Ангел - стажер

Эпиграф

Стремится ввысь душа людей,

Земли отринув притяжение

И бесконечные сомненья

Наполненных рутиной дней.

Не манну ищет, не покой,

Забвение - удел подземный,

А здесь, вверху, лишь каждодневный

За совершенство вечный бой.

(Из записей темного Гения)

Глава 1. Пробуждение

Нет, ну это просто переходит все границы!

Уже по привычке мгновенно вспылив, я — так же по привычке — тут же подавила недостойную Ангела вспышку раздражения.

Временами мне вообще казалось, что я попала в общество этих замечательных, добродушных, позитивных Ангелов по какой-то ошибке. Всем им с такой легкостью давалось это открытое, дружелюбное, прямо-таки доверчивое отношение друг к другу, тогда как я…

Нет, эти мысли тоже нужно гнать от себя подальше. Если мое место не здесь, то где же оно?

Дело в том, что я абсолютно, совершенно, ничегошеньки не могла вспомнить ни о каком другом месте.

И как прикажете сохранять это ровное дружелюбие в единственном знакомом тебе месте, если за каждым углом в нем тебя постоянно подкарауливает неизменный источник раздражения?

Ну вот, опять взвилась. Да что же он ко мне привязался-то? Словно других Ангелов вокруг нет — спокойных, уравновешенных. Словно ему нужно именно меня из себя вывести. Словно он специально меня провоцирует…

А если действительно специально? До меня вдруг дошло, что больше ни у одного Ангела из моей группы не было никаких посторонних контактов.

Нас ведь предупреждали, что чрезмерно тесное общение даже в пределах группы не приветствуется. На занятиях — да: если у кого-то возникал вопрос, наши преподаватели частенько давали возможность другому из нас ответить, затем вовлекая и остальных в обсуждение.

Но в свободное время от нас ожидалась углубленная самостоятельная работа. Нам ясно дали понять, что само существование Ангельского сообщества основано на полной самоотдаче каждого из его членов, что всех нас ждут в нем с нетерпением, и что наша задача состоит в том, чтобы максимально приблизить момент, когда мы сможем начать применять полученные знания на благо всего сообщества.

По правде говоря, у меня почему-то не получалось приближать этот радостный момент непрерывно, без единого мгновенья отдыха.

Отдыха? А это слово откуда взялось? Что оно значит? На меня вдруг снова накатило то звенящее ощущение, когда казалось, что вот еще совсем немного, совсем чуть-чуть — и я что-то вспомню. Хоть что-то. Я судорожно пыталась нащупать это что-то — и ощущение тут же исчезло. Снова.

Ладно. Наверно, отдых — это что-то лично мое, что-то нужное только мне. Тогда скорее всего, отдых — это когда мне нужно подумать, вот недаром мысли заметались, как только это слово всплыло в памяти.

Мне действительно всегда нужно было обдумать все, чему меня учили, и почему-то на ходу. И я уходила побродить чуть ли не с самого первого дня наших занятий. Я видела, что другие Ангелы из моей группы занимались в своих двориках, но каждый из них был таким крохотным, что ходить по нему можно было только по кругу, и также по кругу начинали ходить мои мысли.

Нет, лучше всего мне думалось, когда под ногами была дорожка, которая бежала вперед и вперед, куда-то…

Вот, кстати, это звенящее чувство вот-вот-воспоминания впервые возникло у меня, когда я рискнула выйти из своего дворика и увидела чуть вдалеке лабиринт дорожек, переходящих друг в друга, петляющих между высокими деревьями, скрывающихся между ними… Вдруг захотелось пойти по ним, не выбирая и сворачивая, где придется…

Конечно, я тут же себя остановила. Что я обнаружу там, вдалеке, еще не известно, а вот дорогу назад могу и не найти, и потом как-то стало ужасно неловко терять драгоценное время обучения на… непонятно, на что.

И между прочим, этот несносный приставучий нахал тоже появился в одну из моих первых прогулок. И сразу же разозлил меня — не дал ни подумать как следует, ни к занятиям быстро вернуться. Неужели это была не случайная встреча? Неужели это было испытание моей приветливости и открытости?

Но почему? Почему меня? Испытывают только тех, в ком сомневаются. Значит, во мне все-таки сомневаются? Но до того момента я ни разу по-настоящему не разозлилась, даже мысленно. Я даже вопросы на занятиях не задавала, мне всегда было как-то естественнее слушать — и потом обдумывать услышанное. Я вообще тогда еще ни с кем не говорила!

О Господи, говорила. И не один раз. С моим наставником. Что же она такого услышала в моих словах, навещая меня все то время до начала занятий, когда я только-только проснулась?

Почему проснулась? Опять слово, которое я не могу объяснить. И другого подобрать не могу. Очнулась? Появилась? Пришла в себя?

Вообще-то, о том первом ощущении мне даже вспоминать не хотелось. Смешнее всего звучит «пришла в себя». Не было у меня в тот момент никакого «себя».

Моим первым ощущением был свет. Белый, неяркий, рассеянный, обволакивающий. Он словно прилипал ко мне, пытался проникнуть, втиснуться…

Вдруг он исчез. И одновременно у меня возникла первая мысль: «Я закрыла глаза». Глаза? Слово показалось знакомым. Да, у меня есть глаза. А еще что?

Я приоткрыла один глаз, чуть-чуть, чтобы этот свет не ринулся в него сразу, и увидела какой-то продолговатый объект, тоже белый. А нет, не совсем, в конце его и по бокам было что-то другого цвета.

Пальцы, всплыло в памяти, это — мои пальцы, и они тут же зашевелились.

Я приоткрыла второй глаз (если не широко их раскрывать, то свет не нападает) и принялась рассматривать продолговатый белый объект. Слова в памяти стали всплывать гроздьями: руки, ноги, туловище… А почему они другого цвета?

Одна рука вдруг резко согнулась, рывком поднеся пальцы к моим глазам, которые тут же закрылись. Да нет, не может же моя собственная рука на меня напасть!

Я снова открыла глаза — оказалось, что рука такого же цвета, как и пальцы, просто на ней было что-то белое и какое-то другое наощупь. Одежда — еще одно слово.

Как выяснилось, вторая рука тоже сгибалась, и ноги тоже — и по отдельности, и вместе. А туловище?

Туловище почему-то не захотело: я несколько раз попыталась согнуть его, но оно упрямо распрямлялось и вытягивалось. Вдруг руки согнулись как-то иначе, пальцы на них закрались под туловище, растопырились, напряглись — и ближайшая ко мне часть туловища рывком взлетела вверх.

Как-то очень неудобно стало — пальцы ног оказались ближе, но где-то внизу, а в самих ногах возникло чувство явного дискомфорта. Не успела я подумать, что туловищу, наверно, сгибаться не положено, как оно вдруг развернулось, потянув за собой ноги, которые тут же согнулись, и дальняя их часть пропала их поля моего зрения.

Нет-нет-нет, куда? Это же мои ноги! Я еще сильнее согнула туловище и тут же успокоилась, увидев их в целости и сохранности на другой белой поверхности, внизу.

Понятно, значит, руки сгибают туловище, а оно — ноги. Кстати, руки для этого упирались в эту ближнюю ко мне поверхность, а если ногами упереться в ту нижнюю, на которой они оказались?

Туловище вдруг снова рвануло вверх, и все части моего тела распрямились. Ну что ж, логично: сгибание начинается с рук, а наоборот — с ног.

А теперь что делать?

В голове у меня возникла цепочка слов: лежать — сидеть — стоять, и после некоторой заминки, добавилось еще одно: ходить. Первые три определенно описывали то, что только что произошло, а вот последнее что такое?

Одно моя нога вдруг двинулась вперед, вторая тут же последовала за ней, но чуть дальше, первая решила не отставать, вторая тоже… Так вот, что такое ходить! Это было самое замечательное чувство из всех, которые до сих пор у меня возникали. Из меня вырвался какой-то странный, но довольно приятный звук — смеяться, услужливо подсказала память.

Я принялась ходить, с удовольствием рассматривая уверенные перемещения своих ног, но они вдруг остановились. Я неохотно оторвала от них глаза и впервые осмотрелась вокруг себя.

Новые слова посыпались градом.

Комната. Окно — передо мной. Стол — рядом с окном. И стул. Шкаф — чуть дальше, назад. Кровать — напротив него. Дверь — совсем далеко, напротив окна. Стены, пол мягкий под ногами…

И все абсолютно, совершенно белое.

Вдруг возле двери, на стене ближе к шкафу и дальше от кровати, я заметила еще что-то, по форме напоминающее дверь, но меньше. Я прислушалась — никакого слова в голове не возникло.

Ноги затоптались на месте, разворачивая туловище, и я двинулась от окна к двери. Уже подходя к ней, я сообразила, что можно было чуть меньше разворачиваться и направиться прямо к этому непонятному объекту, но мои ноги, наверно, решили доставить мне несколько лишних шагов удовольствия.

Подойдя к единственному неопознанному предмету, я вдруг резко шагнула назад. Только что он был абсолютно белым, как все вокруг, и вдруг на нем показалось первое яркое пятно.

Правда, как только я отступила, оно исчезло. Ничего не понимаю. Я вглядывалась в него несколько мгновений — пристально и безрезультатно — и затем снова приблизилась на совсем маленький шажок. Пятно тут же появилось.

По цвету оно напоминало мои руки и ноги. В целом. По форме оно ничего в комнате не напоминало. Круглое, подсказала память. Нет, овальное, поправилась она. И тут же добавила — лицо.

Я приблизилась, чтобы рассмотреть его — оно ринулось мне навстречу. Я отшатнулась — оно тоже. Я решила потрогать его наощупь — и увидела другую руку, тянущуюся от него к моей.

Я медленно поднесла свою руку к глазам — та, другая, рука сделала то же самое. Это что, мое лицо? А почему руки и ноги у меня при себе, а лицо отдельно?

И не только лицо, между прочим! Слова опять понеслись вскачь — лицо, глаза, нос, рот, брови, волосы… Я принялась ощупывать их обеими руками, внимательно вглядываясь в… Зеркало, вырвалось из потока новых слов нужное!

Мне показалось очень странным, что я могла видеть все части себя, кроме лица — в целом, оно мне понравилось. Большие зеленовато-серые глаза, длинные мохнатые ресницы, тонкие брови дугой, маленький ровный нос, высокий скулы, яркие губы, густые пушистые каштановые волосы вокруг него — повернувшись, я увидела, что они довольно длинные…

Но если глядя на свои руки, ноги, туловище, я не испытывала ни малейших сомнений, что они мои, то с лицом у меня почему-то такой уверенности не было. Я принялась вновь разглядывать его и обнаружила, что оно меняется.

Брови поднимались, то одна, то обе, глаза то сужались, то расширялись, губы растягивались, приподнимая скулы и показывая ямочки на щеках. Вдруг брови сошлись над носом, глаза широко распахнулись, губы шевельнулись — и из них вырвалось негромкое:

— Ты кто?

Я замерла. Где-то я уже слышала этот вопрос. Нет, где-то я его уже задавала — голос тоже был определенно мой. И в тот момент я впервые осознала, что у меня нет ответа на этот вопрос. В памяти не возникло никаких слов. Все это время я вполне довольствовалась мыслью, что я — это я. Но кто я?

Глава 1.1

Нет, хватит с меня. Я резко отвернулась от этого красивого лица, которое вызывало у меня вопросы без ответов, и пошла к окну — просто чтобы снова ощутить удовольствие от движения тех частей меня, которые точно были моими.

В этот момент у меня за спиной послышался новый звук. Стук, в дверь — на этот раз не подвела память.

Я остановилась на полушаге. Потоптавшись на месте, повернулась. Настороженно посмотрела на дверь. Ничего не происходит.

Вдруг снова послышался стук, на этот раз чуть громче.

— Да? — выдвинулось из меня неуверенно.

Дверь приоткрылась, и в ее проеме оказалось еще одно яркое пятно.

— Можно? — мягко курлыкнуло оно.

— Да… — повторила я все также неуверенно.

Это пятно было намного больше того, что я увидела в зеркале.

В первую очередь, лицо его совсем не походило формой на все предметы в моей комнате. Круглое — вновь заработала память. В нем все было круглым: глаза, щеки, подбородок, ореол аккуратно уложенных, зачесанных за круглые же уши волос.

Но кроме лица, на фоне яркой белизны моей комнаты резко выделялись и все его остальные части — они были покрыты не белой одеждой, как у меня, а зеленой. Причем разные части этой одежды были разного зеленого цвета. Причем нижняя ее часть совершенно отличалась от моей.

Мой взгляд заметался между зеленой одеждой и моей белой, едва поспевая за очередным водопадом слов.

Зеленая, нет, темно-зеленая юбка — белые брюки.

Туфли, нет, черные туфли на небольшом каблуке — … ничего.

Блузка, нет, светло-зеленая, нет, салатовая блузка, и темно-зеленый же пиджак — … непонятно что, замешкалась память.

У меня вдруг возникло смутное ощущение, что в моей непонятной, не имеющей определения одежде можно находиться только в одиночестве. Рядом с другими это было как-то неправильно. Очень неправильно. А что такое правильно?

— Может, давайте присядем? — улыбнулось лицо, и улыбка преобразила его.

В нем появилось нечто такое теплое и располагающее, что вся моя настороженность вмиг исчезла. Рядом с таким лицом ничто не могло быть неправильным.

Я послушно направилась к кровати и присела рядом с уже расположившимся там источником спокойствия.

— С самого начала я хочу сказать, что мы бесконечно рады, что Вы наконец-то с нами, — прожурчала негромкая фраза.

Я нахмурилась. На сей раз память без малейшего напряжения выдала мне значения всех слов, но не их смысл. Кто — мы? Почему — мы? Где — мы и Вы, в смысле, я, и главный вопрос…

— О, я конечно понимаю, что у Вас сейчас есть миллион вопросов! Я здесь для того, чтобы ответить на них, или помочь Вам ответить на них, — последние слова сопровождались легким прищуром глаз.

Вместо самого главного вопроса, из меня сам собой выскочил тот первый, который я задала зеркалу.

— Ты кто?

— Я — Ангел, — немедленно, с готовностью прозвучал ответ.

Я замерла. Это слово память не подсказала мне ни разу, но прозвучало оно совершенно естественно. Привычно. Уютно. Радостно. Всеобъемлюще.

— Но мы, Ангелы, говорим друг другу «Вы», — прервал очередной поток новых слов у меня в памяти певучий голос. — Независимо от опыта, должности, успехов, не говоря уже о том, женщина ли это, — пухлая ручка сделала изящный жест между нами, — или мужчина, — небрежно махнула она в сторону.

Эти слова память тоже признала, так же как и то, что я — тоже женщина и… Больше ничего, опять провал.

— Кто я? — спросила я напрямик, раз уж она сама сказала, что у меня может быть миллион вопросов.

— Вы — тоже Ангел, — еще шире улыбнулась она. — И еще раз повторю, что мы все очень рады, что Вы уже с нами.

Слово «Ангел», показавшееся мне таким естественным в отношении моей собеседницы, в применении ко мне прозвучало очень странно.

— Почему?

— Почему рады? — удивленно вскинула брови она.

— Почему я — Ангел? - уточнила я.

Она понимающе кивнула.

— Вы им стали.

— Зачем? — опять вырвался из меня не самый важный вопрос.

— Чтобы помогать людям, — негромко, но торжественно произнесла она.

В этом слове тоже было что-то знакомое, но иначе. И оно дразнило меня, ускользало, сколько я ни пыталась поймать его. Чем сильнее я напрягалась, чтобы откопать в памяти хоть какую-то ассоциацию, образ, звук, хоть что-то, тем услужливее она подсовывала мне картинки, которые я и так помнила: яркое пятно моего лица на фоне ослепительной белизны комнаты, несоответствие округлостей женщины-Ангела и острых углов всех предметов вокруг меня, резкий контраст между моей и ее одеждой…

— Как? — отчаявшись, спросила я в надежде на еще какую-нибудь подсказку.

— Как помогать? — снова удивилась она.

— Как я Ангелом стала? — досадливо тряхнула я головой. Мне почему-то казалось, что если я не вспомню, кем была раньше, то никогда не смогу избавиться от этих навязчивых мыслей, и тогда будет уже не важно, как и зачем я Ангелом стала.

— Сначала Вы были человеком, — внимательно глядя на меня, медленно заговорила она. — Но не совсем обычным. Большинство людей всегда заняты только своими повседневными делами, и только некоторых интересует нечто большее.

— Что?

— Путь развития общества людей, куда оно идет, какова его цель.

— И какова же его цель?

— О! — весело рассмеялась она. — Это — очень большой вопрос. Давайте оставим его для наших последующих встреч. Для первого раза, я думаю, вполне достаточно. Сейчас Вам нужно привыкнуть к своей новой жизни, найти в ней свое место.

Я вновь замерла, дождавшись-таки подсказки, но явно не той, которой мне хотелось. После ее последних слов во мне опять возникло вибрирующее ощущение чего-то знакомого, как будто я уже искала где-то это свое место и — судя по тому, что оказалась здесь — так и не нашла его. Капризная память мгновенно подбросила название этого ощущения — недоброе предчувствие.

— Как? — быстро спросила я, чтобы заглушить его.

На этот раз женщина-Ангел обошлась без уточняющих вопросов.

— Вам нужно найти область применения своих замечательных способностей, где они принесут наибольшую пользу и человеческому, и нашему обществу.

— Каких способностей? — Я даже чуть вперед подалась, ожидая наконец-то услышать что-то конкретное о себе, пусть даже прошлой себе.

— У каждого из нас есть талант, — вновь последовал обтекаемый ответ, — который развился из наших наиболее ярких человеческих особенностей.

Недоброе предчувствие вновь подало голос. А если мне просто нечего вспоминать? То есть не было у меня никаких ярких особенностей? То есть и таланту не из чего было развиваться? То есть нечего мне применять на благо… как она там сказала? То есть нет мне здесь места?

— А бывает так, — осторожно начала я, — что талант не развивается?

— Нет, так не бывает, — уверила она меня, взмахнув обеими пухлыми ручками. — Ангелом может стать только тот человек, который уже готов к этому, который уже осознал свои способности и хочет развивать их. Просто мы помним только самое главное из своей человеческой жизни.

— А почему мы не все помним? — не удержалась я от очередного второстепенного вопроса.

— Позвольте мне ответить на Ваш вопрос аналогией, — с готовностью откликнулась она. — Откуда берется бабочка?

Перед моими глазами, без малейшего усилия с моей стороны, развернулась яркая картина. Память опять принялась бомбардировать меня нужными словами.

Большой лист дерева — сочный, чуть дрожащий, со сверкающими каплями воды на нем. И по нему ползет гусеница — ядовито-зеленая, мохнатая, извивающаяся и оставляющая после себе даже на вид липкий след.

Вдруг она начала покрываться твердой коркой, пока вся не скрылась в прочном коконе. Спустя некоторое время кокон стал трескаться, разваливаться, и из него — далеко не с первой попытки — неуклюже выбралась бабочка с поникшими мятыми крыльями. Несколько мгновений она стояла, пошатываясь, на своих ножках — шевеля крыльями, расправляя их, показывая геометрическое совершенство рисунка на них — и вдруг, мощно взмахнув ими и словно оттолкнувшись от листа, взлетела и исчезла из поля моего зрения

— … бабочке незачем помнить, что делала гусеница, — донесся до меня негромкий голос женщины-Ангела. — Она оторвалась от земли, видит ее другими глазами, живет в другом измерении. Ей важно знать, зачем существует она, а не то, чем она была раньше.

Невольно я содрогнулась. От отвращения. Что хорошего, достойного воспоминания, полезного для вольного полета, могло быть у этой гусеницы? И что с ней в коконе-то произошло? Растворилась она там, что ли, чтобы затем выкристаллизоваться в эту порхающую красавицу? В укрытии, втайне, вдалеке от чьих бы то ни было глаз?

Я резко выпрямилась, оглядываясь по сторонам. Эта маленькое, замкнутое, монотонно-белое пространство, мое полное одиночество в нем … Может, это — ангельский кокон, в котором определяется, есть ли у человеческой гусеницы способность взлететь над землей? Может, эта яркая бабочка-Ангел за тем сюда и пришла?

Я вновь изо всех сил постаралась вспомнить хоть что-то из своей прошлой жизни. Ничего. Только мучительное ощущение, что что-то осталось там, за этим коконом, что-то действительно важное, то, что должно остаться со мной, куда бы я отсюда ни вылетела, то, без чего мне просто нельзя отсюда вылетать.

— Извините, — в отчаянии пробормотала я, — я лучше сразу скажу. Я совершенно ничего не помню. Может быть так, что в прошлой жизни не обнаруживается ничего важного?

— Вот этим мы с Вами отныне и займемся, — успокаивающе проворковала женщина-Ангел. — Начиная с нашей следующей встречи. На самом деле, то, что сразу Вам ничего не вспоминается — это хорошо. Это значит, что в своей человеческой жизни Вы сумели отбросить все несущественное и выйти к ее концу с одной главной целью. Это значит, что Вас ничего не будет отвлекать от нее. Не напрягайтесь чрезмерно, воспоминание придет к Вам, а пока — постарайтесь чувствовать себя здесь как дома. Если что-то будет доставлять Вам хоть малейший дискомфорт, обязательно скажите мне.

Легко поднявшись, она снова ободряюще улыбнулась мне и шагнула к двери. Я рванулась было за ней, но она уже исчезла, и я снова опустилась на кровать.

Захотелось лечь. И уснуть. Что такое уснуть? Задремать, забыться, отключиться — услужливо объяснила память. О, вот это подходит, обрадовалась я, укладываясь в то положение, в котором обнаружила себя совсем недавно, и закрывая глаза. Ничего, однако, не изменилось — только мягкий белый свет вокруг сменился темнотой.

Хорошо было ей говорить: «Не напрягайтесь»! А если мне это дразнящее ощущение уже чуть ли не физическую боль доставляет? Ощущение, что все ответы на расстоянии вытянутой руки находятся, нужно лишь чуть дальше за ними потянуться.

Но в конечном счете она оказалась права. Сколько я ни металась мыслями во всех направлениях, моя приманка лишь дальше отодвигалась, словно круги по воде расходились. А что такое вода? Это слово тоже почему-то имело большое значение. Наверное, потому (я вдруг прямо увидела эту картину мысленным взором) что вода точно так же утекает сквозь пальцы в окружающую пустоту, сколько ни пытайся удержать ее в ладонях.

В общем, бросила я сражаться с этой пустотой, манящей, поглощающей, отрицающей любое мое усилие.

Что там еще говорила эта уже состоявшаяся ангельская бабочка, подумала я, открывая глаза. Обратить внимание на дискомфорт? Вот это было совсем несложно.

Глава 1.2

Мягкий белый свет резанул мне по глазам, как только я их открыла. И точно так же, как в первый раз, мне показалось, что он агрессивно ввинчивается в меня со всех сторон — чтобы заполнить собой ту пустоту, в которой притаились где-то мои ускользающие воспоминания. Чтобы вытеснить их оттуда. Он уже просто давил на меня, казался холодным и враждебным в своей безупречности.

Мне захотелось чего-то поярче, чтобы хотя бы мое лицо не так выделялось на этом фоне. Чего-то голубого, как яркое весеннее небо. Небо? Но не успела я рассмотреть как следует развернувшуюся в моем сознании картину сверкающей, прозрачной, глубокой синевы, как на ней вдруг показалась та самая ядовито-зеленая гусеница — особо омерзительная на сочном голубом фоне.

Меня снова передернуло, и синева перед глазами сменилась нежной светлой зеленью. О, вот так лучше, удовлетворенно подумала я. И гусеницу не так заметно, и на глаза мои похоже, и вообще этот цвет какой-то покой навевает, прямо как та женщина-Ангел, она ведь тоже вся в зеленом была.

Да, вот еще и одежда! Вот это белое непонятно что на мне я точно не хочу! А что же я хочу? Я чуть не подпрыгнула, причем всем телом сразу — перед глазами замелькала вереница образов всевозможных форм и цветов, сопровождаемая — с заметным опозданием — потоком новых слов. Переведя дух, я мысленно привела в соответствие поток образов и их описаний и принялась с интересом их разглядывать. Да я все это хочу!

Так я и сказала женщине-Ангелу во время нашей следующей встречи.

Она добродушно усмехнулась и небрежно кивнула.

— Это — сущая безделица, — сказала она, и добавила уже с более серьезным видом: — Но давайте лучше поговорим о том, что Вам удалось вспомнить.

Я смущенно опустила глаза, не решаясь признаться ей, что так быстро сдалась после ее ухода.

— Ничего? — правильно поняла она меня. — Совсем ничего?

Чтобы уже не было совсем стыдно, я рассказала ей о пустоте, расширяющейся в ответ на каждое мое усилие заполнить ее воспоминаниями.

— Очень интересно! — задумчиво прищурилась она. — У Вас возникают удивительные образы. Но согласитесь, они только подтверждают мой Вам совет.

Я недоуменно нахмурилась.

— Если Вы попытаетесь сжимать воду, чтобы придать ей какую-то форму, — принялась объяснять она, — она непременно ускользнет от Вас. Но если Вы просто опустите в нее сложенные ладони, она сама их заполнит.

Это сравнение мгновенно нашло во мне отклик. Вот и тот настырный белый свет был мне неприятен, да и вообще любое давление казалось неприемлемым.

— Сколько же мне придется ждать? — смирившись, спросила я.

— Ну зачем же ждать? — снова рассмеялась она. — Вам нужно просто принять эту пустоту как данность, как начальный этап Вашей новой жизни. Я уже говорила Вам, что мы все вспоминаем только самое важное из своей предыдущей истории, только то, что составляет нашу сущность. Так позвольте же Вашей сущности выбрать то, чем заполнить эту пустоту, то, что действительно важно для Вас, позвольте ей начать писать Вашу новую историю.

Я настороженно прислушивалась. Память никак не реагировала ни на одно из сказанных ею слов. Даже намека на ускользающее воспоминание не возникло. Похоже, мне никогда прежде ничего подобного не говорили. А мне очень понравилось услышанное. Самой выбирать, что для меня важно, самой решать, как строить свою новую жизнь, самой управлять ею.

Она внимательно смотрела на меня, чуть кивая, словно мои мысли были у меня на лице написаны и каждая из них вызывала у нее одобрение.

— Как это сделать? — Я вся подобралась, в полной готовности начать учиться новому искусству прямо сейчас. Вот, учиться — еще одно знакомое слово, которое вызвало приятное нетерпение.

— Давайте, я расскажу Вам, из чего состоит обычная человеческая жизнь, — предложила она, — а Вы будете внимательно прислушиваться к себе. Просто прислушиваться, — добавила она с лукавой улыбкой, — попробуем выманить Ваши воспоминания.

Я нетерпеливо кивнула.

Она сказала мне, что в жизни практически каждого человека есть работа, дом и различные увлечения, которым он посвящает все время, оставшееся от первых двух составляющих.

Я старательно прислушивалась к себе. Каждое из названных ею слов вызвало во мне какое-то тянущее чувство, но непонятно было, то ли это воспоминания понемногу сами притягиваться начали, то ли это я их снова притянуть пыталась.

Не дождавшись от меня никакой реакции, женщина-Ангел продолжила.

Оказалось, что работа у людей бывает очень разная. Умственная и физическая. Творческая и рутинная. Руководящая и исполнительская. Престижная и незаметная. На одном месте и в постоянных разъездах. С техникой и с людьми. И так далее и тому подобное.

Здесь уже было попроще. За некоторыми названиями определенно последовала реакция, причем несомненно не моя, поскольку хотя все эти слова определенно звучали знакомо, но следовали они друг за другом так быстро, что сознательно реагировать на них я просто не успевала.

Она это тоже заметила и замолчала, вопросительно глядя на меня.

— Мне кажется, — медленно проговорила я, — что у меня была умственная работа, но не руководящая. И не престижная, — подумав, добавила я, — и точно не с техникой.

— Вот видите? — торжествующе улыбнулась она. — Давайте продолжим.

Вариантов дома у людей тоже оказалось немало. Дом или квартира. Собственный или арендуемый. В городе или в деревне. С разным количеством комнат. На разных этажах. С предпочтением комфорту или функциональности. С поставленным во главу угла порядком или с доминирующим хаосом.

Я ошарашено потрясла головой. Здесь у меня тоже отклик возник, но вместе с тем осталось ощущение, что она что-то не упомянула — что-то очень важное. И вдруг, без какого бы то ни было усилия с моей стороны, в памяти выскочило слово «уют» — не как образ, не как описание, как ощущение. Полного умиротворения и довольства… Да, именно, довольства — всем миром, жизнью, собой…

И так же неожиданно я поняла, что мне совершенно не хочется говорить ей об этом. Наверно, просто слов еще не хватало, чтобы описать это ощущение.

— По-моему, у меня была квартира, — быстро сказала я, заметив ее пристальный взгляд. — И точно не в деревне. Насчет остального пока не пойму.

— Все в свое время, все в свое время, — произнесла она чуть нараспев, продолжая разглядывать меня. — Давайте теперь поговорим о том, в чем люди наиболее ярко выражают свои особенности.

Наиболее ярко люди самовыражались в своих увлечениях. И вот тут-то я поняла, что слишком рано потрясла головой от изумления — увлечений этих оказалось намного больше, чем работ и домов вместе взятых. Спорт, машины, велосипеды, охота, рыбалка, путешествия, плаванье, бег, лыжи с коньками, пикники, музыка, рисование, чтение, кино, рукоделие, кулинария, домашние животные…

И все же, именно в этом длинном списке прозвучало слово, которое не отозвалось во мне каким-то притяжением, а просто обрушилось на меня водопадом искрящегося, бурлящего, чистого восторга (Опять вода. Почему?).

Чтение. Вот это у меня точно было в человеческой жизни. Целый мир, необъятный и зовущий, в который можно было войти и прожить в нем целую жизнь, забыв о ежедневной рутине…

— Я люблю читать, — уверенно сказала я.

— Замечательно! — почти пропела она. — Честно скажу Вам, я даже не ожидала таких скорых результатов. Но на первый раз, пожалуй, хватит, и сегодня я хочу дать Вам небольшое задание…

— Подождите, — перебила я ее. — Вы еще сказали «кулинария». Это как-то связано с … едой? — неуверенно спросила я.

Это слово тоже вызвало во мне реакцию … да, еще и плаванье (снова вода!), но совсем не тот восторг, который уже прочно ассоциировался с чтением. Вернее, какой-то другой восторг — словно водопад не на меня обрушивался, а где-то рядом, а я им просто любовалась. Да что же эта вода из всех слов выскакивает — я, что, жила возле нее?

— Именно, — тем временем ответила мне женщина-Ангел, явно довольная моим прогрессом. — Людям нужно есть. Для этого им нужно готовить еду, либо самостоятельно дома, либо отправляться в места, где ее готовят организованно.

— Людям нужно есть … и спать? — вдруг вспомнила я недавно возникшее в памяти слово.

— О, я вижу, мы с Вами на верном пути! — еще шире улыбнулась она. — Действительно, людям нужно и есть, и спать. Едят они несколько раз в день, а на сон у них уходит от четверти до трети жизни. Без еды и сна они абсолютно не могут функционировать. К сожалению, — снисходительно добавила она, — люди далеко не совершенные существа.

— А мы можем? — не удержавшись, отвлеклась я от основной темы нашего разговора.

— Об этом чуть позже, — загадочно произнесла она, и я вдруг резко выпрямилась.

Эта фраза — не отдельные слова, а все вместе — совершенно неожиданно вызвала у меня резкую, жгучую неприязнь. Мне тут же стало неловко — она мне помочь старается, а я капризничаю, не получив ответы сразу на все вопросы.

— Вы еще что-то вспомнили? — Она снова смотрела на меня с пристальным вниманием.

— Нет, — смущенно пробормотала я, вдруг осознав, что вру и что врать мне непереносимо. — Да, — выручила память. — Сны. Люди, по-моему, видят сны. Когда спят. По-моему.

— Да, люди видят сны, — вновь располагающе улыбнулась она. — Обычно в снах они переживают события прошедшего дня, но иногда мы можем подсказать им в этих снах решение их проблем или привлечь их внимание к серьезным вопросам. Нет-нет-нет, об этом тоже еще рано говорить, — рассмеявшись, добавила она, не успела я и рот открыть.

Ну вот, довольно подумала я, она опять отложила ответ, а неприязни во мне как не бывало. Нужно просто в руках себя держать!

— Все-все-все, продолжим завтра, — с не менее довольным видом добавила она. — А теперь о Вашем задании. Я попрошу Вас максимально погрузиться в эту Вашу пустоту, максимально, — повторила она с нажимом, — не отвлекаясь ни на что вокруг Вас. Вспомните все, что показалось Вам знакомым в нашем разговоре, вспомните свои ощущения, постарайтесь сделать их ярче, отчетливее, а также постарайтесь запомнить все образы, ассоциации, чувства, которые будут у Вас при этом возникать.

Я согласно кивнула, и она вновь покинула меня.

Я честно сделала так, как она меня просила. Улеглась на кровать, закрыла глаза, чтобы ничего вокруг не видеть, сосредоточилась на образовавшейся темной пустоте и принялась перебирать в памяти ее слова.

Для начала, мне так и не удалось сосредоточиться только на тех из них, которые сразу показались знакомыми. Они вертелись в этой пустоте все вместе, приближаясь, удаляясь, меняясь местами, и вдруг выяснилось, что почти все они сопровождаются … нет, не образом, но определенно каким-то ощущением.

Вот о работе, например. Если одна только мысль о технике сразу вызвала у меня желание самой где-то в этой пустоте спрятаться, то с остальными видами не было никакой однозначности. Физическая работа почему-то ассоциировалась не с напряжением и усталостью, а с принуждением, а руководящая, как ни странно — наоборот. Всякие перемещения с места на место особого отторжения не вызывали, но и стояли в этом списке как-то особняком, словно и с работой прямо не связаны. А творческая и рутинная работа, наоборот, всегда рядом крутились-вертелись, как будто связанные.

А тут еще моя комната постоянно в эти размышления вторгалась. Ну, не получалось у меня отвлечься от окружающей реальности! Тут нужно разные виды работ себе представлять, а у меня перед глазами это белоснежное однообразие стоит. Мне вдруг очень захотелось что-то изменить в этой комнате, переставить … да хоть кровать! Почему-то мне показалось, что слева от двери она будет смотреться намного естественнее.

А, это, наверно, пора переходить к списку домов. Но первым на память пришло то слово, которое женщина-Ангел как раз не упомянула. Что такое уют? Почему-то он ассоциировался у меня с квартирой, а не с домом, с городом, а не с деревней, хотя моя собеседница довольно пространно объяснила мне, что многие люди предпочитают дома за городом, поскольку в них просторнее и спокойнее. Значит, уют не связан со спокойствием?

Более того, это слово, которое я сама вспомнила, вообще отказывалось надолго приближаться в той пустоте к любому названному мне понятию. Оно металось между ними, словно в поисках другого образа, забытого и мной, и женщиной-Ангелом. Я тут же напряглась, пытаясь помочь ему, притянуть с задворков памяти этот образ … и ничего у меня, конечно не вышло. Осталось лишь ощущение еще большей пустоты, поглотившей что-то очень важное.

Глава 1.3

От досады я чуть не бросила дальнейшие размышления. Но нарушить данное Бабочке… А это еще откуда взялось? Она представилась мне Ангелом. Да что же я вообще сосредоточиться не могу? Так вот — нарушить данное женщине-Ангелу обещание показалось мне абсолютно невозможным, и я продолжила.

Без особого успеха, однако. Наверно, не нужно было напрягаться и отталкивать таким образом, а не приближать потерянные воспоминания. А может, то первое ощущение при слове «чтение» оказалось настолько ярким, что просто затмило собой все остальные.

Одним словом, никакие другие увлечения не вызвали у меня особого отклика. Хотя, впрочем, и это было не совсем так. Вот кулинария, например — но это, скорее всего, было связано с тем, что мы о ней чуть более подробно поговорили. Но затем мне вдруг показалось, что природа и машина тоже имеют какой-то особый смысл. А, вот еще и спорт, несмотря на то, что при первом упоминании этого слова я прямо отшатнулась мысленно. Но теперь у меня возникло неясное ощущение, что все они как-то со мной связаны, Нет, не со мной, но … со мной.

Я вновь невольно напряглась в поисках того, что объединяет все эти слова — и вновь оказалась в полной звенящей пустоте. И перестала думать. Просто позволила всем словам — не по спискам, а всем вместе — кружиться там вокруг меня, вперемешку с предметами из моей комнаты, моим лицом в зеркале, образом женщины-Ангела, бабочками, гусеницами, бездонным небом, плавно текущей водой…

Чаще всего в этой круговерти передо мной оказывалось слово «Ангел». Это, наверно, меня совесть мучает, непрошено пришла на помощь память, что я не ответственно к полученному заданию отношусь. Ну и ладно, ответила я памяти, раньше помогать нужно было!

Когда я открыла глаза (на следующий день, с готовностью включилась память), я даже не сразу поняла, где нахожусь. Все вокруг было зеленым, но разных оттенков. Стены и пол — чуть светлее, кровать и стол — чуть темнее, шкаф — совсем темный. И свет поменялся — у меня перед глазами снова возник лист дерева, нет, много листьев, через которые он струился откуда-то — яркий, теплый … солнечный? Даже воздух стал свежим, почти хрустящим.

Спасибо! — мысленно воскликнула я, обращаясь к женщине-Ангелу, и тут же опустила глаза на свое тело. О нет! — также мысленно застонала я, увидев все то же, неприятно-знакомое белое нечто, и в отвращении отвела взгляд, упершись им в самый темный предмет в комнате. Подождите, но шкаф же служит для… Я ринулась к нему.

Распахнув его дверцы, я замерла — вот где было буйство красок! Схватив первое, что попалось под руку, я развернула его, охнула от восхищения и тут же приложила к себе. И охнула еще раз. Не вижу. В шкафу вижу, в руках вижу, на себе — нет. Как совместить меня и эту красоту?

Зеркало! — радостно завопила память. Но там же только лицо помещается — тут же остыла она. А если подпрыгнуть? — нашла она новое слово.

Ноги у меня оказались быстрее мыслей. Я метнулась к зеркалу — и обнаружила, что оно тоже изменилось, показывая мне меня в полный рост. И в той же уже ненавистной белой … пижаме, сообщила мне память, разглядев наконец-то объект. Прочь!

Когда раздался стук в дверь, я успела только половину шкафа примерить. Меня словно опять в тот холодный белый свет окунули — так неловко стало, что вместо того чтобы пробуждать свои собственные, между прочим, воспоминания, я забыла даже о том, что я что-то забыла.

— Ну как Ваши дела? — спросила женщина-Ангел, входя в комнату. Она окинула быстрым взглядом разбросанную повсюду одежду и с видимым усилием сдержала усмешку.

— Все хорошо, — смущенно пробормотала я, сгребая одной рукой в угол кровати одежду и жестом другой приглашая ее присесть. — Спасибо Вам большое за то, что откликнулись на мою просьбу…

— Как я уже сказала Вам, — небрежно отмахнулась она от моего бормотания, — не стоит даже упоминать об этом. Давайте лучше поговорим о том, что Вам удалось вспомнить.

И вот как рассказать ей, что я вместо того, чтобы приманивать свои воспоминания, в конечном итоге, их снова распугала?

— Честно говоря, немного, — медленно проговорила я, судорожно припоминая те мимолетные ощущения, которые не закончились метаниями в пустоте. — К примеру, творческая и рутинная работа вызвали у меня совершенно равное ощущение приемлемости, — я глянула на нее, но она продолжала молча смотреть на меня. — Руководящая работа показалась мне слишком утомительной, — продолжила я, — а вот дом у меня точно был в квартире и в городе, причем в большом городе, — вдруг вырвалось у меня само собой.

Она все также молча кивнула.

— Что касается увлечений, — не дождавшись никакой реакции, продолжила я, — то боюсь, что, кроме чтения, у меня их не было. Спорт, например, вызвал у меня явную неприязнь, но в каком-то виде он в моей жизни присутствовал — так же, как машина и природа, хотя они тоже особо близки мне не были, — постаралась я кое-как выразить тот клубок ощущений, которые эти понятия у меня вызвали, в надежде, что своими вопросами она поможет мне в нем разобраться.

Вместо этого она вдруг улыбнулась с весьма довольным видом.

— Очень неплохо! — удовлетворенно проговорила она. — Итак, в первом приближении у нас с Вами складывается следующая картина: у Вас не было особой привязанности ни к работе, ни к дому, т.е. Вы не стремились ни к успеху и признанию в их человеческом понимании, ни к роли домохозяйки с полным отказом от развития своей личности. Более того, из всех человеческих увлечений Вы выбрали именно то, которое позволило Вам максимально избегать человеческого общества с его чрезмерной приземленностью. И это несмотря на то, что, как Вы говорите, Вы жили в большом городе, т.е. в наиболее концентрированной человеческой среде. Из чего мы можем сделать вывод, что Вы уже давно были готовы к переходу к нам.

Я растерянно захлопала глазами. Что-то у меня такой вывод не сложился. Я, правда, не все ей рассказала… Глянув на ее приветливое лицо, я вдруг поняла, что мне очень хочется, чтобы она и дальше видела во мне столь долгожданного гостя. Ладно, подумала я, было бы что-то жизненно важное, сразу бы вспомнилось, а так, сама разберусь — придет, когда придет, так ведь она сказала?

В ответ на мое молчание она вопросительно вскинула бровь.

— Наверное, Вы правы, — с искренней благодарностью проговорила я, и добавила, чтобы отвлечь ее от возможных сомнений: — Но вот раньше Вы говорили о дискомфорте… Скажите, пожалуйста, можно мою кровать переставить?

— Почему? — Она вновь прищурилась, пристально вглядываясь в мое лицо.

— Не знаю, — смутилась я. — Собственно говоря, это совершенно не важно, так просто к слову пришлось…

— И все же, почему Вам этого хочется? — настаивала она.

— Мне кажется, что вон там, — я кивнула в сторону шкафа, — лучшее место для нее. Здесь она меня … как-то … раздражает, — неловко отводя глаза, я уже была не рада, что заговорила об этом.

— А! — вновь прояснилось у нее лицо. — Еще одно человеческое наследие. Люди чрезмерно эмоциональны, — пояснила она в ответ на мой недоуменный взгляд, — и под воздействием эмоций часто совершают поступки, о которых потом сожалеют. Мы предпочитаем более ровное отношение к своей жизни и друг другу, это позволяет нам быть более эффективными.

Я совсем расстроилась. Вот тебе и долгожданная гостья!

— Давайте-ка сегодня и поговорим о людях в человеческой жизни, — энергично произнесла она, словно не замечая моего самобичевания. — Этот фактор на многих оказывает очень сильное влияние. Посмотрим, насколько значительным он был в Вашей жизни.

Облегченно выдохнув, я согласно закивала.

Она начала рассказывать мне о человеческих контактах.

У людей есть семья. Когда они маленькие, у них, детей, есть родители, отец и мать. У тех тоже есть свои родители. У людей также бывают братья и сестры, а если таковые имеются у родителей и у них есть свои дети, то последние тоже считаются более отдаленными братьями и сестрами. Также у детей появляются крестные родители, а еще бывают приемные, и все члены семьи более-менее тесно связаны между собой.

Когда дети подрастают, у них появляются мужья и жены и свои дети. Причем мужей и жен может быть несколько на протяжении жизни, и у них могут быть дети, появившиеся на свет раньше. Более того, у их собственных родителей также могут меняться мужья и жены, у которых могут быть другие дети…

Я ошарашено тряхнула головой. Никаких ощущений не возникло — эта чехарда в семье была покруче вчерашней круговерти слов у меня в голове. Тем более, что память попыталась назвать каждого участника этих запутанных человеческих отношений, пока я не взмолилась, чтобы она замолчала.

Что, еще не все?! Оказалось, что когда дети начинают учиться, в школе у них появляются учителя и соученики. Затем, в университете, учителей и соучеников становится намного больше. А если они еще и меняют место учебы, то число учителей и соучеников возрастает, как мне показалось, в геометрической прогрессии. А еще у них бывают личные учителя и дополнительные школы. Нет, это немыслимо!

Затем люди начинают работать, и у них появляются контакты по работе, иерархия которых повергла меня в полный ступор. На работе у людей бывают руководители, подчиненные, просто коллеги, старшие коллеги, младшие коллеги, партнеры, соперники, конкуренты… Память подавленно молчала, уже даже не пытаясь объяснить мне разницу между, например, старшими и младшими коллегами.

Кроме того, у людей бывают … соседи? А, если их количество зависит от размеров дома, значит, они живут рядом.

А еще друзья. Вот тут во мне что-то шевельнулось — наверно, потому что оказалось, что друзей люди выбирают сами, по общности интересов. Бывают друзья детства, друзья по учебе, по увлечениям…

Да что же это такое — у них даже виртуальные друзья бывают! Которых они могут ни разу в жизни не видеть, ни разу не говорить с ним, а только переписываться в каких-то воображаемых сообществах.

Я окончательно утонула в этой грохочущей лавине новых слов. Поэтому, когда Бабоч … да что же это такое! … женщина-Ангел вновь предложила мне проанализировать мою реакцию на каждое из них, я с готовностью (и с невероятным облегчением) закивала. Вот сейчас, на досуге, не спеша, по очереди, я со всеми ними разберусь … ну ладно, попробую разобраться…

Честное слово, я так и сделала, как только женщина-Ангел ушла — вытянулась на кровати и старательно погрузилась в уже знакомую пустоту. Но она вдруг заполнилась до отказа одной-единственной мыслью: половину шкафа я так еще и не примерила! А там еще внизу какие-то коробки стояли — обувь, буркнула память.

Одним словом, опять-таки честным, промучившись какое-то время в безрезультатном выталкивании этой мысли из столь нужной сейчас пустоты, я сдалась. Поднялась, решительно направилась к шкафу и закончила инвентаризацию его содержимого. Ну вот, опять Бабочка (тьфу!) оказалась права — слова сами вспоминаются, если не напрягаешься.

А вот я оказалась неправа. Сложив особо приглянувшиеся мне вещи отдельно, я вернулась к кровати и к данному мне заданию. И тут то ли совесть меня мучить начала, то ли я сама поторопилась, чтобы наверстать упущенное время, но все новые слова ввалились в мою пустоту всей толпой. Спасибо хоть связанные между собой отдельными группами в ней держались.

В общем, не вызвали они у меня никакого особого отклика. Разве что в семейной группе — дети, и то, скорее всего, потому что родители вызвали у меня ассоциацию с физической работой или с принуждением, с которым она сама ассоциировалась, и дети, соответственно, наоборот — вызвали сочувствие. Но какое-то отстраненное — явно речь не о моих детях шла, вообще о детях.

И вот еще друзья — тоже что-то смутное мелькнуло. Но я решила, что от раскаяния уже выдаю желаемое за действительное — если основным моим увлечением чтение было, то как им делиться с друзьями-то? Разве что придумать их себе, усмехнулась я. О, а воображаемых, виртуальных друзей в той пустоте и не оказалось — я о них даже не вспомнила.

Но самое странное, что спустя какое-то время из всего этого разнообразия слов начало постоянно выступать на первый план слово «Ангел», прямо как в первый раз. Я так и не поняла, что оно делало среди всех человеческих слов — возможно, это я постепенно свыкалась с мыслью, что я уже тоже Ангел.

Глава 1.4

Так я на следующий день все честно и рассказала женщине-Ангелу. В смысле, о результатах своих наблюдений. Ну и что, если я с ними чуть-чуть задержалась и особого успеха они не принесли — главное ведь, что мое Ангельское сегодня становится реальнее моего человеческого прошлого, правда?

Кстати, кровать на следующий день оказалась на своем прежнем песте. Но умолчав о своей бездарной трате времени на одежду, я постеснялась спрашивать женщину-Ангела о такой безделице.

— Интересно, — задумчиво произнесла она, выслушав меня. — Обычно в жизни почти у каждого человека есть хотя бы одна сильная привязанность. Впрочем, — добавила она в ответ на мое вытянувшееся лицо, — не исключено, что Вы никогда не были обычным человеком, даже в детстве. Осознание желания вырваться из рутинной человеческой жизни приходит в разном возрасте.

— А может быть так, что у меня не было ни семьи, ни друзей? — с неожиданной грустью спросила я.

— Такое бывает, хотя и очень редко, — пожала она плечами. — Я бы скорее предположила, по крайней мере, в отношении семьи, — через мгновение добавила она, вновь внимательно вглядываясь в мою реакцию, — что у Вас были и родители, и муж, и дети, но они оказались обычными людьми, и Вам не удалось найти среди них единомышленников, реализовать в отношениях с ними свою сущность.

— Возможно, поэтому я и чтением увлеклась? — предположила я.

— Более чем возможно! — довольно усмехнулась она. — Именно поэтому сейчас, оторвавшись от земной жизни, Вы о них ничего и не помните.

— А друзья? — спросила я.

— Как Вы сами совершенно справедливо заметили, — похвалила она меня, — чтение — отнюдь не коллективное занятие. Судя по всему, в нем Вы реализовывали свой еще не осознанный порыв вырваться из земной реальности. Я бы даже сказала, что Ваше желание уйти от нее вполне могло вызывать негативное отношение со стороны окружающих Вас людей, вследствие чего Ваше сознание блокирует любые воспоминания о них.

Я озадаченно нахмурилась. Если люди негативно относятся друг к другу, как они могут быть связаны любыми узами всю жизнь?

— Давайте сегодня поговорим о человеческих эмоциях, — ответила она на мой вопросительный взгляд. — И сразу хочу попросить Вас отнестись к анализу своих ощущений особо внимательно, поскольку эмоции составляют чрезвычайно существенную часть человеческой жизни и оказывают на нее очень сильное влияние, то есть обязательно оставляют какой-то след.

Я вся обратилась в слух.

— Большинство человеческих эмоций существуют в парах, — необычно медленно, с расстановкой, заговорила она, — в единстве противоположностей. Любовь и ненависть, уважение и презрение, интерес и равнодушие, расположение и раздражение, уверенность и страх, восторг и отчаяние, настойчивость и уступчивость, неудержимость и смирение, зависть и бескорыстие, эгоизм и самопожертвование, неудовлетворенность и пресыщенность.

— Самыми сильными, практически не подвластными контролю, чувствами, — чуть помолчав, продолжила она, — считаются любовь и ненависть, причем зачастую они переходят друг в друга и далеко не всегда взаимны. У людей эмоции вообще довольно часто меняются, и человек нередко действует под воздействием сиюминутного настроения, не анализируя его и даже не пытаясь управлять им. Наоборот — его эмоции владеют им, вплоть до того, что оказывают влияние на его здоровье и даже жизнь.

— Жизнь? — недоверчиво переспросила я.

— Именно под воздействием эмоций, — с улыбкой кивнула она, — люди совершают и самые страшные преступления, и самые великие подвиги.

— Кстати, для людей также довольно типично чувство неудовлетворенности, — снова помолчав, добавила она. — Люди в целом — существа достаточно неблагодарные, они жаждут положительных эмоций только в их отсутствие, а получив их, очень быстро пресыщаются и воспринимают их как должное.

Я внимательно слушала ее, но уже была почти уверена в результате следующего анализа своих воспоминаний. Так же, как и в первый раз, когда она говорила о человеческих увлечениях, как только прозвучало слово «раздражение», меня захлестнула волна узнавания. Да какого там узнавания! Меня ведь и здесь что ни день, так что-нибудь раздражало. Неужели это было самым главным чувством в моей человеческой жизни?

Мне очень не хотелось смиряться с этой мыслью, поэтому я взялась за все эти эмоции, как только женщина-Ангел покинула меня. Возможно, у меня уже какие-то навыки появились, но пустота заполнилась новыми словами очень быстро.

На этом, впрочем, мои навыки и закончились — куда бы я ни обращала свой мысленный взор, перед ним немедленно выскакивало — естественно! — раздражение! Сколько я ни пыталась отогнать его, оно маячило перед глазами, липло ко мне, пытаясь проникнуть в меня, как тот холодный белый свет. И судя по всему, ему это удалось — я почувствовала, что закипаю. Нет-нет-нет, еще не хватало, чтобы это чувство оказалось моим единственным и в новой жизни! Я почему-то вдохнула и выдохнула, почему-то три раза, и твердо приказала раздражению убираться прочь.

К моему огромному удивлению, оно тут же исчезло. Недоверчиво прислушиваясь к себе, я не сразу заметила, что место раздражения перед глазами заняла неудовлетворенность. Еще лучше! Я, что, еще и стремилась в прошлой жизни к этому постоянному раздражению? Впрочем, нет — неудовлетворенность не вызвала у меня чувства узнавания, скорее это было нынешнее ощущение, словно мне сейчас чего-то не хватало. Нет, туда же — к раздражению! Мне в прошлом разобраться нужно.

Как только эти неожиданные преграды на пути моего исследования исчезли, я вдруг заметила, что все остальные эмоции сгруппировались вовсе не в парах, как объясняла мне моя собеседница, а в каких-то немыслимых сочетаниях. Возле интереса, например, толпились уступчивость, смирение и самопожертвование. Ничего себе гремучая смесь, подумала я, но тем не менее, она казалась мне совершенно естественной. Неужели и все эти эмоции мне свойственны были? Неудивительно тогда, что я так обрадовалась мысли, что смогу теперь сама свою судьбу определять!

Вдруг в моей не совсем уже пустоте снова появилось слово «Ангел», и к нему немедленно устремились уверенность, настойчивость и неудержимость, словно их магнитом притянуло. Вот такой набор мне больше нравится! Мне еще больше захотелось поскорее стать настоящим Ангелом, если они все такие.

Однако на следующий день женщина-Ангел лишь частично согласилась с моими выводами. Она объяснила мне, что у Ангелов не приветствуются никакие крайности, а лишь ровное дружелюбие и приветливость, поскольку сильные эмоции всегда вызывают в ответ свою противоположность.

— Кстати, о сильных эмоциях, — тут же продолжила она, все еще слегка хмурясь. — Вы уверены, что любовь не вызвала у Вас никакого отклика? Как правило, ее испытывает хоть раз каждый человек. Она бывает очень разной: к родителям, детям, противоположному полу… Последняя особенно сильна — из-за человеческого инстинкта продолжения рода. Правда, и длится она недолго, — усмехнулась она, — сменяясь иногда уважением, иногда равнодушием.

— Не знаю, — неуверенно ответила я. — Отклика никакого особого не было, но я вообще не поняла, что это такое. В моих ощущениях любовь как-то особняком стояла, словно некое абстрактное явление.

Женщина-Ангел покачала головой, все также вглядываясь в мое лицо.

— Невероятно! — негромко, словно к себе обращаясь, произнесла она. — Вы — воистину редкий человек. Судя по всему, в человеческой жизни Вам действительно приходилось большей частью подчиняться. Это еще одно объяснение Вашей склонности к чтению, так как таким образом Вы могли уйти в воображаемый мир и испытывать в нем совсем другие чувства. А сильная реакция на раздражение может быть связана с тем, что Вы слишком часто испытывали его, когда Вам приходилось возвращаться в земную реальность. Но с этим чувством Вам придется бороться. Вы ведь сами заметили, что раздражение ведет к неудовлетворенности, а нам бы хотелось, чтобы Ваша новая жизнь приносила Вам только положительные эмоции.

— Спасибо, — растроганно заморгала я.

— Это Вам спасибо, — тепло улыбнулась она. — Вы начали, причем неосознанно, готовиться к переходу к нам задолго до того, как он свершился. Вы сами оставили позади все, что могло бы отвлечь Вас от Вашего предназначения — и сейчас уже самое время узнать, в чем оно заключается.

— Какое предназначение? Как узнать? — снова заморгала я, но ошарашено. Я же еще с прошлой жизнью как следует не разобралась, вопросов осталось больше, чем ответов появилось!

— С завтрашнего дня начнется Ваше обучение, вместе с другими новичками, — торжественно сообщила она мне. — По окончании которого Вы сможете выбрать наиболее близкое Вам направление нашей деятельности. Ваши способности тоже будут, конечно, учитываться, но это будет Ваш выбор, требуемые навыки всегда можно развить до нужного уровня.

Ага, так вот как страх ощущается! И на горизонте, по-моему … да, точно, отчаяние… Ничего себе положительные эмоции в новой жизни!

— А с Вами нельзя … обучаться? — услышала я свой тихий, почти дрожащий голос.

— Ну что Вы, каждым делом должны заниматься профессионалы, — рассудительно ответила она. — Мы с Вами разбирались с тем багажом, с которым Вы пришли к нам, и должна признаться, справились с этим, за его практическим отсутствием, невероятно быстро. Поэтому я считаю, что Вы вполне можете присоединиться к группе, которая начала заниматься чуть раньше — Вам всего лишь нужно будет нагнать пропущенное. Но Вы же любите читать, правда? — ободряюще улыбнулась она.

— Да, конечно, — пробормотала я. — А Вас я уже больше не увижу? — Голос у меня опять дрогнул.

— Ну отчего же? — весело всплеснула она ручками. — Пока Вы не освоитесь как следует, пока Вам нужна будет моя помощь, я всегда буду готова оказать Вам ее. Если Вы вдруг еще что-то вспомните, или почувствуете какой-то дискомфорт, или у Вас просто вопросы возникнут — вызывайте меня без малейшего стеснения.

— Как? — чуть не задохнулась я от изумления.

— Увидите, — небрежно качнула она головой. — В учебной аудитории на каждом рабочем месте есть канал запроса дополнительной информации. Отправите мне обращение, и я свяжусь с Вами при первой же возможности.

— А как мне в эту аудиторию попасть? — У меня уже голова кружилась, вместе с вереницей мыслей в ней.

— Вам нужно будет всего лишь пройти через эту дверь, — указала она рукой себе за спину. — А сейчас я Вам советую ни о чем не думать. Просто погрузитесь в свою пустоту и постарайтесь получше настроиться — завтра у Вас начинается по-настоящему новая жизнь.

Ну да, конечно, ни о чем не думать! У меня в ту пустоту набилось все, что я пыталась раньше вспомнить, да и еще какие-то смутные, неуловимые образы — это я, наверно, новую жизнь представить себе пыталась. Почему мне до сих пор ни разу не захотелось даже открыть свою дверь? Вскоре у меня появилось новое ощущение, которому память тут же название подобрала — паника. Я пыталась взять себя в руки, твердо велеть всем воспоминаниям исчезнуть … но ничего не выходило, пока среди них не появилось все то же слово «Ангел». Оно уверенно и решительно вытолкало их всех из моей пустоты и принялось парить там, словно охраняя ее границы…

На следующий день мне все еще было страшновато, но похоже, что это единственно оставшееся в моем сознании слово «Ангел» все же передало мне свою уверенность. И выбор одежды для первого выхода в свет помог отвлечься. Вдруг я почувствовала, что пора. Я подошла к двери, открыла ее и вышла, наконец, из своего кокона.

Глава 2. Наваждение

Тьфу ты, это же надо, чтобы такая муть приснилась!

Я резко открыл глаза, пытаясь стряхнуть с себя видение белесой мглы и размытых пятен двух фар, неумолимо надвигающихся на меня…

Да нет же, вот она — моя родная гостиная! Тепло, уютно. Ощущение ужаса постепенно отступало. Хотя нет, не очень-то и уютно… А что это я в одежде спал?

В голове мелькнули обрывки воспоминаний о вчерашнем скандале. Ну, скандале не скандале, но Игорь определенно возомнил себя в последнее время невесть кем. Ехать он, понимаешь, куда-то собрался — на моей, между прочим, машине! Еще и огрызаться на каждое разумное возражение моду взял! Татьяна, естественно, стала на его сторону — хотя любой здравомыслящий … даже человек поддержал бы меня в том, что ехать куда-то в такую метель…

А, так вот откуда этот жуткий сон взялся!

Ну, сейчас они у меня все получат — отца семейства до кошмаров доводить!

Я повернул голову, размышляя, сразу ее будить или отложить воспитательный момент, пока переоденусь и в душ схожу … и замер. Татьяны рядом не было. Как это она раньше меня встала?

Через мгновение я обнаружил, что раньше меня она не вставала — она просто вообще не ложилась. Ее половина дивана была не расстелена. Моя, как выяснилось, тоже. Выходит, я проспал всю ночь в одежде, на покрывале — как бедный родственник, которого из жалости на пару часов отдохнуть пустили? В моем собственном доме? Который я заработал тяжким хранительским трудом и чудесами изобретательности перед лицом дисциплинарной комиссии?

— Татьяна! — возмущенно рявкнул я, принципиально отказываясь идти ее искать.

Реакции не последовало. Никакой. У Игоря в спальне, небось, сидит — ждет, пока ненаглядное чадо проснется, чтобы пожалеть его, тираном-отцом обиженного…

— Татьяна! — еще громче заорал я, вспомнив размеры честно заработанных апартаментов.

Опять тишина. Полная тишина. Если бы она в душе была, я бы шум воды слышал. А если она на кухне — не Игоря жалеть, а меня завтраком задабривать собирается? Там после вчерашнего застолья много чего, по-моему, осталось, но она ведь даже если подогревать что-то возьмется — все испортит.

Меня словно вот тем ледяным ветром с кровати сдуло.

Домчавшись до кухни, я резко затормозил, чтобы войти в нее с подобающим случаю строгим видом. Все усилия пропали даром — в кухне никого не оказалось. Завтрака на столе тоже. Ну все, теперь пусть оба не обижаются…

— Я очень хотел бы узнать… — холодно начал я, рывком открывая дверь в комнату Игоря.

Вот именно — я очень хотел бы узнать, куда они все подевались, подумал я совсем не холодно, в полном ступоре осматривая пустую комнату нашего сына с также нетронутой кроватью.

Через пару минут моя квартира уже не показалась мне такой большой — именно столько времени мне понадобилось, чтобы всю ее обыскать. Я галопом пронесся по коридору, обеим ванным, снова гостиной, снова кухне — их нигде не было. В доме никого не было.

Я присел к столу на кухне, лихорадочно размышляя. Неужели Игорь все-таки уехал? Да нет, не мог он машину без спроса взять. А, да, с ним же Дара … нет, Дарина … ладно, некогда выговаривать — Дара была, принцесса его темная. Эта его могла на что угодно подбить. А Татьяна за ними, что ли, увязалась — вместо того, чтобы твердо запретить ему самовольничать, или хотя бы меня разбудить, чтобы я это сделал? Ну, не дай Всевышний, я машину сейчас во дворе не обнаружу…

Я рванулся к окну. Первым делом в глаза мне бросился любимый вид. Сейчас заваленный снегом, конечно, но лента реки отлично просматривалась между заснеженными деревьями на ее берегах. Чего не скажешь про машину. Та часть двора, где я ее обычно парковал, из кухни была не видна. Ладно, я сейчас с балкона… Мне вдруг очень захотелось глотнуть морозного зимнего воздуха, чтобы в голове хоть чуть-чуть прояснилось.

В гостиной я рванул дверь балкона на себя. В смысле, попытался рвануть. Ее ручки не поворачивались. Совсем. Я остолбенело уставился на них. Мне, что, вторая серия снится? Или это они их заблокировали, чтобы время для побега выиграть? Так я на улицу сбегаю, меня сейчас ногами быстрее, чем лифтом, снесет…

Я ринулся к входной двери, схватив на бегу, не глядя, куртку с вешалки. Поймал я, однако, пустоту — куртки на вешалке не оказалось. Ах, она ее еще и спрятала! Решила, что без нее я не выйду, побоюсь простудиться? Не дождется! Сейчас я точно не заболею — меня вон уже так трясет, что все вирусы поотскакивают.

Замки на двери тоже не поворачивались. Так, это у меня руки трясутся. Нужно взять себя в руки. Как можно взять себя в трясущиеся руки? Ничего, в трясущиеся руки можно взять что-нибудь другое. За все эти годы никакого особого инструмента у меня так и не накопилось, но молоток точно где-то в кладовке был.

Молотка в кладовке не оказалось. В смысле, я не знаю, может, он там и был, только ее дверцы тоже не открывались. А также дверцы шкафа, в который Татьяна могла мою куртку спрятать. А также дверцы всех других шкафов. А также шкафчиков на кухне. А также холодильника.

Уже ничего не соображая, я принялся лихорадочно нажимать на все кнопки всех приборов, которыми Татьяна нашу кухню напичкала. Ни одна из них не нажалась. Вот кто бы мне еще вчера сказал, что я буду целостность своего рассудка всякими чудесами техники проверять…

Господи, телефон! Обхлопав себя по всем карманам с абсолютно ненужной силой, я обнаружил мобильный именно там, где всегда носил его — в заднем кармане джинсов. От облегчения у меня прямо ноги подкосились. Ненадолго, правда. Кнопка телефона нажалась, но на экране это никак не отразилось. Ну, понятно, я же на нем спал — включил во сне случайно, вот он и разрядился.

Ящик стола, в котором лежала зарядка, тоже не открылся.

Я медленно вернулся на кухню и подошел к окну, чтобы если не вдохнуть морозного воздуха, то хоть посмотреть на знакомый и любимый пейзаж — для прояснения сознания. Чуть-чуть прояснившись, сознание тут же подсказало мне, что что-то не так.

Понятно, зима, новогодние праздники, метель — но чтобы за пять минут ни одна машина по дороге не проехала, ни один человек не прошел, ни одна собака не пробежала, ни одна птица в небе не пролетела? Присмотревшись, я заметил, что и свинцовые тучи в небе не движутся. Передо мной была абсолютно застывшая картина. Словно нарисованная. Очень реалистично нарисованная.

И вот тут-то на меня … чуть не сказал, озарение снизошло. Не озарение это было, а осознание, и не снизошло оно на меня, а рухнуло махиной вот этих самых свинцовых небес.

Никакой это был не сон. Ни тогда, когда я проснулся, ни сейчас. Это была самая что ни есть реальная реальность — страшнее, чем в любом кошмаре или фильме ужасов.

Я отчетливо, во всех деталях, вспомнил вчерашний скандал с Игорем, наш ночной разговор с Татьяной, когда Игорь с Дарой легли спать, ее внезапное решение преподнести урок самоуверенным детям, нашу поездку утром к ее родителям, усиливающуюся метель, брыкающуюся у меня под руками машину, грузовик, идущий нам навстречу…

Мы погибли, столкнувшись с тем проклятым грузовиком.

В смысле, меня, конечно, срочно эвакуировали в родные пенаты, а вот Татьяна погибла. Я изо всех сил стиснул зубы, чтобы не заорать, словно это меня в той аварии искалечило. Нет, все-таки мы погибли — мы с ней как единое целое. Я погиб — как ангел-хранитель. Который не сумел сберечь своего человека, провести его в целости и сохранности до самого конца жизненного пути. Да еще и такого человека, ради которого он совершил столько безумств на этом самом жизненной пути.

Так, отставить панику. Сейчас где-то судьба Татьяны вершится, и мне нужно быть в полной готовности, чтобы принять в этом самое решительное участие.

Что они могут с ней сделать? Распылить … нет, даже мысленно произносить не хочу — навсегда прекратить ее существование они не могут. Не могут, я сказал. По крайней мере, не посоветовавшись со мной. Кто может лучше меня знать путь развития ее личности? Кто может лучше меня судить, готова ли она уже к переходу к нам?

Вот, эта перспектива звучит намного лучше. И вот ее-то я уж смогу обосновать на все сто процентов! Лишь бы спросили. Они просто обязаны меня спросить!

Ну, почему я никогда не интересовался, что происходит в случае гибели подопечного ангела-хранителя? Я имею в виду, всерьез не интересовался. Татьяне я когда-то сказал, что нам неловко такие больные вопросы коллегам задавать, но сейчас я ясно осознал, что по крайней мере мне всегда было просто страшно узнать, что может ждать меня в случае провала.

Вот и знакомство с бывшим Марининым хранителем, почти сломанным раскаянием, энтузиазма мне не прибавило.

Плохой пример. Марину заставили после гибели еще раз последний жизненный путь пройти. А ее Кису спрашивали? Как бы мне до них добраться? Дожился — сам встречи с Мариной ищу. Нет, не дожился — довели.

Кстати, Марина рассказывала, что ей и хранителя повторно предлагали… Так вот он я — хоть сейчас готов к работе над ошибками приступить! И если уж у Марины какие-то смутные воспоминания о каком-то внутреннем голосе возникали, то меня Татьяна точно вспомнит — я ей полжизни не нашептывал, а прямо говорил, когда у нее всякие завиральные идеи появлялись.

Эту идею можно в качестве запасной оставить, если мое первое заключение не примут и торговаться придется.

Да, вот еще — меня, конечно, должны наказать. Вполне заслуженно — ума не приложу, как ей удалось уговорить меня на ту безумную поездку в метель? Нет, об этом лучше даже не думать, а то ей сейчас еще психическую неуравновешенность припишут.

Я им припишу! В случае чего, если кто и виноват в том, что нам в такую непогоду из дому уйти захотелось, так это — наблюдатель, который нам там каждую минуту отравлял. Вот-вот, и у меня из-за него реакция за рулем притупилась…

Я немного приободрился. Как ни крути, это будет отнюдь не первое разбирательство моих грехов — отобьюсь. И разбираться с моими грехами можно только после того, как судьба Татьяны решится. А чтобы ее решить, нужно мое заключение выслушать. Ладно, подождем, они сейчас, наверно, следы нашего исчезновения с земли заметают.

Глава 2.1

Ждать оказалось трудно. Намного труднее, чем тогда, когда меня в первый раз с земли выдернули. Тогда я тоже не знал, что меня ждет, но хоть Татьяна дома в безопасности осталась. Тогда мне казалось, что ничего не может быть страшнее, чем если она меня не дождется… Сейчас главное, чтобы было кому меня дожидаться.

Пометавшись несколько часов по этой пародии на мою квартиру, я рухнул на диван в гостиной. Часы на руке, кстати, работали — наверно, потому что, так же, как и телефон, при мне были, когда меня сюда поместили. Это вселяло определенную надежду. Ведь удалось же мне с Тошей по телефону связаться, когда нас обоих тут взаперти держали. Он, правда, сейчас далековато, но мой закон надобности еще никто не отменял. Вот как мне только телефон зарядить?

Я и сам был не прочь зарядиться, хоть нам здесь это и не нужно. Ох, с каким бы удовольствием я бы сейчас перекусил чего-нибудь, и чаю или кофе выпил, если бы здесь на кухне настоящий холодильник (и плита, и шкафчики со всем нужным для благородной трапезы) стоял, а не эти муляжи. А вот поспать мне ничего не мешает! Хотя мне это тоже здесь не нужно. Но во сне время быстрее идет…

Проснувшись, я сразу же прислушался. Опять полная тишина. Глянув на часы, я не понял — то ли пару часов проспал, то ли больше двенадцати. Больше двенадцати, твердо решил я, и вновь прислушался. На этот раз к себе — не возникло ли какого притяжения, желательно к входной двери. В прошлые разы меня именно так на разные встречи вызывали.

Ничего. Я не понимаю, сколько можно возиться? Доставить на место аварии два манекена и внушить кому-нибудь на опознании, что это мы с Татьяной — это же элементарная операция прикрытия! У Стаса, что, более важные дела нашлись? Так я ему могу объяснить, как приоритеты расставлять.

Святые отцы-архангелы, да я ведь действительно могу со своими связаться! В смысле, со своими здесь. После стольких лет на земле они мне и в голову как-то сразу не пришли. Понять бы только, кто сейчас Татьяной занимается. Раньше, по окончании работы, я предоставлял свой отчет контрольной комиссии и больше об этом не думал. Но где же наши новички до контрольной комиссии находятся?

Стас должен знать. Мы с ним, правда, давненько по прямой связи не контактировали, но будем надеяться на нашу бюрократию: им всегда проще какой-то доступ открыть, чем его потом закрыть.

Нет, наверно, к Стасу лучше сразу не кидаться. С них станется и прямую связь прослушивать. В случае провала земной миссии мне, скорее всего, положено по прямой инстанции обращаться. Причем по официальному каналу.

Я сосредоточился, чуть прокашлялся, чтобы голос даже мысленно прозвучал глухо, с должной нотой раскаяния, и воззвал: «Я хотел бы поговорить со своим руководителем».

— Извините, линия перегружена. Повторите, пожалуйста, свой запрос чуть позже или оставьте сообщение, — раздался у меня в голове бодрый голосок оператора.

Скрипнув зубами, я в очередной раз подумал, до какой же все-таки степени портит нас земная техника. На фоне человеческой возможности дозвониться куда угодно и когда угодно по мобильному, это жизнерадостное предложение еще помучиться в неизвестности прозвучало особенно издевательски.

Старательно отследив по часам пять минут, я повторил свой запрос. И получил тот же ответ. И так еще восемь раз. У меня голос становился все глуше, от ярости, у оператора — все приветливее. Наверно, в эту службу набирают тех, кто на земле на разъяренных вкладчиках банков-банкротов напрактиковался.

Ладно, подумал я, плюнем на субординацию — и воззвал прямо к своему руководителю. У него линия оказалась не перегруженной, а просто отключенной. Тогда я и на осторожность плюнул, но доступа к Стасу меня тоже лишили — то ли раньше, за ненадобностью, то ли уже сейчас, за провал в работе.

Хорошо, оставим сообщение. Настойчивость в моем случае вполне сойдет за глубокое раскаяние и желание искупить содеянное любой ценой. Я сделал несколько кругов по квартире, тщательно составляя подходящий моему положению текст.

— Уважаемый руководитель! — скорбно подумал я, с трудом дождавшись конца жизнерадостной дежурной фразы. — Я полностью отдаю себе отчет во всей глубине произошедшей трагедии. Ни в коем случае не снимая с себя вины, я все же хотел бы поставить Вас в известность обо всех сопутствующих ей обстоятельствах. А также, по возможности, внести любой посильный вклад в ликвидацию ее последствий. Я был бы чрезвычайно признателен Вам, если бы Вы согласились выслушать меня как можно скорее.

Тишина. Я прислушался в надежде хоть на какой-то сигнал. А вот нельзя сказать, что сообщение, мол, принято? Сиди теперь, гадай — то ли снова вызов посылать, то ли просто ждать.

Сидел я и гадал несколько часов. В смысле, сидел, стоял, ходил, лежал — но ответа не было. Никакого. Наконец, я не выдержал. Принялся раз за разом обращаться к этой певчей птице заведенной с просьбой соединить меня со всеми подряд — с моим руководителем, со Стасом, с целителями, распорядителями, администраторами, энергетиками, даже со внештатниками…

Может, за время моего отсутствия, подумал я после очередного приглашения обратиться чуть позже, у них действительно операторов запрограммировали, а у этой сбой в программе произошел?

— Да соедините Вы меня хоть с кем-нибудь! — рявкнул я для проверки.

— Запрос составлен некорректно, — все также приветливо развеяла она мои сомнения.

Я рухнул на диван. Во сне моя гостиная предстала передо мной в образе печально знаменитой человеческой «музыкальной комнаты», из каждого угла которой мне словно гвозди в голову забивали: «Линия перегружена, линия перегружена, линия перегружена…».

Открыв на следующий день глаза, я тут же закрыл их, с ужасом ожидая продолжения сна. Может, это тоже не сон был. Но обошлось — меня снова окружала глухая тишина. Сон не принес мне ни малейшего облегчения, но я встал и упрямо побрел по квартире, чтобы хоть что-то делать.

Рассеяно зайдя в ванную, я наконец-то полностью проснулся. Отшатнувшись от зеркала и ударившись головой о стенку. Из зеркала на меня смотрело … нечто. С воспаленными, безумными глазами и с всклокоченными волосами. Спасибо, хоть щетина здесь не появилась. Но даже без нее я выглядел так, словно уже добрый месяц на исправительных работах провел. Тяжелых физических исправительных работах.

А может, меня уже наказывают? — вдруг мелькнула мысль. Ну, тогда в особой изощренности им не откажешь. Эта квартира — внешне точная копия моей земной, но без самой важной части моей земной жизни, полная изоляция в ней, полная неизвестность, полное отсутствие каких-либо контактов…

Минуточку, если я уже отбываю наказание, значит, мой отчет не понадобился? Они судьбу Татьяны без меня решили? Вот зря они табуретки в кухне поставили!

Замок на входной двери под табуреткой устоял. Даже вмятины не появилось. Даже после доброго десятка ударов. Вернувшись в кухню, я изо всех сил швырнул табуретку в окно. Окно отбило удар, тоже не дрогнув. Но мне послышался тихий тонкий звук, похожий на всхлип. Отлично, мстительно подумал я, хоть где-то брешь в этой непробиваемой бесчувственности нашлась.

А вот диван, пожалуй, помощнее табуретки будет. Я помню, как его в мою квартиру на земле четверо, пыхтя, заносили. А я даже после этих пыток за четверых, играючи, сойду. Вот если его в прихожую вытащить, а потом с разбегу в дверь… Это ничего, что она вовнутрь открывается, люди тараном еще в средние века любые двери сносили.

— Ваш руководитель будет готов принять Вас через полчаса, — прощебетало у меня в голове.

Дернувшись от неожиданности, я поскользнулся и со всего размаха плашмя приземлился на пол в кухне. Вот нельзя было еще пару минут подождать, чтобы я до дивана дошел?

— Благодарю Вас, — со всем мыслимым достоинством проговорил я лежа, чтобы не застонать, поднимаясь. — Как мне к нему попасть?

— Вас проводят, — коротко ответила оператор.

Ого, это что-то новенькое, подумал я, кое-как заняв вертикальное положение и придерживая руками возмущающуюся поясницу. Интересно, мне лучше постараться привести себя в приличествующий Ангелу вид или дать им возможность насладиться плодами моих истязаний?

Я привел себя в порядок только потому, что так время быстрее шло. Впрочем, без воды, полотенца, расчески это и заняло-то минут десять от силы.

Если меня проводят, значит, за мной придут. Надо бы глянуть, как они дверь открывать будут, если замок не работает. Или уже работает? Подойдя к двери, я прислушался все к той же равнодушной тишине и снова попробовал повернуть замок — без всякого результата, естественно.

В сердцах я с размаха пнул эту дверь ногой — и тут же запрыгал от боли на другой, теряя равновесие. Инстинктивно я ухватился рукой за ручку двери — она мягко повернулась вниз, и дверь открылась.

Некоторое время я стоял перед этой открытой дверью — все также в позе аиста, все также держась за ее ручку, и старательно подбирая наиболее подходящее случаю слово.

— Идиот! — наконец, твердо и отчетливо проговорил я, бесконечно гордясь своей самокритичностью. Вот нельзя было за ручку подергать, прежде чем мебель не по назначению использовать?

С другой стороны, если они хотели довести меня этой обстановкой до безумия, они своего добились. И мебель к тому же не моя. И жизнь на земле меня научила, что почти все великие открытия совершенно случайно были сделаны. Одним словом, дело прошлое, со всяким может случиться, и сейчас нужно в будущее смотреть.

Будущее определенно находилось за этой дверью. Я осторожно выглянул наружу.

Коридор. Точно такой же, как в месте моих первых заточений — с множеством дверей и крутыми поворотами в обоих его концах. Очень может быть, задумчиво прищурился я, что и место то же самое, разве что — другое крыло, в котором помещения покомфортнее. Меня, что, в элитное заключение поместили?

Наличие сопровождения тоже на это намекало. А где оно, кстати? Я отлично помнил, что кабинет моего руководителя находился всего парой этажей выше, но, глянув на часы, увидел, что до назначенного приема осталось чуть меньше пятнадцати минут. Не хватало еще мне, в моем неопределенном положении, на вызов руководства опоздать! Спасибо, конечно, за предложение почетного караула, но пунктуальность сейчас важнее, я сам доберусь.

Поколебавшись еще мгновение в выборе направления к выходу с этажа, я решительно пошел налево, надеясь, что закон надобности выручит.

Выручил. Я и трех шагов не сделал, как из-за угла показался мой эскорт и двинулся мне навстречу. Ну что ж, не могу не отметить — хорошо у них служба поставлена. И мероприятия по минутам расписаны, и сотрудники вымуштрованы — вон в ногу шагают.

Вот только зачем их трое? Чтобы дорогу показать, одного бы вполне хватило. Какой-то слишком уж почетный караул.

Глава 2.2

По мере их приближения я наконец-то смог разглядеть их, и почетный караул тут же потерял первое слово в своем названии. Внештатники. Как всегда мускулистые, твердолобые и все на одно лицо. И смотрели они на меня с одинаковым выражением. Очень оно мне не понравилось. Так Тоша на Максима смотрел, когда тот еще Денисом был и мы уже знали, что он — темный, но ничего не могли с ним поделать. Я мгновенно ощетинился.

— Нарушаем? — тихо и угрожающе процедил один из них, когда они со мной поравнялись.

— Это еще с какой стати? — огрызнулся я. — Мне сказали вас ждать, но не сказали, где. И вообще — вам проводить меня велели, вот и провожайте.

Все трое очень нехорошо улыбнулись. Один зашел мне за спину, двое стали по бокам, и один из них кивнул мне вперед.

Дверь на лестницу оказалась именно там, где я и ожидал ее увидеть. И точно так же, как я и думал, мы пошли наверх. Но пройдя два, потом три этажа, они не остановились.

— А нам не сюда? — озадаченно спросил я.

Ответом мне послужил тычок в спину.

— Вот раньше не могли прийти? — буркнул я. — Сейчас опоздаем.

Дружно хмыкнув, они резко ускорили шаг. Вверх по лестнице. Где-то к десятому этажу я начал задыхаться. Вот они — последствия земного комфорта, с его машинами, лифтами и сидячим образом жизни! Чистое самоуважение спасло, позволило держаться с ними наравне.

Наконец, мы остановились и зашли на какой-то этаж — я уже давно со счета сбился. Но пройдя всего пару дверей по коридору, мы вышли через следующую … снова на лестницу. По которой помчались вниз. С той же скоростью. Вот в жизни не думал, что вниз бежать труднее, чем вверх! Особенно если при малейшей задержке тычок в спину следует.

Я не решался ни вопросы задавать, ни по сторонам оглядываться — полностью сосредоточился на своих ногах. Вот интересно, если я сейчас споткнусь и растянусь, кубарем скатившись, они остановятся или так и побегут дальше, тщательно по мне потоптавшись? Нет уж, не доставлю я им такого удовольствия!

Они снова остановились без предупреждения, и я по инерции вырвался вперед. Тут же моя голова оказалась в жестком захвате, и меня швырнули назад и резко развернули лицом к двери.

— А если я сейчас руки оторву? — кинулся я на них.

— Мы, кажется, опаздываем? — все с той же нехорошей усмешкой проговорил тот, что справа, небрежно потирая бицепс. Тот, что слева, молча открыл дверь и кивнул мне в ее сторону.

Я машинально глянул на часы и почувствовал, что все еще могу гордиться собой. Несмотря на явный многолетний недостаток тренировки на земле, я уложился в срок в этом спринтерском забеге — у меня оставалась минута до назначенной встречи. Или это у меня часы остановились? Нет, секундная стрелка движется. Ладно, я с этими потом разберусь. Когда узнаю, что меня самого в этом потом ждет.

Высоко вскинув голову, я шагнул через открытую дверь. Кабинет моего руководителя оказался за третьей дверью направо — возле нее они остановились. Но открывать не стали. Я тоже не стал — если они меня гоняли, то зато и все двери передо мной открывали, нечего для этой исключение делать. У меня еще тридцать секунд было на игру нервов.

Первыми нервы сдали у них. Причем, у всех и по полной. Глянув на меня уже без ухмылки, но с прищуром, один из них постучал в дверь, другой тут же открыл ее, а третий дал мне сзади такого тычка, что я влетел в кабинет и с трудом остановился только на его середине. Отлично, так и положено Ангелу, осознающему свои ошибки и стремящемуся как можно скорее приступить к их исправлению!

— Добрый день! — проговорил я, переводя дух.

Мой руководитель молча смотрел на меня. Без какого бы то ни было выражения. Я насторожился. Я уже встречался с его ровным отношением, сдержанным неодобрением, легким, едва уловимым юмором, но сейчас на его лице не было написано ровно ничего.

Я вдруг заметил, что в его кабинете нет тех уютных кресел, в которых мы не раз беседовали. Понятно, дружеским этот разговор быть не обещает. Но и никаких стульев там не оказалось — ни возле его стола, ни посреди кабинета. Похоже, мне предписано стоять. Я похолодел — в таком положении преступнику приговор оглашают.

Молчание затягивалось. Чтобы хоть как-то начать, я примерно повторил свое к нему обращение через оператора. Почти заикаясь под конец под его непроницаемым взглядом.

— Вы уверены, что действительно отдаете себе отчет в случившемся? — наконец медленно проговорил он.

Вот он — мой шанс высказать свою версию событий!

— Да, и я хотел бы объяснить… — торопливо заговорил я.

— В масштабе случившегося? — перебил он меня.

— Я не совсем понимаю… — растерялся я. Можно подумать, у той аварии сотня свидетелей была, которым пришлось внушать несколько иную ее версию.

— Я так и думал, — отметил он даже без намека на удовлетворение. — Очевидно, Вы забыли, что, получив разрешение на весьма необычный стиль пребывания на земле, Вы взяли на себе ряд дополнительных обязательств.

Ничего себе, так это когда же было! Я порылся в памяти. Ну, Тошу наставлять брался — так он уже так заматерел, что временами набирался нахальства мне советы давать. Позже за Мариной приглядывать обещал — так у нее и свой собственный хранитель появился, и Максим со Стасом возле нее все время крутились. С темными, вроде, обещал без надобности не контактировать — так я и не контактировал почти, разве что по официальным случаям и при большом скоплении свидетелей. А, вот еще в работу наблюдателей мне было практически приказано не вмешиваться. Я скрипнул зубами, вспомнив то ежедневное ядовитое присутствие рядом с Игорем. Ну, подумаешь, в нокаут его один раз послал — так доказательств у него как не было, так и нет. И вообще — при чем здесь авария?

По всей видимости, последний вопрос у меня на лице нарисовался. Я очень надеялся, что он хоть не вслух из меня вырвался.

— Ваше постоянное и чрезмерное вовлечение в свою миссию непосвященных во все аспекты ангельской деятельности должно было исключить для Вас даже малейшую возможность провала, — все также холодно и безучастно объяснил он. — Люди переживают трагедии намного спокойнее, если не знают, что те являются результатом халатности наших представителей.

Марина! Ну, как же я сразу-то не догадался? Я всегда знал, что мне от нее ничего, кроме неприятностей, ждать не приходится — хоть на том свете, хоть на этом. Уж с ней-то наверняка все три приставленных к ней ангела не справились, если ее жажда мести за подругу обуяла. Особенно если меня сразу эвакуировали, и ей не на ком оказалось эту жажду оперативно утолить.

— Впрочем, даже Ангелы из Вашего окружения позволили себе неадекватную реакцию, — продолжил он после небольшой паузы, словно дав мне возможность проникнуться всей серьезностью обвинения. — Вместо того чтобы извлечь урок из Вашего непрофессионализма и удвоить внимание к своим обязанностям, они принялись посылать нам запросы о Вашей дальнейшей судьбе. Ваш непосредственный коллега вообще посмел требовать от меня информации — под Вашим влиянием, как мы понимаем.

Ага, ну да, лет эдак двадцать назад он, может, и был под моим влиянием! Но честно говоря, я даже растрогался — вот недаром все-таки я на этого паршивца столько сил в свое время потратил! Он мне теперь целую группу поддержки сколотил. Там, небось, собратья-хранители собрались — Маринин Киса, Анабель точно, а может, и ее французы… Только бы Максима не привлекли — он, конечно, адвокат хороший, но в первую очередь темный, замолви он за меня словечко, чует мое сердце, оно мне боком вылезет.

— Что уже тогда говорить о Вашем сыне? — добавил мой руководитель, и я вновь весь обратился в слух. — Его ситуация и так вызывает много споров. Оценка его наблюдателя все также остается весьма нелестной. Воздействовать на него мы не можем из-за непредсказуемости последствий. А он вознамерился лично выяснить вашу судьбу — Вашу и Вашей подопечной.

— Что? — чуть не задохнулся я.

— Вы обязаны были предвидеть подобные последствия, — ответил он, не ответив.

— Где мой сын? — Мне уже было абсолютно плевать на учтивость манер и вежливость тона. Ну да, я, конечно, Ангел, и у меня два крыла, чтобы их обоих — и Татьяну, и Игоря — защитить, но для этого же нужно, чтобы они оба при мне были!

— Там, где ему и положено быть, — никак не отреагировал на мою вспышку мой руководитель. — Ваш непосредственный коллега взял на себя полную ответственность за него.

Фу, слава Всевышнему, можно решать проблемы по очереди! Так, Тоша, держи его там покрепче, можешь даже иногда подзатыльник ему дать, не сильно, пока я его мать разыщу.

— Я все понял, — сдержанно произнес я. — Я действительно допустил преступную халатность, тем более преступную, что она повлекла за собой целый ряд осложнений в обоих мирах. Я осознаю это и готов понести любое наказание.

— Наказание себе Вы определите сами, — коротко произнес мой руководитель.

Я оторопел. Я, конечно, слышал, что никакая дисциплинарная комиссия не могла назначить оступившемуся Ангелу более суровое наказание, чем он сам на себя накладывал, особенно после того, как ему подробно объясняли всю глубину его падения. Но мне же только что целую гроздь абсолютно беспрецедентных обвинений предъявили! И все равно сам? Хотя я, конечно, не против. Для такого решения мне понадобятся глубокие размышления, требующие длительного времени…

— Я понял, — повторил я. — Но мне хотелось бы представлять себе всю полноту картины. Для этого я хотел бы узнать, что случилось с моей … подопечной? — Я уже настолько отвык от этого слова, что оно мне не менее отвратительным, чем когда-то Татьяне, показалось.

— Вас это больше не касается, — еще короче ответил мой руководитель.

— Вы хотите сказать, что ее судьбу решили без меня? — медленно и раздельно проговорил я, чтобы не заорать. Они мне еще рассказывать будут, что меня касается? Да она меня касается больше, чем все они вместе взятые! — Без учета моего заключения?

— Рекомендации Ангела-хранителя принимаются во внимание только в случае его успешного выполнения своей миссии, — ответил он, словно цитату из перечня наших должностных обязанностей зачитал.

Вот этого я не знал. Я почувствовал, что у меня земля … нет, не земля, та уже ушла — пол его кабинета из-под ног уходит. Если не справившегося хранителя действительно навсегда отсекают от подопечного человека… Ну-ну, вот хочу я на это посмотреть!

Глава 2.3

— Простите, позволю себе с Вами не согласиться, — сдерживаясь изо всех сил, произнес я. — Меня это касается. Мне нужно знать это, чтобы выбрать наиболее адекватную меру наказания. В данном случае я нес большую ответственность, чем обычно — Вы же знаете, она была не просто моей подопечной, — к концу голос у меня предательски дрогнул.

— Как я уже сказал, она больше не находится в Вашей компетенции, — помолчав, ответил он. — Она больше не имеет к Вам никакого отношения.

Я насторожился. Его последняя фраза была какой-то ненужной, излишней, не вписывающейся в его бесстрастный тон и манеры во все время этого разговора. Он словно мое внимание привлекал к чему-то между строк и слов.

— Если ей назначили повторное прохождение жизненного цикла, — забросил я удочку, внимательно вглядываясь в его лицо, — то мне кажется, что несправедливо наказывать ее за мою ошибку.

— Не назначили, — обронил он все с тем же каменным выражением.

Мне вдруг стало абсолютно все равно: были ли мои ошибки ошибками, к каким последствиям они привели, как они скажутся на моей и так уже окончательно испорченной репутации. Если они решили Татьянину судьбу бесповоротно и безвозвратно, то проблем с выбором своего наказания у меня не было. Я — ее хранитель, это они у меня не отберут. Буду, как и положено хранителю, там, где она. Нигде.

А Игорь? — вдруг взорвалась в голове мысль. Ему я письмо напишу, тут же решил я. Длинное-длинное письмо, в котором расскажу всю нашу с его матерью жизнь, чтобы он навсегда запомнил ее такой, какой ее всегда видел я. И Тоше письмо напишу. С инструкциями, как за Игорем присматривать, чтобы тот не слишком взбрыкивал. И еще Марине, чтобы у Тоши под ногами не путалась и хоть моему сыну спокойно жить дала. А, и еще Максиму, чтобы Марину чем-нибудь занял и Дару как-нибудь от Игоря отвадил…

Мой руководитель молчал, бесстрастно глядя на меня. Я же решил добавить последний, финальный, так сказать, штрих к своему образу особо нестандартного Ангела.

— Ее распылили? — процедил я сквозь зубы с нескрываемым бешенством. — Потому что слишком много знала? Потому что произвела на свет неудобную вам полукровку? Потому что вызвала привязанность вашего сотрудника? В назидание другим, чтобы в контакт с людьми не вступали? — Под конец я уже таки орал.

— Она принята, — невозмутимо ответил мой руководитель.

На этот раз пол его кабинета ушел-таки у меня из-под ног.

— Можно сесть? — запоздало поинтересовался я, рухнув на него.

— Нет, — послышалось сверху.

Крякнув, я с трудом поднялся, снова держась за измученную поясницу. Возможно, потому что его лицо исчезло на какое-то время из поля моего зрения, сейчас я глянул на него словно другими глазами. Его невозмутимость была абсолютно, совершенно неестественной. Он словно маской прикрылся. И только через ее прорези для глаз созерцал меня не так бесстрастным, как пристальным взглядом. То ли фиксируя мою реакцию, то ли сигнал какой-то посылая в ответ на каждый мой, им же вызванный, взрыв.

— Я могу ее увидеть? — Я тоже впился в него взглядом.

— Мы бы предпочли, — размеренно произнес он, — чтобы Вы сосредоточились на осознании произошедшего и поисках наилучшего способа исправить нанесенный ущерб. У Вас давно обнаружился талант создавать внештатные ситуации, — Прищурился он, что ли? — или попадать в них. Однако сейчас Вам придется подождать, пока утихнут разговоры вокруг этой. Нам бы не хотелось, чтобы Вы их подпитывали.

Внештатная ситуация? Автомобильная авария на земле — внештатная ситуация? Это уже явно походило на какой-то сигнал. Чтобы я его еще только понял.

— Что Вы имеете в виду? — медленно спросил я.

На лице моего руководителя на мгновение мелькнула досада — настолько неожиданно, что она показалась мне нарочитой.

— Принятие погибшего кандидата — это беспрецедентный случай в нашей практике, — снова замкнулся он в своем спокойствии. — Основанием для него послужил только лишь тот факт, что авария произошла в процессе выполнения операции службы внешней защиты.

На этот раз я устоял. Потому что окаменел. Стас? При чем здесь Стас? Это мы в него врезались? А предупредить он меня не мог? Или его тоже в мою группу поддержки привлекли? Да нет, что-то я сомневаюсь, чтобы даже он смог задним числом какую-то операцию организовать. Что же это у него за операция была в моих окрестностях, о которой я ничего не знал? Ну подождите, дайте мне до него добраться!

— В нашем сообществе, — тем временем продолжал мой руководитель, — уже более чем достаточно нездорового внимания к Вашей подопечной. Нам не хотелось бы, чтобы и Вы оказались в его центре.

Ага, а если не в центре? А если где-нибудь с краешку, одним глазком на Татьяну глянуть? Вот и прямо запрещать мне увидеться с ней он только что не стал… Нет уж, хватит с меня этих намеков!

— Я нахожусь под домашним арестом? — прямо спросил я.

— Посещение земли Вам запрещено, — вновь уклончиво ответил он. — У нас же Вы вольны в своих перемещениях. — Я невольно расплылся в улыбке. Которую он тут же погасил: — Но под наблюдением. И в случае чрезмерной общительности, будете ограничены в них. Сотрудники службы внештатных ситуаций и так недовольны, что Вы избежали их расследования.

И тут до меня дошло! Так это они меня от бессильной злобы гоняли? Так это я и сейчас уже под наблюдением? Так это поэтому он мне глазами сигналит? Ладно, если он прямо говорить не может, найдем ответы в другом месте. Интересно, Стас тоже в центре внимания или чуть-чуть сбоку?

— Благодарю Вас, — с чувством произнес я, — я Вас полностью, абсолютно понял. Мне сейчас куда?

— Выбор за Вами, — слегка кивнул он. — Ваши старые апартаменты освободили, но и место Вашего последнего пребывания пока еще оставлено за Вами.

— Я, пожалуй, в него вернусь, — задумчиво проговорил я, и добавил с надеждой: — Меня проводят?

Мой руководитель впервые глянул на меня с открытым удивлением.

— Вам нужно сопровождение, чтобы спуститься на три этажа?

Да нет, мне нужно сопровождение, чтобы побегать — предпочтительно с такой скоростью, чтобы мой этаж проскочить и кубарем в самый низ скатиться — прямо к Стасу.

Выйдя из кабинета моего руководителя, я нашел дверь на лестницу и пошел вниз с выражением глубоких раздумий на лице. Мне даже изображать их не пришлось.

Что делать, было понятно — как можно быстрее разыскать Татьяну. Держать ее в неизвестности всегда было опасно. Я с содроганием вспомнил ее бурную самодеятельность всякий раз, когда меня с земли выдергивали. А что она может натворить в незнакомой обстановке, вообще представлять не хотелось. Но где ее искать?

Я никогда до сих пор не интересовался, что происходит с нашими новичками. Я же свято верил, что Татьянино вхождение в наше общество произойдет если и не под моим чутким руководством, то уж при самом непосредственном моем участии.

Но общие представления об этом процессе у меня, конечно, были. Сначала вновь прибывшим освобождают память от груза ненужных более земных воспоминаний. Потом их знакомят со структурой нашего сообщества, а также с направлением деятельности каждого из его подразделений. После чего каждый неофит выбирает наиболее подходящее ему место работы, где и проходит уже углубленную стажировку.

Первый момент меня абсолютно не волновал. Самые важные воспоминания у бывших людей всегда оставались — и я ни секунды не сомневался в том, что в земной жизни Татьяны не было ничего важнее меня. И Игоря, конечно. Из-за него она сейчас, наверное, совсем себе места не находит — я-то где-то рядом, и под разбирательство далеко не первый раз попал, вернусь, как всегда возвращался, а об Игоре от кого ей новости узнать? Тем более нужно побыстрее найти ее. Пока она меня под куда более серьезные взыскания не подвела. Под полное ограничение в передвижениях, например.

Что касается ее выбора будущей ангельской профессии, то я тоже был уверен, что она мою выберет. Однажды на земле, в самом начале нашей совместной, в смысле, видимой жизни у меня было возникли сомнения в этом, но за столько лет мы так притерлись друг к другу, так — не побоюсь этого слова — сроднились, что уже понимали друг друга без слов и жестов. По крайней мере, без лишних слов и жестов. По крайней мере, большую часть времени. Понятное дело, мы и в новой жизни должны в одной команде оказаться!

Но сколько времени может длиться вводный курс новичков? До меня вдруг дошло, что я ничего не помню из своего собственного начала ангельской биографии. Нам, что, и после общего введения в курс дела память чистят? Да нет, вряд ли, я же о его существовании помню. Наверно, оно просто настолько краткосрочно, что последующая узко профессиональная подготовка его полностью затмевает.

Из чего логически следовал вывод, что Татьяна эту первичную подготовку уже закончила. Вот потому меня, наверно, пару дней взаперти и держали, чтобы я в ее выбор не вмешивался. Ну-ну, довольно хмыкнул я, даром я, что ли, столько лет на земле рядом с ней провел?

Вернувшись в эту имитацию моей земной квартиры, я удивленно огляделся по сторонам — почему-то она больше не вызывала у меня никакого раздражения. Впрочем, понятно — не мебель, не цвет стен и не содержимое шкафов и ящиков делали ее моим домом. Мне Татьяна в ней нужна была. Теперь, когда я точно знал, что смогу найти ее, мне было совершенно все равно, где мы с ней устроимся — в конце концов, здесь нам ни холодильник, ни ванная не нужны. А как только она стажировку закончит, мы с ней сразу на землю вернемся.

Но где же ее все же искать? Разумно предположить, что если она выбрала наше подразделение, то и стажироваться должна где-то на его территории. Может, тот этаж, где кабинет моего руководителя расположен, и есть наша территория? Логично, не станут же ему одному целый этаж выделять.

Я, правда, смутно помнил, что во время своих недолгих пребываний в родных пенатах между заданиями на земле находился в каком-то другом, более уединенном месте. Как же давно это было! Я никогда не стремился общаться с коллегами, мне всегда нужно было как можно быстрее подготовиться к новому заданию и вновь вернуться на землю. Наверно, мне тогда какое-то временное помещение предоставляли, что-то вроде гостиницы — может, даже и на этом самом этаже. Зачем, спрашивается, постоянное жилье Ангелу, который большую часть времени в отъезде проводит?

Затем ко мне пришли более свежие и, соответственно, более яркие воспоминания. Перед схваткой с темным Денисом, который затем превратился во вполне респектабельного Максима, инвертироваться меня тоже прямо здесь учили. И инструктаж у целителей и у Стаса я тоже прямо здесь проходил, на других только этажах. И Тоша потом тоже. Похоже, это у нас здесь такое административное здание. Ну и отлично! Даже если Татьяна другой отдел выбрала, просто на другом этаже ее и разыщу.

А с какой, собственно, стати ей другое подразделение выбирать? Это на земле приходилось миллион вариантов ее самых невероятных действий продумывать, но здесь-то ее уже во вводном курсе должны были с основами элементарной логики ознакомить. Которая не могла не подсказать ей, что мне проще всего будет ее в своем отделе найти.

Вот с него и начнем. А что я там забыл? В смысле, официально — на тот случай, если за мной действительно наблюдают. Да вот у руководителя и забыл что-то спросить — по ходу придумаю. Например, о границах своей полной свободы передвижений — если остановят по дороге.

Глава 2.4

Я вышел из своей квартиры и быстро окинул взглядом все так же пустынный коридор. Как-то слишком пустынно для гостиницы. А может, это — место заключения, а злостные нарушители, вроде меня, у нас редкость? Тогда я на территории внештатников, что ли? Чтобы им за мной удобнее наблюдать было? Обойдутся!

Я решительно направился к двери на лестницу — навстречу мне никто не вышел. Я открыл дверь и вышел — опять беспрепятственно. Я поднялся на три этажа — меня никто не остановил. М-да, вопрос о границах свободного перемещения как-то потерял актуальность.

Старательно хмурясь, я подошел к двери кабинета своего руководителя. Слава Всевышнему, из-за нее слышались какие-то глухие голоса! Наблюдаете? Наблюдайте! Не могу же я врываться к вышестоящему лицу, когда оно настолько явно занято. И под дверью его стоять нехорошо, чтобы не подумали, что я подслушиваю.

Я медленно пошел по коридору, напряженно прислушиваясь. Тишина. За каждой дверью. Ну, понятно, мы же не администраторы какие-нибудь — мы все время в тяжком труде в экстремальных полевых условиях проводим.

Обойдя весь этаж, я обнаружил только еще две двери, за которыми слышался невнятный разговор. Ни за одной из них Татьяны быть просто не могло. В курс нашей подготовки обязательно входит физическая тренировка — и будь Татьяна там, я бы и сопение, и пыхтение, и возмущенные вопли услышал.

Автоматически глянув на часы, я вдруг подумал, что по земным меркам, уже довольно поздно. Ангелам, разумеется, ночной отдых ни к чему, но насчет новичков я не был так уверен. В конце концов, они еще буквально вчера людьми были — возможно, первое время им привычный режим сохраняют. Я и сам уже был не прочь на диване вытянуться. В ожидании долгожданной встречи, разумеется.

Вернувшись, снова без каких-либо преград, в свою … то ли квартиру, то ли камеру, я прилег на диван и мгновенно заснул. Чтобы время быстрее шло, естественно. Которое я и отсчитывал по минутам — вернее, по дверям, мимо которых шел во сне по бесконечному коридору и которые встречали и провожали меня безжизненным молчанием. Я их даже открыть пытался — думаю, не нужно говорить, с каким результатом.

Проснувшись, я поежился — коридоры в этом здании бесконечными, разумеется, не были, но если по кругу ходить…

После третьего круга на этаже, как я надеялся, хранителей, мне уже было все равно, наблюдают за мной или нет. Я прикладывал ухо к каждой двери, заглядывал в каждую замочную скважину, дергал за каждую ручку — ничего. Никто меня, правда, в этом не останавливал, но мне от этого было не легче — когда я представлял себе, как развлекаются внештатники, подглядывая за великим сражением высокодуховного Ангела-одиночки с сонмом бездуховных деревяшек.

В конце концов, я твердо убедился в том, что нет на этом этаже Татьяны. После того как вспомнил о законе надобности и воззвал к нему, потребовав немедленно направить меня к ней. Меня тут же потянуло к входной двери, причем с такой силой, что мной же эту дверь и открыло. Спасибо, подумал я, потирая ушибленный бок, я и сам знаю, как сильно хочу увидеть Татьяну, но дальше-то куда? Чувство надобности интригующе испарилось.

М-да, мрачно хмыкнул я, похоже, некоторые, наиболее яркие выходцы с земли умудряются протащить в наше сообщество багаж не только человеческого распорядка дня, но и других, куда более вредных привычек. Татьяна всегда получала особое удовольствие, максимально усложняя любую стоящую передо мной задачу. Извольте ей, понимаешь, всякий раз доказывать, что Ангел — существо более мудрое, знающее, опытное и вообще превосходящее во всех отношениях человека.

Я с опаской глянул вверх и вниз между пролетами лестницы. Вот не понравилось мне то, что я увидел. Нет, впереди у меня, конечно, вечность, и рано или поздно я их все обыщу, но с нее же станется невинно поинтересоваться, почему я так долго возился! И прощай, авторитет. Заработанный потом и кровью за долгие земные годы.

Правда, на некоторых этажах, вдруг вспомнил я, куча народа была. У целителей, точно. Там можно будет просто спросить, где у них стажеры…

Стоп-стоп-стоп, резко остановил я себя. Куча народа мне точно ни к чему. Что там говорил мой руководитель — «в случае чрезмерной общительности, Вы будете ограничены в перемещениях»? Может, мне «Обет молчания» на лбу написать? Ну да, конечно, и прямиком в центр внимания, а оттуда под домашний арест…

Ломая голову над тем, как разыскать Татьяну, оставаясь незамеченным, я медленно пошел вниз по лестнице.

Голова продержалась до позднего вечера, когда неохотно признала, наконец, что без посторонней помощи мне не обойтись. Вот недаром отцы-архангелы всегда учили, что смирение — это добродетель! Которая всегда вознаграждается. Стас, вознаградило меня обухом по голове.

Ну, конечно же, Стас! Общение с одним Ангелом никто не решится назвать чрезмерным, а намек моего руководителя на какую-то операцию, которую Стас проводил как раз в районе нашей аварии, дал мне полное право задать последнему ряд вопросов. Среди которых вполне может случайно, ненароком вырваться вопрос о Татьяне.

Через пару часов оказалось, что общение с одним Ангелом считается в родных пенатах чрезмерным, если этим Ангелом является руководитель отдела. Прямая связь со Стасом глухо молчала — я даже подумал, что она, наверно, только с землей работает. Очаровательный голос оператора раз за разом сообщал мне, что в данный момент руководитель службы внешней охраны недоступен, и просил повторить запрос чуть позже. Хоть бы сообщение оставить предложила!

Этот голос меня и во сне преследовал, когда я, в конце концов, на диван рухнул.

А вот утро не только на земле мудренее вечера оказалось. Проснувшись и потряся головой, чтобы избавиться от этого оптимистичного звона, я вдруг понял, что оставаться так долго в недоступности Стас может, только находясь на земле. А в этом случае он бы мне уже по прямой связи ответил. Значит, либо мне доступ к нему не дают, либо он сам со мной говорить не хочет. А это значит, что он что-то знает — что-то такое, от чего меня старательно изолируют. А если меня от чего-то изолируют, значит, мне это точно нужно. А нужно мне только одно…

Меня рвануло к двери, затем к выходу на лестницу, затем вниз по ней — в самый низ, где, как я помнил, располагался отряд Стаса. Опять без каких-либо помех. Я торжествующе улыбнулся. Я ведь абсолютно свободен в своих перемещениях, не так ли?

Границы моей свободы обнаружились этажа за два до последнего. В лице двух внештатников — небрежно прислонившихся один к перилам, второй к стенке и плотоядно улыбающихся мне снизу вверх.

— Нарушаем? — с надеждой поинтересовался прислонившийся к стенке.

— Это еще с какой стати? — возмутился я. — Мне сказали, что я могу ходить, куда хочу.

Прислонившийся к перилам небрежно отклеился от них, вразвалочку поднялся ко мне и — одним молниеносным движением — развернул меня на 180 градусов.

— Иди, — великодушно разрешил он мне, чуть подталкивая в спину.

Вот здесь я сразу хочу сказать. Я бы с ними обоими справился без всяких проблем, даже после разнеженной земной жизни, но! Я просто кожей почуял, что они именно этого от меня и ждут — чтобы тут же доложить о моем чрезмерно энергичном общении и таки запереть меня в этой квартироподобной клетке.

Я рванул вверх по лестнице. На один пролет.

— А может, еще погоняем? — бросил я им через плечо с широкой улыбкой. — Или вы только по прямому приказу руководства тренируетесь? — Они переглянулись в явном раздражении. — Впрочем, нет, куда вам до хранителя, — сокрушенно добавил я, и уже всерьез ринулся наверх.

Они догнали меня через три этажа. Я чуть посторонился, давая им вырваться вперед, резко развернулся и помчался вниз. О, вот это другое дело — когда перед тобой понятная цель и в спину никто не тычет!

Им удалось перехватить меня всего за один этаж до заветной двери в подразделение Стаса. Обидно, подумал я, опять помянув не злым тихим словом земной комфорт. Грубо оттолкнув меня, внештатники резко затормозили на две ступеньки ниже, и развернулись ко мне лицом, выдвинув челюсти и раздувая ноздри.

— Молодцы! — искренне похвалил их я. — Удлиняем дистанцию? Или уже устали? — участливо поинтересовался я. — Ну, тогда отдыхайте — я вот только разогреваться начал.

На этот раз я первым добрался до своего этажа. На чистом самоуважении. Которое тут же послало вопящие от перегрузки ноги дальше вверх.

— Куда? — рявкнуло мне в спину.

— К начальству! — На большее у меня дыхания не хватило. А сил — больше, чем еще на два этажа. Где они мне снова путь преградили — тоже отдуваясь, с удовольствием отметил я.

Одобрительно хлопнув ближайшего ко мне по плечу, я тут же помчался вниз — не дожидаясь его реакции и уговаривая самоуважение продержаться еще совсем чуть-чуть.

На своем этаже я метнулся прямо к входной двери и резко открыл ее прямо перед носом своих преследователей … но бежавший у перил внештатник успел ухватить за шиворот своего напарника.

— Ну, все, спасибо, я домой! — бросил я, пока они друг от друга не отцепились, и юркнул за дверь.

В тот вечер мне намного лучше думалось лежа. Все мышцы ныли, но я даже радовался этому ощущению — вместе с ним ко мне определенно возвращалась хорошая форма. А что-то … нет, опыт моего общения с Татьяной подсказывал мне, что она мне очень скоро понадобится. Я бы еще побегал — вот скажет Стас, куда, взлечу — никто меня не остановит.

Но прежде чем куда-то взлетать, нужно к Стасу попасть. Что-то снова подсказало мне, что ждать, пока внештатникам надоест вход к нему стеречь, не стоит. Значит, точно есть там что-то, к чему меня всеми силами не подпускают!

Но как же к нему пробраться-то? Я с горечью вспомнил Тошин талант телепортироваться. Вот где справедливость? Почему он только ему достался? Почему нам особые способности неравномерно раздают — даже в пределах одного подразделения? Равноправие где, я спрашиваю?

Минуточку. Неравноправие — это даже хорошо. Если я прыжки с места на место так и не освоил, то инвертироваться почти мгновенно научился. И практика в невидимость переходить по десять раз в день, пока Татьяна меня человеком не сделала, у меня была — дай Всевышний каждому хранителю. Или мы в невидимость только на земле можем переходить?

Я чуть было не попробовал, прямо на том диване, но вовремя спохватился. За мной же наблюдают — нечего чуть ли не единственный козырь раскрывать. Можно в ванной проверить, там даже при нашем круглосуточном освещении темно — ничего они не увидят. Я, правда, тоже.

Ага. Я перевернулся набок, одновременно вытащив мобильный из джинсов, свесил руку с ним с дивана и незаметно забросил под него телефон.

Следующие несколько минут полного бездействия дались мне очень нелегко. Наконец, я не спеша встал, потянулся, небрежно хлопнул тебя по карману джинсов, замер, старательно хмурясь — и начал хлопать себя по всем карманам, нервно оглядываясь сторонам. Я даже обежал гостиную пару раз, заглядывая во все углы. Затем я хлопнул себя по лбу, опустился на четвереньки и заглянул под диван. Издав громкий возглас облегчения, я пошарил под ним рукой, потом другой, потом горестно вздохнул и полез под него сам.

Святые отцы-архангелы, как я на земле когда-то под такой мебелью помещался? Ничего, это ненадолго. Надеюсь. Закрыв на всякий случай глаза, я сосредоточился и мысленно твердо заявил себе, что мне чрезвычайно нужно перейти в невидимость. С первого раза. И немедленно.

Глава 2.5

На немедленно я решил отвести секунд десять. Открыв глаза, я ничего не увидел. В смысле, кроме пола. И ножек дивана. И светлой полоски манящего простора за ними. Ну вот — я же знал, что мой закон надобности меня не подведет! Вот такое неравноправие меня вполне устраивает. Невидимые и все еще ноющие ноги радостно согласились со мной и по своему собственному усмотрению двинулись к свободе. Куда? Растерять всю маскировку из-за отсутствия терпения на какие-то десять секунд?

Терпеть пришлось не десять секунд, а все тридцать. В видимость я вернулся только с третьего раза. Вот нечего отвлекать меня было, сообщил я ногам, и вывинтился, кряхтя, из прокрустова ложа своего эксперимента.

Затем мне пришлось терпеть намного дольше. Находись я в своей настоящей квартире, я бы соорудил под покрывалом … из одежды, хотя бы … некое подобие меня и, перейдя в невидимость, тут же помчался бы к Стасу. Но в этом ее подобии у меня ничего, кроме подушек, под руками не было. Которые уж никак меня формой не напоминали. Как я надеялся. Даже после многолетнего образа жизни на земле.

Пришлось ждать до утра. Скажем, я взял себе за правило день с пробежки начинать. Разумеется, для восстановления физической формы. Разумеется, вниз по лестнице. Разумеется, до поста все тех же внештатников.

— Привет! — радостно воскликнул я, не останавливаясь — пританцовывая на пару ступенек выше их, как и положено хорошему спортсмену во время тренировки. — Вы сегодня со мной или перетрудились вчера?

Не отвечая, они мрачно смотрели на меня с одинаковым выражением голодного волка, наблюдающего за полетом недоступного гордого орла.

— Ну, как хотите! — пожал я плечами, легко развернулся и воспарил вверх по лестнице, стараясь ступать как можно тише.

Через два этажа я остановился, мгновенно инвертировался, перешел в невидимость и уже совершенно беззвучно и осторожно пошел вниз.

Добравшись до внештатников, я остановился наверху последнего пролета, наблюдая за ними. Они явно прислушивались, время от времени переглядываясь. Наконец, один из них резко мотнул головой вверх, второй кивнул и, тоже почти беззвучно, пошел наверх. Я вжался в угол площадки. Почует он меня или нет?

Разумеется, он меня не почуял. Зато я почуял совершенно невообразимый восторг. И искушение кубарем скатиться мимо второго внештатника прямо к входу на этаж Стаса. Вот не хватало еще выдать себя движением воздуха, твердо сказал я неуместным эмоциям, и осторожно, даже дыхание затаив, бочком и на цыпочках спустился мимо него один пролет, затем еще один, третий … и вот она наконец-то, заветная дверь в хранилище ответов на все мои вопросы!

Дверь была закрыта. Наглухо. Совершенно. Ручку я сразу нажал. Я даже за нее дверь пару раз на себя дернул. Изо всех сил. Внештатники все равно снизу никакого подвоха не ожидают. Я заглянул в замочную скважину. Я воззвал к закону надобности, трижды. В последний раз я, по-моему, уже мысленно орал. Затем я снова взывал к нему, то дергая дверь на себя, то бросаясь на нее.

Наконец, я сел на последнюю ступеньку перед этой неприступной дверью и начал думать. Судя по всему, то ли Стас, то ли кто-то другой наложил на эту дверь дополнительную защиту — от моих особых способностей. Ну-ну, посмотрим, как она устоит перед земными приемами.

Я быстро провел мысленную инвентаризацию всего, что находилось в их пародии на мой земной дом. Ага, в кухне на ящиках ручки были. Если одну такую вырвать, заточить ее как следует и потом в замке поковыряться… А как затачивать? Ну, зачем я на земле стены обоями обклеил, которые они здесь скопировали? Впрочем, в ванной можно — там, кстати, и темно, пусть попытаются разглядеть, что я делаю. Другой вопрос — сколько же мне на это времени понадобится…

Обреченно вздохнув, я поднялся и медленно, но уже особо не таясь, пошел наверх. Мне уже было все равно, вернулся ли второй внештатник на свой пост и как я буду между ними протискиваться. У меня даже мелькнула мысль материализоваться на пролете под ними и спросить, вежливо, даже участливо, не соскучились ли они по мне…

Внизу явственно раздался щелчок замка. Я замер на месте — с поднятой ногой, но умудрившись повернуть голову назад. Нет, не почудилось. Дверь резко открылась, и из нее вышел … судя по внушающему опаску виду, сотрудник Стаса, за которым виднелось еще двое.

Можете мне не верить, но в эту секунду я поблагодарил внештатников. Мысленно. И кратко. За то, что гоняли меня по этим лестницам. Я не скатился, я одним движением слетел к этой двери, вжался в угол, пропустил выходящую троицу и успел проскользнуть внутрь до того, как дверь, снова со щелчком, закрылась. После чего прислонился к ней — ноги не держали.

Зато глаза у меня и за себя, и за них работали, зыркая во все стороны по коридору. Пустому коридору. Отклеившись, наконец, от двери, я ринулся к кабинету Стаса. Ну, если и он еще закрыт..!

Обошлось. Дверь в кабинет Стаса открылась от легчайшего толчка. Похоже, я преодолел-таки последнюю преграду. А, нет — в кабинете никого не было. Значит, он таки на земле. Значит, он таки сам не хотел со мной разговаривать. Интересно, что же это за операцию он проводил, в результате которой мы погибли и он меня теперь так настойчиво избегает? Заперся, внештатников привлек для дополнительной охраны — и решил, что я до правды не докопаюсь? Ну-ну, написание отчетов даже для карателей никто не отменял. А этот отчет — один из последних, должен где-то сверху быть…

Я повернулся, чтобы закрыть предательски распахнутую дверь и вдруг увидел на ней бумажку с корявой надписью: «Буду через 15 минут». Ничего не понимаю — он, что, не на земле? Тем лучше — несанкционированный обыск у карателей как минимум арестом кончится и не домашним. И если повезет. А так — вежливо подожду, и даже из невидимости пока выходить не буду, кто его знает, с кем он вернется. Может, услышу что полезное. Но ответы на свои вопросы я сегодня получу!

Эти пятнадцать минут мне пятнадцатью часами показались — даже мысль мелькнула пару раз, что часы все-таки остановились.

Стас вернулся один. Послышались шаги, резко распахнулась дверь, он сорвал с нее бумажку и грохнул этой дверью так, что у меня в ушах зазвенело. Не понравилось мне все это. А еще больше — выражение его лица. На нем лежала печать страшной усталости — или не менее страшных угрызений совести, этот как посмотреть. А смотреть и гадать у меня больше не было ни малейшего желания.

Я отступил, пропуская его, когда он пошел к своему столу, но тут же материализовался (вот с первого раза вышло!) и негромко кашлянул у него за спиной.

Глава 2.6

Он мгновенно обернулся, отскочив в повороте в сторону и ухватив стул, с которого посыпались какие-то папки. Я инстинктивно тоже дернулся — в другую сторону, под прикрытие дивана. Несколько мгновений мы — по-моему, в равной степени ошалело — смотрели друг на друга.

— Кретин! — вдруг заорал он. — Ты раньше не мог явиться?

— С какой стати я должен к тебе являться? — мгновенно ощетинился я.

— А с той стати, — ничуть не сбавил он тон, — что мне уже неделю приходится всем твоим врать, что у тебя все в порядке! Да еще и убедительно, чтобы они там бунт не подняли.

— Какой бунт? — от неожиданности опешил я. Вот как-то иначе я себе этот разговор представлял.

— Всеобщий, — уже чуть тише рявкнул он. — Или ты, умник, решил, — язвительно прищурился он, — что хоть кто-то там поверит, что это случайная авария была?

— А вот об этом хотелось бы поподробнее, — медленно произнес я, решив, если уж так сложилось, распутывать этот клубок с самого начала.

— Вот и мне хотелось бы, — добавил он в голос сарказма, — причем с самой первой минуты. Очень мне хотелось бы знать, из-за чего мне пришлось всю вину на себя брать, каяться, голову пеплом посыпать, репутацию — безупречную, между прочим — под удар ставить, пока ты в своих апартаментах отлеживался, в тишине и покое.

Я отлеживался? В тишине и покое?! Я вдруг понял, что хватаю ртом воздух — чтобы хватило на все эпитеты, которые я за земную жизнь наколлекционировал.

— Ну давай-давай, — ядовито процедил он сквозь зубы, — расскажи мне про раскаяние и угрызения совести. Это ты своему начальству можешь что угодно впарить, а мне не надо. Не первый день тебя знаю.

— Еще раз, — выдохнул я, как раз воздуха хватило.

— Ты еще издеваться будешь? — снова взвился он. — Опять погеройствовать захотелось, а расхлебывать снова мне? Ты почему на связь не выходил? — грохнул он кулаком по столу.

В голове у меня что-то стало проясняться. Ну, это если прояснением считать густой туман вместо полных потемок.

— Ты вызывал меня? — на всякий случай уточнил я.

— Да! — театрально развел он руками. — Всю неделю! Каждый день! По десять раз в день! И напрямую, и через ваших. Но мне же сообщили, что ты попросил уединения, — он почти выплюнул последнее слово. — Чтобы подумать. Ошибки свои, так сказать, осознать. А может, нужно было думать до того…

— Подожди, — остановил я его, и методично, пункт за пунктом рассказал ему о своем заточении, попытках связаться с ним, или хоть с кем-то, разговоре с моим руководителем, внештатниках, преградивших мне дорогу к нему, всех моих ухищрениях, чтобы обойти их…

С каждым моим словом лицо у него все больше хмурилось, а при упоминании о посте внештатников он и вовсе почти зашипел.

— Ладно, сочтемся, — пробормотал он, обращаясь явно не ко мне, и добавил, мотнув головой: — С этим я разберусь. Тут такой кипеш первые дни стоял, может, какие накладки и вышли. Но ты мне можешь, наконец, объяснить, — снова завелся он, — какого лешего ты вообще в тот день за руль сел? Как тебя под мою машину занесло?

— Да откуда я знал, что там твоя машина будет? — заорал наконец-то и я. — Что вы там вообще делали? Ты меня не мог предупредить, чтобы я в объезд поехал?

— Так я же тебе звонил! — снова засверкал он глазами. — Как только вы из города выехали! Но ты же трубку бросил!

У меня перед глазами вдруг замелькали обрывки картин из того последнего дня. Точно, он мне звонил. Но я машину уже с трудом удерживал и сказал ему, что перезвоню. И Татьяне кто-то звонил. Марина, сказала она мне. И она на тот звонок даже не ответила…

А потом я увидел ее руку в перчатке на моей, вцепившейся в руль, и внезапный, резкий поворот этого руля отнюдь не по моей воле…

— Стас, — очень медленно, очень с расстановкой начал я, — скажи мне пожалуйста … пожалуйста, что это была за операция?

Он смешался. Отвел глаза. Пожевал губами. Впервые в этом разговоре. Впервые на моей памяти. И это испугало меня больше, чем его яростный крик, сверкающие глаза и грохот сжатого кулака по столу.

— Давай-ка присядем, — сказал, наконец, он, и мне стало совсем не по себе.

Я слушал его, категорически отказываясь верить своим ушам. Задача по устранению Игоря и Дары с земли, поставленная ему высшим руководством. Планы по очистке их памяти. Его размышления, как сделать это с минимальным ущербом для них. Категорический запрет ему посвящать в эти планы любого из нас. Его выход на Марину как лицо, наименее связанное с детьми.

На этом моменте я глухо застонал, схватившись руками за голову.

Встреча Татьяны с ним. Ее … что?.. просьба провести операцию как можно скорее…

— Стас, хватит, — поднял я руку, останавливая его. — Я теперь понимаю, каково тебе пришлось, но поверь мне, настоящий кошмар еще даже не начинался.

— Чего? — вытаращил он на меня глаза.

— Это действительно была не случайная авария, — в полной уверенности сообщил ему я. — Татьяна в самый последний момент руль крутанула, и я уже ничего не успел.

— Зачем? — снова рявкнул он.

— Я думаю… — напряженно соображал я. — Нет, зная ее, почти уверен, что она так детей из-под удара хотела вывести, хоть на время. И кроме того, — вдруг сложилась у меня следующая часть картины, — она к нам хотела попасть.

— Зачем? — повторил Стас, но уже с опаской.

— Не знаю, — решил я не вдаваться в подробности наших с ней разговоров о ситуации, сложившейся вокруг Игоря. — Может, свою точку зрения на детей изложить. Может, на решение по ним повлиять. А может, наблюдателей за горло взять. Или самих отцов-архангелов.

Теперь за голову схватился Стас. Без стона, правда, с неудовольствием заметил я.

— Ты можешь себе представить, что она натворит без присмотра? — решил я добавить ему жару.

— Не очень, — с сомнением в голосе отозвался он.

— Вот и я не хочу, — согласился я. — Отсюда главный вопрос — где она?

— А я откуда знаю? — с удивлением воззрился он на меня. — Это же ваша парафия, это ты должен знать, что с вашими клиентами потом происходит.

— Да меня это раньше как-то не интересовало, — неловко признался я, и быстро продолжил, заметив ухмылку у него на лице: — А где она может быть?

— У нянек, наверно, — пожал он плечами, и быстро поправился в ответ на мое недоумение: — У наставников, в смысле.

Отлично! Меня просто подбросило с его дивана.

— Какой этаж? — коротко спросил я, делая шаг к двери.

— Какой еще этаж? — снова округлились у него глаза. — Новобранцев всегда отдельно держат.

— Где держат? Сколько держат? Обучают где? — посыпались из меня вопросы, с которыми я к нему и пришел.

— Да там же и держат, и обучают, у наставников, — снова как прописную истину сообщил он мне. — Там у каждого подразделения свой павильон, где новичков и дрессируют. — Он неловко поморщился под моим взглядом.

— Рассказывай, где, — решил я воздержаться от замечаний. Пока. Вот найду Татьяну, потом … пусть только выяснится, что ее там … дрессируют!

— А ты уверен, что тебя к ней пустят? — прищурился он.

— Мне этого никто не запрещал, — уверил я скорее себя, чем его.

— Ну, со мной тебе тоже не запрещали встречаться, — проворчал он, берясь за ручку и начиная набрасывать план. — Ладно, ты выкрутишься.

— Спасибо, — с чувством ответил ему я, переминаясь с ноги на ногу и мысленно подгоняя его.

В голове у меня не то, что полные потемки — туман уже почти рассеялся. Естественно, я найду способ добраться до Татьяны! А там она мне вмиг расскажет, что задумала. И почему опять у меня за спиной и без моего участия. И в моих родных пенатах, между прочим. Нет уж, здесь у нее отныне будет полный контроль!