вы даже не смогли её запомнить. Вся семья Алессандро вертится вокруг одного человека, и этот человек пока что даже не показал себя. Я стану ликовать лишь тогда, когда сам Морган явит себя народу и расскажет, что же он натворил.

– Кхм. Мистер Гэрриот... Судьба Моргана так и остается загадкой. Я думал, что вы это понимаете.

– Вас заботит только он?

– Меня заботит то, что он сделал. Тенденция, знаете ли, крайне скверная. Вся семья исчезает, а затем постепенно появляется на людях. Странная, обезображенная, чуждая нашим с вами представлениям об искалеченной судьбе. Изабелла, что в удручающе тяжёлом состоянии внезапно приезжает на поезде и посещает церковь; Роберт, сбежавший из собственного дома и шныряющий по улицам; и, наконец, Анна, прямо сейчас взятая под стражу.

– Хм... – Томас задумчиво отвернулся. – Возможно, вы и правы.

– За что её задержали? Сумели ли вы узнать что-нибудь стоящее?

– Она устроила погром в одном из пабов в районе Грэй Касл. Щуплая девчонка, хлебнув лишнего, умудрилась расколотить половину барной стойки. Ларри Бернэйс, хозяин паба, говорил, будто бы она была настолько не в себе, что совершенно не чувствовала боли.

– Как я понимаю, в пьяном состоянии разговорить её было невозможно.

– Куда там. – Томас недовольно поморщился. – Она и двух слов связать не смогла. Удивительно – уважаемое и богатое семейство, которое потратило баснословные деньги на обучение своих детей этикету и правильному поведению в обществе. Откуда в ней это?

– Запретный плод сладок, мистер Гэрриот. Не вижу в этом ничего удивительного, особенно, если мы с вами вспомним, каким был Морган в последнее время. Напыщенный, самоуверенный, чванливый. Едва ли подобные качества не передались хоть кому-то из членов семьи. – говорил я.

– Вы не понимаете. Может быть, вы и не видели детей Моргана так часто, как другие люди, но вы судите слишком предвзято. Они... Как бы так выразиться. Золото, которое Морган ценил больше всего. Словно дорогущий инструмент, выкованный руками мифического кузнеца и обернутый в чистое серебро. Он планировал крайне выгодно использовать этот инструмент в будущем, потому огородил их от всего, что могло бы... "Испортить" их. Надо ли говорить, что эти дети, несмотря на возраст, в жизни не нюхали ни табака, ни аромата вина. А тут... Я просто в растерянности.

– Будем надеяться, что сейчас она в более подобающем состоянии, чтобы ответить на пару вопросов. – заключил я как раз к тому моменту, когда мы подошли к дверям полицейского участка.

Внутри творилась суматоха. Несколько полицейских озабоченно шептались между собой, пока остальные нервно и злобно посматривали на коридор, ведущий к камерам. Периодически слышались приглушенные завывания и крики, гневные и крайне недовольные. Один из полицейских быстро подошёл к нам и устало отрапортовал:

– Констебль Гэрриот, сэр! Заключенная Алессандро желает видеть Вас! Практически всю ночь она безустанно кричала на весь участок и грозилась, что её отец уволит всех без исключения за выходку, которую наши сотрудники "учинили" прошедшим вечером. К общему сожалению и недовольству, она до сих пор не прекратила кричать. – полицейский тяжело вздохнул, после чего проговорил уже не так официально. – Сэр, если она не замолчит, то боюсь наши парни не сдержаться. Угомоните её, прошу вас.

– Возможно, с этим лучше справится мистер Камен.

– Да хоть Создатель Всемогущий, но терпеть это уже просто невозможно... – печально ответил полицейский и понуро опустил голову.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА, СВОЛОЧИ! – послышался более громкий крик из того самого коридора. – МОЙ ОТЕЦ ВЫПНЕТ ВАС ПОД ЗАД ЗА ДОЛЮ СЕКУНДЫ, ЕСЛИ Я ПРОВЕДУ ЗДЕСЬ ХОТЬ МИНУТОЙ БОЛЬШЕ!

– Вот видите... Мистер Камен, если это правда в ваших силах – молю всем сердцем, успокойте эту спесивую девчонку!

Я с огромным недоверием посмотрел на Гэрриота. Вот уж не ожидал, что достопочтенный констебль так лихо перекинет ответственность на меня. Но через несколько секунд до меня дошло: если Томас подойдёт к ней первым, то со мной говорить она уже не захочет, потому как она успела натворить дел и будет трудно её разговорить после выдвинутых обвинений.

Тяжело вздохнув, я покачал головой и прошел по коридорчику, который вел в длинную комнату, где вдоль одной из стен находились камеры содержания. Около десятка штук, широкие и одновременно с тем узкие, крайне неуютные, с приколоченными к стенам лавками-кроватями на цепях и отхожим местом в виде дыры в полу.

Анна, казалось, всю ночь так и простояла, вжавшись в стальные прутья решётки. Глубокие синяки под глазами, размазанная тушь, стёртые румяна и сухие губы. Но она была живой. Она была полна сил, не щадила мясистых бёдер, пока колотила ногами по стенам, крепко вцепилась в холодную сталь худыми, но совсем не тощими руками, округлые щёки раскраснелись, а упругие груди так и норовили выскочить из корсета. Моё появление, казалось, разозлило её ещё сильнее, она гневно сдула прядь волос, что налипла на вспотевший лоб, и поджала губы.

– Это ж ты, пьяница, который натравил на меня бугая-ирландца! Что, идиот, решил нажаловаться?! Как бы на тебя самого управа не нашлась! Ты у меня попляшешь, стоит мне только выбраться отсюда!

Судя по тому, что я успел узнать за месяцы своих бессонных поисков, девушке едва исполнилось восемнадцать лет. Она определённо была недурна собой, и многочисленные знакомые семьи Алессандро отмечали, что Анна была самой настоящей леди, с отличием окончила школу этикета и всегда старалась поддерживать себя "в самом лучшем виде, будь-то духовно или телесно". Но то, что я видел сейчас, резко контрастировало с этими высказываниями. Я довольно бесстрастно осмотрел её с ног до головы, но так и не смог заметить что-либо странное или подозрительное в её внешнем виде. Но это "что-то" должно было быть. Просто обязано было быть, иначе я и не мог объяснить, как она смогла вернуть свое прежнее тело, да ещё и растерять все те манеры и привычки, о которых так много и часто говорили люди.

– Леди Алессандро, боюсь вас расстроить, но я не имею отношения к вашему задержанию. Видимо, кто-то из встревоженных гостей паба решил взять дело в свои руки.

– Пф... Козлы... – Анна недовольно фыркнула, но её гнев в мою сторону заметно поутих. – Кто вы и что вам от меня нужно? Вы мне помочь хотите или так, покидаться словами?

Непривычно было видеть её такой. В нашу первую встречу она была улыбчива, хоть и холодна, но теперь она словно превратилась в фурию, готовую рвать каждого, кто скажет ей слово поперёк. Бледная, почти белоснежная кожа и чёрные как смоль волосы вкупе с отстранённым, холодным лицом виделись мне признаками крайне сдержанного поведения и трепетного характера, что, судя по мнениям знакомых с ней людей, было очень близко к правде – разительное изменение привычного поведения было если не странным, то как минимум вызывающим вопросы.

– Меня зовут Ричард Камен. После исчезновения вашего семейства я безуспешно пытался отыскать вас и всех членов вашей семьи, не веря в голословные высказывания полиции. Поэтому, если вас не затруднит, я бы хотел с вами поговорить. – спокойно говорил я.

– Какое удобное время, не находите? – язвительно ответила она, но отвергать меня не стала. – Я лишь надеюсь, что сидеть мне в застенках не больше получаса. Судя по тому, что вся полиция уже во всю гудит за стенами, время давно перешагнуло за восемь часов утра. Отец лично следит за тем, чтобы мы все просыпались ровно в восемь, и его крайне озадачит тот факт, что меня даже дома нет в это время.

– Так вы не против?

Она недовольно посмотрела на меня несколько секунд, после чего прошипела:

– А чего это вы так интересуетесь нашей семьёй? Неужели вам не хватило позора моего отца? Хотите и обо мне заметочку оставить, а, мистер Камен?

Я подошёл почти вплотную к решётке и тихо ответил ей, глядя прямо в лицо:

– Хотите правду? Ваша семья пропала без вести для жителей всей страны. Ваш отец устроил ужасающее представление, после чего вывез семью в неизвестном направлении – очень многие приняли заявление полиции и поверили, что он покончил жизнь самоубийством, а вас и других членов семьи окончательно погубил.

Девушка печально опустила глаза.

– Люди, знакомые с вашей семьёй, понятия не имели, куда вы могли направиться. Я уже тогда хотел знать окончание этой истории, потому как напоследок ваш отец оставил крайне туманное замечание.

Анна недоверчиво взглянула на меня, но продолжила молчать.

– Но вот, что странно: спустя время вы один за одним возвращаетесь в город и появляетесь на людях. Все, кроме Моргана. Я уже успел пообщаться с вашей матерью и братом, и они оба рассказывают довольно жуткую историю, якобы Морган жив и окончательно потерял рассудок. Более того, они уверяют, что есть нечто... Сверхъестественное в его поведении.

Девушка закусила губу. Виновато, так, будто бы именно она была ответственна за поведение своего отца. Тяжело вздохнув, она тихо проговорила:

– Так значит, вы всё знаете. Что вы от меня-то хотите услышать?

– Изабелла и Роберт отчётливо ощущают... Скажем так, размытость собственных воспоминаний. Они немногое смогли рассказать о том времени, в течении которого вас считали пропавшими. Потому мне бы хотелось услышать и ваше видение всего того, что с вами произошло. – я был невероятно спокоен. Почему-то мне казалось, что девушка ни за что не станет со мной разговаривать, упрётся всеми конечностями, как только услышит моё имя. Но я оказался не прав.

– Ну... Он был очень зол. Тогда, после второй выставки. Я думаю, вы уже знаете и о картине, о той дьявольщине, что нас высушила. Он... Отец надеялся, что мы поможем ему, что наши жизненные силы гарантируют ему первенство. Боже, я говорю, как сумасшедшая... – девушка зарылась пальцами в волосы.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Я... Чем бы он ни занимался до второй выставки, но это явно не добрые дела. Странные люди ходили по дому, приносили ему старые пыльные книги. Он с ними ночами напролёт сидел в своём кабинете. Некоторые пытались с нами общаться, называли себя "мистиками", "чернокнижниками". А потом... Случилось, что случилось. Я видела, что его даже не заботит наше состояние. Он был свято уверен в том, что эти книги... Они помогут нам потом, после его триумфа. Но триумфа не случилось, вы знаете. Как не случилось и нашего исцеления. Три месяца он безуспешно пытался отпаивать нас разными настоями и "зельями", проводил какие-то дикие ритуалы, каждую ночь в его кабинете, там, в далекой глуши, горела свеча и доносились непонятные бормотания, будто он с кем-то разговаривал. А потом мы снова перебрались сюда.

– Зачем вы вернулись, если Морган так и не сумел добиться своего?

– Отец хотел вернуться, так как называл поместье своим "местом силы". Но... По правде говоря, мне кажется, что он вернулся только из-за книг. За небольшой промежуток в нашем доме скопилась маленькая библиотека, из которой он и черпал свои "правильные" знания. Дом отстроили, пока ремонтные бригады работали отец строго запретил нам показываться на людях. Выходила только мама, в каком-то жутком чёрном парике и с фатой, опущенной на лицо.

– Он продолжил свои... Ритуалы?

– Они стали еще хуже. Каждый день он пробовал нечто новое, в перерывах запирался в кабинете и выл, как умалишённый. Иногда выходил и выносил в небольшую галерею свежую картину, только картины эти были... Мерзкими. Тошнотворными. Я стала часто замечать, что у отца изрезаны все руки, а краска на этих картинах уж слишком сильно пахла кровью. Я думаю, что вы сможете сделать свои выводы из этого, мистер Камен.

– Так как же ему удалось вернуть ваше тело в норму?

– Я не знаю! Просто... Одним утром я проснулась и поняла, что могу подняться на ноги без боли. Мой шок был просто невероятным, на что отец спокойно ответил, что у него, наконец, получилось. Только и всего. А я и не хотела знать подробностей. Я так намучалась, так настрадалась, что мне было совершенно всё равно на способы, которые помогли мне выздороветь... – девушка тихонько заплакала, почти беззвучно.

– Как вы можете описать состояние самого Моргана?

Она отвернула лицо в сторону, вздохнула, и нехотя ответила:

– Он не в себе. Совсем не в себе. То есть... Это уже не он. Я не могу вам объяснить этого, мистер Камен, но это уже совсем другой человек. Он говорит не как отец, ведёт себя не как отец, думает не как отец. Лишь внешность остается напоминанием о нём. Не могу сказать за остальных, но я пребываю в вечном ужасе, когда остаюсь с ним один на один. Кем бы ни был этот человек, но в его душе горит чёрный огонь, мистер Камен.

– Хм... Что стало причиной вашего... Эм... Внезапного "взрыва"?

– Сама не знаю, что на меня нашло... Я ведь, знаете ли, примерная леди, вина не пью. А тут... Не то радость от выздоровления, не то попытка убежать из дома и забыть о страхе и ужасе, которые сопровождали нас всех долгие месяцы. В общем, я сорвалась. Хотела бы попросить у вас прощения, мистер Камен. Тогда, у паба... Я уже была пьяна, сорвалась на вас... Извините.

– Анна, за вами пришли! – крикнул из коридора Гэрриот.

Спустя минуту к камерам подошли изрядно опешивший Томас и... Изабелла. В первозданном виде. И вновь огонь сомнений разгорелся во мне с неистовой силой. Она была также прекрасна, как в день первой выставки. Нежная кожа, пышная грудь, тонкие, изящные черты лица, пухлые губы, умопомрачительные изгибы тела, туго стянутого корсетом, подчёркнутые элегантным бежевым платьем и красивой шляпкой. Морган излечил и её! Но... Она ведь была едва жива! Сильнее своих детей подверглась силам Бездны! Как такое возможно?!

– А, мистер Камен! Приятная встреча. – мило проворковала она. – Надеюсь, наша дочурка не сильно вам докучала. Я слышала, что она оказалась внезапно груба с вами.

– Откуда вы это знаете?

– Мы самую малость пообщались с мистером Ларри Бернэйсом. Я возместила ему все расходы на восстановление паба, чему он был крайне удивлён. Сказал, что, несомненно, расстроен произошедшим, но не хотел бы губить судьбу девушки, стоило ему узнать, через что она прошла.

– Вот как...

– Поэтому... Мы договорились с мистером Гэрриотом, что он выберет наказание на своё усмотрение. Констебль обязал нашу семью выплатить штраф, с чем я безусловно согласна, и держать юную леди под контролем дома в ближайшие три месяца. – Изабелла легко развела руки в стороны и улыбнулась: – Ситуация разрешилась.

Томас отпер камеру и Анна тут же уцепилась в руку матери. Она явно была потрясена внешним видом Изабеллы не меньше нашего, но предпочла отмолчаться. Благосклонно взглянув на дочь, Изабелла погладила её по волосам и прижала к себе. На прощание она легко ткнула меня кончиком своего красивого пальчика в нос и соблазнительно улыбнулась:

– Всего доброго, мистер Камен. Не скучайте.

Стоило им только выйти из полицейского участка, как я тут же уставился на Гэрриота в глубоком изумлении и непонимании.

– Не спрашивай. Ни единого слова, Ричард, пожалуйста, иначе я сойду с ума. Если б я только знал... Чёртова семейка...

Он быстро вышел из тюремного блока и закрылся в своём кабинете, оставив меня наедине с тысячей вопросов, которые так и вертелись на языке. Но ответы мне придётся добывать самому.

Глава 19

22.

Да будь проклят тот день, когда я вообще во всё это ввязался. Хотя... Как будто бы у меня был выбор. Как будто бы я сам решал, проснуться демону в моём теле или нет, впустить настырного Шона Маккензи в свою жизнь или просто выставить его за дверь, показать всему городу проклятую картину и утереть нос Моргану или просто остаться дома. Нет. Как и говорил Паймон, всё это уже было решено за меня. Проторенный путь, повторяющийся раз за разом с минимальными изменениями. Локации, декорации, обстоятельства, мотивы – ерунда, цветастая мишура, которая блекнет и распадается на тонкие волокна, стоит только разобрать её по сторонам и взглянуть на истину творящегося безумия.

Карандаш в моих руках сильно дрожит от усталости, ползущей по ладоням. Пальцы отказываются написать ещё хоть строчку, потому как они стёрты до грубых мозолей и едва сгибаются в суставах. Больные подслеповатые глаза щурятся, отражаясь в тонких стёклах очков, ищут ту спасительную точку, которая наконец положит конец моим страданиям и отпустит с этой земли. Но конец ещё только впереди. Газовый фонарь на столе играет бликами на моей помятой, морщинистой коже. Так много надо написать, так много смысла предстоит вложить в удивительно ровные строчки, которые демон выводит моими пальцами. Так, словно хочет, чтобы каждое моё слово непременно осталось понятным и чётким, без права на ложное прочтение и недопонимание.

Тысячи дней прошли с того рокового утра. И каждый из них непременно оканчивался едким, удушливым кошмаром, в котором Паймон пытался достать меня. Миллиарды видений и призрачных людей, которые обязательно казались мне какими-то знакомыми, почти живыми, но они все пытались достучаться до меня, всковырнуть гнойник, который мерзким уродливым пятном сидит прямо на моём сердце и не даёт покоя. И каждый раз я понимал, что передо мной стоит Он. Что он безумно жаждет наступления того момента, когда сможет покинуть дряхлое больное тело. Ведь я принадлежу ему по праву своего рождения, но он каждый раз забывает, что и он, в таком случае, принадлежит мне. В какой-то момент мы стали теми самыми тёмным и светлым началами, которые всегда борются, но никогда не могут перебороть друг друга. Паймон приходит ко мне во снах и берёт надо мной верх, но с наступлением утра власть переходит в мои руки.

Я знаю, что не вечен. Какими бы силами ни пронизывал моё тело демон, но они не могут даровать мне бессмертие. Да он бы этого никогда бы и не позволил. Ему невероятно наскучило трепыхаться в мыслях отшельника, он голоден, но единственный, кто может его накормить – я, и поэтому он скрипит зубами, рвёт меня на части каждую ночь, пронзает мои мысли когтями в попытках урвать тонкую эфемерную нить моих эмоций и проглотить так, будто бы от неё зависит вся его жизнь. Но и этого он сделать не способен: долгие годы тесного соседства избавили меня от страха, заставили навсегда запереть свои чувства под замком; я травлю его, морю голодом, заставляю злиться и метаться во все стороны, лишь для того, чтобы он остался в моей жизни ещё хоть на денёк.

Вы думаете, что так звучат слова безумца? Отнюдь. Так звучат слова законченного гуманиста. Того самого человека, который готов страдать за всех, лишь бы удержать зло внутри себя. Едва ли я буду честен, если скажу, что никогда не думал о том, чтобы прекратить эту муку. Едва ли буду честен, если не назову Паймона и всю его бесовскую братию истинными мучителями и лицемернейшими созданиями, которых я только встречал. А я находился в обществе самых богатых промышленников, герцогов и графинь, мастеров обмана и притворства. Тех, кто готов помочь лишь при условии безусловной выгоды для самих себя. И что, если не это, роднит демонов и прощелыг всех известных мастей. Роднит настолько, что между ними порой нет никакой разницы. Так я и варюсь в этом месиве, где совсем непонятно, от кого стоит уберегать это зло? Возможно, и нет в этом никакого смысла?

Кто я, оставленный в одиночестве убийца? Призрак великого прошлого, обагрённого кровью? Золотая монета, выброшенная по незнанию в котёл плавящейся латуни? А может, ужасная жертва обстоятельств? Истерзанный герой, вообразивший себе великую цель? Кем меня сделал демон по итогу? Чего он хотел добиться?

Красные от раздражения глаза застыли на плотной стопке бумаги. Горестные, злобные мысли наполняют голову одна за одной. Порви их, Ричард! Выброси в камин! Утопи на дне чёрного озера и забудь, как о страшном сне! Преврати в мокрые комки и брось в кучу нечистот! Раздави его, расправь плечи, прояви внутренний стержень и заставь подчиниться!

– Я знаю, что ты этого не сделаешь, ха-ха... – мерзко отзывается Он в моей голове.

И он прав. Ведь он знает, что именно это его и освободит. А заодно освободит и меня. Вся горечь, страх, унижение и стыд пройдут, испаряться из моего тела ровно в тот момент, как я поставлю последнюю точку и отправлю эту кипу бумаг в лапы журналистов. Они не смогут обойти это дело. Он не позволит им.

Маленький дрожащий огонёк фонаря плавно мельчает, становится едва видным. В тихом омуте фернуоллской ночи вновь просыпается богомерзкое существо, уже готовое перехватить контроль. Как только тяжелые веки опускаются на глаза, а пламя окончательно тухнет, он уже привычным движением кладёт уродливые скрюченные конечности мне на плечи и тянет в Ад.

– Как здорово, что вы решили с нами отобедать, мистер Камен. – с широкой улыбкой – дивной, такой настоящей и доброй – говорит Изабелла Алессандро.

– Мы знаем, как тяжело человеку вашего статуса вырваться на маленькую дружескую встречу. – хохотнув, говорит Морган.

– Разве же мог я, в самом деле, отказать вам в такой простой просьбе? – довольно отвечаю я, утирая уголки губ салфеткой. – В конце концов, свадьба наших детей уже вот-вот состоится. Самые крохотные детали – они ведь и самые важные, а?

Изабелла залилась румянцем, отчего тут же постаралась спрятать лицо за ладонями.

– Ричард, не напоминайте, прошу. От одной только мысли о том, что они... Они такие взрослые. Так не похожи на нас с вами. Материнское сердце не в силах выдержать такого.

– Лаура светится от счастья. Глядя на неё я то и дело вспоминаю Изабеллу в день нашей свадьбы. Такую белую, нежную, воздушную. Словно ещё чуть-чуть и она оторвётся от земли и начнет порхать на крыльях любви.

– Морган! – воскликнула Изабелла, но не смогла сдержать искренней радости, услышав такие слова.

– Будем надеяться, что и мой Джеймс спустя годы будет отзываться о вашей дочери в подобном ключе. – улыбнулся я.

– Ну, это зависит от многих факторов, дорогой Ричард. Например... Ну, даже не знаю...

– Морган хочет сказать, что любовь способна пережить многое. Любовь многое понимает и ко многому относится со снисхождением. Порой мне кажется, что я бы могла любить Моргана ещё больше, если бы он был жив.

В мгновение ока меня пробрал леденящий душу холод. Она говорит так мило, так непринуждённо. Уверенно и чувственно, будто бы ничего и не произошло. Будто слово "смерть" обозначает лишь новый этап в жизни.

– Хм... Что? – осторожно спросил я.

– Хах... Скромняга. – довольно улыбнулся Морган.

– Не хотелось бы прерывать такие тёплые беседы, особенно, когда они касаются наших детей. Я... Наверное, это я лишнего сболтнула... – осеклась Изабелла, но Морган жестом руком остановил её.

– Ничего-ничего, дорогая. Всё же, вопрос этот такой же животрепещущий, как скорая свадьба.

– Но Морган, разве прилично спрашивать такие вещи?

– Неприличным было бы игнорировать эту тему. Как никак, она касается наших отношений, и я бы не хотел, чтобы Ричард чувствовал себя неловко в моём присутствии.

– Я всё же думаю, что такие вещи стоит обсуждать с глазу на глазу, разве нет?

– Ты – моя вторая половина. Самая настоящая часть меня. И кто же, если не ты, должен быть в курсе таких щекотливых вопросов?

– Мистер Алессандро, если вас что-то... Беспокоит, то вы можете не боясь говорить об этом. – тихо проговорил я.

– Меня? Беспокоит? Ах-ха-ха! Ричард, друг мой, какое беспокойство? Сущие пустяки. Просто моя дорогая Изабелла затронула довольно интересную тему, и раз уж вы здесь, то будет неплохо, если вы ответите мне на один очень простой вопрос.

– Конечно. Всё что угодно. – спокойно ответил я, заранее зная, каким будет этот вопрос.

– Зачем ты убил меня, Ричард?

– Зачем ты убил его, Ричард?

– Зачем я убил тебя, Морган? – наши голоса прозвучали в унисон, погрузив комнату в тревожную тишину.

Гнилостные пятна разбежались по лицу Моргана. Ужасающий смрад мертвечины за секунду забил нос, под руками художника, которые он положили на стол, тут же начала образовываться небольшая лужица отвратительной жижи. Кожа обвисла, глаза помутнели, одежда быстро спала на пол. Так беззвучно, так спокойно, словно радостное лицо – всего лишь фикция, очередная иллюзия, и всё это время передо мной сидел лишь давно сгнивший труп.

– Я... Наверное, всё же не стоило поднимать эту тему. Прошу прощения, Ричард, я не хотела. Правда.

– Вы ведь знаете ответ, Изабелла. – тихо и печально ответил я.

– В самом деле? Кажется... Кажется, я не припоминаю такого. – взволнованно ответила она.

Бездыханное тело Моргана, испустив незримый дух, завалилось на стол, перевернув несколько чашек с горячим чаем и подсвечник. Свечи улетели на пол, но неведомая сила по-прежнему поддерживала огоньки на кончике фитиля. Лакированные полы медленно начали обугливаться.

– Вы в самом деле не помните?

– Боюсь, что нет, Ричард. Я не думаю, что вы забыли мои слова. Дом... Стёр мою память. – она была так мила, так роскошно красива, что по моим щекам невольно побежали слёзы.

– Я любил вас, Изабелла. А он... А он...!

С силой зажмурив глаза, я схватился за грудь. Невыносимо было вспоминать этот момент. Болезненный стон буквально вывалился изо рта, упал на скатерть и утонул в разлитом по скатерти чае. Я всегда помнил об этом. Всегда знал, что это не было причиной. Я не мститель и не горе-любовник, не сумасшедший поклонник, готовый уничтожить любую преграду на пути объекта моего желания. Я лишь отчаянный глупец, который начал действовать тогда, когда стало слишком поздно.

В глухом припадке ярости я выхватываю пистолет из внутреннего кармана пиджака и не раздумывая выпускаю все шесть пуль в уже иссохший череп Моргана. Когда пули заканчиваются, мои руки сами перехватывают пистолет за ствол и с силой молотят по раздроблённым костям, превращая их в пыль, которая разлетается во все стороны.

– Я бы сделал это ещё раз. И ещё. И ещё раз! Миллион раз! – кричал я в гневе. – И всё равно бы не сделал ничего плохого, потому что ты, сволочь, должен был умереть!

– Ричард! – вскричала напуганная Изабелла.

– Хочешь знать причину? А? Вы все хотите знать причину!

– Что на тебя нашло?!

В исступлении я бросил пистолет что есть сил об стол, и с глухим лязгом он улетел куда-то в сторону. Пыль и осколки костей поднялись в воздух, превратившись в маленькое облачко, никак не хотевшее оседать обратно на стол. Откинувшись на спинку стула, я опустил голову, положив руку на край стола.

– Вам всем только одно и надо...

– Как будто ты можешь дать что-то другое. – спокойно ответил Паймон, усевшись на том месте, где сидела Изабелла.

Стоило мне только взглянуть в его бездонные глаза, как иллюзия прервалась. Густое чёрное марево вырвалось из его тела словно из гигантской печной трубы, мерзкая желчь потекла из глаз, рта и носа, уродуя отвратительную физиономию Паймона ещё больше. Он всегда представал передо мной в моём облике. В моём теле, в таком же старом, потрёпанном и хилом, с ужасными шрамами на лице. С одной лишь разницей – Он всегда был гораздо страшнее, грязнее и безобразнее.

Окунув меня в грязное озеро его собственных мыслей, мы вновь очутились в Нигде. В абсолютном отдалении от всякого мира – и от мира реального, и от мира потустороннего. В точке, где и его силы, и мои собственные, не имели никакого значения. По-прежнему сидя на стуле, я запрокинул голову назад и закрыл глаза, пытаясь протянуть до очередного утра. Демон усмехнулся, медленно закинул ногу за ногу и сложил руки в замок:

– Да, Ричард. Конечно. Мы никуда не спешим. Не торопись.

Глухо рыкнув, я тихонько простонал, борясь с ноющей болью, разливающейся по всему телу.

– Отдохни, наберись сил. Не знаю... Можешь размяться, стряхнуть усталость.

– Какая же ты сволочь...

– Обещанного три года ждут, друг мой. А я жду всю твою жизнь. Для меня это давно не проблема, Ричард.

Демон удобно примостился на стуле, развалился на нём, после чего грубо шикнул:

– Но ты всё равно доведёшь начатое до конца.

23.

Я не стану лгать и оправдываться. Изабелла зацепила меня. В первую очередь – как ещё одна зацепка в этом грязном деле, а уж только во вторую – как... Женщина. Я знаю, что уже спрашивал её о жизни в поместье в то время, как Морган уже сошёл с ума. Но... Вы ведь сами знаете, каким шоком обернулось для меня её внезапное изменение. Она была прекрасна. Великолепна, поистине роскошна во всех аспектах. И оттого мне нестерпимо хотелось докопаться до правды. Это было невозможно. Она потеряла саму себя в тот момент, как оказалась перед картиной, как заглянула в Бездну. Иссохла и истончилась, как мумия, но внезапно обрела своё прежнее тело. И если Анна не смогла мне дать исчерпывающий ответ, как такое вообще могло произойти, то уж Изабелла... Наверное, смогла бы ответить.

Чёрт, ни в чём нельзя быть уверенным. А что, если Морган сделал с ними что-то такое, что сковывало бы настоящие воспоминания? Влил в их рты чудовищную отраву, начисто стёршую добрую память? Или... Ещё раз подверг пытке, заставив взглянуть в Бездну. Ни один из этих вариантов не казался мне правильным. Ни один из этих вариантов не оправдывал его, Моргана, не делал грязное дело хоть на каплю чище. А дело это, между прочим, становилось лишь грязнее.

Слухи быстро облетели всю округу. Внезапное изменение одной из самых красивых женщин города – это не просто обыкновенное происшествие, тем более, что Изабелла уже окружила себя множеством грязных сплетен, которые касались её и её семьи. Она ведь Алессандро.

Так, Мартин поведал мне, что во время очередного званного ужина в его доме собрались видные гости, которые практически напрямую могли управлять делами города. И эти люди, прокляни их Создатель, не стесняясь обсуждали, каким же образом могла Изабелла вернуть былую красоту. Конечно, не обошлось и без моего имени. Кто-то вполне серьёзно обсуждал возможность, будто «известный на всю округу демонопоклонник» – вы правильно догадались, именно я – мог помочь несчастной женщине. Якобы влечение, какое она проявила ко мне в полицейском участке, было прямым знаком нашей греховной связи. Да-да, вы не ослышались, об инциденте в полицейском участке все знали лишь в том плане, что Изабелла Алессандро оказала мне знаки внимания, а не как историю о внезапно буйной дочери Моргана.

По правде говоря, об Анне забыли также быстро, как и вспомнили – лишь Ларри Бернэйс всё никак не мог отпустить эту ситуацию и периодически напоминал и Мартину, и Шону о том, что «семейка-то Алессандро странная, что просто жуть». Изабелла исправно выполняла своё обещание и заперла дочь дома, чтобы подобных эксцессов больше не случалось, потому все сплетни и слухи вокруг неё затихли также быстро, как и возникли.

Мою же персону полоскали как только могли. До самых последних косточек разбирали всё то, что я уже сделал. И закономерным стало то, что подозрений с каждой чёртовой сплетней становилось только больше. Припомнили и картину, которая околдовала всех присутствующих на выставке, вспомнили внезапно начавшуюся борьбу между мной и Морганом и то, как быстро она закончилась моей «безусловной победой». Не могли они пропустить и момент моего внезапного «ухода», когда я на добрые полгода просто перестал появляться на публике, исследуя и обдумывая всё то, что я успел узнать о Моргане и его семье. Им казалось странным такое пристальное внимание к уже бесславным людям, которые хапнули горя сполна. Как вы понимаете, богатеи и недалёкого ума дамочки заключили, что всё это делалось исключительно потому, что я хотел окончательно закопать фамилию Алессандро в нечистотах и добиться того, чтобы все могли вспомнить лишь моё имя. Какой же бред...

– Представь себе эту гнилую когорту, Ричард. Умные и образованные люди, сколотившие состояние, в добром уме и даже не сильно пьяные несут такой откровенный бред! – недовольно цедил Мартин. – Уши в трубочки скручивались от того, что они там говорили.

– Почему я не удивлён... – спокойно отвечал я, мерно покуривая длинную сигару, любезно предложенную мне Мартином.

– На твоём месте я бы не был таким спокойным. То, что ещё недавно воспринималось как беспочвенный поток сознания, внезапно начало обретать вполне устойчивую форму и даже своих последователей. – серьёзно проговорил он.

– И что же ты предлагаешь? Ты ведь прекрасно понимаешь, что эти слухи рождены не из-за того, что какая-то тайная правда случайно просочилась наружу. Всё это – домыслы. При чём такие, каких стоило бы стыдиться в приличном обществе.

– Ты не понимаешь. С самого начала за тобой тянется длинная дорожка из сплетен из слухов. Да, у них не было никакого подтверждения, что и играло тебе на руку. Твой внезапный подъём, появление Шона в твоей жизни, богатство, слава. Всё это настолько странно и необычно, что вполне себе подходит под определение «невидимой руки». Как, бишь, его зовут... Александр Грэйсон! Владелец ювелирной мастерской, который состряпал все лучшие побрякушки для самых богатых родов Англии. Так вот он уверен в том, что тебя вели с самого начала и дали вырваться вперёд, чтобы убрать осточертевшего зазнайку Моргана.

– Пусть лучше они думают, что меня и мою славу создали искусственно, чем верят в байки про демонов и колдовство. Поверить не могу – взрослые люди, умудрённые жизнью, которые больше моего должны понимать всю абсурдность их заявлений, со всей серьёзностью обсуждают демонопоклонничество и заколдованную картину. Это ведь просто смешно!

Мартин усмехнулся, но не ответил. Лицо его на момент выразило вполне отчётливое сомнение, но он поспешил отвернуться. Как жаль, что я это заметил.

– Боже, Мартин, только не говори, что ты всему этому веришь!

– Я... К сожалению, я был там, Ричард. И на первой, и на второй выставке. Видел, как ты ведёшь себя, как сильно уцепился за Моргана и за его семью. Эта Анна... Да и Изабелла, что уж там. – тихо проговорил он, поднявшись с места и присев на край стола.

– Но ты ведь сам сказал, что это бред!

– Но есть ли у тебя другое объяснение? Есть ли какой-то ответ на все эти «бредовые» заявления? Если это так – тогда будь добр, ответь. Расскажи нам всем, в чём мы заблуждаемся, что надумываем себе, а о чём говорим вполне трезво.

– Хах. В самом ли деле я должен оправдываться перед вами? Вижу, что вы уже достаточно поверили в собственные умозаключения, чтобы искать какое-то другое видение происходящего. Даже если я скажу тебе самую настоящую правду, то ты лишь примешь это к сведению и запишешь меня не просто в список «искусственные знаменитости», но и в число сумасшедших. – с обидой произнёс я.

– Кажется, мы и так говорим о вещах, которым нет простого объяснения. О тёмных силах, о колдовстве и демонах. Не делает ли нас всех это немного... Сумасшедшими? – ответил Мартин.

– Нет, Мартин. Вы говорите о слухах и сплетнях, в которые верите. Как раз это и делает вас сумасшедшими. Но не меня. Включите голову и подумайте об этом рационально, отбросив предубеждения и суеверия. Кому это было выгодно, кто кого хотел убрать и чем это по итогу кончилось. – рыкнул я. – Я думаю об этом каждый день. И буду думать до тех пор, пока не найду ответ.

– Так значит, отбиваться от нападок ты не собираешься?

– Ты в своём уме? – не веря своим ушам произнёс я. – Какой... Какой смысл вообще опровергать лживые слухи? Поиметь помощь? Я уже достаточно натерпелся смешков за спиной и непонимания, чтобы вот так сразу просить о помощи хоть кого. Я делал всё в одиночку, искал информацию, чуть ли не копал землю голыми руками, чтобы найти хоть крупицу правды, в то время, как все вокруг лишь отворачивали голову и делали вид, будто ничего и не произошло. Они выбросили семью Алессандро из своих мыслей, так, будто бы всех их никогда и не существовало. Так, будто бы ужас, который они все испытали в тот чёртов вечер, вообще ничего не значит!

– Вот и ответь нам всем, зачем ты это делал? Для чего рыскал и для чего копал?

– Что бы я тебе ни ответил – ты вряд ли будешь доволен. Я могу сказать, что хотел утереть всем нос и стать тем, кто раскроет загадочное дело. Могу сказать, что был напуган безумием Моргана и оттого захотел вывести его на чистую воду. Чёрт, я могу на потеху вам всем сказать, что с помощью демона в моём сердце увидел мысли Моргана и узнал, что он тоже – вот так новость! – стал одержимым, и поэтому я и уцепился за него, чтобы остановить! – выпалил я.

Мартин горько усмехнулся и закачал головой.

– Боже, ну и... Тебе самому не смешно? Зачем ты упрямишься?

Я подскочил со своего места и грубо шикнул прямо в лицо Мартина:

– Потому что внезапно я узнал, что вокруг меня вьются чёртовы гады, которым моё существование очень уж мешает. Не рассматривал такой вариант, а? Что-то мне теперь самому стало интересно, а на кой чёрт вы вообще так бурно меня обсуждаете? Чего хотите добиться?

Мартин оскалился, не ожидав такого напора, и пихнул меня в грудь рукой:

– Просто признай, что ведёшь какую-то грязную игру. Конечно, ты не расскажешь нам всей правды. Но люди вокруг чувствуют, что с тобой что-то не ладно, только понять не могут, какая тебе от этого выгода?

– О выгоде, которая рождается из пустых слов, ты, дорогой Мартин, должен знать всё. Видимо, все тебя переоценили. В том числе и ты сам.

– Не прикидывайся, будто не понимаешь! Ты хотел, чтобы о тебе говорили? Чтобы все помнили имя Ричарда Камена, даже в те дни и моменты, когда он не делает ровным счётом ничего выдающегося? Если так, то ты опростоволосился, Ричард. О тебе вспоминают, будь уверен – но только как о человеке, который либо обезумел и погряз в грязных делах, либо оказался пустышкой, получившей славу за чей-то счёт! Может, хочешь это изменить?

Я грубо рассмеялся, совершенно не сдерживаясь.

– Забавно, что те же слова сказал мне Морган во время нашей последней встречи. Он хотел, чтобы его помнили всегда, не взирая на всё то, что он сделал. Пускай не имя, но те эмоции, что остались в памяти людей. Хочешь сделать из меня его копию? Так вот, дружище, ты ошибаешься.

– Ты уже это сделал, идиот. Как ты не понимаешь? – шикнул Мартин. – Заносчивый богатей, что кичится своими картинами и теми непонятными делишками, что проворачивает за спиной у всех остальных. По мне так отличное описание и Моргана, и тебя, не находишь?

– Да, вполне точное. – глумливо посмеялся я. – С одной лишь разницей – я чёртов одержимый демоном колдун, гипнотизирующий людей своими полотнами! Каюсь и признаюсь, но только перед тобой, мой дорогой друг!

– Какой ты всё-таки придурок, Ричард... Так и знал, что нормального разговора у нас не выйдет.

Я затянулся сигарой, после чего выпустил облачко сизого дыма прямо Мартину в лицо. Посмаковав горько-кислую слюну, я бросил сигару на пол и растоптал её ногой, так громко стукнув каблуком, что эхо удара разлетелось по всему дому Лэнсдейла.

– Не забудь только рассказать об этом всем своим дружкам, как самый последний подлец, Мартин. Такого моё сердце точно не выдержит, ты просто уничтожишь меня! – рявкнул я и вышел за двери, напоследок ляпнув ими со всей силы.

Глава 20

24.

Теперь я мог официально заявить, что оказался один в своём нелёгком деле. Мартин – кто бы мог подумать! – оказался лгуном и просто втирался ко мне в доверие, чтобы разузнать подробности. Шон давно отдалился от меня, и что-то мне подсказывает, что даже на протяжении нашей совместной работы дурные мысли точно также посещали его голову. От критика Гарри Дэймура в последнее время совсем ничего не слышно – да и пусть, всё равно ничего полезного он мне больше сказать не сможет, особенно после того, как Паймон вырывал его разум из-под властной руки Асмодея. Томас Гэрриот давно считает меня за психа, хоть я и не могу сказать, что встреча с Изабеллой и Анной не пошатнула его убеждений. Вся элита города шепчется за моей спиной, придумывает мне самые невероятные способности и приписывает всю грязь, о какой только может подумать.

И не было бы в этом никакой проблемы, если бы они не были правы. Неужели я настолько изменился, что связь с потусторонним буквально сочится из меня и становится видной для любого мало-мальски внимательного человека? Они видят странности, чувствуют изменения, не могут найти им объяснений и в итоге приходят к умозаключению, будто ничего другого, кроме как связи с демонами и признание меня еретиком, не ложится так хорошо на мою историю. Знали бы все эти предприниматели, торговцы и зажиточные фамилии, как они близки к правде, то бросили бы меня в костёр в тот же момент, как увидели бы где-нибудь на улице.

Я вспоминаю взгляд Мартина, когда мы вместе вышли на улицу у паба. Такой странный, такой подозрительный. Видимо, он уже давненько поймал себя на мысли, что удивительные вещи, которые происходят со мной в жизни, есть ни что иное, как происки совсем незнакомых ему людей или сил. В городе, где Мартин Лэндсдейл знал буквально каждую плешивую собаку, таких невероятных людей не могло появиться по щелчку пальцев.

Как жаль, что все они связывают эти слухи лишь со мной. Огромный горящий знак опасности, висящий над поместьем Алессандро, как будто игнорируется ими, словно и нет больше никаких Алессандро! Гэрриот, окончательно запутавшийся в том, во что ему теперь верить, мог быть последним, кто хоть как-то способен мыслить адекватно. По крайней мере, я на это надеялся.

Конечно, я пошёл к нему. И впервые я понял, насколько же прогнил Фернуолл. По пути к полицейскому участку, который располагался в небольшом райончике под названием «Кристалл Сквер», получившим своё имя благодаря известному отелю, я столкнулся по меньшей мере с десятком людей, которые чуть ли не переходили на другую сторону улицы, лишь бы не встретится со мной лицом к лицу. Мальчишки-газетчики, которые зазывно орали громкие заголовки, тут же замолкали, стоило мне только пройти рядом с ними. Чистильщики обуви, так нагло пытавшиеся затянуть в свои закутки обычных прохожих, скрывались от моего взгляда и отворачивались.

– Это ведь он! – шептались за моей спиной. – Ты слышала, что говорила Кэйтлин...?

– Бесовское отродье... – кряхтели старики, проходя мимо.

– И куда смотрит епископ? – крестились старушки, стоило им только взглянуть на меня.

– Кажется, у тебя была его картина? Не думала... Ну... Избавиться от неё? – шипели миленькие леди, сидящие на веранде небольшого кафе.

– Я слышала, что его бросили все его друзья и даже партнёры, потому что чувствовали, что он одержим! – с ужасом в глазах цедили полные дамы, наклонившись друг к другу, чтобы остальные не могли разобрать их слов.

Я шёл по улице, словно оголённый нерв. Тысячи шепотков вгрызались в мою плоть, сотни глаз горящими отпечатками остались на моём теле, язвительные комментарии заполняли мысленную книгу. Откуда в людях столько желчи? Откуда в них могло взяться так много ненависти к человеку, которого они совсем недавно возносили выше всех известных художников?

Суеверия, домыслы, предположения и откровенные выдумки – у них не было ни единого доказательства моей вины, не было даже намёка на то, что со мной что-то не так, но внутреннее чутьё подсказывало им, что такого удивительного человека не могло появиться на пустом месте. Они верили, внимали каждую крупицу, каждый новый слух проходил через их сердца и находил там свежий, полный сил отклик, который не позволял им усомниться.

– ЭЙ! Это ты Камен? – рявкнул здоровенный мужчина, одетый в окровавленный мясницкий фартук. – Что-то многовато о тебе говорят в последнее время.

Я не стал отвечать. Ответить ему – значит ввязаться в неприятности. Он только этого и ждёт, будьте уверены. Эта ловушка, из которой нет выхода. Ответишь – и станешь оппонентом. Промолчишь – станешь проблемой, которую надо решить.

– Я с тобой разговариваю! Щенок, прояви-ка хоть немного уважения к старшим! – мясник набычился, вышел из-за прилавка и быстро пошёл в след за мной.

Прохожим понравилось это представление. Им казалось, что это идеальный момент для того, чтобы подкрепить или разрушить свои самые смелые ожидания. Прямая конфронтация, драка – и не с кем-нибудь, а с тучным и здоровым мясником, который одним ударом наотмашь сможет снести мне голову. Если я каким-либо образом смогу выйти из этой потасовки победителем, то больше не будет слухов и домыслов – в головах людей закрепиться лишь то, что Ричард Камен смог одолеть мясника в два раза больше, шире и сильнее его. Вот и всё. А каким образом – риторический вопрос, на который не нужно ответа. Ведь все и так его знают.

– Ты там оглох совсем?! Я к кому обращаюсь?! Сбежать удумал?

Кулаки налились тяжестью. Свинцовой тяжестью, будто внезапно каждая косточка в моих кистях слилась воедино, стала цельным куском наковальни. Я остановился на месте и тяжело вздохнул. Небольшая прогулка до полицейского участка обернулась неприятностями, каких я даже не мог себе представить. Медленно развернувшись в сторону мясника, я уставился на него злобным взглядом, но с места своего не сошёл. Мясник подошёл ко мне вплотную: запах свежего мяса, крови и пота этого здоровяка тут же ударил в нос.

– Смелый такой? А? – шикнул он, чуть ли не вжав своё лицо в мою голову.

– Если есть, что сказать – говори. – ответил я.

– Ходят слухи, что в нашем добропорядочном верующем обществе завелись придурки-еретики. Чертовщиной занимаются, людям мозги пудрят.

– А я здесь причём?

– А ты среди них главный. Ну, как минимум самый известный.

– Чем докажешь, здоровяк? – спокойно ответил я, но чувствовал, как накаляется обстановка. Почувствовал это и Паймон, приоткрыв засовы своей клетки и выглянув наружу.

– Гарри Дэймур залез в петлю. Люди говорят, что ты его видел в последний день его чёртовой жизни. Девка эта, дочка Алессандро, погром устроила, когда тебя увидела. Труп недавно нашли – не поверишь, идиота, который к тебе домой вломился. Полицейские засекли какого-то страшного урода, как начали выспрашивать, кто такой, так он сразу и сознался, что с тобой дела имеет.

Мясник схватил меня своей лапищей за лацкан пиджака и рыкнул прямо в лицо:

– Ч-чёрт, не многовато ли совпадений, Камен?!

Грубо толкнув его в грудь, я ощетинился:

– Кому-то очень хочется, чтобы моя жизнь превратилась в кошмар, правда?

– Не вздумай, Ричард. – весело шептал Паймон в моих мыслях.

– Кто-то очень хочет, чтобы правду никогда не узнали? – громко воскликнул я. – Убрать меня ведь так просто, да?!

– О нет, он ведь злится. – хохотнул демон.

Языки тёмного дыма начали сочиться из моего рта. Тяжёлые лапищи демона с силой сжали мои кулаки, но не для того, чтобы остановить – совсем напротив, для того, чтобы даровать мне больше сил. Густая чернь потекла из глаз и замызгала всё лицо, жгучая боль на груди пробудила сигил, позволив Паймону выбраться наружу.

Мясник ощутимо напрягся, вероятно, почувствовав ту необычайную силу, какая в мгновение ока обуяла моё тело. Он замахнулся на меня кулаком, но я тут же схватил его за руку и сжал так сильно, что мясник тут же завопил от боли и упал на колени. Вывернув его запястье под неестественным углом, я почти что уложил его на сырую брусчатку.

– Не переусердствуй, Ричард. Иначе проблемы не заставят себя ждать...

Отшвырнув толстую руку мясника, я громко цыкнул и вскрикнул, обращаясь к толпе зевак, которая уже обступила нас полукругом:

– Этого хотели?! Довольны?

Мясник лежал на земле и громко рыдал от боли. Вряд ли я ему хоть что-то сломал, но когти демона, вонзившиеся в его руку, оставили неизгладимые впечатления и мысленную боль, несопоставимую с нанесёнными увечьями.

Из толпы вдруг вышел человек, которого я уже видел слишком много раз. Я практически уверился в том, что то и был Шейн Маккинли, как бы скрытно он себя ни вёл. Мужчина в дорогом пиджаке подошёл ко мне, опустил руку, и шепнул на ухо:

– Мистер Камен, вы чуть-чуть перегибаете.

Маккинли мило улыбнулся, после чего повернулся к толпе и замахал руками:

– Господа, здесь не на что смотреть. Всё интересное вы уже увидели, проходите, не задерживайтесь! Давайте, давайте, расходитесь!

Шейн осторожно подхватил меня под руку и увёл в небольшой переулок, в котором находился вход в крошечный паб. Усадив меня на высокий барный стул, он жестом попросил бармена налить две порции виски. Схватив свой стакан, он сел на некотором удалении от меня. Повисло неловкое молчание, которое Маккинли не особо спешил развеять. Глотнув виски, я тяжело вздохнул и тихо проговорил:

– Да... Спасибо, мистер Маккинли...

– Что конкретно ты делаешь, Ричард? – спросил он с улыбкой.

– Что...? Я... Ничего! Хотел дойти до полицейского участка!

– Тц! – цыкнул он. – Ты что, в пещере поселился? Не слышал новостей, не слышал разговоров?

– Слышал, да. Прекрасно, мать его, слышал. – огрызнулся я.

– И? Неужели ты подумал, будто это просто слова?

– Это бредовые слухи. Вот и всё.

Маккинли усмехнулся и отрицательно покачал пальцем.

– Будь так – нам бы не пришлось за тобой приглядывать.

– Что, прямо по своей инициативе решили приставить ко мне парочку мордоворотов? – спросил я с сомнением.

– Не будь дураком, конечно нет. – посмеялся он. – Определённый человек встревожился, когда узнал последние новости, потому попросил нас позаботиться о тебе. Только и всего.

– И кто же это?

– Да разве доверяли бы нам такие щекотливые вопросы, если бы мы рассказывали о наших заказчиках направо и налево? – снова посмеялся Шейн. – Просто радуйся, что ещё не всему городу на тебя плевать. По правде говоря, радуйся, что нас не попросили тебя убрать.

– Да, спасибо, чудесные новости. – саркастично отметил я.

– Ты жив, свободно ходишь по улицам, не боишься оборачиваться. По-моему, просто сказка, а не жизнь.

– Почему они на меня ополчились?! – нетерпеливо выпалил я вопрос.

– Несколько новостей изрядно поубавили твой авторитет в глазах обычных людей. Мягко говоря. Ты стал почти что персоной нон-грата в этом городе, Ричард. Это... Скажем так, не у каждого бы получилось это сделать также быстро, как у тебя.

– И что же это за новости?

– Что ж, мистер Камерберг уже отчасти посвятил тебя в них. – Маккинли вытянул толстую сигару, раскурил её, после чего продолжил: – Твоего старого знакомого, мистера Дэймура, нашли повешенным в собственном доме. Нашли уж очень поздно, когда тело оторвалось от сгнившей головы и шумом разбудило соседей на этаж ниже. Приехавший доктор заключил, что смерть наступила около недели назад. Все прекрасно знали о проблемах Гарри с алкоголем, но тревогу забили лишь тогда, когда ты наведался в Галерею и застал его в самом плохом состоянии, какое с ним только случалось. После этой встречи он уехал домой и... Всё. Больше о нём никто ничего не слышал.

– Упаси Создатель его душу... – тихо проговорил я.

– Второй не менее знаковой новостью стало то, что уже знакомый и вам, и нам мистер Руперт Смит, по чьей-то указке вломившийся в ваш дом за книгами, был найден. Мёртвым, разумеется. Немногие знали о том, что это был именно тот человек, что перешёл вам дорогу, но эти немногие смогли растиражировать эту историю на весь город. Вуаля – вы на прицеле у полиции. – спокойно говорил Шейн.

– Но вы ведь знаете, что я этого не делал!

– О, конечно знаем. Не волнуйтесь, замолвим за вас словечко. Даже бесплатно. – с улыбкой ответил Маккинли.

– Матерь Божья...

– С одним условием. Что это были за книги, Ричард?

– Какие-то древние книжонки оккультной тематики. Демоны, Ад, иерархия... Бред, одним словом. Я узнал, что Изабелла Алессандро по просьбе Моргана оставила их под моей дверью. Так они хотели меня подставить. Видимо, план этот должен был сыграть в долгую...

– И несомненно сыграл. – покачал головой Шейн. – Само появление членов семьи Моргана вызвало массу вопросов. А уж когда они внезапно изменились, то люди начали задаваться вопросом, как у них это получилось. Тут-то и сошлись звёзды. Вернее, вы с Изабеллой.

– Мы с Изабеллой не сошлись! – рыкнул я.

– Да? Ну и ладно. Я не осуждаю. – посмеялся он в ответ. – Важнее то, что себе придумали люди. Они видели вас у Церкви, они видели вас в полицейском участке. Некоторые бобби ужас как захотели раструбить об этом всем и каждому. Вероятно, просто позавидовали.

– И в чём же логика? Причём тут я и загадочное исцеление Изабеллы?

– Ну как же. Вы, мистер Камен, с самого начала вызываете вопросы. Сначала выставка, на которой все оказываются загипнотизированы вашей картиной, потом изменение мистера Алессандро, его исчезновение. Появление его семьи в городе, которая точно также претерпевает изменения. И всё это после встречи с вами. Уф, бедняга Роберт так плохо сохранился... Почему вы не помогли и ему? Ужасное зрелище. – весело проговорил Шейн.

– Я... Я...!

– Это шутка. Просто шутка, мистер Камен.

– Чёрт...

– Дела плохи, правда? – я совсем не мог понять, почему же Шейн так весел, но казалось, будто каждое слово приносит ему массу удовольствия.

– А вы-то зачем за меня вступились? Разве вам, как и всем остальным, не кажется логичным весь этот бред?

– Знаете, мистер Камен... Даже у убийц есть свои адвокаты. Было бы крайне занимательно оказаться в ситуации, когда весь город ополчился на одного человека, а самая грязная банда, как нас называют за глаза, внезапно его защищает.

– Звучит просто ужасно.

Маккинли густо засмеялся.

– Я знаю. Здорово, правда?

– Так значит, вы не верите слухам?

Шейн скорчил задумчивую мину, покачал головой из стороны в сторону, после чего ответил:

– Может быть. А может и нет. Какая разница? По-моему, важно лишь то, что ваша шкура не висит на мясницких крюках.

– Беспокоюсь, как бы эта шкура всё-таки там не оказалась, задумай вы поступить по-своему, а не по воле заказчика. – серьезно проговорил я.

– Нам платят слишком много, чтобы разбрасываться такими ценными заказами. Я не буду лукавить, мистер Камен, юлить не умею да и не хочу уметь. Мы и раньше думали, что вы ходячий мешок золота, однако теперь в этом только убедились. Пока вы нам выгодны – живите свою жизнь, какой бы она ни была. Хоть принесите в жертву сотню козлов, а после станцуйте на их костях. Но знайте, что как только кошелёчек закроется – с последствиями своих действий вы будете справляться сами.

– Да уж. Честно.

Маккинли пожал плечами и улыбнулся.

– Надеюсь, не сильно вас напугал. Извините, не хотел заканчивать разговор на такой тяжелой ноте.

Я тяжело выдохнул и потёр переносицу пальцами. Чёрт бы побрал всех этих послушных овечек, которым так нагло запихали в умы бездоказательные бредни. Я прекрасно понимал, что все они правы. Но то, как легко они поддались на манипуляцию, не имея даже самого крошечного доказательства моей вины, вводило в ступор. Они на самом деле знают лишь то, что из раза в раз пересказывают друг другу такие же взбалмошные и злые языки! Пережёвывают одни и те же мысли день и ночь, благодаря чему теряется истинная форма слов. Но приговор, который горожане вынесли мне, казался совершенно безапелляционным, потому как уж слишком сильно был похож на правду.

Но стоять на месте и ждать, надеяться, что буря утихнет и даже не заденет меня случайным ударом молнии, было крайне глупо. Я уже успел поучаствовать в потасовке, уже успел испытать на себе ядовитые взгляды и перешёптывания за спиной. С каждым днём у меня оставалось всё меньше возможностей для выбора. Но и решиться так сразу я не мог. Я должен был знать, что меня может ожидать в поместье. А для этого мне нужны были две вещи – проверенная информация и защита.

– Мистер Маккинли... Раз уж мы с вами так откровенно поговорили, то не будете ли вы так любезны... Поделиться информацией?

Шейн внимательно посмотрел в мои глаза, широко улыбнулся и ответил, чуть поддавшись вперёд на стуле:

– Хах. Возможно.

– Как вы и сами понимаете, дела мои довольно... Плачевны. А это значит, что мне срочно нужно увести внимание этих людей на какую-то другую точку.

– Ох, Ричард, разве ж не этого вы так хотели? Всё внимание сейчас прикованно к вам. Вообще всё.

– Нет, мистер Маккинли. Совсем не этого.

– Вы ведь врёте, правда? По глазам вижу, что происходящее вам не нравится, но душа-то... Радуется.

– Несказанно... – шепнул Паймон.

– Кхм... Как бы то ни было, я бы хотел довести до конца дело, которое начал уж слишком давно. И для этого дела мне нужен один конкретный человек. Роберт Алессандро.

– С этим вам гораздо охотнее поможет мистер Гэрриот. Потому как Роберт уже двое суток торчит в тюремной камере. Вроде как, в той самой, где сидела Анна. Рассказывает Томасу небылицы, делится каким-то бредом. В общем-то, ничего необычного для человека, который выглядит как раздавленный поросёнок. – Шейн откинулся на спинку кресла, набрал в рот ароматного дыма, после чего с силой выдохнул струю в потолок: – Что-нибудь ещё? У нас заканчивается время, мистер Камен. Мы и так задержались. Отняли у бармена слишком много времени – боюсь, что если мы продолжим в том же темпе, то он не сможет собрать выручку, чтобы заплатить нам.

– Буду краток. Изабелла Алессандро – где она?

– О, а говорил, что не связан с ней! Ричард, вот зачем все эти недомолвки? – посмеялся Шейн. – Мисс Алессандро наслаждается жизнью в поместье. Как и раньше, раз в неделю посещает церковь. Прогуливается по рынку, покупает свежих овощей и парного мяса и отчаливает обратно, ухаживать за садом и праздно выпивать бокал родного её сердцу проссеко. Так что если вы хотите повидаться – лучшего дня, чем воскресенье, не придумать.

– Что думает Томас Гэрриот насчёт слухов?

– Вот это я понимаю – не в бровь, а в глаз! Уважаемый констебль по началу страсть как захотел засадить тебя за решетку и избавиться от всех своих проблем. Ты бы только его видел, Ричард! Злой, напыщенный, ругается, у-у! – Маккинли весело загоготал. – А потом... Осёкся. Встал, подумал, тяжело вздохнул. И не стал делать ни-че-го. Вот и думай после этого, чего он хочет на самом деле.

– Ладно... Что происходит в поместье Алессандро?

– Бинго, Ричард. Три из трёх! Вот так и надо задавать вопросы! – он воодушевлённо ткнул в меня пальцем, но быстро сжал руку в кулак: – Как жаль, что я не могу дать тебе ответа. Никто не знает. Мы присматриваем за домом с тех самых пор, как чудная семейка начала появляться на улицах города. Они просто выходят из дома, просто едут в город и просто возвращаются обратно. Окна закрыты, шторы задёрнуты, двери закрыты на замки, свечей не горит, в ворота поставили какие-то хитрые замки, да ещё и сам забор подняли, так что так просто через него не перебраться. Словом, они хорошо поработали над тем, чтобы мои парни не смогли туда залезть. Поэтому... Я не знаю.

– Кто-нибудь из моего окружения был связан с Морганом Алессандро?

– Эх, а вот тут ты уже поплыл... Я-то думал, что чёткие и ясные вопросы будут идти и дальше, но это ничего, ты еще учишься вести диалог, это понятно, я не осуждаю...

– Кто из них? – повторил я.

– Эх... Коротко – никто. Много кому предлагали, мы даже знаем пару случаев, когда уже вот-вот, почти что согласились, но нет. Если ты думаешь о ком-то плохо, если подозреваешь их в чём-либо – будь уверен, то была их личная инициатива, а не наущение со стороны. Мистер Лэндсдейл не даст соврать. Каков гад...

– Здорово...

– Это всё? Мы закончили? Время дорого, Ричард, дорогой, пора заканчивать. – протараторил Шейн и постучал пальцем по циферблату карманных часов.

– К чему такая спешка?

– Может быть у тебя и нет никаких забот, кроме как отбиваться от толпы нерадивых воздыхателей, желающих тебе смерти, но вот наша работа не заканчивается никогда.

Шейн рывком поднялся со стула и свистнул. Из небольшого коридорчика тут же вышли двое Крикунов, державших пистолет у шеи напуганного до смерти мужчины. Стоило Маккинли взглянуть на лицо мужчины, как он тут же зацокал языком:

– Да отпустите его уж наконец, Маккинли! Окуэлл! Как-то это... Дико, что ли. Негостеприимно.

– Вопрос на засыпку. Мне нужно встретиться с Гэрриотом. Но по понятным причинам напрямую к нему я попасть не смогу. Сможете ли вы устроить встречу?

– А вот это раз плюнуть. Думается мне, что мистер Гэрриот и сам не прочь задать вам пару вопросов. А теперь – домой! Господа Маккинли проводят вас по незаметной улочке, так, чтобы не дать вам снова набить кому-нибудь морду, мистер Камен. – Шейн похлопал в ладоши и прикрикнул: – Пошли, пошли!

Спустя полчаса я уже сидел в любимом кресле и переваривал услышанное. Мардж встревоженно суетилась рядом, перетряхивая выстиранные сорочки и брюки. Только сейчас я подумал о том, что опасность, на самом деле, нависла не только надо мной. Самые близкие мне люди, совершенно непричастные ко всей этой истории, точно также могли получить столь нежеланное внимание. Мардж, отец... Подумать только – весь город огромным скопом ополчился на меня лишь потому, что разрозненные происшествия каким-то нелепым образом связали именно со мной. И почему? Из-за неприязни? Страха? Сомнений, что они на самом деле могут оказаться правы?

Судя по тому, что рассказал мне Шейн, Гэрриота всё же не стоило списывать со счетов. Он колеблется. Не знает, во что ему верить, а во что нет. И я его прекрасно понимаю. Внезапное изменение Изабеллы в очередной раз заставило меня взглянуть на происходящее по-новому. Массовое помешательство людей, возжелавших моей смерти, лишь усилило моё ощущение, будто человеческого замысла здесь более не было. Мало по малу я убеждался в том, что все подозрения, стоявшие на зыбкой почве, рушатся одно за другим, как рушатся и мои отношения с теми, в ком я сомневался больше всего. Возможно, что это закономерно. Возможно, что так и должно было случиться.

Паймон говорил, что всё прописано заранее. Что всё это уже случалось и шло по абсолютно одинаковому сценарию. Значит, я на правильном пути. Уродливом, гадком, опасном, но правильном.

Глава 21

25.

– Эй, Камен! Лови! – острый кусок кирпича прилетел прямо в стекло, разбив его на мелкие кусочки.

Малолетние идиоты больше других загорелись идеей поквитаться с человеком, который, по их представлениям, заслуживает не только порицания и изоляции, но и самых натуральных насмешек и издевательств. Эх... Это уже третье разбитое окно за последние несколько дней. По началу внезапный грохот бьющегося стекла пугал до дрожи в коленях, но со временем начал вызывать лишь раздражение и злобу. В моменты, когда я уже готов был раскрыть двери на распашку и выпрыгнуть из собственного дома, чтобы отвесить несколько оплеух соплякам, появлялись Крикуны и заботливо заталкивали меня обратно, а недоноскам объясняли на «понятном» языке, что так делать больше не нужно. Не очень-то это и помогало, будем честны. Зато подручные Маккинли здорово отрывались на несносных подростках: выкручивали им уши, хлестали розгами, особо наглым прилетал пинок под зад, да такой силы, что на опухшей заднице они вряд ли смогли бы сидеть ещё с неделю.

Гораздо тяжелее было справляться с напыщенными поборниками морали. Мужчины и женщины, что вознамерились вывести меня на чистую воду, частенько стали захаживать для проведения «беседы», которая, вполне понятно, заканчивалась потасовкой и разбирательствами с теми же Крикунами. Иногда это выливалось в такие драки, что мои «защитники» грозились перестрелять всех, в том числе и меня, если хоть ещё один из этих недоумков сунется к моему дому.

– Не парься, Камен. Стрелять не будем. Пока что. Но уж точно не в тебя, нет. Своя жизнь дороже. – говорили мне бугаи Маккинли, когда очередная свора ненавистников ковыляла прочь с набитыми боками.

– Может, всё же стоит? Хотя бы разок, чтобы они поняли, что сюда им лучше не соваться. – говорил изрядно уставший я.

– Они потом с тебя шкуру живьём сдерут, если поймут, что ты такой же гад, как и мы. Остынь. Посиди дома, выпей чаю. Не видишь, что мы тут развлекаемся? – грозно процедил Крикун, почти что угрожающе.

– Ага. Точно. – ответил я злобно.

Видимо, Крикун понял, что немного перегнул, потому тут же постарался сгладить углы:

– Извини, Ричард. Но таковы указания. Тебе лучше сидеть дома и не высовываться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Разборки с придурками – наше дело, тебе лучше не вмешиваться, иначе до свершения своего грандиозного плана можешь и не дожить. Нас не любят куда сильнее, чем тебя, так что ради собственной безопасности позволь нам махать кулаками. Лады?

– Эх... Ладно. Проехали.

– Вот и хорошо. – Крикун похлопал меня по плечу своей здоровенной лапищей, после чего тихо проговорил: – Жди гостей сегодня ночью. Окуэлл договорился.

Удивительно было узнать об этом спустя почти неделю после нашего разговора с Маккинли. Неужели Томас настолько сомневается в своих мыслях, что так неохотно согласился поговорить со мной? Или же давление общественности на него и полицию города так сильно сковывает ему руки, что встречу пришлось назначить лишь через неделю, да ещё и под покровом ночи? Не станет ли появление Гэрриота в этом доме последним, что случится со мной на свободе?

Так или иначе, но другого выбора у меня и не было. Я крепко влип, оказавшись запертым в собственном доме под неусыпным присмотром головорезов и рэкетиров, которые чесали сбитые костяшки пальцев об лица воодушевлённой толпы, считающей меня последним злом на земле. В качестве меры предосторожности я предпринял отчаянный шаг – выделил Мардж и собственному отцу крупную сумму денег и попросил Маккинли, чтобы они проводили их прочь из города. Желательно бы даже прочь из страны, но такого я себе позволить не смог – нет, это не был вопрос денег, но вот сердце и душа разрывались от мысли, что существует возможность больше никогда их не увидеть.

– Что это, Ричард? – с глубоким недоумением спрашивала Мардж. – Это... Зачем?

– На карманные расходы, мисс Мэнсон. Боюсь, что находится в этом доме теперь стало опасно для жизни. – спокойно говорил я, хоть внутри кипела просто бездонная прорва эмоций и переживаний.

– Ты правда думаешь, что они... И на меня? Вот так, с наскока?

– Я в этом даже не сомневаюсь.

Мардж недовольно заохала. На глазах проступили слёзы, но она старалась держаться до последнего. Невыносимо было видеть её такой расстроенной, невыносимо было отрывать её от себя, но я чувствовал, что если не сделаю этого, то своими действиями наврежу куда сильнее. Служанка медленно заходила из стороны в сторону, пытаясь унять бушевавшую бурю эмоций, но так и не смогла на самом деле успокоиться.

– И... Куда? То есть, куда мне ехать?

– Возьмите с собой отца и поезжайте, куда глаза глядят. Можете перебраться в Лондон, Кардифф, Манчестер. О деньгах не беспокойтесь, я всё устрою. – со скрипом говорил я.

– И отца? Но Ричард...

– Прошу, мисс Мэнсон. Пожалуйста. Позаботьтесь о нём, как позаботились бы обо мне. Всю жизнь вы нянчили меня, как собственного сына – пришла пора и мне подумать о вас, как о собственной матери.

Она мило улыбнулась, но в тот же момент крупные слёзы брызнули из её глаз. Взяв меня за руки своими тёплыми, мягкими ладонями, она крепко сжала их и тихонько проговорила:

– Во что же ты ввязался, мой мальчик...?

Тяжело выдохнув, я крепко обнял её. Так и стоял, обняв эту воздушную, старенькую женщину, которая с самого момента появления меня на свет находилась рядом. Также близко, как и демон в моём сердце. Она рыдала у меня на плече, не в силах оторваться, а я и не хотел отпускать. Просто стоял на месте, гладил её по седым волосам, уткнувшись в шею.

– Я не знаю, Мардж... Правда не знаю...

Когда поток слёз иссяк, она медленно отстранилась от меня, пригладила лацканы пиджака, сорочку, поправила галстук.

– Как... скоро мы уезжаем?

– Скоро придёт отец. Так что соберите, пожалуйста, свои вещи, и поезжайте вместе с отцом и мистером Маккинли до вокзала.

Со слезами на глазах она печально кивнула головой и медленно побрела в свою комнату. Спустя примерно полчаса пришёл и отец. Только сейчас я понял, что слишком редко навещал его. Я так сильно был занят собственной жизнью, что совсем забыл о том, кто эту жизнь мне даровал. Конечно, я всегда интересовался его делами, делами его магазинчика, и в целом был спокоен касательно того, как складывается его жизнь. Но никогда прежде я не думал и не спрашивал о том, что он думает о моей жизни.

Он даже не изменился. Всё такой же уверенный и упрямый, пробивной старичок, которого, казалось, не может сломить даже самая сильная буря. Коротко остриженный, в заношенном любимом пиджаке, который он не согласился променять даже на самые лучшие сорочки и сюртуки, которые я ему дарил. Всегда со сложенными за спиной руками, трубкой в зубах, приглаживает пожелтевшую от смолы табака длинную бороду.

– Отец.

– Сын. – добродушно проговорил он и подошёл меня обнять. – Я всё знаю. Можешь даже не рассказывать.

– Уже всё рассказали? – шепнул я ему на ухо.

– Сам узнал. Знаешь ли, подслушиваю иногда, что говорят клиенты.

– И что же они говорят?

– Ну, изначально ты был живым воплощением гения. Тем человеком, что заткнул за пояс другое живое воплощение гения. – легко посмеялся он. – А потом полилась грязь. Много грязи.

– Да уж... Внезапные перемены, скажи?

– Ничего удивительного, сынок. Веришь или нет, но то же самое происходило и с Морганом. Когда каждая мышь в округе знала, что Морган семимильными шагами взбирается по лесенке на вершину общества, его хаяли даже больше, чем тебя. Хотели откусить от него побольше. Кстати говоря, вполне возможно, что они ждут этого и от тебя.

– Откуп?

– Нет лучшего средства, как закрыть рот крикливому идиоту, чем крупная купюра, засунутая прямо в глотку. Можешь мне поверить. Стоит только на горизонте замаячить деньгам, как тут же все грязные слухи развеиваются сами собой, а на смену им приходят восторженные дифирамбы.

– Но ведь это ложь. Ненастоящие чувства, ненастоящие мнения. Я не хочу быть тем, кто просто купит хорошее отношение к себе. – серьёзно говорил я.

– Я знаю. – улыбнулся он, и погладил меня по щеке. – У тебя была уйма времени для того, чтобы выстроить ровно ту же лесенку, по которой пошёл Морган. Но ты не стал. Ты бы мог добиться даже больше, чем он, но вместо этого ты отошёл от дел и начал заниматься тем, что волнует тебя больше денег. Вот это я уважаю.

– Откуда... Откуда ты всё это знаешь? Я ведь...

– Не говорил об этом? Да, действительно. Но это совсем не значит, что я не узнавал об этом сам. Однажды я уже совершил ошибку, не разглядев твой талант с самого начала. Всё ставил тебе палки в колёса, говорил, что этим делом ты себе жизнь не построишь. А погляди ты! – отец печально улыбнулся. – Я просто хочу сказать, что твой успех позволил мне убедиться в том, что у тебя хватает сил справляться с жизненными неурядицами. Что внутренний стержень, который в тебе, несомненно, есть, не прогнётся под напором прихлебателей и грязных дельцов. Конечно, у тебя получилось не сразу, но даже в тяжёлые моменты я знал, что ты сам не дашь себя сгубить.

Благая улыбка расползлась на моём лице. До самого конца жизни эти слова грели мне душу и не давали забыть, кто я есть на самом деле и в чём моя настоящая сила. Не в демоне и его потустороннем зове, не в деньгах и людях, которые эти деньги мне приносили, а в твёрдости характера, в упрямости, которая и не давала мне сдаваться всякий раз, когда жизнь шла наперекосяк. Мой внезапный успех только способствовал тому, что проблемы сами находили меня, но я снова и снова ловил себя на мысли, что из каждой этой проблемы я выходил сам. Значит, смогу выйти и в этот раз.

Слова отца приободрили меня, заставили вновь почувствовать силу, которая не раз выручала меня. И нет, это не была сила демона. В этот раз я чувствовал, что смогу разобраться своими силами. Надо было лишь дождаться Гэрриота.

– Ты крепкий, сынок. Я знаю, что справишься. Ты уже не раз доказывал мне, что способен на многое. Поэтому я горжусь тем, кем ты стал, и верю, что грязь, льющаяся на тебя, не станет последней проблемой, которая тебя переломит.

– Спасибо, папа. – сказал я и вновь обнял отца, также крепко, как обнял Мардж.

К этому моменту мисс Мэнсон уже стояла на пороге комнаты с саквояжем, готовая уезжать. Она нервно теребила край платка и шмыгала носом, но отец постарался её успокоить:

– Марджи, душа моя, относись к этому как к отпуску. Кажется мне, в твоей жизни таких дней наберётся едва ли с десяток.

– Мне никогда не нужен был отпуск, Артур, потому как работа казалось мне отдыхом. – печально ответила она.

– Я её переубежу. – шепнул мне весело отец.

– Уж постарайся. – с улыбкой ответил я.

– Давно ли ты была в Ливерпуле? Ох и чудный город, какая история, какой шикарный порт! Понежимся на солнышке, помочим ноги в старушке Мерси, искупаемся в Ирландском море!

– Артур, ты в своём уме? Там холодина такая, что ты окоченеешь даже не дойдя до берега! – озабоченно проговорила мисс Мэнсон, но отец уже тянул её под руку к выходу.

– Ну, поговаривают, что закаливание полезно! Ладно, не хочешь в море, значит пойдём шататься по галереям. Или в пабы. Или в рестораны. Может, станем членами какого-нибудь пафосного клуба? Знаешь, нас ведь пустят туда без всяких вопросов, стоит им только узнать, кто мой сын...

Но конца разговора я уже не слышал. Кивнув улыбающемуся Маккинли, я закрыл двери и встал у окна. Мардж, едва опомнившись, крикнула мне из кабины кэба:

– Ричард, я буду писать! Так часто, как только смогу!

Приоткрыв двери, я крикнул ей в ответ:

– На меньшее я и не согласен! – и широко улыбнулся.

Повозка тронулась, и два моих самых близких человека отправились, вероятно, в самое приятное и самое болезненное путешествие, подальше от затхлого города, к морю и орущим чайкам.

Плюхнувшись в кресло, на меня внезапно напала тоска. Вполне ожидаемо было почувствовать грусть, стоило только отцу и Мардж выйти за порог моей жизни, но тоска одолевала меня совсем по другой причине. Я думал о том, что же я буду делать. Чем же обернётся моя нелёгкая задача – вырвать из Моргана правду. Планомерно каждый мой шаг приближал меня к его поместью, ставил перед воротами, заносил руку над металлическими набалдашниками ручек, тянул их на себя. От чего-то мне казалось, что все будет именно так. Что запретная зона, какую Морган выстроил вокруг своего дома, не станет мне препятствием, что именно передо мной запертые двери станут раскрытыми настежь, а тёмные коридоры вновь осветятся тусклым светом свечей. И при всём при этом меня обязательно будут ждать. Но для чего – уже совсем другой вопрос.

Гэрриот явился ближе к полуночи. Совсем один. К тому моменту Крикуны отметелили ещё нескольких паршивцев, которым показалось хорошей идей взобраться по стене на крышу моего дома. Сделав несколько неуклюжих попыток, они попали прямо в руки Крикунов – Маккинли просто отбили им ноги до кровавых синяков. Круглыми сутками слышать крики и ругань было не самым моим любимым времяпровождением, посему к концу дня я уже довольно сильно устал и теплил в груди давящее чувство раздражённости и злобы.

Гэрриот это подметил. Но сказать по правде – это подметил бы любой человек, у которого глаза и уши были на своих местах. Томас уселся на диван рядом с моим креслом, помолчал немного, пытаясь собраться с мыслями, после чего тяжело вздохнул и начал говорить:

– Я бы мог прийти раньше. Честно говоря, я и хотел прийти раньше. Но грязь, которая внезапно стала всплывать наружу, отвлекла меня от этой беседы. – он говорил тихо, неуверенно, так, словно и сам не мог понять, что именно его удерживало от встречи со мной. То был страх? Или в самом деле несколько смертей, всплывших одна за другой, утянули Томаса в омут работы?

– По крайней мере, вы не хотите меня убить. – угрюмо усмехнулся я.

– О, поверь, очень бы хотел. Но не за то, что ты сделал, а за то, как ты допекал меня всё это время. – также угрюмо усмехнулся в ответ констебль.

– Каковы ваши мысли на этот счёт? Мне бы стало как минимум спокойнее от того, что констебль этого города не считает меня законченным психопатом и чёрным колдуном...

Томас глубоко вдохнул и выдохнул.

– Теперь мы хотя бы знаем, что Виктор Холлиуэлл говорил правду. Нам не составило труда найти людей, на которых он указал год назад, и выбить из них всё, что нашей душе было угодно. Клубок, который огромным узловатым куском ниток запутали против тебя, посыпался так же быстро, как и завязался. Мистер Маккинли был крайне признателен твоему бывшему дворецкому. Потому и высказал несколько... Кхм... Убедительных доводов в пользу твоей невиновности.

– Я ничего плохого не сделал. – уверенно отчеканил я.

– Я знаю. – Томас замялся, после чего продолжил. – Ну, теперь знаю.

– Значит, сомнения всё же были?

– Посмотри на себя, Ричард. Такому, как ты, сама судьба велит заниматься какой-то чертовщиной. Ты странный, вызывающий молодой человек, который просто взял, и запрыгнул на самый верх золотой горы. И при этом никто не может сказать и объяснить, как же так вышло. Кто-то говорит, что всему виной недюжинный талант мистера Маккензи, кто-то – что твои собственные навыки оказались действительно велики. Некоторые прям уверены, что тебя незаслуженно оболгали, потому что завидовали твоему упорству. Ха-ха. Забавно. – серьёзно проговорил Том.

– Всё это не отменяет того факта, что всё это уже произошло. История уже свершилась. И теперь вы знаете, что шла она своим чередом, без моего вмешательства.

– Именно. Я здесь не для того, чтобы срывать покровы и разоблачать твоих тайных благодетелей, даже если их и нет. Хотя... Некоторые упорно пытаются мне доказать, что вы с Морганом продумали всё с самого начала. И я бы даже поверил в эту историю, если бы не те факты, что вскрылись позже.

– Вы о Изабелле?

– Не только. О всей семье Алессандро. Никогда раньше я не видел чего-то настолько же странного, насколько пугающего. Изабелла из ходячего трупа превратилась в ту красивую женщину, какой была всё это время. Её дочь Анна точно также претерпела изменения – все изъяны, вся нездоровая канитель, какая выпала на их долю, исчезла без следа. Но вот Роберта это не коснулось. Он клялся и божился, что сбежал из дома Алессандро как раз по этой самой причине. Говорил, что боялся своего отца, что все эксперименты, какие он проводил на членах семьи, были ничем иным, как, цитата, «еретическими и оккультными практиками». Это... Вызывает массу вопросов.

– Но я ведь говорил об этом же! С самого начала!

– Ричард, одно дело бросаться словами, другое – получить их от самого информатора. В момент, когда об этом говорил ты, никто даже не подозревал, что Роберт Алессандро на самом деле разгуливает по городу. Вернее, что это именно он разгуливает, а не очередной бродяга.

– Ясно...

– Дело странное, я с тобой согласен. Но...

Эти «но» я ненавидел больше всего. Когда с тобой все согласны, когда весь мир видит то, что должен увидеть, когда сомнения остаются лишь у слепых и безумных, всегда есть «но», которое очевидные вещи превращает в размытые образы, а порывы к действию тормозит словно стена из кирпича толщиной в десятки метров.

– Не может быть никаких «но», Томас. Вы ведь всё знаете! Убедились как никто другой, что это чёртово поместье давно пора перевернуть с ног на голову! Вы знаете, что Морган жив, знаете, что он занимался какими-то мутными делами, измывался над своей семьёй! Что вам ещё нужно, какие ещё нужны доказательства для того, чтобы мы, в конце-то концов, начали действовать?! – взвился я.

– Я бы не сказал, что Роберт самый надёжный источник. Очевидно, что он страдает от тех увечий, что получил, как и страдает его память. Он путается во времени, путается в лицах, называет свою мать сестрой и наоборот. Об отце говорит также неохотно, как и о том, откуда он, собственно, получил эти травмы. Если ты хорошенько подумаешь, то вспомнишь, что на второй выставке он не был таким. Что-то – или, вернее будет сказать, кто-то – здорово над ним поизмывался, что затронуло его голову. Здраво рассуждать он уже не в состоянии. Потому и верить ему – сомнительное дело, которое может обернуться против нас всех. – говорил Том уверенно.

– Но вы ведь видели Изабеллу! Уж она-то точно изменилась! Причём изменилась практически моментально: вчера она болезная тень – а уже сегодня красавица-мечта! Как вы объясните это? Уж постарайтесь, потому что у меня ответа на этот вопрос нет!

– Полиция предполагает, что встреченная вами у Церкви дама, мистер Камен, вовсе не была Изабеллой. Кто это был сейчас довольно сложно установить. Одно мы знаем точно – после опроса всех слуг, что когда-то работали в доме Алессандро, мы знаем, что Изабелла никогда не нуждалась в личных служанках, даже наоборот – настоятельно говорила другим слугам, что в помощи и сопровождении она не нуждается и не будет нуждаться даже на смертном одре. – Томас подкурил сигарету, после чего продолжил. – Я ведь говорил вам, что задам свои вопросы Изабелле позже, уже после вас. И я это сделал. Как жаль, что ни на один вопрос эта дамочка не смогла мне дать ответа. Усиленно прикидывалась дурочкой, которая совсем не понимает, о чём я таком говорю, а при ближайшем рассмотрении выяснилось, что она едва ли похожа на Изабеллу. Возможно, то была восторженная фанатка, настолько фанатичная, что довела себя до изнеможения, дабы выглядеть как любимая знаменитость и занять вакантное местечко, освободившееся после её исчезновения.

– Это какой-то бред...

– Всё это заняло время, Ричард. Много времени. Неделю, если быть точным. Как раз ту самую неделю, что прошла с момента вашего с Маккинли разговора. Мне надо было убедиться. Надо было иметь под ногами почву, факты, нерушимые доказательства. Поэтому я закрыл Роберта за решёткой, поэтому наведался к «Изабелле» ещё до того, как была арестована Анна, поэтому ждал, чтобы прийти к тебе. Я бы мог опросить и Дэймура, если бы он только не наложил на себя руки. Мог бы приструнить Маккензи, чтобы он стал более сговорчивым. Послушать сладкие сказки Лэндсдейла, чтобы в очередной раз убедиться в том, что он склизкая мразь. Я говорил и с Маккинли, и с Ларри, и даже с твоим отцом. Всё для того, чтобы отговорить тебя от той глупости, какую ты всё пытаешься воплотить в жизнь.

– Так это вы попросили Маккинли присмотреть за мной, пока собираете информацию? – глухо спросил я.

– Да. Если бы не я, то твоя песенка давно была бы спета. Ричард... – Томас на минуту задумался, но всё-таки высказался: – Я предупреждаю тебя в последний раз. Отстань от Моргана. Не усугубляй и без того невыигрышную ситуацию. Подумай головой, пожалуйста.

– Тогда... К чему все эти разглагольствования? – спросил я.

– Это моя работа – предупреждать преступность в этом городе. А у тебя есть все шансы для того, чтобы совершить непоправимую глупость. Не послушаешь меня – быть беде, я тебе её обещаю. – Гэрриот нагнулся ко мне поближе и почти что зашептал, грозно и серьёзно: – Ты слишком упрямый щенок, Ричард. Не хочешь слушать дружеское предупреждение – хорошо, будь по-твоему. Тогда я предупрежу тебя как констебль – если сунешься в поместье Алессандро, то я закрою тебя за решёткой за незаконное проникновение на частную собственность. А я уверен, что ты непременно захочешь туда сунуться. Что останавливает меня от того, чтобы забрать тебя прямо сейчас и не дать натворить дел? Надежда, что ты умнее, чем кажешься.

– Я обдумаю ваше предложение, мистер Гэрриот. – твёрдо ответил я, процедив каждое слово.

– Не сомневаюсь.

Злоба распирала меня изнутри. Последний оплот надежды рухнул. Человек, который должен был, нет, обязан был мне помочь, грозится закрыть меня в тюрьме! Может, и его каким-то образом коснулось помешательство людей вокруг? Он всю неделю опрашивал всех моих знакомых для того, чтобы посреди ночи заявиться в мой дом и сказать, что я чёртов фантазёр и полоумный возбудитель спокойствия! Да как он смеет вообще такое говорить?!

– Хотелось бы уточнить, мистер Гэрриот. Раз уж вы убедились в том, что в убийствах я не виновен, то я надеюсь, что вы сделаете всё возможное, чтобы убедить в этом и громящую мой дом толпу безумцев? Как-никак, посягательство на частную собственность у нас карается по закону. – как можно серьёзнее проговорил я, чтобы Томас понял всю ироничность возникшей ситуации.

Но Томас моего юмора не оценил. Иногда казалось, что никакого юмора он оценить не в состоянии чисто физиологически, так как его угрюмая физиономия не способна была развести губы в улыбке, а смех причинял ему невыносимую боль. Другого объяснения у меня и не было.

– Своё оправдание ты получишь, Ричард. Но только касательно смертей. За всю ту ахинею, что люди несут по поводу твоих «чёрных сил», будь добр, оправдывайся сам. Это уже не в нашей компетенции. Я вообще сомневаюсь, что это хоть в чьей-то компетенции. – грубо ответил он и поднялся с дивана.

– Последний вопрос. Могу я поговорить с Робертом?

– Это ещё зачем?

– Люблю послушать сказки на ночь. – огрызнулся я. – Какая теперь разница? Вы говорите, что он не в себе, так и отпустите его на все четыре стороны. Вроде как, никакого вреда он никому не причинил, как свидетель оказался бесполезен. Значит, вы просто так удерживаете человека за решёткой.

Томас злобно рыкнул, но оправдания себе не нашёл.

– Ладно. Твоя правда. Скажу ему, чтобы заглянул к тебе на досуге. Послушаешь про его мёртвую сестру и папашины «дьявольские ритуалы». – сказал он, да ещё и таким голосом, будто бы высказал самый чистый и концентрированный бред.

– Это уже мне решать, мистер Гэрриот, что и кого я буду слушать. – ответил я и натянуто улыбнулся.

– Моё слово ты услышал, Ричард. Это самое главное. – сказал Том и вышел за двери дома, в глубокую непроглядную ночь.

– Не стоило вам так словами бросаться, мистер Камен. – проговорил Маккинли, зашедший в гостиную минут через десять после того, как ушёл Томас.

– Это ещё почему?

– Мистер Гэрриот серьёзный человек. Не такой серьёзный, как мистер Маккинли, но он не любит шуток и поддёвок. Одно неосторожно брошенное слово – и вам действительно может светить тюремная камера, благо, что даже повода не надо искать.

– Мистер Маккинли, как же вам удалось избежать тюрьмы? Даже сам Томас Гэрриот терпит все ваши выходки. Вы ведь были прямо здесь, за дверями. Протяни он руку – смог бы избавиться по крайней мере от одной неприятности.

– И накликать на себя целую гору этих неприятностей? В первую очередь, мы люди, мистер Камен. А уж только потом все те ярлыки, что на нас вешают. Бандит, констебль, художник – всего лишь маленькие бейджики на груди, на которые люди не обращают внимания ровно до тех пор, пока не попадут в неприятности. Улавливаете?

– Не совсем.

– Как только человеку нужна помощь, наши ярлыки, наши «бейджики», начинают гореть как пламя свечи и привлекать внимание. Люди сами вольны выбирать, к кому обратиться за помощью. Мистер Гэрриот здраво рассудил, что помощью в его проблемах станут так называемые «бандиты». С вашими проблемами мы точно также можем помочь, но вы уклончиво выбираете мистера Гэрриота, ошибочно принимая ярлык «констебль» за добро, как будто полиция всегда славилась добропорядочностью. Теперь вы знаете, что это не так. Потому ещё раз попрошу вас быть осторожнее с человеком, которого вы так изысканно хотите обмануть.

– Вы ничего не знаете, мистер Маккинли. Ни о том, что я хочу сделать, ни о том, почему я хочу это сделать.

– Но мы догадываемся. И мистер Маккинли, как и мистер Гэрриот, вряд ли будут рады узнать, что с семейством Алессандро что-то случилось.

– Попытаетесь меня остановить?

– Вы даже не представляете, как легко мы могли бы это сделать. Я бы даже не назвал это попыткой. Однако... Нам всем любопытно узнать, получится ли у вас при таких... Особых обстоятельствах. – спокойно проговорил Маккинли и улыбнулся. – Доброй ночи.

Глава 22

26.

– Я когда-нибудь говорил тебе, что ты удивительным образом умудряешься наступать на все ошибки, что делали все твои предшественники? – говорил Паймон, вновь увлекая мои мысли в сумеречное Нигде. – Так... Странно. Я наблюдаю за вами тысячи лет, но не перестаю удивляться тому, как легко вы сбиваетесь с пути.

– Мне всё равно, демон. Оставь свои нравоучения.

– Ищите обходные пути. Тормозите весь прогресс. Останавливаетесь, пытаетесь подумать, ищите помощь. Как будто моих слов вам уже недостаточно. Как будто правда, которая висит прямо у вас перед глазами, ничего не значит.

– Я сказал хватит! – рявкнул я в пустоту.

– Всё это уже было. Всё! Но каждый раз вы пытаетесь сделать вид, будто никогда ничего похожего не происходило. Что фанатичные поклонники не убивали своих кумиров, что закадычные друзья не предавали друг друга, что бывшие коллеги не шли по головам, дабы вырваться на новую ступень власти. Что брат не шёл на брата.

– Оставь меня в покое!

– Вы пытаетесь найти этому объяснение. Оправдываете, ищите влияние со стороны, комплексы и обиды. Смотрите в мёртвые глаза и думаете, что они просто больны. Тянете к своим визави руку и пытаетесь нащупать человеческое тело, но всегда натыкаетесь на холодную пустоту.

– Ты не делаешь легче. Ты не помогаешь. – угрюмо процедил я.

– Хочешь совет?

– НЕТ!

– Не тормози, Ричард. Не стой столбом, не ищи фактов, не надейся на помощь. В твоём деле ничего из этого не поможет.

– Я должен быть уверен!

– Нет, не должен. Ведь ты никогда не будешь уверен, пока не встретишься с ним лицом к лицу.

Густой мрак облепил меня со всех сторон. Крепкая корка ядовитого дыма впилась в моё тело, в очередной раз насыщая чрево демона моим отчаянием. Он тянет из меня соки, пьёт мою жизнь как самый сладкий нектар, но никогда не доводит дело до конца. Возможно, таким образом он пытается мне помочь. Вытягивает из моего сердца всю неопределённость, вырывает сомнения, рождённые безысходностью, прямо из груди, чем приносит мне невероятную боль. Мне никогда не станет легче, до тех пор, пока тёмная пасть Бездны не перестанет кормиться Морганом. И чем дольше лапы демона скребут мои внутренности, избавляя от тягот горестных мыслей, тем меньше этих самых мыслей остаётся.

– Я всё ещё наблюдаю, Ричард. И мне всё ещё интересно. Как было интересно и тысячи раз до этого. Но время делает своё. И я начинаю задумываться, что этот цикличный круг никогда не разорвётся. Я видел людей, которые возносили мне молитвы каждую свободную минуту, желая моей помощи в избавлении от ненавистного врага. Я сделал то, чего они так долго хотели, но едва ли хоть один из них задумывался о том, что ждёт их после содеянного. Месть не даёт утешения, не закрывает ноющие раны, не приносит облегчения. Насколько же редки случаи, когда победа над так ненавистным оппонентом не заканчивается тем, что люди отнимают собственную жизнь.

Я печально склонил голову.

– Они не могут жить с тобой бок о бок.

– Возможно. Или чувствуют, что я – далеко не то зло, которое съедает их изнутри. А может думают, что я и есть та зависть, злоба и ненависть, которые их воспалённое сознание отделило от себя. Я часто задаю им вопрос: «Что заставило тебя сделать это? Что ты чувствуешь к человеку, который всего лишь стоит выше тебя?». Но я никогда не нахожу ответа.

– Потому что ты отпрыск потустороннего мира. И никогда не сможешь понять людского. – тихо проговорил я.

– Возможно. Ричард. – обратился он ко мне напрямую. – Что ты чувсвтуешь к Моргану?

– Тебе никогда не узнать.

– Понятно. Значит, не сейчас.

– Что это значит?

– Я чувствую, что ты сможешь дать мне ответ. Но позже. Когда всё случится.

Маккинли ещё несколько дней наблюдали за моим домом. За всё это время, кажется, сотни людей изъявили желание высказать мне свои грязные ругательства, покуситься на мою жизнь, разрушить мой дом. Я оказался заперт в огромной человеческой клетке, из которой просто не было выхода. Чёртова золотая птичка, бесценный экземпляр, к которой приставили вооружённых до зубов убийц, готовых расквитаться со всяким, кто захочет в эту клетку залезть. А я всё жду. Грежу словно умалишённый, сижу в давящей тьме и корю себя за то, чего ещё даже не сделал. Пытаюсь вырвать демона из моих мыслей и хоть раз вздохнуть с облегчением, но никогда этого облегчения не чувствую.

Но Его вопрос не даёт мне покоя. Что же я чувствую к Моргану? Обрывки всего того, что так или иначе просачивается в мою голову, говорят мне лишь о том, что он опасен. Что он давно не тот человек, что так самоуверенно смешивал меня с челядью и простаками на первой выставке. Его влияние и авторитет изначально поставили меня в проигрышную позицию – в позицию, в которой я даже не думал находиться. Сотни бессонных ночей выработали в моём организме условный рефлекс, который заставлял моё тело тут же поворачиваться в ту сторону, в которой обсуждали Моргана, хоть никакого Моргана уже давно не было и обсуждали его люди, как мертвеца. Я ловил себя на мысли, что гоняюсь за привидением, что факты, высказанные Гэрриотом, давят на меня своим весом и чуть ли не заставляют признать, что я варюсь в этом дерьме по собственной воле. Так, словно я хочу, чтобы моя жизнь была сконцентрирована только на Моргане и всех тех делах, которые его окружают.

Но это лишь мимолётные послабления. Или нет? Или я действительно начинаю укрепляться во мнении, что вся чертовщина имеет под собой логичное объяснение? Даже сейчас, находясь на пороге финального решения, я сомневаюсь и обдумываю, ищу варианты и причины, сопоставляю мнения других людей. Я делаю то, о чём говорит Он. И именно уродливый шрам в виде Его печати на моей груди, у самого сердца, не даёт мне отступиться. Я даже и не заметил, как с течением времени сигил, словно татуировка, покрылся грязной коркой и стал самым настоящим шрамом-напоминанием о моём вечном проклятии. И что, если не это, станет доказательством всего безумия, творящего во мне? Значит ли это, что демон в самом деле отравляет меня? Я не знал.

Разговор с Гэрриотом совсем выбил меня из колеи. Казалось, будто последняя надежда навсегда растворилась в удушливом смраде этого города. Затерялась в сточных канавах, куда выбрасывались нечистоты всего города, утонула в грязи человеческих душ, растрепалась на острых языках. Никогда прежде я не чувствовал себя таким одиноким, даже окружённый мордоворотами Маккинли, которые заходили проведывать меня каждые несколько часов и докладывали о том, что очередной идиот едва сумел унести ноги. Вполне закономерно, что такие новости лишь сильнее вгоняли меня в отчаяние, заставляли опасаться за свою жизнь, бредить и надумывать себе самые плачевные исходы.

Спустя несколько дней Роберт всё же соизволил явиться в мой дом. Всё также ночью, но уже не сильно скрываясь: узнав о том, что он действительно является сыном Моргана, его начали искать журналисты и обычные зеваки, но интерес к его персоне угасал также быстро, как и появился, стоило им только узнать, что он несёт бред и околесицу. Иронично, что такого исхода не ожидал никто. Громкая история с исчезновением не продвигалась ни на дюйм, так как все главные свидетели оказывались либо полоумными, либо тут же запирались в поместье и комментариев дать уже не могли. А может и не хотели. Отдушиной становился факт, что интерес всё же был, и далеко не все люди потеряли веру в то, что это дело когда-нибудь получит свой закономерный финал.

К тому моменту, как Роберт появился в моем доме, я уже едва ли был похож на себя прежнего. Депрессивные мысли преследовали меня каждую свободную минут, я беспробудно пил, пытаясь унять свои нервы, и курил сигареты десятками. Дом, в котором я оказался заперт, мало по малу начал обрастать грязью и пылью вперемешку с окурками и пустыми бутылками. Демон не стал с этим ничего делать, лишь отчётливо и уверенно твердил, что, судя по всему, каждая человеческая душа готовится к финальному шагу абсолютно одинаково – делает всё, чтобы тяготы раздумий исчезли из их голов, не мешая отважиться.

– Мистер Камен... Здравствуйте. – говорил Роберт тихо, но вполне уверенно.

С нашей последней встречи он даже успел обзавестись какими-никакими вещами. Безобразный пиджак и брюки висели на его кривой фигуре, словно на вешалке, а протёртые кожаные ботинки шаркали по полу так невыносимо громко, словно он разучился поднимать ноги вовсе.

– Роберт... Тоже не решался прийти ко мне? Боялся гнева Гэрриота?

– Нет... Навещал дом. Всё думал, что мне привиделось и страшного не случилось. Но я ошибся. Вернее, лишь сильнее уверился, что глаза меня не обманывают.

– Расскажи мне всё. До последней мелочи, до последнего спорного момента. – проговорил я, устало склонившись на любимом кресле и борясь с похмельем.

– Но вы ведь мне не поверите. Никто не верит. Всем плевать. – угрюмо проговорил он. – Всем нужна правда, но никто в эту правду не верит. Я ведь уродец. Поехавший бродяга, которому не повезло оказаться настоящим сыном Моргана. Я кричу им правду прямо в лицо, а они лишь натянуто улыбаются и открещиваются от того, что вообще со мной говорили!

Он говорил и говорил, не в силах остановиться. Жаловался, ругался, натужно сопел от злости и бессилия. Болезненная обида затаилась практически на поверхности, так что одно неверно брошенное слово могло стать моей ошибкой. Одно слово – и он уйдёт, не дав мне даже шанса.

– Скажи же мне!

– Вы уже так много времени потеряли, мистер Камен. Я звал вас! Тянул за собой, но вы боялись! Искали отговорки, лишь бы не сделать верный шаг. И куда вас это привело? К пьянству и сожалениям.

– Это не имеет никакого значения! – рыкнул я нетерпеливо. – У нас ещё есть время!

– О, боюсь, что его осталось совсем немного. Мистер Гэрриот говорил вам? Наверное, нет... Лара мертва. Мистер Камен, самая юная из нас наложила на себя руки. Вы могли этому помешать. Могли войти в этот дом и остановить всё, что мучило нас так долго.

– Но почему?

– А есть ли сейчас разница? – сдавленно ответил он. – Вы не послушали меня даже тогда, когда я был единственным, кто вышел из поместья на своих двоих. Когда я был единственным, кто мог рассказать правду. Ваше безразличие стало тем самым камнем преткновения, именно поэтому я перестал сюда приходить.

– Послушай... Я знаю, что был груб. Знаю и то, что медлил слишком долго. Но теперь у меня просто нет выбора. Есть лишь уверенность в том, что я должен попасть в это поместье и увидеть всё собственными глазами. Я лишь хочу знать, что я прав. Хочу знать, что боролся за правое дело, что не совсем сошёл с ума, привязав все свои мысли к твоему отцу и подозревая его во всех смертных грехах. Мне всего лишь нужен... Маленький толчок в спину. Самый последний, который не оставит мне шансов повернуть назад. – со скрипом проговорил я, едва сдерживая слёзы.

Чёрт, я был просто раздавлен. Тенью себя прежнего, опустившимся на самое дно увальнем. Грубая щетина разрослась по лицу, словно колкая корка, красные от недосыпа глаза и ужасающий смрад сигаретного дыма вперемешку с потом и парами алкоголя. Помятая сорочка в пятнах, растрёпанные сальные волосы, опухшая физиономия. Я был жалок, я почти что умолял его. Но сам даже не знал, почему так быстро опустил руки. Что такого мог сказать мне Роберт, что тут же привело бы меня в чувства? Я ходячий покойник, я ненавистный всеми отщепенец, которому только ленивый не желает зла, я пронизан демонической силой, что отравляет моё сознание и тело. У меня не осталось друзей, свою семью я отослал как можно дальше, всякий в этом городе не пожелает помочь мне даже за крупную сумму. Кто же я? Так точно – чёртов изгой.

Просто представьте себе эту сцену – безобразный уродец и не менее безобразный художник. Безумный творец и его убогое детище. Почти что символический сюжет. Отлично бы лёг на полотно. И Роберт понял это. Оглядел меня с ног до головы, покачал своей страшной головой и замолчал. И молчал до тех пор, пока не осознал всё то, что случилось со мной за всё время. Конечно, все пекутся о семье Алессандро. Но вряд ли хоть кто-то, кроме отца и Мардж, думал о том, какого приходится мне.

– Полагаю... Все остальные варианты оказались отметены? Ну... Ответы, которые вы так долго искали?

– Посмотри на меня, парень. Я заперт в собственном доме, потому что десятки людей приходят сюда каждый день и хотят моей смерти. Близкие мне люди отвалились как засохшие почки от умирающего дерева, напоследок попытавшись "вернуть меня на путь истинный". И даже тот человек, который мог бы мне помочь, оказался одурачен и пригрозил бросить меня за решётку, если я хоть палец суну за ворота вашего дома. Мне больше не нужны эти ответы. Мне нужен финал всей этой чёртовой истории.

– Но почему вы просто... Не уедете? Я даже не знал, что вы так страдаете. Не знал, что... Вас ненавидят.

– Можешь звать меня безумцем, Роберт. Окончательно поехавшим человеком. Но если я сдамся и отступлюсь прямо сейчас, то твой отец победит. Даже несмотря на то, что люди вокруг трубят о моей победе, ставят её мне в упрёк, давят ею.

– И что же вы будете делать?

– Теперь... Только он и я. Он исчез, пропал с глаз долой, а что до меня... – я замолчал на момент, утирая лицо дрожащими руками. – Люди хотят того же. Хотят чтобы я исчез. Так что мы делим одну судьбу на двоих. Но это неправильно. Должен остаться только один.

Я говорил тихо, едва слышно. Не думаю, что был смысл кричать о несправедливости, бить себя в грудь кулаком и жаловаться на судьбу. Возможно, я даже заслужил это. Возможно, даже сам навлёк на себя беду, так рьяно заглядывая в совсем неудачные «щели». Но это не имело сейчас никакого смысла. Я просто хотел вновь выбраться на поверхность, сбросить с себя бремя «проклятого» и исчезнуть.

– Вы убьёте отца? – печально спросил Роберт.

– Надеюсь, что до этого не дойдёт.

Роберт покачал головой.

– Может быть, это единственный выход...

– Расскажи мне о доме... – протянул я и умоляющим взглядом упёрся в его лицо.

– Теперь это злое место, мистер Камен. Я... Многое вспомнил. Правда. Но мистер Гэрриот уверенно заявлял, что не верит этому.

– Мне плевать на слова Гэрриота, парень. Я верю тебе, и это самое главное. – твёрдо ответил я.

– Я знаю, что вы говорили с сестрой и матерью. Констебль утверждал, что в вашу первую встречу с матерью то была совсем не она, но это неправда. В тот день она вернулась из города как будто... С новыми силами. Не знаю, что такого вы могли сказать ей, но после встречи она разругалась с отцом. Вернее, с тем, что от него осталось. Сказала, что больше не ляжет с ним в одну кровать и перенесла все свои вещи в дальнюю комнату. Но его это не остановило. Совсем скоро в доме начали происходит странные вещи. Действительно странные. Вездесущий шёпот, дикое и неоправданно жестокое поведение отца, меркнущий свет, будто все свечи в доме гасли и зажигались сами собой.

– Могло ли это быть следствием прошлых попыток Моргана всё исправить?

– Скорее всего. Вы, должно быть, скажете, что я совсем рехнулся, но я видел... Нечто. Картину, которая жила своей жизнью. Росла, изменялась. Сюжеты на ней всегда сменялись на нечто невообразимо страшное, уродливое. Но отец лелеял эту картину, как ещё одного ребёнка. Разговаривал с ней так, будто она ему отвечала, спрашивал у неё совета, гладил её руками, перепачканными кровью. Он был похож на обезумевшего библиотекаря, который обложился книгами по самую макушку и тщательнейшим образом претворял в жизнь всё, что было в них написано, а ежели у него не получалось, то вновь и вновь обращался к картине, будто бы она могла ему помочь.

– Он забрал её с собой обратно в поместье?

– Конечно. Как могло быть иначе? Одним днём он попросту начал складывать свои вещи и заявил всем нам, что мы возвращаемся домой. Говорил, что уже обо всём договорился и поместье будет даже краше, чем прежде. Трюк с переодетой матерью вы, должно быть, уже знаете. Но они поверили и даже не задавали вопросов. Какая глупость. Вернулись мы домой исключительно по той причине, что в личной библиотеке отца хранились очень древние манускрипты, которые должны были помочь ему завершить начатое. Так ему сказала Картина.

– Но... Что он «начал», Роберт?

– Я... Не знаю. Знаю лишь то, что спустя несколько недель он разрешил нам выйти из дома. Вот так, как есть. Возможно, чтобы дать нам возможность развеять слухи о том, что вся семья давно мертва. Или для того, чтобы мы ему не мешали.

– Кого Морган изменил первым?

– Себя самого... Конечно, его не коснулись все те ужасы, которые испили нашей жизни, но Картина явно сотворила с ним нечто большее. Затем он попытался излечить мать. Несколько дней мы не видели и не слышали её, как будто бы она просто исчезла из дома. То же самое коснулось и Анны. Примерно в одно время они загадочным образом вышли из дома и не вернулись.

– И что же с ними стало?

– Вы уже видели. Всё вернулось в норму. Мать снова красива и обаятельна, Анна даже здоровее, чем была. Они просто вошли в кабинет отца, пропали на несколько дней, а после вышли оттуда живыми и здоровыми. Лучше, чем здоровыми. Они вышли... Нормальными. – с глубоким потрясением говорил Роберт, так, будто бы за этим действом скрывалось нечто более ужасающее: – Но их внешний вид не должен вас одурачить, мистер Камен. Их здоровье не должно вас одурачить, потому что они совсем не здоровы. Они даже не помнят, что с ними делал отец! Как будто кусок их жизни просто уничтожен, стёрт начисто, вырван из голов. Они помнят лишь светлое, хотя должны бы помнить все те ужасы, через которые мы прошли.

– Хочешь сказать, что они совсем не похожи на себя прежних?

– Более того, они даже выглядят как совсем другие люди. Внешне они похожи до боли, но я смотрел на их лица с самых пелёнок и могу подметить разницу за мгновение. Вы не сможете, конечно. Стеклянные лица, фальшивые улыбки, тонкая кожа, ненастоящие глаза... Куклы. Но не люди. – сказал он и тяжело вздохнул.

Я откинулся на кресле и закрыл глаза. Что же ты натворил, Морган? Не стал ли ты в самом деле кормить собственного демона душами членов своей семьи в обмен на то, что они вновь станут прежними? Даже Роберт видит разницу, а уж ты-то в любом случае не сможешь о ней забыть. Хотя тебе давным-давно плевать на разницу. Тебе нужна лишь картинка, внешняя оболочка, а уж внутренности ты всенепременно сможешь переделать. Воспитать и исправить, привить новое, выбросить старое. Должно быть, итогом станет твоё эпохальное возвращение на публику с новой выставкой, где главным предметом искусства станет твоя «новая» семья. Ведь в первый раз этого никто не оценил. В первый раз все увидели чудовище, которое сожрало твой здравый рассудок, но ты вывернулся и твёрдо сказал мне, что «это» они запомнят куда лучше, чем мимолётную негу при взгляде на шедевр. Законченный психопат. Разум, заражённый собственной самоуверенностью и гордыней, отдан на растерзание гнусным жителям нечеловеческого мира. И ради чего? Ради того, чтобы доказать мне и всем присутствующим на том вечере, что демоны способны помочь не только мне.

– Как она умерла? – почти шептал я обессиленно.

– Зашла к нему в кабинет. Вылетела оттуда пулей, перепуганная до глубины души. Заперлась в своей комнате и состряпала петлю из простыни. Я... Вижу её висящее тело. Всё ещё вижу её висящее тело всякий раз, когда закрываю глаза... – также полушёпотом ответил Роберт, и слёзы тут же хлынули маленькими каплями по щекам. – Не кричала, не плакала, вероятно, даже не раздумывала. Её безумное от страха лицо сказало мне много больше, чем все возможные слова. Я попытался выломать двери, но моих сил оказалось недостаточно. Я схватил тяжёлую кочергу и принялся выбивать дырку в двери, чтобы просунуть туда руку и открыть замок с другой стороны. К моменту, когда я смог это сделать, спасти её уже было невозможно.

– Боже, какой ужас...

– Он пошёл вслед за мной. Хотел... Изменить и меня. Но я даже не откликнулся на его зов. Увидел Лару, увидел его, стоящего в дверях кабинета с абсолютно холодным и бесчувственным лицом, и просто убежал. Пошёл напрямую к констеблю, но... Тот закрыл меня за решёткой. И вот я здесь, мистер Камен. Судя по всему, с вашей помощью, потому что мистер Гэрриот сильно злился на вас и ваше упрямство, говорил, что держать меня взаперти больше не намерен, так как «Ричарду нужны твои байки больше, чем мне».

– В этом весь Гэрриот... Непроходимо упрямый засранец, которому всё нужно подать на блюдечке.

– Отчасти вы похожи, мистер Камен. Может... Даже больше, чем вам кажется.

– Это вряд ли, Роберт. Моя упрямость совсем не то же самое, что его нежелание взглянуть правде в глаза, какой бы она ни была. И он будет отрицать всё ровно до того момента, как сам не убедится в правдивости сказанного.

Роберт замолчал, присел на краешек подушки дивана и неуверенно спросил:

– Как думаете... А демоны правда существуют? Ну, может не демоны... Я как-то мельком заглянул в одну из книг отца. Увидел там небольшую брошюрку, на которой описывалась иерархия Ада. Знаю, звучит глупо...

– Но?

– Я слышал одно из имён, которые там увидел. Асмодей. Да, точно Асмодей. Отец, особенно бессонными ночами, обращался к Картине как к Асмодею. Вот я и подумал, что... Может, это не безумие коснулось его рассудка, а нечто более страшное? Демоны, бесы, черти... Как бы их ни называли – понятно, что добра они не несут.

– Роберт, а ты религиозен? Приучали ли тебя родители к церкви? – спросил я.

Я не знал, стоит ли ему говорить правду. Вероятно, что он захочет провести меня в дом и быть рядом на случай неожиданностей. И тогда он увидит всё сам. Увидит Бездну, в которую его отец окунулся с головой, увидит меня, объятого чёрным пламенем Паймона. Я чувствую, что последствия такого столкновения будут видны невооружённым глазом. Почти уверен, что близость к потустороннему миру вытянет незримых демонов на свет и сведёт с ума любого, кто окажется на пути.

– Нет... Вернее, пытались это сделать, но я не сильно поверил в очищение души после смерти. Про более тёмную сторону нашего мира даже не рассказывали – думаю, что пытались меня уберечь, привить мне нравственность без россказней о том, что за малейший грех меня будут мучить бесы.

– Тогда я хочу тебя расстроить. Твоего отца уже давно терзает подобная сущность. И Картина, и его поведение, и ваши муки – всё взаимосвязано. Я бы даже сказал, в какой-то момент времени подобное уже случалось, с другими людьми и в других местах, но случалось.

– Значит, и вы...? Всё, что говорят про вас – правда? – опешил он.

– Нет. Далеко не всё. Злые языки придумывают куда больше, чем говорят правды. Скажем так, рисуют крохотному деревцу излишне пышную крону. Со временем крона настолько разрастается, что начинает закрывать собой деревце – правду больше никто не знает, и всё, что видят люди, это ложь.

– Но что же тогда правда?

– Ты правда хочешь ему открыться, Ричард? Неожиданный шаг. – шепнул Паймон.

– Демон связан со мной с рождения. Он прошёл со мной всю мою сознательную жизнь, теплился глубоко в моих мыслях, и вышел на поверхность лишь тогда, когда учуял судьбоносную встречу. Он помог мне «победить» твоего отца на выставке, и отчасти именно благодаря ему всё произошедшее с вами стало явью, а не дурным сном. Но не я сотворил с вами такое, и не демон, что нашёптывает мне на ухо. Он лишь наблюдает со стороны, в то время как твой отец пожелал себе похожего наблюдателя и отдался ему целиком и полностью. В нашу последнюю встречу он недвусмысленно дал понять, что уже одержим, что демон «помог» ему также, как помог мне. Всё, что он сделал с вами, было его попыткой посоревноваться со мной на равных, завоевав себе кусочек тёмных сил. Но он не учёл того факта, что я живу с этим клеймом, а он его заполучил, пожертвовав всем.

Вот так просто. Вся суть нашей борьбы, описанная в одном абзаце. Без преукрас, без лишних деталей, без лживых друзей и долгого подъёма по карьерной лестнице до самого верха. Без пыли и отвлекающих манёвров, без надумываний и подозрений. Боже, я понял это только сейчас. Всё было настолько просто, что эта простота не давала мне даже возможности усомниться в том, что всё на самом деле так и есть, что нет никаких интриганов среди моих друзей, что нет злого плана по «свержению» меня. Морган просто хотел от меня избавиться, но не справился с тем, чего желал так сильно. Поставил на кон собственную жизнь, всю свою семью, чтобы одним уверенным ударом убрать меня из «игры», но совсем не рассчитал силы, задев отдачей и себя, и всех тех людей, на которых должен был произвести немыслимое впечатление.

И теперь он жаждет лишь того, чтобы исправить собственные ошибки. Безумный, одержимый демоном трутень, работающий на износ с одной лишь целью – вернуть себе былое имя, повернуть время вспять и увидеть всю семью такой, какой она была до его опрометчивого поступка. Гордыня убила его, с грохотом шмякнула оземь, скормила черноте его собственных помыслов. Остановить его – в первую очередь благо для него самого, потому как такая жизнь и не жизнь вовсе, а лишь существование в мире иллюзий, где для него не существует слова «изъян», в то время как для всех остальных видны только грязь, тьма и безумие.

– Это... Многое объясняет, мистер Камен. И ваше поведение, и поведение отца. – сказал Роберт после долгого молчания.

– Ты не обязан верить мне. Можешь просто воспринять эту информацию, как назойливый шум, и распрощаться с ней навсегда. Но я бы хотел, чтобы ты мне поверил. Потому как завтра же мы отправимся в твой дом. И я хочу, чтобы ты был готов ко всему, что можешь там увидеть. Твой отец не станет отпираться – моё появление станет для него сигналом к тому, что даже демоны не способны удержать. Да они и не станут.

– Так значит, худшего не избежать?

– Я всего лишь хочу помочь вам. И если это значит, что мне придётся столкнуться с Морганом лицом к лицу, то да... Худшего нам не избежать.

Глава 23

27.

"–Морган! – закричал я громко, так громко, что эхо собственного голоса оглушило меня. – Где ты?! Выйди хоть раз без целой свиты лизоблюдов и ответь за то, что сделал!

Внутренние убранства поместья почти что ослепили меня. Но отнюдь не своей красотой. Совсем напротив – безбожным уродством, какого доселе я не видел даже в самых гадких отстойниках, зовущихся бедняцкими трущобами. Даже Паймон никогда не показывал мне чего-то настолько же ужасного, насколько сюрреалистичного и оторванного от привычного глазу обычного, нормального человека. Я не был таким, конечно, но тьма потустороннего мира не изменила моих глаз – я был в ужасе, что сковал моё тело стальными цепями и приковал к мраморному полу..."

Скомканный лист бумаги летит в мусорное ведро. Я что... Правда забыл? Или просто скрыл эти воспоминания за стеной боли, подсветив её губительным, засасывающим чёрным светом Бездны? Это... Неправильно. Всё было не так! Я уверен, что не говорил таких слов! Но они сами приходят на ум. Так и просятся прыгнуть на лист бумаги и замарать её грифельными штрихами. Так естественно и легко, будто бы тихо журчащий речной поток, размывавший засохшие земляные валы. Ложные мысли подселяются мне в голову заразными семенами и меняют всё то, что я так хотел рассказать. Вернее будет сказать, пытался рассказать. И далеко не в первый раз.

Прямо за моей спиной стоял тяжёлый дубовый шкаф для книг. Резные ручки, витражные стекла, золотистая окантовка. Каждая полочка забита книгами так плотно, что казалось, будто даже самый тоненький листочек способен заставить его разорваться в щепки и выплюнуть всю ту никчемную макулатуру, что я написывал годами. Раз из раза, днями и ночами я корпел над очередным трудом всей жизни и даже не задумывался о том, что сознательно меняю концовку. Ведь в конце каждой книги, эдакой богомерзкой автобиографии, я нарочно допускал ошибку и придумывал самые разные исходы событий.

Я останавливался. Я думал, что могу сделать иначе. Пытался извратить события настолько сильно, что едва ли сам догадывался, насколько далеко уходил от правды. Может быть, она уже была сказана десятки раз. А может быть я даже не приблизился к тому, чтобы на самом деле признаться в содеянном. Я грезил, будто смогу издеваться над демоном так долго, что в конце концов он отстанет от меня и забудет о своем предназначении. Но год от года он становился лишь злее, потому что прекрасно понимал, что не получит ответа на вопрос, что интересовал его больше всего на этом поганом свете.

Кхм... Итак...

"Дьявольская темница, роящаяся шёпотом давно сгубленных душ, встретила меня удивительно холодно. Сырые комнаты, заваленные роскошью, навевали лишь тревожные чувства, будто из каждого угла за мной следили десятки невидимых глазу сущностей, давным-давно укоренившихся в этом поместье. Тьма, сочившаяся словно густой кисель из самых крохотных щёлочек, становилась настолько ощутимой и явной, что Роберт покрывался мурашками всякий раз, когда оборачивал свою голову на меня, страшась потерять мою фигуру из виду.

Он так и говорил: «Мистер Камен, боюсь, что тьма сожрёт меня быстрее, чем мы доберёмся до кабинета отца...»

Но я совсем не торопился. Мне хотелось вкусить это место. Почувствовать его всеми фибрами своей проклятой душонки и откусить кусок той погани, что исковеркала некогда великого художника. Понять, что она не властна надо мной, что я гораздо сильнее всего того, что Морган сумел выцепить своими дрожащими руками и вытянуть насильно к свету. Убедиться, что чернота собственного сознания, так заботливо укрытая дымящимися лапами Паймона, пробьёт свой путь даже через такой барьер. Осознать, что Морган слабее меня..."

Я что, правда это написал? "Осознать, что Морган слабее меня"? Да как я мог? Я ехал в это поместье с мыслью, что смогу закрыть чёртову дыру и вырвать недоумка Моргана из лап тёмных сущностей... Я убил его. Но не таким образом! Я не измывался над болезным! Это всё ложь, ложь, ложь!

...Ведь так?

Просто представить на минуту, что во мне просыпается былая память, было почти невозможным. Я настолько сильно вжился в роль, что просто не мог написать чего-то по-настоящему правдивого! Никто не знает правды! Их не осталось в живых, они не смогли перенести всего этого. Знаю только я. Старательно замалчиваю её, коверкаю, лгу напропалую. Путаю Его. Он был со мной всё это время, сосуществовал рядом, ползал под моей кожей, но это совсем не значит, что он знает абсолютно всё. В том поместье грань порвалась. Его отделило от меня, словно зерно от плевы, он потерял контроль надо мной, и этих мгновений мне хватило, чтобы принять самостоятельное решение, никак не зависящее от Его желаний. Он не был властен надо мной, не направлял мою руку, не шептал на ухо. Я сделал это сам.

...Кажется, я отвлекся.

"Я никогда не бывал в этом поместье прежде, но демон помог мне увидеть куда больше, чем мне хотелось бы. Я чувствую буквально кончиками пальцев, как окружающее меня пространство вибрирует, изменяется, дышит. Вижу воспаленными глазами каждую уродливую фигуру, что волочит незримые ноги по холодному камню полов. Мгновение – и всё исчезает.

– Мистер Камен... Вы это чувствуете? – спрашивает меня Роберт и хватается за голову, будто бы она вот-вот расколется на несколько частей. – Дрожь... Такая живая дрожь! Словно приложил руку к спящей кошке, только эта дрожь в десятки раз сильнее...

О да, Роберт. Я не просто чувствовал это. Я видел, как трещат стены, как разваливаются на части здоровенные канделябры и с грохотом сыпятся на пол, как потолки откашливаются клубами пыли и шелухой из штукатурки. Но всё это меркнет и растворяется, едва касаясь земли. Два мира рвут друг друга на части, но парнишке даже не известно, насколько плохи дела. Он чувствует лишь тонкую вибрацию, отзвуки творящегося безумия, тени демонических существ, шныряющих взад-вперёд, лёгкие, едва ощутимые прикосновения уродливых когтистых лап.

– Мистер Камен, может... Вы видите нечто большее...? "

...Могу ли я признаться себе самому, что так всё и было? Наверное, не стоит думать об этом так усердно. Он может услышать мои мысли. Раскрыть свою капсулу, потянуть ослабшие конечности, ловко нырнуть в моё сознание и раствориться там без следа. Но это обманчивое чувство. Чувство, будто он исчез навсегда, преследует меня всю жизнь, и ещё ни разу я не оказывался прав. Это игра, ловкая манипуляция, направленная на усыпление моей бдительности.

Наверное, я должен признаться себе самому, почему так долго тяну со вполне посильной задачей. Как и прежде, я сижу на любимом кресле, которое пережило уж слишком много дрянных приключений, и раздумываю над самым лёгким и одновременно с этим самым сложным поступком в своей жизни.

Я сохранил Его. Запер в себе, заключил в сознании и теле, отныне наречённые Клеткой, и измывался над ним так долго, как только позволяли мне силы. Зачем? Он всего лишь хочет знать ответ. Ответ на вопрос, почему же люди ведут себя именно таким образом. Почему желают смерти врагу, почему в самых неоднозначных и тяжелых условиях поступают абсолютно одинаково, почему цикл ненависти никогда не прекращается?

И он думает, что я смогу дать ему этот ответ. Верит, что моя судьба, хоть и заранее предрешённая, отличается от сотен и тысяч других, что возжелали помощи свыше. Он никогда не называл меня особенным, но тот факт, что он заперт в моем теле с первых минут жизни, определённо делает меня самым редким экспонатом его коллекции. Потому-то он сознательно и подыгрывает мне, закрывая глаза на новую ложь, закрывая глаза на тонны бумаги, которые я перевёл понапрасну. Ему просто интересно, когда я сдамся. Сдамся точно также, как и все мои предшественники.

– Удивительная проницательность для такого слабого человека, Ричард. – шептал Паймон с присущей ему язвительностью и насмешкой.

– Теперь я понял... – шептал я в ответ самому себе.

– Зачем ты убил Моргана, Ричард?

– Это неправильный вопрос, Паймон. Разве ты не помнишь, что говорил мистер Маккинли? Вопросы надо уметь задавать. Вопросы должны лететь так, чтобы от них невозможно было увернуться. Чтобы невозможно было уцепиться за самую расплывчатую деталь и отвечать только на неё. – медленно, едва шевеля губами говорил я.

"... Мы долго блуждали по первому этажу поместья. Нам непосчастливилось оказаться в огромном доме размером с целую Королевскую галерею, потому на то, чтобы основательно осмотреться, ушло крайне много времени. Буйство потусторонней стихии медленно начало исчезать из нашего мира, возвращая поместью былое великолепие, но что-то глубоко внутри меня подсказывало, что это далеко не последний раз, когда Бездна изрыгнет своих детей.

Так пусто. Комнаты, густо заставленные и завешанные баснословно дорогими побрякушками, казались холодными и безжизненными. Удивительные полотна размером с целую стену, стенды с кремниевым оружием, витрины с искусными кинжалами, драгоценными камнями, ювелирными изделиями всех цветов, размеров и форм, начиная тонкими, крошечными запонками из чернёного серебра и заканчивая колье, способным укрыть всю шею и грудь чистым блестящим золотом и россыпью просто гигантских изумрудов. Длинные ряды книжных шкафов, где не было ни одной пустой полочки, банкетные залы, в которых хоть сейчас могли собраться гости и не теряя ни минуты на ожидание угоститься канапе и бокалом шампанского. Курительные залы, многочисленные уборные, целые комнаты отданы под одни лишь мужские костюмы и сорочки, а сколько еще заняты женскими платьями – просто страшно представить.

В этом поместье без особых проблем могло уместиться и десять таких семей, какая была у Моргана, и даже при таком раскладе они едва видели бы друг друга, вечно теряясь в широких коридорах и вестибюлях. И всё это богатство, вся роскошь и изыски не имеют абсолютно никакой ценности для него. Всё это пустое и не нужное, давно забытое, покрывшееся пылью мусорное ведро. Весь дом – музей, каждый предмет в нём – бесценен для мира, но Морган просто держит их под замком. Ведь он знает, что самую высокую цену он уже заплатил, и куплена была отнюдь не очередная безделушка... "

Когтистая лапа с силой впивается в мои дряхлеющие кости. Тонкие языки чёрного дыма рвутся из моих вен и артерий и облепляют кожу так плотно, что нервные импульсы просто перестают доходить до мозга.

– Ты можешь упрямиться сколько твоей душе угодно. Как жаль, что ты не властен надо мной. – шептал Он.

– Поэтому ты пытаешься доказать, что силой способен сломать меня? – болезненно стонал я.

– Разве ты не устал от этого? Разве не хочешь закончить всё на мирной ноте?

– И выпустить тебя в мир, где ты снова будешь мучить и вершить судьбы?

– Ты ведь можешь это остановить. Убедить меня. Помочь мне. Мы партнёры, Ричард, разве ты забыл? Однажды я уже помог тебе. Думаю, будет разумно просить об ответной помощи. – настаивал демон.

– Ты уже забрался в моё сознание, Паймон. Видишь всё, что я так долго скрывал. К чему разглагольствования?

– Но ведь ты забыл. Так сильно заплутал во лжи, что и не помнишь правды. Придумал сотни миров, где всё закончилось по-другому. Позволь мне облегчить тебе жизни. Позволь помочь в последний раз...

Финал.

28.

Утром следующего дня мы с Робертом наняли извозчика, который смог бы без лишних вопросов подбросить нас к поместью Моргана. Так близко, как только было возможно. Конечно, не без помощи Крикунов. Маккинли почти что с благой улыбкой лично открыл двери и выпустил нас из дома ранним утром, ещё до того, как все рабочие в сонном забытьи выметались из своих лачуг и общежитий.

Даже подумать не могу, чего им стоило найти человека, который бы согласился везти самого ненавистного человека во всём городе и безобразного уродца к поместью, что давно обросло грязными слухами и многими жителями города считалось попросту заброшенным. Но такой человек нашёлся. Возможно, то был ещё один член банды Крикунов, а может и человек, которому просто не было дела до того, кого и куда ему приходится возить. Папа Римский с самой королевой Викторией? Ага, как скажете, плата по стандартному тарифу.

Осознание того, что прямо сейчас я отрекаюсь от всего, что связывало меня с былой жизнью, пришло слишком уж рано. Я устало привалился к дверям кэба и неморгающим взглядом провожал сначала кирпичные домишки, затем фабрики, что разрослись словно грибы после дождя за городской чертой, а потом и саму неровную дорогу, которая мало по малу сменялась изъезженной вдоль и поперёк грунтовой тропой. Почему-то в голове проскользнула мысль, что больше я сюда не вернусь. Может быть, так будет даже лучше. Какими бы словами ни попытался задобрить людей Гэрриот, снимая с меня вину за убийства, но у него вряд ли получится искоренить из их голов закостенелые суеверия и любовь к загадкам и мистике. Цикл ненависти никогда не прервётся. Они всегда найдут причину, всегда найдут новые поводы, к которым можно будет притянуть и старые грехи. Так они будут жить вечно в их головах. Бьюсь об заклад, что когда-нибудь про меня напишут книгу и во всех красках опишут, каким же изувером и подлецом я был, совсем позабыв о том, как сильно они все любили меня и как широко раскрывались их рты от удивления моим работам.

Можно сказать, что я достиг того, чего так хотел достичь Морган, при этом совсем этого не желая. Я прочно осел в головах людей, которые теперь помнят не «Английскую красную и железную лазурь» или любую другую картину, а загадочные убийства, демонопоклонничество и таинственное исчезновение семьи Алессандро – и конечно же, во всём этом я был виновен без суда и следствия, просто потому что люди в это поверили.

Роберт молчал. Возможно, переваривал до сих пор всё то, что я сказал ему прошлой ночью. О демонах, о повторяющихся событиях, об его отце. В нём не было совершенно никакой решимости, в нём не было стержня, не было уверенности, что его действия на самом деле способны принести хоть какую-то пользу. Роберт был загнанным в угол мышонком, которого все вокруг хотели раздавить ногой и выбросить на улицу – просто потому что он не был похож на них, потому что он плохо влиял на атмосферу города, он много говорил, но говорил совсем не те вещи, которые все хотели услышать. Больной уродливый безумец – вот он, вердикт горожан. Поэтому совсем не удивительно, что он разуверовался в самом себе, в собственных словах и поступках, аккумулировал внутри себя горе и злобу, обиду на других людей, которые шарахались от него, словно от прокажённого, хоть на самом деле он просил лишь помощи.

Он вряд ли верил мне. Опасался, что я могу стать таким же, как и он сам, потому что условия для формирования губительных взглядов на общество были самыми что ни на есть одинаковыми. Роберт не высказывал этого напрямую, но я видел по его поведению, что он боится сделать лишний шаг, боится сказать мне хоть слово, боится встать у меня на пути.

Спустя час мы прибыли к поместью. Маккинли не обманул меня: я не раз видел картины, на которых во всех красках описывали поместье Алессандро, но теперь оно выглядело совсем по другом. Высокий забор из толстых и гладких стальных прутьев, стоящих крайне близко друг к другу, так, что даже моя ладонь не проходила в щель – протиснуться сквозь них не представлялось возможным, а уж забраться по нему было сродни самоубийственной задаче, потому как и ноги, и руки скользили так легко, будто весь забор по периметру был смазан маслом.

– Я попрошу вас остаться здесь, мистер. Мы не вполне понимаем, что можем там увидеть, потому послушайте меня, пожалуйста: если в течении часа мы не выйдем оттуда на своих двоих, то поезжайте обратно в город и сообщите констеблю Гэрриоту, что Ричард Камен находится в поместье Алессандро и случилась беда. Хорошо?

– Как скажете, мистер Камен. – безынтересно ответил извозчик и уселся поудобнее, взглянув на циферблат карманных часов. – Час так час.

– Спасибо.

Пока я разговаривал с извозчиком, Роберт уже открыл ворота и смиренно ждал меня.

– Как...?

– Ключи, мистер Камен. Украл их у отца. Ему они всё равно без надобности.

Солнце начало подниматься над землёй. Яркие лучи забрезжили сквозь густые кроны кленового леса и стали медленно надвигаться на стены выбеленного поместья. Когда-то оно было выкрашено в богатый синий оттенок, глубокий и благородный, но судя по всему реновации не оставили от сини даже следа. Проломившуюся крышу заменили металлической черепицей, взбухшие от дождей окна убрали и поставили более широкие, «съевшие» часть стен.

Но у нас не было времени разглядывать чудные виды богатого поместья. Нам давным-давно пора было войти внутрь и увидеть всё то, что Морган сотворил внутри. Красивая обёртка не могла нас обмануть, потому как и Роберт, и я знали, что внутри творятся вещи, сильно контрастирующие с роскошным внешним обликом.

– Морган! – закричал я громко, так громко, что эхо собственного голоса оглушило меня. – Где ты?! Выйди хоть раз без целой свиты лизоблюдов и ответь за то, что сделал!

– Можете не стараться, мистер Камен, он нас не услышит...

Внутренние убранства поместья почти что ослепили меня. Но отнюдь не своей красотой. Совсем напротив – безбожным уродством, какого доселе я не видел даже в самых гадких отстойниках, зовущихся бедняцкими трущобами. Даже Паймон никогда не показывал мне чего-то настолько же ужасного, насколько сюрреалистичного и оторванного от привычного глазу обычного, нормального человека. Я не был таким, конечно, но тьма потустороннего мира не изменила моих глаз – я был в ужасе, что сковал моё тело стальными цепями и приковал к мраморному полу.

Это заметил и Роберт. Возможно, ему было привычным видеть внутренние убранства своего родного дома, но что-то мне подсказывало, что он не видит настоящую картину. Вернее, он не может увидеть то, что вижу я. Демон в моей груди беспокойно ворочается. Он чувствует зов родного мира, и оттого не может усидеть на одном месте. Острая боль прорезает всё моё тело, начиная от груди, того самого места, где Он оставил свою проклятую метку. Кровавые слезы вперемешку с густой едкой чернотой струятся по моим щекам и капают на бежевую сорочку, прожигая в ней дыры. Удушливый серный дым рвётся из моих ноздрей, языки чёрного пламени облизывают зубы и язык. Я могу практически полноценно почувствовать, как он покидает моё тело, как вырывается наружу со всеми присущими такому действу последствиями: кровавые язвы распространяются по телу в тех местах, где его острые когти впиваются в мою кожу, одежда рвётся на лоскуты, всё тело сводит безумными судорогами.

– Тебе лучше не смотреть на мир, к которому я так привык. – шепчет он.

Демоническая пасть разверзается прямо над моей головой. Ядовитая слюна капает на мои плечи, заставляя кожу шкварчать словно на раскалённой маслянной сковороде. Мгновение – и демон с громким щелчком, кажется, откусывает мою голову, но никакой боли я не чувствую, совсем напротив – благая нега распространяется по мыслям, и адские пейзажи вновь начинают приобретать вид привычного интерьера.

– Мистер Камен, что с вами? – шепчет в ужасе Роберт, не в силах сдвинуться с места.

Я боюсь даже представить, как я выглядел со стороны. Беснующийся, стонущий из-за болезненных конвульсий, вскрикивающий от ужасающих видов, а затем вновь спокойный и тихий. Потому я лишь промолчал.

– Это демон? Он заставляет вас мучиться?

Я бы хотел соврать ему и сказать уверенное «Да!», но не смог. Он оберегал меня. Защищал и сохранял ясность моего сознания, ведь я был нужен ему как никто другой. Потому я помолчал с минуту, приходя в себя от внезапного помутнения рассудка, после чего тихо прошептал:

– Нет. Давай двигаться дальше.

Дьявольская темница, роящаяся шёпотом давно сгубленных душ, встретила меня удивительно холодно. Сырые комнаты, заваленные роскошью, навевали лишь тревожные чувства, будто из каждого угла за мной следили десятки невидимых глазу сущностей, давным-давно укоренившихся в этом поместье. Тьма, сочившаяся словно густой кисель из самых крохотных щёлочек, становилась настолько ощутимой и явной, что Роберт покрывался мурашками всякий раз, когда оборачивал свою голову на меня, страшась потерять мою фигуру из виду. Как бы ни старался Паймон, но даже сквозь плотную «броню», которой он облепил всё моё тело, умудрялись просачиваться отблески света Бездны, превращаясь в видения, маячившие где-то совсем близко, так, что их едва ли можно было осознать или увидеть на самом деле. Лишь наваждения, тени, ощущения, параноидные вздрагивания.

Роберт так и говорил: «Мистер Камен, боюсь, что тьма сожрёт меня быстрее, чем мы доберёмся до кабинета отца...»

Но я совсем не торопился. Мне хотелось вкусить это место. Почувствовать его всеми фибрами своей проклятой душонки и откусить кусок той погани, что исковеркала некогда великого художника. Понять, что она не властна надо мной, что я гораздо сильнее всего того, что Морган сумел выцепить своими дрожащими руками и вытянуть насильно к свету. Убедиться, что чернота собственного сознания, так заботливо укрытая дымящимися лапами Паймона, пробьёт свой путь даже через такой барьер. Осознать, что Морган слабее меня.

Мы долго блуждали по первому этажу поместья. Нам непосчастливилось оказаться в огромном доме размером с целую Королевскую галерею, потому на то, чтобы основательно осмотреться, ушло крайне много времени. Буйство потусторонней стихии медленно начало исчезать из нашего мира, возвращая поместью былое великолепие, но что-то глубоко внутри меня подсказывало, что это далеко не последний раз, когда Бездна изрыгнет своих детей.

Так пусто. Комнаты, густо заставленные и завешанные баснословно дорогими побрякушками, казались холодными и безжизненными. Удивительные полотна размером с целую стену, стенды с кремниевым оружием, витрины с искусными кинжалами, драгоценными камнями, ювелирными изделиями всех цветов, размеров и форм, начиная тонкими, крошечными запонками из чернёного серебра и заканчивая колье, способным укрыть всю шею и грудь чистым блестящим золотом и россыпью просто гигантских изумрудов. Длинные ряды книжных шкафов, где не было ни одной пустой полочки, банкетные залы, в которых хоть сейчас могли собраться гости и не теряя ни минуты на ожидание угоститься канапе и бокалом шампанского. Курительные залы, многочисленные уборные, целые комнаты отданы под одни лишь мужские костюмы и сорочки, а сколько еще заняты женскими платьями – просто страшно представить.

В этом поместье без особых проблем могло уместиться и десять таких семей, какая была у Моргана, и даже при таком раскладе они едва видели бы друг друга, вечно теряясь в широких коридорах и вестибюлях. И всё это богатство, вся роскошь и изыски не имеют абсолютно никакой ценности для него. Всё это пустое и не нужное, давно забытое, покрывшееся пылью мусорное ведро. Весь дом – музей, каждый предмет в нём – бесценен для мира, но Морган просто держит их под замком. Ведь он знает, что самую высокую цену он уже заплатил, и куплена была отнюдь не очередная безделушка.

Я никогда не бывал здесь прежде, но демон помог мне увидеть куда больше, чем мне хотелось бы. Я чувствую буквально кончиками пальцев, как окружающее меня пространство вибрирует, изменяется, дышит. Вижу воспаленными глазами каждую уродливую фигуру, что волочит незримые ноги по холодному камню полов. Мгновение – и всё исчезает.

– Мистер Камен... Вы это чувствуете? – спрашивает меня Роберт и хватается за голову, будто бы она вот-вот расколется на несколько частей. – Дрожь... Такая живая дрожь! Словно приложил руку к спящей кошке, только эта дрожь в десятки раз сильнее...

О да, Роберт. Я не просто чувствовал это. Я видел, как трещат стены, как разваливаются на части здоровенные канделябры и с грохотом сыпятся на пол, как потолки откашливаются клубами пыли и шелухой из штукатурки. Но всё это меркнет и растворяется, едва касаясь земли. Два мира рвут друг друга на части, но парнишке даже не известно, насколько плохи дела. Он чувствует лишь тонкую вибрацию, отзвуки творящегося безумия, тени демонических существ, шныряющих взад-вперёд, лёгкие, едва ощутимые прикосновения уродливых когтистых лап.

– Мистер Камен, может... Вы видите нечто большее...?

Сказал он это ровно в тот момент, когда безобразное нечто стояло у него прямо за спиной. Длинная бесформенная фигура нависала над его головой, сверлила зияющими дырами вместо глаз, после чего дрогнула и рассыпалась на мелкую пыль, тут же растворившуюся в воздухе.

– Тебе лучше и не знать, что я вижу, парень. – процедил я и отвернулся.

Казалось, что мы можем бесконечно петлять по этим комнатам. Роберт не совсем понимал, почему мы медлим даже сейчас, почему не пойдём прямо к широкой лестнице и не поднимемся на второй этаж, где и происходили все "эксперименты" и ритуалы. По сути своей, медлил только я. Я нарочно уходил всё дальше и дальше по коридорам, присматривался к мелочам, пытался найти зацепки, которые бы более полноценно раскрыли мне всё то, что происходило с Морганом. В конце концов мы сделали практически полный круг по первому этажу поместья, дважды прошли рядом с лестницей на второй этаж.

– Я... Мне надо проверить второй этаж. Я вряд ли встречусь с ним лицом к лицу, потому что большую часть дня он проводит в заперти в своём кабинете, но мне нужно убедиться, что он вообще дома. В последнее время он часто выходил в лесок за поместьем, так что он может быть там. Будет лучше, если мы застанем его врасплох... Наверное. – неуверенно говорил Роберт.

– Я проверю галерею. Она ведь прямо рядом со второй лестницей? – шепнул я в ответ.

– Да, самая дальняя комната. Я позову вас, если замечу что-то странное. Вернее, страннее обычного.

Забавно было наблюдать за тем, как Роберт пробирается на цыпочках по своему родному дому, будто бы был несносным воришкой, решившим забраться в богатое поместье. В общем-то, его отсюда никто не выгонял, и он, в отличие от меня, мог преспокойно подняться на второй этаж и даже поприветствовать своего отца. Но я понимал, чего он опасается. Как понимал и то, почему он отсюда сбежал и даже толком не мог вспомнить, что здесь происходило.

Бездна давит на меня весом гигантской глыбы. Тьма, выпущенная на волю, просто не может найти выхода из этого здания, потому собирается под крышей, будто облако густого сигаретного дыма. Тонкая материя настолько сильно заполонила собой все комнаты и коридорчики, что теперь висела едва ощутимым маревом. Роберт бы никогда не смог почувствовать её или увидеть, но она отравляла жизнь всей семьи с тех самых пор, как Моргану удалось привлечь внимание собрата Паймона.

Как только Роберт скрылся на втором этаже, я тут же почувствовал облегчение. Всё же, самого себя защитить я хоть как-то смогу, но вот о его состоянии я переживал куда сильнее. Я не мог разорвать демона на две половины и укрыть его от губительного присутствия Бездны, но в глубине души я знал, что он пробыл рядом с ней слишком долго. И как известно...

– Бездна оставляет свой отпечаток. – закончил мою мысль Паймон.

– Что ты чувствуешь, находясь так близко к язве на теле нашего мира? – спросил я Его.

– Удивлён, что Асмодей оказался таким непринципиальным. Я бы даже сказал... Лёгким на подъём. Всё равно где, всё равно с кем, всё равно в какое время. Почти что по первому требованию.

– Случалось ли такое раньше?

– Чтобы собрат вмешивался в цикл? – Он довольно захихикал. – Постоянно.

– Хм... С твоей ли помощью или нет, но я чувствую, что в галерее таится нечто злое.

– Ах, пустые сосуды. – Он вдохнул полной грудью, громко всасывая воздух. – Скорлупа орехов, шелуха семян. Называй как хочешь.

Я шёл уверенно. Сам не понимал, откуда во мне столько смелости, но даже не хотел знать ответа на этот вопрос. Шёл быстро, громко, не боясь того, что кто-то может меня услышать. В конце концов – кого я могу здесь встретить, кроме семьи Моргана и него самого? Может быть, будет даже лучше, если они сами выйдут ко мне. Не придётся изображать из себя скрытного убийцу, если вдруг что-то пойдёт не так.

Галерея была просто огромной. Будто сразу несколько комнату слепили в одну и нарочно оставили её пустовать до тех пор, пока не придумают ей предназначение. Возможно когда-то её хотели сделать бальным залом, или хозяйской спальней, какой не было даже у королей; огромной столовой, куда вместилось бы под сотню гостей, банкетным залом, а может и музыкальной комнатой, хранилищем, даже мастерской.

На всех стенах, даже той, что освещала всю галерею солнечным светом, льющимся из огромных окон, висели картины Моргана. Должны быть, вообще все, даже самые ранние работы, так никогда и не увидевшие высшее общество на выставке. А может и всего лишь крохотная часть, любимая сердцу, с которой он не готов был расстаться даже за все богатства этого мира. Но внимание привлекали совсем не они, а десятки одинаковых мольбертов, на которых стояли холсты с не менее одинаковыми картинами.

Я видел их. В проклятый вечер второй выставки. Они все были похожи друг на друга, как две капли воды. Уродливое нечто, богомерзкий портал в другое измерение, что всасывал в себя все краски этого мира. Кроваво-красный круг, истекающий серо-зелёным гноем, и непроглядная чернота, которая кажется настолько глубокой, что почти естественно вплетает в твоё сознание мысль, будто бы это в самом деле дыра в пространстве.

И это Паймон назвал "сосудами". Сосудами чего? Или... Кого? Глазу не за что было зацепиться, не было ни одной мелкой детали, которая бы подсказывала предназначение этих картин – лишь грязная дыра, которая кажется бесконечно глубокой.

– Мистер Камен... Кажется, мы не ждали гостей. – знакомый голос отозвался у меня за спиной. Такой нежный, такой... Соблазнительный.

Я обернулся и увидел её. Изабелла, в одном лишь тонком шёлковом халате на нагое тело, мило улыбалась стоя в дверях галереи. Она аккуратно держала руки на животе, удерживая полы халата, но не слишком старалась прикрыть прелесть своего тела: роскошные волосы укрывали лишь самый верх её груди, и казалось, будто она нарочно отбрасывает их в сторону, чтобы я мог получше разглядеть округлые формы.

– Я, конечно, надеялась, что вы сможете навестить нас... Меня. Но хотелось бы получить что-то вроде уведомления. Такой беспорядок... Страшно представить, что вы подумаете обо мне, как о хозяйке.

Изабелла медленно начала подходить ближе. Мои глаза невольно исследовали каждый сантиметр её тела, каждую складочку халата, замирали в моменте, когда покачивание грудей раздвигало едва запахнутые полы по сторонам.

– Мисс Алессандро... Прошу простить мою бестактность. Но я здесь не ради вас.

– В самом деле? – с наигранной обидой произнесла она. – Но почему же нельзя совместить? Я уверена, что Морган сможет подождать. Ему совсем не привыкать.

Она подошла вплотную ко мне и провела рукой по моей груди. Её горящие глаза изучали каждую мою реакцию, каждое движение; робость, которая в момент обуяла моё тело, сводила её с ума.

– Кажется, уже все в этом городе знают о маленькой искорке, что пробежала между нами в полицейском участке, Ричард. – она тут же взглянула в мои глаза и увидела, как они дрогнули в этот момент. – Должно быть, именно этот слух бередит твоё сердце больше всего, так ведь?

– Мисс Алессандро... Изабелла.

Она легко скользнула пальцем по моей руке и схватила меня за ладонь. Притянув её к своему телу, она совсем отпустила полы халата и он повис на её теле, не прикрывая совершенно ничего. Мои пальцы невольно коснулись её живота, взбираясь всё выше и выше по бархатистой коже к упругой груди. В то же время вторая рука бесконтрольно потянулась вперёд, нежно обхватывая её за бедро, поглаживая по округлым ягодицам, нарочито легко касалась сокровенного места. Игриво, страстно, но осторожно. Наши губы слились в долгом поцелуе, и в тот момент, когда я притянул Изабеллу к себе и сжал её в объятиях, я почувствовал нарастающую боль.

– Пустой сосуд. Скорлупа ореха, шелуха семени. – шептал Паймон, пытаясь пробиться сквозь мои возбуждённые мысли. – Мёртвая душа, Ричард. Прямо в твоих руках.

Густое облако черного дыма вырвалось из моего тело и окружило нас, словно дымовая завеса. Но это не помешало нашей страсти, не остановило вожделенный поцелуй и момент близости, который являлся мне только во снах.

– Тебе лучше услышать меня. – рыкнул Он и вырвал меня на мгновение из нашего мира, вновь усадив посреди Нигде. – Я не чувствую её.

– ...Что?

– Я не чувствую её! Ни ауры, ни потока эмоций, ни движения её жизни. Твоё сердце сейчас взорвётся от нахлынувших чувств и я ощущаю это настолько сильно, что этот поток заглушает всё.

– Значит ли это, что она... Мертва?

– В другой ситуации я бы сказал именно так. Но сейчас... Она не больший человек, чем манекен в портняжной лавке. Только фигура. Без запаха, без воли, без настоящих чувств. Без жизни.

Иллюзия развеялась также быстро, как пришла. А вместе с её концом пришло и вязкое чувство страха. Я трогаю холодную кожу. Не ощущаю горячего дыхания возбуждённого тела. Не чувствую даже намёка на то, что она испытывает от нашей близости хоть что-то. Красота её фигуры настолько затуманила моё сознание, что я даже не обратил внимания на то, что её тело удивительно гладкое, без морщинок, без пушка, что её глаза похожи на холодные стёкла, в которых навечно отразился отблеск света, у которого даже не было источника. И осознание это случилось настолько быстро, что я даже не успел вернуть контроль над своим телом и среагировал исключительно рефлекторно.

Грубо отпихнув её от себя, я попятился назад. Неуклюже запутавшись в собственных ногах, Изабелла не издав ни звука завалилась на пол, сильно ударившись головой о мраморный пол. В ту же секунду в дверях галереи показалась черноволосая голова Анны, но её я уже не видел.

Я лишь с ужасом стоял на одном месте и наблюдал за тем, как из разбитой словно фарфоровая ваза головы "Изабеллы" вытекает потоком красная жидкость, от которой невыносимо пахло акварелью и гуашью. Она... Живая кукла? Фарфоровое изваяние? Что она такое? Как Морган сумел вдохнуть в неё жизнь?

– МАМА! – закричала Анна и бросилась на меня.

Спустя мгновение мир перед моими глазами поплыл. Тяжёлый табурет впился в мою голову и свалил на пол, оставив без сознания.

* * *

Очнулся я в грязном чулане. Совсем крохотном, тёмном и удушливо воняющим мертвечиной. Голова раскалывалась на кусочки, глаза пытались фокусироваться на стене или потолке, но не видели ничего, кроме густой темноты. Легко проведя пальцами по затылку я нащупал ужасающую рану, которая до сих пор истекала кровью. Значит, я пробыл здесь совсем недолго.

Судя по всему, она правда подумала, что убила меня. Видимо, с меня натекло столько крови, что ни о чём другом она думать и не могла. Но это была бы слишком лёгкая смерть. Может быть, я уже и был мёртв, но демон вытянул моё дрянное тело из пасти Смерти и заставил сделать новый вдох. Жаль, что достаточно сил для того, чтобы просто подняться с пола, он выторговать не сумел.

Меня невозможно качало из стороны в сторону, так сильно, что стоило мне только подняться на колено, как я тут же завалился обратно на пол с громким грохотом. Дрожащие руки нащупали липкую массу. Миазмы, витавшие в воздухе, так мощно били по носу и глазам, что я едва мог разлепить веки и чудом держался, чтобы не залить рвотой весь пол. Воображение рисовало мне самые мерзкие образы расчленённой семьи Моргана, убитой самыми зверскими способами и пущенной на корм демонической сущности. Должно быть, я даже был прав. Не составляло большого труда прикинуть два факта: таинственное исчезновение члена семьи на несколько дней и его возвращение в новом, изменённом виде.

Я совсем не хотел убеждаться в своей теории. Но я уже стал свидетелем того, как именно Морган изменил свою семью. Всего лишь частично, но если мои предположения верны, то ему не составит никакого труда заменить и Лару, что наложила на себя руки, и Роберта, что сбежал из дома навсегда.

С трудом нащупав стену, я буквально пополз к ней поближе и принялся негнущимися руками рыскать взад-вперёд, чтобы нащупать двери. Выключатель... Здесь должен быть выключатель, который включит освещение, если таковое здесь вообще было. Может быть газовая лампа с хитрой системой поджига – я видел такие в Королевской галерее – или даже самая обычная керосинка, или свечка с коробком спичек. Но на полочке, какие часто прибивали у дверей в тёмные подвалы и кладовые, осталась лишь парочка Уокеровских спичек, обломанных и коротких. Головки остались целы, потому я, тяжело выдохнув, чиркнул ими об дверной косяк и тут же пожалел о своём решении.

В свете неяркого пламени я смог довольно чётко разглядеть три трупа. Иссохших, очевидно крайне истощённых и больных, но свежих трупа. Тонкая кожа облепила гниющие мышцы, волосы, словно кукольные парики, грязной ветошью торчали на макушках, впалые глазницы покрылись кровавой коркой, а в запястья и сгибы локтей были вставлены большие иглы с резиновыми трубочками, сливавшими уже бурую, грязную кровь в маленькие плошки под телами.

Спустя несколько секунд пламя погасло, оставив меня наедине с ужасающими мыслями и липким чувством первобытного страха, которые в конце концов вновь лишили меня чувств: тяжёлым мешком я сполз по стене на залитый засохшей кровью пол и отключился.

* * *

– Тебе не следовало сюда приходить, Ричард. – уже знакомый мне голос говорил медленно и отрывисто. – Я об этом не просил.

Они привязали меня к стулу. Точно также вонзили в руку иглу и сливали свежую кровь в мерную ёмкость, которая уже успела заполниться на половину. Медленно оглядевшись по сторонам я понял, что сижу в его кабинете. Не думаю, что это место можно было спутать с чем-то другим: широкая комната, доверху набитая древними книгами, тарелками с кровью, всевозможными печатями и сигилами, какие я видел в книгах, подсунутых мне самим Морганом. Сам он в забвении выводил портрет своей жены в полный рост, заботливо и скрупулёзно добавляя деталь за деталью, которые делали её ещё более прекрасной, чем в жизни.

– Как тебе поместье? Не думаю, что ты когда-то бывал моим гостем. Да и мало кто отважился при мне рисовать его интерьеры. Потому мне интересно. Правда. – он говорил очень странно, холодно и отчуждённо, делал долгие паузы, и совсем не понятно было, почему: то ли он так был увлечён картиной, то ли по-другому говорить уже и не мог.

– Что всё это значит, Морган? – говорил я слабым голосом, борясь с тошнотворным головокружением. – Зачем всё это?

Он задумался, на минуту замер на месте, после чего развернулся, и аккуратно бросил на мои колени брошюрку. Ту самую, на которой он сам и обвёл карандашом сигил Паймона.

– Спроси своего дружка, Ричард.

– Не он убил твою семью, Морган.

– Правда. Я сделал это сам. Ты наверняка скажешь, что я монстр и чудовище. Не правда. Я пытался их спасти.

– Роберт рассказал, как именно ты пытался. Не старайся отпираться – ты сошёл с ума из-за зависти, гордыня сожрала тебя с потрохами.

– Кто сказал, что я отпираюсь? Я признался тебе прямо здесь и сейчас. Меня постигла неудача. Хочешь правду? На второй выставке я даже не пытался. Чувство долга заставило меня появиться там, не более. Сейчас я это понимаю. Не очень хорошая история. Никто не должен был видеть ни картину, ни мою семью. Плата за расточительность, за высокие требования. Высокая плата.

– Так значит, ты просто сдал назад? Побоялся, что собственное сознание, пробивающееся сквозь путы демона, снова может взять верх?

– Глупо. Смешно. Я совершил ошибку. Заглянул в Бездну. Она согласилась оказать мне помощь, но потребовала высокую плату. В отчаянии я согласился. Расплатился и тут же понял, что натворил. Попытался исправить, перепробовал каждый метод, каждую травинку, каждый запретный плод. Но постиг неудачу. Я что, в самом деле выгляжу трусом? Трус бы никогда не стал пытаться. Трус бы испугался порицания общественности. Трус бы наложил на себя руки.

– Ты что, думаешь, что прав?

– Никогда такого не говорил. Изолировал себя, изолировал семью. Взглянул в Бездну ещё раз... – он глубоко вдохнул и закрыл глаза. – Нашёл выход. Неэтичный, нечеловеческий, нездоровый. Но они никогда не смогут почувствовать разницу.

– Что ты сделал? – рыкнул я, попытавшись порвать верёвку на стуле.

– Ты не слушаешь? Убил их. Накормил Бездну. Получил их обратно. Живых, здоровых, красивых. Таких, какими помнил. Таких, какими помнило их общество. Собрал все воспоминания, каждую важную деталь их жизни. Исключил момент смерти. Вернул их к жизни...

– Они дефектны, Морган. Пустые куклы, заполненные краской!

– Конечно. Я знаю. Он обещал мне, что мастерство придёт со временем. Что пейзажи и натюрморты – лишь детские игры. Когда я научусь не просто вдыхать жизнь в образы и фигуры, но заполнять их как самых настоящих людей, тогда-то моя работа и будет закончена. Представь. Просто представь. Нарисовать живого человека. Он думает, дышит, действует. Независимо и самостоятельно. Способен принимать решения, способен проявлять собственные чувства. Настоящий человек, мёртвый уж слишком давно. Я могу избавить людей от горя, могу обмануть смерть. Не куклами, не лживыми воспоминаниями. Но мне нужно время. – он вновь обернулся на меня, оторвавшись от картины: – Но я не надеюсь, что ты поймёшь меня. Ты пришёл сюда расквитаться со мной за всё то, что я сделал по ошибке. Покарать меня за прошлое, от которого я отрёкся сознательно. Я не могу позволить тебе этого.

Я даже и не понял сразу, что всё это время за моей спиной стояла Анна. Морган легко улыбнулся и аккуратным движением руки подозвал её поближе ко мне.

– Не хочу терять драгоценный ресурс. Твоя натура, твой истинный талант, не обременённый демоном, станет настоящим подарком обществу. Со временем.

Анна отодвинула ёмкость с моей кровью и приставила острое лезвие к горлу.

– Гэрриот скоро будет здесь, Морган. – прошипел я. – И ему очень не понравится то, чем ты здесь занимаешься.

Он усмехнулся, после чего вновь отвернулся к картине. Несколько финальных мазков – и портрет Изабеллы был готов. Морган отошёл в сторону и позволил мне понаблюдать за тем, как прекрасная фигура его жены пробуждается от мёртвого сна. Медленно оглянувшись по сторонам, Изабелла стала приближаться к нам. Тонкие девичьи руки ухватились за края холста и потянули остальное тело. Чёрный портал Бездны остался далеко за её спиной, истекая кроваво-красным соком и бурым гноем, смешивая все краски мира в язвительном омерзении. Мгновение спустя она вытянула голову из картины, легко упёрлась ногой в край холста и вышла в наш мир. Живая, здоровая и красивая.

– Скажем так... У нас есть «простое и действенное средство», Ричард.

– НЕТ! – внезапно закричал Роберт и вылетел из коридора прямо на Анну.

Что есть сил толкнув её в сторону тяжёлого книжного шкафа, он принялся бить её голову о деревянные стенки. Вкладывая всю силу своих уродливых рук, спустя несколько секунд ему удалось «убить» фарфоровое изваяние Анны, расколов её голову на множество крошечных кусочков. Лезвием, которое она обронила, он тут же перерезал верёвки, удерживающие меня на стуле, и кинулся в сторону матери, которая сразу же вцепилась в его горло и принялась душить, тряся всем телом Роберта из стороны в сторону.

– Каков наглец. – шикнул Морган и схватил с рабочего стола нож для писем. – Ничего. Трудности нам не вредят. Трудности делают нас сильнее.

Схватив собственного сына за волосы, он несколько раз с силой ударил его в живот острием ножа. Тупой нож едва ли мог прорезать кожу Роберта, но сил Моргана оказалось так много, что он попросту прорвал её, залив кровью весь пол под нашими ногами.

– Я исправлю тебя, Роберт. Хочешь ты этого или нет. Не престало отпрыску Алессандро появлятся на людях в подобном виде. – шипел он, сбрасывая его холодеющие руки с тела Изабеллы.

Пока вся троица боролась друг с другом, я медленно поднялся с пола и покрепче ухватил стул, к которому был привязан. Рыкнув от натуги, я что есть сил размахнулся и огрел Изабеллу, стоявшую прямо передо мной, по спине, расколов её тело на крупные куски. Огонёк жизни тут же погас в её глазах, и безмолвная голова, отделившись от тела, быстро побелела, теряя всякий цвет, превращаясь лишь в глиняную маску, которую не успели раскрасить.

– Довольно. – холодно сказал Морган и отбросил осколки тела жены ногой. – Я не могу позволить тебе всё разрушить.

– Ты отлично справляешься с этим сам, Морган. – процедил я злобно. – Подумай об этом. Продал душу демону в попытке добиться моего успеха. Покалечил семью, которую в итоге убил целиком и полностью. Обманул весь город. Потерял всякий почёт. Ты превратился в байку, в слушок, который никто уже и не хочет обсуждать.

– Тем лучше для меня. Значит, я всё делал правильно. Всё, для того, чтобы исчезнуть. Когда-то я говорил тебе, что они запомнят страх и ужас. Я помню. Очевидно, что я был не прав во многих вещах. Он показал мне, чего я могу добиться, если оставлю былые заслуги в прошлом. Исчезну. Растворюсь в легендах. В ту роковую ночь он шепнул мне на ухо, что лучшего момента я больше не дождусь. И потому я уехал.

– Но тебя никто не забыл. Я не дал этому случиться. И не дам. – сказал я и бросился на Моргана с кулаками.

Несколько раз саданув его по щекам и подбородку, я схватился за его голову и швырнул в сторону дверей. В ответ он отплевался от крови, рывком поднялся на ноги и что есть сил ударил меня в грудь, тут же схватился за мою голову и впечатал лицом в стеклянную дверцу книжного шкафа. Острые осколки впились в мою физиономию, отчего я болезненно закричал, ответив ему ударом локтя в живот. Кровавые капли побежали по всему моему лицу. Растерев их рукой, я в неописуемом гневе побежал на Моргана и ухватил его руками за пояс, после чего буквально на своих плечах протащил его до коридора и повалил на пол.

– Силён для того, кто породнился с Бездной. – шептал Паймон с интересом.

Я чувствовал, как его лапищи вгрызаются в мои мускулы, напитывая их демонической энергией, ощущал каждой клеточкой тела, что броня, которой он облепил моё тело, становится только крепче и тяжелее. Но тоже касалось и Моргана. Мои глаза, пропитанные тьмой потустороннего мира, начали замечать, как тело моего врага изменяется, как крепнет его уверенность; тёмный покров начал медленно, словно густая грязь, стекать по голове и шее вниз, к рукам, животу и ногам. Внешне ни что бы не выдало наших сверхъестественных способностей – мы были лишь парочкой покалеченных людей, которые готовы разорвать друг друга на куски, но в нашем мире, где Асмодей и Паймон с интересом наблюдали за этим сражением, мы выглядели как самые настоящие чудовища.

– Он не позволит тебе надругаться надо мной, Ричард. – громко сказал Морган.

– А мы не спрашивали разрешения. – рыкнул я искажённым голосом и вновь побежал в атаку.

Несколько точных ударов раскрошили демонический панцирь Моргана, который тут же начал восстанавливаться. Ответил он тяжёлым ударом ноги по моим коленям, чем изрядно взбесил и разозлил. Паймон ликовал от сладострастного нектара, заполнявшего его чрево, отчего с почти маниакальной одержимостью рвал моё тело на части, даруя всё больше и больше сил. И я знал, что Морган не мог похвастать таким же преимуществом. Асмодей вряд ли проникся к телу Моргана такой же любовью, никогда бы не смог изучить его также досконально, как Паймон изучил моё. Поэтому моя злоба была настолько сильна, что демон внутри моего тела постепенно сливался со мной, пытаясь впитать каждую капельку ревущего потока эмоций.

Удар за ударом я разбивал броню Моргана и теснил его к лестнице. В скором времени он совсем растерялся, потерял концентрацию и пропустил крайне болезненный удар в челюсть, отчего запнулся и покатился кубарем вниз, прямо к дверям на огромный задний двор, уходящий в лес.

Его сил хватило лишь на то, чтобы нерасторопно раскрыть двери и выбежать на зелёный газон. Избитый, раненный, истекающий кровью подлец просто бежал куда глаза глядят, пытаясь совладать с демоном в своём сердце и заставить его помочь ему. Сильно прихрамывая на одну ногу, он болезненно шипел с каждым шагом, медленно удаляясь к густому лесу.

Когда стало понятно, что останавливаться он не собирается, я сбежал вниз по лестнице в одну из боковых комнат, где хранились охотничьи ружья и винтовки. Схватив первую попавшуюся двустволку с мешочком дроби и пороха, я выбежал на задний двор и закричал что есть мочи:

– МОРГАН!

Зарядив её буквально на ходу, я вскинул ружьё и выстрелил. Густой белый дым укрыл всю мою голову, и когда он развеялся, я увидел, что Морган лежит на земле и пытается уползти на руках. Спешить больше было некуда.

Медленно подбираясь на негнущихся ногах к своему врагу я почувствовал, как сильно измождено моё тело. Руки едва могут удержать ружьё, глаза слипаются от капель крови, обезображенное лицо саднит и ноет, ноги непослушно тащат меня всё ближе и ближе к нему, солёный пот струится вниз по телу. С каждым шагом уже почти что каменная броня демона отваливалась от моего тела огромными кусками, его лапы-крючья скользили по телу и растворялись в воздухе, ядовитый чёрный дым языками исходил из моего тела, пока не пропал вовсе. В какой-то момент пришло истинное осознание – я остался один, изувеченный демоническим ядом настолько сильно, что само присутствие Паймона в моём теле могло погубить меня.

Устало упав на колени перед барахтающимся телом Моргана, я увидел, как сильно дробь посекла всё его тело. Глубокие раны на ногах и спине истекали кровью так сильно, что совсем скоро зелёная трава под нашими телами окрасилась в яркий красный цвет. Неуклюже перевернувшись на спину, он громко закашлялся пробитыми лёгкими.

– ...Надеюсь, что ты доволен.

– Думаю, ты и так знаешь. О цикле. – сказал я сиплым голосом и медленно взвёл курок второго ствола. – Он должен был тебе рассказать. О ненависти. Об ошибках.

– Я был выше этого. Выше ненависти, выше вражды. Я имел цель, которая никак тебя не касалась. Но ты пришёл. И всё испортил.

– Ты знал о балансе. О вечной борьбе. Но ты не слушал. Эгоист.

– Ты убьёшь меня. Займёшь моё место. А потом за тобой придут. Ровно также, как ты пришёл за мной. Вот он, твой хваленый "баланс"...

– Может быть. Но пока Он остаётся рядом со мной – такого не случится.

– Ты в это веришь? – спросил он после короткого молчания.

– Новый цикл не начнётся сам по себе. Для начала его надо завершить.

– Так глупо. Мы два чудовища, Ричард. Должны погибнуть бок о бок. Обязаны.

– Нет. – прошептал я и нажал на спусковой крючок. – Мы всего лишь люди.

Эпилог. Mendacium ad servandum.

«Гэрриот позаботился о том, чтобы меня оправдали. Он назвал это самозащитой. Он всем сердцем хотел засадить меня за решётку, но когда увидел весь ужас, творящийся в поместье, то понял, насколько же ошибался. Я был виновен, это факт. Но ложь во спасение действительно спасла меня.

Горожане были непреклонны. После суда, закончившегося моим оправданием, они выплеснули весь свой гнев на поместье. Сожгли его до тла, до самой последней деревяшки, окрестили эту землю проклятой. Они верили, что Морган сошёл с ума совсем не из-за демона. А из-за земли. Припомнили древнее кладбище, некогда стоявшее там, вновь погрузились в суеверия и мифы, нашли отдушину и успокоение, пообещав себе избавиться от всего наследия, рождённого Морганом Алессандро. Жаль, что обещание они не сдержали.

Своё собственное наследие я уничтожил без всякого следа. Сжёг также, как сожгли картины Моргана. Выкупил всё, что только мог, нашёл всех людей, которые так или иначе обладали моими полотнами и потратил все свои деньги, только бы никто и никогда не узнал, кто их автор и чем он знаменит. Все, за исключением одной.

Я смотрю на «Английскую красную и железную лазурь», как на собственное проклятье. Она висит на стене моего дома и напоминает мне о том, чего я никогда не хотел. Ни смертей, ни вражды, ни бойни, ни демонических сил, ни всенародного обожания. Только не таким путём.

Я обещал себе, что на конце своего жизненного пути расскажу всю правду, какой бы она ни была. И пускай её посчитают фантастикой, пускай сконфуженно поведут бровью, когда прочтут о демонах и Бездне, пускай отдадут менее разборчивым профанаторам и писакам. Мне всё равно. Это мой долг, который позволит мне спокойно умереть.

Если вы читаете данные строки, значит меня уже нет в живых. Демон забрал моё тело в чёрную преисподнюю и надругался над самим моим естеством. Я принадлежал ему по праву своего рождения, и в момент смерти полностью отдал свой долг. Я свободен.

Только один вопрос терзает мои мысли перед самым уходом, и на него меня тоже натолкнул демон. Самая первая картина Моргана, показанная на второй выставке. Кто же был первым человеком, которого изрыгнула Бездна? Но... Должно быть, мы никогда не узнаем.

Р.К.»

Спустя несколько дней группа журналистов вошла в дом Ричарда Камена. Записи, полученные редакцией газеты, настолько сильно взволновали общественность, что горожанам не терпелось получить хоть какие-то комментарии от самого художника. Но их мечтам не суждено было сбыться: в пустой комнатке, маленькой и чистой, они не смогли найти совершенно ничего. Пустые книжные шкафы, аккуратно убранный стол, изуродованная картина, залитая скипидаром, и горстка чёрного пепла, рассыпанная по одеялу.

«Английская красная и железная лазурь»

Мэд Эссенс

2025.