Ангелина. Проклятая сила

Часть первая. Билет за тридевять земель. 1. Жить!

- Жить хочешь? – спросили меня.

А я даже и не сразу сообразила, кто это тут такой пришёл и с чего меня о таких вещах спрашивает. Смотреть было отчего-то сложновато, но я извернулась и посмотрела.

И увидела обычную такую женщину. Сказала бы «бабу», потому что она кругла, пухла и… улыбчива? Сейчас-то на меня смотрит строго, но того и гляди, улыбнётся, ямочки вон под ту улыбку есть, заготовлены. Волосы чёрные под платком, душегрея под горло – или как эта штука называется? Невысокая, явно по крови каких-то северных народов, или восточных – я бы знала, называется! И лет таких… моих, в общем, не юная, ой, не юная.

- Конечно, хочу, - закивала я. – Но душу не продам, ясно?

- Душа тебе самой понадобится, - усмехнулась неизвестная. – Как жить-то будешь, если без души?

- Да вроде живут, - пожимаю плечами.

- Так живут, как тебе не надобно. Так что, согласная ты жить дальше?

- Ещё бы, кто ж не согласен-то?

И что, неужели снова в больницу меня вернёт? Я-то уже как-то настроилась, что всё, отмучилась, и никаких вам больше аппаратов, и никаких капельниц, и никаких реанимационных мероприятий, и что там ещё было? Там, наверное, врачи-то стараются, пока я здесь болтаю?

- Там врачи констатировали смерть.

- Тогда… что это вообще?

- Тебя надо спросить, что это вообще. Силы в тебе ещё на три жизни хватит, вот я и интересуюсь – хочешь жить? Если хочешь, так пойдём уже, хватит куражиться. Ну или иди, куда ты там шла, только не торопилась отчего-то.

- Так, и что ты предлагаешь? – надо же понять!

- А вот взгляни. Девочка была хорошая, сильная – телом, духом же оказалась… негодящая. Испугалась, что по смерти отца одна на свете останется, за покойником рванулась. А тело хорошее, годное, видит-слышит ту сторону, и то, что ты через смерть прошла, тебе тоже зачтётся.

Я смотрю куда-то, куда она мне показывает, и вижу… впрямь девочку. Подросточка, лет тринадцать может есть, а может и нет, очень уж худая и заморенная какая-то. В длинной рубахе, волосы светлые в тонких косицах, глаза закрыты.

- И что? – не понимаю.

- Бери и владей, - пожимает она плечами. - Живи жизнь полную, новую, а сколь хорошей она выйдет – уже от тебя будет зависеть.

- Да что там зависит от этой… заморенной, - по-прежнему не понимаю.

- Была бы обычной – так ничего бы не зависело, а это маг, вырастет – не из последних будет. Надо, чтобы выросла, силой овладела, как следует, да роду отца своего не дала пропасть. Хороший был род, жаль, если так бесславно прервётся.

- Что ещё за род? – не поняла я.

- Голохвостовы они, от века способны обращаться к смертным силам. Таких мало, каждый ценен, каждый на счету. Ты не захочешь – другую найду, кто справится.

- Чего это другую, это чтобы я, да не справилась? – возмущаюсь.

Она прячет усмешку.

- Решилась? Ступай.

- Как ступай? А что делать-то? Она вообще кто?

- Ангелина она, Платона покойного дочь единственная. Но ты не печалься раньше времени, там родня с материнской стороны имеется, и будут они последними глупцами, если не увидят в той Ангелине своей выгоды и не станут заботиться. Некроманты – звери редкие, а некроманты женского пола – редкие втройне.

Я ничего не понимаю про редких некромантов.

- А ты поможешь? – спрашиваю.

- И чем же тебе ещё-то помочь?

- Ну… разобраться. Что там как. С некромантами этими вашими.

- Это легко, сама разберёшься. Говоришь, согласна?

- Согласна.

- Так и ступай.

Она шевелит пальцами – белая пухлая ручка, аккуратные ногти, перстеньки на пальцах – и меня поднимает и несёт, и куда-то вываливает, иначе не скажу. Я снова ощущаю холод, и боль, и могу дышать, могу дышать сама, и это великолепно. Дышу полной грудью и едва не теряю сознание от избытка кислорода.

Ангелина, говорите? Так я тоже Ангелина. Была. И буду. Кажется, буду прямо сейчас.

_____________________

Друзья, приветствую вас в новой книге!

Мы с героиней рады всем, располагайтесь и оставайтесь!

Место действия – губернский город Сибирск, если вы не бывали в нём ни разу, загляните туда же сорок лет спустя – это здесь https://author.today/work/306270 и сто пятьдесят лет спустя – это тут https://author.today/work/510625

А мы с Ангелиной напоминаем: книга пишется в рамках моба «Проклятый дар», другие книги моба внизу страницы в карусельке, залядывайте!

Полетели! Всех люблю, ваша СК.

2. Во сне или наяву

Я ощущаю себя… где-то.

И даже не могу сообразить, я – это я, или я – это кто-то иной. Вокруг меня очень странное пространство, вроде бы и нормальное, но вроде бы и нет, и главное – в нём нет цвета. Оттенки серого вплоть до чёрного. И если бы не это – можно было бы принять за нормальный мир.

И если бы не здешние обитатели.

Я не могу разглядеть их и понять, кто это вообще. Первая ассоциация – рыбы плавают вокруг меня. Серебристо-серо-чёрные рыбы. Или нет, не рыбы, водоросли. Они никак на меня не реагируют, как будто не видят вовсе.

Я пытаюсь двинуться, дотянуться, дотронуться. Эй, рыбы, или кто вы тут, покажитесь! И… не могу ни ухватить, ни прикоснуться.

Но внезапно начинаю слышать звуки. Как будто где-то далеко поют. И поют не просто так песенку, и не что-то такое, человечески понятное, но – как будто какой-то мощный вокал и гармоничный хорал, не могу подобрать других слов. Мне доводилось слушать музыку из, скажем так, центра хора, я могу оценить. Гармония невероятная, а если поют люди, то они непременно хоть где-нибудь хоть чуть-чуть недотянут или не выдержат ритм, а нейросетевая музыка не способна дать столько смысловых слоёв. Я увлекаюсь и следую туда, за этой музыкой, я хочу увидеть тех, кто способен сделать такое, и хоть рядом постоять, что ли.

А по дороге задумываюсь – куда и зачем я иду. Что у меня под ногами – дорожка? Почва? Асфальт? Плитка? Что вокруг меня – потому что водоросли уже похожи на деревья, они черны, их ветви подпирают небеса – если здесь вообще есть эти небеса. Я иду, иду… и прихожу.

Ничего не изменилось, но я каким-то образом поняла – пришла. И что, простите, дальше?

А дальше музыка ширилась и обступала меня, и становилась громче, и звучала как будто вообще отовсюду. И я различала в этом звучании нотки радости и торжества, как будто они… приветствуют меня, вот. Как будто довольны, что я здесь, с ними, и готовы поделиться со мной… вот только чем?

Серебристое сияние окутывает меня. Некоторые искорки ярче других, они кружатся вокруг моей головы, а у меня как будто миллион глаз со всех сторон – и я вижу и то, что передо мной, и то, что позади, и то, что по бокам, но везде деревья, и сияние, и отдельные сполохи того сияния, а потом передо мной неожиданно разверзлась бездна. Не знаю, может, это называется как-то иначе, но моя нога, пытавшаяся сделать шаг вперёд, зависает над огромным вдруг образовавшимся провалом. А в том провале – есть какая-то жизнь, там кто-то, много кого-то, они поют, они радуются, они зовут меня.

- А ну, кыш! – вдруг слышу я над ухом отдалённо знакомый голос. – Я тебя зачем в мир вытянула? Чтобы ты сразу тут и сгинула? Вот ещё! Не смей!

Мне на шею опускается… что-то, и оно тянет меня куда-то, тянет-потянет, вытянуть… может, и я с размаху падаю на… кровать? Перину?

Руки болят, ноги болят, голова просто раскалывается, очень хочется пить. Это ещё я, или это уже не я?

- Не смей, кому сказала, - продолжает тот же голос, и меня касаются руки – прикосновения легки и ласковы, и от каждого уходит частичка боли.

Вот уже и суставы не выкручивает, и спазмы в мышцах расслабляются, и перестаёт болеть голова. И я соскальзываю в сон, обычный сон.

* * *

Я снова стою где-то, но – это просто тропинка в зимнем лесу, совершенно понятная. Плохо протоптанная – наверное, не так много людей здесь прошли. Снег рыхлый, на ногах у меня не валенки, но какие-то совершенно неподходящие кожаные башмачки, они уже начерпали снега и ноги потихоньку начинают замерзать.

И кстати, на улице ночь. Снег искрится в лунном свете, и в этом же свете я вижу, как навстречу мне по тропинке идёт… кто-то. Это человек, я никогда в жизни его не встречала, но смотрит он на меня как-то нехорошо.

Вообще от того взгляда мне хочется сбежать, но бегать по снегу – та ещё задачка, и я понимаю, что не успею, что он быстрее и сильнее меня, и убежать не выйдет.

- Дура, - говорит мне приблизившийся человек, - возомнила себя наследницей, значит? Научилась пугать мелкую деревенскую нежить и решила, что прямо настоящий маг?

Из его протянутой ладони вырывается мертвенно-серое щупальце и устремляется ко мне, а я… что я?

Я внезапно делаю какой-то хитровыворотный жест и бью его. У меня неожиданно находятся похожие по виду щупальца – из обеих ладоней, из предплечий, и россыпь серых искр, и облако какого-то непроницаемого серого тумана, и всё это я обрушиваю на неизвестного.

Правда, его щупальца легко проходят мой туман и хватают меня – поперёк туловища и за горло, и куда-то тянут, и я теряю остатки разума и начинаю извиваться, биться и орать, совершенно пошло орать какую-то очевидную нецензурщину, а потом вдруг за моей спиной возникает кто-то ещё и говорит:

- А ну брось её, выискался родственничек, пошёл вон, - даже не слишком громко, и нападающий в самом деле бросает, и я валюсь в снег, а он хохочет и уходит, удаляется, и я слышу разве что скрип снега под ногами.

- Я вернусь, и посмотрю, чему ты научишь её. Учи хорошенько, понял? – доносится до меня, хоть и адресовано совсем не мне.

А меня поднимают из снега и бесцеремонно встряхивают.

- Идём, дитя, - говорят мне.

И тут я наконец-то просыпаюсь и вижу свет, нормальный свет из окна.

3. Пробуждение

Я пошевелилась – руки-ноги работают. Отлично. Слабости нет, а то я уже привыкла, что просто так с кровати не встанешь, нужно хорошенько держаться, и подниматься ме-е-едленно, чтобы голова не закружилась. Сейчас же я легко сначала села на кровати, а потом и встала, но тут же полезла под кровать – поискать какие-нибудь тапки. Возле кровати лежал домотканый половичок, но пол оказался холодным, и того половичка не хватало. И это при том, что ноги у меня не голые, а в шерстяных чулках.

Что ж, я угадала – под кроватью, у ножки аккуратно стояли кожаные башмачки. Натянуть, завязать шнурки и осмотреться.

Комната, в которой я очутилась, невелика. Стена с дверью, стена с окном – маленьким и полностью замёрзшим, просто стена и четвёртая стена – бок от большой печи, еле тёплый бок, видимо, давно не топили.

Если честно, я отродясь не жила в домах с печным отоплением. Детство в хрущёвке, потом по-разному бывало, под конец – просторная квартира в новостройке, но дачи и той не было. Так что дай мне печь, дрова и огниво – и ничего я с ними не сделаю, умру от холода возле той печи. Видимо, придётся учиться.

Мне очень хотелось использовать шаблон попаданок и рассмотреть, что за тело мне досталось, но зеркала не было. Ни единого, и вообще обстановка какая-то скудная – бревенчатые стены, кровать, лавка и сундук. Заглянула в сундук – а сначала ещё едва крышку подняла, тяжёлая оказалась – и увидела там какую-то одежду, видимо, принадлежавшую этой самой Ангелине – а теперь, значит, мне. И по той одежде я не смогла с ходу понять, какое тут вообще время и что носят. Наполовину домоткань, наполовину фабричное. Крой простейший – длинные рубахи, юбки, кофточки в тон тем юбкам – вроде, такое носили в прошлом веке и называли «парочка», если совпадало по цвету с юбкой. Тут вроде совпадало. Нужно ли мне надеть что-то из этого? Или так сойдёт?

Ладно, выгляну за дверь и разберусь.

Дверь я еле-еле сдвинула. Толстая, тяжёлая, ни засова на той двери не было, ни крючка. И скрипит – на весь дом, не иначе. Выйти незаметно не удалось, сейчас на этот скрип все обитатели дома прибегут.

А обитатели есть – я слышала гул голосов даже сквозь закрытую дверь. И сейчас они меня услышат тоже.

- Ангелина Платоновна, голубушка ты наша, - с ближайшей к двери лавки подхватилась навстречу мне женщина лет так пятидесяти, полная, пышная, в тёмной парочке, с повязанным поверх передником, а на голове платок. – Неужели очнулась, слава матушке-богородице, - она истово закрестилась, кланяясь куда-то в угол, я глянула – точно, икона на полочке. – Давай-ка мы тебя оденем, холодно ж как, морозец-то завернул нынче!

Я и понять ничего не успела, а уж разглядеть – тем более, как снова оказалась в комнате, а добрая женщина уже вытащила из сундука юбку и к ней верх, и надела всё это на меня, я и опомниться не успела.

- До нужника пойдёшь – валенки надень, так не ходи!

Наверное, валенки где-то на входе? А где тот вход? Я бы и впрямь пошла по тому самому адресу, тело намекало, что самое время.

- Матрёна! – зовут снаружи. – Матрёшка, холера, ходь сюды! Матрёна Фоминична!

- Ой, наверное, Демьян вернулся, к настоятелю ходил, уговориться про отпевание. Чай, метель к завтрему уляжется, да похороним батюшку твоего, как положено-то, - вздыхает, вытирает побежавшие слёзы передником. – Ты, Ангелинушка, как замертво упала, так и не слышала ничего, а сюда ж не только друзья Платона Петровича приходили, а и Апрелковы заявились, будто звал их кто! Сам Кирила Евсеич припожаловал, ходил тут везде, носом своим громадным водил, только что под лавки не залез, и сказал, что дом-то этот он кому-то сдаст, уже, мол, договорился. А тебя, значит, к себе заберёт. Я только и заикнулась, что, мол, может Катерина Дмитриевна да Николай Павлович о тебе позаботятся, всё же Платона-то нашего Петровича наиблизшие друзья были, но он только, знаешь, зыркнул, клюкой своей по полу стукнул да и ответил, что нечего, и ты, мол, по матери Апрелкова, значит, и жить будешь в его доме, а не где-то там у ссыльнопоселенцев и государевых преступников, так и сказал. И взглядом своим страшным как глянет, я подумала, там на месте и упаду.

Значит, поняла я, у этой здешней Ангелины отец умер, а мать из каких-то Апрелковых, и раз этой матери здесь не представлено, то не удивлюсь, если и её уже на свете нет, и похоже, здешняя Ангелина с недавних пор круглая сирота. Но маленькая ж ещё, сколько ей лет-то? Надо как-то извернуться и узнать.

Тем временем Матрёна пошла говорить с каким-то Демьяном, а я за ней. Демьян оказался крепким мужиком в тулупе и меховой шапке, и в здоровенных валенках. Стоял на пороге, за ним кажется, сени – если тут холодная зима на дворе, то сени ни разу не лишние. Валенки все в снегу, потому, наверное, и стоит на пороге, чтобы тот снег в дом не тащить.

- Неужто очухалась малая? – спросил он, буравя меня своими чёрными глазами. – Это хорошо, скажу Кириле Евсеичу, что жива да сама на ногах стоит. Батюшка велел сказать, что завтра поутру отпеваем, ветер к ночи уляжется, мороз ударит, конечно, но куда ж без этого?

В большой комнате, куда выходила другим боком печь из спальни Ангелины, я увидела стол, несколько книжных шкафов с книгами – ну хоть то ладно, что книги тут есть, а то я уже приуныла – если половики домотканые, отопление печное, а туалет на улице, то всё остальное может быть каким угодно плохим. И ещё две двери.

Одна нараспашку, оттуда пахнет едой и накатывают тёплые волны. Ещё одна печь, не иначе, и определённо топится. Вторая закрыта.Матрёна прогоняет Демьяна, мол, нечего, пускай завтра приходит, ещё раз велит мне не ходить на двор раздетой и устремляется туда, где запахи еды и тепло.

Я же продолжаю осваиваться.

За запертой дверью оказалась ещё одна крохотная комнатка, там на кровати лежит мужчина - видимо, тот самый покойный отец Ангелины, а возле него человек в чёрном читает молитву. Вот так, значит.

Покойника уже обрядили, глаза закрыли, руки сложили. Человек в чёрном зыркнул на меня, и я со вздохом склонила голову, сделала вид, что читаю молитву. С молитвами у меня не очень, я и дома не крещёная была, и кроме Отче наш и Богородице дево, радуйся, ничего-то и не знаю. Но на шее у здешней меня крестик, я нашла и взялась за него, и проговорила про себя Отче наш, совершенно не будучи уверенной в том, что нужно говорить именно это. Попутно я оглядела комнатку – стол, явно рабочий, на нём большой подсвечник, горит свеча, книги какие-то и бумаги, и отдельно шкатулка. Сундуки на полу. Две полки на стене, тоже с бумагами. Надо бы посмотреть, что в тех бумагах, да?

Чёрный человек всё молился и молился, я же тихо выскользнула наружу. Вдруг ещё получится зайти? А пока – другие насущные дела.

Валенки подходящего размера, пуховый платок и тулупчик я нашла возле дверей. К слову, выходов у дома оказалось два, и необходимое мне место нашлось за тем, возле которого стояли валенки и висел тулупчик. Сени, ещё одна тяжёлая дверь, на этот раз с засовом – и я оказалась в совсем небольшом внутреннем дворе.

Высокие заборы немного прикрывали от воющего ветра, и до домика понятного назначения я добежала. Тьфу ты, просто дырка, вот и все удобства. Может, на ночь хоть какое-то отхожее ведро предусмотрено? Потому что пока меня бесит и холод, и отсутствие привычных удобств, и как я буду тут жить с моими представлениями о гигиене, я пока тоже не поняла. Как-нибудь.

4. Я добываю информацию

По возвращении холодный дом показался раем. Я отдышалась, смела веничком, специально в сенях поставленным, снег с валенок, переобулась в башмаки и пошла в ещё большее тепло, то есть – на кухню. Там Матрёна и ещё две женщины готовили еду – очевидно, на поминки. Мне тут же сунули кружку горячего чаю, тарелку каши с маслом и оладьев с мёдом, и это оказалась какая-то невероятно вкусная еда.

Я – сама я – последние осознанные дни своей жизни ничего есть не могла, потому что у меня так болела голова, что организм не мог удержать внутри ни крошечки. А потом случился инсульт и сын с невесткой быстро организовали скорую и отвезли меня в больницу, а сколько времени я провела там, не скажу, потому как не знаю. А потом меня навестила та женщина, которая и забросила сюда.

Между прочим, могла и побольше рассказать. Но уже как есть.

Вообще женщины, помогавшие Матрёне варить кашу и кисель, и печь блины, вполне так разговаривали, и мне нужно было всего лишь слушать. Тем более, что никакой помощи от меня не ждали – только сказали сесть к печи, там теплее, и чаю налили заново. Чай мне понравился, был он хорошего красноватого цвета, и явно с какими-то травками вроде чабреца и смородины.

Так вот, сидела я, слушала и мотала на ус. Тем более, что одна из женщин, Стеша, оказалась не в курсе дел и семейной ситуации покойного, и Матрёна со второй, Настасьей, её просвещали. А заодно, так уж вышло, и меня.

Покойный Платон Петрович, как оказалось, был ссыльнопоселенцем, не более и не менее. Лет так пятнадцать назад он принял самое деятельное участие в некоем выступлении против государя императора, за что и был сослан в Сибирь, вот так, и почему я не удивлён, называется.

- А чего хотел-то? Денег да титул? – спрашивала Стеша.

- Да как раз были у него и деньги, да и титул, наверное, тоже. У него ж брат остался в столицах, старшой, он противу государя не злоумышлял и остался при тех деньгах и при титуле тоже. А наш Платон Петрович, меньшой, с глузду съехал, не иначе, и решил бунтовать. Да не один, много их таких было, Николай вон Павлыч, соседушка наш, и Алексей Мироныч, и Воиновы, оба брата, и Лужицкие, тоже оба, и это только те, кто уже в Сибирске да как у нас тут – поблизости. А ещё ж многие вокруг на поселении, кому в Сибирск да в ближние сёла нельзя, а некоторых так на руднике где-то за Верхнеудинском и по сей день в кандалах держат, - рассказывала Матрёна.

Очевидно, она живёт в этом доме? Работает здесь? Потому что от Ангелины, судя по всему, толку мало, да и покойный Платон Петрович как будто больше про читать-писать, чем про хозяйство.

- Так вот после рудника Платон-то Петрович сначала ещё где-то там рядом пожил, а потом уже в Урике обосновался, в Сибирск-то ему ходу не было, разве только в гости али на ярмарку.

- А как же он с Апрелковыми связался? – недоумевала Стеша. – Кирилу ж Евсеича надобно десятой дорогой обходить!

- Так и связался, была тут у нас ярмарка, куда Кирила Евсеич с роднёй припожаловал, там Платон Петрович и углядел Дарьюшку, Дарью, значит, Кириловну. Свататься пытался, да кто ж ему, ссыльному, купеческую дочку отдаст?

- И что он? – продолжала любопытствовать Стеша.

- Так увозом взял, - вздохнула Матрёна. – Туточки, в Урике и обвенчались, и бумаги все выправили честь по чести, чтобы Кирила Евсеич не вздумал их разлучить. Он, конечно, вздумал, и даже попробовал, но отец Феофан, что в нашем Спасском храме служит, ему и сказал – что богом на небе скреплено, то людям не разорвать, и раз уж так сталось, то делать нечего.

- И что, неужели утёрся Кирила-то Евсеич? – не верила Стеша.

Очевидно, этот самый Евсеич – какое-то мощное местное пугало, вот не было печали!

- Так пришлось, - кивала Матрёна со значением. – Против отца Феофана и захочешь, а не скажешь, оба они упёртые, но Кирила Евсеич просто так, хоть и купец второй гильдии, а отец Феофан – божий человек. Так что хочешь – не хочешь, а утрёшься. Тем более у них уже и Ангелинушка на подходе была, - тут Матрёна, проходя мимо меня, погладила по голове и сунула кусок свежего хлеба и чашку молока.

Ага, значит, тот самый Евсеич – дед по материнской линии, вот как. А бабушка, интересно, есть? И какие другие родственники?

- То-то он человека-то своего прислал теперь, - закивала Настасья.

- Так дом его, - вздохнула Матрёна. – Как Платону-то Петровичу дозволили в Урике поселиться, оне поначалу у друга его Николая Павлыча жили. Сначала он один, потом он да Ангелинушка. Дарьюшка-то, царствие ей небесное, родов не пережила. Я у них тогда уже хозяйство вела, всё это на моих глазах было. Платон-то Петрович моего Данилку спас, из речки вытащил, доктора нашёл да за леченье заплатил. А потом, пока тот выздоравливал, грамоте его учил, и на службу рекомендацию написал, в Тобольск Данила мой уехал, там и служит. Там и оженился, всё грозился привезти деток показать, но не случилось пока. Так вот с самой той зимы – куда Платон Петрович, туда и я. За Ангелинушкой приглядывала да за домом, он по весне в Сибирск перебираться хотел, и я с ним. Так вот не сложилось, - она снова шмыгнула носом и вытерла слёзы передником. - А дом этот принадлежит Кириле Евсеичу, он дозволил Платону Петровичу тут жить. Теперь вон говорит – сдаст кому-то, - вздохнула. – А нам с Ангелинушкой куда?

Я пока совсем не понимала, куда нам. Но думала, что как-нибудь сладится. Пока же мне очень хотелось посмотреть, что за бумаги лежат на столе того самого Платона Петровича, но как бы это сделать, не привлекая внимания?

- Ангелинушка, сходи, позови божьего человека, пускай поест хоть немного, - сказала мне Матрёна.

Я кивнула, сползла со стула и пошла, по дороге думала – что сказать-то? Ничего, вошла, поклонилась и сказала – мол, Матрёна Фоминична откушать зовёт. Чёрный человек коротко кивнул, дочитал молитву, перекрестился и пошёл.

А я осталась в комнате.

Стараясь не глядеть на кровать, осмотрела стол. И первым делом шкатулку – что в ней? Попыталась открыть – не открывается. Может быть, ключ? Эй, память тела, ты где? Попаданкам положено! А мне отчего не дали?

Прикрыла глаза, подышала печально. Что делать-то? Мне нужно! Нужно разобраться, ясно вам? А то засунуть засунули, а никакой информации не дали! Несправедливость, нельзя так! Вдруг покойный папенька там что-нибудь мне оставил, что нужно знать – документы там или деньги какие! Эх, папенька-папенька, отчего ты мне не поможешь?

И тут вдруг неожиданно тот самый папенька шевельнулся, дернулся и, не открывая глаз, будто бы сказал негромко нечеловеческим голосом:

- Руку на шкатулку положи, замочную скважину потрогай, там заусенец. Крови добудешь и откроешь.

Чего? Я чуть со страха не заорала, потому что… потому что. А потом пронаблюдала, как моя ладонь всё равно что сама легла на ту шкатулку, ощутила подушечкой среднего пальца заусенец, насадила палец на него и добыла каплю крови. И немного помазала той кровью замочную скважину.

Со щелчком шкатулка открылась. Там и вправду лежали бумаги и деньги – пять ассигнаций и мешочек с монетами, потом рассмотрю, сначала документы.

Верхняя бумага была прямо с гербом и печатью, но прочесть удалось не сразу. Закорючки покорёжились немного и сложились в понятный текст. И это был текст, что надо, гласивший – выпись из метрической книги родившихся в тысяча восемьсот шестьдесят первом году, родилась января пятого дня Ангелина Платоновна Голохвостова, отец Платон Петрович Голохвостов, ссыльнопоселенец, мать Дарья Кирилловна Голохвостова, урождённая Апрелкова, купеческого сословия. Крещена января двадцать четвёртого дня, храм Спаса Нерукотворного образа, село Урик, Уриковской волости Сибирского уезда Сибирской губернии.

Вот так. Урик – знаю, и сейчас такое село есть. Сибирск – не знаю, у нас совсем другое название в этом месте. Ну да и ладно.

Не знаю, что заставило меня сложить всё обратно в шкатулку, закрыть её – она тотчас же перестала открываться, и унести на цыпочках в сундук с одеждой в моей комнате. Зарыть там поглубже в сорочки и оставить так. А потом я вернулась в комнату с покойным Платоном Петровичем и, повинуясь мгновенному желанию, поклонилась ему в пояс.

- Благодарю вас, батюшка, - проговорила я тихонько.

Невнятный долетевший откуда-то вздох был мне ответом. И стоило разогнуться, как вернулся чёрный человек – очевидно, монах, и должен он был дальше читать молитвы. Я и ему поклонилась – голова не отвалится – и пошла обратно на кухню, авось ещё что полезное узнаю. А оставшиеся бумаги из шкатулки посмотрю потом, позже.

5. За хорошего человека

Спать было холодно – большую печь топили еле-еле. Вечером я и вовсе уснула, привалившись к стене на кухне, и когда тётушки это заметили, то заохали, захлопотали, подняли меня и отвели в спальню. Матрёна помогла раздеться и принесла из сеней шубу, накинула на одеяло сверху. Без этой шубы вообще было бы плохо, а под ней всё же попроще. Дров у них мало, что ли? Денег не было у покойного Платона Петровича, или как?

Снов я в этот раз не видела, никаких – ни обычных, ни страшных-волшебных. И ладно, и так не сон, а что попало. И когда Матрёна затрясла меня за плечо – просыпайся, мол, Ангелинушка, душенька наша, я с радостью стряхнула остатки мутного сна и поднялась.

Умывание холодной водой – бодрит. Матрёна сунула кружку подогретого молока и кусок хлеба – годится, спасибо. Надеть на себя всё тёплое – потому что метель, как и предсказывали, улеглась, но холод стоял знатный. Дубак он и есть дубак, попутно я узнала, что это самые что ни есть крещенские морозы, всё по графику, и это Платону Петровичу, бедняге, не свезло умереть зимой в холода. А Крещенье, как оказалось, случилось три дня назад.

От словоохотливой Матрёны и её приятельниц можно узнать очень многое, главное – держаться поближе и слушать. Вот я и слушала – пока ела свой хлеб, а женщины готовили поминальное угощение. Кто-то должен был остаться, как мы все двинемся наружу, и вымести дом. Кто-то собирал на стол всё, что наготовили накануне. На удивление, от меня снова не ждали никакой осмысленной деятельности, поэтому я сначала ела и слушала, а потом надела то самое тёплое и пошла в комнату, где Платона Петровича уже переместили в подготовленный гроб.

Собирались люди. Женщина средних лет, одетая строго, но – как дама, не в «парочку» - подошла ко мне и обняла.

- Ох, Линушка, что же будет-то? Мы с Коленькой попытаемся отговорить тебя у твоего деда, но вот выйдет ли?

Так, кажется, это соседка, жена папенькиного приятеля, который вместе с ним занимался незаконной революционной деятельностью. Как её называли? О, вспомнила, Екатерина Дмитриевна.

- Я не хочу к деду, Екатерина Дмитриевна, - взглянула я на неё.

- Кто ж захочет к Кузьме Апрелкову, - вздохнула та. – Ну, не печалься заранее-то, он тебе, конечно, кровный родственник, но вдруг договоримся?

Людей собралось немало – всяких, одетых и как та Катерина Дмитриевна и её муж, то есть побогаче и помоднее, и тех, кто в косоворотках да «парочках», и говорили о покойном хорошее. Что помогал отцу Феофану открыть школу для здешних ребят, что и со взрослыми тоже занимался – учил грамоте, истории, географии, арифметике. Объяснял, как проще наняться на работу – что говорить о себе, как свои умения расписать повыгоднее. Толковал законы империи – что можно, что нельзя. Помогал составлять договоры и иные документы – ибо когда-то окончил юридический факультет Московского университета. В общем, человек полезный, с какой стороны ни погляди.

И все друзья, соседи и прочие односельчане совершенно искренне горевали. Я же сидела между Катериной Дмитриевной и Матрёной и слушала, слушала. Потому что должна буду соображать, кто есть кто, как, где и почему. Правда, мне показалось, что эту Ангелину, то есть меня, всерьёз никто не принимает – девка мелкая, бесполезная, да и всё. Наверное, она училась в школе? Или что там ещё? Может, тут есть и какой институт благородных девиц, дома в такое время уже был, и детей ссыльнопоселенцев туда как раз принимали. Хорошо, если дадут поучиться, я хоть соображу, как тут всё устроено.

Тихие разговоры прервались – появился священник, его встретили почтительными поклонами, и с ним дедок, крепкий, невысокий, лысый, как коленка, и неплохо, как я поняла, одетый. Шуба мехом внутрь и сверху из какой-то тёмной переливчатой ткани, шапка-ушанка с шёлковой подкладкой, не валенки, но унты – по верху кайма набрана узорчатыми разноцветными кусочками шкурок. Мясистый нос, кустистые брови, цепкий взгляд чёрных глаз. Опирается на резную деревянную трость. За ним маячил парень, или молодой мужчина, лет двадцати с небольшим, тоже неплохо одетый. Под расстёгнутыми шубами виднелись сюртуки, серебряные пуговки, цепочки часов. Это, что ли, дед Ангелины?

Видимо, он, и держится так, что будто только его и ждали. Тут же начал командовать – кому выходить, кому оставаться, но батюшка его тут же и осадил – помолчи, мол, Кирила Евсеич, не торопись, все там будем. Тот и замолчал. А батюшка руководил – тут встать, так приготовить. Желающих подставить плечо под гроб нашлось даже больше, чем было нужно – Платона Петровича крепко уважали и горевали искренне.

Дальше у меня осталась одна эмоция – холодно, ненавижу холод. Дома я в такие холода старалась по возможности нос наружу не совать, а если уж нужда припирала, то или сын возил, или на такси. Тут же пришлось следом за гробом вместе со всеми отправиться в церковь, там тоже пар шёл изо рта, один отец Феофан каким-то чудом не стучал зубами, а всю последовательность службы говорил и пел чётко и выразительно. Потом снова наружу – там, говорили, с рассвета жгли костры, грели землю, копали могилу – и вот теперь надобно закопать.

Женщины голосили, мужчины приподнимали шапки – и тут же надевали их обратно, потому что иначе просто без головы останешься. Гроб опустили в могилу, Матрёна подвела меня к могиле, мы пошмыгали носами, бросили по комку замёрзшей земли вперемешку со снегом, и отошли, дали возможность другим сделать то же самое. А потом уже двинулись обратно в дом.

Пока нас не было, женщины-соседки накрыли стол в самой большой комнате, поставили вокруг лавки, и разливали горячий кисель и водочку. С такого холода и я бы от той водочки не отказалась, но вспомнила, что я ж теперь малолетка, куда мне, буду чай пить и кисель.

Первым говорил отец Феофан – и говорил о покойном как раз много доброго. Что усомнился в новом обитателе села, когда тот только появился, но после был только рад такому новому человеку. Подхватил муж Катерины Дмитриевны – о том, что Платон Петрович был отличным товарищем, который всегда поддержит. Ещё говорили местные – вспоминали, когда, кому и чем помог.

Я к тому моменту уже поняла, что скончался Платон Петрович от пневмонии или от чего-то похожего. Помогал заносить в дом к соседям какую-то мебель, не оделся, как следует, простыл, и – всё, каким бы ни был хорошим человеком, а холода и болезни не щадят никого.

- А что, долги-то за покойничка кто отдавать будет? – поинтересовался мужичок в тёмной косоворотке. – Ты ли, Кирила Евсеич? – и смотрит на здешнего большого человека.

5.2

Здравствуйте, приехали, ещё и долги! Может быть, я того, зря вчера деньги-то какие-то припрятала в свой сундук с одеждой? Может, их нужно было отдать?

На мужичка тут же зашикали – мол, молчи, Федот, креста на тебе нет, только лишь человека в землю опустили – да будет та земля ему пухом! – а ты, значит, про долги. Правда, Федот тоже не сдавался – говорил, что ему в понедельник нужно самому за что-то там платить, а понедельник уже через два дня на третий – так я узнала, кстати, что сегодня пятница.

Тем временем защитники Платона Петровича нападали на Федота, Федот, прилично к тому времени выпивши, распалялся всё больше, и к нему не сразу, но присоединялись сторонники – если всем им верить, то покойничек был в долгах у половины Урика. А поскольку человек был хороший и душевный, и сам многое делал не за деньги, а просто так, то и ему нередко прощали. Но, кажется, не всегда.

- Да если бы он всегда деньги брал за помощь, ты, Федотка, никогда бы с ним не рассчитался, без штанов бы ходил! Он же каждый твой договор проверял – сколько ты должен зерна да шерсти, а сколько тебе в ответ денег! Ты хоть слышал, пёс шелудивый, сколько в городе за такое дело берут? – пыталась усовестить Федота Матрёна. – Я ж каждый раз смотрела – ты, бывало, в дом этот ходил, как к себе домой, али на службу!

- Знать не знаю, Платон покойный мне помогать – помогал, было дело, а вот денег приходил взять заимообразно, сам сказал, и сказал, что после Рождества отдаст, но Рождество минуло, и Крещенье тоже, а денег-то как не было, так и нет!

- Побойся бога, Федот, человек в лихорадке лежал две седьмицы, и всё оттого, что куму твоему помогал!

Какие поминки без скандала? Правильно, никакие. Как и свадьба, и юбилей, и что-нибудь ещё.

- А вон у него девка осталась, всё одно сирота, кому она теперь сдалась-то, пускай отработает, - Федот как завёлся, так и не сдавался.

И до меня даже не сразу дошло, о ком вообще речь.

- Рехнулся? – Матрёна его только что за грудки не схватила.

- А что? У меня в доме детвора мал мала меньше, нам нянька совсем не помешает, - заявил Федот. – Саньку мою хоть подменит, а то я забыл уже, на кого жена моя похожа!

- Так рожайте ещё больше, и вовсе не увидишь, у тебя уже восьмеро, в избе шагу ступить негде, дети везде!

- Ребёнка не трожьте, даже и не думайте, - встряла городская образованная Катерина Дмитриевна, возле которой я и сидела на лавке.

- Ну так денежки отдавай, Катерина Дмитриевна, раз добрая такая, и делай с девкой, что хошь, - взвилась с лавки в противоположном конце стола какая-то баба, тоже, видимо, принявшая на грудь и желавшая искать правды. – Хоть в дочки бери её тогда, хоть в приживалки!

- Так она, Катерина-то, о своих малых деточках тоже подумала, ей тоже нянька сгодится, - пропела ещё одна с того конца стола. – У ней тоже в девке свой интерес!

Я слушала всё это как-то… как будто и не обо мне говорили. По большому счёту – не обо мне, а о той Ангелине. Она бы, сдаётся мне, сидела тут ни жива, ни мертва, и ни слова бы за себя не сказала. А может быть, знала всё это, и про долги отцовы знала тоже, оттого и ринулась за ним туда, откуда нет возврата. А мне что делать прикажете?

Я подумала, что могу изобразить какую-нибудь болезнь. Эпилепсию, например, как это? О, падучая. Или ещё что-нибудь в таком духе, сами не захотят со мной связываться. Может быть, пора начинать?

Катерина Дмитриевна что-то тем бабам ответила – про не их собачье дело, а они не спустили – мол, как раз их, потому что покойничек-то им тоже задолжал, точнее – их мужьям, или отцам, или ещё там кому подходящему.

- Шла бы ты, не слушала всё это дерьмо, - вздохнула тихонько Матрёна.

Я только головой молча покачала, - куда я пойду, если тут уже и за меня что-то там решают. Тогда она просто обхватила меня, прижала к себе, погладила по голове.

Скандал рос и ширился, и кто знает, до чего бы дошло – на Федота-зачинщика кто-то уже и полез было с кулаками – но тут вступил Кирила Евсеич. Как размахнётся да как стукнет кулачищем по столу! Чашки с тарелками так и подпрыгнули. А кулаки у него имелись знатные, большие, тяжёлые, и не подумаешь, что у невысокого мужичка такие кулаки.

- А ну молчать, - прибавил он к стуку, и вправду установилась тишина.

- Ну говори, Кирила Евсеич, - снова встрял Федот-зачинщик.

- И скажу! Платон ваш, коего поминаем тут, был самый обычный бездельник! Дом был у него? Нет, в чужом жил. Капитал был у него? Не было, не сподобился заработать. Так может быть, у него хотя бы служба какая достойная была? И снова нет, перебивался случайными заработками, как поденщик какой. Просто кто-то дрова грузит на торгу, а кто-то договоры другим составляет. Я сразу ему сказал – пойдешь ко мне приказчиком, положу тебе жалованье, будешь, значит, с Дарьей жить-поживать да добра наживать, так что он мне ответил? Что не того полёта птица, не для того он рождён, чтобы за прилавком стоять, а чтобы нести, значит, свет просвещения. И много ль он того света донёс? Вот не скажу, потому как не знаю. Но что хоронили его всем миром, ибо гол, как сокол, то как раз известно. И я нисколько не удивлён, что он всем должен остался, как жил – в долгах, как в шелках – так и умер, вот если бы он дела в порядок привёл, там было бы, чему удивиться! И по существу я вот что вам скажу. Раз уж сталось так, что бездельник этот был мне зятем, то долги его я оплачу. Но только там, где было договор, или хотя бы два свидетеля есть, и чтоб те свидетели роднёй не были. Врать даже и не думайте, я мага привезу, магу не соврешь. А девчонка в мой дом пойдёт, нечего ей тут у вас, дела по ней и у меня найдутся. Все услышали?

Очевидно, услышали все, потому что сразу же примолкли. Федот молча выпил и закусил солёным огурцом, скандальные бабы только зыркали по столу да по чужим тарелкам, Катерина Дмитриевна вздохнула, поджавши губы, но, кажется, пойти против местного большого человека не рискнула. Да он бы, думаю, сказал ей – плати Платона покойного долги и распоряжайся его дочерью, как захочешь.

- Ничего, Линушка, - вздохнула она. – Может быть, Кирила Евсеич в девичий институт тебя отдаст. Его кровь, понимает, что заботиться надо.

В девичьем институте для себя я теперь крепко сомневаюсь. Вряд ли этот прижимистый купец станет платить за обучение внучки. Но вдруг? Мало ли?

Скандал иссяк, и говорить за столом оказалось решительно не о чем. Вспоминать хорошее вроде тоже не с руки, о плохом уже выше крыши сказано – более не нужно, а о холоде собачьем и видах на лето уже поговорили. И потянулись понемногу гости по домам.

Кирила Евсеич выбрался из-за стола и подошёл к нам с Матрёной и Катериной Дмитриевной.

- Матрёна, собирай девчонку. Сейчас с Михаилом и увезём её.

6. В новую жизнь

Я украдкой смотрела на, значит, деда и думала – как так сейчас? Я ж ещё не все бумаги и книги в комнатке Платона Петровича проверила! Думала – вот разойдутся все, а я тихонько туда проберусь и всё посмотрю, и отберу, что надо. Или что интересно.

- Что ж ты, Кирила Евсеич, даже опомниться ей опосля прощания с отцом родным не даёшь, - покачала головой Матрёна.

- А чего тут прощаться? Попрощались уже как положено. Нет у меня лишнего времени и лишнего возка туда-сюда шнырять, дела у меня. Какие там у неё вещички есть – собирай, да пускай Демьян в возок несёт. А я пока посмотрю, что тут ещё хорошего есть, может, хоть продать выйдет да немного денег выручить, за то, что бестолочь эта высокородная тут по всем дворам поназанимала.

Бестолочь, значит, высокородная, вот так. Интересно, а какие родственники остались у покойного в столице, или где там он жил до своего революционного выступления, или как там оно было?

Ладно, кажется, спорить тут бесполезно. Я шевельнулась, стекла с лавки.

- Сама соберусь, - сказала, и пошла в комнату Платона Петровича.

Быстро осмотрела стол и полки, и что же? Сдаётся мне, вчера на столе больше бумаг было. Кто-то успел похозяйничать? И когда? Пока хоронили, или пока за столом сидели? Так-то возможностей хоть отбавляй, дом, считай, открытым стоял всё это время.

Я принялась заглядывать во все книги и тетради, что лежали на столе. «Описание земель, лежащих вокруг Святого моря» - было выведено на первой странице, и далее мелким почерком текст. Толстая тетрадка, и под ней ещё одна с таким же названием. Ещё в одной тетрадке – записи о народностях, проживающих в Восточной Сибири. И рисунки – лица, орнаменты какие-то, ладно, тоже забираю. Моё наследство, причём такое, что не особо-то и продашь. А я разберусь, что с этим сделать можно.

Так, теперь книги. Книг, прямо скажем, немного, и не все они написаны на одном языке. Правда, неожиданно я смогла прочесть страницу стихов – ого, значит, Платон Петрович не только соседских детей учил, но и свою дочь тоже, всё плюс. Стихи оказались про какую-то бурю в океане – по духу очень походили на всем у нас с детства известное «а он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой». Так, раз могу читать – откладываем.

Что ж, ещё нашлись учебники – «Описание земель Сибирских», «История Отечественная», «Арифметика», «Грамматика» - берём. Стопочка росла.

Скрипнула дверь, я нервно обернулась – но это оказалась Катерина Дмитриевна.

- Правильно, Лина, бери всё, это твоё. Но с твоего разрешения я бы взяла пару учебников – потому что школа-то осталась, Платона нет, но мы с Колей будем и дальше здешних детей учить.

Вообще ничего отдавать не хотелось, сама бы прочла. Но… вдруг мне это дальше в чём-то поможет? И ведь считается наверное, что я это знаю?

- Конечно, Екатерина Дмитриевна, берите то, что нужно для школы, - кивнула я.

Она как раз собрала стопку книг, когда дверь хлопнула и вошёл дед – Кирила Евсеич.

- Чего тут застряли? Чего это ты, Катерина, тут берёшь?

- Это я книги Екатерине Дмитриевне отдала, - я встала напротив – мы оказались почти одного роста, невысокий он и невысокая я. – Ей нужнее.

- Нашлась умная, решать, значит, кому нужнее, - дед сощурился. – Слышала, что отец твой ни копейки тебе не оставил?

- Слышала.

- Так вот и положь на место книги, книги недёшевы, глядишь, хоть часть убытков от твоего отца безмозглого покроют.

- Это мои книги, и я никому не позволю их продавать. Смерть списывает все долги, ясно вам?

Не просто же так раньше стрелялись в момент полного разорения, да же? Тем более, если нет записанных договоров о займах, а я думаю, их нет.

- Что ты знаешь про смерть-то, - усмехнулся дед.

А меня такое зло взяло, что прямо захотелось вцепиться в его сытые чисто выбритые щёки. Сощурилась, уставилась на него…

И отшатнулся дед.

- Рехнулась что ли? Чёрт с тобой, забирай хлам этот, но дома будешь делать всё, что скажут, поняла? А то, значит, корми её ещё, одевай, а она будет указывать, что делать!

Сплюнул и ушёл.

- Забирайте быстрее, - показала я на стопку учебников.

А сама быстро сгребла остальное не глядя – ещё две стопки получились. Катерина Дмитриевна позвала своего мужа, он помог мне дотащить книги до сундука, и я сложила их прямо поверх одежды.

А в большой комнате напротив деда стояла Матрёна, возвышаясь над ним едва не на голову.

- Возьми меня в свой дом, Кирила Евсеич, не пожалеешь. Я и стряпуха, каких поискать, и всё другое тоже умею.

- Ты что же, думаешь, стряпухи у меня в доме нет?

- Думаю, есть, но не такая, как я, - а в глаза-то ему не смотрит, голову наклонила, говорит тихо, вежливо.

- Ладно, собирайся пока, а там видно будет. Вздумаешь мне перечить – в сей же момент пойдёшь на все четыре стороны.

- Согласна, - кивает Матрёна.

Кланяется и идёт ко мне, обнимает молча.

А потом появляется молодой человек – он был в начале вместе с дедом, тоже хорошо одетый, и за столом вроде где-то сидел – и говорит, что всё осмотрел, всех опросил, список заимодавцев составил.

- Иди тогда, - кивнул ему Кирила Евсеич.

А мы с Матрёной быстренько собрались да тоже вышли на главное крыльцо. У того крыльца стоял крытый возок – такой, без излишеств, наверное – сильно на ухабах подпрыгивает. Сзади у него уже привязали и мой сундук, и саквояжик Матрёны. А мы с ней полезли внутрь.

- Ну что, Ангелинушка, поехали в новую жизнь, - Матрёна размашисто меня перекрестила.

6.2

Я не знаю, как долго мы ехали, потому что я задремала, несмотря на холод. И проснулась уже от того, что Матрёна будила меня своим бодрым «Ангелинушка». Что ж, может быть, в новом доме хотя бы не холодно?

Пока ехали, начало темнеть. Зимний день короток, но на улице возле входа в дом горел фонарь. А дом выглядел – серьёзно, намного серьёзнее того, из которого я уехала.

Каменный, то есть кирпичный, двухэтажный, и в первом этаже, кажется, лавка, свет фонаря туда не доставал и я не разглядела вывеску. А потом сморгнула и вдруг неожиданно разглядела: «Апрелков и сын». Интересно, чем торгуют?

Вход в лавку располагался с другой стороны дома, а перед нами мужик по имени Демьян открывал двустворчатые деревянные двери.

- Заходите, что ли, сейчас Кирила Евсеич с Михайлой Кириллычем подъедут, двери не загораживайте!

Точно, ни дед, ни молодой человек при нём с нами не поехали. Второй возок, ну да если купец богат, то отчего бы нет?

Мой сундук и Матрёнин саквояжик сгрузили на невысокое крыльцо, и Демьян повёл коней и экипаж в распахнутые ворота рядом с домом – видимо, там, внутри, конюшня и хозяйственные постройки. А кто нам сундук затащит, интересно бы мне знать?

А никто не затащит, пришлось нам с Матрёной хвататься за ручки по обеим сторонам того сундука и самим волочь его внутрь через двойные двери. Для тепла хорошо, а тяжёлые вещи таскать замучаешься, даже если это один-единственный сундук. А внутри можно выдохнуть с мороза – потому что наконец-то тепло. Как в том оставленном доме на кухне, возле печи. Мы зашли в прихожую, из неё вела всего-то одна дверь, и лестница наверх, на второй этаж. И куда нам?

Правда, тут снова отворились двери на улицу – и зашёл дед, и молодой человек, что был при нём.

- Чего стоите? Ты, Матрёна, ступай в людскую, - и кивает на дверь, что рядом. – А ты иди наверх, хоть посмотрим на тебя, - зыркнул на меня недобро и кивнул на лестницу.

Пришлось оставить сундук и идти наверх.

- Кирила Евсеич, Мишенька, вернулись? – дама в тех годах, что и настоящая я, стояла на лестничной площадке наверху. – А это ещё кто? – непонимающе взглянула на меня.

Седые волосы дамы были уложены в узел на затылке – волосок к волоску. На носу – пенсне. Тёмный наряд со множеством пуговичек – не «парочка», но сразу видно – дорого и благородно. Серые глаза смотрели на меня непонимающе.

- А это, Ульяна Федотовна, наша с тобой внучка, отродье покойного государственного преступника, - пояснил поднимавшийся за мной дед.

Ага, бабушка, значит. Я неловко поклонилась и проговорила «Здравствуйте», отчего-то вышло неуверенно и тихо.

- Здравствуйте, - бабушка осмотрела меня едва ли не брезгливо. – И что, здорова ли она? А то Демьян языком молол – упала замертво и не дышит?

- Как видишь, - пожал плечами дед. – Как тебя звать-то, несчастье?

- Ангелина, - я снова всё равно что не могла дышать полной грудью и говорить в полный голос, и вообще пыталась вжать голову в плечи, чего дома за мной отродясь не водилось.

- Чего? Акулина? Акулька, то бишь? Ульяна Федотовна, куда её определим?

- Может быть, к Наташе? – растерянно спросила бабушка.

Кажется, она меня не ждала. Или думала, что я какая-то другая. Неужели за всю жизнь этой Ангелины бабушка никак в её жизни не поучаствовала?

- Да хоть и к Наташе, - кивнул дед и прошёл в какую-то из дверей, успев сказать, чтобы сундук мой тоже подняли к Наташе.

- Фрося, отведи девочку к Наташе, - громко сказала бабушка.

Женщина помладше неё выскочила из-за ещё одной двери и взглянула на бабушку. Была она одета в «парочку», как и Матрёна, но из ткани лучшего качества.

- Кто это такая будет-то? Неужели Дашенькина дочка? – почему-то шёпотом спросила эта самая Фрося.

- Она, она, - вздохнула бабушка и удалилась в ту дверь, из которой появилась Фрося.

А Демьян тем временем затащил на площадку мой сундук.

- Куда велено?

- К барышне Наташе, - пояснила Фрося, и он потащил мои вещи в третью дверь. - Иди, не стой, - она невежливо толкнула меня в спину, вынуждая следовать за Демьяном.

За дверью я увидела коридор, по нему сделала десяток шагов и вошла в комнату. На столе горела свеча, девочка помладше меня сидела на кровати и смотрелась в маленькое ручное зеркало.

Кроватей в комнате было две, я подошла к свободной.

- Тулуп сними и повесь, и валенки, и чтоб снег с улицы не таскать, ясно? – строго сказала Фрося. – И приходите на ужин, барышня Наташа покажет, куда это.

И исчезла за дверью.

Я же огляделась – свечка давала не так много света, увидела на стене колышек и повесила свой тулуп туда. Валенки нужно было снять и переобуться, башмаки мои в сундуке доехали, конечно, но замёрзли, и я поставила их просто на пол отогреться. И залезла на кровать с ногами – деревянный пол оказался прохладным.

- Ты Наташа, да? – нужно же устанавливать контакты. – А я Ангелина.

- Я Наталья Алексеевна, - сообщила та, задрав нос.

- А я в таком разе Ангелина Платоновна, - пожимаю плечами. – Я дом этот вижу первый раз в жизни и никого тут не знаю, так что не обессудь, если сама не назовёшься, буду называть, как другие. Ты родня деду? Или бабушке?

- Я дочь Алексея Кирилловича, - сообщила она, будто это что-то мне говорило.

Кириллович – значит, братик маменьки покойной, так выходит?

- Двоюродная, что ли? Я-то дочь Дарьи Кирилловны.

- Ты дочь государственного преступника, - проявила Наташа осведомлённость.

- С кем не бывает, - пожала я плечами, тем более здесь, в Сибири, если у них, как и у нас, то такого рода поселенцев должно хватать с избытком.

Попробовала ногами ботинки – холодные, но уже не такие, как сразу из сундука. Надела и зашнуровала.

- Покажешь, где тут едят?

- Едят в столовой, - сообщила она мне, задрав нос.

- Я рада, что не под лестницей, но я не знаю, где это, - и отчего мне хочется встряхнуть её хорошенько? – Давай показывай, там, наверное, только нас и ждут!

Сколько можно-то?

Правда, тут девчонка резво сползла с кровати, надела комнатные туфли из овчины и двинулась к двери, и я за ней.

Ничего, как-нибудь я тут приживусь. Наверное.

7. Кто-кто в теремочке живёт

В следующие две недели я именно что приживалась в новом месте. Отчаянно собирала крохи информации и понимала, куда меня закинула добрая тётечка.

К слову, сейчас она уже не казалась мне такой и доброй. Потому что… ну так себе жизнь вообще-то. Но говорят же, что ко всему человек привыкает? Вот, и я привыкала тоже.

Мою неосведомлённость в здешних делах и родственных связях объясняла тем, что как они обо мне ничего знать не желали, так и мне о них обо всех разузнать было неоткуда. Работало.

А дальше уже – хожу по дому, слушаю, если выпадает шанс – разговариваю с Матрёной, Матрёна меня жалеет и на все мои вопросы отвечает без разговоров.

И сложилась у меня такая картина.

Дед, Кирила Евсеич, оказался местным аж в третьем уже поколении. Его прадед Емельян Апрелков был сослан на каторгу лет так сто назад, ещё при Екатерине Великой, у них тоже такая имелась – кажется, за разбой на большой дороге, но узнать детали за давностью лет у меня не вышло. Человеком он был живучим, из тех, кто не пропадёт нигде, и не только в руднике не пропал, но ещё и дожил до освобождения, подался на запад, перебрался на другой берег Байкала и осел было сначала в Сибирске. Но неуёмная натура взяла верх, и уже здесь он нашёл новых друзей и с ними взялся за старое, но при нападении на какой-то обоз был убит, а его жена с малолетним сыном спаслась от расправы бегством к родным в тот самый Урик, где я пришла в себя.

Это в моей прошлой жизни тот Урик, в тридцати километрах по Александровскому тракту расположенный, находился всё равно что рядом, так, ближний загород. А тут, как оказалось, после похорон мы ехали часов пять, как мне потом Матрёна рассказала. А пять часов по тракту – это вам совсем не рядом, это уже, можно сказать, другой мир.

Так вот, дед и отец Кирилы Евсеича жили себе в Урике, дед разводил коров – супруга Емельяна, мать его, спаслась с какими-никакими накоплениями. Позже коровы и остатки накоплений позволили Евсею Михайлычу, прадеду Ангелины, начать торговать – и даже в Сибирске на ярмарках, не только у себя. Появились средства, их Евсей Михайлыч вкладывал в расширение дела – и сыну передал уже вполне так капитал.

Дальше расширялся Кирила Евсеич. И к тому моменту, как меня занесло к нему в дом и под опеку, он занимался торговлей – по всей немалой губернии и даже из Поднебесной, здешнего Китая, что-то возил, добывал какие-то руды на севере, а ещё поставлял лес на запад, в Россию, как тут говорили. Я, было, изумилась – а тут вам не Россия? Оказалось – нет, тут Сибирь. Не слышала, что ль – до бога высоко, до царя далеко, сами справляемся.

Я, конечно же, слышала. В прошлой жизни местами оно было ровно так же, даром, что и Россия другая совсем, и народ более просвещённый. А здесь, выходит, и подавно.

Если от Урика ехать пять часов шагом, то в Москву сколько? Я помнила сведения из учебника истории о месяце пути, но всё это оказывалось… далековато от меня. Теперь же – самая что ни на есть реальность.

В реальности этой шёл февраль тысяча восемьсот семьдесят пятого года. До Транссиба ещё далеко. И Кирила Евсеич, который умудрялся торговать и богатеть в таких условиях, невольно вызывал уважение.

Семья Кирилы Евсеича оказалась невелика. Его супруга, бабушка Ульяна Федотовна происходила из некого местного купеческого рода Веденеевых, выбившихся в гильдию ещё в начале века, и оттого почитавших сватовство Кирилы Евсеича мезальянсом. Но тот, рассказывали, был не лыком шит и доказал, что человек не бедный – выполнил какое-то условие по обороту капитала и тоже дорос до второй гильдии.

В браке этом родились, гм, одиннадцать детей. Мне когда Матрёна сказала, я и глаза выпучила, и рот разинула, потому что ничего себе – это раз, и где они все – это два?

Про ничего себе – понятно, примета времени. А насчёт второго вопроса ответ оказался тоже в духе времени – на кладбище они. Иерусалимское кладбище оказалось известным по моему времени, здесь оно как раз ещё, что называется, работало, там и хоронили представителей семейства Апрелковых.

Так вот, из множества детей Кирилы Евсеича и Ульяны Федотовны до взрослого возраста дожили трое. Старший сын Алексей Кирилович, ему уже лет сорок с чем-то, проживал в Петербурге и, что называется, сидел на тамошнем представительстве торгового дома Апрелковых. Заключал сделки на доставку леса, руды и товаров из Поднебесной, искал новых клиентов, в общем – представлял собой успешного топ-менеджера компании.

Женился Алексей Кириллович там же, в Петербурге, и его супруга Елена Васильевна родила троих сыновей, все, к счастью, живы и здоровы. Она тоже происходила из купеческого рода, с её отцом у Алексея Кирилловича случилось какое-то совместное дело, видимо, успешное, раз отдали дочь за человека из Сибири.

А в родительском доме подрастала у Алексея Кирилловича доченька, та самая барышня Наташа, с которой я делила комнату. И Наташа эта родилась вне брака, от кого-то из горничных, дело было сделано в один из приездов Алексея Кирилловича домой. Когда положение несчастной уже нельзя было скрыть, её вынудили назвать имя отца ребёнка, и если сначала хотели гнать взашей, то тут передумали и оставили, конечно же, все решения принимал Кирила Евсеич. Когда бедняга родила, хозяин огорчился, что девочку, но велел ту девочку окрестить, дать ей отчество и фамилию, а когда старший сын явился в следующий раз домой, папенька крепко его побил, так рассказывали. И велел оплачивать содержание Наташи. Мать же девочки умерла, когда той исполнился год.

Сейчас Наташе сравнялось тринадцать лет, и содержали её, судя по тому, что я видела, не так и плохо. Но – дед не скрывал своих намерений отдать её с выгодой для семьи замуж, как только она войдёт в возраст.

Следующим дожившим до вменяемого возраста ребёнком была мать Ангелины Дарья Кирилловна. Очевидно, её тоже хотели выдать замуж с выгодой для семьи, но что-то пошло не так, и в Урике на ярмарке она повстречала Платона Петровича, быстро за него выскочила – побегом и увозом, потому что Кирила Евсеич упёрся и сказал, что свадьба состоится только через его труп. Родила дочь и не пережила родов.

А третьим оставшимся был самый младший сын, Михаил Кириллович, ему едва сравнялось двадцать лет, типичный «сыночка-корзиночка», любимец матери. К его услугам были все модные портные, каких только можно было найти в губернском городе Сибирске, у него был свой выезд, он посещал театры, концерты и прочие проявления общественной жизни и наотрез отказывался жениться, как ни настаивал Кирила Евсеич. В отличие от отца, вырос он высоким и стройным, и даже фамильный крупный нос на нём смотрелся поизящнее, чем у его батюшки. Ульяна Федотовна любовалась и пшеничными кудрями, и голубыми глазами, и повторяла, что Мишенька – вылитый Петя, её покойный старший братец.

Жил Мишенька в родительском доме, и хоть стремился на полную волю, Кирила Евсеич ему той воли не давал. Говорил – вот женишься, возьмёшь на себя филиал – хоть в Хомутово, хоть в Култуке, хоть даже и в Верхоленске, тогда и будешь жить сам. Но Мишенька не хотел ни в Култук, ни в Верхоленск, он хотел оставаться в губернском городе с его светской жизнью, и в семейном бизнесе участвовал поскольку-постольку. Кирила Евсеич злился, но заставить его не мог – Ульяна Федотовна уговаривала пожалеть младшую кровиночку.

А ещё в доме обитало множество совсем других людей.

7.2

Я понимаю, что богатство человека в здешние времена определяется ещё и тем, сколько человек он способен прокормить. Так вот, в доме Кирилы Евсеича кормились человек двадцать. И это при том, что он показался мне весьма прижимистым. Но – очевидно, на статус он не скупился.

У него самого был человек в услужении, я затруднялась, как назвать эту должность – тот самый Демьян. Он правил лошадьми, если Кирила Евсеич куда-то ехал, он стаскивал с хозяина сапоги по возвращении вечером домой, он передавал его распоряжения – подавать, накрывать, принести воды, хлеба или настоечки в неурочное время, позвать к нему кого-нибудь из домочадцев. Он же передавал задания на день от хозяина, если таковые случались.

Кирила же Евсеич вставал до зари, завтракал и отправлялся заниматься делами – или в лавку, или куда-то в городе, или же принимал визитёров в кабинете. Если визитёры были достойные, то разговоры велись тихие, а в кабинет то и дело носили либо чаю с пирогами, либо настоечки с закуской. А бывало, приходил кто-нибудь совсем по иному поводу – например, на второй день моего житья в этом доме пришёл какой-то человек виниться, что не может долг отдать и просить отсрочку. О деталях узнал весь дом – потому что голос хозяина гремел на оба этажа и подвал с чердаком. Он высказался о бездельниках, не желающих и не умеющих работать, и о том, что таковых совершенно не жаль. Видимо, в глазах Кирилы Евсеича неумение зарабатывать было самым страшным преступлением.

При Ульяне Федотовне состояли целых три женщины – Фрося, я с ней первым делом познакомилась, помладше, и две постарше – Аксинья и Серафима Севостьяновна.

Фрося была на все руки – горничная, камеристка, лекарка. Обихаживала хозяйку, одевала-умывала, бегала в лавку за целебными травами, заваривала их и давала, следила за одеждой и обувью. И собирала по дому слухи и сплетни – подслушивала, подглядывала, и рассказывала потом хозяйке. Матрёна мне сразу сказала, чтобы я была с этой Фросей максимально осторожна – потому что соврёт и недорого возьмёт, и оболгать кого-нибудь для неё дело обычное. А если вдруг хозяйка на кого нажалуется хозяину, то дело плохо.

В чём именно состоит это «дело плохо», мне пока узнать не удалось. Но через три дня после моего водворения в дом Кирила Евсеич подался куда-то из города по делам – да надолго, дней на десять. И дышать в доме стало ощутимо проще.

Аксинья же и Серафима Севостьяновна были приживалками Ульяны Федотовны. Обе состояли с ней в каком-то дальнем родстве – одна была дальней кузиной по матери, а вторая кем-то там по отцу. Обеим уже шёл седьмой десяток, Аксинья плохо видела и перемещалась по дому, держась за стеночку, а Серафима Севостьяновна ходила только с тростью – что-то там у неё было с ногой, очевидно – что-то не то. Обе почтенные женщины день-деньской сидели в гостиной с Ульяной Федотовной и говорили, говорили, говорили – я изумлялась, как они не устают. Им прямо туда доставляли все городские новости – часть в виде тех же слухов и сплетен, а часть в виде газеты «Восточно-Сибирские губернские ведомости». Газету из них читала только Ульяна Федотовна, и то с помощью пенсне, и как мне показалось, она не слишком любила это занятие. Чаще звала Наташу, и Наташа ту газету им читала. Кроме чтения и разговоров, почтенные дамы занимали себя прядением и вязанием, а ещё весьма любили пить чай. К Ульяне Федотовне нередко заходили в гости соседки и приезжали жёны других купцов, в этом случае подавался чай с выпечкой и сладостями.

Чай подавали горничные, их в доме было несколько, все они подчинялись Фросе, то есть это для Ульяны Федотовны она была Фрося, а прочим – Ефросинья Еремеевна. Ей кланялись, называли по отчеству, говорили уважительно. Лет так сорока, статная, с недобрым взглядом – так и рыскала по комнатам в поисках какого-нибудь непорядка. А в горничных служили деревенские девчонки, желавшие устроиться в городе – если им везло, они выходили замуж и съезжали по месту службы мужа. А Кирила Евсеич привозил из деловых поездок новых. Считалось, что девушка из деревни лучше городской, потому что скромнее, держится тихо, довольствуется малым, а если с ней что не так – городская домой к батюшке побежит, а деревенской куда бежать? Значит, будет изо всех сил за место держаться.

Что делать, если дорогу заступит Мишенька свет Кириллыч – тут рекомендаций не было, но девчонки боялись его, как огня, и старались лишний раз на глаза не попадаться.

На кухне царила кухарка Арина Мироновна. Она знала наизусть все пищевые привычки и любимые блюда хозяев, и готовила в первую очередь как раз «для господ» – а потом уже и «для людей». Говорили, что обучалась она на кухне в особняке генерал-губернатора, и Кириле Евсеичу стоило немалых денег переманить её к себе. Ей в помощь и была назначена моя Матрёна – как раз варить «для людей».

Кроме женской части обитателей дома, была и мужская. Дворник, кучер – возить Ульяну Федотовну, и у Мишеньки тоже отдельный кучер, и камердинер, и дядька Степан, что растил его и воспитывал. Двое или трое разнорабочих – я никак не могла сосчитать их и запомнить, и ещё в доме жили два приказчика из лавки. Главный после Кирилы Евсеича приказчик, Яков Андреевич Лужин, проживал отдельно и приходил либо в лавку на службу, либо к Кириле Евсеичу в кабинет, и если бывал в доме или в лавке, то всегда оставался на обед.

А ещё ежедневно приходил Василий Игнатьевич Лебедев, учитель Наташи. Парень лет двадцати – вот и весь учитель, был он студентом, отсюда, из Сибирской губернии, учился в университете где-то «в России», но был исключён за противоправную деятельность и вернулся с позором домой. И как раз тут Кирила Евсеич искал учителя, чтоб приходил к Наташе, а отец неудачливого студента был его компаньоном, или компаньоном компаньона – в общем, не чужим человеком, дело и решилось.

Всем этим разношерстным сообществом командовал Кирила Евсеич – и командовал жёстко, все должны были следовать раз и навсегда установленными правилам. Если же нет – то, как я понимала, вон бог, а вон порог, до свидания. С теми же, кто правила соблюдал, обращались достаточно цивилизованно – кормили-поили, не так, чтоб разносолы, но сытно, одевали – добротно и скромно, и давали крышу над головой. И как мне рассказала Матрёна – служить в доме Апрелкова считалось удачей, потому что купчина прижимистый, конечно, но не бедный.

Большую часть сведений мне как раз сообщила Матрёна – потому как и жила она в людской, и работа её происходила среди местного сообщества. Я же осталась в комнате с двоюродной сестрицей, и должна была находить свои пути в этом доме.

Что же, этим я и занялась.

_____________________

Завтра выходной! Встретимся в воскресенье.

8. Новые знания и новые печали

Дом Кирилы Евсеича в губернском городе Сибирске был велик только в сравнении с домиком в Урике. Если в двухэтажном каменном доме живёт толпа народу, то все равно мало места и тесно.

Меня определи жить к двоюродной сестре, и Наталью свет Алексеевну это совершенно не обрадовало. На второй кровати в её комнате спала горничная Танька, Наташина подружка, дочка кухарки Арины Мироновны. Девица шестнадцати лет, крепко сбитая, грамотная – вместе с Наташей научилась, очень гордая своим особым положением – остальные-то горничные в людской живут, а отдельно только она да Ефросинья Еремеевна.

А тут, извольте видеть, я, нарисовалась, не сотрёшь. И с места выжила бедную Таньку, и статус её обрушила. Была, значит, наперсница барышни, а стала как все.

Более того, той Таньке вменили в обязанности ходить и за мной тоже. То есть – подавать умывание, смотреть за одеждой, ведро отхожее выносить поутру. И если с Наташей Танька, можно сказать, вместе выросла, то я была для неё никто и звать никак.

И вообще статус мой в доме оказался очень не очень. Наташа, конечно, родилась вне брака, но и мать её Лизу все помнили и ей сочуствовали. Опять же, с рождения перед глазами, и Кирила Евсеич велит заботиться, и Ульяна Федотовна по головке гладит и жалеет. Я же хоть и родилась в браке, но о том, что этот брак не одобрял всевластный хозяин, знал решительно весь дом. Дарью Кирилловну осуждали – как так, вышла из воли отца, да ладно бы ещё с кем приличным, а то с государственным преступником.

О том, что предок самого хозяина тоже был государственным преступником, да не политическим, а самым обыкновенным разбойником, предпочитали молчать. «Вы не понимаете, это другое».

Мне очень хотелось узнать, кто таков был Платон Петрович и из какой семьи, и нет ли у него каких живых родственников. Но здесь мне никто в таком деле не помощник, как я понимаю. Нужно было расспрашивать друзей Платона Петровича, ту же Катерину Дмитриевну. Но теперь она далеко, а Матрёна особых деталей не знала. Из благородных, да, вроде бы из Петербурга, и вроде бы где-то там у него должен быть старший брат, а как того брата зовут и где его искать – она не представляла. Писем братья друг другу не писали, посылок из столицы Платон Петрович не получал. И выходило так, что пока я никак не могу о той родне узнать и как-то их найти.

Ключевое слово – «пока».

Сейчас же нужно было выгрызать себе место под солнцем.

Наташа не скрывала неприязни. Когда я расспрашивала у неё, что тут да как, отвечала через губу – если вообще отвечала.

В первый же вечер, когда мы обе пришли в столовую, там уже сидели и ждали все остальные. Кирила Евсеич, Ульяна Федотовна, Мишенька, Аксинья, Серафима Севостьяновна. Но о последних я тогда ничего не знала, просто увидела двух особ почтенных лет.

- Вот, извольте видеть, Акулька, Дарьина, значит, дочь, - сообщил Кирила Евсеич. – Сиротою осталась.

Я так и вспылила.

- Не Акулька, Ангелина, - говорю, значит.

- Пфе, можно подумать, есть разница, - презрительно хмурится дед. – Наташка, сядь. Не мельтеши. А ты послушай, - и впился в меня своими тёмными глазами. – В этом доме говорю я, а прочие молчат и слушают, да на ус мотают. Ты же мало того, что баба, так ещё и мелочь, до бабы-то даже и не доросла. А про бабу что говорят? Волос длинный, да ум короткий, и не зря говорят-то. Ты сама по себе не больно-то ценный приз – мала, кормить тебя, одевать да образовывать, денег за душой у тебя нет, пользы никакой. Пока. Войдёшь в возраст – будем смотреть, как тобой распорядиться. Будешь слушаться и держать себя, как подобает – сможешь найти свою выгоду. Я родную кровь не бросаю, если сами относятся ко мне, как подобает. Мать твоя сказала, что слово моё ей ничего не значит, и жила после того в нищете, да и вообще недолго, господь наказал её за своеволие, не иначе. И ты сейчас за стол сядешь, как положено, молитву вместе со всеми скажешь, и станешь молча есть. И чтобы не смела больше приходить за стол после меня, кто после меня пришёл – тот не голодный, я думаю, и может без обеда прожить. Садись, - и кивнул на свободный стул – между Наташей и Аксиньей.

Я молча села, услышала шепоток – что хоть бы спасибо сказала, неблагодарная. Но я как-то не ожидала столь… недружественного приёма и внутри себя переваривала сказанное, и вообще особо не слушала, о чём там говорят за столом.

Впрочем, говорил главным образом Кирила Евсеич. С Мишенькой – о том, сколько леса привезли уже и сколько ещё должны привезти. С Ульяной Федотовной – о том, сколько денег нужно на закупки, в воскресенье ярмарка, что-то из ближних сёл должны привезти. И просто сам с собой – о лютых морозах и сколько они ещё продлятся.

Ужин завершился, когда доел сам Кирила Евсеич. Он поднялся из-за стола, и это оказалось сигналом для прочих, поднялись все. Я подвисла – уйти он тоже должен первым или как?

Оказалось – или как. Посмотрел на меня волком, велел подойти.

- Ты, Акулька, гордыню смири, гордыня тебя до добра не доведёт. Завтра поутру вместе с Наташкой пойдёшь к Ваське Лебедеву, пускай он тебя проэкзаменует да тоже учит. Не знаю, чему там твой отец кого учил, но грамотную да образованную пристроить проще окажется, я так думаю. Всё, ступайте обе с глаз моих.

Мы и пошли, и уже в комнате я спросила Наташу:

- Кто такой Васька Лебедев?

- Тебе Василий Игнатьич, учитель. Спросит, что ты знаешь из словесности, арифметики, истории и географии.

Учитель – это неплохо, наверное.

- А отчего дед тебя в девичий институт не определил?

- Дорого это, - сказала она важно. – И Василий Игнатьич не хуже, чем тамошние наставники. Спать ложись, свечи жечь ночами у нас нельзя.

Что ж, спать так спать. По крайней мере, здесь тепло, а что дальше – увидим утром.

8.2

Утро настало с приходом Таньки ещё затемно.

- Поднимайтесь, барышни, уже пора, - возгласила она громко-громко. – Барышня Наташа, поднимайтесь! Барышня Акулька, поднимайтесь!

Эта «Акулька» меня всё равно что подбросила, остатки сна пропали мигом, как и не было.

- Ещё раз услышу про Акульку, мало не покажется, - говорю Таньке тихо и грозно.

- А Кирила Евсеич сказал…

- То Кирила Евсеич, а то ты, знаешь разницу? Расскажу ему, как увижу, что ты себя к нему приравняла, ему понравится, - зыркнула на неё недобро, потому что ну что за ерунда, в самом-то деле?

- Больно велика разница, можно подумать, - бормочет под нос вредная девка.

- А если невелика, то я буду тебя звать не Танькой, а Машкой, и попробуй только не отозваться, - замечаю лениво, сую ноги в свои башмаки и бреду умываться.

Танька зыркает на меня и исчезает, а Наташа замечает:

- Она всё-всё своей маменьке расскажет, а та Фросе, а Фрося бабушке.

- Ну и пусть. Если что, тебя тоже можно Машкой звать, вдруг тебе по душе придётся?

Потому что людям только дай возможность сесть тебе на шею, они сядут и ноги свесят, в прошлой моей жизни было ровно так же. Но в прошлой жизни мне не приходилось так жестко доказывать, что я – это я, а не то, что себе тут разные вообразили. И так вообразили, что называют, как хотят, а не как положено.

Завтрак происходил в той же столовой, и мы прибыли туда вовремя – за столом сидела одна лишь Серафима Севостьяновна, кивнувшая на наше «доброе утро». Возле прибора деда лежала газета, очевидно, свежая, те самые «Губернские ведомости», и я попыталась что-то прочесть и понять.

Так, сегодня суббота, двадцать третье января, и первая страница вся состоит из деловых и официальных объявлений, так мне показалось. Где-то торги, где-то подвоз товара, где-то новое назначение. Вчитаться не удалось – появилась Ульяна Федотовна.

- Куда лезешь? – поинтересовалась она у меня первым делом, вместо, значит, доброго утра.

- А разве нельзя? – притворилась я дурочкой. – Папенька всегда давал мне читать газеты, говорил, это расширяет кругозор. И позволяет знать, что вокруг происходит.

- Что будет нужно, мимо тебя никак не пройдёт, - отрезала бабушка и села на своё место.

Следом за ней медленно вышла Аксинья и тоже села, и потом уже появился дед. Перекрестился на угол с иконами, громко прочёл молитву, и стали мы есть кашу с маслом, и запивать чаем с оладьями. О нет, голодом здесь никого не морили, я встала из-за стола во вполне сытом состоянии. Поблагодарила за завтрак и была готова отправляться следом за Наташей – где они тут учатся.

Учились в классной комнате – в ней стоял широкий стол, за ним – стул, и ещё один стул напротив, видимо, для учителя. Меня система не подразумевала. Но я решила не унывать и посмотреть, что будет, а пока уселась на тот самый отдельный стул.

- Это стул Василия Игнатьича, нечего тебе на нём сидеть, - сообщила Наташа, усаживаясь за стол.

- А вот он сам придёт и скажет, кому где сидеть, - не спустила я.

Нормальный учитель сам позаботится о том, чтобы у всех учеников было всё, необходимое для занятий, да?

Учитель появился следом за нами, и оказался тем самым молодым человеком двадцати лет – сероглазым, вихрастым, немного сутулым. Вот кому бы не мешало съесть с утра порцию горячей каши да горку оладьев, потому что тощ и неуклюж.

- Здравствуйте, Наталья Александровна, - приветствовал он Наташу. – А вас как зовут? Мне сказали, что будет ещё одна ученица.

- А я Ангелина, Ангелина Платоновна Голохвостова. Я дочь покойной Дарьи Кирилловны.

- Дочь государственного преступника, - пропела Наташа.

- Платона Петровича? – уточнил учитель, дождался моего кивка и продолжил. – Я наслышан, и о том, что они с товарищами пытались сделать, и даже проект Конституции доводилось читать. Я Лебедев, Василий Игнатьевич, окончил три курса юридического факультета Казанского университета, - улыбнулся он.

А я краем глаза заметила вытянувшееся лицо Наташи.

- Очень приятно, - я сползла со стула, улыбнулась и даже сделала реверанс.

- Сидите, я сейчас раздобуду ещё один стул.

И он в самом деле вышел, и через небольшое время вернулся с тем самым вторым стулом.

- Господин Апрелков попросил меня установить уровень ваших знаний, Ангелина Платоновна.

- Спрашивайте, - киваю я.

Ну что-то же я должна знать, правда ведь? А если не то, ну так для того и учиться пришла.

Правда, сначала Лебедев задал Наташе упражнение на чистописание из учебника, учебник взял тут же с полки. Наташа вздохнула, раскрыла тетрадь, достала перо и чернильницу и принялась писать. А я подумала, что опыта с чернилами у меня всё равно что нет, но – придётся научиться.

Пока же Василий Игнатьевич раскрыл передо мной книгу и предложил прочесть из неё. Я взглянула – «История государства Российского», надо же, вот как. Фамилия автора мне, ясное дело, не знакома. И раскрытая глава была о деяниях здешнего Петра Великого. Что ж, я не сразу приноровилась разбирать начертание букв, но – в целом справилась. Речь в отрывке шла о войне со шведами, здесь она тоже была, отлично. Дома я нет-нет да делала уроки с внуком Лёшей, да и сама тоже кое-что из истории помнила, и надеялась, что прорвусь.

- Назовите трёх великих государей, Ангелина Платоновна.

- Пётр Алексеевич, Елизавета Петровна, Екатерина Алексеевна, - сказала я наугад.

- Очень хорошо. Что знаете о войне тысяча восемьсот двенадцатого года?

- Это же с Наполеоном, так? Ну, он перешёл границу с Великой армией, дошёл до Москвы, генеральное сражение произошло под Бородино, а потом Москва была оставлена, - был ли у них тут Кутузов? И армия Наполеона не смогла преодолеть отсутствие снабжения, сопротивление местных жителей и удары русской армии…

От истории перешли к математике, но от девицы не требовалось многого – считать в столбик, делить, умножать я, к счастью, не разучилась, решать простые задачи тоже смогла. Показала на географической карте Петербург, Москву и Байкал, и некоторые европейские страны – отметив попутно, что называются немного иначе, чем я привыкла дома. Потом мне был предложен ещё один текст – опа, иностранный язык. Но кажется, я на таком языке уже что-то читала в книгах папеньки, принимаюсь читать – и даже понимаю, о как. Память тела, не иначе. Басня о вороне и лисице, ну или очень похожая какая-то.

- О чём вы прочли сейчас, Ангелина Платоновна?

- О том, как вороне бог послал кусочек сыру, а она, на ель взгромоздясь, позавтракать уж было собралась, но что-то мешкала, а сыр во рту держала, и на беду лиса близёхонько бежала, - в общем, понятно, что именно я худо-бедно смогла припомнить.

- Замечательно, Ангелина Платоновна. Теперь чистописание.

А с чистописанием ожидаемо оказалась засада. И навыка с пером у меня было немного, а сколько у здешней Ангелины – я не знаю. Ну то есть писать выходило, но довольно коряво, и ещё я всё время забывала, что нужно пополнить запас чернил на пере. И то перо металлическое, а не какое-то там гусиное, уже хорошо. И ещё с орфографией выходило так себе – потому что я тупо не знала всех правил, они не везде совпадали с теми, какие я знала всю жизнь. Ну и ладно. Тем более, что Наташа тоже с чистописанием справилась так себе.

Дома я писала… не самым разборчивым почерком. Особенно после того, как перешли на электронную документацию. Но ничего, мелкая моторика – залог ментального здоровья, говорила я себе.

Перед обедом Василий Игнатьевич похвалил нас обеих и дал задание на завтра – чтение, выдал по книге каждой и сказал, сколько прочесть. Я посмотрела – мне достался том «Истории», а Наташе вроде тоже, но другой.

Вот и хорошо, после обеда займусь.

_________________

Сегодня скидка перед финалом подписки (полный текст завтра) ещё на одну историю героини-некроманта: непростая судьба на фоне бурных исторических событий, любовь "через годы, через расстояния", пример и маяк для последующих поколений https://author.today/work/549537

9. Засада в сундуке

Перед обедом Василий Игнатьевич – его тоже ждали за столом – отчитался деду о моих знаниях.

- Господин Апрелков, Ангелина Платоновна подготовлена весьма хорошо для её возраста – и в словесности, и в арифметике, и в географии, и в истории, и во франкийском языке. Почту за честь заниматься с ней дальше.

- И то ладно, что не дикарка неграмотная, - похвалил меня дед.

Бабушка и вовсе промолчала. Интересно, она совсем не любила свою дочь, и поэтому не интересуется внучкой? Скажем, на ту же Наташу она смотрела более благосклонно. А когда обед завершился, подошла к Василию Игнатьевичу и спросила:

- Скажите, а что же Наташа? С Наташиными знаниями всё в порядке?

- Неплохо, Ульяна Федотовна. Но понимаете, Наталью Алексеевну обучаю я сам, и чтобы узнать точнее, вам следует пригласить преподавателя из Института благородных девиц или их Сиропитательного дома Медведниковых, и вам скажут точнее. А Ангелину же Платоновну обучал, как я понимаю, её покойный батюшка, и я вижу, что обучил хорошо.

На это Ульяна Федотовна только губы поджала, зыркнула на меня – и я быстро поблагодарила за обед и исчезла в направлении нашей с Наташей комнаты. На столе меня поджидала книга, и я растянулась на кровати и с удовольствием в ту книгу провалилась.

В моей домашней жизни чтение бумажных книг давно уже осталось в прошлом – я читала электронные. В телефоне всегда был доступ в какие-то онлайн-библиотеки и всегда были какие-то скачанные книги, чтобы читать без сети. Тут же я с удовольствием, да, прямо с удовольствием взяла в руки толстый том и раскрыла, и честно, мне было всё равно, о чём читать, лишь бы читать. Читать я любила всю свою предыдущую жизнь, и кажется, со здешней Ангелиной мы сошлись в этой любви.

Наташа пришла значительно позднее, но я не обратила на это особого внимания. Потому что увлеклась. И кажется, читать ей не хотелось – она села за стол, полистала выданную учителем книгу, поморщила нос, а потом открыла лежащую на столе тетрадку и принялась что-то в ней не то писать, не то рисовать.

Я читала до ужина, пока не стало темно, правда, текст я видела всё равно, и свечу на столе зажгла Наташа. Правда, вскоре после того позвали ужинать – Танька стукнула в дверь и прокричала, что пора.

Пора так пора, пойдём. Я поправила покрывало, сложила книгу на стол и была готова пойти, когда в комнату протиснулась Танька с кувшином.

- Омовение вечернее, - пояснила она в ответ на мой вопросительный взгляд.

- Спасибо, Таня, - кивнула я, и тут уже пошла в столовую.

Ужин прошёл, как я понимаю, традиционно – болтал Мишенька – о том, с кем сегодня встречался и какие новости узнал, говорил Кирила Евсеич – о том, что из-за морозов застопорились какие-то перевозки, потому что за городом и в горах ещё холоднее, чем в Сибирске, остальные молчали. Но еду подавали вкусную, чай тоже хорош, к чаю сладкие пирожки, мне хватило этого вполне. А слушать и мотать на ус – ну, это становится моей безусловной здешней привычкой.

А когда я пришла в комнату после ужина, то первым делом полезла в сундук. За свежей сорочкой на завтра и ещё – достать тетрадку с записями папеньки, сравнить. Можно и Василию Игнатьевичу завтра показать, кстати. Но когда я подняла крышку сундука, то оказалось, что все вещи в нём совершенно мокрые.

Я принялась лихорадочно вытаскивать всё наружу. Одежда – бог с ней, с одеждой. Там ведь ещё шкатулка, и те самые тетрадки, и некоторые книги!

Вещи я вытащила прямо на стол, докопалась до шкатулки… слава всем высшим силам, сухая. И лежащие под ней две тетради – тоже. А вот книгам досталось, но не слишком, и хорошо, что переплёты кожаные.

Я схватила самую старую сорочку и принялась вытирать ею книги, вытерла, разложила по столу. Упёрлась в тот самый глиняный кувшин.

Заглянула внутрь – ни капли нет. И кто же это, Наташа или Танька? Скорее Наташа, наверное, Танька не осмелится. Или осмелится?

- Что это ты тут устроила? – вошедшая Наташа оглядела разгром и наморщила нос, как она всегда делала.

Ну да – стол и оба стула завалены разложенными сохнущими книгами и моей мокрой одеждой.

- А может быть, это ты устроила? – взгляд у меня в тот момент был совсем не мирный. – Когда я пошла ужинать, ты тут оставалась, и Танька твоя. Ты и сделала, да?

- Нет, нет, я не виновата! – заверещала Наташа и побежала куда-то наружу.

Я же вздохнула, высунулась в коридор и задумалась – где сушить мокрое-то? На улице морозить? Нужно кого-то спросить, к Матрёне сходить, что ли?

Но пока я соображала, Наташа привела Ульяну Федотовну, за бабушкой медленно шли обе её наперсницы.

- Что тут такое стряслось? – нахмурилась Ульяна Федотовна.

- Она вылила всю воду в свой сундук и говорит, что это я! – громко хныкала Наташа.

Ульяна Федотовна молча и хмуро посмотрела на меня. Подняла подсвечник, случившийся в руке, осветила наш разгром хорошенько.

- А мне зачем свои вещи портить? – спросила я. – Я бы, наверное, ей в кровать эту воду вылила, но никак не в свой сундук. У меня там книги ценные, между прочим, - о шкатулке и документах я благоразумно умолчала. – Я ужинать пошла, они с Татьяной тут вдвоём оставались.

- Неправда, это ты тут оставалась, Танька первая ушла, потом я, а ты последняя! – продолжала качать права дурная родственница.

Меня прямо до глубины души возмутило это наглое враньё, мне очень-очень захотелось просто подойти и дать ей в глаз, и дёрнуть за волосы… вдох, выдох, спокойно, Лина, не поможет.

- Не ври, - просто сказала я Наташе.

- Ульяна Федотовна, девочка-то новая правду сказала, она первой пришла, Наташа потом, - вдруг громко сказала подслеповатая Аксинья. – Я ж рядом с ней сижу, слышу всё. Сначала она села, а потом уже, спустя время, и Наташа подоспела. А воду вылить – много времени не нужно.

- Бабушка, она ж не видит ничего, откуда ей знать, - дерзко начала Наташа, но Ульяна Федотовна громко цыкнула на неё:

- А ну тихо. Что говоришь, Аксинья Савельевна, обмануть решила Наташа, да? Наташа, я тебя уже предупреждала, чтоб не смела мне врать, ясно? А ты что?

- Да это она врёт, - захныкала Наташа, – ничего я ей не выливала!

- Значит, её Танька вылила, она невоспитанная, дороги не уступит никогда, - заметила Серафима Севостьяновна.

- Фрося, иди к нам, - позвала Ульяна Федотовна. – И Таньку Аринину веди!

9.2

Фрося как будто поджидала неподалёку за дверью – тут же явилась.

- Что стряслось, голубушка Ульяна Федотовна?

- Таньку найди, да веди сюда.

Танька нашлась быстро, а за Танькиной спиной маячила маменька её, повариха Арина Мироновна.

- Что стряслось, Ульяна Федотовна? – почти что пропела повариха.

А следом за той по лестнице поднялась моя Матрёна, я даже выдохнула немного, и кто-то ещё – видимо, обитатели людской.

- Татьяна, смотри мне в глаза и не смей врать, поняла? – надо же, оказывается, бабушка-то умеет так же сурово, как и дедушка. – Кто воду в сундук вылил и вещи попортил?

Татьяна сначала хотела что-то сказать, но вдруг замялась и молчала.

- Говори, дитятко, как есть, говори, - подтолкнула её приживалка Аксинья.

Та молчала, молчала, и вдруг заревела.

- Я не виноватая, всё случайно вышло!

- И в чём ты не виноватая? – Ульяна Федотовна смотрела жёстко.

- Ни в чё-о-ом!

- Наташа? – бабушка взглянула в другую сторону.

Та тоже хлюпала носом.

- Говорите, девоньки, говорите, - негромкий голос Аксиньи разнёсся по небольшому коридорчику и словно заполнил его весь.

И обе девчонки, перебивая друг друга и хныча, начали рассказывать – что я им не сдалась низачем, что я заняла Танькино место в комнате, что меня похвалил Василий Игнатьич, а Наташу нет, и что вообще без меня им обеим было лучше.

- И что же, вы решили, что если напакостить, то лучше и будет? – сощурилась Ульяна Федотовна.

Обе продолжали реветь – что ничего они не решили, а просто так нечаянно вышло. Но всё равно поделом ей, то есть мне, а то что она вообще.

Вот-вот, а то что она вообще, нарисовалась, не сотрёшь.

- Что тут развели, спать пора уже добрым людям, а они разговоры разговаривают, - мы и не заметили, как подкрался по лестнице Кирила Евсеич, и тут же стало тихо, очень тихо, даже обе дурищи хныкать перестали.

Ему Ульяна Федотовна тут же и пояснила – что Наташа с горничной испортили мои вещи.

- Арина Мироновна, - хозяин только бровью повёл, а повариха уже стояла перед ним.

- Прости, Кирила Евсеич, нечаянно она, - повариха поклонилась едва не в пояс.

- Сама всё знаешь, так? – взглянул сурово. – Забирай, - кивнул он на Таньку, - и сама определи ей наказание, а мне потом расскажешь, как наказала. Напомни, что здесь я решаю, кто где живёт и кто что делает, а если она не согласна, так дорогу знает. И это тебя в любом доме примут с радостью, а её – нет, мы уж с Ульяной Федотовной о том позаботимся.

Арина Мироновна сжала сурово губы и только головой на Таньку шевельнула, да вниз пошла. Та припустила за матерью. А Кирила Евсеич продолжал.

- Наташка, много воли взяла, да? В тёмную до утра ступай.

Та заревела и беспрекословно пошла куда-то вниз. А Кирила Евсеич уставился на меня.

- Что испортили?

- Вся одежда моя мокрая, сушить надо.

- Суши. Фрося, покажи, где сушить, - огляделся, упёрся взглядом в Матрёну. – Поможешь.

Та только молча поклонилась.

- А ты придёшь утром до завтрака в мой кабинет, - сказал мне, повернулся и пошёл дальше по коридору в свою комнату.

Все выдохнули.

Ульяна Федотовна с ближними молча удалилась, остались Фрося, Матрёна да я.

- Показывай, что там, - брезгливо сказала Фрося.

Осмотрела в комнате мои вещи, сказала, где внизу можно их развесить, где взять тряпку, чтобы убрать воду на полу и что у нас с Матрёной полчаса на всё, а больше нечего по дому ночью шарахаться. Это звучало справедливо.

- Спасибо, Ефросинья Еремеевна, - я даже чуть поклонилась.

Та приняла это, как должное, и с поджатыми губами отбыла куда-то к себе. А Матрёна выдохнула и обняла меня.

- Ох, Ангелинушка, непросто тебе здесь будет. Что-то ещё хозяин для тебя с утра выдумает!

- Да как будет, что теперь. Я уж вовсе думала, меня признают виновной, а эти две просто всех обманут, и только.

- Кирилу Евсеича, говорят, обмануть сложно. Ещё Аксинью – про неё сказывают, что давно, в юности ещё, ходила к святому месту, и снизошло там на неё благословение, и неправду она на полёте чует, и говорит о том всегда обоим хозяевам, за то её тут и кормят.

Надо же, как бывает-то, подумала я, пока мы с Матрёной перетрясали мои немногочисленные одёжки, складывали их в деревянное корыто и потом тащили вниз, где вправду был закуток с верёвками – наверное, там обычно и сушили стирку.

- А Арина меня не заест за свою доченьку? – спросила потом уже ,когда поднялись обратно в комнату и привели её в порядок.

- Ох, с ней тоже непросто. Она ж раньше служила аж в самом губернаторском доме, и муж её тоже, да кого-то он там, говорят, ограбил, и пошёл по этапу. Саму её не выгнали сразу только потому, что стряпуха отменная, хорошо выучилась, а Танька её совсем ещё мала была тогда. А когда Кирила Евсеич её оттуда переманил, то её и отпустили-то легко – мол, жена вора, зачем такую держать. Её-то за честную считают, но не забывают, кто её муж. А Танька... такая Танька. Кирила Евсеич Арину уважает, потому и Таньку сам не выпорол, а мог бы.

- И что, выпорют её?

- Арина сама и выпорет, да и выпорола уже, надо думать.

- А с Наташей что?

- А есть в нижнем этаже каморочка без окон, там лавка есть да ведро отхожее, туда отправляют тех, кого пороть вроде не за что, а наказать надо.

- И сколько ей там быть?

- Да до утра скорее всего, там и выпустят. А ты ложись спать, не тяни. Будешь долго сидеть – тоже достанется. И не забудь завтра явиться к хозяину-то.

Эх, рада бы забыть, да не забудется.

Матрёна ушла вниз, но свечу мне оставила. И я, конечно же, наказом пренебрегла, потому что когда ещё у меня будет повод рассмотреть моё имущество без неизменных свидетелей?

10. Преступление и наказание

Книги книгами, хоть я и готова их читать – доставшиеся от папеньки сочинения посвящены истории и географии, и две книги вовсе на франкийском – так сказал сегодня Василий Игнатьевич – языке. И сейчас их сначала нужно просушить, а потом уже читать. Завтра спрошу во время урока – как лучше сделать.

Пока же я достала из сундука шкатулку. Поцарапать палец, помазать замочную скважину каплей крови, облизать царапину – и смотреть, как та шкатулка открылась.

Вроде бы всё на месте, но если замок открывается кровью, и явно не кровью Апрелковых, то никто его без моего участия не откроет, и хорошо. А сейчас можно прочесть, что здесь ещё есть, и посчитать деньги.

Девять рублей ассигнациями и ещё три с половиной монетами – наверное, это не слишком много? Но пусть будет. А что с бумагами?

Я ещё раз прочитала своё здешнее свидетельство о рождении, подумала, что это вообще может оказаться единственным доказательством принадлежности к папенькиному роду. Как сказала та женщина, в начале? Голохвостовы они, способны обращаться к смертным силам. И Матрёна говорила, что у папеньки остался брат – где-то там, в столице. Раздобыть бы контакты да письмецо написать, да?

Или уважаемый Платон Петрович все письма писал, брата извещал – и о женитьбе, и о рождении дочери, но никакого ответа не получил? Потому что оставшийся родственник не горел желанием общаться с государственным преступником? Тем более, если ему самому оставили всё титулы и имущество. Типа – моя хата с краю, ничего не знаю. Ладно, разберёмся.

Дальше в шкатулке лежали две записочки – очевидно, когда-то их писала своему возлюбленному Дарья Кирилловна. Красивый тонкий почерк, «Платоша», «вечно твоя Д». Вот-вот, вечно. Но если всё правда про тот свет и прочее, то они там сейчас вместе и счастливы.

Ладно, а что ещё? Письмо. Срочно-срочно читать.

Здравствуй, Платон.

Я всегда полагал тебя человеком разумным, и надеялся, что ты позаботишься об имени и чести нашего рода и не совершишь ничего такого, что могло бы навлечь на нас опалу у государя. Однако же, какие-то там идеалы, которыми заразили тебя твои приятели, оказались тебе дороже и имени родового, и фамильной чести. Мне жаль писать тебе такое, но произнесённых слов ты не слышал, может быть, обратишь внимание на слова написанные. Раз ты пренебрёг всем тем, что завоевали для нас наши предки, и что получили за верную службу государям нашим, ты не можешь рассчитывать на поддержку семьи. Ни на ту защиту, что даёт имя Голохвостовых, ни на имущество, ни на семейную силу. Тебе придётся справляться самому – или с помощью тех твоих друзей, кто там рядом с тобой, вместе с которыми вы придумывали и осуществляли ваши бредовые теории.

Даже не имея магических способностей, ты всё одно принадлежишь к магическому роду. И должен понимать о том, что маги всегда отвечают за тех, кому свыше не отсыпали сил. Тебя учили и воспитывали ровно так же, как и меня. Но ты, вместо того, чтобы помогать в поддержании порядка, переметнулся на сторону беспорядка, и заразил своим безумием других. Мне очень, очень жаль, что ты не слушал голосов разума, а ведь все мы говорили тебе, что не стоит – и я, и Червиньские, и Лосевы, и остальные наши друзья. Ты мог бы продвинуться по службе и что-то в самом деле изменить в жизни тех, о ком ты, как говоришь, печёшься, но ты предпочёл полную бессмыслицу – бунтовать против государственных устоев.

Что ж, я не оставляю надежды на то, что когда-нибудь достучусь если не до разума твоего, то до сердца. И тогда смогу похлопотать за тебя – чтобы разрешили тебе вернуться и наконец занять то место, которое ты должен был занимать по праву. Пока же ты упорствуешь, и я не желаю знать того человека, который принёс нашей семье столько бедствий.

Надеюсь, ты пребываешь в своих далёких краях в добром здравии и ясном рассудке, насколько это для тебя сейчас вообще возможно.

Твой брат Андрей

Вот так, оказывается. Брат Андрей. Андрей Петрович Голохвостов, надо понимать. Но он где-то там, далеко, неимоверно далеко от губернского города Сибирска.

Кстати, дата на письме стояла довольно давняя – за пару месяцев до рождения Ангелины. Платон Петрович уже был женат и ожидал прибавления в семействе. И может быть, надеялся на помощь и поддержку родственников своей жены, и полагал, что без поддержки со стороны собственной родни обойдётся. И раз больше писем от Андрея Петровича в шкатулке не нашлось, то, видимо, более братья и не общались.

Он там хоть жив, этот Андрей Петрович, или нет?

Чёрный бархатный мешочек лежал в самом низу. Интересно, что же там, думала я, когда распутывала завязки и заглядывала внутрь. Заглянула… и ничего не поняла.

Потому что там лежали три маленьких крестика, одинаковых, серебряных, совсем простых. Мне показалось… а потом я вытащила из-под слоёв одежды шнурок и посмотрела, и поняла, что нет, не показалось. Мой нательный крестик был ровно такой же, брат-близнец этих трёх. Совпадение? Вряд ли. Специальные крестики для детей семьи Голохвостовых? И что это означает?

Но более в шкатулке ничего не было, может быть, нужно поутру спросить у Матрёны, вдруг она знает? Пока же сложить всё обратно, да поскорее.

Шкатулка захлопнулась, и тут я услышала шаги в коридоре – полы поскрипывали, и ходить бесшумно невозможно. Что, увидят в щель под дверью, что у меня свет, и накажут? Я задула свечу, на ощупь разделась и упала в постель – потому что ну их, в конце концов их дом – их правила.

Мне ещё поутру с Кирилой Евсеичем объясняться, если я что-то понимаю.

10.2

Утром кто-то стукнул мне в дверь и прокричал:

- Барышня, поднимайтесь! – и убежал.

Ну да, если наша Танька наказана, то ей не до меня. Что ж, я и сама умею одеться, причесаться и умыться. Воды я вчера набрала, когда ходили с Матрёной, и предусмотрительно оставила часть на утро. Так что на аудиенцию к деду я была готова пойти в максимально возможном для меня в тот момент приличном виде.

Я уже знала, за которой дверью на этаже его кабинет, и постучалась. Дождалась разрешения войти и толкнула тяжёлую дверь.

Хозяин дома сидел за большим столом, на котором аккуратными ровными стопками лежали бумаги, приходные книги, письменный прибор из зелёного камня занимал ощутимую часть свободного места.

- Пришла, значит, - кивнул он удовлетворённо. – Дверь закрой и послушай.

Я закрыла дверь – плотно, никаких щелей не осталось. Но наверное, никому не нужно подслушивать, все вроде заняты? Или нужно?

- Ты, Акулька, гордыню свою смири, поняла? – дед сверлил меня взглядом.

Мне так и хотелось взвиться и объяснить уже этому невозможному человеку, что никакая я не Акулька.

- Да, Еремей Петрович, поняла, - киваю, кланяюсь.

Он аж фыркнул.

- Языкастая Акулька, значит. И ничего-то ты пока не поняла. А вроде не младенец уже, могла бы и пораскинуть мозгами-то, раз Василий говорит, что они у тебя там какие-то есть в небольшом количестве. Ты, наверное, думаешь, что очень нужна отцовым друзьям? Тем, что в Урике остались? Да у них у самих в кармане вошь на аркане, своих детей едва тянут, ты им там совсем не сдалась. Или, может, думаешь, что дядька твой столичный прибежит за тобой? Да он о тебе даже не знает, а если и знает, то у него там своих дел по горлышко. А я взял тебя в дом и кормлю, и готов дальше кормить. Но ты у нас больно горда и не ценишь хорошего отношения. Умнее нужно быть, поняла? Сирота сама по себе долго не проживёт. Девку твоих лет уже можно поиспользовать, а потом в поломойки отдать или ещё куда. Тебе же дали крышу над головой и место за столом, а ты?

- А что я? – нет, я не понимаю, какие ко мне могут быть претензии.

Мне не нравится, что меня называют как попало, а не по имени, ну да кому угодно не понравится. Да и всё.

- Из-за тебя девок пришлось наказывать вчера.

- Я, по-вашему, сама вебе кувшин воды в одежду вылила, а их оболгала? – интересуюсь.

- Нет, это они врать вздумали, но что их подтолкнуло? Точнее кто? Ты. Они, понимаешь, жили хорошо и без тебя, а тут и потесниться пришлось, и выслушать, что не так хорошо подготовлена. Наташка бестолочь, конечно, но всё же родная кровь. А у Таньки мать – золото.

- Но я же тоже родная кровь, нет? – нужно же понимать.

- Вот потому и взял в дом, потому и учу, ясно? Терпеливее надо быть, и ласковее, девка всё же, а не баран и не бревно. На ласковых-то и напраслину не пойдут возводить. Сами за них всё сделают. Сегодня посидишь и подумаешь, как дальше жить, вот прямо сейчас и начнёшь.

- Где посижу?

- Где все сидят, в тёмной. Пока до ужина, дальше посмотрим. Думаю, на голодное брюхо поразмыслить о жизни самое то. А потом, как выйдешь – будете с Наташкой работу по дому выполнять, Ефросинья вам назначит и опосля проверит, что вы там сделаете. Вот и поглядим, что ты услышала и поняла, а что – нет. О том, что ночью свечи жечь нечего, не услышала и не поняла. Вдруг что другое поймёшь?

Точно, кто-то подсмотрел и нажаловался, только вот кто? Да какая мне разница, кто угодно на это способен.

- И что, прямо можно сегодня на уроки не ходить? – спрашиваю недоверчиво. – И задания не выполнять? – как будто мне обещали что-то хорошее, чего и быть-то не могло.

- Задания, говоришь, - повторяет дед раздумчиво, будто пробуя на вкус. – Будешь ты выполнять задания, да ещё и побольше, чем если бы на уроке. Васька придёт – к тебе отправлю. А пока ступай.

Я повернулась да пошла, но была остановлена.

- Ничего-то ты не поняла, девка, - вздыхает дед. – А поклониться, а за науку поблагодарить? Не переломишься, голова не отвалится. Чему только тебя учил твой безголовый отец, как ты до своих лет-то вообще дожила?

- Да вот как-то дожила, без вашего участия, между прочим, - замечаю ему. – Благодарю вас, что предупредили. Как это – с волками жить, по-волчьи выть? – и кланяюсь, в самом деле кланяюсь.

Отчего-то мои слова его веселят.

- Можно подумать, ты с волками-то жила, дурища малолетняя, - он прямо булькал от смеха. – Проваливай давай, а то вовсе высеку,языкастая ты наша, чтобы поняла уже, когда язык-то придержать надо.

Я выскользнула наружу, а там меня уже поджидала Фрося, молча кивнула – пошли, мол, отвела на первый этаж и заперла в каморку без окон. Вот так, Лина, сиди и не чирикай.

Правда, когда глаза привыкли к темноте, оказалось, что я кое-что вижу. Очертания лавки, ведро в углу, доски стены. Ладно, доспать же не дали? Значит, будем спать здесь.

И я даже задремала, но спать долго не удалось. Дверь отперли с грохотом, и ко мне зашёл Василий Игнатьевич – со свечой, книжкой и тетрадью.

- Знать не знаю, Ангелина Платоновна, что вы не поделили с вашей сестрой, но Кирила Евсеич сказал – дать вам света и задание. Извольте, вот задачи на проценты, я думаю, нужно решить вот эти десять штук. Вот вам текст по чистописанию, перепишете в тетрадь без ошибок. И выучите наизусть стихотворение.

Всё это было мне выдано, и я даже поклонилась.

- Спасибо, Василий Игнатьевич, я непременно всё это сделаю.

Мне был оставлен подсвечник, и я принялась за задачи.

Задачи не были сложными – всё же, в прошлой жизни и посложнее выпадало решать. С чистописанием я тоже как-то справилась. И потом уже взялась учить стих – это снова оказалась басня, уже про волка и ягнёнка, но в новом для меня исполнении. Да-да, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Кириле Евсеичу очень хочется кушать, как бы не лопнул от обжорства.

Впрочем, свеча кончилась раньше, чем я окончательно выучила басню, я так и сказала Василию Игнатьевичу, когда он пришёл спрашивать урок. Арифметикой остался доволен, чистописанием – не очень, но я сморщила нос и сказала, что на лавке неудобно, завтра за столом сделаю лучше. И стих тоже прочла кое-как – ну так не доучила.

- Вы и без того отлично постарались, - сказал он совершенно искренне, - я так господину Апрелкову и скажу. Правда, он пока не велел выпускать вас.

- Ну и ладно, посплю.

И впрямь поспала, хотя есть уже хотелось нещадно. Но сон помог – я продремала до вечера, а выпустили меня прямо перед ужином.

За ужином мне никто не сказал ни слова, а после ужина я отправилась в комнату, где увидела ворох своей высохшей одежды. Ну хоть что-то хорошее в этот день, хоть свежую сорочку надеть.

Надеть и спать. Завтра будет новый день.

А завтра оказалось, что Кирила Евсеич отбыл по делам, и командует домом Ульяна Федотовна.

___________________

Завтра выходной!

11. Трудотерапия и последствия

Дорогая бабушка в первый же следующий день перекроила наше с Наташей жизненное расписание. В первой половине дня мы по-прежнему должны были заниматься с Василием Игнатьевичем, а после обеда – делать домашку и работать по дому. Наташа попыталась захныкать – мол, она заданное сделать не успеет, но Ульяна Федотовна на удивление не поддалась – и сказала, что если постарается, то успеет. Наташа только вздохнула.

Я же ничего говорить не стала, по моим меркам нам задавали легко и немного. А найти время на пару часов уборки – тоже дело нехитрое. Я так-то дома без клининга жила. И без поварихи, и без горничной. Это Наташе оказалось непривычно, а мне нормально.

Дорогая кузина с некоторым злорадством ожидала начала нашей отработки. Не понимала, что её ждёт? Не верила, что её тоже ждёт, не только меня? Я не вполне понимала, в чём на этот раз дело, но послеживала – куда она ходит и что делает. Ходила она, ожидаемо, поговорить с Танькой. Я не знаю, как ту Таньку наказала её матушка, но весь следующий день она из матушкиной комнаты носа не показывала. А появилась уже после, как ни в чём не бывало – поднимайтесь, мол, барышни, уже пора. Без Акульки, слава богу, за эту Акульку мне прямо бить хотелось, очень странное ощущение. Так-то и я дома была спокойной и старалась в ссоры и скандалы не встревать, и здешняя Ангелина, как я понимаю, была тихой мышкой, а это что такое? Или это подростковые гормоны, недосформировавшаяся кора головного мозга и всё такое, да? Если так, то умеренные физические нагрузки только в помощь.

И вот, значит, после обеда Ульяна Федотовна велела нам дождаться Фроси, а Фрося выдаст, значит, урок. Хорошо, ждём.

Фрося появилась с двумя вениками и тряпками, и сообщила, что нам нужно подмести пол и вытереть пыль в части комнат второго этажа – в столовой, гостиной, в маленькой гостиной Ульяны Федотовны и в общем коридоре. А также сделать уборку в своей комнате – пыль, пол, пол не только подмести, но и помыть.

- Девицы большие уже, можете и сами за собой приглядеть, - сказала она.

Для меня в такой постановке задачи не было ничего особенного, я кивнула себе, да и ладно.

- Я у бабушки и в гостиной, - тут же застолбила Наташа.

Да и пожалуйста. Я спокойно восприняла доставшиеся мне столовую, коридор и нашу комнату. И пошла как раз в столовую.

Там на полу не было никаких ковров и дорожек, я живенько вытряхнула скатерть прямо на пол – подмету потом, вымела все крошки, остававшиеся после обеда, протёрла пыль с подоконников и деревянного шкафа, из которого сквозь стеклянные дверцы глядела кое-какая парадная посуда. Прямо как в детстве дома у бабушки, так же всё было.

Мусорное ведро на первом этаже, я быстро выбросила мусор и доложилась Фросе – мол, взгляните, Ефросинья Еремеевна, всё ли хорошо. Она вошла, долго смотрела, потом кивнула и сказала, что годится. Кажется, даже с некоторым удивлением.

Дальше наша комната, ну да она невелика. Два коврика я вынесла в коридор, быстро вытерла пыль, вымела немногочисленный мусор и вымыла пол. А потом оставался только коридор, там пол, и нормально. Я даже рыкнула на горничную Марфушу, которая сунулась было на этаж, но услышав меня, резко передумала и исчезла. А пока пол в коридоре просыхал, я набросила платок с тулупчиком да вытрясла коврики с чёрного крыльца.

Вернулась, осмотрела – всё хорошо. Коврики вернуть, сказать Фросе, что всё готово, и что я пошла делать уроки.

Наташа появилась где-то через час, злющая. Ничего мне не сказала, плюхнулась на кровать, и так лежала до ужина, смотрела в потолок. Очень ей не понравилась трудотерапия.

Я тоже не сказать, чтобы была рада, ну да – обычное ж дело, верно? И честно говоря, задание нам дали несложное – не стирать руками, не таскать воду, не помогать на кухне. Правда, внутри меня тоже ворочалась здешняя Ангелина и страдала. Она-то, надо думать, ничего тяжелее писчего пера в руках отродясь не держала, Матрёна всю домашнюю работу делала. Но я сказала ей – цыц, мол – и уткнулась в чтение на франкийском языке, которое задал Василий Игнатьевич.

Так и повелось – с утра уроки в классной комнате, после обеда трудотерапия и домашка. Пока дня три спустя не появилась в свежеубранной мною комнате Ульяна Федотовна.

- Что это, кто тебе помогает? – воззрилась она на меня.

- Почему помогает? – не поняла я.

- Потому что чисто и аккуратно, - ответила драгоценная бабушка.

- Никто не помогает, некому, все при деле. Хоть Ефросинью Еремеевну спросите, она то и дело смотрит, - а Фрося и вправду смотрит.

- В таком случае завтра вы с Наташей меняетесь. Ты придёшь ко мне, а она пускай здесь справляется, вот и посмотрим.

Мне-то без разницы, а вот что наша драгоценная Наташа скажет? У неё, как и у Ангелины, опыта нет, многолетней практики по этому предмету тоже нет. Она страдает – платье в пыли испачкала, воду на себя пролила, ещё что-то сделала. Мне так-то в длинном платье тоже неудобно, но вариантов нет, поэтому – улыбаемся и машем, то есть моем. Но для уборки я надевала самую старую свою «парочку», из которой, похоже, слегка выросла – юбка короткая, рукава тоже, да я их ещё и подворачивала.

На следующий день после обеда я впервые пришла в гостиную Ульяны Федотовны. Что ж, здесь было достаточно чисто и не захламлено – никаких разбросанных вещей, всё прибрано. Вязание и прядение по корзинкам, газеты стопочкой на столике. На полу ковёр, конечно, но мне сказали, что его можно не выносить, это горничные в субботу сделают, а только промести хорошенько мокрым веником и прочую пыль убрать, а больше ничего не нужно.

А ещё здесь был большой шкаф с какими-то вещами и рядом с ним – зеркало, прямо от пола до потолка. И это было первое зеркало, увиденное мною в этом замечательном мире – не считая того, в которое то и дело гляделась Наташа.

11.2

Шаблон попаданок – рассмотреть, что такое мне досталось. Во всех, решительно во всех прочитанных книгах героини смотрелись в зеркало и изумлялись – ой, что это.

Мне в целом изумляться было нечему – потому что плюс-минус я себя новую уже разглядела. Лица вот только не видела, но с него, говорят, воду не пить, да?

Итак, из зеркала на меня смотрела девочка-подросток, худенькая, невысокая, одетая заметно не по фигуре и отчасти не по размеру – ну да я так примерно и хотела. Сероглазая очень бледная блондинка. Но в этих серых глазах я неожиданно увидела что-то, общее с тёмными глазами Кирилы Евсеича – в манере смотреть. Нос мне, видимо, достался либо от Голохвостовых, либо, может быть, от Ульяны Федотовны – не такой картошкообразный, как у мужчин Апрелковых, и у Наташи какой-то такой же.

А вообще – круглолицая, с косичками, я вроде бы уже приучилась эти косички расчёсывать и переплетать на ночь и утром. Одеть по городской моде – выйдет барышня из общества, одеть в «парочку» - будет девица из людской. Я же как будто застряла где-то между, не пойми где, и место моё в этой системе тоже пока не понять, какое.

Стала бы настоящая Ангелина мести полы в дедовом доме или бы взбрыкнула и отправилась жить в «тёмную»? А кто ж её знает-то! Но мне казалось, что всё равно пришлось бы согласиться, не добром, так наказаниями, на радость Наташе и прочим недоброжелателям. Поэтому… вперёд и с песней, что называется.

Песни, кстати, пели вечерами в людской. Матрёна говорила – за рукодельем. Там тоже кто-то прял, кто-то шил, кто-то вязал – практически на ощупь при лучине. Как по мне, лучина давала настолько мало света, что было невозможно делать совершенно ничего. Но я никакими рукодельями и не занималась, видимо – Ангелина ничего себе не шила и не вязала, и прясть тоже не умела. Но зрение у неё было просто отменным – за общей юностью, наверное. И какие-то вещи я могла сделать в комнате и после того, как мы тушили свечу. И хорошо.

Пока же я намочила веник и принялась чистить ковёр на полу, а потом вытирать пыль. И очень вовремя, потому что скрипнула, приоткрываясь, дверь, и кто-то явно стоял там и смотрел, что я делаю, а Фрося или Ульяна Федотовна – я не знаю и знать не хочу, ну их.

В тот день я довольно быстро завершила отведённую мне работу – потому что её было меньше, чем мне выпадало обычно. Вышла в коридор, упёрлась в Ульяну Федотовну и Фросю.

- Посмотрите, я всё сделала.

- И в самом деле сделала, и Татьяна ей не помогала, - удивилась бабушка. – Выходит, она только за Наташу полы мела?

- Выходит, - кивнула со вздохом Фрося.

- Я могу пойти делать уроки? – спрашиваю.

- Иди в классную комнату, Наташа пока ещё не справилась, - сказала Ульяна Федотовна.

Но я всё же заглянула к нам за тетрадями, увидела там злющую Наташу – она боролась с ведром и тряпкой, молча взяла, что хотела, и ушла.

От вылитой мне вслед воды долетели только брызги, ну да я пока ещё в чистое переодеться не успела. К ужину переоденусь.

Но перед ужином Наташу ругала Ульяна Федотовна. Я уже было вышла из классной комнаты в коридор, но прислушалась и притормозила.

- Наташа, ты не знаешь, как будешь жить, что у тебя будет за дом и будут ли деньги на прислугу. Уметь нужно всё.

В целом я даже была с ней согласна, но когда дома ещё сын рассказал, что они с невесткой заказывают клининг, и мне предлагают делать то же, я пожала плечами и ответила – нужна же человеку физическая нагрузка, моя будет вот такая. Вот когда сама не смогу себя обслуживать, там и посмотрим. Но до того момента я не дожила.

- Но дедушка найдёт мне хорошего мужа, потому что ему невыгодно отдавать меня за нищего бездельника, - сообщила рыдающая Наташа.

- За нищего и не выдаст, но хорошему ещё нужно понравиться, - заметила Ульяна Федотовна. – А брать тебя будут не только за деньги Кирилы Евсеича, но и за то, что сама сумеешь предложить. А неумеха кому нужна? Если ты сама не знаешь, что в доме следует делать, как ты станешь прислуге работу давать да проверять?

Наташа на то только всхлипнула.

- И не реви, брось эту привычку – чуть что реветь. Нечего тут, - сказала добрая бабушка и отправилась в столовую.

А я пошла переодеваться к ужину. Наташа на меня только зыркнула недобро, но ничего не сказала, да и ладно.

Так худо-бедно мы дожили до возвращения Кирилы Евсеича и Мишеньки. Вечером того дня за столом мы все слушали рассказ о поездке в Култук, о тяготах долгой дороги, о том, что по льду Байкала было бы быстрее, чем по тракту, но по дороге заезжали ещё в какие-то деревни, поэтому быстро не вышло. Я привычно отмечала, что моё домашнее «рядом» здесь обычно равняется долгой и непростой дороге, нужно привыкать. Но мне пока не нужно никуда ехать, и значит – посмотрим. Глядишь, вдруг тут поскорее Транссиб построят? Если такие вот активные купцы заинтересованы?

И я настолько погрузилась в свои мысли, что едва не прослушала о себе.

- Наташа и Ангелина всё это время занимались делами по дому, учатся, справляются. Почти всегда, - сказала Ульяна Федотовна.

Что же, неужели прямо за столом станет ругать Наташу?

Нет, не стала. Ничего не добавила.

- И правильно, - закивал Кирила Евсеич. – Умение девице полезное, пускай. И что делали?

Ульяна Федотовна рассказала, что делали, и тут встрял Мишенька свет Кириллыч, будто кто его просил.

- Пускай тогда и у меня завтра уберутся, что ли?

- Пускай, - не стала возражать Ульяна Федотовна.

Я даже не сомневалась, что к Мишеньке отправилась Наташа – в целом ,как я поняла, отношения у них были неплохие, Мишенька её не шпынял. Он в тот день к завтраку не вышел – изволил спать, и любящая маменька уговорила сурового папеньку не ругать дитятко – устал ведь, умаялся с дороги, и вообще нужно ведь дать человеку и пожить немного, не только делами заниматься. К обеду Михаил свет Кириллович явиться изволил, и сказал, что вечером отбудет по делам, а пока дома.

Его комната была в самом конце коридора второго этажа, туда пошла Наташа с веником, но через небольшое время вернулась.

- Иди, я не справляюсь. Не достаю до притолоки, протереть надо.

При том, что я ничуть не выше неё, и что там? Я осторожно двинулась, осторожно открыла дверь – пошире, мало ли, и ощутила тот момент, когда что-то натянулось и откуда-то сверху упало Наташино ведро с водой – с невероятным грохотом. Завизжала оказавшаяся за моей спиной Танька, в глазах стоявшей рядом Наташи я увидела неприкрытое торжество.

На визг из общей гостиной вышел Мишенька.

- Вы рехнулись, девки? У меня ж там сюртук новый возле двери, - побежал, поскользнулся в луже, подхватил с лавки сюртук, принялся стряхивать – сколько-то воды на него, конечно же, попало, а откуда-то из внутреннего кармана вывалился портсигар и прикатился по мокрому полу прямо к моим ногам.

Я подняла его, собираясь отдать, но он оказался раскрыт, видимо, от удара, на пол посыпались сигары, я попыталась закрыть и бросила взгляд на внутреннюю поверхность крышки. Чёткими буквами там было выгравировано: «Его превосходительству Петру Андреевичу Голохвостову на добрую память. Петербург, 1851»

12. Неожиданность

Вот честно, я даже не сразу сообразила, что такое попало мне в руки. Но всё же зацепилась взглядом за фамилию – так-то у меня пока ещё нет на эту фамилию безусловного рефлекса. Точнее, есть, но – у памяти тела? Или как это ещё назвать? То, что там ещё оставалось внутри от той, здешней Ангелины, дёрнулось. И даже можно сказать, беззвучно завопило.

Пётр Андреевич, говорите? Дедушка, однако? И… какого чёрта?

Видимо, на лице моём написалось что-то нехорошее, потому что я услышала какое-то бурчание, недовольство, возмущение… пока ещё не выраженное в словах, не произнесённое, но – уже готовое пролиться. Однако мне сейчас море было по колено.

- Откуда у вас эта вещь? – спросила я у Михаила Кирилловича.

Просто спросила. Дрожащим тоненьким голосом, совершенно не производящим впечатления.

- А тебе какое дело? – он, кажется, тоже пока ещё не понял, что произошло.

- Это… не ваша вещь, - тихо, но настойчиво проговорила девочка, то, что осталось от той несчастной Ангелины.

Девочка, которую не сказать, чтобы баловали, но любили и заботились. Как могли, как умели. И уж наверное, что-то рассказывали о семье – не только материнской, но и отцовской тоже. И наверное, она знала, кто таков этот Пётр Андреевич и по какому поводу ему подарили эту штуку. Штука, к слову, тяжёленькая, ещё, поди, литая, серебряная, наверное, превосходительствам что попало не дарят?

- С чего ты взяла? – продолжал переть буром Михаил свет Кириллович.

- С того, что тут подписано, вот! Вы у папеньки моего это взяли, да? Пока мы его хоронили, вы в его вещах рылись?

- Ты что несёшь, - попытался было он притормозить меня, но куда там!

- Вы вор, Михаил Кириллович, - сообщила я ему в полной тишине – люди вокруг в изумлении слушали всё это. – Вы взяли вещь, которая вам не принадлежит, хотя не имели на то никакого права. Вы обокрали покойника.

Я смотрела ему прямо в глаза и потихоньку, по небольшому шажочку наступала на него. Он попятился.

- Рехнулась, да? Уберите от меня эту сумасшедшую, - Михаил Кириллович только головой вертел, довольно беспомощно, к слову, вертел.

- Ангелинушка, стой, - кажется, это Матрёна.

- Да остановись ты, куда прёшь!

- Акулька рехнулась, смотрите все!

- Загрызёт Михайло Кириллыча, как есть загрызёт!

- Спасайте, сам-то не справится!

- Сам только серебро у покойников тащить!

- Покойник-то придёт и спросит, он же, говорят, колдун был! Али зазря треплют?

- А Михайло Кириллыч-то в штаны и наложит!

- Смотрите, кто кого!

- Что за шум, а драки нету? – вездесущий Кирила Евсеич прибыл на поле битвы с запозданием и потребовал пояснений.

И ему тут же в множество голосов радостно рассказали:

- Михайла Кириллыч спёр у колдуна, Дарьи Кирилловны, царствие ей небесное, покойного супруга, какую-то колдунскую штуку, а дочка егонная это дело просекла и призвала его к ответу!

- Да это Дашкина дочь взбесилась, её собака бешеная покусала, не иначе, - пытался отболтаться Михаил Кириллович, но как-то неубедительно.

Может быть, как раз потому, что никакой поддержки ему не случилось?

Послушай я тогда повнимательнее, поняла бы, что и Мишеньку распрекрасного в доме не любят, и скажи я иное и иначе, дальше всё тоже повернулось бы по-другому. Но мною в тот момент владела та, мелкая несчастная Ангелина, которую лишили всего, и даже не дали отгоревать и оплакать отца, и вот она видит предмет, явно знакомый ей и явно связанный с той, прошлой жизнью, у чужого человека, и просто бьётся в истерике.

- Вы тут главный, да? – я отвернулась от Михаила Кирилловича и попёрла на его отца. - И скажите тогда ему, можно воровать или нет! И кто он после такого! Или что, главный только над бессловесными, а своих не трогаете, какими бы гнилыми и подлыми они ни были? – мне не то, что не было страшно, мне вообще было в тот момент никак, только бы выплеснуть всё то, что назрело внутри, и рвалось наружу.

- А ну тихо, - прикрикнул Кирила Евсеич на нас на всех. – Молчать!

И стало тихо. Не шептались, только глазами друг другу показывали – гляди, мол, что творится.

Я тоже молчу, стою, дух перевожу.

- Акулька, девка бестолковая, опять ты впуталась куда-то, - вздохнул Кирила Евсеич. – Чего стоим, дела нет никакого, что ли? – оглядел грозным взглядом собравшееся местное население. – Коли нет, так найду сейчас, рады не будете!

Конечно же, всех бездельных как ветром сдуло. Остались Ульяна Федотовна, её ближние, Фрося, Наташа и Михаил Кириллович. Танька тоже попыталась сбежать, но Кирила Евсеич не дал – схватил за шиворот и затормозил.

- А ну, стой, чует моё сердце, без тебя сызнова не обошлось, - оттолкнул он её к стене. – Ну девки, ну бестолковки, ну задам я вам, долго будете помнить! Много воли взяли, да? Михаил, ты-то как в эти бабьи дела замешался?

- Так, что он вор, - выдохнула я в полной тишине. – Взял у моего отца вещь, которая никак ему не принадлежит.

- Молчи, Акулька, теперь уже сам разберусь. Тебе бы язык-то придержать, про отца-то твоего, который долгов оставил больше, чем имущества. А ты, Михаил, говори, как на духу – что там ты взял и почему от меня скрыл?

И так зыркнул на сына, что тот смешался.

- Ну красивая же вещь, подумал – чего добру зря пропадать, вот и взял. Там и вправду надпись дарственная, вдруг бы с ней не купил никто, если деньги выручать? А в переплавку нести, так половина стоимости пропадёт, это ж того, искусство!

Я закрыла несчастный портсигар и посмотрела на крышку. Искусная тонкая чеканка – башня, словно вырастающая из пригорка, а тот пригорок обхватил своими кольцами могучий змей, и голову сверху на те кольца положил. Красиво.

Правда, дальше ничего рассмотреть не вышло, потому что Кирила Евсеич выхватил портсигар из моих рук и велел:

- В тёмную ступай! Потом с тобой разберёмся!

И ещё развернул и в спину меня подтолкнул.

12.2

Пришлось идти. Я конечно, обернулась, посмотрела на деда – но тот только притопнул – мол, сама добром не пойдёшь, так понесут. Я не хотела, чтобы понесли, и пошла сама, но как только за мной захлопнули дверь и задвинули засов – Фрося лично – так я упала на лавку и разревелась. Потому что очень уж несчастной и беспомощной ощущала себя в тот момент. Никто и звать никак. Кто как хочет, так и зовут. И все только и ищут случая, чтобы лишний раз задеть да подковырнуть. Ладно Наташа с Танькой, дурищи эти, они малолетки глупые, да и всё. А вот почему взрослые тоже ведут себя, как те же малолетки в лагере?

Ревела я долго, потом просто сидела, таращилась в темноту. Ну как в темноту – полумрак, немного света в щель под дверью проникает, там окошко рядом в коридоре. И слушала, что происходит снаружи. Но этот отнорок далеко от обычных путей по дому, и сюда обычные звуки почти что и не долетают, разве что кто примется ругаться, но сегодня, подозреваю, все будут тише воды, ниже травы. Всю норму скандалов я уже выбрала на неделю вперёд.

Впрочем, ещё сумерки не наступили, а Фрося уже пришла за мной.

- Выходи, быстро. Иди молча и не вздумай дерзить, - дала мне она доброе напутствие, прежде чем выпустить и запереть дверь.

Пришли мы, ожидаемо, к дедову кабинету, она втолкнула меня внутрь, но сама со мной не пошла. Закрыла снаружи дверь за моей спиной.

Я взглянула – сидит Ульяна Федотовна, губы поджимает, сидит Мишенька Кириллыч, злющий-злющий, и Кирила Евсеич – смотрит недобро, ну да он всегда так делает.

- Ну что, Акулька, наскребла на свой хребет? Мишка тоже наскрёб, не огорчайся, и Наташка с Танькой. Была бы умная – пришла бы ко мне, поклонилась да сказала тихонечко – мол, так и так, дед, видела я у Михаила портсигар другого моего деда, а нельзя ли мне его обратно получить, всё ж наследие моё и памятка родовая, другой такой нет. А я бы послушал тебя, подумал, и скорее всего, Мишку встряхнул бы и отдал тебе твою памятку, играйся. Но ты заместо того орать взялась, скандалить, и Мишку на весь дом позорить. Не за то наказываю, что Мишку обвинила, а за то, что не думаешь и дел своих решать не умеешь, а только орать да скандалить. Глядишь, научишься наконец, чай, не маленькая уже, в деревне таких уже замуж отдают. А куда тебя такую замуж, позора не оберёшься потом с таким замужеством, никакому приличному человеку тебя не предложить. А просто так кормить – не в моих правилах. И значит, будешь учиться. Не научишься – тебе же хуже, будешь, как мать твоя, своевольная – кончишь так же. А научишься – там, глядишь, и сама поймёшь уже, что да как в этой жизни. Ты, Акулька, в целом неплохая, но дурная, а нельзя тебе дурной быть, долго не проживёшь. Поэтому терпи, страдай и учись. Вот она, памятка твоя, потом заберёшь, - и вправду, показал на лежащий на столе портсигар. – Михаил, ступай к себе, потом договорим. И пока тоже подумай, как отрабатывать будешь свой промах. Ты же, Акулька, иди сюда и стань ближе.

Я ничего не поняла, но вдруг из-за спины моей появился стоявший где-то там, у дверей, Демьян, схватил меня, согнул, опер на стол и задрал верх от «парочки» вместе с рубашкой. Я заорала – потому что это уже за гранью добра и зла, как по мне, но ладонь зажала рот, и осталось только мычать и дёргаться… и снова вопить, когда спину обожгло болью. А потом ещё и ещё.

Я вопила, извивалась, пыталась вырваться… а потом внутри меня что-то лопнуло, и напугало почище розог Кирилы Евсеича. Как будто сломалось, или порвалось, или рассыпалось от переизбытка боли. И меня разом накрыло другой болью, в сто раз сильнее, и ещё холодом – да не тем, что стоял уже который день на улице и щипал за щёки, если я выскакивала вытряхнуть половички, а каким-то совсем иным, как будто предвечным и неодолимым, тем, что не победить, чему нет названия ни на одном человеческом языке. Я перестала орать и обмякла, неспособная бороться с этой новой напастью, и будто в отдалении услышала голоса:

- О, ты глянь, Ульяна Федотовна, дошло до неё, дошло наконец, что если не противиться, то и не так больно будет, и не так тяжко. Зря говоришь, не безнадёжная она у нас, а с пониманием, и характер наш, апрелковский, а не этих безмозглых революционеров, - говорил тем временем Кирила Евсеич.

Перевёл дух и ударил меня снова, и тут запоры слетели и плотину прорвало.

Я ощущала себя сосудом, у которого вынесло дно, и что-то, чем был он наполнен, теперь хлестало наружу со страшной мощью. И щепкой, которая крутится в водовороте того самого, и не имеет ни силы, ни воли, ни возможности прекратить это. И проводником, который сделал что-то грандиозное, и утратил контроль над тем, что делал, и теперь может только смотреть, как эта самая грандиозная волна захватывает мир, и понимать, что он ничего, ничегошеньки с этим сделать не способен.

Я услышала, как завизжала Ульяна Федотовна, как заматерился Демьян, и даже железный Кирила Евсеич тоже что-то завопил. Но мне уже не было дела до них, меня поглотила чёрная бездна.

О нет, она была не просто однородно чёрной, внутри неё различались оттенки серого. То, что жило здесь, радостно приняло меня, и торжествующая приветственная песнь раздалась сначала тихо, но с каждым звуком, каждым аккордом становилась она сильнее, мощнее, и громче. Мне здесь рады, меня здесь ждали, и теперь рассказывают, как мне будет хорошо и как меня здесь будут любить.

Мне даже показалось, что я различаю какое-то движение и какую-то жизнь в этих оттенках серого, и готова идти дальше, вниз и вглубь, и больше узнавать и понимать… но внезапно всё закончилось и меня всё равно что выбросило в обыкновенный мир.

Разлепляю глаза, ничего не понимаю. Что случилось-то? Почему я лежу на полу, одежда моя в беспорядке, спина нещадно болит, и сил нет совсем, будто разом их из меня вынули, и ничегошеньки не осталось?

- Вот припадочная-то.

- Бес вселился, не иначе.

- Да плюнь, какой там бес!

- Какой-никакой, а Кирила Евсеич крепко струхнул, хорошо, Аксинья спросила, на ней ли крест, а как сказали, что шнурок развязался и крест на пол упал, так и сказала немедленно поднять и ей вернуть. Кирила Евсеич так сделал – и тьма из неё лезти перестала!

- Кто мог подумать-то, скажи! Чтоб в соплюхе мелкой столько темнотищи! Как в её помещается-то, скажи! Вот же проклятущая!

- А ну, молчать! – это уже Кирила Евсеич. – Вон отсюда, все. Демьян, живой? Ноги держат? Вот и ладно, бери её и тащи в комнату.

- Там же Наташка.

- Наташку в тёмную гони.

Меня подхватывают и несут, и более я о том дне не помню ничего.