Ангелы ада

Глава 1

Анфисе Вистингаузен и Ольге Щёголевой посвящается

Часть первая. В семье не без урода

Глава 1. Последний обитаемый остров

Понятно, что заваруха началась на три дня раньше, когда накрыло Невский, но лично по мне шарахнуло в тот момент, когда я готовил Зайку-Мурата к погружению.

Не только по мне шарахнуло, весь наш филиал чуть было не схарчили без соли и перца. И вообще, эта пакость зацепила немаленький участок площадью с квадратный километр — между Театральной площадью и Благовещенским мостом. Но разве мог я тогда предположить, что и удар по Невскому проспекту, и нападение на Новую Голландию, и даже наш с Натали легендарный побег десятилетней давности — звенья одной цепи?

В бреду бы не привиделось!

Эх, если б я хоть что-то почуял и вовремя сбежал куда подальше, прихватив семью под мышки... Нет, ничего я тогда не почуял. У доблестного Питера Пэна другие таланты, пропали они пропадом...

Над филиалом стоял туман, привычная разреженная дымка. Туманы для исторического центра Питера — норма, они здесь всегда и всякие, что утром, что днём или ночью, и хорошо, если без подвохов и каверз. Сейчас — без подвохов. И ветра нет. Голоса тонут в клочьях промозглой ваты. Небо надёжно спрятано, Мойку не видно, бывшие пакгаузы вылезают из мышастой хмари кирпичными боками. Но в целом — ориентироваться можно.

Остров Новая Голландия — последний обитаемый остров невской дельты. Последнее жилое место Санкт-Петербурга (места обитания нежити, порожденной Зоной, — не в счет).

Здесь разместился филиал номер семнадцать ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий».

Мне такое обозначение не нравилось, руководителю филиала — тоже, и мы пытались поначалу использовать название «Детский сад» хотя бы неофициально, между своими, — в память о заведении, канувшем в далеком Хармонте. Но не прижилось — иная страна, иной менталитет, иные смыслы и коннотации тех же слов: здесь «детским садом» называют нечто глупое и наивное, затеянное людьми с детским ай-кью... И мы с Эйнштейном смирились с Виварием, привыкли за годы.

Остров хорош тем, что это маленькая крепость. Треугольник суши, отделённый от города речкой Мойкой и двумя каналами, во все века был закрыт и отдан в безраздельное владение военно-морского флота. По большей части периметра — глухие зады кирпичных зданий, повёрнутых лицом внутрь острова. Вдобавок, вдоль всех берегов, заросших плотным кустарником, тянется высокий забор. В двадцать первом веке эту историческую территорию ненадолго открыли для туристов, а потом... ну, все знают, что стало с Петербургом потом.

Обособленность Новой Голландии способствует надёжной охране от внешних проникновений, и, кроме того, позволяет удерживать наших подопечных в границах филиала.

Они у нас содержатся особо резвые, попытки побегов, — не редкость.

Но главная ценность в другом. Здесь нет опасных ловушек, ни единой! Сучью Прядь возле арки не считаем, она огорожена и вдобавок приспособлена к делу, приносит пользу. Сучья Прядь — это «электрическая полоса», кусок земли под напряжением, как будто там высоковольтный провод пробило. Опасное, конечно, место, если по нему шагать. Можно прыгать, лучше на одной ноге. А почему полезная? Благодаря ему остров электрифицирован — это ж дармовый источник электроэнергии, и вечный к тому же. Ток, правда, даёт постоянный, без инверторов не обойтись... Что ещё? В воде, в одном из углов искусственного водоёма, украшающего Новую Голландию, расползся и притаился в ожидании жертвы Кислый Ёрш — участок с неньютоновской жидкостью. Его присыпали светоотражающей фольгой, чтобы сдуру кто не плюхнулся... Ну вот и весь список аномалий. Поразительно безопасное местечко, — это в Зоне-то! На всякий случай вертухаи регулярно обходят остров с проверкой — не объявилось ли какой новой дряни, — но пока ничего не меняется.

Всё это вместе сделало Новую Голландию идеальным местом для специфических полевых работ...

Едва рассвело, и мы с Зайкой-Муратом стоим на краю Ковша, возле лесенки, спускавшейся до самой воды. Ковш — это и есть внутренний водоём (смешное название пришло из глубины времён, наверное, из-за формы). Топчем ногами полустёртую надпись на дощатом настиле: «Купаться запрещено». Вернее, стою я один, а странное человекоподобное существо сгорбилось на стальном ограждении, — сидит, как птица на жёрдочке. Оно полностью готово: раздето до плавок, к поясу, стянувшему талию, пристегнут страховочный трос, на плечах, опять же для подстраховки, надувные нарукавники.

Подопечному предстоит лезть в воду впервые в жизни. Однако он абсолютно не волнуется, откровенно скучает. «Он» — потому что Мурат упрямо, до слез и до драки, считает себя мальчиком, что отчасти справедливо, но наши медики уверяют, что если передумает, а развитие его продолжится в прежнем русле, то через несколько лет Зайка сможет испытать радости материнства. Естественным путем, без кардинального хирургического вмешательства. Такой вот каприз искореженных Зоной генов...

В общем, генетический казус скучает на оградке, чуть ли не позёвывает. Пока лаборант в гидрокостюме проверяет установленные в водоеме приборы, я в который раз втолковываю Зайке:

— Не бей сразу во всю силу. Нажимай постепенно, договорились?

Существо агрессивно, азартно и крайне беспечно. Трудно управляемо, как всякий зверёныш. Одиннадцать лет (возраст зафиксирован точно), выглядит на пару лет старше, а психика малышовая, зато возможности — дай бог взрослому аномалу (или не дай бог). Ну, для того здесь и я, чтобы управляться с такими.

— Н-н-не боись, П-пэн, — отзывается он (ладно, пусть будет «он», мне все равно, а существу приятно).

Заикается он сильно, особенно в общении с новыми людьми. Но в сравнении с теми мычащими звуками, что только и умел издавать пару лет назад, — златоуст. Логопеды Вивария свое дело знают.

Потому, собственно, он и Мурат-Зайка: Мурой или Муркой существо прозвали изначально, за попытки изобразить имя чем-то вроде коровьего «му-у-у-у». Потом — по настойчивым, с истериками и драками, просьбам стал Муратом. А слово «заика» плавно превратилось в Зайку, обычная история. Не любит он своё второе прозвище, — девчоночье, дескать, но что тут поделаешь.

— Обещай мне, — требую я.

— Об-б-б-бе...

— Ладно, верю.

Я подмигиваю существу, и хочу ещё пошутить, чтобы, мол, экономил свои «батарейки».

Тут всё и начинается...

Рядом громоздится Бутылка, она же — Арестантская башня. Массивное трёхэтажное строение кольцеобразной формы, в котором когда-то была морская тюрьма. Бутылка — тоже прозвище, как и Ковш. Если кто не знает, то известное выражение «не лезть в бутылку» пришло в русский язык отсюда, с этого острова и из этой тюрьмы. Мощные стены камер, прочные двери с засовами и решетки уцелели с давних времен, — и пригодились, теперь за ними живут аномалы, подопечные Вивария, а на первом этаже разместилась часть лабораторного комплекса. Моя Натали сейчас где-то там — на пару с Эйнштейном.

Натали сегодня захотела развеяться и развлечься. Жизнь в деревне для отмороженной экстремалки, пусть и повзрослевшей, — тоска смертная, понимаю. Так что стоило Эйнштейну её поманить, дескать, нужен эксперт по аномалам-суггесторам, она рванула из дому, чуть калитку с петель не снесла.

Эксперт по суггесторам она, скажу по большому секрету, паршивый... Хотя сама суггестор далеко не последний. Но, например, отнюдь не слепые и не слабовидящие считаются лучшими специалистами по зрению. А эксперты по болезням женской матки зачастую сами вообще не имеют органа, служащего объектом их экспертиз. Однако Эйнштейн решил, что с налаживанием контактов и наведением мостом Натали справится лучше всех. Ему видней. И в Виварий мы прибыли вдвоем, оставив близнецов на моего отца — не впервой деду, справится...

Короче.

Именно над Бутылкой, то есть над стрелкой острова, где стоит бывшая тюрьма, и разверзлись небеса.

«Разверзлись» — в смысле «открылись». Словечко из романов, его для красоты пишут, чтобы кинуть понты. Так я раньше думал — до сего момента. Невидимый исполинский нож двумя широкими взмахами вспарывает туман над нашими головами, и в сером разломе открывается чистейшая, головокружительная голубизна.

Невиданное дело! Обычно всё наоборот: если милостью Зоны и появляется в небе какой-то просвет, он обязательно заволакивается плотной мутью. Облачность в Питере такая низкая, хоть люстры вешай. Облака твердые и грязные на вид, как подошвы ботинок, натуральный потолок этого мира. И вот потолок вскрыт. Туман разрывается с душераздирающим скрежетом, стремительно раздвигается, обнажая ясное июньское небо. От визга, с которым работает гигантский нож, закладывает уши. Техник что-то кричит мне из воды — я не слышу. Ветер вдруг бьёт в лицо — коротко и зло. Возникает ослепительное солнце, я бы порадовался ему, если б успел. Кромки расползшегося серого марева — изумрудно-зелёные, и кусок неба по краям разрыва — тоже зелёный. Становится виден весь остров, вся Новая Голландия — от края до края, от обоих каналов до реки Мойки. По ту сторону Мойки — дома, старые кварталы, за которыми — Театральная площадь. Чёрная трава на газоне оказывается вдруг резко зелёная, контрастной... Лето во всей красе. Лето, которого в тумане и не видно было. Конец июня...

А потом меня накрывает.

Голова вдруг раздувается, как подушка безопасности, — в один миг. Череп как аэростат, наполненный болью, и я бы взлетел, если б не был проткнут бесконечным стеклянным стержнем, упавшим с изумрудного неба. Аэростат лопается, боль разлетается рваными тряпками. Стеклянный стержень — это ось мира. Мир вокруг меня поворачивается, и я падаю. Вижу упавшего рядом Зайку-Мурата, выгнувшегося дугой в непонятных корчах; слышу, как он истошно и непонятно мычит; вижу, как выбегают из Бутылки сотрудники Вивария, как они валятся на траву, скошенные неведомой силой. Кто-то остаётся на ногах, раскачиваясь и заткнув уши руками, кто-то, присев на корточки, беззвучно визжит. Эйнштейн подхватывает и тащит Натали — спасибо тебе, шеф, не растерялся, объяснил бы ты теперь, что происходит?

ЧТО ЭТО?!!

А потом накрывает уже весь наш заповедник уникальных зверюшек, наш остров доктора Моро...

Мир вокруг сминается и комкается, превращается в негатив и так застывает, стекленея, и тут же стекло карябает чудовищная вилка, этот скрип — за пределами человеческих сил, операция без наркоза...

Мы в шутку называли Адмиралтейский канал Адским (после неудачного сокращения в приказе по филиалу: Ад-ский к-л), и Зону за ним — Адом, а себя — ангелами, спускающимися порой с обетованных небес Новой Голландии, чтобы наводить там, в Аду, порядок.

Называли — и накликали... Ад решил нанести ответный визит.

Ворота в Ад распахнулись, и пространство идёт изломами, разбивается на миллиарды отражений, вихрятся осколки, радужные зигзаги бьют в искрящуюся землю, отражающую солнце... Это не Ад, наконец понимаю я, это Посещение. Настоящее. ОНИ снова снизошли до нас — как три четверти века назад...

Сколько длится безумие, непонятно, часы встали у всех.

— Э-э, ребята! Вот вам ещё один Лоскут, — произносит спокойный голос сверху.

Я приподнимаюсь на локте. Рядом стоит Леденец и с любопытством осматривается. Что за фокусы, как он выдержал? Хоть бы хны ему, бодр и невозмутим.

— Лоскут? — вымучиваю я.

— Точно так, — отвечает он мне. — Над Гостинкой было примерно то же самое.

В норме не только Леденец, на ногах вся охрана, ну, практически вся за малым исключением. Обычный персонал тоже кое-как в строю. Выбило прежде всего нас, аномалов, особенно «электромагнетиков» — меня и Натали. У подопытных в их камерах, вероятно, та же картина, но это еще предстоит проверить...

Не знаю, какие тут ещё силы начудили, но то, что электромагнитное поле Зоны временно сошло с ума, — точно. Во всяком случае, импульс был исключительной мощности, то-то мой кочан чуть не разорвало. Или таки разорвало — безо всяких «чуть»? Проверяю. Башка вроде на месте... Зона, тварь поганая, за что же ты не любишь собственных детей?

Поднимаюсь...

Насчёт «Лоскута» — серьёзное заявление. Леденец ведь был там, неподалёку от Невского, когда центр города превратился в чёрт-те что, наблюдал катаклизм своими глазами. Тот феномен принял форму полосы с ровными, как по линеечке, границами, потому, собственно, сталкеры и обозвали возникший из ниоткуда участок Лоскутом. Этакая Зона в Зоне. Неужели прав Леденец, и мы здесь получили вторую такую «полосу»?

— Хотя нет, Пэн, — произносит разведчик с сомнением. — Похоже-то оно похоже, да не совсем. Над Невским было страшнее. И масштабнее, что ли. Меня-то краешком накрыло, да и то, знаешь ли, как серпом по Фаберже... А в эпицентре, говорят, невозможно было выдержать. Сталкеры сами себе уши прокалывали... в смысле, не как для пирсинга, а ножом с размаху в барабанную перепонку, чтоб не слышать то, что звучало... Прикинь? Другие слепли, седели буквально за минуту... Не знаю, в общем, — может, у нас тут и не Лоскут никакой?

— Разберёмся, — вымучиваю я. — Ты, главное, стой где стоишь, не двигайся.

Он не задает дурацких вопросов «отчего?» да «почему?». Он и до моего приказа стоит на месте, как приклеенный, шагу не сделал в сторону... Это работает чуйка, сталкерская чуйка, — врожденное инстинктивное чутье на опасность. Чуйке не учатся, тренировками ее не нарабатывают, — она либо у человека есть изначально, либо нет ее.

Но сейчас Леденец произошедшего не видит. Чует, что всё вокруг изменилось, и изменения опасны, — но не видит. Куда ему, обычному человеку, — пусть он и опытный ходок по Зоне, пусть один из лучших разведчиков Центра Аномальных Явлений.

Леденец ведь чисто питерский сталкер. В ЦАЯ вообще не так уж много универсалов с опытом работы в других Зонах, тем более, в изначальных вроде хармонтской. Больше того, если кто-нибудь из здешних и топтал земли, загаженные инопланетянами, это был либо сибирский «торт», либо, в лучшем случае, чернобыльское криволесье. Где им почуять хармонтские чудеса и диковины? Из всех, кто был сейчас в Новой Голландии, только мы с Натали нюхали Хармонт, да ещё, понятное дело, Эйнштейн.

При чём здесь Хармонт, спрашивается? Самому бы мне это уразуметь...

— Всем стоять! — ору я. — Оставаться на местах! А ты куда прёшь, идиот?

Опоздал. На остатках газона, тянущегося вдоль Адмиралтейского канала, разлеглась Комариная Плешь, я-то её отлично вижу, но вот солдатик, патрулирующий канал... Выразительно хлюпнуло — и нет солдатика. Вляпался. Только живописная клякса вместо человека...

И это, что самое поразительно, самая натуральная Комариная Плешь. Хармонтская, с детства привычная, а не то ее здешнее подобие, что местные сталкеры прозвали Слоновой Пятой... Чудеса.

Остальных произошедшее с патрульным на секунду парализует. Большинство впервые наблюдает воочию, как действует классический гравиконцентрат; ну и ладно, мозги быстрее включатся.

Кроме пары Комариных Плешей я замечаю Стакан в водоёме, от него поднимаются характерные испарения, едва заметные на фоне бликующей воды. С чем именно Стакан — с кислотой или с чем похуже, — надо проверять. Ещё в тени одного из бывших пакгаузов притаился Тёщин Язык, а буквально в трёх шагах, в проходе между корпусами, ждёт своих жертв вертикальная Давилка.

А ещё — на чистой, вылизанной территории базы появились неожиданные подарки, которых здесь не просто не должно быть, которых не могло быть. «Чёрные брызги» под скамейкой. «Пустышка» на газоне. Кучка «газированной глины» — возле выцветшей таблички: «Спасибо, что побороли желание ходить по клумбам». Клумб давно нет, зато табличка жива и здорова... Что ловушки, что артефакты — ну совсем не отсюда! И те, и другие не имеет никакого отношения к Питерской Зоне, словно с неба в этот мир свалились.

Плюс солнце...

Солнце жарит ну никак не по-питерски. Неестественная зелень быстро сползает с неба, оставляя бездонную, выцветшую голубизну. Циклопический, пугающий вырез в облаках не двигается с места. Туман, стелящийся над крышами домов, стремится поглотить ясный участок, однако утыкается в невидимую преграду, в результате чего мы словно в колодце, — словно перенеслись в пространстве и времени. Из Санкт-Петербурга непонятно куда.

В Хармонт?

Что-то сместилось у меня в сознании. Провал в прошлое, тягостный сон, потеря чувства реальности... мучительные секунды.

Слышу, как кричит Эйнштейн, не жалея горло:

— Двигаться только тем, у кого с собой пробник! Передавайте по цепочке, живо!

Связь не работает, ни обычная, ни ультразвуковая. Как жить без связи? Размякли мы на этом острове, курортники, блин, так что общую растерянность понять легко. Но Эйнштейн профи, мгновенно сориентировался. Секунду-другую я слушаю, как умело шеф организует маленький гарнизон, раздавая громкие команды (кого-то посылает за пробниками, кого-то подряжает эвакуировать из воды лаборанта), и быстро успокаиваюсь. Чем бы ни был дьявольский прорыв — или что тут на нас обрушилось, — справимся. Потому что главный итог всех этих странностей — мы с Натали живы и целы.

Странности в Зонах имеют неприятное свойство убивать.

Сегодня обошлось...

Как раз подходит Натали, ведя за руку Жужу. Моей супруге пробник не нужен, чтобы свободно передвигаться. Если Питерская Зона для неё пока не стала открытой книгой, то уж в хармонтское-то дерьмо она вляпаться не способна.

Леденец, увидевши Жужу, непроизвольно пятится. Реакция естественная, если вспомнить, что с ним давеча сделала эта девочка, с виду — особенно когда в очках — безобиднейшее существо.

— Гоблин, ты как? — интересуется моя ненаглядная.

Гоблин — это я. Ласковое семейное имя — в контру к общепринятому «Питеру Пэну». У моей жены всё наперекор. Даже близняшки привыкли, иногда радостно дурачатся: «Папа — гоблин, папа — гоблин!»

— Не дождётесь, — отвечаю. — Сами-то как?

— Всё нормально, выжили. С подопечными там по-разному, — машет она рукой в сторону Бутылки. — «Химики» легко перенесли. «Инфразвуковикам» хуже всего, половина в коме, не знаю, чем их шарахнуло. А меня, я думала, разорвёт на куски. Что это было?

— Электромагнитная буря. Зона вдруг сошла с ума.

— Да я про вообще.

— Ах про вообще... Ну, вот, Леденец допустил, это новый Лоскут появился. А потом передумал.

— Лоскут передумал появляться?

— Да нет, Леденец засомневался...

— Тут засомневаешься, — кивает она. — Ни на что не похоже... Хорошо я, блин, развлеклась! Проветрилась, блин... — Она застывает на миг, прислушиваясь к себе. — Странное чувство, Пит. На мозги что-то давит, как будто...

— Как будто что?

— Да ну, чепуха. Не может быть.

— Последствия бури?

— Наверное, — соглашается она с сомнением.

— Пэн, я так понимаю, на сегодня испытания отменяются, — говорит Леденец, глядя в землю и стараясь не встречаться с Жужей взглядом. — Я тебе больше не нужен?

— А ч-ч-чего с-сразу от-т-т... — яростно заикается Зайка. («Отменяются», — договариваю, помогаю я ему.) Он тоже встал и отряхивает прилипшую к телу крошку. Выгибает горбом свою жутковатую спину, потом щелкает резинкой плавок. — Я ма-ма-ма-гу!

— Какие испытания, ребята? — отмахиваюсь я от них обоих. — Расслабься, Мурат. Не дури, одевайся... А ты вали, конечно, — это уже сталкеру.

Леденец с готовностью прокашливается, собираясь выйти в эфир и потребовать у шефа вводную, но Эйнштейн, оказывается, уже здесь, подошёл сам:

— Малыш, — говорит он мне (ненавижу это обращение!), — надо составить карту аномалий. По всему острову. И как можно быстрей. Наташенька, ты поможешь?

Он прав, карта сейчас — самое насущное, и кроме меня с Натали никто с этим не справится лучше и быстрей. Эйнштейн, само собой, тоже бы справился, для него, как и для нас, хармонтская хрень — родное и близкое.

Но сейчас ему не до того. Дело босса — задавить панику, восстановить охрану объекта, занять людей, оказать помощь пострадавшим аномалам. В конце концов, обеспечить всех пробниками, пока мы не сделали карту, — это тоже на нём. Кроме того, я слышал собственными ушами, как Эйнштейну доложили, что выжгло все системы, включая охранные, всю электронику и электрику.

А главное, накрылось электроснабжение базы. Во-первых, исчезла Сучья Прядь, наш халявный источник питания, казавшийся вечным. Как — исчезла? А вот так, нет её больше, в том месте теперь — обычная площадка. (Зато кругом Комариные Плеши!) Плюс разрядились аварийные аккумуляторы, это во-вторых.

То, что электричества нет, я вижу предельно отчётливо. На столбах, под землёй — кабели, провода... Мёртвый металл. И девайсы, которыми укомплектованы местные спецы, сдохли все до единого, этому печальному обстоятельству тоже не укрыться от моего взгляда. При желании могу рассмотреть каждую сгоревшую и потёкшую детальку, так что зря бойцы мучают гарнитуры да пытаются оживить локаторы с анализаторами. В порядке лишь пробники — эталон простоты, чистая механика, не испорченная прогрессом.

Видимо, аппаратуру внутри лабораторного комплекса постигла та же участь, а это уже серьёзная неприятность. Оборудованная, цивилизованная территория в один миг превратилась в никчёмное место.

Эйнштейну всё это разгребать. Не завидую.

— Пойдём, женщина, — говорю Натали. — Начальству нужна помощь, сделаем начальству красиво.

Она кивает на Жужу: куда, мол, её?

— Отведёшь в лабораторию? — спохватывается Эйнштейн, адресуясь к Леденцу.

Тот сереет лицом и вымучивает:

— Илья, да тут, это... как бы сказать...

— Ах, да, — вспоминает Эйнштейн. — Вы же не сошлись характерами. Ладно, я сам отведу.

Девчонке на вид не больше десяти лет, а уже сложившийся, сильный аномал. Хотя, кто её знает, может на пик возможностей ещё не вышла. Где он, этот пик, у таких, как она... у таких, как я... как моя Натали... Я, например, только в пятнадцать осознал себя «дитём сталкера» (спасибо Эйнштейну), а способности по настоящему развил в шестнадцать, уже в России. Ну да бог со мной, не про меня речь.

— Кстати, успели её протестировать? — спрашиваю Натали. — Какой у неё «тотем»?

— С «тотемом» засада. Илья считает, что-то из головоногих, каракатица или кальмар.

— Скорее каракатица, — вставляет Эйнштейн. — У каракатиц фотогенные клетки разрежены, а у кальмаров спрессованы.

Натали фыркает.

— И к какому классу отнесём её глаза?

— Отнесите лучше куда-нибудь свои жопы, — мгновенно реагирует чудо-ребёнок. — Хоть в класс, хоть на толчок.

Смотрит этак простодушно, с невинной миной на мордочке.

Эйнштейн морщится, а Натали смеётся. С ней всё понятно, сама когда-то была такой (такой не в смысле глаз и прочих физических особенностей Жужи, — так же безбоязненно хамила взрослым).

Грубости, которыми наша гостья иногда украшает речь, мило контрастируют с её наивно-детским видом. Жужа — натуральная блондиночка, ее редковатые волосы заплетёны в две тоненькие косички. Беспризорница, маугли Зоны, а следит за внешностью. Наверное, испытывает потребность ощущать себя красивой, словно нормальная девочка, — это обстоятельство, кстати, говорит в её пользу, а нас, сотрудников Вивария, успокаивает. Нормальность в психологических проявлениях сильно облегчают как адаптацию подопечных, так и контроль над ними.

Уникальные глаза, о которых упомянула Натали, скрыты за толстыми стёклами. Девочка носит большие круглые очки, совершенно ей не нужные, причём линзы предпочитает от дальнозоркости. Если увидеть её без очков, станет понятно, зачем она уродует себя.

— По-по-покажи чё-нить, — подаёт голос Зайка-Мурат. Одеваться он не стал, только накинул на плечи длинное полотенце. Наверное, надеется, что начальство передумает, и в воду ему залезть таки разрешит.

Жужа благожелательно хихикает. А чего, ей не жалко, можно и показать. Над её оголённым плечиком (бретельку майки она привычным жестом сдвигает, чтоб не мешала) проявляется в воздухе — словно из ниоткуда, — здоровенная пчела, нервно бьющая перепончатыми крыльями. Живая картинка — яркая и объёмная. На загляденье. В пчеле, правда, мало приятного — мутант, жуткое исчадие Зоны, совсем не похожее на обычное насекомое из мирных мест. Но малолетняя аномалка, наверное, других и не видела... Это иллюзия, конечно. Девчонка выпустила аэрозольное облачко, дисперсная фаза которого состоит из биолюминисцентных клеток, управляемых её же собственным электромагнитным полем. Я бы в случае необходимости мог вмешаться и разрушить мультик, что для меня не сложнее, чем, к примеру, дистанционно воздействовать на мобильник, но зачем? Пусть покрасуется перед Муратом, тем более что иллюзия вполне себе мила и безвредна...

Это сейчас — мила и безвредна. Однако чем-то подобным Жужа пару дней назад зачаровала Леденца до такой степени, что он сутки выполнял приказы маленькой ведьмы, и в конце концов привёл гостью в Новую Голландию (привел — лишь в том смысле, что показывал дорогу). Ясно, почему железный сталкер до дрожи её боится.

— Там тётя, — внезапно произносит Жужа и показывает рукой.

Виртуальная пчела тут же растворяется на солнце.

— Что за тётя? — мы спрашиваем в три голоса.

Она снимает очки. Глазищи у неё... да, это что-то. Широкая оправа плюс линзы всё-таки скрадывают не вполне человеческий (мягко выражаясь) вид, а так было бы трудно привыкнуть.

У Жужи — «птичье зрение». Глаза не просто навыкате, как, скажем, у людей с больной щитовидкой, а выдаются вперёд и вбок. Угол обзора — до двухсот сорока градусов. Радужка пепельно-серая. Зрачки совершают моментальные движения, реагируя буквально на всё, причём, независимо друг от друга. Даже чисто внешне это впечатляет, но если к тому же знать, что зрение у девочки многофокусное, что монокулярным или бинокулярным оно становится по желанию, и что в сетчатке у неё имеется четыре вида цветочувствительных клеток, а не три, как у всех...

— Там, на крыше, — показывает Жужа на здания, тянущиеся вдалеке, по другому берегу Адского канала. — Стоит, смотрит на нас. Странная какая-то...

Отсюда, само собой, никакой «странной тёти» нам не видно, слишком далеко. Эйнштейн хватается за свой бинокль. Мой остался в Доме коменданта, в моём кабинете, так что я живо сдёргиваю оптику с Леденца, он и пикнуть не успевает.

Смотрим, ищем, никого не находим.

— Ушла, — констатирует Жужу и вздыхает с завистью. — А волосы, какие ж у нее волосы... Хочу такие.

Она печально вздыхает, машинально касается своих «мышиных хвостиков»...

Может, всего лишь детские фантазии? Придумала себе маму, которой у нее нет, или воображаемую подругу с волосами, каких у нее никогда не будет, — а мы с Эйнштейном понапрасну насилуем зрение и оптику?

Глава 1 (окончание)

Разобраться не успеваем: слышим странный звук, похожий на стон. Натали держится за голову, мучительно морщась. Я подскакиваю к ней:

— Что такое, малыш?

— На мозги всё давит и давит. Еле терплю. Как будто снова в Чернобыле.

— И ты молчишь?! — взвивается Эйнштейн. — Дура!

— Чернобыля давно нет, схлопнулся! — кричит она в ответ. — Откуда давление? Я думала — это Лоскут шибанул, но до сих пор не проходит, зараза... наоборот, усиливается...

— На что похоже, детка? — торопится спросить Эйнштейн. — Можешь описать?

— На атаку контролёра. Ну, бред же... откуда тут контролёр... главное, сильный, сука...

Сказала она это, и я сам вдруг осознаю, что испытываю примерно то же, только в стёртой форме. Мозги мои и правда что-то прессует. В чернобыльской Зоне говорили — ментальное давление. Было дело, Натали однажды столкнулась с тварью, прозванной контролёром и обладавшей уникальными способностями подчинять чужую волю, — тогда разошлись при своих, встреча закончилась вничью, — но сейчас-то? Где Чернобыль, и где Санкт-Петербург?!

Смотрю на Эйнштейна и вижу — его посетили те же мысли, те же ощущения.

Шеф реагирует моментально: возможно, это и спасает Новую Голландию. Заодно, и всех нас.

— Надеть шлемы! — командует. — Передать по цепочке! Боевая тревога!

Шлемы похожи на мотоциклетные, с металлической прослойкой внутри, они входят в стандартный комплект сотрудника Вивария, не говоря уже об охранниках. Даже пробники не столь важны на нашей территории. Шлемы худо-бедно защищают мозг от воздействия электромагнитным полем, а подавляющее большинство суггесторов (в том числе чернобыльский «контролёр») — именно «электромагнетики». Никакой аномал пока не способен преодолеть эту простенькую защиту, во всяком случае, Натали не может, а она — самый сильный суггестор из всех, кого я встречал. Остаётся ещё акустическое воздействие, но оно не сравнится по действенности с электромагнитным. Так что шлемы — это да. И побыстрее...

Не все успели.

Когда остров атакуют, с четверть наших остаётся без защиты, то есть без шлемов. С голенькими, ничем не прикрытыми мозгами, дави не хочу. Их и раздавил невидимый суггестор. Вообще, экипирована наша секьюрити так себе, стандартные комплекты «витязь», у которых вдобавок вся электроника к чертям полетела. Охраняют базу обычные контрактники, навербованные Центром с бору по сосенке. Есть среди них, конечно, ребята опытные, но и они не элита, нет. А остальные... Не будем о грустном.

Плюс некоторое количество сталкеров, которые скорее разведчики, чем охранники. Такой вот гарнизон. В случае серьёзного штурма — жидко и неубедительно.

С другой стороны, кто ждал штурма? Ничего подобного не ждали, тем более, сразу встык за большим сюрпризом в виде свалившегося на с неба Лоскута...

Зачем его вообще штурмовать, этот чистенький остров, лишённый реальных ценностей?

Зато те, кто двинулся на приступ, — натуральный спецназ. Снаряжение по высшему сорту — спецкостюмы, каких я раньше не видывал, гаджеты всякие, причём в рабочем состоянии! У нас даже пьезозажигалки перестали искру давать, а у них почему-то всё прекрасным образом фурычит.

Работающие гаджеты, впрочем, засёк лишь я. Кто ещё, кроме Питера Пэна, смог бы эту странность увидеть? Мельком удивляюсь и выбрасываю из головы, не до того. При первых же выстрелах роняю на землю Натали и Жужу, падаю сам и только потом начинаю мыслить. Рефлексы, блин...

— За мной! — кричит Эйнштейн Леденцу. — К двадцать восьмому боксу!

— Вдвоём не удержим, — ворчит сталкер, однако тоже срывается с места.

Пригибаясь, они бегут в сторону Крюкова канала, по дорожке вдоль пруда. Эйнштейн оглядывается на нас:

— Горгона, детка, на тебе тварь. Нейтрализуй, иначе накроемся медным тазом...

Как много лишних слов... Хватило бы трех, словоблуд.

Горгона — это Натали. Десять лет, как моя жена отказалась от своей клички, которой когда-то не просто гордилась, а полностью соответствовала, но Эйнштейн помнит, не может забыть. В прошлой жизни он считал её адовым отродьем, подлежащим уничтожению, — точно такой же «тварью», которая прессует сейчас мозги обитателей Новой Голландии. Он вообще с предубеждением относится к аномалам, умеющим влиять на сознание людей, хотя и сам в некоторой степени из таких же. Фобия у шефа на суггесторов, не случайно со шлемом своим не расстаётся даже вне Зоны...

Но куда это — к боксу номер двадцать восемь? Насколько я знаю, на территории базы всего двадцать шесть пронумерованных строений: начиная с первого — Дома коменданта, где всё начальство. Цифра два закреплена за Бутылкой. Двадцать шесть — бывшая библиотека (не такая уж и бывшая, некоторые чудики до сих пор оттуда старые книжки таскают). Спрашивается, что такое номер двадцать восемь, а также, до кучи — двадцать семь? Что боссу там «удерживать»? И какими силами? Если у Леденца винтовка всегда с собой, то Эйнштейн безоружен... хотя, оружие, надо полагать, не проблема. Проблема в том, что босс темнит, что-то скрывает...

От меня скрывает!

— Хамидов, Брицак, за мной! — слышу его зычной зов. — Остальные на периметр!

Стрельба меж тем пошла нешуточная. И такая тоска меня берёт, такая обида на судьбу, — за то, что даже пары спокойных дней подарить не может, — что я вою и бью лбом землю, и бешеная злость скручивает мой разум штопором, и ещё секунда — вскочил бы, как есть, и бросился бы на гадов с голыми руками... Только прикосновение Наташки меня успокаивает, она умеет.

Утешает одно: час неурочный (эксперимент с Муратом по ряду причин был запланирован на раннее утро), и подопечные до сих пор остаются в Бутылке, в своих аппартаментах, не успели разойтись по лабораториям... Не смогут использовать оказию для побега. Случись все позже — лаборанты без помощи охраны не справились бы, а охранники никак не успели бы помочь, слишком быстро всё завертелось и каждый ствол стал нужен на периметре....

Закончилось все, забегая вперёд, тоже очень быстро. Никаких вам безбожно затянутых голливудских баталий.

* * *

Всех перипетий штурма со своей позиции у Ковша я видеть не мог, но впоследствии по рассказам очевидцев сложилась вот какая картина...

Пришлые действовали слаженно, выучка у них оказалась, что надо. Через водные преграды перебросили «языки», по которым двинули на нашу сторону. В стальном заборе моментально проделали дыры...

Штурм происходил с двух направлений. Во-первых, с Крюкова канала, — препятствие из сплошной стены высоченных пакгаузов ничуть атакующих не смутило. Они стреляли вверх молекулярными присосками на тоненьких леерах, затем шустро поднимались на штурмовых мини-лебедках, словно пауки по паутинкам, — и не прекращали при этом вести огонь.

Густые кусты и деревья по берегам отчасти укрывали их от взглядов защитников (а вся аппаратура, которой кусты не помеха, у нас, напомню, гикнулась).

Наши пытались сдержать наступательный порыв, стреляя с крыш, но охранников там оказалось мало, всё-таки эта из водных линий считалась самой защищённой.

В общем, некоторые чужаки прорвались внутрь периметра, спустившись с пакгаузов все на тех же лебедках... Но там им пришлось солоно — укрыться от огня было практически негде, да и все вновь образовавшиеся ловушки стали смертоносным «минным полем»...

Второй вектор атаки — через Адмиралтейский канал, и не абы где, а в районе въезда на Новую Голландию. Здесь восстановлен автомобильный мост, перегороженный с двух сторон. С нашей стороны — стальными воротами. Казалось бы, глупо прорываться через главный вход с кучей охраны, однако же попёрли... Развернули слева и справа от моста «языки», но самые отчаянные — именно по мосту, в лоб. Ну и получили тоже — в лоб... Адмиралтейский, в сравнении с Крюковым, стал для них воистину Адским каналом, прямой дорожкой в Ад.

Спецназ там они или не спецназ, но почти сразу выяснилось, что эти странные парни тупо лезут на рожон. Причём действовали молча, никаких переговоров в эфире, — эту ненормальность я мигом отметил. Аппаратура у них с иголочки, а связью не пользуются, ни одного характерного «толчка» я не ощутил. В результате — массово гибли, кто в ловушках, кто от пуль. Гибли молча. Как зомби.

«Зомбяками» они и были. Термин такой, обозначает людей, находящихся под абсолютным ментальным контролем. Их вела, толкала вперёд чужая воля, потому и не дорожили своими жизнями, висящими на крепких нитях. Кукловод двигает пальцами — они послушно исполняют.

Насчёт появившихся ловушек. Те из наших, кто успел прикрыть мозги, тоже не обращали на них внимания, потому как не велика разница, пулю словишь или, например, в Давилке накроешься (с пулей, впрочем, есть шанс выжить). В общем, я слышал специфические вопли. Кто-то, наоборот, погибал без звука. В той же Комариной плеши не то что вскрикнуть, испугаться не успеешь... Как потом выяснилось, в ловушках сгинуло не так уж много наших. Пятеро. А чужаков никто не считал.

Но это всё я узнал потом...

* * *

Сейчас же Зайка-Мурат стоит на четвереньках возле ограждения и внимательно осматривает поверхность пруда. А пули со стороны Крюкова долетают уже и сюда, пока шальные, неприцельные...

— Ложись, дебил! — ору я ему. — Эй, Жужа! Отползай за Кузню! Мурат, за ней!

Оба игнорируют приказ, а мне их туда сопроводить нельзя. Наташа лежит, перевернувшись на спину и закрыв глаза. Вся сосредоточенная, аж пот стекает, пальцы непроизвольно шевелятся. Не знаю, что там за битвы разворачиваются в ментальном «эфире», но ей лучше не мешать. Антисуггестивное прикрытие целиком на ней. Все те, кто без шлема, возможно, повернули бы сейчас стволы против своих, если б не она, ведьмочка моя. А так — застыли бойцы, кого где поймало, поленья поленьями...

Остаётся только молиться. Если смерть Питера Пэна прилетит сейчас от Крюкова канала — от канала капитана Крюка — кому-то такой поворот сюжета может показаться забавным... Но не мне.

Если слухи не врут, вся охрана на острове закодирована от внешней суггестии. На случай как раз такого гипотетического нападения, как нынче. Но если так, наши ребятки должны бы автоматически впасть в оцепенение — такова стандартная реакция при кодировании. Тогда чем занята Натали? Может, пытается прикрыть не столько своих, сколько лезущих к нам «зомбей», чтобы вложенная в них программа дала сбой? Чтобы промахивались почаще? Спрошу потом... Всё потом, лишь бы выжить...

— Это точно контролёр, — произносит Натали придушенно. — Откуда он здесь?

Снять эту тварь, мысленно откликаюсь я. Отобрать у кого-нибудь снайперку... Разряд ненависти пронзает мою диэлектрическую душу.

— Где? — спрашиваю и сразу понимаю, что порыв мой — глупость. Контролёры не лезут на рожон, отлично умеют прятаться и всегда командуют издалека, из безопасного места.

— В районе Поцелуева моста.

Пока в моей голове борется желание рвануть к Поцелуеву мосту (это реально далеко) с необходимостью защищать тех, кто рядом, — раздается Жужин голосок:

— Плывут, — произносит она. — К нам...

До сих пор она относилась к происходящей катавасии с полнейшим равнодушием. Словно ее чудесные глазки обладают еще и способностью отклонять в сторону пули, сбивать их с траектории... Хотя никто из нас до конца не знает, на что они в самом деле способны...

А сейчас Жужа сняла очки и вглядывается в пруд.

— Кто плывет? — не понимаю я.

— Дядя Петя, ты дурак? Гондоны плывут в канализации! — ласково сообщает Жужа и Мурат пялится на нее в немом восхищении. — Люди плывут... Раз, два, три... семь мужиков.

Отряд боевых пловцов скрытно проник в Ковш. Со стороны Мойки, проплыв под знаменитой аркой. Арка — маленький шедевр архитектуры, редкостное сочетание красного строительного кирпича и тесаного гранита. Охранные системы выбило в том числе под водой, а в решётке, как позже выяснилось, гости проделали красивое круглое отверстие. И вот они — в самом центре базы.

Две другие группы, которые шли поверху, всего лишь отвлекали внимание, даром что «зомби», смертники. Решающий удар планировался из-под воды. А что, нормально придумано. Рейд бы удался, несмотря даже на появившиеся в бассейне Стаканы. Не учли они в своих планах только Зайку-Мурата. А заодно мутировавшие гляделки Жужи, способные видеть сквозь толщу мутной воды...

Мурат ни секунды не ждет, не колеблется, не спрашивает разрешения — сбрасывает с плеч полотенце, перемахивает через стальную оградку и прыгает в Ковш.

«Тотем» у него — электрический угорь.

Вдоль позвоночника у этого убогого заики-гермафродита сконцентрированы специальные клетки. У нас такие тоже есть, только маленькие и слабые, а у него из них целый горб вырос. Его проверяли на воздухе: чахлое с виду горбатое создание способно генерировать электрические импульсы напряжением до шести тысяч вольт и силой тока до шестидесяти ампер. Ходячий шокер. Воздух ионизируется на расстоянии трёх метров. А под дождём или в тумане — гораздо дальше. Как раз сегодня собирались исследовать его возможности в водной среде — во внутреннем бассейне нашей базы, полностью безопасном и защищённом (как мы полагали) от проникновения извне.

Оказавшись в воде, Мурат хватает себя под коленями и выгибает спину. Тело его бешено содрогается...

Ба-бах!!!

И...

Всё.

Испытание возможностей мальчика-угря проведено несколько кустарным способом, — пусть, плевать. Зато пловцы всплывают кверху брюхом, фигурально выражаясь. Кто-то, кого удар застиг на вдохе, — вовсе не фигурально. Подводное снаряжение на них облегченного типа, никаких тебе баллонов с регулятором, что и понятно: скуба не нужна, если акция кратковременная. Использовали мембранные «жабры», фильтрующие кислород из воды и позволяющие находиться под водой до тридцати минут, и хватит.

Но, ребята, лучшей электроудочки я в жизни не видывал! Мечта любого браконьера... Шесть трупов. Лишь один из незванцев, самый дальний в цепочке, остаётся жив, его-то, оглушённого, позже и доставили в Арестантскую башню к нам на допрос...

С гибелью отряда пловцов штурм прекратился сразу. Повинуясь неслышной команде, обе сухопутные группы развернулись и канули в старых кварталах, бросив раненых и мёртвых. Куда они там делись, бог весть, никто их не преследовал. И контролёр исчез так же внезапно, как появился: Натали только шумно вдохнула носом, выдохнула и сказала:

— Как же он меня достал, сука...

Этой ее фразой закончилась активная фаза противостояния, начался подсчет потерь и убытков, а заодно — инвентаризация трофеев и пленных.

* * *

В общем и целом, день заканчивается благополучно. Потери среди армейских терпимые, да и, если честно, судьба этих вертухаев волнует меня меньше всего. Что в Хармонте были жабы, что здесь... ладно, замнём. Главное, персонал почти не пострадал. Врачи, психологи, прочие спецы, ну и подопечные, конечно, — вот это наиглавнейшее из всего главного.

Подопытный потерян лишь один. Зато уникальный, без преувеличения, экземпляр, — уникальный даже на фоне остальных наших подопечных, далеко не заурядных и не обыденных.

Он был известен под милым прозвищем Дракула (с ударением не на первом, а на втором слоге). Прозвище ему льстило — валашский господарь Влад «Дракула» Цепеш на сохранившихся портретах гораздо симпатичнее, не говоря уж о киновоплощениях обаятельного трансильванского графа. Достаточно взглянуть на феноменальные акульи челюсти — многоуровневые, многозубые — и на две пары челюстей дополнительных, глоточных (когда Дракула во всю ширь распахивает пасть, увидеть их можно)... И вампирские клыки тезки-графа сразу покажутся безобидной шуткой природы. А уж если посчастливится лицезреть, как подкрепляется наш Дракула: откушенный двухкилограммовый кусок сырого мяса через пару секунд отправляется в желудок уже в виде порции мелкого фарша, — то на фильмах-ужастиках вы будете весело и задорно смеяться, к неудовольствию прочих зрителей.

Дракуле семнадцать лет, он сын сталкера, сгинувшего в Чернобыльской Зоне, классический мутант-«зверь». Идеально приспособлен для действий в воде: на рёбрах жабры, кожа покрыта чешуйками, а между пальцами ног — перепонки.

Его с большим трудом изловили в озере Сестрорецкий Разлив — наши сталкеры потрудились, из филиала, Леденец тоже участвовал — там Дракула обитал, питаясь, по официальной версии Вивария, сырой рыбой и водоплавающими птицами. Правда, бесследные исчезновения купальщиков заставляли подозревать нехорошее, но подозрения — это не доказанные факты. И филиал, и его руководитель стояли и будут стоять на своей версии до упора — мутантов, специализирующихся на убийствах людей, без разговоров и обсуждений у нас изымают и отправляют в НИИ Менеладзе...

И вот теперь это безобиднейшее и полезное для науки существо сбежало. Водным путем, разумеется. Дракула, как выяснилось, давно готовился к побегу, трудясь ночами над решеткой своей камеры-аквариума (зубами, что ли, грыз?)... А сегодня воспользовался оказией, общей суматохой и дырой, проделанной в подводном заграждении боевыми пловцами.

Поисками беглецов у нас опять же занимается Леденец сотоварищи — представляю, как они взбеленятся, если Эйнштейну стукнет в голову идея устроить новую охоту на Дракулу в загаженных речках, протоках и каналах невской дельты.

Таковы наши потери и убытки.

Теперь о трофеях и пленных...

Раненых допрашивать было бесполезно: как носители информации — безнадёжны. Мозги попорчены настолько, что лучше сказать — убиты. Наверное, контролёр перед отступлением активировал заранее приготовленное «форматирование диска», если такой термин применим к интеллекту. Но по всем внешним признакам, по экипировке, по огневым комплексам, ясно — ребята заокеанские. Из тех примерно краёв, откуда мы с Натали имели счастье унести ноги лет десять назад. В карманах или в гаджетах, разумеется, ничего такого, что помогло бы их как-то идентифицировать. Закономерный вопрос: откуда взялись? И зачем светили своей экзотикой, не разумнее ли было переодеться в местное?

Оставшийся в живых пловец — другое дело. До него, видать, тварь не дотянулась, вода помешала. Мы его вытаскиваем, освобождаем от костюма и снаряжения, приводим в чувство. Правда, и этот экземпляр, мягко выражаясь, оказывается изрядно подпорчен в интеллектуальном смысле — такой же запрограммированный «зомби», как все прочие. Единственная радость: мозги всё-таки не сломаны. Во взгляде — хоть что-то доброе и вечное, в отличие от его товарищей, у которых не глаза, а стеклянные пуговицы. Вдобавок, возбуждён так, что его приходится обездвижить.

На любое обращение реагирует одинаково агрессивно:

— I don`t give a fuck!!!

Пока Натали с ним возится, пытаясь вытащить хоть что-то осмысленное, я отвожу Эйнштейна в сторонку:

— Босс, я вам кто? Шкет без морковки?

— Ты о чём? — театрально изумляется он, хотя всё понял.

— Что у нас за бокс такой под номером двадцать восемь? А также двадцать семь? Где это всё находится? Почему я должен узнавать последним, как тот муж?

— Видишь ли, Петя... — говорит он с незнакомой мне интонацией, явно кого-то пародируя. — Ты и не должен узнавать.

— Не скажете?

— Уж извини... Если так страдаешь от комплекса неполноценности, сходи в кладовую при кухне.

— Зачем? — не понимаю я, побежали-то они с Леденцом совсем в другую от кухни сторону.

— Возьмешь там морковку, скажешь, что я разрешил, — и станешь шкетом с морковкой.

Я бы ему врезал, ей-богу, если б хоть на секунду заподозрил, что босс мне не доверяет. Кому другому точно бы врезал. Но, зная этого жучару с пелёнок, — отступаюсь. Проверено практикой: если он что-то умалчивает, то это либо для пользы дела, либо для моей же пользы, причём, в данном случае скорее второе, чем первое.

Натали меж тем добилась больших сдвигов: теперь пленник, сменив пластинку, добавляет в свой репертуар «Suck mydick, сherry». Натали зовёт на помощь Жужу с её гипнотическими картинками — вдвоём они и продолжают взламывать черепушку идиота.

— Что с картой ловушек? — спрашиваю Эйнштейна. — Мне подключаться к работе?

— Черновая уже составлена. Пройдись попозже, проверь, особенно в помещениях.

— А что с границами нового Лоскута, есть ясность?

— Разведку выслали. Предварительно — масштабы феномена куда скромнее, чем на Невском. В разы меньше. Театральная площадь захвачена целиком, от неё — до Невы, до Благовещенского моста. По ширине — от нас до почтамта. Мы с краешку, восточная часть. Не Лоскут, получается, а лоскуток. Выброс, очень похоже, произошёл над Юсуповским дворцом.

Дворец — старое здание на берегу Мойки, наполовину обрушившееся после Прорыва, и знаменитое в основном из-за случившегося в нем некогда убийства «святого старца» Распутина. Леденец, по его словам, в бытность свою вольным сталкером там побывал, но ничего интересного или ценного не обнаружил.

— Выброс... — повторяю я. — Сброс, извержение, отрыжка... Я бы сказал точнее — Посещение.

— Второе? Или уже третье? Давай обойдёмся без малонаучной фантастики.

— Как же мы без неё обойдёмся, босс? Без пришельцев? Никак не обойдёмся, босс. Или вы намекаете, что эта ваша отрыжка Зоны как-то связана с прошлым дворца? Какое-нибудь древнее проклятие Гришки Распутина?..

— Без ненаучной мистики мы тем более обойдемся... Я думаю, это случайность, — пожимает он плечами. — Но, вообще, мне нравится твой юмористический настрой.

Да, я такой. Первый весельчак в филиале. Эйнштейн, правда, с этим не согласен, но его натужные потуги шутить раздражают не только меня...

А вот и девочки добиваются-таки успеха.

Натали кричит:

— Бумагу! И чем писать!

Пленник, впрочем, не пишет, а начинает рисовать. Художественного таланта у него нет, но тот и не требуется.

Основная задача, которую поставили перед моей супругой — выяснить цель акции, то бишь за каким хреном сюда полезла свора «зомбей»? Вопрос, кто стоит за этим делом, тоже важен, но чуть менее.

Вскрыть пловца вербально не удалось, он так и не заговорил, — блокировка оказалась крепкой, буквально стальной. Тогда моя ведьмочка зашла через визуальные образы, и тут-то бронированной мозг придурка дал слабину...

Рисунок получается ясный, хоть и упрощённый. Предметы, которые там изображены, не нуждаются в сложном опознании, для их идентификацией без надобности консультации со специалистами.

Предметов два. Джек-попрыгунчик и Джон-попрыгунчик. Ни малейших сомнений. Я ж эти артефакты столько времени в руках держал, жил с ними, умирал и воскресал с ними, практически сроднился с ними...

— But We Don't Want To Give You That! — злорадно чеканю я пленнику классическую фразу.

Но рисовальный экзерсис под жесточайшим ментальным контролем доконал содержимое его черепушки, он уже не понимает сказанного, и пялится в никуда взглядом-пустышкой, — если бы у капустного кочна вдруг прорезались глаза, смотрел бы столь же бессмысленно.

Эйнштейн шутку моего бесподобного юмора не оценил, он всплескивает руками, хватается за шлем и стонет, как чайка перед бурей:

— О-о-о-у-у-у... Вот тебе и бокс номер двадцать семь! Хотел? На, жри свою морковку!

— В каком смысле? — спрашиваю его, отупев окончательно.

Он тычет пальцев в рисунок:

— Как они узнали?

— Про что узнали, про артефакты?

— Тьфу! Это секрет, да... был секрет. Но теперь можно. Даже нужно — чтоб ты понимал, Пэн, что произошло. В Новой Голландии спрятаны не только малолетние аномалы, но и артефакты. В строении двадцать семь — спецхранилище предметов, доставленных из других Зон.

«Дебил ты лысый, — думаю я в отместку за морковку, — давай, ори погромче, а то Жуже ценную информацию даже обсудить будет не с кем... А еще лучше — напиши на здоровенном плакате и вывеси над двадцать седьмым боксом, чё уж скрытничать...»

Инстинкт самосохранения не позволяет мне произнести все это вслух, Эйнштейн в таком состоянии может учудить непредсказуемое. И я лишь скромно интересуюсь:

— А что в двадцать восьмом?

Раз уж босса пробило на громогласное разглашение государственной и служебной тайны, — грех не воспользоваться. Но не сложилось...

— Не отвлекайся, номер двадцать восемь не имеет к тебе отношения, — говорит он гораздо тише.

Хвала богам, дотумкал наконец, что рядом личности, никаких допусков не получавшие...

— Как же не имеет, если этот ваш «номер» нуждается в охране больше, чем спецхранилище?

— Ну ты как маленький, Пэн. Ты вообще понял, что произошло?

— А как же. Кто-то пришёл за «попрыгунчиками».

— Да. Ровно в тот момент, когда на нас свалился Лоскут. И у них, по твоим словам, работала вся электроника.

— Совпадение?

— Не знаю.

— Весело, — говорю я, испытывая что-то похожее на азарт.

Адреналиновые штучки, чёрт бы их побрал. Мне бы не веселиться, а задуматься; может, и заметил бы некоторые очевидные вещи...

Не задумался. Дурак, дурак, дурак... Вместо того спрашиваю, кивнув на поникшего пленника, истратившего остатки мозгов на рисунок:

— А с этим что? И с другими?

— Наташенька, он еще на что-то сгодится? — спрашивает Эйнштейн, но по лицу видно, что мысли его далеко от прозвучавшего вопроса. — Или окончательно стал растением?

— Если ты не планируешь заняться нелегальной трансплантацией органов, то не сгодится, — беззаботно отвечает Натали. — У него теперь рефлексы и умения семимесячного младенца... Кстати... чуете? Уже в штаны наделал, причем по-крупному.

— Куда его, засранца? — вновь третирую я Эйнштейна.

Свободные камеры в Бутылке имеются, но менять подгузники этому двухметровому дитятку — удовольствие ниже среднего.

— Ну что ты сам, как младенец, Пэн? — недовольно откликается Эйнштейн. — Пристрой уж куда-нибудь, и других тоже.

После короткой паузы добавляет иным тоном, шутливым:

— Вон, я Давилку видел, и как раз на пути атаковавших стоит...

— Ладно, будет числиться раздавленным при штурме, — шучу я ответно.

Мы с ним смеемся, Натка тоже улыбается, но слегка неуверенно. Чужак соль шутки не поймет, тут юмор не просто профессиональный — понятен лишь бывавшим в Хармонтской Зоне. Для прочих поясню: Давилка давит досуха, а в человеке, если кто забыл, жидкости составляют примерно девяносто процентов от общей массы. И забрызгает та жидкая составляющая нам половину Новой Голландии...

Для эстетичной утилизации отходов гораздо пригоднее Комариные Плеши: через сутки ни следа, ни остатка, — чистенькая Плешь поджидает новую жертву.

* * *

Короче, возвращаясь к началу.

Эйнштейн, умница, сразу заподозрил: то обстоятельство, что Лоскут возник над Новой Голландией перед началом атаки на нее — совсем не обязательно случайность... Прощёлкал я этот момент. Хотя, такая вероятность должна была бы пробрать меня до печёнок. Если б знал я, что в этой истории нет и не будет ничего случайного — ну то есть совсем ничего, ноль процентов, — я б сбежал с семьёй на край земли.

А если б я уже тогда допёр, что вся эта гадская карусель крутится вокруг меня? Лично — меня?

Тогда бы я, обезопасив родных, непременно вернулся. Поучаствовал бы в забаве на равных.

Мечты...

Глава 2

Глава 2. Тихие семейные радости

Какие ассоциации возникают при словах «загородный дом»? Обычно — самые приятные: яркое солнце, свежий воздух, живописные пейзажи за окнами... Соседский мальчишка, с тихим жужжанием триммера подстригающий вашу лужайку, всего-то за два доллара, — и тянущийся за ним бесподобный запах свежесрезанной травы, который ни за какие тысячи не купишь в городе.

Ну и, разумеется, барбекю с близкими родственниками на природе или коктейль-пати с друзьями...

Тишина, комфорт, беззаботность. Не жизнь, а времяпрепровождение.

О всем вышесказанном можно позабыть, когда речь идет о нашем загородном доме. Плюнуть, растереть и забыть.

Комфорта захотелось... Ха-ха, хи-хи. Туалет в доме, но резервуар опорожнять — мне. Вода — из скважины, нужно регулярно её закачивать в бак под крышей, и только холодная, сами греем. Газ в баллонах, раз в неделю меняем. В общем, не заокеанская релаксация на лоне природы — все изматывающие «прелести» российской деревенской жизни.

Природы, правда, хватает досыта, в рот уже не лезет, попросишь добавки — стошнит. Ну, это не удивительно, мы с Натали в своё время, когда вырвались из московского кошмара, специально выбирали место, чтоб подальше от людей. Вот и получили, что хотели.

С другой стороны, медвежьим углом наше убежище тоже не назовёшь. Вторым условием выбора пункта проживания (кроме безлюдности) было то, чтобы цивилизация оставалась доступной. Под боком, пусть и в отдалении. Нужно было спрятаться от мира, но без фанатизма, пристроиться где-нибудь с краешку...

С нашими близняшками по-другому невозможно. Мы поняли это очень быстро, едва стали молодыми родителями.

Ну так вот оно, искомое место, получите и распишитесь!

В тайгу бежать нам показалось глупо, выбрали Ленобласть. Деревня Надино, что под Шапками — вдалеке от трасс и крупных дорог. Места, если без шуток, необыкновенно красивые, особенно летом. Ну а деревня — три десятка участков, протянувшихся вдоль единственной улицы (она же часть проселочной дороги, тянущейся к станции); Надино и в благополучные-то времена было малонаселённым, а ныне — совсем заброшенное. Кроме нашего дома всего лишь в пяти кто-то ещё обитает. Мы бы, конечно, запросто могли выжить и этих жалких аборигенов, чтоб остаться в полном романтическом одиночестве, однако решили не жлобствовать и не тупить. Зачем плодить слухи, которые обязательно будут разнесены испуганными селянами? Безопасность нашей семьи это уж точно не укрепит. Куда разумнее стать своими, что мы за прошедшие годы и сделали.

Дом...

Таков он, наш теперешний дом. Бывший хутор, беспризорный и запущенный, расположенный (что ценно) на отшибе от деревни, куплен за копейки. Фермерским хозяйством, естественно, мы не занимаемся, угодья предоставлены сорнякам, но жилые строения, то бишь усадьбу, привели в порядок. Когда есть деньги, это не проблема, а если ты вдобавок под опекой СБ ЦАЯ, отшельником и вовсе быть не обременительно.

Натали даже зимний сад себе устроила. Я — только «за».

Вообще, вся бытовуха — на ней, и частично — на моём папе. Я благополучно самоустранился, оправдывая лень государственными интересами и говнистостью своего непосредственного начальника, господина Ильи Эбенштейна, прозываемого, сами понимаете, Эйнштейном.

В паспорте он, кстати, Илья Джезайевич Эбенштейн, обалдеть не встать. Имя Элайя русифицировал, а отчество не стал, ну и получился такой вот русско-англо-еврейский номен, который есть омен, но что этот дикий анропонимический гибрид Эйнштейну предвещает, поди-ка пойми...

Вернемся к Натали...

Поначалу я опасался, как бы моя ведьмочка не сорвалась, не пошла вразнос или не впала в депрессию, всё-таки во времена нашей юности она была натуральным отморозком, и слово «стерва» для неё тогдашней — слишком, слишком слабое. Кличка Горгона, которую она себе выбрала, пожалуй, лучше всего её характеризовала... однако те времена давно прошли. Нынче она — мать. Не ожидал я, если честно, что Натали окажется такой самоотверженной матерью. Ради наших девочек она готова на всё, включая такой подвиг, как жить в глуши, исполняя роль образцовой домохозяйки. А ведь ей — всего двадцать шесть. Молодая женщина, распираемая энергией и фантазиями, мозги которой полны тараканов. Уникальный аномал-суггестор, с раннего детства познавший абсолютную власть над людьми...

Мне — двадцать пять, и моя власть охватывает только технические устройства. Мне с моими способностями легче: гораздо меньше опасных искушений.

Нашим девочкам — по десять. Про их власть лучше не вспоминать лишний раз, чтоб не привлекать внимание серьёзных дяденек, любящих ставить боевые задачи... Время власти наших королев еще придет, когда они подрастут и войдут в полную силу... Я очень надеюсь, что придет.

Такая у нас интересная семейка...

Вот ведь ирония судьбы! Просто обхохочешься. Чернобыльская Зона сколлапсировала, прекратив своё существование, зато Москва, в которой мы почти уже обжились, внезапно и необъяснимо начала превращаться в чудовищных размеров клоаку, и тогда мы бежали из Москвы. Прибежали к городу Питеру, который, не прошло и пяти лет, тоже превратился в Зону. Понятное дело, мы с женой тут ни при чём (или правильнее сказать — «я ни при чём»?), но иногда проскакивает жутковатая мысль: а не ты ли, Пётр Панов, таскаешь все эти Зоны за собой — Хармонт, Москва, Санкт-Петербург...

* * *

Маришка и Анюта стояли с виноватым видом, но было совершенно ясно: виноватыми себя не чувствуют. В паузах, когда мама набирала воздух для очередного вопля, шаловливо переглядывались. А Натали разошлась не на шутку, наполняя сочным контральто чуть не всё пространство села:

— Вам что, своих тряпок мало? Ну так попросили бы Максима Кирилловича, он бы вам спустил с чердака пару чемоданов!!! Спустили бы, Максим Кириллович?

Мой отец покивал: конечно, не вопрос. Вот он действительно чувствовал себя виноватым. И правда, отвлёкся на рабочих, строящих новую теплицу, оставил близнецов без присмотра почти на час, а в результате...

— На деньги — насрать!.. (Да-да, при детях. В функциях моей супруги, увы, не предусмотрена блокировка по возрасту.) Хотя, блин, почему насрать? Дизайнерские шторы, Италия... китайский атлас... Блин-н-н!!! Ладно... Но это ж была первая вещь, которую мы с вашим папой приобрели для этого дома!!! Понимаете, вы, чудовища? Нам тогда по семнадцать-восемнадцать лет было!!! И прекратите шептаться, когда я с вами говорю!..

Насчёт «шептаться» она была права. Эти их беззвучные переглядывания на самом деле означали активный обмен информацией. Близняшки прочно связаны друг с другом... в том числе ментально, и запросто могут общаться без слов. Эйнштейн считает, что они вообще практически одно целое, чуть ли не коллективный разум, но это, конечно, было не так, учитывая, как часто девочки ссорились между собой, переходя при этом на обычную грызню голосом.

И кстати, неразлучные сестрички несколько отличались друг от друга внешне, то есть вовсе не были двойняшками в классическом понимании. Они были разнояйцевыми близнецами. Марина плюс Анна — в память о наших с Натали погибших матерях.

Но чудовищами они, разумеется, тоже были, тут Натали права, — и ещё какими чудовищами...

Касательно инцидента (на мой взгляд, цента ломаного не стоившего), то суть в том, что, пока мой папа увлечённо нёс по кочкам рабочих-гастеров, случайно обрушивших каркас, дети решили сделать себе красивый платок. Сначала думали вырезать его из маминого платья, но быстро сообразили, что платков надо два — каждой по экземпляру. В результате взгляд юных мастериц пал на шторы в гостиной. Каждая взяла по одной шторе и вырезала кусок — из середины, щедро, не скупясь...

Короче, мелочь, из тех, что Натали в хорошем настроении спускает на тормозах. А теперь, мне кажется, она просто сорвалась. Устала из-за этих дел с новым Лоскутом.

— ...Ну и как мне вас наказать? — закончила она. — Да хватит, хватит между собой секретничать! Разговаривайте, как люди.

Маришка показала на резаные куски атласа, которыми Натали всё это время страстно размахивала, потупила взор и спросила:

— Мамуля, а какой из платков лучше?

— Тот, который больше! — моментально подсказала Анюта. — Если больше, значит красивей, правда?

— А у меня зато с бахромой!

— У тебя только с одной стороны бахрома и неровная!

— Так дедушка помешал нарезать!

Натали в сердцах швырнула тряпки на траву:

— Ну что вы за дети... шлепки майонезные...

А мне вдруг представился альтернативный вариант истории: два презерватива с двумя «майонезными шлепками» внутри канули десять лет назад в канализации, — и здравствуй, нормальная жизнь в нормальном месте среди нормальных людей...

Поменялся бы? Глупый вопрос, ответа не имеющий... О существовании презервативов я в свои пятнадцать знал, но чисто теоретически, и никогда не решился бы спросить их в аптеке.

— Прости-и-и, — неискренне заныли близнецы.

Но Натали уже шла в дом, громко ворча:

— Мамуля добрая, но без бахромы... Ничего, подрастёте и нарежете... А вот ужин за меня вам никто не сготовит, сволочи...

— Это я виноват, — тоскливо произнёс мой отец, он же дед. — Рассказал им про тайский танец с платком... Ну и...

— Папа... — негромко прошипел я рассерженной гадюкой. — Ведь просил: ну не надо, не надо про эту страну при девочках...

— Ладно тебе... Таиланд страна как страна, природа красивая, люди приветливые, четырежды там бывал... И ничего такого в этом танце нет, чтоб ты знал.

Близняшки услышали, у них хороший слух, да и слушают они не всегда одними лишь ушами. Хором объявили с нескрываемой гордостью:

— Да, мы тайские танцовщицы!!

Далее развивать скользкую тему при них я не стал, потом с отцом переговорю, наедине.

А он засмеялся, широко расставил руки, подхватил обеих тайских внучек и посадил себе на плечи с такой лёгкостью, словно это плюшевые игрушки были. Танцовщицы восторженно пищали. Девчонки обожали физическую силу, дикую и прямолинейную, постоянно просили деда (иногда меня) покрутить их в воздухе, держа только за руку; они визжали: «Не отпускай, не отпускай!», а потом ходили тихие и послушные. Психолог объяснил, что их в принципе привлекает мощь, любое проявление силы, а тут буквально под руками такая, по их представлениям, стихия, которая им абсолютно недоступна и непонятна... Да уж, стихия. Папа мой, Максим свет Кириллович, силач от природы, — низкорослый, широченный, кряжистый, ни грамма жира лишнего, бревно под два центнера на себя кладёт и несёт, сколько скажешь. Донесёт — и в пробуренную яму аккуратно вставит. Никогда специально не качался, таким уродился. Я его в детстве шкафом обзывал, он меня тумбочкой. Я тоже уродился, папина копия. Такая же уродина, хоть и не столь крут. Натка меня, когда в лирическом настроении, гномом зовёт; хотя, обычно — Гоблином...

— Правда, что мои «попрыгунчики» опять всплыли? — спросил меня отец.

Мои «попрыгунчики»... Папа, конечно, оговорился специально. Это он их в Хармонте нашёл — ещё в прошлом веке, между прочим, — да так и не смирился с потерей. Паршивая смесь — гордость, разбавленная обидой. Наверное, подсознательно считает, что лучше бы я их там бросил, перед порталом, чем кому-нибудь отдал, даже русской разведке, спасшей нам тогда жизни. Хотя, казалось бы, кто из нас должен быть бОльшим патриотом: я, взрослевший по ту сторону Атлантики, или он, рождённый и выросший на этой земле?

На самом деле он маму мою до сих пор не может забыть. Не может простить её смерть всему окружающему миру, включая вновь обретённую родину. А детские обиды за отобранные инопланетные цацки — ну это так, не всерьёз, пар выпустить.

— Из-за них всех нас чуть не покрошили, — ответил я ему. — В Новой Голландии, оказывается, есть хранилище артефактов, а в нём, ты прав, держат твоего «Джека» и твоего «Джона». Я думал, их далеко и глубоко спрятали, а они, вон, под рукой всё время.

— Зачем?

— Научники захотели. Которые при погонах. Во-первых, изучают свойства конфигуратов...

— Чего-чего?

— Сочетания артефактов. Любые сочетания, какие в голову взбредут. Назвали конфигуратами. Не представляю, как это всё делается, большинство этих штучек надо активировать, а если собрать их вместе, и они разные, то, значит, нужна синхронизация...

— А во-вторых?

— Смотрят, как аномалы взаимодействуют с артефактами и с конфигуратами. Я, конечно, в полном объёме до исследований не допущен, но... Фактически, я первый помощник Эйнштейна, и узнаю об этих исследованиях только сейчас. Не случись нападения, не узнал бы. Противно.

— Понимаю, Эйнштейн умеет, — с отвращением согласился отец. До сих пор он испытывал к боссу, бывшему своему напарнику по сталкерскому ремеслу, острую неприязнь, так время и не заживило эту заусеницу. — И что нового сказал твой Эйнштейн насчёт «попрыгунчиков»? Какие результаты, кхм, исследований?

— Взаимодействовать с ними может по-прежнему только один человек. До сих пор другого такого уникума не нашли.

— Ты, — констатировал он.

— Так точно. Я.

— Ну и глупо.

— Что глупо?

— Да изучать в Питере волшебные амулеты, творящие чудеса только в хармонтской Зоне! Смысл? Что они, надеются здесь новую Душевую отыскать? Третью по счёту?

Он был прав, я и сам не видел смысла играть с «попрыгунчиками» в центре Питерской Зоны. Эти артефакты — прежде всего ключи к одной из легендарных хармонтских аномалий, которая когда-то носила название Душевая, так что интересоваться этим конкретным, утащенным оттуда хабаром должна была скорее разведка, а не военная наука. И храниться, если по уму, они должны в сибирской Зоне. Почему? Просто потому, что Душевая — это система порталов, ведущая из Хармонта во все изначальные Зоны: американскую, корейскую, сибирскую, монгольскую, чернобыльскую, — подчёркиваю, только в изначальные Зоны, а не в эти жуткие новообразования, расползшиеся по крупным городам Земли, как метастазы. Хармонт в этой системе — центральный узел, что-то вроде серверной станции, если пользоваться сетевой аналогией. А «Джек-попрыгунчик» и «Джон-попрыгунчик» позволяют возвращаться в исходную точку, расположенную в Хармонтской Зоне, то есть — куда? На территорию противника. Вояки не имеют права не заниматься освоением и предотвращением таких внепространственных переносов, если уж переносы возможны. И они занимаются! Насколько я знаю, в Сибири вокруг точки выхода построили мощную стену и рассадили круглосуточно дежурящих пулемётчиков с огнемётчиками. (Очень хорошо это помню. Тамошний портал — лежащее на холме звено здоровенной бетонной трубы, почему-то не желающее скатываться вниз, такая вот занятная аномалия. Из трубы мы по очереди и выходили — все, кто бежал из Хармонта.) Так какого, пардон, хрена наши с отцом артефакты, способные послужить стране, пусть даже и гипотетически, томятся в запасниках, на задах какого-то там Вивария?

Бардак, по-моему. Но спросить у Эйнштейна стоит.

— О’кей, посоветую боссу переправить артефакты в Сибирь, — сказал я ему. — Ты, кстати, знаешь, что местные называют сибирскую Зону идиотским словом «Трот»? Это «торт» наоборот. Почему-то прижилось.

— Потому и прижилось, что идиотское, — он фыркнул. — А началось все с бублика...

— В смысле?

— В прямом. Ну, бублик представляешь? По науке его форма — тор. Территория с особым режимом... Только она не сибирская, та Зона, а скорее уральская. Что у тебя с географией, двоечник?

Какое-то время мы спорили о российской географии, пока девочки на дедушкиных плечах не объявили, что мы скучные. Они сползли на землю и деловито пошагали к качелям с широким двойным сиденьем. Мы посмотрели им вслед.

— Что с той беспризорницей, ради которой вызывали Наташу? — поинтересовался отец. — Вы хоть не зря рисковали?

— Риска никто не ждал, папа, не гони волну. А Жужа — суггестор совершенно нового типа. Будем дикарку изучать, приручать и дрессировать. Спецы говорят, уникальное сочетание аномальностей, с таким до сих пор не встречались. Непонятно, как её классифицировать, они там не смогли даже определить, какой у неё «тотем». Эти её картинки из воздуха...

— Ну, приручайте, дрессировщики. Жену свою только побереги, герой.

— Зря ворчишь. Если б не моя жена, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Если б Натка не смогла нейтрализовать контролёра... Контролёра, папа!

— Надо говорить «Карл». «Контролёра, Карл!»

— Спасибо, — хмуро покивал я.

Отец до сих пор обожает меня учить: то географии, то русским идиомам, причем далеко не всегда растолковывает их изначальный смысл, — не знаю уж, какой тут Карл имеется в виду, возможно, барон фон Мюнхгаузен, отчего-то он в России популярен больше, чем в родной Германии.

А еще родитель пичкает отпрыска древними кинокомедиями, фразы из которых давно стали поговорками. Комедии, впрочем, мне нравятся.

— Ты говорил, девчонка видела странную женщину на крыше, — вспомнил отец.

— Если не наврала. И если не глюк. Как проверишь?

— Я вот что подумал... Попроси эту вашу Жужу её изобразить, ту бабу. В виде своего миража — пусть попробует хотя бы приблизительно. А вы сфоткайте все варианты. Чем не фоторобот?

Я чуть не присел. А ведь действительно... Ну, отец! Вот уж точно, сыщики, как и сталкеры, не бывают бывшими, а он у меня и тот, и другой...

— Жабы выяснили, кто были эти «зомби»? — спросил он.

— Наёмники из ЧВК, бывшие, само собой. Причём, заокеанские, белая кость. Откуда они взялись в нашей Зоне, как их прошляпили, никто не понимает. Да бог бы с ней, с Зоной, как они в Россию попали? Контрразведка буквально вся на ушах. Многие головы полетели и ещё, думаю, полетят.

Разумеется, чины из армейской контрразведки и прочих силовых структур не стоят навытяжку перед Питером Пэном и не рапортуют о своих доблестных провалах. Но их компы — при всех паролях, кодах доступа и локальных, внутри конторы замкнутых сетях, — стоят. Навытяжку. Перед Питером Пэном. И рапортуют.

Я подкинул еще несколько «жареных» фактов (отец любит послушать, как вояки плюхаются задницей в лужу с жидким дерьмом), — и ехидно завершил свою речь:

— Доволен, Карл?

Папа дёрнулся было что-то съязвить мне в ответ...

Тут в наши ворота и постучали.

* * *

Ворота высокие, стальные, как и ограда по всему большому участку. Стучать надо кулаком или ногой. Или кричать.

Переговорному устройству в этой усадьбе по понятным причинам не бывать, — и даже простому электрозвонку, и не просите. Нет смысла устанавливать на день-другой, пока близняшки вновь не забудутся и не заиграются...

Любая, самая жалкая электроника-электромеханика, — не для нас, убогих. Бак с водой под крышей накачиваю насосом с велоприводом, ноги стали сильными, как у страуса. Натали скоро обзаведется бицепсами культуристки, вручную приводя в движение мясорубку и миксер, ладно хоть от ручной стирки избавлена заботливым Бабуином. Визор изредка смотрю на службе, супруга не смотрит вообще, и начинает забывать, что такое компьютер и как с ним управляться... Все еще считаете, что растить детей-мутантов — это прикольно и весело?

Пришли соседи, жившие в крайнем доме. Милая такая парочка, Андрей и его девушка Лена, наши с Наткой ровесники. Своих детей нет. Они поселились возле нас отнюдь не случайно: работали домашними учителями, получая неплохие бабки. Учеников у них было всего двое, вернее, учениц, — Маришка и Анюта, наши близнецы.

Тепло устроились, если не принимать в расчёт, что ученицы-то — чудовища...

Андрей и Лена были педагогами-универсалами, обучали девчонок по упрощённым курсам, но нагрузка — ого-го. Английским Натали занималась с дочерьми сама, как-никак носитель языка.

А ещё оба они, Андрей и Лена, были аномалами, иначе никак. Чтобы с близнецами управляться, надо самому быть не совсем человеком, а лучше — не-человеком, это я, Питер Пэн вам говорю. Человека мои детки скомкают и не заметят, иначе зачем бы нам их от людей прятать с самого младенчества? (На самом-то деле мы прячем людей — от них.)

Вот дедушку Максима — не трогают, ни когда заиграются, ни даже когда гневаются. Любят дедушку. А он ведь у меня обычный человек, мой папа-сталкер... Эйнштейна, кстати, тоже не обижают, их расчудесный «дядя Илья», когда у нас гостит, свой антисуггесторский шлем в автомобиле оставляет, настолько спокоен за свои мозги. А ведь у человека фобия... Короче, не суть.

Учителей-надомников нам сосватал ЦАЯ. И контракт у этой парочки — с Центром, хотя я бы предпочёл платить из своего кармана, так спокойней. Но что есть — то есть.

— Попрощаться зашли? — спросил я у соседей, силясь вспомнить, на какое число у них заказаны билеты, — говорили ведь, да я позабыл.

— Рановато прощаться, у нас вылет только в пятницу. Если вообще полетим... Мы просто так, Пэн, по соседски заскочили, — сказал Андрей и выразительно посмотрел на меня, потом искоса — на отца.

Что-то странное происходит... Я знал, как нетерпеливо они ждали каникул и своего отпуска, чуть ли не дни в календаре зачеркивали, как готовились к отдыху, как планировали каждую мелочь, — и хорошо понимал ребят. Их любой понял бы, прожив безвылазно полгода, с самых рождественских каникул, в нашей дыре...

И вдруг: «Если вообще полетим...» Что стряслось-то?

Учитель нервно улыбался. Подруга его стояла с каменным лицом и, похоже, думала о чём-то своём. Совсем не похоже на обычное поведение Лены, говорливой и улыбчивой. Она девушка не в моём вкусе, однако, согласен, есть тут на что посмотреть и за что подержаться...

— Уведу паршивок в дом, — сообщил мне отец, он у меня понятливый. — Чую, чую, ужином пахнет.

На самом деле, просто воспользовался поводом оставить меня с гостями наедине: он же отлично видел, как те нервничают. Светски улыбнулся им и отчалил.

— Пэн, — тут же сказала Лена. — Только на тебя надежда.

— Постараюсь оправдать.

— Ты слышал, что случилось с Общиной Чистых? — это уже Андрей. — В Янино?

— Мы только из-за «колючки». Гоню от себя все посторонние звуки и мысли.

— Ты извини, что дёргаем. Просто я у своего спросить не могу. Вернее, я спросил, он обещал выяснить. Но знаю я эти обещания — как пообещал, так из головы и выкинул. Я ведь кто? Пешка. Ты, Пэн, фигура, если ты спросишь, тебе ответят.

— У кого я спрошу?

— У своего.

— И о чём?

— Ну... про Чистых. Про Янино.

Этот разговор, ставший внезапно путаным и полным намёков, меня раздражал. Когда всё прозрачно, можно обойтись и без намёков. На самом деле речь шла о его и о моём кураторах, и о наших с кураторами взаимоотношениях. Андрей — хороший парень, порядочный. Чуть ли не в первый день признался мне, что вынужден доносить обо всём, что здесь увидит и услышит, мол, выбора им не дали. А то я и сам бы не догадался! В общем, как честный человек, предупредил. Ясное дело, признание это состоялось ещё и потому, что он не опасался прослушки (если б опасался, кто ж его знает, как бы себя повёл). Собственно, учителя и превратили в доносчика по той причине, что в нашей скромной усадьбе невозможно установить телеметрию: ни в доме, ни на участке.

Вернее, установить-то можно, однако живёт эта скрытая аппаратура очень недолго, сестрёнки-близняшки мгновенно отыскивают её — и жгут. С особой радостью. Я бы сказал, с садистской. Анюта видит технику не хуже меня, в папу уродилась, а гробит и того лучше. Вот и приходится службе безопасности ЦАЯ прибегать к традиционным, проверенным веками методам...

Короче, Андрей мне нравится. Порядочность в его ситуации не в том, что ты гордо отказался стучать (вышибут, взамен приставят другого), а в том, что толку от твоего стука — ноль.

— Что вам до этой секты? — спросил я их. — И хватит увёрток, давайте прямо.

— В Общине Чистых — Карина, её родная сестра, — показал Андрей на Лену.

Она вдруг заплакала:

— Пятнадцать лет... Совсем девочка... Увели, как сгинула...

Ясно, что девочка. Во всех смыслах... В Чистые попадали только девственницы. Говорят, у них там свои гинекологи, постоянные осмотры, проверки. Коллектив женский, никаких исключений, а «община» — всего лишь название, на самом деле — секта, закрытая от мира. Говорят также, что жизнь там организована по монастырскому уставу. Я не очень интересовался, мало ли вокруг Зоны сумасшедших, которые сбиваются в стаи.

— Аномалка? Латентная? — с любопытством уточнил я.

Лена помялась, густо покраснела и еле слышно произнесла:

— Все тесты отрицательные...

Вон оно что... Сестры, надо понимать, они лишь единоутробные, хотя по документам наверняка числятся полнородными, иначе с чего бы Лене так краснеть?

Случается... Разное и всякое случается с женами сталкеров, пока их мужья рискуют жизнью в Зоне, — в том числе зачатие детей с генами чистыми, не изуродованными мутацией.

Значительную часть интереса к юной сектантке я потерял, узнав об отсутствии у нее аномальных способностей. Но виду не подал. Жизнь научила: если хорошо знакомые люди что-то у тебя просят, а тебе это делать ну никак не хочется, — не делай. Но и не отказывай, пообещай помочь. Затем, не дожидаясь напоминаний, пару раз спустя приличный срок сам выйди на связь, наври о своих трудах и об объективных трудностях, им мешающих. А спустя еще какое-то время убедительно расскажи, как старался, но обстоятельства оказались сильнее... И всем будет хорошо. Друзья мало что останутся друзьями, но еще и станут чувствовать себя обязанными за твои хлопоты. И при случае помогут всерьез.

— Вы хотите её вытащить из секты? — спросил я деловито.

— Да просто узнать, жива ли она ещё! — простонала Лена. — Или, может...

— Ты правда ничего не слышал? — отпихнул её Андрей. — Вся сеть возбуждена, все форумы и чаты. А в официальных новостях пока тишина.

— Где сеть и где мы? — спросил я риторически. — А официальные новости я б узнавал из бумажных газет, да вот беда — перестали их печатать... Слухи — вот и все источники информации. Радио в машине и то сгорело трудами девчонок...

— Кстати, о слухах... Они какие-то дикие: на коммуну в Янино напал то ли вампир, то ли оборотень. Много жертв.

— Оборотень? Наверное, в компании с Фредди Крюгером и Джейсоном?

— Не знаю! — прошипел он. — И мне совсем не смешно! Может, мутант какой новый вырвался из-за колючки. — Он быстро отвёл меня в сторону. — Есть инфа, что все погибли, все женщины до единой. Тела сухие, будто высосаны. Ленке не говори... — Оглянувшись на свою подругу, добавил громко. — Мы туда сегодня ездили, только что вернулись. Территория оцеплена, за кордон не прорваться, никаких сведений не дают.

— Я просто узнать, жива ли... — повторила Лена, сделавшись жалкой, маленькой, сникшей. — Я паспорт им совала, гадам, говорила, там моя сестра...

— Попробую все разузнать, — твердо пообещал я.

— Спасибо тебе, Пэн.

— Подожди благодарить...

Глава 3

Глава 3. Те же и Бабуин

Наш куратор приехал незадолго до полуночи.

Красное бесформенное солнце по-прежнему издевалось над здравым смыслом, превращая ночь в день. Погоды по-прежнему стояли восхитительные: комфортная прохлада, безветрие, благодать. Появление этого малоприятного типа изрядно попортило картину, однако есть всё-таки вещи, которые не зависят от нас. Меня это обстоятельство иногда бесит.

Говоря про куратора «наш», я имею в виду не только семейство Пановых — нет, он курирует весь филиал, он здесь «недреманное око» ЦАЯ. И заодно, по совместительству, занимается Петром Пановым, его чадами и домочадцами.

Последнее обстоятельство меня поначалу озадачивало... Я достаточно общался с жабами, чтобы усвоить некие базовые принципы, на которых организуется их работа. Вот один из них: никогда не делай то, что должен делать подчиненный. Даже если ты способен сделать в три раза лучше и в два быстрее, — НЕ ДЕЛАЙ. Натаскай, натренируй, выгони и возьми другого, — но не делай, не теряй авторитет.

Однако со временем я привык к визитам «недреманного ока»... В конце концов, я человек в Виварии далеко не последний. Я, как правильно заметил мой сосед, — фигура! Это пешек вроде Андрея и Лены вызывает к себе всего лишь младший лейтенант, а к Питеру Пэну для задушевных бесед аж сам майор приезжает!

Кроме майорского звания, господин куратор имел фамилию, на которую откликался, — Бабурин. И прозвище, о котором не знал, — Бабуин.

Последнее он получил от щедрот Илоны, секретарши Эйнштейна. Та допустила опечатку в приказе о допуске на территорию Новой Голландии посторонних, не имевших чести постоянно трудиться в филиале. Прозвище мне нравится больше: одна пропущенная буква, а сколько новых смыслов! Сколько аллюзий и ассоциаций!

У Бабуина я надеялся кое-что разузнать... Кроме того, он привёз еду, воду, керосин, солярку, заряженный аккумулятор (обреченный на быструю гибель) и другие драгоценности, необходимые в хозяйстве. Служба безопасности ЦАЯ взяла на себя снабжение моего скромного семейства, против чего я не возражал, как бы ни относился к этой структуре. Иначе это бы пало на меня, а я жутко ленив. Ленивее меня только Натали. Да и магазинов, которым можно доверять, в этой части Ленобласти днём с огнём не найдёшь, вся жизнь давным-давно сместилась к заливу.

Солярка с аккумулятором — из-за частых перебоев с электричеством в сети, к последнему из которых, кстати, напрямую причастны близнецы. И эту тему — перебои с электричеством, — волей-неволей придётся нам с гостем мусолить. Унижаться тоже придётся... ненавижу такие моменты!

Он загнал минивэн (служебный, но выглядевший вполне цивильно) на лужайку перед домом. Закрывать за ним ворота я не стал — с намёком, дескать, не задерживайтесь, дорогой гость, и не задерживайте хозяев. Он посмотрел и хмыкнул. Плевать он хотел на моё к нему отношение.

— Принимайте груз, сверяйте со счет-фактурами и накладными, — сказал с иронией. Вылез, потягиваясь.

Его подчинённые, двое в штатском, стали быстренько вытаскивать всё из машины на траву. Мой папа брал упаковки и бутыли огромными кипами и перетаскивал их на цокольный этаж, в кладовую. Натали демонстративно осталась в доме, наверху, даже не выглянула.

— Птичкам в золотой клетке нужно создавать простоту и лёгкость бытия, чтоб на свободу не тянуло, — сказал я. — Первое правило специальных служб.

— Это если птички ценные, — уточнил он. — А первое правило другое: не мешай птичкам петь и убирай, когда нагадят. Пока вы поёте по нотам, Пётр Максимович, вам и вправду не о чем беспокоиться. Все будет убрано...

— То есть импровизировать не рекомендуется? — Намек касательно «нагадят» я предпочел пропустить мимо ушей, ни к чему приближать и без того неизбежное...

— Отчего же? В границах заданной темы... Новый заказ готов?

Я передал ему список, составленный женой. Он, мельком глянув, тут же перепасовал бумажку одному из своих холуев. Спросил:

— Из одежды точно ничего не надо? Мы и подгонку по фигуре при нужде организуем.

— Уж как-нибудь сама Натали справится, — в очередной раз отказался я.

Но Бабуин, похоже, хотел, чтобы его поднадзорная окончательно деградировала, этак до интеллектуального уровня гладиолуса... В видах облегчения надзора.

— Больно смотреть, как супруга ваша мучается.

— А вы демонтируйте камеры, и не будет больно.

В самой усадьбе аппаратура слежения не выживала, однако регулярно появлялась новая, иных моделей, — полное впечатление, что спецы из техотдела все же надеялись эмпирическим путем найти защиту от аномальных воздействий, наивные. Или не надеялись, а осваивали выделенные средства, дабы не урезали финансирование...

Зато вокруг, в некотором отдалении, «жучков» понатыкано с перебором. На всех дорогах, на брошенных домах, даже в лесу. Хотя мои проказницы и туда дотягивались, когда настроение игривое.

— Мы вас не контролируем, Пётр Максимович, а защищаем. Есть всё же разница. А с одеждой... ну, как хотите. Мне-то не трудно хоть индивидуальный пошив организовать...

Речь шла о детской одежде и о сложностях, с этим связанных. Для Натки важно самой одевать детей — подбирать, выбирать, примерять обновки (последнее — умозрительно). Чисто женский заскок. Она, конечно, не настаивает, чтобы близнецы ходили в одинаковом, — внешне-то они вовсе не двойники, не клоны, а просто сёстры, пусть и появившиеся на свет с разницей в пару минут.

На практике — доходило до истерик. Если у Маришки, скажем, синее платье, то Анюта за него держится, не отпускает, хочет такое же. Мы бы и рады покупать всё одинаковое, но торговля устроена так, что магазины, включая крупные, закупают вещи одной модели всегда РАЗНОГО размера! Два одинаковых платья одного размера в одном месте не купишь, точную копию нужно искать в другом, и без гарантии, что найдёшь. Вот и носится упрямая мама Наташа по всей области, чтобы найти такое же платьице и такого же размера. И это — вдали от городов, вблизи от Зоны... Ну и подгонка по фигуре, упомянутая куратором, это отдельная грустная тема... В общем, скучать Натали некогда, занятие для нее в нашем доме всегда найдется.

— Дети спят? — спросил куратор.

— Надеюсь, да.

— Тоже надеюсь. Кстати, о детях... Историю с ЛЭП мы кое-как замяли, если вам интересно. Списали на «регрессоров», якобы это их очередная вылазка.

Ещё бы мне не было интересно! «Кстати, о детях...» Остряк хренов: прозвучали эти слова парафразом известного мема «Кстати, о птичках...», — и неспроста, ох неспроста.

Вот я и дождался неизбежного унижения...

Саркастический ярлык «регрессоры» (в пику известным прогрессорам) приклеили к расплодившимся бандам луддитов, шумно и нагло громившим остатки промышленности, — те, что плохо охранялись, — вблизи новообразованных Зон вроде нашей или Московской. Акции они объясняли необходимостью предотвратить расползание Зон, которые, по их мнению, прорываются там, где люди перестарались со своей убогой цивилизацией. На самом деле, как знали и мы, и полиция, банды состояли на содержании у крупных корпораций, а бОльшая часть вылазок была всего лишь проявлением недобросовестной конкуренции. Разумеется, покушение на священную корову частной собственности с рук не сходило: исполнителей акций регулярно ловили и сажали, но взамен появлялись новые... Провинциальная молодежь, лишившись перспектив уехать в Москву или Питер, исправно поставляла рекрутов.

— Масштабы диверсии, учинённой сами знаете кем, превосходят возможности любых «регрессоров», — продолжал куратор. — Но мы убедили энергокомпанию... как бы поточнее... не гнать волну.

Издёвку господин куратор не скрывал, к чему? Мы с Наткой знали точно, что Бабуин был сторонником куда более строгой изоляции наших близняшек, потому, собственно, отношения с ним и не сложились, однако его настоятельные предложения начальством пока игнорировались.

И недавно он получил очередное подтверждение своей правоты. Чем-то Маришке с Анютой не понравилось вороньё, облюбовавшее электрические провода за воротами. Столбы были размещены вдоль главной и единственной улицы деревни. «Достали», — так они нам потом объяснили. Как прогнать шумных птиц? Камнями, палками? Этот способ не для десятилетних девчонок. Вот и начали они раскачивать систему линий электропередач, дотянулись до распределительной подстанции в Шапках, потом до опорной, не знаю, где она находится, пошли по магистральной высоковольтной ЛЭП и так — аж до Колпинской подстанции. «Подтащили» напряжение к нашей деревенской линии, подняв его до 30 киловольт (как система выдержала?). Воронам, само собой, хоть бы что. Тогда девочки, рассердившись, встряхнули частоту, да как — с пятидесяти герц до трёх килогерц! По всей огромной цепочке. Всего лишь миллисекунды длился этот импульс, однако последствия... С птицами просто — их мгновенно поджарило. Мёртвые тушки попадали в канаву. Что касается местных ЛЭП и двух промежуточных подстанций, то их пока ещё не восстановили. Колпинскую вернули в строй в течение суток...

— Кроме технической стороны дела, есть в этой истории еще кое-какие мелкие нюансы... но разговор о них на время отложим, — произнес Бабуин и сделал брезгливый жест, словно пресловутые нюансы прилипли к пиджаку и он их стряхивал.

— Да хоть навсегда отложите, я не против.

— Постарайтесь, Панов, чтобы такое не повторилось, — мягко попросил меня майор. —— Молчите, не оправдывайтесь и ничего не обещайте. Просто постарайтесь... Давайте посидим в моём автомобиле, у меня есть к вам разговор. Ради этого, скажу прямо, я и приехал сегодня. Мешки вам доставить, — махнул он в сторону коллег, — смогли бы и без моего участия.

Я молча подчинился. Он усадил меня в кресло пассажира, а сам занял водительское место. Почему он предпочёл говорить здесь, а не в доме, я понял сразу. И он понял, что я понял, не мог не понять. Кресло под моим задом и «торпеда» передо мной были нашпигованы датчиками, которых обычный человек не заметил бы. Я заметил. Мобильный компьютерный полиграф в скрытном, ненавязчивом исполнении. Программно-аппаратная гарантия честности. Куратор включил оборудование, не особо таясь, и пояснил:

— Извините, Пётр, но так надо. Пожалуйста, не жгите тут ничего, оно казённое.

— У вас тоже что-то стряслось?

— Почему «тоже»?

— Да так, к слову.

— Ну, если к слову, давайте начнём с текучки. В какой стадии находится разработка банды мутантов в районе Сенной? Как намерены подбираться их вожаку?

— В рабочей стадии находится. Хотя, Лоскут смешал все карты, надеюсь, вы не станете с этим спорить. А до того наш сотрудник привёл девчонку-аномала, называющую себя Жужей...

— По моим сведениям, дело было чуть-чуть наоборот.

— Тогда зачем спрашиваете? Нужны подробности, то вот вам: Леденец со своей группой отправился в район Сенной — искать ту самую банду...

— Леденец?

— Командир над сталкерами.

— А, Прокофьев... Продолжайте.

Я продолжил:

— Группу накрыл первый Лоскут, из троих выжил только он. Наткнулся на Жужу, и вряд ли это была случайность. Она засрала ему мозги и заставила привести к нам.

— Зачем?

— Говорит, ей угрожала опасность. Как раз из-за конфликта с вожаком. А Леденец теперь её до дрожи боится. Если общается с ней, то только в монохромных очках, как, кстати, и ваши охранники. Лично я считаю, нам с Жужей крупно повезло.

— И какие у Эбенштейна на неё виды? Он через неё рассчитывает выйти на вожака?

— Не в курсе, босс меня в свои планы не посвятил. Может, просто не успел.

Бабуин внимательно смотрел на монитор. Я был спокоен, мне скрывать нечего. Он кивнул. Тогда я добавил:

— Моё мнение: разумнее не торопиться и начать с исследований, а потом уже планировать, как Жужу использовать. Но решаю не я.

— Что если нам вместе попробовать разобраться в замыслах вашего босса? — предложил он, как бы невзначай озвучив только что пришедшую мысль. — Вы присмотритесь к нему чуть более внимательно, поделитесь своими наблюдениями — строго доверительно, тет-а-тет, никакой фиксации...

Предложение было скверно завуалированным требованием стучать на Эйнштейна и повторялось оно из беседы в беседу. Фактически, добрая традиция. Мой ответ, впрочем, был столь же традиционен:

— Моё дело — техника, господин майор, в людях я ничего не понимаю. А наблюдательность мою вы сильно преувеличиваете.

— Ну что вы упираетесь, Панов? Давайте говорить прямо. Вы же русский, в отличие от вашего Эбенштейна, хоть и выросли за границей. Неужели патриотизм для вас пустой звук?

— Прямо, так прямо, — согласился я. — Связи между патриотизмом и тем, что вы просите, я не вижу. Я и так сотрудничаю по максимуму того, на что способен. Вы же и сам не думаете, что я соглашусь, вы отлично знаете моё досье, вы вообще знаете меня лучше, чем я сам и моя жена. Это если прямо.

Сказал ему всё это — спокойно и вежливо.

Он вздохнул. Конечно, он предвидел мою реакцию, но был обязан сделать очередную попытку. Боюсь только, что когда-нибудь это предложение поступит в такой форме, что не откажешься. Не сейчас, и ладно...

Бабуин, однако, имел касательно «не сейчас» свое мнение, и активно работал над тем, чтобы частица «не» в этих словах исчезла, испарилась.

Выяснился сей факт, когда в его руках появились фотографии с давно анонсированными «нюансами».

Куратор достал их как бы между прочим, задумчиво покрутил в пальцах... Перетасовал ловко, точно опытный картежник, — пачечка была солидная, десятка три снимков, не меньше.

Я изобразил равнодушие, даже не пытаясь разглядеть, что изображено на мелькающих фотках. А сам вдруг понял — наступил главный момент разговора. Тот, ради которого разговор и затевался. Я врал насчёт того, что, мол, не разбираюсь в людях: незримые токи, разность потенциалов, управляющих чувствами столь примитивных созданий, как этот Бабуин Павианыч Мартышкин, я видел почти так же отчётливо, как токи обычные. Он здорово напрягся, хоть и играл в невозмутимость. В воздухе кабины повисло напряжение.

Всё предшествующее было прелюдией, имеющей целью отвлечь меня и снять защитные барьеры.

— Полюбопытствуйте, господин Панов, — наконец сказал Бабуин ожидаемое.

Полюбопытствовал... На первых снимках были люди, мне незнакомые. И снимки во весь рост, и детально заснятые повреждения, — ожоги, у некоторых достаточно серьезные, обширные и глубокие.

— Кто это и что это? — спросил я, когда после десятого снимка однообразие сюжетов начало несколько утомлять.

— Жертвы вспыхнувших и взорвавшихся девайсов, — объяснил Бабуин. — Вернее, взорвавшихся аккумуляторов. Все, как один, находились поблизости от пострадавшей электролинии или от сгоревших подстанций.

— Вот к чему ведут потуги производителей уменьшать размеры литиевых аккумуляторов и одновременно увеличивать их мощность! — произнес я наставительным тоном.

Ну а что еще сказать? Оправдываться глупо: в моем доме растут две будущих королевы, властительницы мира, и эти мелкие неприятности — всего лишь издержки роста...

— Вы смотрите, смотрите, там чем дальше, тем любопытнее...

Я нехотя продолжил перебирать пачечку.

— Трудно будет этой девушке выйти замуж, — прокомментировал майор следующий снимок. — С одной-то уцелевшей сиськой.

По тону трудно было понять, сочувствует он пострадавшей или издевается над ней. Я промолчал. Не выйдет замуж, так не выйдет, нечего было телефон таскать в нагрудном кармане...

Очередной снимок заставил-таки меня разжать губы:

— Она что, ненароком проглотила телефон? Или это кадр из новой серии «Чужого», по ошибке сюда затесавшийся?

— Не телефон и не проглотила... Внутри гражданки Самулевич Т. В., шестьдесят шестого года рождения, взорвался вживленный ей кардиостимулятор.

— Предупреждают ведь их, предупреждают: не гуляйте со стимуляторами вблизи источников электромагнитных возмущений... А они все равно гибнут по собственной глупости.

Других, кроме Самулевич Т. В., жертв кардиостимуляторов и собственной глупости в подборке не оказалось. Следующий кадр напоминал творение художника-анималиста, специализирующегося на птицах, — если бы он, художник, зачем-то решил переписать на свой манер «Апофеоз войны» Верещагина. Громоздилась внушительная груда дохлого воронья: одни птицы обугленные, лишившиеся перьев, другие выглядят почти как живые, есть и промежуточные варианты. И не одни вороны пострадали: в серо-черной вороньей пирамиде виднелось не столь уж мало тушек сорок, голубей и еще каких-то птичек небольшого размера. Наверху, венчая пирамиду, раскинули опаленные крылья два аиста — их гнездо, свитое на опоре ЛЭП, было местной достопримечательностью. Теперь не будет. Оставлю завтра паршивок без сладкого...

Какого-нибудь эколога или гринписовца зрелище мертвых пташек могло расстроить больше, чем вид пострадавших людей и развороченной грудной клетки гражданки Самулевич. Но и начальство Бабуина призадумается, просмотрев этакую подборку. А она, без сомнения, ляжет на начальственный стол, если я не отнесусь с пониманием к просьбе майора, касавшейся Эйнштейна...

Так подумал я — и ошибся. Цель демонстрации состояла не только и не просто в заурядной попытке шантажа и давления. Подгоревшие люди и птицы стали лишь прелюдией, запевкой и присказкой к главной теме. Потому что со следующего кадра на меня уставился персонаж, никаких внешних повреждений не имевший.

— Вам знаком этот человек? — спросил Бабуин ровным голосом, осторожно поглядывая на монитор.

Некто в длинном плаще стоял возле авто и курил. Общий план. Крупный. Лицо...

Конечно, я его знал. Забыть эту гниду невозможно, хоть двадцать лет пройдёт, хоть полвека... Прошло всего десять. Через десять лет я снова его увидел.

— Фотки старые? — спросил я, не сомневаясь в ответе.

— Нет, современные. Снято два дня назад.

— Как — два дня назад?! Он же абсолютно не изменился! Скорее, помолодел.

— Ну так кто это? — напомнил Бабуин, не сдержав нетерпения.

— Имени я не знаю. Аномал. Природу его аномальности тоже не знаю, возможно, суггестор. Единственный и последний раз я встречался с ним десять лет назад в институте Бехтерева. Это он руководил группой аномалов, напавших на институт и выкравших Дэниэла Азарру, прозванного Светлячком. О той истории я подробно рассказывал, у вас должны быть записи.

— У нас есть записи ваших показаний, Пётр. Просто нужно было убедиться.

— Подождите, я не понимаю... Где это снято?

— На Колтушском.

— На Колтушском шоссе? Не посёлок Янино, случайно?

— Янино, именно так...

— Это как-то связано с Общиной Чистых?

— Вы что, уже в курсе произошедшего?

— Только по слухам. Многие там погибли?

Майор расслабился. Вероятно, он опасался, что я среагирую на последние фото как-нибудь неадекватно, например, замкнусь или, наоборот, психану не по делу, — и для начала показал мертвых пташек и сгоревшие аккумуляторы. Подготовил, так сказать...

— Все погибли, — буднично сообщил Бабуин. (Несчастная Лена, мельком подумал я, почти забывший о ее сестренке.) — В янинской коммуне числилось сорок шесть сектанток, и ровно столько трупов там обнаружили... Свидетелей не осталось. Обстоятельства странные, причины массовой гибели до конца не ясны. Молодые девушки — по документам молодые, — а на вид, будто столетние старухи.

— Неужели правда вампир поживился? — изумился я. — Или, скорее, стая вампиров? Нет, нет, вампиры, кажется, живут кланами... Следы укусов на шеях нашли?

— Не юродствуйте, Панов. Эксперты затрудняются сказать, что там произошло. Но появление этого вашего старого знакомца — хоть какой-то след. Я перешлю к вам в Виварий выжимки из всех трёх дел, может, найдете и другие зацепки.

— Почему трёх?

— Потому, — веско произнёс куратор, — что это не единственный эпизод.

Я заткнулся. Только и смог сказать:

— Можно закурить?

— Бога ради... (Я изъял сигариллу из пачки. Бабуин выщелкнул себе пижонский «Казбек».) Примерно через три-четыре часа такая же смерть настигла муринскую коммуну Чистых. В доме была всего дюжина женщин, остальные молились на Периметре, повезло им. Количество жертв, соответственно, гораздо меньше, потому и резонанса нет. И третий объект нападения — бордель в Юкках. Через пять часов после Мурино. Там среди жертв были и мужчины, три охранника, но в основном — тоже женщины. Правда, уже не девственницы. — Он аппетитно посмеялся. — Наши вампиры всеядны.

Я мысленно представил маршрут.

— Получается, кто-то ехал вдоль Кольцевой дороги и развлекался по пути?

— Мог и по Кольцевой, если имел спецпропуск... В случае с борделем кое-какие свидетели нашлись. Двое бродяг засекли группу вооружённых людей — увидели и сразу спрятались, может, потому и живы. — Он вновь понял взгляд на монитор, где сейчас был выведен какой-то документ, и зачитал:

— Дословно: «Неизвестные были одеты в странную форму, какую в наших краях никто не носит».

— Ну уж никто... В специализированных магазинчиках можно купить любую униформу, что где-нибудь шьется на этой планете... А раз продают — кто-то ее покупает и носит.

— Логично... Наш сотрудник, проводивший опрос, сглупил.

«Наш сотрудник»... Не знал даже, что служба безопасности ЦАЯ имеет полномочия вести собственное следствие и дознание в уголовных делах... пусть даже в делах, связанных с проявлением аномальности. Теперь буду знать...

Но ключевое-то тут другое слово: «сглупил», — он сглупил, а я заметил! Вот то-то же... Питер Пэн, господа дознаватели, может кое-чему вас поучить даже на вашей родной полянке... Решив не останавливаться, я выдал новую блестящую идею:

— Покажите им фото «зомби» с Новой Голландии.

— Уже показали. Бродяги говорят, очень похоже.

Куратор забрал у меня фотографии. А я ненавязчиво поинтересовался, чем вызвано такое странное их сочетание: тип, подозреваемый в массовом убийстве, — и невинные, по большому счету, шалости моих девчонок.

— Больше он в поле зрения камер не попал, к сожалению. Возможно, его появление — случайность, всякое ведь бывает, но, во-первых, такие случайности сами по себе сомнительны. Аномальное проявление, и рядом — неопознанный аномал. Даже если он напрямую не причастен к Янино, логично предположить, что какая-то связь всё-таки есть.

— А во-вторых?

— Во-вторых, при любом раскладе этот ваш старый знакомец крайне опасен, его надо или брать, или убирать. И вы, Пётр Максимович, единственный, кто видел его, так сказать, воочию, живьём... А он видел вас. Когда проводил операцию по захвату уникально сильного аномала, причем малолетнего... Сколько тогда стукнуло Дэниэлу Азарре по прозвищу Светлячок? Десятый год шел? Все еще не видите, в чем здесь связь с тандемом десятилетних аномалок, все активнее демонстрирующих свои силы? Пока на птичках — но с размахом, хорошо заметным со стороны... Совсем-совсем не видите связи? Эх-х-х-х, Панов...

С тяжким вздохом он покачал головой, словно сокрушаясь о моей беспросветной тупости...

Но тупости не было и в помине, я все сообразил мгновенно. Проклятый обезьян смешал все в кучу намеренно, чтоб продавить свою старую идею — изъять близняшек, запихать в надежно охраняемое место, — и хочет сделать меня (меня!) сторонником своей бредовой придумки...

Тупости не было. Была злоба — и вырастала стремительно, как шапка пены над пивной кружкой. Я не успел осознать, во что намереваюсь эту злобу претворить и как выместить, — грянул мобильник.

Сначала у майора. Он молча послушал с застывшим лицом, отключился и произнёс с непонятной интонацией:

— Та-ак-с...

Тотчас заиграл мой телефон. Звонил Эйнштейн.

— Пэн, — прокричал босс, — немедленно выезжай!

— Куда? — возмутился я.

— На кудыкину гору! В аэропорт! В третьей кассе назовешь свою фамилию, возьмешь билет и загранпаспорт с визой!

— Зачем??? — мое возмущение трансформировалось в безмерное удивление.

— Через час вылетаем в Хармонт! Визор, что ли, не смотришь?

— А-а-а... э-э-э...

— Да шучу я... — Эйнштейн резко сменил тон. — Обратно выезжай, в Виварий.

Его еврейские шуточки когда-нибудь приведут к тяжким телесным повреждениям. Угадайте с трех раз, кто их нанесет?

— Хотя можешь не приезжать... — тон Эйнштейна вновь изменился, стал вкрадчивым, иезуитским. — Если тебя не интересует тот факт, что Лоскут схлопнулся и его больше нет, — отдыхай, развлекайся...

— Еду!

— Давай, жду... — В трубке запиликал отбой.

— С Лоскутом проблемы? — догадливо спросил меня Бабуин. — Мне только что доложили. Чудеса крепчают.

Я застонал в ответ.

— Собирайтесь, я вас подвезу, — деловито распорядился он.

Глава 4

Глава 4. Сюрприз на Театральной

Шли по улице Глинки — от Никольского собора в сторону Театральной площади. Белая ночь сменялась рассветом, солнце стремительно заполняло мёртвые улицы. Опять, как и давеча, небо было подозрительно чистым и ясным.

Южная граница бывшего Лоскутка пролегала по Вознесенскому проспекту. Никольский собор по ту сторону — вместе с его уютным парком — остался во власти прежней Зоны, там хоть сейчас, если пожелаешь, можно было пострелять в Ведьмины Гнёзда на берёзах (ни в коем случае не приближаясь) или полюбоваться Костоломкой, скормив ей пробного кролика (которого мы с собой не имели, недальновидно не взяв с собой «зомби», угодивших в плен при штурме Новой Голландии).

Здесь, на Глинке, Зоны не было. Вообще, совсем, никакой. Ни привычной питерской, ни хармонтской, прорвавшейся сюда невесть как. Это было так странно, что чувство реальности отказывало, приходилось встряхивать цепенеющий разум.

Вторая группа, ведомая Эйнштейном, двигалась нам навстречу — от Невы, вернее, от площади Труда, северной границы Лоскутка. И они, судя по рапортам, наблюдали то же самое.

Лоскуток исчез, оставив после себя пустые кварталы, лишённые что жизни, что смерти.

Прежде чем выйти на Театральную площадь, Илона остановилась и выпустила из пробника широкий веер шариков, проверяя путь. Она откровенно боялась. Сверялась с предварительной картой, составленной скаутами ещё вчера, и не могла поверить, что здесь безопасно. Согласно карте, мы должны были вляпаться в необъятную Комариную Плешь, перетекавшую естественным образом в Зыбучий Асфальт, и обходить всё это раздолье следовало дворами. Шарики полетели, как им положено, по баллистическим траекториям.

— Шагай по прямой, тут везде чисто, — скомандовал я.

Девица была мною поставлена первой не только потому, что место безопасное. Она боялась больше всех в группе. Страх у неё — что надо, активный и полезный. Это очень конкретное чувство, не позволяющее ирреальному влиять на рефлексы, что в нынешней ситуации важнее всего.

Она, к её чести, не кочевряжилась, не кричала, что окабаневшие мужики делают из баб «отмычки»... Илона Петренко, вольнонаёмная, двадцать два года. Вызывающе сексапильна и притом мастер спорта по биатлону. Служит секретаршей при Эйнштейне, а по слухам — дочь какого-то большого туза и поставлена к нам для обретения опыта полевой работы. То есть происходит из породы наивных дурочек, одержимых Зоной, таких нынче прорва, — и не ограничивает себя сидением в кабинете, напрашиваясь на приключения. Впрочем, обязанности секретарши она выполняет аккуратно и чётко, лишь в приказах иногда допускает опечатки... преднамеренные и издевательские.

Мало того, она (по тем же слухам) потакает любым желаниям босса, — в его редкие минуты отдыха, прямо на служебном диване...

Я, честно сказать, слухам не верю и считаю их автора (или авторшу, или коллектив авторов) существом примитивным и от логики далеким: врать надо складно и весело, но дочь большого туза, подмахивающая на служебном диване по первому свистку, — это и скучно, и неправдоподобно... А уж большой туз, отправляющий дочь в Зону, на полевые работы... с Сириуса к нам прилетел, не иначе.

...В группе нас было четверо: Илона первая, я второй, далее — два скаута из вчерашних, и замыкал цепочку Леденец. Если же вести подсчет толерантно и политкорректно, считая женщину за человека и сталкера, то получается аж пятеро.

— Шел Рабинович по улице, — произнёс Эйнштейн у меня в ухе. — Нашел деньги. Посчитал. Не хватает... Вот и мне чего-то в этих трущобах не хватает... Панов, ты тут?

— На связи, — откликнулся я.

— Что интересного?

— Абсолютно ничего. И это самое интересное, босс.

Сущую правду сказал! Ещё вечером здесь была куча ловушек, печально знакомых мне по Хармонту. Способности аномала, рождённого на территории изначальной Зоны, никуда от меня не делись, помогали выживать в том числе и в чужой Зоне, какой для меня была питерская.

Что касается хармонтских чудес и диковин, то я их в своё время попросту видел. И вчера — видел. Либо, в крайнем случае, чувствовал. С вероятностью сто процентов (потому меня сейчас и вызвали). Нас, таких уникумов, было здесь двое: плюс сам Эйнштейн. Его мама тоже родила прямо в Зоне. Группы мы с ним поделили между собой, чтоб не дублировать друг друга. Илона, не знаю почему, попросилась в мою...

Кстати, вчера, прежде чем убраться с Новой Голландии, я всё-таки обошёл остров, проверил новую карту ловушек, составленную в первом приближении, прежде чем кто-то на них гробанулся бы. Проверил также кусок Трассы — той, что вела к Периметру и связывала нас с Большой землёй. Теперь, получается, вся работа зря. Хорошо, что участком вокруг Новой Голландии не успел заняться, хоть это утешает...

Лоскут схлопнулся. Свернулся в точку. Прежняя питерская дрянь была им сначала сожрана, а новую унесло неведомыми ветрами.

Очевидцы, наблюдавшие за процессом с Новой Голландии, говорят: впечатление было — словно включился гигантский пылесос. Этаких вселенских масштабов. Никто ничего понять не успел, так быстро всё началось и кончилось, знай твердят про какую-то «вспышку грома» (вероятно, был сильный хлопок), причём, настаивают на слове «вспышка». Некоторые получили баротравмы — кто ушей, кто зубов, а кто и лёгких. Для большинства пространство вокруг сделалось мучительно контрастным, для кого-то — поделилось на квадратики-пиксели, а один уверял, что увидел атомы, из которых состоит всё сущее... В общем, сплошные игры воображения, простимулированные паникой, и ноль достоверной информации.

Похоже, в этом оазисе вообще больше не осталось Зоны. А появился простой кусок города, брошенного людьми и медленно превращающегося в руины. Долго ли так будет? Посмотрим, увидим...

— А слышно-то как хорошо, — сказал Эйнштейн, — даже противно.

Это он про радиосвязь. Которая, что и впрямь поразительно, была стабильна!

Радио, впрочем, в Зоне иногда работает, но без гарантий. Феддинг обычно такой, что от злости готов на стены домов лезть. (В смысле я готов, а не феддинг, туплю после бессонной ночи...) В том числе в микроволновом диапазоне, не говоря уж о коротких волнах. А сейчас... Ну идеал, мечта!

— Вот что, ребятки, стоим на месте, — распорядился Эйнштейн. — Мы на своём, вы на своём. Объявляю привал, двадцать минут. Давайте просто посмотрим и послушаем.

— Разрешите сидеть, а не стоять? — спросил я. — Скамеечки тут весьма привлекательные.

— Ты командир, сам думай, что разрешать. Оглядитесь, ребятки. Принюхайтесь. Не верю я, что нет подвоха, не бывает такого в Зоне.

Он замолчал.

Насчёт «сидеть» я не острил. Мы как раз подошли к первому из Театральных скверов, расположенных по бокам от консерватории, — к тому, в котором памятник композитору Глинке. Привал, так привал. Скамейки были — да, грязны, зато безопасны, буквально притягивали уставшие зады.

— Перекур, — транслирую я команду, которую и так все слышали. — Начальство решило, что если мы не находим подвоха, то пусть он сам нас найдёт.

Расселись, кто где. Мужчины — на землю (опыт!), дама — на заманчивую садовую скамейку. Только Леденец остался стоять, держа штурмовую винтовку наготове. Я его понимал: какие, на фиг, привалы в таких местах? Расслабились — и конец котятам. В любую секунду мог объявиться кто угодно: стая мутантов, отряд мародёров, ещё какая-нибудь нечисть или мразь. Слухи распространяются быстро, особенно о появлении безопасных участков. Так что и мы не дремали, смотрели по сторонам, а не друг на друга.

— Ты почему скамейку не проверила? — спросил я Илону. — Плюхнулась, как корова. А если б там лежал Знойный Пластилин?

Она вскочила. Блондинка и в Зоне блондинка.

— Или это была бы не скамейка, а морок? Проголодавшийся? — предложил один из скаутов.

— Или она просто была бы недавно покрашена, — пробормотал Леденец.

Илона засмеялась. Рассыпала жемчуга своего смеха, как выразился бы поэт. Она вообще смешливая.

— Ты бы меня остановил.

Села обратно, положивши ногу на ногу. Даже в спецкостюме повышенной защиты это выглядело соблазнительно.

— Питер Пэн — самая надёжная защита, какая есть в Зоне, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты думал когда-нибудь, что ты — тёзка города? Город тоже называют Питером. Не Санкт-Петербургом, а Питером. Думаешь, случайность?

— В жизни не бывает случайностей! — наставительно произнес я. — По крайне мере в таких количествах... А Питерсберг в Штатах? А Питервуд в Англии? А Питер-язык-сломаешь-марицбург в ЮАР? Случайности? Не-е-ет, их отцы-основатели предвидели, что я когда-то прославлю эти названия! Где расписаться?

— Э-э...

— Автограф оставить где?!

— Ох... я сегодня такая рассеянная... нет с собой ни твоей фотки, ни последнего приказа шефа с выговором, что должна была довести тебе под роспись... Знаешь что? Распишись мне на груди! На левой, поближе к сердцу!

— Легко! — и я достаю из широких штанин большой и толстый маркер, им мы помечаем пластиковые контейнеры с собранными образцами.

Расписываюсь. На левой груди... Вернее, теоретически грудь где-то там есть, но маркер отделяют от нее столько слоев, прослоек, вставок (способных, по мнению яйцеголовых, хоть частично ослаблять поражающие факторы ловушек Зоны), что никакая полиция нравов не придерется... А вот Натали — та может, ей для сцены ревности достаточно самого микроскопического повода. Да кто ж ей скажет?

— Заламинирую, — обещает Илона. — Не сойдет ни при стирке, ни при чистке.

Леденец, демонстративно изучавший свой биодетектор, не выдерживает и хихикает.

— Ребята, может мне погулять где-то полчасика, управитесь?

— Маловато будет, — подначивает Илона.

— Не в этой жизни, — открещиваюсь я.

— Ну да, ну да... — скорбно кивает Лединец. — Ты ведь образцово-показательный семьянин.

— Угу... А еще от двадцати минут, что Эйнштейн щедро отвел на отдых, осталось всего четыре.

— А девчонка-то сохнет по тебе... Вон, в твою группу напросилась, а не с боссом пошла... Давно и безнадёжно сохнет. Все видят, кроме тебя.

— Ну почему же безнадёжно, — сострил я в ответ. — Надежда всегда есть.

Мой грустный юмор поймет лишь тот, кто видел сцену ревности в исполнении Натки. Словно пленку на десять лет назад отматывают: прежняя Горгона во всей красе...

Леденец ничего такого не видел, счастливец. Он пожал плечами, оглянулся и спросил:

— Судя по твоему тону, сейчас я должен засмеяться? Ха-ха.

— Не оскорбляй мои шутки и их автора! Ты, по авторскому замыслу, должен был сейчас заржать, аки конь!

— Ну если только по авторскому...

Леденец напрягся и выдал не то чтобы ржание — нечто вроде брачного призыва возбужденного осла. Я показал ему поднятый большой палец.

— Дураки, — констатировала Илона.

Строгий Эйнштейн возник в эфире:

— Хватит развлекаться, вы на работе! Панов, разлагаешь обе группы.

Леденец, который по-прежнему крутил так и сяк биодетектор, вдруг поднял руку: всем ша.

— Пэн, по-моему, вон там что-то живое. — Тон сталкера мгновенно утратил всю игривость.

Детектор целился на руины консерватории...

— На обломках? Или за ними?

— Дальше, с той стороны... Может, глюк?

—— Отсюда вижу: прибор не глючит, — отверг догадку я. — Просто далековато для уверенной детекции.

Он зачем-то пару раз встряхнул прибор, словно бы не поверил диагнозу самого Питера Пэна и захотел вытряхнуть наружу пресловутый глюк. Искоса глянул на Илону, спросил у меня тихонько, почти шепотом:

— Это не ты случайно шутки продолжаешь шутишь? Не Илонку разводишь, часом?

Я покачал головой. Грешен, люблю пошутить что с людьми, что с техникой, но сейчас серьезен, как покойник.

— А если там вправду кто живой? — огласил я последний из возможных вариантов

— Если... если... — повторил Леденец уже нормальным голосом. — Если бы у бабушки были яйца... — он сделал паузу, — ...Фаберже, то она была бы очень богатой бабушкой.

Илона хихикнула. Я даже не улыбнулся, уже слышал от Леденца эту фразу.

— Проверим, чьи там яйца и почем, — решил я. — Группа, подъём! Леденец первый, я замыкающий. Илона, пойдёшь передо мной.

Гордячка-спортсменка не спорила. Я ожидал, что она будет трепыхаться; нет, подчинилась без звука.

— Осторожно, ребятки, — озабоченно сказал Эйнштейн. — Не хочу, чтоб кто-то выяснил, как тот Абрам, отдельно ли живут в раю мужчины от женщин.

Вышли из сквера на площадь. Красивейшее когда-то место, яркое и праздничное. Слева — императорский оперный театр, зелёный с белым... был зелёный с белым, а сейчас — нечто блёклое с длинными тёмными потёками.

Здание вроде бы чистое, хотя ещё позавчера было загажено Синим Студнем по самый фундамент, внутрь не войти ни с одной из сторон.

Справа — бывшая консерватория, серая и угрюмая пирамида обломков, она казалась продолжением грязного асфальта, громадной опухолью, его вспучившей. А ведь тоже была весёленькой и светлой, даже относительно недавно, в первые года после Прорыва.

Дорожное покрытие под ногами, как почти везде в Петербурге, в трещинах, сквозь которые пробивается черная трава...

С той стороны консерватории был точно такой же скверик, как и тот, где мы только что перекуривали, точная копия с единственной разницей — памятник другой. Здесь — Ивану Глинке, там — Римскому-Корсакову, тоже композитору.

— Что это за огоньки? — остановился Леденец. — Мерцают, суки...

Я присмотрелся. В скверике под гранитным Римским-Корсаковым и вправду — мерцало. На секунду стало не по себе.

Театральная всегда славилась среди сталкеров вещами жутковатыми и необъяснимыми. Но чаще все же не опасными...

Чтоб далеко не ходить за примером: тот же композитор Римский, который Корсаков, в одночасье стал из бронзового — гранитным. Статуя полностью сохранила форму и размеры, но материал — другой.

Как?! Каким образом?! — ломают голову яйцеголовые зоноведы.

Средневековые алхимики, угробившие жизни на поиски Философского камня, ворочаются в гробах и грызут свои бороды.

Ни те, ни другие не ведают, что здесь ваш покорный слуга Питер Пэн тренировал аномала-«химика» по прозвищу Василиск... Удачно, как видите, похимичили. Консерваторию, конечно, немного жаль, толком контролировать отдачу, или обратный выхлоп, Василиск тогда еще не умел...

Но сегодня какие эксперименты?

Мы дружно схватились за бинокли.

— Что за хрень? — изумился Леденец.

— Не может быть, — сказал я, отодвинул с дороги девушку, сталкеров и пошёл вперёд, ускоряясь и ускоряясь. — Не может быть... не может... ну, не может!

— Пэн, куда?! — вопль сзади. — Стой!

— Что там? — бесновался в ухе Эйнштейн. — Доложите!

— Босс, в сквере мальчишка, — сказал Леденец. — Сидит на скамеечке... Или не мальчишка, не знаю... Выглядит, как мальчишка. Мерцает, как новогодняя ёлка... Пэн пошёл туда.

— Firefly... — растерянно произнес я.

И тут же перешел на русский, восторженно крикнув Эйнштейну:

— Дядя Илья, это же Святлячок!!!

После чего сорвался на бег.

* * *

Мальчика-аномала по прозвищу Firefly, урождённого Дэниэла Азарру, в России, естественно, переименовали в Светлячка... Возможно, при получении паспорта он стал бы заодно Даниилом Азаровым, но до паспортного стола так и не добрался.

Все последние десять лет он был для меня трудной темой, источником больных мыслей и незаживающих воспоминаний. Вроде и нет прямой моей вины, а становилось худо, когда вспоминал.

Его привели в хармонтский «Детский сад» незадолго до погромов. Привели родители — сами, без принуждения. Родителей вскоре убили вместе с его сестрой (повесили всех троих на крыльце собственного дома), а мальчик привязался к моей матери, «маме Марине», как звали её дети.

«Маму Марину» все любили, но Светлячок, по-моему, относился к ней, как к маме без кавычек. Девять лет ему было — чистая душа, белый лист. То безумное бегство по Хармонтской Зоне, когда многочисленные отряды убийц наступали нам на пятки, здорово всех сблизило. Мы с моей мамой даже всерьёз подумывали об усыновлении Светлячка, отложив этот вопрос до выхода из портала. Но она в портал не вошла... Ее убили.

Эта утрата сделала из меня зверя — так я некоторое время думал, пока не понял, что в тот момент всего лишь стал взрослым (а с годами убедился, что первое отлично сочетается со вторым).

Что касается Светлячка, то ему, видимо, пришлось даже сложнее, чем мне. У меня был папа, была Натали-Горгона, он же остался в полном одиночестве.

И космическая пустота, которую он так не любил, всосала его целиком. Он вошёл в лагерь вояк, застреливших маму Марину, и там взорвался, спасая всю нашу обречённую, казалось бы, компанию...

Его не случайно звали Светлячком. Формально пацанёнок был аномалом-«химиком», обладавшим способностью к хемилюминесценции. Ну то есть он светился. Свечение было пульсирующим, модулированным, и тем ярче, чем сильнее он переживал (высоколобые умники в погонах полагали до того дня, что это свойство военного значения не имеет). Кроме хемилюминесценции, Светлячок владел стандартным набором «химика» — синтезировать воздух и воду, нейтрализовать яды и кое-что ещё.

А неформально... Моя Натали распознала уникальность этого мальчика практически сразу. Он на всё смотрит сверху, сказала тогда она, в этом его главный талант. Из космоса — на себя, на нас...

Пазлы он и вправду собирал с потрясающей лёгкостью, мгновенно решал любые задачи, связанные со сбором целого из частей. Скорость, с которой мальчик расправлялся с подобными головоломками, ограничивалась только быстротой его моторики. Он словно видел. Хотя, почему «словно»? Именно видел. Сверху.

И вот, спасая нас, он вспыхнул, как звезда, — в окружении врагов. Жёсткий ультрафиолет, инфракрасное излучение... Мощность вспышки была страшной. Он полностью выложился, отдал все резервы своего маленького, незрелого организма. Мы выбрались из западни и его вытащили — впавшего в глубокую кому.

Здесь, в России, Светлячком занялись местные спецы.

Сначала переправили из сибирской Зоны в военный госпиталь, потом в другой госпиталь, засекреченный по самое не могу, потом в какую-то лабораторию, засекреченную еще больше, потом...

Потом военные врачи отступились. А Светлячок остался в коме

В результате его сплавили гражданским мозговедам — в петербургский институт имени Бехтерева. (Всё это было до того, как сам Петербург превратился в город-Зону.) Из комы Светлячка вывести не успели, однако к жизни постепенно возвращали, это было видно даже на глазок. Я его часто навещал, специально ездил из Москвы. Сидел возле кровати, вёл долгие беседы-монологи — про маму, про нас с Натали, про то, как мы с ним будем жить вместе. Называл его братом. Частенько ночевал в палате...

Почему я говорю: «не успели»? Потому что однажды, как раз когда я загостился у Светлячка, за ним пришли.

Они пришли ночью. Какая в Бехтерева охрана? Для проформы — от уличной шпаны да от собственных буйных, если массово забузят и санитары не справятся. А пришли профи. Привыкшие работать чисто.

Ни одного выстрела. Ни одного трупа. И, вообще, кажется, никто всерьёз не пострадал.

Как они проникли на территорию — никто не видел и не знал.

Предположительно — через бетонное ограждение, выждав паузу между обходами. Как-то обманули следящую электронику, возможно, вскрыли пожарный выход...

Активно проявили себя уже в здании, первым делом нейтрализовав полусонный наряд, дежуривший на первом этаже.

Среди нападавших (сколько их явилось, так и не выяснили, но немного, не больше пяти) явно были аномалы. Замороженная электроника плюс охранники, введённые в транс... нет, без моих «коллег» не обошлось.

Медперсонал, имевший несчастье проснуться и среагировать на незваных гостей, тоже притормозили до полного отупения. Некоторых потом сутки приводили в норму, настолько тяжёлым оказался транс.

Палату гости не искали, точно знали, где и кто...

Я, увы, плохо помню подробности, в том числе с моим участием. Точно знаю, что пытался драться (с малолетства был не дурак помахать кулаками), и дрался, как берсерк, не помня себя. Но что вы хотите от пятнадцатилетнего пацана? Впрочем, тогда мне уже стукнуло шестнадцать. Что не отменяет главного — мой героизм грубо обломали, скрутили руки-ноги, упаковали, благо упаковочного материала для мнящих себя берсерками в любом дурдоме с избытком...

А потом появился этот, в дурацком плаще.

Все прочие были в белых халатах, в шапочках и в марлевых масках, а он халат не надел, или уже снял... В общем, щеголял в какой-то длиннополой старомодной хламиде. Из домотканой ткани, блин. С одноразовой маской и медицинской шапочкой плащ сочетался исключительно нелепо. Но он, прежде чем заговорить со мной, освободил свою голову от этих лишних предметов.

Я хорошо запомнил его лицо, на всю жизнь. Наверное, это единственное, что я по-настоящему запомнил из той ночи: лицо и голос — каждую нотку, каждую интонацию в словах, адресованных мне.

— Петр, — произнёс он с трогательной заботой в голосе, — я бы тебя тоже взял с собой, но ты слишком упрямый. Встретимся, когда ты повзрослеешь и поумнеешь. Так что не прощаемся.

Светлячка они переложили на каталку, довезли до выхода из корпуса, потом — до проходной, где превратили в идиотов всю ночную вахту; короче, из института похитители вышли, как нормальные люди — через главный вход-выход. После чего бесследно исчезли вместе с мальчиком...

И вот, спустя десять лет, он появляется невесть откуда в центре Питерской Зоны. А Бабуин суёт мне под нос фото с его похитителем. А сам я — очень кстати! — повзрослел. Насчёт поумнел — вопрос спорный, так что замнём.

Зато Светлячок почти не повзрослел, остался прежним ребенком. Одинокий, потерянный мальчик-огонёк, не нужный даже Времени...

Глава 5

Глава 5. Две беды Новой Голландии

Проблему Светлячка мы собирались обсудить в узком кругу избранных, когда основная часть еженедельного совещания завершится, и разойдутся приглашенные на него начальники служб, к числу избранных не относящиеся.

Совещания в Новой Голландии по традиции проводились в здешнем кабинете начальника объекта Ильи Джезайевича Эбенштейна (раз уж такая официальная обстановка, обойдемся без игривых прозвищ).

В здешнем — потому что кабинетов у него два, второй — в нашем офисе в Тосно, там находится архив, и бухгалтерия, и кадры... в общем, все, без кого учреждение функционировать не может, но кого держать в центре Зоны совсем не обязательно. И — второй кабинет Ильи Эбенштейна (Илона, бедная, таскается за ним туда-сюда, как Санчо Панса за Дон Кихотом).

Итак, мы совещаемся на первом этаже Дома коменданта, приспособленного под административные нужды. Евроремонт превратил древнее помещение во вполне современное — никакого сравнения с каменным нутром арестантской башни, в которой живут малолетние объекты наших исследований и где колдуют современные алхимики от военпрома. Хотя, подозреваю, и в былые века здешние коменданты жили в большем комфорте, чем заключенные...

Присутствовали и совещались все заместители Эбенштейна, они же начальники служб, и один из них, — зампотыл Мишкунец, — всех достал. До печенок. До селезенок. До прочих внутренних органов. Хотя, теоретически, доставал зампотыл исключительно Илью: проел тому плешь и начал дятлом долбиться в обнажившийся и беззащитный начальственный мозг. Но при этом достал всех нас, такой вот анатомический парадокс. До печенок достал, до...

Кажется, я начинаю повторяться, и это прямое следствие общения с зампотылом Мишкунцом.

Впрочем, обо всем по порядку.

На Новую Голландию, среди прочих хармонтских нежданчиков, обрушился псевдогрибок. Тоже хармонтский.

Это очень интересный псевдогрибок. Человеческих жертв на его совести нет... Только не спрашивайте, где в микроскопическом псевдогрибке содержится субстанция, именуемая совестью. Совесть — вещь нематериальная, много места не занимает, поместится. Примем как данность: совесть — есть, жертв — нет.

Но для провианта псевдогрибок — самый страшный враг. Массовый убийца продуктов. Маньяк-пожиратель, похуже Царскосельского Мозгоеда, — тот был сугубым индивидуалистом, и как начал жрать в одиночку, так и продолжал, так и закончил.

Превдогрибок же существо коллективное, и чем больше жрет, тем многочисленнее становится. А чем многочисленнее становится, тем больше жрет.

Теоретически процесс может идти по нарастающей до бесконечности.

На практике экспансию псевдогрибка в бесконечность сдерживает ряд факторов: конечный размер Вселенной, конечное время ее существования и несъедобность для псевдогрибка значительной части составляющих Вселенную объектов.

Вот если бы Вселенная целиком состояла из муки или сахара, — тогда псевдогрибок, без сомнения, рано или поздно всю бы ее схарчил. И умер бы от голода.

Продуктовые кладовые нашей базы уступают Вселенной размерами. Но и в них псевдогрибку нашлось где разгуляться и порезвиться.

Опускаем процесс и сразу переходим к результату: эта коричневая пакость сожрала в кладовых Новой Голландии все, что смогла сожрать. После чего сдохла от банального голода.

Скорбным голосом зампотыл Мишкунец зачитал список павших.

База лишились свежих фруктов, овощей и корнеплодов. Всех, без остатка.

Мука тоже пала жертвой псевдогрибка. И большая часть круп утратилась в борьбе роковой. И масло растительное разливное, ГОСТ такой-то, не миновала чаша сия. И масло сливочное. И мясо парное. И мясо замороженное (отрицательные температуры аппетит псевдогрибку не портят).

Зампотыл Мишкунец читает и читает — нудно и подробно, с килограммами, мешками, ГОСТами... Мог бы сказать проще: уцелело все, что было в абсолютно герметичных упаковках, жестяных и пластиковых, остальному — кранты.

Такая вот у нашей базы беда...

Вторая наша беда — Мишкунец.

Он покончил со списком, говорит от себя, от души, от сердца... Особенно его заботят мука и масло, сожранные проклятым грибком (приставку псевдо- Мишкунец игнорирует), потому что кроме персонала, ему, Мишкунцу надо кормить подопытных, и иным подопытным у нас, сами знаете, палец в рот не клади, и руки-ноги сквозь решетку тоже не просовывай, потому что сожрут (он, Мишкунец, извиняется за выражение), но натурально сожрут руку-ногу, откусят, прожуют и проглотят, и это понятно, им калории нужны, нашим подопытным, и много калорий, их травкой да овощами не прокормишь, потому как организм их так уж устроен, ничего не поделаешь; а вот были бы у него, Мишкунца, хотя бы масло и мука в прежнем количестве, он навел бы калорийной болтухи для подопытных, чтобы хотя бы перебиться первое время, но масло и муку сожрал проклятый грибок, и к подопытным теперь не зайти, воют, стонут, и их можно понять, голод не тетка и брюху не прикажешь, им калории нужны, подопытным, и хоть ты тресни, а дай им калорий, и были бы хотя бы масло и мука...

— Мы все поняли, Ставр Гирудович, — говорит Илья Эбенштейн пока еще спокойно (речь Мишкунца при этом не смолкает). — Я понял еще вчера, когда вы приходили ко мне с этим вопросом. Я принял меры.

Бесполезно. Набравшего разбег Мишкунца не остановить.

Его нельзя перебить — он не останавливается, услышав чужую реплику, он продолжает говорить, и не смолкнет, пока не закончит. Два, или три, или четыре голоса звучат одновременно с ним, ему без разницы, он говорит, пока не скажет, что хотел сказать. Его мысль плутает и кружит, как поляки, ведомые Сусанином. Он повторяет одно и то же в разных вариантах, разжевывает по десять раз давно понятное...

Он уже в пятый или шестой извиняется за слово «жрать» и вновь переходит на муку и масло.

— Будут мука и масло, будут, — говорит Илья, и каждое слово произносит быстро, вклиниваясь в короткие паузы речи Мишкунца. — Я связался с Кронштадтом, они срочно высылают «Любомудр». Груз — масло и мука. Как просили.

Слова «Кронштадт» и «Любомудр» в паузы не помещаются, Эбенштейн произносит каждое в два приема.

Я радуюсь: хорошо, что придет «Любомудр», и дело вовсе не в масле с мукой.

«Любомудр» — крейсерская яхта-швербот, какого-то там класса, не помню я их классы... в общем, один из двух больших шверботов, переделанных в парусно-гребные транспортники (вторым была «Юрмала», вечная память ребятам).

Я люблю парней с «Любомудра», а этим чувством Питер Пэн направо и налево не разбрасывается. Дело вот в чем: хорошо быть героическим сталкером. Тяжело, опасно, порой смертельно опасно, — но хорошо. О сталкерах сочиняют книги, их роли примеряют мальчишки в своих играх. О них поют баллады под гитару. Их (некоторых, не всех) девушки просят расписаться на груди...

Но будь ты хоть героем из героев, — с пустым желудком долго не погеройствуешь.

Героев надо снабжать всем необходимым для их геройства. Нас, базу на Новой Голландии, снабжают по воде, из Кронштадта (Трасса для этого не годится, там перевозят пассажиров и легкие, но срочные грузы).

Нас снабжают они, парни с «Любомудра», мотаясь челноком через мутный, гнусный, местами заболоченный, местами черт-знает-чем-заполненный водоем, — через бывшую Маркизову лужу. Эта та же Зона, только мокрая, и сгинуть там столь же легко, и страшная судьба «Юрмалы» тому свидетельство. По сути, ребята те же сталкеры.

Но о них не напишут книги, не споют баллады, девушки не будут предлагать грудь для автографа... Потому что возить тушенку, овощи, сахар, муку... и, черт возьми, туалетную бумагу (как ни странно, даже героям она нужна) — в чем тут романтика? Героизм в чем? Вот Триггер отыскать — это да, это круто... Или мир спасти от Черного Властелина, самозародившегося в Зоне.

А я люблю ребят с «Любомудра»...

Пока я слагал панегирик шверботу и его экипажу, Мишкунец отнюдь не заткнулся, его нескончаемая песня продолжается.

— Едут!!! — громогласно вопит Илья. — Едут к нам мука и масло! Вернее, плывут!!!

Это он зря. Мишкунца не перекричать, проверено. Если оппонент начинает прибавлять громкость и заглушать зампотыла, то Мишкунец тоже подкинет децибелов, ему еще громче, он тоже, и еще, и еще,— ставки растут, стены дрожат, беруши не спасают...

Но теперь в его симфонию вплетается новая музыкальная тема (прежние тоже никуда не делись). Мол, отплывшая из Кронштадта мука, равно как и масло, — это совсем не то, что мука, лежащая на складе, и в котлы с болтушкой плывущую муку не положишь, и масло плывущее тоже, да еще и не факт, что плывут, потому как лишь высылают, а не выслали, может и ни плывут еще никуда мука с маслом, а без масла никак, калорийное оно, масло, а нашим подопытным калории ой как нужны, голодают подопытные, они (извините за выражение) люто жрать хотят, и он, Мишкунец, в Бутылку уже не заходит, потому как...

В такие моменты мне хочется, чтобы филиалом командовал какой-нибудь армейский полковник, а Илья чтоб был его замом по науке. Трудно представить: Питеру Пэну, при всей его «любви» к жабам, — и хочется такого?! Хочется... Бардак и тогда здесь был бы, что за армия без бардака, — но все же не такой всеподавляющий.

Леденец (он у нас запор, зам по полевым работам) сидит с выражением «убейте меня!» на лице.

Г-жа фон Лихтенгаузен царапает что-то на листке из блокнота, складывает его вчетверо, щелчком переправляет мне через стол. Разворачиваю, читаю: «Петенька, при оказии подгони два лимончика к чаю, за мной не заржавеет», — и киваю. Я мотаюсь из Вивария за Периметр чаще других, мне не сложно порадовать Авдотью ее излюбленными фруктами. Хоть и знаю: вовсе не чай она пьет с теми лимонами.

Она мне симпатична — Авдотья Лихтенгаузен, начальник над медиками филиала, — зампомед, как официально именовалась ее должность («фон» — это я для красоты).

...Тем временем в масляно-мучной саге наметилась новая сюжетная линия. Илья Эбенштейн (бледный, жалкие остатки волос слиплись от пота) капитулирует. Он сулит сообщить Мишкунцу и время отплытия, и ориентировочное время прибытия «Любомудра», лишь бы тот заткнулся, — и, не откладывая, связывается с Кронштадтом.

Это не просто. База ЦАЯ в Кронштадте — секретный спецобъект, Новая Голландия — тоже. Прямой связи нет. Звонок перекидывают с одного секретного коммутатора на другой, дважды теряют, Илья начинает все сначала.

Дозвонился. Переключает на громкую. Мишкунец не замолкает, но тактично убавляет звук до самого малого, тихонечко бубнит под нос.

Разговор слышат все. И выясняется, что все не так плохо, как нам отсюда казалось, — все значительно хуже.

«Любомудр» отправился еще сутки назад — ударно загрузили, экипаж отказался от законного отдыха. Связь накрылась в расчетное время — как только яхта исчезла из прямой видимости. По расчетам, груз должен бы уже прибыть... Но позже случился еще один внеплановый и короткий сеанс связи, «Любомудр» доложил о своих проблемах.

Яхту атаковали Летучие Свинки. Эти бестии, над сушей не встречающиеся, людей убивают редко, только если те вскарабкаются на мачты. Экипаж цел, но рангоуту досталось крепко, и такелажу тоже, о парусах и речи нет, на решето они не похожи только потому, что в решете дырки мелкие, а в парусах, после атаки Свинок, — наоборот... Доложив Кронштадту обстановку, капитан добавил, что парусное вооружение они восстановят своими силами. Не попытаются, не попробуют, — восстановят. Потому что их несет к банке Ю-27, и без парусов прочь от нее не выгрести...

После этого оптимистичного обещания капитана связь накрылась окончательно.

Вы держитесь, ободряет нас Кронштадт, помощь придет... но не сразу. Как только «Любомудр» доковыляет до кронштадтского рейда, там уже с инструментами наперевес будут ждать ремонтники. Ремонтно-восстановительных им — на неделю. Люди выложатся и лягут костьми, и сделают все за пять дней. Сроки прибытия считайте сами.

Кронштадт все понимает. Кронштадт сожалеет. Кронштадт сделает, что сможет, но выше головы не прыгнет.

Отбой. Мишкунец возвращается к прежней громкости.

Вот теперь все действительно плохо. И неизвестно, у кого дела хуже — у нас или «Любомудра». Мы-то поголодаем, да не помрем, в худшем случае свернем исследования, отправим часть персонала на Большую землю, остальным урежем пайки. В совсем уж худшем — потеряем нескольких подопытных.

А им грозит Ю-27... Банки с индексом «Ю» — поганые места. Это не банки в их морском значении, то есть не мели. Большие, до километра в диаметре, линзы не совсем обычной жидкости. Даже совсем необычной, — в ней тонет все, что не должно тонуть: дерево, пенопласт, спасательные круги и жилеты... Тонут любые придуманные людьми суда и плавсредства. Плавали бы в Маркизовой луже рыбы — тоже бы тонули на Ю-банках.

Казалось бы, закон Архимеда там отдыхает. Нет, он работает, — но такая уж там жидкость. На вид вода водой, а плотность на поверхности, как у жидкого водорода. Должна бы активно испаряться, и довольно скоро должна испариться вся... Не испаряется. Феномен.

Ближе ко дну плотность линзы растет. Неравномерно, скачками. У самого дна —плотность примерно как у бензола. Короче, любые придуманные людьми суда и плавсредства, заплывшие на Ю-банку, — тонут и зависают в толще линзы. Вместе с людьми висят не то в газе, не то в жидкости.

Нормальная вода, кстати, там тоже тонет, никак с квазиводой не смешиваясь. Оттого возле банок всегда сильное течение — на поверхности направленное к линзе, у дна — обратное. Чем линза больше, тем течение сильнее. И чем ближе к линзе — тем сильнее.

Я не помню характеристики банки Ю-27 (где я и где лоции залива?), лишь надеюсь, что она не из крупных... Держу кулаки за ребят.

Ставр Гирудович Мишкунец судьбой «Любомудра» не озабочен, он понял главное: решение масляно-мучных проблем удалилось в туманную даль. Каких высот трагизма достиг после того Вавилонский плач зампотыла, нетрудно представить...

Леденец резко поднимается на ноги. Он без оружия, редкий случай. Пристрелить Гирудыча не из чего, а жаль. Может, шарахнет стулом? — с надеждой думаю я.

Не шарахнул... Чеканит: сталкеры отдают три четверти полевых пайков Мишкунцу. Пайки герметичные и уцелели. Забирай! И вали, вали отсюда, болтуху иди варить!

Этот дилетантский наскок Мишкунец отбил легко, играючи: свои пайки товарищ запор пусть сам кушает, если ему, как доброй свинье, все впрок, а мутантский организм нежный, ему, организму мутантскому, консерванты не по нутру, и прочие красители с усилителями вкуса тоже (Авдотья с явной неохотой кивает, подтверждая), им, подопытным, натуральный продукт подавай, а весь натуральный продукт сожрал проклятый грибок, и ладно бы уцелели хоть мука с маслом, тогда можно было бы...

Пристрелите его, хоть кто-нибудь, а? Или меня...

Леденец круто разворачивается. Выходит. Не спросив разрешения у Ильи. Бардак, как есть бардак...

К двум общим бедам Новой Голландии — к возможному голоду и невозможному, невыносимому Мишкунцу — у Питера Пэна добавляется беда третья. Личная, персональная.

Я на ногах вторые сутки, ни минуты из них не поспав. Паразит Эбенштейн (чтоб его Мишкунец до смерти затретировал, недолго осталось!) выдернул меня из дома сильно после полуночи, я как раз задумывался об отбое, — так рано начавшийся день длится, и длится, и длится, перевалил на вторую половину. Спать хочется дико.

И мозг потихоньку засыпает. По одной отключает свои функции. Мишкунца (о, счастье!) я уже не слышу, только вижу, как шевелятся его губы. Но опозориться, задрыхнув на совещании, Питеру Пэну не к лицу. Тру глаза, пощипываю мочки ушей, помогает.

В руках я верчу «чечевицу» — абсолютно безвредный и столь же бесполезный артефакт Питерской Зоны, пригодный лишь на сувениры. Илья использует эту как пресс-папье, она крохотная, но тяжеленная.

Я кручу-верчу «чечевицу», машинально, чтоб хоть что-то делать руками, чтоб не уснуть, — и как-то по-особому ее сдавливаю...

Хлопок! Словно лопнул полиэтиленовый пакет, словно его надули и с маху приложили о стол... Но то был не пакет.

Мишкунца нет. Просто нет... У его опустевшего стула расплескалась по полу лужа, неопрятная и попахивающая... Посреди лужи — два начищенных кирзовых сапога, их давненько не носят ни вояки, ни другие силовики — однако же стоят, сверкают. И всё. Никаких других следов Мишкунца.

Интересно, интересно...

...Час спустя я заканчиваю обход Новой Голландии. Голод больше ей не грозит. Зато появился неучтенный запас обуви казенного вида.

Это лишь начало. Впереди большая работа по дежабификации, и я...

— Пэн, проснись, Пэн!

...И я рывком поднимаю веки.

В кабинете пусто, лишь я да Илона, трясущая меня за плечо.

Фу-у-у... приснится же... Может, и масляно-мучное совещание приснилось?

Нет, записка от Авдотьи до сих пор лежит у меня под рукой... Задремал я под конец и ненадолго. Спрашиваю:

—А где все?

— На причале, «Любомудр» прибыл.

Остатки сна как рукой сняло.

Глава 5 (окончание)

Никогда еще у Новой Голландии не швартовалась такая изуродованная яхта...

Обе мачты стали на треть короче, — и это уже после ремонта своими силами, а были еще короче, но сейчас верхняя часть мачт связана, слеплена из всего, подвернувшегося под руку: там и кормовой флагшток, и стойки леерных ограждений, и чуть ли не ножки от табуреток.

С парусами та же история: кривые, косые, кургузые, заплат больше, чем основы. На заплаты пущено все: занавески, скатерти, наволочки и даже дамские штанцы легкомысленной розовой расцветки...

(Что за штанцы? Везли заказ какой-то из наших девчонок, не иначе; Зона Зоной, а субботние танцы по расписанию... Впрочем, каждый волен предположить иное, игривенько-похабненькое, — и озвучить предположение, и получить от щедрот Питера Пэна осложненный перелом челюсти.)

Экипаж сходит на причал. Вымотаны до крайности, но бодрятся. Мы не спрашиваем, как они с таким убогим парусным вооружением преодолели центростремительное течение Ю-27, каким чудом доковыляли до нас так быстро...

Спрашивать не надо. Ответ у них на... нет, нет, не на лицах. На руках. На ладонях. Ладони у всех забинтованы, сквозь бинты постепенно проступает красное.

«Любомудр» — парусно-гребное судно, но длинные весла не годятся для маневрирования в узких каналах. Поэтому — два гребных колеса по бортам, а привод внутри, ручной и ножной. Ноги на педали, руки на рычаги-шатуны — поплыли. Механика эта не для дальних странствий, для маневров здесь, в городе, где ветер поймать трудно.

Они не маневрировали... Они спасались от костлявой, дышавшей в затылок и норовившей взять за горло. А потом гнали сюда... С грузом муки и масла, никакой романтики.

Руки забинтованы у всех, даже у троих пассажиров — специалистов, прибывших на пересменку. Они мне незнакомы, ничего, сегодня и познакомимся. Один, чернявый живчик, — парень свойский, отсюда вижу. Уже как-то умудрился собрать вокруг себя всех наших девушек, и дам, и даже суровую Авдотью фон Лихтенгаузен. Что-то увлеченно травит им, и они смеются, все семеро, и даже суровая Авдотья.

Я понимаю, что домой сегодня не попаду и толком опять не высплюсь.

И судьба Дэниэла Азарры не будет сегодня решена... А будет сегодня водка, и мой виски, и коньяк Авдотьи (фрау Лихтенгаузен иных крепких напитков не признает), и песни под гитару будут, и разговоры обо всем, лишь разговоров о том, как они выбрались и добрались, не будет, говорить о таком не принято, а принято хмыкнуть и небрежно махнуть рукой: случалось, дескать, и похуже...

Капитан «Любомудра» ступил на сходни последним.

Сказав, что люблю ребят с «Любомудра», капитана я в виду не имел. Капитана никто не любит. Его невозможно любить. Его можно только бояться.

Это страшный человек. Грубый, тяжелый в общении, иногда невыносимый.

Он огромен, как шкаф... нет! как Баальбекский монолит. И такой же тяжелый, — и походкой, и характером, и всем. У него страшное лицо. Он шагает, косолапя как медведь. При этом наклоняет голову, как бык. О его силе ходило множество легенд. Пока руку не заменил протез. Теперь легенд вдвое больше — протез биомеханический.

Не знаю, есть ли у него женщина. Страшновато ее представить.

В Кронштадте капитана боятся все. До адмиралов включительно. И в Новой Голландии — все. Даже железный Пэн, который никого не боится.

Он сходит на берег. Косолапя, поднимается к Илье. Поднимает ладонь к фуражке — забинтованную и левую, ему можно, правая — протез. Два пальца не разгибаются до конца, полусогнуты, не только сегодня, вообще.

Докладывает: транспортник «Любомудр» с грузом прибыл. Принимайте муку и масло.

Его правую щеку уродует страшный шрам, огромный, рваный. Тянется от губ к уху. К уцелевшей половине уха. Он и сам уцелевший... Единственный уцелевший с «Юрмалы».

Сочините о нем балладу... А когда бухаете, не забывайте про тост «За тех, кто в море!»

Теперь вы понимаете, почему я люблю ребят с «Любомудра»?

* * *

Как в воду глядел... Судьбу Дэниэла Азарры по прозвищу Светлячок мы решали следующим утром... Поздним утром.

— Ну что, мудрецы и тайноведцы... — начал было Бабуин, но не закончил: скривился, набулькал полный стакан минералки, осушил и лишь затем продолжил:

— Так вот, кудесники и чудотворцы... Я готов верить в чудеса. В конце концов, это наша работа — чудеса инвентаризировать и, по возможности, использовать. Но, коллеги, у всего же должны быть границы...

Он вновь скривился, посмотрел на бутыль с минералкой... Но сдержался, не потянулся к ней снова.

— Мы обследовали мальчика, — сказал помятый и понурый Эйнштейн (официоз закончился, так что возвращаемся к неформальным прозвищам). — Он именно того возраста, на какой выглядит. В этом смысле генетических отклонений нет.

Светлячок и правда почти не изменился внешне за столько лет, остановился в физическом развитии. Ну или не остановился, скорее притормозил. Когда он пропал, ему было девять, а сейчас он выглядел на одиннадцать-двенадцать, то есть повзрослел максимум на три года.

Годы словно обтекли пацана, как вода обтекает камни на дне реки. Пожалуй, это обстоятельство было самым загадочным из всех, с ним связанных, оно даже пугало... В том числе меня, — человека, носящего прозвище Питер Пэн.

Майор со звучным прозвищем Бабуин прибыл специально и срочно — по нашему зову. Вчера. Ну и немного задержался в Новой Голландии...

А решение не вывозить Светлячка, временно оставить его в филиале, — принял Эйнштейн единолично, взяв ответственность на себя. Потому что если б вывезли — больше бы мы паренька не увидели. За пределами Зоны мутантами занимается НИИ им. Менеладзе... и это очень грустная тема.

Но теперь всё решал куратор от ЦАЯ, его слово последнее.

— Не понимаю тебя, майор, — продолжал Эйнштейн. — Ты интересуешься объектом, маркированным как «Вожак». А почему? Да потому что, по слухам, он не стареет. Значит, в одном случае, крайне сомнительном, ты в чудеса веришь, а сейчас почему-то сомневаешься.

Под Вожаком он имел в виду загадочного предводителя банды мутантов, куролесившей в районе Сенной площади — и в других районах, слухи доходили весьма противоречивые, больше смахивающие на легенды.

Жужа кое-что рассказала про этого фрукта и про порядки, им установленные, но ее информация нуждалась в проверке и больше походила на болезненные фантазии ребёнка.

— Да, Вожак мне нужен, — тяжело произнёс Бабуин и набулькал-таки еще минералки. — Зачем — не твоё дело, драгоценный Илья.

— Теперь у нас есть экземпляр куда более вещественный, чем этот эфемерный персонаж... оставь минералочки, кстати, не один ты тут. Так вот... Нашего мальчика можно потрогать руками. Что мы тут и делаем, если ты успел заметить.

— А не спешишь ли ты, дражайший Илья? — все тем же каменным тоном спросил майор.

— Спешу куда? Ты о чем вообще?

— Куда? На нары, Илья, на нары... Легалайз педофилии в нашей стране едва ли состоится, так что трогать мальчиков руками чревато соответствующей статьей...

Он все-таки не выдержал до конца свой твердокаменно-серьезный тон, рассмеялся.

Бли-и-и-и-ин... Еще один уморист на мою голову. Их Министерство обороны в пробирках выращивает, как гомункулусов? Но если Бабуин рассчитывал безнаказанно поизмываться над фразой Эйнштейна, и впрямь неудачной, то он просчитался. Не на того напал.

— А ты не пугай ежа голой жопой. У меня до сих пор лежит метрика Дэниэла Азарры, из которой следует, что ему скоро исполнится двадцать. Так что статья отпадает сразу, а если тебя смущает моральный аспект, — могу хоть завтра слетать с ним Киев и зарегистрировать законный брак. Фиктивный, разумеется, в интересах науки.

Мне кажется, они оба несли эту похмельную чушь и ересь по единственной причине: не знали, что можно сказать всерьез... Как ответить на множество важных вопросов. Где мальчик был все эти годы? Откуда взялся возле развалин консерватории? Кто его вывел десять лет назад из комы? Каким образом, в конце концов, ему восстановили энергобаланс?

Вопросов много. Ответов — ни единого...

Светлячок ничего не помнил. Не мог рассказать о себе ничего конкретного: где был эти десять лет, как здесь оказался... Молчал. Мучился, тужился, очень хотел помочь. Отлично понимал, как важны эти сведения. Дважды сознание терял от напряжения...

Сейчас он сидел в приёмной за стеной — в компании Илоны. Я так и видел, как малыш сжался на стуле, уверенный, что приносит только неприятности, как пульсирует нервным светом. В самом деле, куча народу из-за него суетится и ругается. Вечно в себе не уверен, горемыка. Надеюсь, Илона нашла для него подходящую головоломку, как я ей советовал...

— Сыворотку пробовали? — спросил куратор, думая о чём-то своём; возможно, о бутылке холодного пива.

— Ну, майор, — укоризненно сказал Эйнштейн.

— Ах да, он же «химик»... Извини, голова плохо варит.

Да уж, допрашивать аномала-«химика» с применением спецсредств — как растить в Зоне ананасы, такая же нелепость. Его организм нейтрализует любую психохимию, причём, в случае надобности — бессознательно, рефлекторно. А если не сможет нейтрализовать, не справится со слоновьей дозой, — погибнет.

— Авдотья, вам слово, — сказал Эйнштейн, взял печенюшку из вазы на столе, осмотрел ее, поморщился и положил обратно. Спохватился: — Да! Угощайтесь, кто хочет. Для всех поставлено.

Никто не захотел. Хотелось немного другого.

— К объекту не применимы ни наркогипноз, — чеканила подполковник Авдотья фон Лихтенгаузен (свеженькая, кстати, как огурчик), — ни иные формы медикаментозных воздействий на память и психику, как правильно отметил господин майор.

Она легонько кивнула Бабуину, не забыв в очередной раз ненавязчиво напомнить, кто здесь старше по званию.

Г-жа Лихтенгаузен — крутосваренная баба лет под сорок. Высокая, спортивная, резкая, голос командный. До вчерашних событий каждое утро бегала по дорожкам острова, нарезая километров пять. Она была из тех немногих сотрудников, которые жили здесь постоянно, без пересменок. При ней состоял муж — инженер-электротехник. Именно при ней, а не она при нем, даже фамилию сохранила свою, он у нас Пряхин. Хотя, будем объективны, именно усилиями «старика Лихтенгаузена» электричество на этой базе так быстро появилось снова.

Свою звучную фамилию, доставшуюся от предков — давным-давно обрусевших немцев — Авдотья почему-то недолюбливала. Отчество я даже и не помнил, никогда ее по отчеству не называли, причем по ее же просьбе.

Так все и звали — Авдотья... А между прочим, она подполковник медицинской службы, и ей наш Бабуин первым должен честь отдавать... Но он не отдавал. Устав не нарушал, но попросту ни разу не заявился в Новую Голландию в форме и погонах...

Зампомед продолжала:

— Наши гипнологи с успехом использовали традиционное внушение, однако регрессивный гипноз тоже оказался неэффективен. В трансовом состоянии объект вспоминал только совсем далёкое прошлое, и воспоминания заканчивались в палате какой-то клиники, где присутствовали и вы, Пётр, — теперь она кивнула мне.

— Это было в институте Бехтерева. А Светлячок лежал в коме.

— Он вас слышал и запомнил. Но дальше этих событий в его психике стоит устойчивый блок. Конечно, одного сеанса мало для решения проблемы, поэтому, я считаю, работа должна быть продолжена.

— Эти наши хвалёные гипнологи... — пренебрежительно скривился Бабуин.

Ну да, ну да... То ли дело старое доброе электричество: один зажим на половой орган, другой еще куда-нибудь, — подать напряжение, и подследственный живенько вспомнит все, даже то, о чем никогда не знал... Примерно такие мысли читались на лице Бабуина — легко, как в азбуке для нулевого класса.

— К вашему сведению, лучшие гипнологи в этой части России — у нас, — сказала зампомед с металлом в голосе. — Хотите найти более квалифицированных? Долгонько искать придется...

Множественное число она употребила исключительно из скромности... Потому что именно Авдотья специализируется на гипнологии, и диссертацию защитила по ней, и как практик вне конкуренции... среди не-аномалов, разумеется.

— Ну хорошо, господа и дамы, не будем меряться... — Бабуин поискал приличную метафору и не нашел. — В общем, не будем вести себя, как дети. Я хотел бы послушать Панова.

— Могу только повторить уже сказанное. — Я пожал плечами, удивляясь, как туго доходят до людей очевидные вещи. — Вы хотите получить ответы на вопросы? Отправьте пацана со мной. Нет другого способа, кроме того, который я предложил. Кстати, мне не меньше вашего хочется узнать, что с ним стряслось.

— Подтверждаю, — зазвенела главмедичка, повысив децибелы. — Методы ваших «гипнологов» известны, господин майор. В их основе — насилие. Что в данном случае не приемлемо ни в какой форме.

Бабуин слушал её очень внимательно, улыбаясь краешками губ.

Авдотья никого и ничего не боялась, даже Серую Слизь. Из тех женщин, которые и в избу, и коня. Если остальные медики и научники работали вахтовым методом максимум по две недели, не выдерживая больше, то они с мужем имели контракт на год и сидели здесь безвылазно. Дело не только в деньгах, но и в характере.

— Пётр Максимович предложил работоспособный вариант, — звенела она. — Я за то, чтобы разрешить ребёнку пожить в доме Пановых. Одно условие: наш специалист должен приезжать к объекту через день. В атмосфере дома и семьи, в благополучном мире, окружённый любовью и друзьями («Подружками», — мысленно поправил я, подумав о девочках), он куда скорее начнёт хоть что-то вспоминать, если он в принципе способен вспоминать. Или, что тоже возможно, откроется и перестанет скрытничать — в том случае, если он притворяется.

— Есть вероятность, что притворяется? — стремительно спросил Бабуин, подавшись вперёд.

— Вероятность есть у всего, — пробурчал Эйнштейн. — Даже у того, что тебе за нашу работу дадут полковника через ступень.

Это у него издевка, если кто не понял. Саркастическая. Или издевательский сарказм. Дело в том, что звания через ступень дают офицерам за активную работу внутри Периметра (рейды по Трассе и нахождение в Новой Голландии в зачет не идут). Имеешь за три года столько-то выходов — обмывай новые звезды. Куратор в Зону не ходит. Вероятность считайте сами, мне лень.

Бабуин не обиделся. На таких, как Эйнштейн, обижаться по мелочам нельзя. Бабуин вопросительно посмотрел на фрау Лихтенгаузен.

— Он страшно напуган, всего боится, — пояснила Авдотья. — Крайне невротизирован. Его молчание, его отрицание недавнего прошлого может быть защитной реакцией. Вряд ли мальчик сознательно что-то скрывает, для этого нужно быть незаурядным актёром. Имитировать транс перед профессионалом... нет, не думаю. О притворстве я упомянула, просто чтобы картина была полной.

Бабуин надолго задумался. Все молчали.

— Позовите-ка его, — наконец родил он. — Или нет. Невротизирован, говорите... Я лучше сам.

Встал и вышел из кабинета.

Я тут же подсветил монитор на стене, переключив его на внутреннюю камеру. Было хорошо видно, как майор Бабурин, присев возле мальчика на корточки, показывает ему какие-то фотографии...

Полагаю, те же снимки Плаща, что показывал мне. Ну не горелых же ворон, в самом деле.

Светлячок отрицательно качал головой, Бабуин сдерживал раздражение, «объект» горбился крючком и неритмично мерцал, по его щеке ползла большая одинокая слеза...

— Есть какие-нибудь новости? — тихонько спросил я, имея в виду позавчерашнее нападение. Эйнштейн меня понял.

— Кто переправил сюда чужой спецназ и кто их зомбировал, вопрос открытый. И то, что это мясо погнал на нас чернобыльский контролёр — тоже не установлено точно. Я склонен верить Наталье в этом вопросе, но других подтверждений нет.

— Я, как всегда, узнаю последним... А что с теми боксами, ну, пронумерованными со второго десятка? Их перебазировали?

Моя уклончивая формулировка была вызвана присутствием Авдотьи. Не знаю, в курсе ли она про хранилище артефактов, может быть и так и эдак. Но, чёрт побери, должен же я поговорить с ним про «попрыгунчики»! Пусть и не удаётся мне со вчерашнего дня остаться с боссом наедине...

Эйнштейн сделал страшные глаза.

— С боксами решается, Питер, это вопрос не одного дня. И не моего уровня.

— Ладно, — отступил я, — решается, значит решается... Где Жужа?

— Зачем она тебе? — удивился он. — Твоя главная забота сейчас — Светлячок.

— Есть идея. Надо её попросить, но так, чтобы не послала с ходу, — пусть она покажет ту женщину, которую видела на крыше. Она же любит показывать. Вдруг «живая картинка» получится, как надо? Если получится — сфотографировать и прогнать по базам.

— Тьфу, и правда, — обрадовался Эйнштейн. — Ты молодец.

— Это не я. Мой отец посоветовал.

Я специально сказал ему про отца, посмотреть, как у него дрогнет лицо. Оно дрогнуло...

Вернулся куратор, прикрыл дверь, шумно вдохнул, выдохнул, сел на диван (мы сидели на стульях) и неожиданно спросил:

— Илья, твои точку вычислили?

— Какую точку?

— В которой Лоскут сколлапсировал. Юсуповский дворец, как и предполагали?

— Не Юсуповский, но рядом, — напротив, через Мойку, где-то над территорией ГУАПа. Вероятно, та же дырка в пространстве, откуда к нам прорвалась чужая Зона. Туда же её и всосало... Это в полукилометре от места, где нашли мальчика, — ответил Эйнштейн, сообразив, к чему вопрос.

— Мог он сам дойти?

— Время у него было, — сказал я осторожно. — А что?

— Много вариантов, Пётр Максимович, много. Будем думать.

Смешно: со мной куратор был на «вы», с Эйнштейном — на «ты». Жабьи штучки, давно им не удивляюсь.

— Варианта два, — сказал я ему. — Или Светлячок сбежал от кого-то, или его специально выпустили. И то, и другое — следствия. Гораздо важнее причина, то есть кто этот «кто-то», а не откуда Светлячок и зачем. Вот что надо выяснить. Но пока малыш не вспомнит, можно только гадать. Так что пусть сначала поживёт у меня. Оклемается, перестанет бояться.

— Сначала, сначала... — повторил Бабуин задумчиво. — Надо бы установить и предельный срок эксперимента. Не можем же мы ждать бесконечно. Тридцать суток хватит?

— Наверное... Все равно ведь больше не дадите?

— Угадали... Не дам. На том и порешим, — объявил Бабуин и встал. — Пётр Максимович, под вашу ответственность. И с двумя условиями, которое не обсуждаются. Если откажетесь, я всё отменяю. Во-первых, если за эти тридцать дней вы попросите помощи, не справившись со своим аномалом, — у меня, или у кого-то другого, то я...

Он сделал паузу, и я не удержался, подсказал:

— Вы бросите меня в ров с крокодилами. В компании Светлячка, полагаю.

— Нет, всего лишь прекращу эксперимент. И заберу у вас Дэниэла Азарру.

— А второе условие? — напомнил я.

— Будет выставлена нормальная охрана, а не то издевательство, что сейчас. Таким образом, ваш дом становится подохранным объектом.

Я только вздохнул. Что на это скажет Натка, я примерно представлял. Но как отреагируют близнецы?

Глава 6

Глава 6. Тихие семейные радости (продолжение)

Два дня пролетели в две секунды, и наполнены были событиями, как коробка с игрушками, казавшаяся в детстве огромной. Возможно, потом я буду вспоминать их, как последние счастливые дни своей жизни...

Это был пафос.

Ничто так не подвержено обломам, как пафос. Жаль...

Девчонки приняли Светлячка «на ура», быстренько взяли его в оборот, и вот он уже носится с ними по газонам, участвует в их проектах, возится с нашей главной достопримечательностью — «альпийской горкой», и глаза у пацана шальные, горящие, правильные.

Разговаривали с ним по-английски, русского он, естественно, не знал. Мы с супругой вспомнили язык детства и юности, а близнецы наконец-то на практике применили уроки, которыми их мучает мама.

Девочкам очень понравилось, как наш юный гость мерцает. Особенно то обстоятельство, что своим мерцанием он мог подавлять их способности (правда, не по всему спектру, только ментальные). Прежде всего Маришкины. Если Анюта у нас в папу, технокинетик, то Марина — в маму, суггестор-«электромагнетик». Уж не знаю, каким образом Светлячок модулирует свой сигнал, как-то совсем по-особому, но когда он рядом, суггестор оказывается бессилен.

В Хармонте, помнится, моя Натали, бывшая тогда Горгоной, бесилась от этого его умения, — она ненавидела быть обычным человеком, слабым и уязвимым. Но Маришка и Анюта с весёлым ужасом снова и снова просили его «покачать свет», пытаясь при этом отколоть какие-нибудь номера, и с восторгом кричали: не получается, не получается!

Охрана, которую нагнал сюда Бабуин, вела себя пристойно, в усадьбу не лезла. Всё казённое осталось снаружи. Я поначалу опасался, что дети будут либо стеснены их постоянным присутствием, либо, наоборот, начнут агрессивно задираться (последнее я не относил на счёт Светлячка, только на своих).

Однако девчонки не обращали на посторонних мужиков внимания. Я специально и максимально жёстко попросил их не трогать аппаратуру, в изобилии появившуюся за забором, и они пусть не сразу и со скрипом, но дали мне обещание. Что касается возможности трогать самих охранников, это было бы затруднительно даже для близнецов: все бойцы были в металлизированных шлемах, защищающих головы от электромагнитных воздействий. Уже много лет эти шлемы — штатная экипировка, причём, конструкция их регулярно совершенствуется...

Так вот, насчёт «альпийской горки». Огорода у нас нет, Натали не тот человек, чтобы огородничать, слишком творческий. Её хобби — цветы. Сделала позади дома объёмную клумбу в несколько уровней, — уступами, террасами, — выложив каждый уровень камнями. Настоящее сооружение высотой почти метр (выше уже растения). Если смотреть сверху — концентрические круги, если сбоку — пирамида. Это и есть «горка». Подбор растений у Натки тут серьёзный, я в них не разбираюсь, но знаю, что она их выверяла: по высоте, по времени цветения, — так, чтобы, с марта по ноябрь на «горке» обязательно что-то цвело. Из растений я знаком только с мхами, их на клумбах много разных, причудливых и вечно зелёных. А камни я ей специально с Финского залива привозил.

— Это вы сами собрали? — с уважением спросил Светлячок, обойдя сооружение несколько раз.

— А то, — сказала Натали с гордостью. Ей было чем гордиться.

Мерзкие девчонки захихикали: они-то знали, что для работ по саду или по оранжерее (вскопать, разрыхлить, прополоть) мама нанимает молдаван. «Роботов», как их называют близняшки.

«Роботы» в своё время и «альпийскую горку» соорудили. Но, истины ради, проект был Наткин, и процесс она полностью контролировала. «Полностью» означает, что рабочими она обычно управляет, подчинив их волю — для простоты и для страховки, чтобы потом не помнили, где и на кого батрачили. И механические, неживые движения «роботов» в ходе праведных трудов действительно напоминают о малобюджетных фантастических фильмах.

— Почему круги, а не квадраты? — снова спросил Светлячок, обведя нижнюю клумбу рукой. — Квадраты же красивее.

На секунду Натали растерялась. Квадраты красивей кругов? Занятная точка зрения.

— С растениями всё делается по жёстким правилам.— объяснила она.

— Да, без правил не сложится, — подытожил он с пониманием. — Гармония — это порядок.

Сказал — и вспыхнул алым цветом, словно точку поставил. И сразу засмущался. По-моему, он и сам удивился своим же словам.

Оставив в покое «альпийскую горку», дети забрались в беседку и притихли там, о чём-то шушукаясь. Не сразу я это заметил. Хотя, дело известное: притихшие близнецы — не к добру: шушукаются, значит что-то готовят. И правда. Уболтали мальчишку, занялись экспериментами с его мерцанием, в результате общими стараниями нашли обратный режим, при котором пульсация не блокирует их способности, а усиливает.

Заметил бы — вмешался ещё на уровне теории, однако они успели перейти к практике. И начали с внушения...

Наверное, по отдельности наши близнецы представляли бы собой привычных всем аномалов, пусть и сильных, но вместе у них что-то вроде симбиоза. А может, не вроде, а он самый и есть. Технокинетик, объединённый ментально с суггестором — это не слабо, ребята. Тандем из таких деток — кошмар для родителей, а их детство — бесконечное минное поле, это я вам говорю... Однажды мы с Натали и ещё дюжиной «детей сталкеров» вынуждены были объединиться в «капеллу». Десять лет назад, в финале бегства из Хармонта. Я помню те ощущения, когда тебе кажется, что всё окружающее пространство подвластно твоей воле, могущество твоё не имеет пределов... невозможно забыть... Думаю, у моих девочек этакое маленькое подобие «капеллы», и Натали со мною согласна.

Сейчас, усиленные Светлячком, они дотянулись до ночного сторожа из Шапок, который, видимо, спал перед дежурством. Между прочим, два с лишним километра по прямой! Я сообразил, что дело нечисто, когда этот самый сторож подкатил к воротам на тарахтящем мопеде и принялся выписывать круги на дороге, поднимая пыль и сжигая шины. Сделав круг, он останавливался и орал: «Продолжение преследует! Меня!», а через несколько повторов сменил эту дебильную реплику на другую: «Мы работаем, чтобы вы играли!»

Бедолагу, конечно, заставили примчаться и изображать тут клоуна. Близнецы заставили, кто ж ещё. Я взял обеих паршивок за шкирки, встряхнул и гаркнул:

— Хватит!

Представление сразу прекратилось, человек уехал, придавленный страхом. Охранники стояли с выпученными глазами и отвисшими челюстями. Представляю, что творилось у них в головах от такого зрелища, и как они радовались наличию защитных шлемов на этих самых головах. Трудно было не догадаться, кто здесь развлекается. Не детки, а дьволово отродье, наверное, думали они... А близнецы — ну что с них взять? Просто играли, веселились. Не со зла же. Хотя грань между весельем и откровенным свинством они различали далеко не всегда, а в ментальных играх суггесторов не обойтись без насилия над личностью и волей...

Детки, однако, не успокоились. Проверив новые возможности по части внушения, они сменили направление своих опытов. Когда я обнаружил, что они с подозрительным интересом смотрят на пролетавший вертолёт, потом — на пассажирский самолёт высоко в небе, явно примериваясь, и услышал торопливое: «А я говорю, дотянемся! Светляк, накачивай, накачивай!», пришлось вмешаться по-настоящему.

Тут же все безобразия прекратились. Не знаю, каким я становлюсь в такие моменты, в зеркало на себя не смотрел, но, полагаю, ничего приятного девочки в папе не видят. Зверь, спящий во мне, приоткрывает один глаз, и этого достаточно, чтобы в дом вернулось благочиние и послушание.

Светлячок скис, приняв мой гнев на свой счёт, и я честно объяснил ему, что он — всего лишь инструмент в руках злодеек. Тогда Мариша с Анютой спросили невинно:

— А в радистов можно поиграть?

После серьёзных раздумий, я решил, что в радистов можно.

И вскоре получил в центре усадьбы электромагнитный выброс в виде коротковолнового радиосигнала, сравнимого по мощности с сигналом радиостанций дальней связи. В эфир ушло краткое сообщение: «ПАПКА ВРЕДИНА!»

Я долго смеялся...

В общем, с наслаждением я окунулся в мир детей и детства. Давно такого расслабона у меня не было, всё в суете да в суете, а тут начальство отпустило — пользуйся...

Однако взрослый мир поймал меня за хвост и ненадолго втащил обратно. Пришёл сосед Андрей. Без Лены. Спросил, выяснил ли я что-нибудь про сестру его подруги.

Я рассказал ему про Общину Чистых, — почти всё, что узнал от Бабуина (за исключением участия человека, памятного мне по событиям десятилетней давности, — в конце концов, о нем у нас сплошные догадки и предположения).

Разумеется, не забыл упомянуть, каких изрядных трудов стоило мне выцарапать эту информацию, — служба безопасности ЦАЯ направо и налево о своих делах не треплется, понимать надо...

— Ленке-то что сказать? — уныло спросил Андрей.

Да, он такой... Не любит и не умеет принимать решения. Полная противоположность Питеру Пэну.

— Скажи правду: сестра ее погибла. Потом соври: смерть её, дескать, была легкой, безболезненной. Потом утешай, обнимай за плечи, утирай ей слезы и сопли, говори, что тебе тоже плохо, но надо жить дальше... И тут же открывай бутылку водки, которую купи заранее: мол, надо помянуть непременно.

— Есть в доме водка... Но мы почти не пьем.

— По такому случаю, — и можно, и нужно.

— Спасибо за совет... Ладно, я пойду, пожалуй...

— Сиди, я не закончил. На чем остановились-то... Да... Короче, открывай водку, — и сиди, слушай слезливые воспоминания о детских годах покойной, да не забывай чаще в рюмку подливать Лене. Лекарство универсальное, всегда помогает. Ну а после веди ее в спальню, или неси, если на ногах не будет держаться. И отжарь ее там хорошенько, со всем прилежанием, выложись, — это второе лекарство, и тоже всегда действует. Все понял и запомнил? Иди...

Он ушел. За вторую часть совета Андрей не стал благодарить, но все равно теперь мне по жизни должен. Получил два добрых дела по цене одного. Питер Пэн знает толк в женской психологии.

...Под вечер я увёл Светлячка показывать дом и начал с оранжереи.

Цветы — это серьёзный пунктик у Натали, и цветы у нас круглый год, в том числе зимой. Сделана пристройка к дому — зимний сад. Дом двухэтажный с высокими потолками, и сад — на все два этажа, вытянутое вверх помещение, уходящее под крышу, с повышенной освещённостью (сплошь окна-стеклопакеты) с большим объёмом воздуха, хотя, по площади не очень большое, восемнадцать квадратных метров.

Здесь работает система кондиционирования. Если честно, то не всегда работает, часто ломается, но Натали восстанавливает ее с маниакальным упорством. Внутри — многоуровневые грядки почти до потолка. Много растений в крупных и мелких горшках. Какие-то вьются по стене. Есть даже маленький прудик с чем-то вроде лилий.

— Ну как? — спросил я мальчика.

— Вот эта лучше, — сказал он, показывая на «малую горку».

(Наша флорофилка, я про жену, организовала и здесь клумбу в альпийском стиле, но компактную — и площадью поменьше, чем в саду, и форма другая — отдаленно напоминающая букву «Y» при виде сверху. Этот альпинарий зовется «малой горкой», чтоб не путаться.)

— Лучше, потому что не круглая? — догадался я. — А вообще здесь нравится?

Мне-то здесь очень нравится. Но бываю редко, дела, дела...

— Красиво, — вежливо похвалил он. — Но в саду лучше... Только птицы там почему-то не поют...

— Наверное, на юг отправились... — предположил я.

— В начале лета на юг?! — изумился Светлячок.

— Значит, с юга еще не вернулись... У нас тут места северные, лето приходит поздно.

— Жаль... Но там, в саду, и без птиц хорошо, а здесь душно...

Светлячок дёрнул плечами, и я заметил, что от него исходят странные флюиды, текут в воздухе какие-то токи, и почувствовал, как ощутимо и быстро меняется тепловой режим в оранжерее.

— Ты чего делаешь? — всполошился я.

— Душно,— повторил он. — И жарко, как в печи...

Понятно, аномалу-«химику» не понравилась окружающая его атмосфера, и он срочно принял меры.

— Перестань, угробишь растения! Тут большая влажность из-за оросителей, поэтому кажется, что душно и жарко. Какой ты нежный, браток, — прибавил я по-русски.

Я повлёк его прочь отсюда, чтоб не натворил дел. И без того из-за ломающегося кондиционера вечно какие-то ценные растения загибаются и происходит очередной громкий скандал.

Ну вот!

Накликал!

Еле слышное гудение кондиционера сменилось неприличными дребезжащими звуками. Но дочурки в данном случае не виновны, и все аномальные умения Питера Пэна тоже не могут помочь, — дефект механической природы и исправляется традиционным русским способом...

— Подожди секунду, малыш!

Я ухватился за металлическую штангу для лиан, подтянулся и легко взмахнул на вершину «малой горки» (на вид легко, а попробуйте-ка сделать это, не сдвинув ни одного камня и не сломав ни единого растения), вытянул вверх руку, легонько стукнул занедуживший ящик, и — о, чудо! — услышал прежний ровный звук.

— Ты только не сорвись с этой горы, Пэн, — очень серьезно попросил Святлячок. — И не разрушь тут все...

— Не разрушу, братишка, не разрушу! — весело пообещал я и одним прыжком, без помощи рук, оказался внизу.

Мы с ним собрались подняться на второй этаж, но были перехвачены Натали:

— Гоблин, прими-ка дозу...

Это традиция. Маленькая домашняя традиция, и со стороны может показаться смешной, но для меня — один из кирпичиков в фундаменте семейного счастья...

Дело вот в чем: я редко болею, почти никогда. Но Натка вбила в голову, что на службе, когда сутками пропадаю в Зоне (в Виварии и на полевых работах), — питаюсь я кое-как, чем попало и от случая к случаю, и оттого витаминов моему организму не хватает катастрофически. И со свойственной ей решительностью и настойчивостью спасает мужа от авитаминоза...

Я не против, вреда от ее поливитаминов нет. Пользы тоже — давненько выданная мне с собой в Виварий упаковка пылится в моем кабинете, до сего времени почти полная, что на здоровье никак не отражается.

Но скушать вечером свою «дозу» — священный и неотменимый ритуал. И обязательно с ладони Натали, это тоже ритуал и тоже священный.

И я его исполняю, и делаю это намеренно неуклюже, словно нелепый голенастый жеребенок хватает губами сахар с ладони, и целУю ладонь, и Натка смеется: «Гоблин, не балуй!», но я знаю: она хочет, чтоб баловал, и она знает, что я знаю, и когда дети угомонятся, мы с ней побалуем, как и сколько захотим, а захотим немало, и этот маленький кругляш на ладони — ключ и пароль к чему-то гораздо большему, к чему-то очень большому, и вот что я вам скажу...

— Гоблин, не тормози! Веди гостя наверх...

И вот что я вам, братцы, скажу: это и есть счастье.

Наверху Светлячок спросил:

— А у вас много орхидей?

— Ни одной. Орхидеи не уживаются с другими цветами. Почему ты интересуешься?

— Сестра любила рисовать орхидеи. Рисунки по всему дому. Ей приколотили рисунок вот сюда. — Он положил ладонь себе на диафрагму. — Уже когда её повесили, мёртвой. Длинным-длинным гвоздём. Ей не было больно.

Я запнулся и встал.

— Откуда знаешь?

Не мог парень этого знать! Я, например, таких подробностей не знал. Когда мы убегали, все эти ужасы остались за спиной, и я был счастлив, что дети ничего не увидели.

— Мы же с тобой вместе... — произнёс он трепыхающимся голосом и посмотрел беспомощно. — Проезжали мимо дома, остановились, ты мне всё рассказал... Или не с тобой?

— Не со мной. С кем-то другим.

И ни с кем другим, парень, ты мимо своего дома тоже проезжать не мог, во всяком случае, до бегства. Получается, позже? Во время этих десяти лет, которые корова языком слизнула? Получается, ты был после похищения в Хармонте? Любопытная новость...

Я вёл его на второй этаж показать комнату, где он будет спать. Мы решили отдать ему учебное помещение, в котором девочки под присмотром соседей-учителей грызли гранит знаний. Здесь была уйма занятных вещей, способных увлечь незаурядное воображение гостя, но главное, в комнате стоял удобный диванчик — на нём и постелили.

Потолок украшало большое объёмное фото звёздного неба. Фото было активное, при желании заполняло всё пространство, транслируя изображение на окружающие поверхности. Я пожелал, активировал простенькую схему, ни к чему не притрагиваясь: хотел сделать гостю сюрприз...

И сделал.

Светлячок упал на корточки, скрючился, тоненько закричал:

— Не надо! Пожалуйста! Не хочу в пустоту! Пожалуйста!

Я среагировал мгновенно: выключил фото, вывел свет на максимум, прижал мальчика к себе («Дэниэл, всё хорошо, ты дома...»), а он трясся в моих руках и бормотал:

— Чёрное стекло... Звенит... Не надо звенеть, надо наполнить... Сожмите небо, ну пожалуйста... Очень много... Холодно...

Истерика длилась несколько минут, и всё это время он мерцал так, будто его разрывало изнутри. Прибежали мои, хором парня успокоили, согрели, привели в чувство... Как я мог забыть про болезненную неприязнь Светлячка к пустоте и черноте?! Стремление заполнять и организовывать пространство, непрерывная потребность в свете — это же не бзик, это его суть! Непреодолимая тяга к собиранию пазлов... Похоже, неприязнь превратилась в фобию. И вряд ли на пустом месте. Физиология аномала всегда идёт под руку с психикой. Что-то с ним стряслось за десять лет, чем-то он заплатил за консервацию детства...

Вспомнилось, что он говорил десять лет назад про Горгону, мою будущую жену. По его словам, небо Горгоны всегда чёрное, а нужно, чтобы там были созвездия. Я зажигаю созвездия, жаловался он, а ей не нравится. Конец цитаты... Как я забыл? Оно и понятно, столько лет прошло... Всегда он не любил тёмное небо, сильно не любил. Мечтал наполнить его яркими звёздами-лампами, освещающими по ночам Землю...

Когда все угомонились, ко мне подвалил отец.

— Я слышал твой разговор с Андреем насчёт Чистых, — сказал он. — Надо кое-что обсудить. Пойдём-ка...

Мы сели в беседке, на воздухе. Типа покурить, никаких подозрений.

— Расскажу на всякий случай, мало ли что, — начал отец. — Просто чтобы ты знал...

Вступление мне резко не понравилось. А сам рассказ — ещё меньше.

Его наняли найти пропавшую девчонку. Богатая семья. Не магнаты всесильные, нет, просто обеспеченные люди. Они, как и все, бывают несчастными и нуждаются в помощи сыщиков. А мой отец — профи, столько лет в сыскном бизнесе. Только в последние годы снизил активность из-за внучек, тем более, с деньгами проблем давным-давно нет. Но за некоторые дела брался, если считал важным или самому было интересно.

Суть дела. Дочь клиентов ушла в Общину Чистых, обет дала в шушарской коммуне, там и поселилась. Принудительно её не вытащить, она совершеннолетняя, ей восемнадцать, а Община легальна. Родители страдали, но сделать ничего не могли. Навещали по графику, это уставом секты разрешалось. И вот теперь их дочь пропала уже из Общины. В Шушарах её нет. Главные тамошние бабы заверяют, что она потеряла веру, ушла домой и с этого момента в ответе сама за себя. Врут прямо в глаза родителям, они-то знают, насколько упёрта их дочь в своей чёртовой «вере», и что она категорически не желала возвращаться. Пытались ходить по другим коммунам — везде отфутболивают. Подали заяву в полицию, но там к происшествию отнеслись с нескрываемой формальностью: сходили разок в коммуну и удовольствовались объяснениями насчёт потери веры. Объявили в розыск и на этом — всё. Родители пытались простимулировать деньгами следователя и оперов, однако те шарахались и вели себя странно. Пришлось через знакомых выходить на полицейское начальство, которое по секрету шепнуло родителям, мол, деньги тут не сработают, и вообще ничего не сработает, отступитесь... Таковы исходные позиции.

Что, вообще, представляет из себя эта Община, спросил я отца. Как-то не очень я этими делами интересовался, мало ли сумасшедших и обманутых скопилось вокруг Зоны. Но оказалось любопытно. Секта появилась «снизу», естественным образом, по инициативе безымянных подвижниц. Коммуны располагаются вблизи от Кольцевой автодороги, по которой проходит граница Зоны. Оказывается, их цели более чем благородны — спасать наш грязный мир от проникновения настоящей, вселенской нечисти. Они ходят к Периметру, рассаживаются по границе Зоны и часами сидят, молятся, чтобы нечисть не росла. Уверены, что именно они удерживают Зону в нынешних границах. Сначала подвижницам приходилось туго: самим добывать пропитание, обеспечивать себя всем прочим, необходимым для выживания, но главное — проникать за колючку. С некоторых пор всё изменилось. Во-первых, появились деньги, во-вторых, теперь их пропускают к границе Зоны свободно и чуть ли не официально. То есть кто-то им покровительствует, финансирует их деятельность, кто-то, обладающий реальной властью. Заявлено, что Община живёт на пожертвования, причём, жертвователи желают остаться неизвестными. Что ж, их право...

— Эта секретность крайне дурно пахнет, — заявил я ему.

— Дурно пахло бы и без секретности, — ответил он.

Ночь прошла спокойно. Я наконец-то выспался вволю, редкий случай, и поднялся как раз к очередному скандалу.

Утренние детки, предоставленные сами себе, решили улучшить мамину «малую горку». В канавке возле бани нашли красивое высокое растение, усыпанное розовыми цветочками, принесли в оранжерею и аккуратно пересадили на «горку». Для чего взрыхлили землю и выкопали что-то явно ненужное — невзрачную такую палку с шишечками. Хотели помочь маме, порадовать её... Как же она разорялась, обнаружив замену!

— Вы зачем дельфиниум угробили, горе вы моё?! Вы понимаете — селекционный дельфиниум, с двойным цветом!!! Поменять на люпин, на сорняк!!! Эх... амебы вы недомитозные, а не девчонки!

— Ну, мама, — ныли недомитозные амебы, — он некрасивый, на дельфина совсем не похож, эти шишечки дурацкие...

Русских слов Светлячок не понимал, но от тона испуганно втянул плечи. Вот тебе и любитель красоты. Похоже, его роль в диверсии не ограничивалась простым созерцанием.

— Эти «шишечки» потом превратились бы в роскошные колокольчики, — громыхала Натали. — А вы! Теперь кальварию на две недели раньше придется в грунт высаживать...

Тяжелые цветки физалиса-М3, сиречь кальварии, я не любил, хотя сам доставил семена из Зоны. Мрачные они какие-то, а когда раскроются, раскинут лепестки крестом, — взгляд их квазиглаза неприятный, давящий. Говорят, этот плод съедобен. Бр-р-р... Их едят, они глядят...

Я вообще не сторонник дико модных ныне цветов-мутантов, мне всякой такой экзотики и на службе хватает...

Кальварию я не любил, но промолчал, сейчас Натке под горячую руку лучше не попадать. Весь вчерашний день она сдерживалась, но есть же предел. Я её отлично понимал. Чтобы снять напряжение, мне пришлось расконсервировать и отдать ей подарок, приготовленный мною на близившийся день рождения. Это был мешок, наполненный галькой аж с самого Чёрного моря, — настоящей, без обмана. Для украшения «альпийской горки». Как я радовался, что у меня есть такой сюрприз, втайне гордился... Ладно уж, чем не пожертвуешь ради семейного спокойствия.

Ближе к вечеру позвонил Эйнштейн. На том мои счастливые дни закончились.

Глава 7

Глава 7. Румба пьяного мужчины

Я выкатил «Лэнд Ровер» и двинул к началу Трассы, где мне предстояло пересесть на «махолет» и добираться до Новой Голландии своим ходом.

(Почему «махолет» назван именно так, не спрашивайте, — он ничем не машет и никуда не летает. Это миниатюрный автомобильчик, — один седок и минимум груза, — не имеющий ни электрического двигателя, ни бензинового, ни дизельного. Колеса приводит в движение инерция массивного маховика, раскрученного в точке старта. И ее, инерции, только-только хватает на перегон Приют — Новая Голландия. Иногда не хватает и приходится переходить на запасной движитель, на педальную тягу.

Отец выехал из Надино за мной следом, у него были какие-то собственные дела, которые не могли подождать.

Натали осталась с детьми одна, как укротительница в клетке с хищниками.

Почти весь путь мы с отцом катили друг за другом, сначала грунтовыми проселками, потом второстепенными дорогами, в хлам разбитыми, затем выскочили на более-менее сохранившееся Московское шоссе. Там разделились: он поехал прямо, в Шушары. Я свернул влево, и вдоль КАДа добрался до здоровенной развязки, где начинался Северо-западный скоростной диаметр. Там же начиналась и Трасса.

«Переобуваться», как мы называли смену транспорта и, вообще, готовиться к походу в Зону следовало в Южном приюте. Я уже получил свой личный тактический комплект и прочую экипировку, когда меня окликнул знакомый вертухай в старлейском чине. Относительно знакомый, фамилию его я не считаю нужным запоминать. Крайне мерзкий тип, если честно. Дурак и хам.

Хамить он начал с первых слов:

— Что, Пэн, вы с начальством по очереди?

— В каком смысле?

— В смысле, жену твою по очереди пялите, гы-ы-ы-ы... Не тупи. В Зону по очереди ходите: он оттуда, ты туда. Ни на минуту не оставляете своих подопытных без присмотра, да?

— Подожди, — не понял я; реакцию на хамство решил отложить на потом, а то так и не узнаю, что хотела проквакать жаба. — Что значит «он оттуда». Кто?

— Ты тормоз, Пэн... Объясняю медленно, для особо одаренных. Напрягись и постарайся понять. «Кто» — твой лучший друг Илья. «Оттуда» — из Новой Голландии. Я думал, вы на дороге встретились. Разминулись? Он минут пятнадцать как отбыл... С секретуткой, годной такой девчонкой... Ее вы тоже по очереди, гы-ы-ы-ы?

Мерзкая, мерзкая жаба... Однажды, вне службы, я уже пытался обучить его вежливости... Получилось не очень удачно, и старлей обнаглел окончательно. Но я держусь, я стискиваю зубы и уточняю еще раз:

— Илья Эбенштейн?

— Нет, блин, покойный Илья Муромец... Знаешь, твоя тупость даже перестала забавлять... Двигай, куда двигался.

Жаба отправилась заступать на дежурство, но я двигать никуда не стал... Отошел в сторонку, призадумался.

Торопиться не надо, если сталкиваешься с чем-то непонятным. В Зоне соблюдение этого правила спасло немало жизней... А здесь почти Зона. И я столкнулся с непонятным.

К тому же наглость старлея Бесфамильного заслуживала наказания... Он думает, если его так раскормили — на две головы меня выше и даже в плечах пошире, что редкость, — то можно хамить Питеру Пэну безнаказанно? Ошибка... Даже его умение ломать ладонью кирпичи и другие стройматериалы не дает индульгенции. И прочее, чему его натаскали в области членовредительства, — не дает.

Но всему свое время. Первым делом наши непонятки...

Итак, Эйнштейн покинул Зону и уехал. Куда? Кто ж его знает, пути начальства неисповедимы.

Но все дело в том, что Эйнштейн затребовал меня на службу, выдернув из дома и семьи, сказав, что ситуация экстренная.

Очищенный кусок Зоны, бывший Лоскут, стремительно перестаёт быть безопасным — монструозный город заново прорастает на крохотном клочке земли, отнятом у него непонятной внешней силой. Включая, разумеется, Новую Голландию.

Зона возвращает своё. Проблема в том, что совокупность аномалий и их распределение радикально меняется, и на нашем острове тоже. Прежние карты недействительны, остров буквально пожирается Зоной. Жить там с каждым часов становится опаснее, а работать и вовсе невозможно. Поэтому базу с Новой Голландии частично сворачивают и эвакуируют на Большую землю, а Виварий — полностью. Мера якобы временная, но... Все знают поговорку о том, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Понятно, что моё присутствие в данных обстоятельствах совершенно необходимо... Вот что сказал мне Эйнштейн, заставив своего адъютанта и заместителя седлать коня и отправляться в дорогу.

И вдруг оказывается, что сам он покинул Зону. Почему? Что изменилось?

Я позвонил ему — телефонный номер босса был недоступен. Ещё интереснее. Находись он по ту сторону Периметра — нет вопросов, какая сотовая связь в Зоне? Но выключать телефон здесь, по эту сторону, не принято и чревато неприятностями. Или случилось что-то серьёзное?

Из форточки караулки (позицию для размышлений и медитаций я занял неподалеку от нее) доносилось нечто шансонно-хрипато-мерзкое. И громкое, мешающее думать. Я мог заткнуть динамик прямо отсюда, мог вообще обесточить всю караулку, но не спешил с диверсией. Мелко, Хоботов... Оставить старлея-жабу коротать суточное дежурство без музыки и кофе хорошо, но мелко. Недостойно Питера Пэна...

Позвонил секретарше Илоне... Дисциплинированная девушка — ответила на вызов сразу. Да, она за рулём. Едет в Тосно, в наш тамошний офис. Где босс? Она не в курсе, он свернул на Колпино. Зачем ему в Колпино? Не знает. Не просил ли он что-нибудь передать Петру Панову? Не просил. Вообще-то у неё задание — нарыть максимум информации на некую женщину. Он дал ей фото этой особы, дал допуск к своему компу. Фото требуется пробить по всем возможным инстанциям. Сказал, это важно.

Мда... Допуск к своему компу... Другой бы начальник пробкой вылетел с должности за этакое отношение к режиму секретности. В лучшем случае. В худшем — присел бы лет на пять-семь, угоди инфа не в те руки... А Эйнштейну все как с гуся вода. Он у нас вроде скунса, только наоборот: скунс в момент опасности выделяет лютую вонь, а босс — располагающее к нему благоухание... Так и живем. Так и трудимся.

— А что с эвакуацией Вивария? — спросил я.

— Пэн, я не знаю. Босс вдруг вызвал к Приюту. Отдал эту фотку...

— Мне он звонил при тебе?

— Не видела.

— Не видела, не знаю, не в курсе... — передразнил я в сердцах и отключился.

Зря её обидел. Мой вопрос про звонок — идиотский. Ясно, что человек-антискунс мне позвонил в то же время, что и ей, вызвал нас практически одновременно, учитывая, что ехать ей ближе, чем мне. Или её вызвонил пораньше, чем меня.

В принципе, он мог позвонить мне и непосредственно из Вивария: в дежурке, если попросишь, переключат с проводной связи на мобильную. Сделал ли так Эйнштейн?

Номера в нашей системе не определяются, откуда был звонок, неизвестно. Но добраться от Новой Голландии до Южного приюта за столь ограниченное время он никак не мог. Получается, либо уже находился в Южном приюте, либо звонил откуда-то из Ленобласти.

Главное, зачем всё это?

И что за важное фото?

Надо бы выяснить, но я не успеваю. Южный приют неожиданно сотрясает дикий истошный вопль. Я его, в принципе, ждал с минуты на минуту, — но даже для меня он неожиданный.

Вопль звучит, и звучит, и звучит. Его автора можно смело зачислить в аномалы — не бывает у нормальных людей легких такого объема.

Короткая суматоха. Вычисление источника звука. И — дивная картина: старлей Бесфамильный трясет своей правой клешней и вопит. На полу караулки остатки электрочайника живописно перемежаются с лужицами кипятка. Впрочем, малая часть пластмассы чайника — на руке старлея, намертво сплавилась с кожей. А кипятка на долю жабьих штанов досталось немало, и нижняя часть старлея совершает какие-то странные и извивающееся движения, что вкупе с семафорящей клешней выглядит как экзотический танец далекой южной страны...

Вопль, глушивший все и всех, наконец смолкает. И в тот же миг вся сцена обретает идеальную завершенность, потому что хрипатый голос из динамика орет:

Сожрали, гады, ПатрисА Лумумбу!

А Чомба в кабаках танцует румбу!

Духоподъемное зрелище... И саунд-трек идеально соответствует видеоряду. Камера внутреннего наблюдения снимает сейчас клип тысячелетия, рутуб взорвется почище этого чайника...

Я доволен и отомщен. Мина сработала как надо и с кем надо, а то иногда страдают невинные (условно невинные, — не в том, так в этом любая жаба виновата).

На правах главного здесь эксперта по электричеству комментирую:

— Устав караульной службы не надо было нарушать и чаи гонять на посту... А если уж «левую» розетку протянул, так заземли, как положено!

Возвращаюсь к своим баранам. В смысле, к непоняткам в Виварии.

* * *

Выяснил: никаких просьб подключить Виварий к мобильной сети не было. Эйнштейн вышел из Зоны, дождался Илону и преспокойно уехал. Со мной он связался, видимо, сразу, как «переобулся».

Тогда я позвонил из дежурки прямо в Новую Голландию. Ответил начальник караула. Я попросил перевести звонок на Авдотью, что он и сделал.

Эвакуация приостановлена, рассказала фрау Лихтенгаузен. Она не паниковала, не умеет, но тревогу в голосе я слышал отчётливо.

Да толком и не начиналась эвакуация: сотрудники упаковали самое ценное из лабораторного и прочего имущества, сидят на чемоданах, ждут. Босса не поймёшь, то давай-давай, то — до утра потерпит. На самом деле — не потерпит, ситуация далека от катастрофичной, но осложняется на глазах. Зона начала наступление с краев Лоскутка к его центру. Это очень некстати, ведь здание Бутылки как раз на западном краю, так что времени в запасе немного. Новая Голландия пожирается неравномерно, с двух сторон — от Крюкова канала и от Адского; каналы, кстати, уже загажены, кроме обычных Кислых Ершей в них завелись Стальные Волосы и Ледяная Пехота.

С берегов дозорные сбежали, трое вляпались, кто в Сучью Прядь, кто в Костоломку. В общем, нет больше нашего удивительного оазиса... Почему Эйнштейн покинул базу? Может, потому что капитан никудышный, предположила Авдотья с горечью. Настоящий капитан не бросает тонущее судно. Хотя, справедливости ради, последние сутки Илья несколько не в себе, то весёлый через край, допекает всех своими еврейскими анекдотами, то впадает в такую задумчивость, что не дозовёшься... Фотография? О, она-то как раз очень при чём. Илья заставил-таки Жужу изобразить ту «женщину с волосами», которая наблюдала за островом с крыши дома. Получилось, видимо, хорошо, поскольку босс, запечатлев портрет незнакомки, возбудился, как юнец, собрался и отбыл на Большую землю, назначив её, Авдотью, за старшую...

Надо что-то сказать на прощание, приободрить, и я посылаю зампомеду заряд позитива в виде моей фирменной шутки:

— Эвакуация — не эякуляция, можно и приостановить. Вы держитесь там, помощь придет.

Кое-что наконец прояснилось. И всё равно поведение Эйнштейна оставалось непонятным.

Забудем про него, подумал я. Вопрос сейчас один: что делать мне лично? Отправляться в Виварий и заниматься эвакуацией, выполняя крайнее распоряжение начальства? А если его отмена до меня не дошла чисто по техническим причинам? Устройства связи, знаете ли, иногда ломаются и без участия Питера Пэна или его дочерей.

Для очистки совести я позвонил в Гатчинский филиал ЦАЯ, затем — в наш офис в Тосно. Ни там, ни там Эйнштейна не ждали и ничего определённого про него сказать не могли. А в Колпино, куда, по словам Илоны, он направился, никаких ведомственных объектов нет...

Из головы не выходила новость, сообщённая мне Авдотьей. Благодаря Жуже теперь существует изображение женщины, безусловно причастной к нападению на Новую Голландию. Это враг. Изображение второго врага мне показал господин Бабуин. Оба этих человека (человека ли?) болтаются то ли в Зоне, то ли где-то в Ленобласти, и какие у них цели, знает только дьявол.

Натали там одна с детьми. А её муж и защитник в полусотне километров от дома. Это в корне неправильно...

Почему я до сих пор здесь?

Собственно, решение было мною принято сразу, как я узнал про странный финт босса, просто я тогда его не осознал. А теперь я объяснял сам себе, почему должен поступить именно так и не иначе.

В любой непонятной ситуации моё место — возле семьи, постановил я, сдавая снаряжение обратно. Конвоировать из Вивария три десятка опасных аномалов, — работа для вертухаев, не для Питера Пэна.

Как же девочки обрадуются моему возвращению, все трое, и Светлячок тоже, новый член семьи, куда ж без него, и как я им всем обрадуюсь! — думал я, пришпоривая свой «Лэнд Ровер»...

* * *

Я приближался к дому, в голове вертелась дурацкая строчка дурацкой песенки: «А Чомба в кабаках танцует румбу!», привязалась, приклеилась, но я ее не гнал, пусть... Приятные ассоциации вызывает.

Так, под румбу, и доехал. На первый взгляд — порядок, охрана на месте, ворота закрыты. Солнце садится который час, всё не может сесть. Белая ночь, ёптыть.

Загоняю внедорожник во двор... Опа!

Автомобиль Эйнштейна! Начальник собственной персоной — у нас в гостях!

Вижу близнецов, уныло сидящих на скамейке, и что-то сжимается в моей груди. Час возмутительно поздний, они не спят. Мальчика не видно. Дом тёмный, света в окнах нет. Не похоже на порядок...

Девочки спешат навстречу мне.

— Почему не в кровати? — спрашиваю строго.

— Не заснуть, — отвечает Аня.

— А вы пробовали?

— Мама нас уложила, — вступает Марина. Говорит таким тоном, как будто защищает маму. — Потом мы не выдержали и встали.

— А Светлячок?

— Он спит.

Хочу пройти дальше — не пускают. Перегородили путь в узком месте, не обойти.

— В чём дело?

— Не ходи в дом.

— ...Мама заболела.

— ...Заразилась от дяди Ильи.

— ...Мы хотели его вылечить, но он в шлеме.

Выпалили всё это единым махом и схватили меня за ноги, буквально повисли.

— Хорошо, — говорю, — в дом я не пойду, обещаю. А ну пустите.

Отпустили.

Минуя крыльцо, иду вокруг дома, потому что заметил: на траве с той стороны, где должна быть тень, странные блики. Оказывается, в оранжерее горит свет, падает из окон. Близнецы сзади подпрыгивают в ужасе: «Папа!» Не обращаю внимания, подхожу к стеклянной стене зимнего сада и смотрю...

Лучше бы я этого не видел. Поздно понимаю столь очевидную вещь. Нельзя мужчине видеть любимую женщину в таком виде и в такой ситуации.

Вот как они, значит, «больны»...

Наверное, я куда-то ударил, не знаю, куда, потому что стекло вдруг осыпается, а кулак мой в крови. Они вскакивают. Эйнштейн действительно в защитном шлеме. И больше на нём ничего нет. Голый, но в шлеме — прикольно. С ним рядом какая-то женщина, тоже голая, поразительно похожая на Натали; какая-то чужая, незнакомая женщина... Я разворачиваюсь и бреду обратно. Кто-то хватает меня за руки и отчаянно кричит: «Питер, не уходи!», — какое красивое, драматическое контральто. Я отмахиваюсь, не глядя, опять попадаю кулаком, теперь во что-то мягкое и тёплое, слышен вопль боли и мне нравится, как он звучит. Больше меня никто не задерживает.

Сажусь в свою машину. Ворота открыты, не успел я их закрыть, очень кстати. Последнее, что вижу, прежде чем дать по газам — провожающие меня закаменевшие лица близнецов, но это проходит мимо чувств и сознания...

Потом — разбитое шоссе, с огромной скоростью несущееся мне навстречу. Внедорожник кидает и подбрасывает — мне плевать. Куда еду? Плевать. В голове крутится, циклится, повторяется бессмысленная фраза: «Как же так?!», ничего с ней не сделать, не выкинуть из башки, не раздавить. Только вместе с головой. Эта идея вдруг кажется спасительной, остаётся повернуть руль и пустить машину вбок, в лес, и я почти уже делаю это, я вижу, что будет дальше, мне нравится эта картинка, но тут я замечаю, что нагоняет другая машина, настойчиво сигналя фарами.

Торможу на обочине.

Он останавливается следом. Выскакивает и бежит ко мне. Без шлема, шлем лежит на пассажирском сиденье, зато успел одеться, надо же. Смог меня догнать... Пятьдесят лет ему, супермену, думаю я. Той женщине, которую я называл женой, двадцать шесть. Фу.

На что она запала, на его пошлые еврейские анекдоты? Ну, так теперь и я стал персонажем одного из таких анекдотов.

— Питер, послушай, я не понимаю, как это вышло! — кричит он, подбегая. — Наваждение! Ты только пойми, у нас с ней ничего раньше не было, это в первый раз!

Я тоже покидаю салон машины. Он стоит возле меня и чего-то ждёт, тяжело дыша.

— В одежде ты похож на человека, — говорю ему. — Зря раздевался.

Он жалко улыбается. Наверное, ему ошибочно показалось, что я вменяем, если могу острить.

— Ты прав, я дерьмо. Но я же к ней по делу приезжал. — Он суетливо роется в пиджаке. — Вот, фотографии хотел ей показать. Мне кажется, это важно. И тебе, кстати, тоже, посмотри...

Я выбиваю бумажки из его рук.

— Насрать. Я уволился.

— Ну подожди, Питер, не руби с плеча, — всё суетится и суетится он. — Подумай хорошенько, оцени ситуацию...

Он говорит, а я вдруг ощущаю странный запах... даже не запах, а так, еле ощутимое благоухание, дуновение чего-то крайне приятного... и кулаки мои разжимаются, уходит из души пустота, сменяясь удивлением: чего, мол, я так разошёлся... и я понимаю, что аномал Эйнштейн включил свою летучую химию, то ли непроизвольно, то ли намеренно выпускает в воздух транквилизирующую смесь, и одного этого понимания мне достаточно, чтобы стать собой. Выброс адреналина сводит к нулю все его усилия. Ярость туманит рассудок, и я бью без замаха.

Остатков разума хватает только на то, чтобы в последний миг смягчить удар. Ведь мог и убить, у меня это просто.

Он падает. Из сломанного носа течёт кровь. Он поднимается, не прикрываясь, не собираясь сопротивляться, хотя, я же знаю, как он умеет драться, и гнев мой чуть стихает. Второй удар становится последним, я переключаюсь на его авто, на преследовавший меня УАЗ (Эйнштейн почему-то предпочитает российские внедорожники), — и разом закорачиваю всю электрику. Бахаю со всей мочи, не сдерживаясь — на эмоциях. Не удержавшись, сжигаю ещё и телефон в его кармане; он узнает об этом, когда захочет вызвать подмогу... Голова тут же наливается тяжестью, комом подступает тошнота. Перебрал. Автоматически достаю пластиковую баночку и кидаю в рот горсть «энерджайзеров».

— Не надо за мной ездить, — говорю Эйнштейну. — «Дядя Эли».

Мой отец, наверное, его бы убил.

Он с тоской смотрит на свою тачку, из-под капота которой идёт дымок.

Я залезаю обратно, завожусь и выруливаю на дорогу.

— Питер, прости, — произносит он мне вслед.

Ничего не отвечаю. Всё — мимо сознания.

Я знаю, куда надо ехать — в Тосно. Даже знаю, зачем.

Итак, семьи у меня теперь нет, думаю я с холодным спокойствием. Или не со спокойствием, иллюзия которого, возможно, является вариантом истерики? Неважно. Семьи всё равно нет. Ради чего жить?

Отключаю телефон, потому что меня тоже нет. Ни семьи, ни меня.

Близнецы...

Маришка и Анюта — они есть. Для них я в лепёшку расшибусь, но ведь они теперь сами по себе, отдельно. Это не та семья, ради которой я до сих пор жил.

Значит, придётся найти новый смысл жизни, если прежний изговнили.

Глава 7 (продолжение)

«Сметанка» — заведение ночное, но из приличных. Для господ, а не для лузеров, хотя лузеры сюда тоже прутся в надежде ухватить работёнку. Заведение со стриптизом, иногда даже с шоу. Самое место, чтобы уважаемому человеку (вроде меня) напиться...

Сразу за входными дверями стоит банкомат «Глобо-банка» — в заведении, разумеется, принимают к оплате банковские карточки, но и наличка клиентам зачастую требуется. Научно-технический прогресс пока не минимизировал платежные терминалы до размера, позволяющего разместить их в трусиках стриптизерш...

Мне же банкомат напоминает о приземленно-житейском обстоятельстве: напиться толком не на что... Но когда отсутствие денег составляло проблему для Питера Пэна? Правильный ответ: никогда.

Уверенно подхожу к заветному ящику, вставляю в него прямоугольный кусочек пластика, — от руки раскрашенный, он напоминает карту, на которую переводят кошкины слезы, именуемые моей зарплатой (или, переведя на жабье кваканье, — денежным довольствием).

Сходство, честно говоря, отдаленное, но камера видеонаблюдения над банкоматом стандартная — то есть дешевая, с паршивой разрешающей способностью...

Банкомат не должен бы реагировать на столь грубую подделку, но когда рядом Питер Пэн, эти железяки покладисты, как щедро оплаченные шлюхи, — высвечивается запрос пин-кода, я ввожу первые пришедшие в голову цифры.

Дальше происходит пантомима, предназначенная исключительно для недреманного ока камеры: я делаю рассерженное лицо, по моим губам хорошо читаются слова великого и могучего, в приличных изданиях заменяемые многоточиями...

Вплотную надвигаюсь на банкомат, даже замахиваюсь кулаком, но не бью, — с крайне разочарованным видом извлекаю пластиковую фальшивку и отхожу. А в другой руке уже лежит горсть скомканных пятитысячных купюр, незаметно извлеченных из лотка.

Разумеется, я мог выдоить тупую финансовую корову до донышка, досуха. Но не хотел сейчас тратить время, стирая память агрегата и выясняя, куда идет сигнал от видеокамеры... Кто сказал: «воровство»? Не смешите. Бенефициары «Глобо-банка» сидят на моей бывшей родине, а она мне слегка задолжала. Хотя... если бы тут стояла железяка другого банка, ничего бы не изменилось... В конце концов, все банкиры одного поля ягоды, паразиты и кровососы...

Мелкая бытовая проблема решена. Следующий пункт программы — в хлам напиться.

Магомет, бармен, выставляя по моему требованию бутылку скотча и стакан, изумляется:

— Ты же не пьёшь с воскресенья до пятницы, Пэн! А сегодня как бы четверг?

— Уволился, — объясняю ему. — Теперь можно.

— Что с рукой? — показывает на мою перевязанную кисть.

— Со стеклопакетом не сошлись во мнениях...

Тосно далеко не Куршавель и не Лазурный берег, — все вокруг либо пиво сосут, либо водку глушат, один я такой из себя аристократ со своим виски. Но привычки детства неискоренимы. В тринадцать лет я причастился первой бутылкой «Джека Дэниэлса» — купленной вскладчину, на шестерых недорослей, — и с тех пор не изменял первой любви... Второй, кстати, не изменял пока тоже...

— Уволился, значит... — задумчиво произносит бармен и смотрит на меня изучающе. — Когда соскучишься по мужской работе, приходи. Примем, как брата.

Знаю я его работу — подчищать из музеев, архивов и частных собраний то, что не успели вывезти в процессе эвакуации. Ценностей осталось немало, эвакуация была хаотичной и мало отличалась от бегства. Зона разрасталась из первоначального гнездовья в историческом центре, пуская подпространственные каналы в другие районы города и создавая там новые «пятна», которые росли, сливались, занимая всё новые территории. Если власти и хозяева промышленных предприятий имели очень ограниченное время для спасения городского имущества, то что же говорить о населении...

Он понимает, о чём я думаю, и раздражённо взмахивает рукой:

— Э! Ты не прав, Пэн. Я не предлагаю плохого. Ты ведь бывал в Хармонтской Зоне?

— Бывал — не то слово.

— Нужен проводник или этот, как его... консультант. Новые ловушки, кругом пакость незнакомая... Ты в последние дни ходил в Центр?

— В Центре — Лоскут. Знаю.

— Откуда это дерьмо свалилось? Как будто шайтан сблевал. — Он придвинулся и зашептал, умудряясь перекрикивать, вернее, перешёптывать громкую музыку. — Но ходить надо. Выручай, Пэн, если взаправду уволился. Деньгами не обидим.

— О новой работе буду думать завтра, — вру я ему. — Сегодня я танцую румбу. В кабаках. Здесь ведь кабак, да? А моя девичья фамилия Чомба, и не смотри на цвет кожи...

Не буду я думать о работе ни завтра, ни послезавтра. Пошла она в поросячью задницу.

Другие мысли разъедают мой мозг, имя которым — сомнения. Марина и Анна... мои ли это дочери? Кто их отец? С одной стороны, близнецы — не простые «дети сталкеров», оба их родителя, безусловно, аномалы. Но ведь Эйнштейн, как и я, тоже отмечен Зоной... Вопрос сидит в мозгу, как ржавая игла, мысли — настоящая пытка...

Хлопаю стакан, не замечая вкуса. Тут же наливаю второй.

— Закуси, Пэн.

— Отгребись.

Скотч быстро делает своё дело. Я смотрю на подиум, где пластично обнажается грудастая плясунья, и мысли естественным образом меняются.

— Мага, — зову бармена, — твоих танцовщиц можно трахать?

— Танцовщиц — нет. Есть специальные девочки. — Магомет обводит хозяйским взглядом зал. — Позвать?

— Позже, — говорю и наливаю третью.

— Частишь, Пэн, — замечает бармен укоризненно.

— Отгребись, халдей...

Он не обижается, отваливает... Очень жаль, что не обижается. Но мне, по большому счету, все равно, кого сегодня обидеть.

Прямо передо мной сидит за столиком какой-то хмырь, по виду — типичный очкастый nerd,в компании с дамой, и...

(В голове у меня появляется отец и занудно поправляет: живешь в России, так говори по-русски, — не нерд, а ботаник... Привет, алкогольная шизофрения.)

Однако как хмыря ни называй, но его дама — явно из «специальных девочек». Лицо у ботаника растерянное, словно он не знает, как здесь оказался и что ему делать. Девочка, как ей положено, раскручивает потенциального клиента на солидный заказ. А он на меня нагло пялится, да еще нацепив очки, что делает взгляд вдвойне оскорбительным... Сейчас сниму с него окуляры — аккуратненько, двумя пальцами — и...

Но на его ботаническое счастье за соседним столиком образуется маленький скандал. Другой хмырь приличного вида не может расплатиться с официантом, дескать, бумажник потерял, и тогда этак по-соседски просит у ботаника денег в долг. Уверяет, что сейчас сбегает домой и вернёт, живёт тут рядом. Предлагает в качестве залога наворочанный планшет. Ботаник деньги даёт, от залога отказывается («...Да верю я вам, да разве это деньги?»), но планшет ему буквально впихивают в руки. Что ж ты делаешь, кретин четырехглазый, думаю я, не вмешиваясь.

Должник убегает, но я терпеливо жду продолжения, не забывая регулярно подливать в стакан, — мизансцена знакомая, только очкастый лох способен купиться на такую дешевку.

Дождался, — минут через десять в кафе входит новый хмырь, уверенно подваливает к ботанику, представляется братом должника, объясняет, что брата неожиданно вызвали, после чего возвращает деньги, забирает планшет, рассыпаясь в благодарностях, и исчезает. И вдруг снова появляется первый — с деньгами. Требует назад свой планшет. Никуда его, типа, не вызывали, никакого брата у него нет, а в планшете куча бесценной информации, стоимость которой выражается суммой с многими нулями... Стандартная разводка вековой давности. Тут же стол обступают два свидетеля, которые всё видели, а Магомет из-за стойки им всем кричит, чтоб разбирались на улице. Халдея можно понять. Или Магомет в доле? Плевать...

Я сползаю с табурета.

— Ребята, — говорю, — на улице и правда больше места. Идёмте. А ты сиди, без тебя обойдёмся, — останавливаю ботаника.

— Ты кто? — спрашивают они.

— Я Питер Пэн, сказочный персонаж. По четвергам я защищаю детей и юродивых. Не повезло вам с днем недели, ребята... Приходите в пятницу, а? По пятницам у меня по графику инвалиды-колясочники.

Под эту белиберду мы покидаем заведение, на улице хорошо, прохладно.

Проспект Ленина в городе Тосно подсвечен горящими через один фонарями — не Бродвей, прямо скажем. Спиртное действует, как надо, — уже подействовало. Тоска быстро тонет в мутной глубине, зато на поверхность всплывает ярость.

— Ну что, персонаж, — цедит «должник». — Ты за того лоха будешь платить? Или кто, твой юродивый? Сладкая парочка. Квартиры, машины у вас есть, подружки?

Крутой, чё.

Они обо мне явно не слышали. Это не моя проблема, если не слышали... Возле ступенек, прямо в пешеходной зоне, стоит «Опель-рейтар», умеренно новый, умеренно дорогой. «Свидетели» достают из багажника ломики, придвигаются.

Бью, не сдерживаясь. Хватит сдерживаться. На рефлексах, когда думать не надо. Не желаю больше думать! Ломики... а что ломики? Врет поговорка, найдется прием... пустые руки куда быстрее. Оба «свидетеля» падают и не двигаются, один — с треснувшими ребрами, второй — с выбитой челюстью. У главаря появляется нож, что меня крупно веселит. Он на полторы головы выше, но моя рука длиннее, чем его рука с ножом, а мой кулак размером почти с его дурную башку. Я достаю ублюдка «двоечкой», подхватываю обмякшее тело, поднимаю и кидаю в лужу.

«Опель-рейтар» уродую ломиком. Машину немного жалко, но иначе никак, — воспитательный момент. Заодно, раз уж подвернулся такой удобный инструмент, ломаю руку, до сих пор сжимающую нож. Затем вторую, для симметрии. Конечности издают приятный уху треск и сгибаются под неестественными углами.

Двое первых, вместо того, чтобы тихонечко дожидаться моего ухода, начинают демонстрировать попытки вернуться к активной жизнедеятельности. Ну, сами напросились... Тому, что пострадал челюстью, я ломаю ребра. Второму, что со страдальческим видом ощупывает грудную клетку, бью ногой в челюсть. Чтобы потом не спорили, кому досталось больше.

Теперь порядок и гармония... Все трое спокойненько лежат, дожидаются, когда какой-нибудь прохожий-доброхот вызовет им «Скорую».

Возвращаюсь в кафе. Первым делом — фронтовые сто грамм победителю. Подсаживаюсь к ботанику. Он вскакивает:

— Спасибо вам!

Правильно, благодари, благодари... И тех, лежащих в луже, сходи поблагодари за свои уцелевшие окуляры... Они их дорогой ценой выкупили... Не пошел. Все ботаники по жизни тупые. Этот сам не догадался сходить к луже, а объяснять мне лень. Спрашиваю, показывая пальцем на его даму:

— Ты будешь её трахать?

— А что?

Критически оглядываю девицу. Нет, не мой типаж... Слишком напоминает фигурой одну подтощалую мразь...

— Пусть катится. Хочу с тобой поговорить.

— Конечно, с удовольствием поговорю.

Она молча возвращается на исходную, к стойке... Я приканчиваю бутылку оставленную у ботана на столе, приношу вторую и продолжаю разговор:

— Кто такой? Давно здесь?

Оказывается, недавно. Кто бы сомневался. Риэлтор, спец по недвижимости, открыл свою фирмочку.

— Почему в Тосно?! — Бах! Чей-то громадный кулак лупит про столу, звенит стекло, трещит столешница; с удивлением понимаю, что кулак — мой. — Кто разрешил? Почему Питер Пэн не в курсе?

Ботаник торопливо оправдывается: мол, родился и учился в Питере, там же, в крупном агентстве недвижимости, проработал до самого Прорыва. Когда грянуло и рухнуло, поначалу здесь с прочими беженцами сидел на вэлфере, потом уехал, как большинство, хотел начать свое небольшое дело где-то подальше от Зон и проблем, ими доставляемых... Но не начал, отчего-то потянуло домой... почти домой...

Не вслушиваюсь в словесный понос. Я занят, я воюю с винтовой пробкой новой бутылки, она какая-то неправильная, скользит в пальцах... Но я же Питер Пэн! Я победитель! Побеждаю и пробку — срываю с резьбы и выбрасываю, не понадобится. Фронтовые сто грамм победителю — из горлышка, на войне как на войне.

Ботаник продолжает нудить: что надо спросить разрешение у самого Питера Пэна, он не знал, но теперь знает и обязательно спросит... собственно, уже спрашивает.

Знакомое имя вновь делает разговор интересным.

— Недвижимость?! — сурово переспрашиваю я, силясь сообразить, чем это совпадение для меня важно. (Ах да, мне же теперь надо где-то жить...) — Валяй, занимайся... Дай-ка свои координаты. Я тебя найду. Обязательно тебя найду!

— Конечно.

Он протягивает визитную карточку. Олег Стрякин, фирма такая-то... Стрякин...

— Я б на твоем месте женился и взял фамилию жены... Понял меня?!

Кивает, уверяет, что сегодня же, не откладывая, займется поисками невесты.

— Что тут искать?! — изумляюсь я. — Вон на той и женись, на подтощалой... Щас познакомлю, пошли... Погудим сегодня вместе, а с утра в ЗАГС, свидетелем буду... Ты ведь приглашаешь, а?!

Он приглашает, но немедленно начинает выдвигать нелепые отсрочки: дескать, нужно платье невесте, костюм жениху, кольца опять же... Но я не слушаю. Мне пришла в голову новая мысль. Зачем ломать человеку жизнь? Что он мне сделал плохого? Придет домой, а там эта подтощалая, с его начальником, в оранжерее...

— У тебя есть оранжерея, Олег Стрюкин?

— Стрякин... Оранжереи пока нет... Но я построю, я давно хотел... Завтра приступлю.

— Тогда отставить женитьбу! — командую я громко, на всю «Сметанку». — С оранжереей — нельзя! Нельзя, п-понял меня?! Завтра просто пойдешь в ЗАГС и поменяешь фамилию. Понял? Повтори!

Он повторяет... И даже добавляет, что будет с утра ждать открытия ЗАГСа на улице, рядом с дверями. Молодец! Понятливый! Заберу его к нам, отличный сталкер получится! За нас, за сталкеров! — чокаюсь бутылкой с вазой на столе, отпиваю пару глотков. Бутылку подлый халдей мне подсунул с течью, только что ведь открыл, а уже на донышке...

Потом было что-то еще...

Наверняка что-то было...

Иначе переход не понятен: мы уже сидим рядом, я обнимаю Олежку за плечи, мы закадычные друзья. Ну вот прямо такие друзья... Настоящие! Не трахающие друг у друга жен...

Мы говорим за жизнь, и я чувствую, что трезвею... Плохо. Слишком быстро мой аномальный организм перемалывает алкоголь. И возвращаются мерзкие мысли...

— Вот скажи-ка мне, Олежек, что есть любовь, а?

— Любовь? Это страх потери...

— А если уже потерял, но продолжаешь любить? Парадокс, Олеженька, получился.

— Тогда любви уже нет... Самообман. Фантомные боли. Депрессия уживается с гневом и ревностью, и всё — в упаковке безумия.

— Красиво, блин, излагаешь, риэлтор...

— Много об этом думал, обстоятельства заставили.

— А надежда? Куда девать надежду?

— Надежда — одна из форм безумия. Когда от меня ушла женщина, с который мы прожили пятнадцать лет, я испытал всё перечисленное, и безумие стало первым симптомом. Помню, стою в туалете, писаю в унитаз. Долго писаю, накопилось. Смотрю на струю и с сожалением думаю: вода попусту расходуется. Смотрю на счётчики воды и думаю: почему-то не крутятся... Вот так и слетают с катушек.

— Пятнадцать лет с одной женщиной... — повторяю я уважительно. Или презрительно? Сам уже не пойму...

— Наверное, два последних года оказались лишними...

Мои достижения скромнее. Всего десять лет... И лишними из них, наверное, оказались все десять.

Потеряв интерес к семейным и мочеиспускательным проблемам риэлтора, я встаю, подхожу к подиуму, наблюдаю за ужимками новой танцовщицы. Наблюдать можно, трахать нельзя, и это как-то неправильно... Кафе плывёт, звуки прессуются и оседают слоями, как табачный дым. Потом я требую у Магомета поставить румбу, я хочу ее станцевать, о, как я ее станцую!!! Он соглашается, и уходит искать запись, но долго не возвращается и я забываю о своем желании...

Хочется в сортир. Не могу понять — зачем? Отлить или поблевать? Простая вроде бы дилемма, но Питеру Пэну никак не придумать ответ...

Кто-то кладёт мне руку на плечо. Я сбрасываю, не глядя. Но этот кто-то настойчив и душно кричит мне почти что в ухо:

— Интересуюсь задать вопрос...

Поворачиваюсь.

Рябой громила с наплечной кобурой напоказ. В кобуре — травматический «тарантул». Фи-и... У меня козырь круче. Мой «глок» — на поясе под рубашкой. Его не видно... Однако от наметанного глаза оружие не укроется. А эти конкретные зенки наметаны по самое не балуй... Пивка наметал. Или водочки. Или их смеси, плебей.

— Ты ведь ненормал? — припечатывает он.

— Ы-ы-ы... — непроизвольно вырывается у меня, вернее из меня, из сокровенных глубин желудка; пожалуй, хотелось мне все-таки поблевать. — Ы-ы-ышшо какой... Мерзкий зоновский выползень.

— Ребята, здесь ненормал! Грубит!

Меня окружают то ли пятеро, то ли шестеро, я не считаю. Все пьяны в дугаря, так шатаются, что не понять, как стоят на ногах... «Сметанка» входит с ними в резонанс и шатается с той же амплитудой. Бросайте пить, ребята, вы ж развалите заведение... Не слышали, как рухнул когда-то Египетский мост? Вот так же... От резонанса... Прошла в ногу рота солдат — и нет моста...

Они не вяжут лыка и не внимают моим попыткам спасти «Сметанку» от бесславного разрушения резонансом...

— Ты расколотил машину моим друзьям, — несет рябой какой-то пьяный бред. — Там, перед входом.

— Насрать, — коротко парирую я.

— Вот же наглая тварь! — Он озирается. — А ничего, что ты их ещё и в больницу отправил?

— Насрать, — не балую я разнообразием: меньше слов, больше дела, «нормалы»!

— Будь ты человек, я бы тебе просто начистил рыло и заставил заплатить. Но с бесами у нас разговор другой... — Он достаёт свой убогий травмат, отступает на шаг и целится мне в шею. Пижон.

Я смеюсь. Мне насрать.

Девочка на подиуме визжит и убегает. Природа не терпит пустоты — и прибегают два штатных вышибалы. Друзья рябого им что-то говорят. Охрана благоразумно отчаливает на улицу. Покурить. Или сменить подгузники.

Магомет укоризненно качает головой, но не вмешивается. Халдей обреченно спокоен, он меня давно знает. Тут и музыку выключают, я соображаю, что Мага принес-таки запись румбы, сейчас поставит и будут танцы... Танцуют все, Питер Пэн сказал! А ты, козел, засунь в задницу свою пушку, с ней на танцульки не ходят...

Козел пьян в стельку, в дугу, в калошу, — и не хочет по-хорошему внять моим трезвым и логичным доводам, и тогда Питер Пэн объясняет ему по-другому...

Глава 7 (окончание)

«Тарантул» — оружие самообороны для козлов и пижонов... Модное и дорогое. Наворочанное, блин... С электронными прибамбасами. Их немного: дальномер с лазерным целеуказателем. Они там нахрен по большому счету не нужны, они там, чтоб козлы пускали пыль в глаза... Но сейчас эти навороты в тему... Схема простенькая... разорвать цепь... здесь закоротить... сказать крекс-пекс-фекс... — и вуаля!

Короче, технический гений Питера Пэна создает из ничего, из кошачьего дерьма, —биметаллический искровой разрядник... В роли разрядника по очереди выступают патроны. Они, естественно, начинают взрываться. Тоже по очереди. Прямо в магазине. Пижон (он же козел) отшвыривает пистолет. Тупо смотрит на него. На свою окровавленную ладонь. И не понимает, что происходит.

А у его сотоварищей другая беда. Вдруг горят телефоны. У всех разом. У кого в кармане, у кого в чехле. Аккумулятор — хрупкая вещь, опасная.

Подпрыгивая и взвизгивая, громилы бросают девайсы на пол. Те, кто вовремя успел достать их из карманов. Не успевшим приходится хуже. Пластик потек, сплавляясь с одеждой и кожей. И если кто-то думает, что только мои близняшки умеют делать такие фокусы, — тем сейчас самое время прекратить так думать.

Я смеюсь, глядя на этих клоунов, и не могу остановиться. До них наконец доходит.

— Ах, ты тварь, — стонет рябой, кидаясь в атаку.

Встречаю его хуком, в противоход... а дальше плохо помню. Всё-таки две выпитых натощак бутылки... Третью, недопитую, я, кажется, об кого-то разбил. Вокруг хоровод лиц, и каждое — мишень для кулака. Я не промахиваюсь... Вас тут рать, а мне насрать, ха-ха! Питер Пэн танцует румбу!

Вновь осознаю себя, когда меня плотно держат за руки. Держат четверо: двое — одну руку, двое — другую. Я мог бы вырваться, если б захотел, но... больше не хочу.

На полу «Сметанки» лежат и тяжко ворочаются, кряхтят и завывают... раз, два, три... что-то не сосчитать... много, не то семеро, не то еще б-больше...

Откуда лишние?

А, понятно, кто-то вступился за меня... Или за них... Другой раз не сунутся под горячую руку.

Слышу голос Магомета:

— Оставьте Пэна! Не видите, у человека что-то стряслось?

— Всё, мужики... — пыхчу я. — Пустите. У меня стряслось... Что-то. И я — всё, честное слово...

Отпускают. Но все бутылки с близлежащих столов куда-то подевались. Ножи и вилки тоже. Мелькает смутное чувство, что стоит сменить кабак... Здесь стало как-то неуютно. И пустовато. А все оставшиеся как-то косо смотрят на Питера Пэна...

— Мага! Телефон мне!

— Пэн, ты извини... сгорели тут телефоны... у всех, и у меня...

Ой, как стыдно...

— Рассчитаюсь... Ты меня знаешь. Городской давай... он без аку... акаму... короче, должен выжить...

Разговор по городскому затягивается, он длится, и длится, и длится... На том конце безбожно тупят и не желают понять, что им внятным русским языком объясняет Питер Пэн... Иностранцы? Перехожу на английский, все равно тупят... Гудки отбоя. Связь оборвалась. Хочу набрать снова, но не вспомнить, кому и зачем звонил... Ну и хрен с вами...

— Пэн, давайте я вас отвезу, — осторожненько тянет меня кто-то от стойки.

Смотрю.

— Олег Сракин! — радуюсь. — Сезонные скидки на лучшие в Тосно разговоры за баб! Счетчики расхода мочи по сниженной цене! Выпьем?

— Стрякин, — поправляет он. — Пойдёмте, пожалуйста.

— Ну хоть на брудершафт?

— Мы уже пили...

Точно, вспоминаю, было дело... Распахиваю объятья:

— Олежка-а-а-а! Дру-у-уг!!!

— Поехали, Питер, поехали. Ты ведь сам собирался куда-то ехать?

Да! — вспоминаю, — и даже позвонил, предупредил...

— У м-м-меня своя тачка. Доеду, не маленький.

— На твоей и отвезу...

Куда-то ехать уже не хочу. Но что-то подсказывает: надо, Пэн, надо... Возможно, в роли подсказчика выступает полицейская сирена. Она воет далеко, на пределе слышимости, но вроде как приближается...

* * *

Я сунул Магомету все купюры, извлеченные из банкомата. Не люблю быть должен. Пообещал занести еще. Я свое всегда заработаю...

Дорогу не запомнил совсем: успел сказать Олежке, куда ехать, и заснул. Проспал минут пятнадцать, не больше...

В Тосно при всём желании не найти длинных маршрутов... В Ленобласти к западу и частично к югу от Петербурга в результате катастрофы случился неожиданный, но недолгий прирост населения. Все горожане, кто смог и успел, сбежали именно сюда. Население области увеличилось в два с лишним раза. Маленькие городки вроде Усть-Луги, Гатчины, Тосно разрослись до нескольких сотен тысяч жителей, — люди ютились в палаточных городках и спешно возведенных бараках, самовольно вламывались в пустующие пригородные дома, бедствовали без минимальных удобств, но не уезжали. Несколько месяцев надеялись на чудо, на то, что Прорыв как-нибудь сам по себе рассосется и можно будет вернуться в свои квартиры, офисы, ВУЗы и цеха предприятий... Чуда не случилось, беженцы по большей части разъехались, и Тосно вновь превратился в тыкву... в смысле, в провинциальный небольшой городишко.

Проснулся... Ничего не понял: что я тут делаю? зачем? — и немедленно сблевал на заднее сидение, расстроился, вспомнив, что налички не осталось и возместить ущерб нечем. Потом сделал удивительное открытие: машина-то, оказывается, моя! — и успокоился.

Обивка безнадежно испорчена, зато организм избавился от алкоголя, не успевшего всосаться в кровь, и я совсем протрезвел и всё вспомнил.

А протрезвев и все вспомнив, я вторично понял, что поступаю абсолютно правильно.

Первый раз я дотумкал, чего на самом деле сейчас хочу, когда осматривал пейзаж после битвы в «Сметанке». Никаких чувств, ни грамма удовлетворения. Драка, увы, оказалась плохим лекарством: душу так же грызут скорпионы, рога так же тянут череп к земле... да ты прям поэт, Питер Пэн, король метафор...

Клин вышибают клином, подумал тогда я.

А не выковыривают щипчиками для ногтей...

И я позвонил Илоне, прямо с поля боя...

...Наш офис располагался поодаль, на окраине. Какой-то смутно знакомый чувак сидел за рулем моего «Лэнд Ровера». Моего, блин! За рулем, блин!!! Да я отца родного и то за руль не пускаю!!!

А этот тип не просто сидел — рулил, парковался на служебной стоянке. Как последний урод парковался, пьян был, наверное... Вышиб наглеца из салона, придав ускорение ногой по копчику. Поставил машину по-людски: поперек, перекрыв три парковочных места. Чтоб все видели: Питер Пэн приехал, мать вашу!

Сержант на проходной заметил изрядно ссаженные кулаки, которые я и не пытался спрятать, заметил и окровавленную повязку, но благоразумно промолчал. Понял, что вечер у меня только начинается... Вот и сиди, где сидишь, помалкивай. Жабам сегодня лучше рта не раскрывать.

У Питера Пэна специфическая репутация. Раньше я этим тяготился, глупый.

Илона Петренко, верная секретарша босса, возилась с кучей распечаток. Работала сверхурочно, в ночную, хе-хе, смену, — и одна... Непорядок. Исправим.

Не знаю, чем она меня привлекла... Нет, знаю. У нее два главных достоинства: во-первых, большая красивая грудь. С моим автографом на ней... Во-вторых, — вторая грудь, без автографа, и это неправильно, близняшки не должны завидовать друг другу... О близнецах Питер Пэн знает все!

В любом случае выбор сделан, а репутация пусть бежит впереди и открывает двери ногой.

— О, Петя! — обрадовалась она (не репутация — Илона). — Все-таки приехал? Думала, отсыпаться будешь... А я тут выяснила кое-что любопытное...

Встала и потянулась... ой-ой-ой, как она потянулась! Блузка в обтяг — не то слово. Внатяг, в такой натяг, что ткань будто прозрачная, видна каждая выпуклость, каждая маленькая родинка на её близняшках. Лифчика эта женщина не носила, по крайней мере, вне Зоны.

Мне стало горячо и тесно. Я оказался рядом с Илоной.

— Отставить фотографии, — скомандовал я. — По последним данным науки, общение вживую гораздо приятнее. Расчехляй близнецов!

— Ты на ногах не стоишь... От тебя несёт, как из винной бочки.

— Пользуйся. Вдыхай глубже и не забывай закусывать.

— На работе не пью.

Мы стояли так близко, что видны были только глаза. Я притянул спортсменку к себе:

— А это на работе можно?

Поцеловал её. Она жадно ответила — словно ждала. Отстранилась и спросила:

— И что это значит?

— То, что я от тебя тащусь, как удав по пачке дуста.

— Как романтично... Много слышала комплиментов, но этот вне конкуренции... А что, пардон, испытывают удавы от дуста?

— Непреодолимую эрекцию!!!

Я подхватил её на руки. Ростом она повыше, но это пустяки, уютная, сладкая тяжесть. («Ого!» — восхитилась Илона, обвив мою шею руками и устроившись поудобнее.) Я понёс её в кабинет. В приёмной тоже был диван, но слишком казённый, обшитый дерматином, узкий и совершенно неинтересный. Не то, что у босса, — там служебный траходром класса люкс.

— Ты почему так долго не приходил, сволочь? — яростно прошипела она.

— Идиотом был! — крикнул я.

— И что со мной сделает твоя Горгона Медуза?

— Ничего не сделает. Считай, её больше нет и не будет.

— Вы поссорились?

— Прошла любовь, завяли помидоры...

Она впилась в мои губы и не отрывалась до самого дивана, где пришлось разомкнуть контакт, чтобы раздеться. Мы почему-то торопились, как будто счёт шёл на секунды. Наверное, во мне тоже что-то есть от спортсмена. А потом контакт снова сомкнулся, в ином месте и с иной страстью, но получилось так ладно и естественно, что казалось — нас всю жизнь подгоняли друг к другу.

Я смотрел на упругое тренированное тело под собой, не сравнимое с худосочной Горгоной, вечной девочкой, и удивлялся сам себе: почему за столько лет ни разу не изменил?

Ни разу, блин! За столько лет!

Ну точно — идиот...

— Мой, мой, мой! — шептала Илона.

Звонил телефон — мы не отвечали. Мы были заняты. Звонил снова и снова, пока я его не сжег. Плевать на вас всех, орал я им, звонящим и стучащим в двери, Питер Пэн уволился!

В приёмной и правда кто-то появлялся, затем, постучав, входил в кабинет... Я не запомнил, кто. Сорвавшись с возлюбленной, я вышвырнул наглеца в коридор, закрыл дверь на ключ, торчащий в замке, и продолжил...

Длилось это вечность. Сколько минут в вечности, не спрашивайте, все равно настенные часы остановились от бушевавшей здесь бури...

Потом мы отдыхали, сцепившись вспотевшими телами. Потом я встал, прошлепал в санузел, у Эйнштейна здесь были все удобства, включая туалет и душ. Воду спускать не стал. А вот так...

Отыскал пиджак, улетевший по загадочной траектории, достал зажигалку и курево. Дым пускал большими клубами, Эйнштейн не любит запах табака. Пожарную сигнализацию, не мелочась, отключил во всем здании, — сегодня курят все, Питер Пэн разрешил!

Спохватился, предложил сигариллу Илоне.

— Позже, — сказала она. — После того, как повторим. Мы ведь повторим?

— Не вопрос. Дай пять минут.

— Я добрая, даю все пятнадцать... Но чтобы и потом не спринт... Скорострельность хороша в пулеметах.

— Замахиваешься на марафон?

— Ох, Петя... Давай попробуем начать хотя бы со средней дистанции.

Она засмеялась.

Я прошелся по кабинету, ища взглядом, обо что погасить окурок. На стенах висели в красивых деревянных рамках фотоколлажи и фотопародии на известные сюжеты: Эйнштейн с яблоком, Эйнштейн со скрипкой, Эйнштейн в ванной готовится крикнуть «Эврика!», Эйнштейн принимает доклад Гагарина о завершении полета, Эйнштейн похлопывает по плечу Эйнштейна (настоящего).

Выбрав из фоток самую мерзкую, я втиснул бычок в далеко высунутый язык Эйнштейна (нашего).

Затем вдруг вспомнил другую мерзкую рожу, тоже недавно пострадавшую, — недавно, но в другой жизни и в другой эпохе. Старлея Бесфамильного, жертву электрочайника. Принести ему, что ли, апельсинов в больницу? Касательно меня, моего босса и моей жены (и тот, и другая — бывшие) он оказался полным провидцем. Интересно, а был ли он прав насчет другого треугольника: Эйнштейн-Илона-Питер Пэн?

— У вас с боссом бывает на этом же диване? — спросил я мимоходом.

— Что — бывает?

— Ну, это...

— Говори прямо, я знаю слово «секс». Если не ошибаюсь, то с четвертого класса. Его синонимы знаю тоже, можешь употребить любой... Или ты имел в виду нечто иное? Влажную уборку дивана, например?

— Нет!!! Я имел в виду гребаный, траханый, поиметый во все дырки СЕКС!!!

— Не кричи. Странно, что ты — именно ты — веришь сплетням.

— Я? Питер Пэн сплетням не верит, он их порождает своими подвигами! А также легенды, мифы и полицейские протоколы... Но ты удивительно ловко уклонилась от прямого ответа... Сплетничают-то обо всем: и о том, что было, и о том, чего не было...

— Читай по губам: НЕ БЫ-ЛО. Илья Джезайевич ни разу не пытался меня уложить... Больше того: ни намека, ни взгляда, какими нормальные мужики смотрят... Он гомик?

— По меньшей мере бисексуал... — горько сказал я. — Отчасти зоофил...

— От какой части? Неужто там... в Виварии... ох...

Ее взгляд выдавал работу мысли — быструю, азартную — и у меня мелькнула догадка, что она не только объект сплетен, но и автор многих из них... Должность секретарши к тому более чем располагает.

— Не в Виварии, что ты... — попытался я защитить честь и достоинство не Эйнштейна, но подопытных аномалов. — Для таких, как он, существуют закрытые клубы.

— Для каких «таких»?

— Для любителей морской беспозвоночной фауны... Кальмары, каракатицы, медузы и тутти кванти... Но Эйнштейн однолюб. Голотурии и только голотурии. Еще со времен Хармонта.

— Да врешь ты все, Питер! — Илона смеется с облегчением.

— Не верь, дело твое... Но раз уж получила допуск, поройся в фотках на его... — Я, словно передумав, резко обрываю сам себя. — Нет, лучше не ройся. Забудь, что я сказал.

Информационная бомба под задницу и репутацию Эйнштейна заложена прямо-таки термоядерная... До сих пор шуток такого масштаба в его адрес я себе не позволял.

Мой бывший босс — чисто в научных целях — отчего-то интересуется в последнее время морскими огурцами, это одна из разновидностей голотурий. Снимков в папке, неосмотрительно названной «Голотурии», множество, во всех видах и ракурсах. Кому доводилось видеть нижнюю часть перевернутого морского огурца, тот сразу оценит мой адский замысел. Выглядит более чем порнографично — ни дать, ни взять женская вагина.

Мысли о морских беспозвоночных и сексе с ними необъяснимым образом стимулировали мою готовность возобновить общение с видами, более продвинувшимися по эволюционной лестнице...

И я возобновил. С одной конкретной представительницей вида хомосапиенсов. Теперь Илона была сверху. Так захотела. Бесновалась на мне, пугая всепоглощающим, беспредельным восторгом; я, как мог, отвечал, хотя эмоции по второму разу были уже не те.

Опять звонил телефон, уже другой аппарат, и опять мы его игнорировали, но он был настойчив и внезапно сгорел на работе...

Когда она затряслась, я поднажал и кончил. Кажется, вовремя... И молча.

Оставив партнёршу приходить в себя, я сполз с дивана и вновь прошёлся по кабинету босса. Уселся за роскошный стол — предмет дикой гордости Эйнштейна, его фетиш. Стол старинный, музейный, из натурального мореного дуба, стоит бешеных денег, но достался забесплатно: приватизирован в Доме коменданта Новой Голландии, где все равно не вписывался в постевроремонтный интерьер.

Мелькнула идея: а не осквернить ли третьей серией нашего романтического блокбастера этот алтарь бога бюрократии? — но мой организм отнесся к идее с усталым скепсисом. И я всего лишь написал на чудо-столе коротенькое, из одной фразы, заявление об увольнении по собственному...

Перочинным ножом написал. Стараясь не просто поцарапать полировку — поглубже взрезать дерево. Получилось красиво.

Илона наблюдала за мной, как кошка за птичкой, и помешать не пыталась.

Компьютер на эйнштейновом двухтумбовом святилище исключался по определению — приткнулся сбоку, на маленьком столике. Я подошел и туда, глянул на экран...

И наконец увидел фотографию. Ту, с которой Эйнштейн помчался к нам домой и которую потом подсовывал мне. Ту, которой весь вечер занималась Илона. Трёхмерное изображение женщины, воссозданное талантливой Жужей и зафиксированное в цифре.

Не узнать её было невозможно, как невозможно было её забыть.

Я сразу протрезвел.

Глава 8

— Ты говорила, что-то выяснила про неё? — спросил я секретаршу.

— Она в международном розыске и уже давно. Объявлена террористкой, но на деле дезертировавший агент ФБР. У американцев на неё большой зуб. Посмотри, там есть имя.

Марианна Купер — вот, значит, кто ты. Сменявшая ФБР на команду взрослых аномалов, с которой мы, дети и подростки, схватились в хармонтской Зоне перед самым порталом. Я вас всех помню, твари, каждое лицо...

Тогда мы прорвались, благодаря, без ложной скромности, вашему покорному слуге. А также Натали-Горгону, безусловно, следует поблагодарить.

И вот одно из этих ненавистных лиц появилось в местной Зоне. В опасной близости от меня и моего дома...

Когда грянул телефон, — уже третий по счету, самый тут главный, без наборной панели — я тут же сорвал трубку.

— Это кто? — гаркнул Бабуин.

— Панов.

— Какого чёрта не отвечаете? И где Эбенштейн?! Почему все телефоны отключены, что за бардак?!!

Холодный червь пополз вдоль моего позвоночника.

— У Эбенштейна поломка на дороге, к нему выехала техпомощь. Что случилось, господин майор?

— Атаковали вашу усадьбу, Панов. Дети похищены, твои девочки.

— Что? — переспросил я севшим голосом. — ЧТО?

Глава 8. Руины семейного счастья

Они вывели из строя всю следящую аппаратуру в округе, в том числе на подходах к Надино. Вошли в деревню, безошибочно вычисляя камеры и умертвляя их. Среди них был сильный технокинетик, похоже, сильнее меня.

Солдатиков, охранявших объект, погрузили в глубокий транс, и никакие шлемы их не защитили. Это обстоятельство было не просто загадочным, оно было страшным. Какой же мощью должен обладать суггестор, чтобы пробить шлем?

Светлячка тоже забрали, как и близнецов. Роль его в этой истории не совсем понятна. По словам Бабуина, мальчик повёл себя странно, если не сказать — подозрительно; это следовало из бреда Горгоны.

Моя жена... моя бывшая жена, хоть и осталась жива, сильно пострадала, её нашли в бессознательном состоянии. Очевидно, боролась с незваными гостями до конца, в результате чего фатально обессилела. Ею занимался специальный медик, дока по части аномалов.

Но всё эти подробности я узнал несколько позже.

А началось с того, что, подъезжая к деревне, я встретил моего соседа, Андрея, учителя близнецов. Примерно за километр до дома...

Я мчался, распиливая себя на брусочки и настругивая ломтиками, я жрал себя живьём, не мог себе простить, что уехал из деревни. И Эйнштейна с собой утащил. Какой бы ни был тот скотиной — всё-таки дополнительный боец, сильный физически, аномал-«химик». Что за дурь меня утащила, оставив дом беззащитным? Чёртов характер! Ну ушёл ты от потаскухи-жены, ну так ночуй в любом из пустых домов по соседству... Из-за этой черноты в глазах чуть было не проскочил мимо человека, машущего мне с обочины.

Андрей!

Если быть точным, это он меня встретил, а не я его. Он специально ждал, караулил на подъезде к Надино. Подсел в машину и объяснил, почему: чтобы жабы не засекли нашу встречу. Нужно строго наедине, иначе, если узнают о факте этого разговора, обязательно выпытают, в чём дело... Такие ему дали инструкции.

Кто дал?

Чужаки. Свора аномалов.

После таких слов я первым делом просканировал окрестности на предмет подслушивающе-подсматривающих устройств. Далековато от дома, но береженого известно кто бережет... Все оказалось чисто.

Андрей продолжал: их с подругой Леной не тронули, сказали: своих не калечим. Своих — то есть «детей сталкеров». Впрочем, если кто-то по глупости или упрямству путается под ногами, как Наталья, — тогда приходится наказывать. Соседи благоразумно не путались... (Вообще — никто в деревне всерьёз не пострадал, разве что психика солдат, подвергнувшихся ментальному удару). А ещё моих соседей не тронули, потому что они понадобились, как посредники.

— Главный там был — хлыщ в плаще, вроде вежливый и обходительный, но жутковатый, — сказал Андрей. — Просил тебе передать, что если ты хочешь увидеть своих детей, должен как можно быстрее ему позвонить. Оставил аппаратик.

Он достал телефон — увесистый, спутниковый, убить таким можно — и отдал мне. Парня, конечно, потряхивало, но держался он вроде неплохо, — учту это на будущее.

— Сказал, к четырём утра они избавятся от своего телефона, — добавил Андрей. — Оборвут ниточку.

В памяти хранился всего один контакт. Я дал вызов, едва лишь Андрей тактично покинул машину.

— Здравствуй, здравствуй! — сразу отозвались на том конце. — Вредный папка — собственной персоной!

Трубка засмеялась — смехом самоуверенного ублюдка.

— Узнал меня, Петр? Я обещал, что мы когда-нибудь встретимся.

Узнал ли я этого сукиного сына? Да мне вовек его поганый голос не забыть.

— Как тебя называть? — спросил я.

— Как тебе будет угодно. Можно Плащ, мне все равно. Кое-кто меня уже лет сорок так величает, я привык.

— Что ты хочешь, Плащ?

— Давай начнём с того, что хочешь ты. Подозреваю, что тебе, Петр, хочется увидеть и обнять твоих детей, не так ли? А мне нужны всего лишь «попрыгунчики». Оба.

— А полная карта Зоны тебе не нужна? — взбрыкнул я.

— Приноси. Не то что бы в ней сильно нуждаюсь, но пригодится. Заверни в нее Джека и Джона. И честно поменяемся, баш на баш.

— Где мне их взять?

— Диктую, записывай: кабинет Эбенштейна, стол — тот, из мореного дуба... Записал? Снизу под столешницей нашаришь рукой Джека, он прилеплен на кусочек жвачки, а Джон...

— Издеваешься???!!! — заорал я так, что с проводов взлетели две недобитые галки.

— Честно говоря, да. Но ты начал первым. Возьми их там, где они лежат, где же еще? Каким образом ты добудешь артефакты — твои проблемы. Двух суток хватит? Дарю тебе завтра и послезавтра. А утром третьего дня, в восемь ноль-ноль, приходи к Апраксину двору.

— Куда именно? Апраксин — это же целый квартал!

— Квартал не стог сена, а ты не иголка...

— Куда именно? — гнул я свое.

— Ну хорошо, хорошо... Главный фасад, четвертая арка галереи. Доволен?

— Четвертая с какой стороны? — занудствовал я.

Для того были свои причины: если знать точное место встречи, можно подойти загодя, подстраховаться от неприятных сюрпризов, а то и подготовить сюрприз свой...

Но тут же выяснилось, что Плащ понимает такие вещи не хуже меня.

— Четвертая со стороны Апраксина переулка. Но если встанешь у пятой или шестой, не страшно, — там ты получишь на этот телефон сообщение, где и когда состоится обмен. Так что не теряй его, не разбивай и не закладывай в ломбард.

— Какие, блин, сообщения в Зоне?

— По графику в это время и в этом районе — «окно».

— По какому, блин, графику?! За идиота держишь? Что, блин, в Зоне бывает по графику??!!

— Ой, беда, беда... — глумливо запричитал Плащ. — Я, кажется, разгласил информацию, к которой ты не допущен. Забудь. Не опаздывай и верь: сообщение придет... Но пусть будет и запасной вариант, для твоего спокойствия. Не сложится со связью, — придёт посыльный от меня. Чтобы добраться от Апраксина до места нашей окончательной встречи, я дам тебе полчаса, и ждать не буду. Повторяю — не опаздывай.

— А если опоздаю, что, обмен не состоится? Если в пробке застряну? В конце концов, проникновение в хранилище может затянуться. Или вдруг оттуда всё уже вывезли? Перебираешь ты, Плащ, с безопасностью. Похоже, артефакты тебе не так уж и нужны.

— Артефакты мне нужны. И почему-то мне казалось, что тебе нужны дети. Если не явишься вовремя, застрянешь в пробке, — значит, я ошибался, и не так уж они тебя интересуют...Но ты, в случае чего, в пробке время не теряй. Если поймешь, что не успеешь к сроку, возвращайся домой. И Джека с Джоном возвращай, где взял, — все отменится навсегда. У тебя один шанс. Одна попытка.

— Сколько людей я могу привести с собой? Ходить по Зоне в одиночку трудно.

— Сколько тебе угодно, Петр, решай сам. Но не перебарщивай, ты должен помнить: когда собирается в одном месте слишком много людей с оружием... а особенно в погонах и с оружием... оно, оружие, часто начинает стрелять словно бы само, без приказа... А нам это надо? Впрочем, повторюсь: решай сам.

На что способны жабы, я и без него знал... Даже не надо вспоминать Хармонт, включите визор, полистайте новостные каналы, где-то да обрадуют: террористы уничтожены, заложников спасти не удалось... Но свора людей с оружием может заявиться и сама, без приглашения.

— А если нас сейчас слушают?

— Вряд ли. Но если даже слушают, — это кодированный канал. Ничего не поймут, а раскодировать не успеют.

— Короче, у меня только одна попытка, — еще раз уточнил я.

— Ты сейчас тупишь или надеешься, что я передумаю?

— Взамен получу детей?

— Никто их силой удерживать не будет.

— Договорились.

Сеанс связи завершился.

Условия киднепперов изложены предельно ясно. И никому ведь про истинную подоплёку дела не расскажешь... Менты, служба безопасности ЦАЯ, военные, — исключено. Эйнштейн... сомневаюсь... Ещё вчера не усомнился бы, но сегодня... Был ли он когда-нибудь мне другом или так, играл роль? Лучше не рисковать... Натали — отдельная тема, всё-таки мать. С ней я решу позже.

— Андрей, — подозвал я соседа. — Ты видел и слышал много лишнего. Не хочу тебя пугать, просто намекаю: длина языка обратно пропорциональна продолжительности жизни, научный факт.

— Меня уже предупредили, — ответил он, криво усмехнувшись, и показал на аппарат в моих руках. — Это было очень убедительно.

— Тебя подвезти?

— Спасибо, я пешком. Запах у тебя в машине какой-то...

Ну да, пованивает... Один раз позабыл запереть «Лэнд Ровер» на стоянке — и заднее сидение загажено. Но времени на клининг салона решительно нет.

В свою деревню я въехал весь в сомнениях. Предстояло выяснять обстоятельства произошедшего и параллельно думать, думать, думать... Но первым делом — добраться до холодильника и хранящегося там холодного пива.

Эйнштейн пока не появился. Ну и хорошо. Отбывая из офиса, я поручил Илоне вызвать ему помощь, указал место поломки, но как там и что с ним дальше, мне было фиолетово.

В усадьбе, узнав все детали, я набросился на Бабуина с законными обвинениями. Откуда мерзавцы узнали, где я живу? Ради чего, вообще, мы торчали в этой глухомани столько лет? Чтобы секретность блюсти, чтобы таких вот случаев не было! «У вас протекло, майор, ваша «беспека» — дырявое ведро!» — орал я ему в лицо, а он только утирал брызги слюны и лопотал что-то успокаивающее.

На самом деле я придуривался, уводя свору в сторону от правды. Незачем им знать такую правду, чем меньше они знают, тем мне спокойнее... Как Плащ выяснил наше местонахождение? Имелось у меня подозрение, переросшее в догадку. «Вредный папка», — с этих слов ублюдок начал разговор. Те же слова близнецы в компании со Светлячком передали в эфир, когда экспериментировали с его мерцанием и со своими новыми возможностями.

Поймать и запеленговать сигнал — чего трудного, если этого сигнала ждёшь и к нему готовишься... Интересно, чья была идея выйти в эфир? Кто усилил сигнал? Усилил, понятно, Светлячок. Спрашивается, какова его истинная роль? Не засланец ли он? Засланец-засранец... Найду и закопаю урода. Или нет, нет, лучше подкину в НИИ Менеладзе, вивисекторы будут на седьмом небе от счастья...

Язык мой что-то плел для Бабуина, но мозг в процессе почти не участвовал, придумывал кары для Светлячка, одна другой страшнее. Наверное, так я подсознательно пытался скрыть и замазать простой факт: урода в семью привел именно я, наплевав на советы здравомыслящих людей, казавшихся мне тогда перестраховщиками... Увлекательное занятие оборвал слабый, но очень характерный толчок в голову. Зов, пришедший от Натали... Нет, от Горгоны, давайте уж называть вещи и людей их правильными именами...

За годы совместной жизни она навострилась звать меня подобным образом. Получалось, правда, не всегда, с близнецами выходило лучше. Сейчас получилось.

Значит, она оклемалась и хочет поговорить со мной, но так, чтобы я пришел один.

— Пойду, посмотрю, как там моя... — сообщил я Бабуину.

— А что на нее смотреть? Врач позовёт, если будут сдвиги.

— Вы не понимаете? Она моя жена! — сказал я ему, подпустив истерики в голос.

— Жена?! Ваша?! — приподнял он брови. — Ну-у-у, раз жена... Тогда конечно, без проблем...

Горгона лежала под капельницей. Организм «электромагнетика» во время воздействий теряет электролиты, соли, обезвоживается, и если в обычных случаях для восстановления хватает «энергетических капсул» (в просторечии «энерджайзеров»), то при сильной нагрузке ими не обойтись. В этой ситуации потери возмещают капельницами.

Лежала она в нашей — в бывшей нашей — спальне. Мертвенно бледная... Хорошо, что в спальне, а не, к примеру, в оранжерее. В оранжерею я теперь вряд ли смогу войти. Омерзительные движущиеся картинки в розовых тонах так и рвутся в мозг, отпустят ли они меня когда-нибудь?

Зачем я тогда попёрся глазеть сквозь предательское стекло зимнего сада? Жил бы и не замечал, что на черепе растет все более ветвистое украшение...

Ладно...

Лежала она в одиночестве, а врача я, когда шёл, встретил на крыльце, он там задумчиво курил. Видимо, пациентка подействовала на него — отослала так, что он ничего не заподозрил. При этом сумела не показать, что очнулась. Грамотно.

Она смотрела на меня и ждала, когда я что-нибудь скажу. Я смотрел вбок. Не дождавшись, она заговорила сама. Получалось с трудом:

— Это была «капелла», Питер... Небольшая, но настоящая... Я видела восьмерых... Двое, мужчина и женщина, — точно из тех, с кем мы схлестнулись Хармонте... Насчет остальных не уверена... А солист у них — Светлячок.

Подождала мою реакцию. Я молчал.

— По-моему, он не играл роль... Взаправду ничего не помнил... Но как увидел этого, высокого, в нём сразу щёлкнуло: подбежал, обнял, как будто любимый отец с работы пришёл... Так обрадовался! Закричал: пошли с нами. Типа мы сами всё поймём... Я ударила, как могла, но кто я против «капеллы»? А близнецов нейтрализовал Светлячок своим поганым мерцанием... Если б не он, девчонки смогли бы за себя постоять... Пообещал им что-то интересное, так и увели их...

Горгона сделала паузу, восстанавливая дыхание. Монолог давался ей тяжело в самом прямом физическом смысле. В моральном — не знаю... Мораль у Горгоны своеобразная, за годы семейной жизни я начал было о том забывать, но она напомнила ярко и зримо.

Отдышавшись, она выкрикнула:

— Ну скажи ты хоть что-нибудь! Обругай меня! Ударь!

Мне нечего было сказать этой женщине. Тем более незачем распускать руки. Я повернулся и молча вышёл.

Пока я полночи безумствовал, полагая, что измена жены — это худшее, что может в жизни случиться, похитили моих дочерей. Так что моё дело теперь — спасать детей, а не выяснять отношения... Нет отношений. Были и закончились.

Никогда мне не было так плохо...

Если б ночью в этом доме находился муж и хозяин в моём лице, тогда беды бы, возможно, не случилось, с Питером Пэном шутки плохи. Однако вышло так, как вышло... Вдобавок Светлячок оказался предателем. Он раскрыл похитителям тайное убежище Пановых, он помог нейтрализовать близнецов, а потом вывел их, притворяясь другом. А кто его привёл в дом? Я. Мое решение, моя вина.

Рассказывать Горгоне про наш договор с Плащом не имело смысла. Я теперь вообще не видел смысла в разговорах с ней...

«Капелла», значит. Старые знакомые по Хармонту. «Тетя с волосами», наблюдающая с крыши, она же — на фото. Марианна Купер.... Понятно теперь, каким образом были пробиты защитные шлемы у охраны и кто выжег всю регистрирующую аппаратуру в округе. Кому, как не «капелле», хватило бы на это сил.

Сформировавшаяся, созревшая «капелла» — это демон с почти неограниченными возможностями.

И мне с ним драться.