Ангел с мечом в сребротканых одеждах

Часть I

Иногда меня спрашивают, как ты стал тем, кто ты есть? По здравому размышлению и по прошествии многих лет, я мог бы рассказать одну занятную историю о чересчур любопытных мальчишках. Или просто ответить двумя словами: трансформаторная будка…

Грот

Всё началось с трансформаторной будки. Кыш сказал:

– Не залезешь, зассышь! – он всегда подначивал Кощея, брал его на слабо́, хотя, кажется, сам был бо́льшим ссыкуном.

– Да нефиг делать, – сказал Кощей и сплюнул через щель в передних зубах. Так смачно плеваться, как Кощей никто не умел.

Трансформаторная будка в бывшей усадьбе князей Прозоровских когда-то была гротом. «Отдельно стоящий парковый павильон, имитирующий естественную пещеру. Своеобразный архитектурный каприз. Широкая арка с видом на пруд. Постройка конца восемнадцатого века в модном тогда египетском стиле. В настоящее время грот переоборудован под трансформаторную будку, снабжает электричеством учебный корпус и общежития. Приближаться к нему запрещено», – пояснила директриса школы нам, новым ученикам, на обзорной экскурсии.

Со стороны сооружение напоминало жабью голову с разинутой пастью и фасеточными глазами. «Рот» – нижняя часть полукруглой арки грота – закрывался металлическими воротами и был перечёркнут огненной стрелой на жёлтом фоне. «Глаза», забранные решётками, равнодушно взирали на заросший камышом и осотом искусственный пруд. К боковым стенам из красного позеленелого кирпича крепились «уши» – изоляторы. Через них тянулись провода, ведущие в центральную усадьбу и во флигели. В одном из них жили мы – ученики, в другом была гостиница для учителей и медпункт.

Закрытая частная школа… Я и не подозревал о существовании таких до тех пор, пока отец однажды не сказал мне:

– Слушай, Игорёха, ты взрослый парень. Я заколебался пахать за всех, тащить твою чокнутую мать, да ещё следить, сделал ты уроки или опять забил. Короче, есть подходящий вариант. Здесь, недалеко. Дисциплина, питание. Два языка. Все дела. Почти как в Англии. Рекомендации самые хорошие, я проверил. Поживёшь там, пока я разберусь с матерью. А на каникулы я тебя заберу.

С моим отцом не поспоришь. У него в запасе всегда есть пара железных аргументов навроде «Не грей мне голову» или «Умных – как собак нерезаных». Мама, если когда-то и пыталась возражать, то теперь сдалась окончательно. Я жалел её. Последние пару лет всё, на что она была способна – это заглотить горсть таблеток и завалиться там, где мозг перешёл в состояние сна.

Время от времени, правда, ей всё же удавалось достать отца до печени. Взять хоть эти её вылазки «на волю». Вот она лежит, как обычно, где-нибудь в шезлонге на террасе. Ты вроде уверен, что она здесь, с привычным стаканом джин-тоника в руках, хоба, а её уже нет. «Опять от колышка отвязалась, овца!» – сатанеет отец. И начинается беготня, звонки… Если отец не мог ехать сам, то отправлял на поиски своего компаньона дядь Мишу. Откуда её только не вытаскивали! Из каких-то мрачных подземелий с бомжами, из казино, салона красоты или бутика, где она, обслужившись на кругленькую сумму, вдруг заявляла, что денег нет… Я был уверен, что отец рано или поздно пристроит мать в какую-нибудь богадельню. Но начал он с меня…

Мы стоим возле грота. Жабья пасть заперта намертво. Мы – это я – Игорь Завадский, Костик Соловьёв по прозвищу Кощей и Кыш – Серёга Кыштымов. Родители Кощея разошлись и разъехались. Отец в Израиль, мать – в Америку, пристраивать «золото партии». Кыш вообще безотцовщина. Его мать недавно родила Серёге братика. Братик орал день и ночь. Однажды Кыш накрыл ребёнка подушкой. Хорошо мать вовремя заметила, что внезапно стало тихо… Третий месяц мы трое держимся вместе. Скоро Новый год, в большом зале усадьбы поставили ёлку, и мы придумали отрубить электричество, когда все заорут как придурки: «Ёлочка, зажгись!».

– Давай, – сказал Кыш, и Кощей полез, цепляясь за щербины в кирпиче. Разумеется, сорвался, не добравшись и до середины.

– Лестница нужна, – засасывая сбитый палец, пробурчал Кощей. – Хотя постой! Давай, залезай на спину! Я видел по телеку, как спецназовцы друг другу на плечи встают, когда преграду штурмуют.

Выдержать худосочного Кыша – нефиг делать, даже я смог бы, а Кощей – парень крупный и крепкий. Чуть присогнулся и упёрся руками в стену. Кыш полез сначала коленями, потом встал во весь рост и только что не засунул свой острый нос под нижнюю планку решётки.

– Ну что там? – не выдержав, спросил я.

– Ни черта не видно, – ответил Кыш.

– Возьми, – я протянул ему монтировку, стащенную из машины отца.

Два дня назад он приехал, как и обещал. На новом гелеке. Кыш с Кощеем обзавидовались. Увидев отца за рулём, я запрыгал, как дурак. Закинул вещи на заднее сиденье и забрался сам. Рядом с отцом сидела какая-то красивая шмара.

– Познакомься, это Инна, – сказал отец, заглушив машину, – маму я отправил в санаторий. Надолго.

Потом добавил, что не сможет забрать меня, уезжает в командировку. Ещё что-то насчёт весёлого Нового года в компании друзей. Дескать, так мне будет лучше. Дальше я не слушал. Из-под сиденья торчала монтировка. Я просто положил её в сумку с вещами и вышел из машины.

Кыш просунул раздвоенный конец под крепление решётки и поднажал.

– Ты... давай там полегче, – ругнулся Кощей. Понятное дело, на Кыше жёсткие ботинки.

– Тише вы! Вроде свет мигнул... – Кыш наверху насторожился и замер.

Застыл и я. В ушах стучало сердце. Кощей скрипнул снегом, переступая с ноги на ногу. Ветер гулял в голых ветвях. Где-то над нами ворона прокаркала вечерню.

– Ну что там?

– Внутри кто-то есть, – прошептал сверху Кыш.

– Ладно тебе! Ссышь, так и скажи!

– Да тихо ты! – Кыш приложил ухо к решётке. – Как будто двое говорят... Или больше... Воют... Или поют... Или молятся...

Внезапно внутри грота что-то сильно загремело, словно на каменный пол уронили кочергу.

– Вот чёрт, я упустил монтировку! – Кыш спрыгнул и отбежал к кустам.

– Стой, ты куда? – Кощей распрямился и покачал корпусом, разминая спину.

– Да это ветер, наверное, воет там под потолком, – вставил я свои пять копеек, стараясь не показывать виду, что тоже испугался.

– Да ну его нафиг, – сказал Кыш, – охота была переться на ночь глядя. Завтра стащим ключ и войдём через дверь.

Массивный, с полкило весом, местами позеленевший ключ с огромными как башни средневекового замка пиками бородки и фигурной головкой размером с кулачок младенца, хранился у директрисы, высохшей словно старая вобла биологички Вилды Францевны Бриссен. Казалось, стукни её меж торчащих горбами лопаток – и посыпется соль. Или перхоть. А может тот белый налёт с запахом старой пудры, что всегда лежал у неё на плечах, это пыль веков? Поговаривали, что Вилда – внучатая племянница фабриканта Рибенека, последняя законная владелица усадьбы, раньше работала здесь смотрителем. Поэтому её не попёрли, когда всё начало разваливаться и усадьбу выиграл на аукционе какой-то хмырь. А ещё говорили, что только Вилда знает, где запрятаны сокровища, которые князь Серебряный привёз из Золотой орды.

Каждый, кто хоть раз оказывался в кабинете директрисы, видел этот ключ, висящий справа от двери, водружённый туда как артефакт в этнографический музей. Время от времени наш дворник, по совместительству электрик и завхоз Саббах Сабанчин заходил в кабинет, сняв с плешивой головы берет. Вилда Францевна поднимала глаза от книг или тетрадей, смотрела поверх очков, как бы не узнавая вошедшего. Сабанчин показывал толстым заскорузлым пальцем на ключ, Бриссен кивала в ответ. Только после этого Саббах аккуратно снимал ключ со стены и шёл в трансформаторную будку.

Перед входом он оглядывался, как будто проверял, не следит ли кто за ним, потом вставлял в замочную скважину ключ и три раза поворачивал его против часовой стрелки. Войдя внутрь, громила немедленно закрывал за собой дверь. Сколько мы ни старались разглядеть, что там, за этой дверью, ничего не получалось. Своим огромным нелепым телом с мясистыми плечами, широкими бёдрами, толстыми руками Сабанчин закрывал весь обзор. Если снега было особенно много, дворник брал лопату и тщательно расчищал площадку перед входом.

Всю мужскую работу в школе делал именно он, Саббах Сабанчин – прибить гвоздь, починить шпингалет на окне, повесить портрет или картину. Кто был этот глуховатый и потому немногословный гигант с апокалиптическим именем и уродливой внешностью? Татарин? Вайнах? Большая приплюснутая голова с выпирающими надбровными дугами, бледная с оливковым оттенком бугристая кожа… Когда он приближался, мальчишки смирели и опускали глаза. Казалось, вот сейчас Саббах протянет длиннющую руку с пальцами, похожими на барабанные палочки, поднимет за шкирбан к своим подслеповатым глазам и засунет как мошку в огромный беззубый рот с белёсыми дёснами. Хоп… и нет тебя. Никто и не хватится…

Украсть ключ со стены директорского кабинета представлялось нам с Кощеем плохой затеей. Вилда, кажется, жила на своём рабочем месте. Выходила, разве только на урок. Но тогда запирала дверь на другой ключ, который носила на поясе.

– Да нефиг делать! – строил новый план Кыш. – Вы с Кощеем зайдёте и отвлечёте её какой-нибудь болтовнёй, а я загляну, словно ищу кого-то, и подрежу ключ потихоньку. Главное – найти хоть чуть-чуть похожий, чтоб заместо него повесить и не сразу заметили. Придумал! Надо из проволоки скрутить!

Голова у Кыша на всякие пакости работала чётко, как часы на Спасской башне. Уже к ночи он притащил в комнату кусок стащенной откуда-то медной проволоки. Мы плотно накрутили её на карандаш и по памяти навертели головку. Получилось не очень, но издалека могло сойти. Надежда была на плохое зрение старухи-директрисы.

На большой перемене мы с Кощеем завалились без стука в директорский кабинет и разыграли сценку научного спора между прилежными учениками. Кощей тыкал пальцем в учебник биологии на картинку с оживлением лягушачьей лапки и пытался доказать, что она сокращается от внутреннего электричества. А я блистал эрудицией и почём зря поминал Луиджи Гальвани.

– Вилда Францевна, рассудите нас, – с ангельским выражением лица попросил Кощей. Он, кажется, уже начинал понимать, как понравиться женщине.

– Подойдите сюда, мальчики! – с улыбкой ответила старуха. Похоже, она купилась.

Подталкивая друг друга, мы подошли к директорскому столу. Кощей постарался перекрыть плечами обзор. Я тоже мельтешил рядом, изображая крайнюю заинтересованность. Никто не заметил, как сзади открылась дверь и Кыш ловко подменил ключ. Впрочем, я почти не слышал даже то, что говорила Бриссен, так колотилось моё сердце. Казалось, оно сейчас вырвется, и как теннисный мяч поскачет прямо по высокому дубовому столу. Помню только, что Вилда пообещала нам в ближайшее время показать, как всё работает.

– Благодарю вас, мадам, – Кощей изобразил из себя корнета Оболенского и чуть ли не щёлкнул каблуками.

– Я мадемуазель, мой мальчик, – кокетливо улыбнулась старуха, – но это неважно. Мне очень приятно, что вы искренне интересуетесь наукой, дети. В наше время это такая редкость.

Так же толкаясь локтями, мы удалились. У двери украдкой взглянули на ключ. Подделка выглядела ужасно. «Если мы не спалимся – это будет настоящее чудо», – подумал я.

Едва дождавшись конца уроков, мы рванули за флигель, к трансформаторной будке. Кыш достал ключ, вставил его в замочную скважину и повернул три раза против часовой стрелки. Гром не грянул, и земля не разверзлась у нас под ногами. Перед нами открылось просторное высокое оштукатуренное помещение с округлым сводом. Поддерживали его четыре колонны-истукана, похожие на идолов острова Пасхи, только с жабьими головами. На потолке, сквозь побелку просвечивал странный рисунок. Крылатое яйцо парило над волнами острым концом вниз. Со стороны тупого конца виднелся лучистый треугольник с глазом посередине. Выщербленный каменный пол ещё сохранял узор – что-то вроде восьмиконечной звезды. В центре возвышался круглый каменный помост, высотой чуть выше колена. Вспомнился Круглый стол короля Артура, про который мне читала мама, когда ещё была в состоянии разбирать буквы. Повсюду стояли металлические шкафы, набитые электрооборудованием. Всё было опутано проводами, гудело и работало.

– Ну и кто тут выл? ­– спросил у Кыша Кощей.

– Не знаю, мне показалось…

– Показалось ему! Ссыкло! – сказал Кощей и длинно сплюнул в сторону каменного стола. Плевок лёг точнёхонько в центр каменной столешницы, и беззвучно запузырился. Но Кощей не обратил на это внимания, вошёл внутрь и двинул вдоль стены.

– Где-то тут должен быть рубильник. И кстати, где монтировка?

Мы с Кышем стояли у входа. Кыш гукнул внутрь. Эхо ответило ему. Кыш хлопнул в ладоши. Гул в помещении усилился и перешёл на какую-то высокую звенящую ноту, от которой заложило уши. Истуканы вспыхнули красным, две электрические дуги крест-накрест пересекли пространство над каменным столом.

– Кощей! Назад! – закричал я.

Кощей резко обернулся, выгнулся, лицо его исказилось, глаза вылезли из орбит. Он непроизвольно схватился за металлический шкаф, оцепенел и вспыхнул факелом. Всё вокруг озарилось мертвенно-белым светом, по коже, словно бешеные муравьи, побежали искры. Волосы мои встали дыбом, зубы ощутили вибрацию. Каменный стол приподнялся, из-под него ударил вверх столб яркого, ослепляющего света.

Белое сияние стёрло вокруг все предметы и сфокусировало зрение на стоя́щей у входа деревянной лопате для уборки снега. Позднее я не смог объяснить мгновенную вспышку знания, что поражённого током нужно спасать именно при помощи деревянной палки. Никто никогда не говорил мне об этом. Словно в замедленной съёмке, еле переставляя ноги, я подошёл, взял лопату, краем ковша зацепил Кощея за одежду и вытянул наружу. Куртка на нём ещё горела. Я сорвал с себя пальто, набросил на огонь и прижал плотнее. Костя забился под толстой тканью. Показалось, он сейчас задохнется. Я сдернул пальто. Выглядел Кощей ужасно! Опалённые волосы пеплом облепили голову и лицо. Руки до локтя почернели. Стиснутые зубы перекусили язык, он болтался на синей жилке и свисал набок. И этот запах! Горелой кожи и волос…

Я растерялся, не зная, что делать дальше, поднял глаза и увидел, как со стороны усадьбы к нам мчится Саббах. Бег его не походил на человечий. Скорее это были прыжки гигантской лягушки. Он отталкивался мощными ногами, приземлялся на руки, подтягивал ноги и вновь отталкивался ими. Рядом бежала Вилда. Нет, она не перебирала ногами, как делают старушки. Подол её длинной юбки словно летел над сугробами. Седые волосы развевались по ветру, глаза были черны, рот провалился внутрь. Это был полёт валькирии.

Вилда приземлилась рядом с Кощеем, склонилась над ним, цепкими пальцами раздвинула зубы, резким движением оторвала жилку, на которой висел откушенный язык, и сунула его в карман. Меня вырвало в снег. В гигантском прыжке, едва не задев мою голову ногами, пролетело тело Саббаха. Оказавшись у входа в грот, он встал во весь рост и вошёл внутрь. Последнее, что я запомнил, теряя сознание, – Вилда впилась в чёрный окровавленный рот Кощея, вдувая в него воздух.

***

Очнулся я от того, что кто-то осторожно тряс меня за плечо. Над моей кроватью склонился коротко стриженный молодой мужчина в муаровой рубашке с блеском. В расстёгнутом вороте виднелась цепь, толщиной с молнию на джинсах и такого же ярко-жёлтого цвета. На левом мизинце с удлиненным отполированным ногтем, красовался перстень-печатка какой-то замысловатой формы.

– Ну привет, электрик! Очнулся? Как самочувствие? – он подмигнул и улыбнулся, задавая тон разговора. – Меня зовут Даниил Альбертович Строгов. Можно просто Данила. Я дознаватель. Разбираюсь тут, что произошло. Готов отвечать?

– Да.

– Говори.

– Кажется, нас ударило током.

– Это понятно. А как вы проникли в грот?

– Открыли дверь ключом.

– Где вы его взяли? – Строгов стал серьёзен и приблизился ко мне вплотную. – Предупреждаю, я уже переговорил с твоим сообщником, он мне всё рассказал. Но я должен сверить ваши показания.

В комнату стремительно вошла Вилда Францевна.

– Что здесь происходит?

Строгов отпрянул, встал и, как мне показалось, с досадой отошёл к окну. Он был широк в плечах, двигался враскачку, словно борец на помосте. Я видел таких парней. Весёлых и рисковых. Они иногда приезжали к отцу. Их разговоры были малопонятными и от этого казались опасными.

– Ничего особенного, – ответил Вилде дознаватель. – Мне необходимо опросить Игоря. Таков порядок.

– Я надеюсь, вам известно, что опрос несовершеннолетнего проводится только в присутствии родителей или опекунов.

– Конечно, известно. Мы связались с его отцом. Он отдыхает на Мальдивах. Узнав, что с Игорем всё в порядке, он решил не прерывать отпуск. Кроме того, господин Завадский сообщил мне, что выдал вам, Вилда Францевна, доверенность на представление интересов сына при взаимодействии с государственными и правоохранительными органами. В вашей школе это обязательная процедура, не так ли? Желаете присутствовать при опросе?

Вилда, едва сдерживаясь, кивнула.

– Отлично! Продолжим. Итак, Игорь, вы вошли в помещение, что вы увидели?

Я не мог продолжать, мне важно было знать, жив ли Костя.

– Что с Кощеем?

– С Константином Соловьёвым? Он будет жить. – Дознаватель помолчал. – Правда останется инвалидом. Ему отняли руки.

Я отвернулся к стене и заплакал.

– Это ещё не всё, – продолжил Строгов с нажимом, – Константин почти ничего не видит, плохо слышит, не может говорить и никогда не будет иметь детей.

– Прекратите немедленно! – оборвала дознавателя Вилда Францевна. – Это непедагогично! Разве вы не видите, что ребёнок в стрессе.

– Вижу, ­– спокойно с ехидцей ответил Строгов, – вижу, что этот парень уже далеко не ребёнок. Кроме того, вижу, что он готов что-то рассказать, но вы ему мешаете. Вы, Вилда Францевна, лицо заинтересованное. Не сегодня завтра вам предъявят обвинение в предоставлении услуг, не отвечающих требованиям безопасности. Статья двести тридцать восемь УК. Ввиду преклонного возраста вас, скорее всего, не посадят, но отстранение от должности гарантировано.

Вилда замолчала. Дознаватель снова уселся у моей кровати.

– Ладно, дружище, извини, что расстроил тебя. Мне рассказали, что ты вёл себя как герой. Держись. Жизнь такая штука… сложная, короче. Давай, приходи в себя. Я загляну позже.

С этими словами он направился к выходу, чуть притормозил у двери, обменялся колючим взглядом с Вилдой, и вышел.

– Отдыхайте, Игорь, – сказала директриса, – я попрошу медсестру принести обед сюда.

Они ушли, а я остался лежать. Я надеялся, что всё это мне приснилось. Но память была неумолима. Я вспомнил всё в деталях. Как Саббах взвалил меня на плечо и понёс в санчасть. Как у крыльца усадьбы стояла скорая. Как Сабанчин мешком сгрузил меня на кровать, а медсестра помогла раздеться. Как осматривал и мерил давление доктор, а потом велел сделать укол и сказал, что нужно спать. Впрочем, я и сам едва держал голову. Шаг за шагом я мысленно прошёл весь путь к трансформаторной будке. Каждое мгновение, каждый вздох, каждое движение. Своё, Кощея, Кыша… Я нашёл объяснение всему, кроме одного… Что-то было под каменным столом грота. Что-то, чему не было объяснения. Какая-то сила сродни вулканической. И мы активировали её…

Нужно было встретиться с Кышем. Узнать, что он видел, что рассказал Строгову. Я встал, пошатываясь, и начал ходить по комнате. Кажется, Кыша уже не было, когда меня и Кощея уносили от будки… Куда он делся? Если успел слиться, я не должен с ним встречаться, чтобы не втянуть в эту историю ещё и его. Но как тогда сверить свои ощущения. И отец… На Мальдивах…

В комнату вошла медсестра, поставила поднос с едой, потрепала меня по голове, измерила давление и сказала, что завтра разрешит уйти в общий флигель. Я съел почти холодный обед и снова залёг под одеяло.

На следующий день мне отдали одежду и разрешили пойти к себе в комнату. Из четырёх кроватей три были свободными. Это и не удивительно, все разъехались на каникулы. Здесь у окна место Кощея… Мозг отказывался думать, что теперь будет с ним. Кровать Кыша заправлена, тумбочка пуста. Кыша словно никогда не существовало. Узнать у Вилды, где он – значит – подставить его. А больше спросить не у кого.

Находиться в комнате было невмоготу и я пошёл бродить по парку. Ноги сами принесли меня на тропинку к гроту. Видно было, что Саббах не брался за лопату как минимум пару дней. Снег засы́пал всё вокруг. В прозрачной тишине слышался лишь ровный гул трансформаторов, да вороны делили что-то у пруда. Неожиданно я почувствовал чьё-то присутствие за спиной, резко обернулся и чуть не снёс с ног Вилду. Я совершенно не слышал, как она подошла.

– Как вы себя чувствуете, Игорь? – спросила директриса.

– Спасибо, хорошо.

– Правильно сделали, что вышли прогуляться. Кстати, с Новым годом. Сегодня второе января.

– Я проспал Новый год…

– Праздник пришлось отменить. Вы не рады? Вы ведь именно этого и добивались?

Хотелось кричать, но к горлу подкатил ком. Всё, что я смог – это выдавить:

– Я не думал, что так получится… Простите меня.

– А вы бы хотели вернуть всё назад? – Спросила Вилда, взяла меня руками за лицо и заглянула в глаза.

Я вдруг увидел усадьбу с высоты птичьего полёта. Точнее, развалины усадьбы… Крыша учебного корпуса обрушилась, от флигелей остались только внешние стены. Засыпанный снегом парк с чёрными деревьями, отблески раннего зимнего заката на ветвях… И две маленькие фигурки на снегу – себя и Вилду…

– Это невозможно, – прошептал я.

– Нет ничего невозможного, – ответила Вилда, повернулась и пошла к школе, – пойдёмте, я кое-что подготовила для вас.

Мы поднялись на второй этаж, в биологическую лабораторию. На столе в стеклянной банке сидела довольно крупная лягушка. Заслышав как открывается крышка, она мигнула и попятилась. Вилда достала лягушку, крепко ухватила левой рукой поперек тела, большим пальцем нагнула её голову вперёд. Под затылком явственно обозначилась впадина. Бриссен резко воткнула туда длинную толстую иглу и несколько раз повернула её. Я оторопел. Лягушка судорожно задёргала лапами, но скоро затихла.

– Убивать надо быстро, мой мальчик, – сказала Вилда и взялась за ножницы.

Сначала отрезала голову, потом распорола брюшко, вычистила кишки, сняла лишнюю кожу. Полутрупик подвесила на специальную стойку с медным крючком.

– Мессир Гальвани убил много животных, прежде, чем научился оживлять мёртвых электричеством. Смотрите, Игорь, у нас получился нервно-мышечный препарат, состоящий из позвоночника и лапок. Лишнее мы убрали. Это, – она указала пинцетом на торчащие из розового мяса тонкие белёсые нити, – нервные корешки. Они идут с двух сторон вдоль копчика и образуют на бедре седалищные нервы. Сейчас я подведу под оба пучка пластинку гальванического пинцета. А вы возьмёте другую пластину и прикоснётесь к мышцам лапки. Вот видите – они сокращаются!

Безголовая лягушка дёргала лапами, словно плясала какой-то чудовищный танец. Я как зачарованный делал всё, что приказывала Вилда. Кажется, вели она мне сейчас отрезать собственную голову, я сделал бы это не раздумывая.

Внезапно Вилда как будто выбила у меня из-под ног табурет:

– Я знаю, что у вас был третий сообщник. Назовите его имя!

– Не было третьего, – я внутренне задергался как безголовая лягушка на крючке.

– Нет был. Это он похитил ключ со стены в моём кабинете. – Вилда положила пинцет и уставилась на меня. – Хорошо, сменим тему. Что вы хотели найти в трансформаторной будке? Вы шпионили?

– Мы просто хотели отключить свет.

– Кто вас надоумил туда пробраться?

– Никто. Мы сами.

– Что ты запомнил из увиденного?

– Ничего. Я ничего не запомнил!

Я стоял, сжимая в руках гальваническую пластину. Лягушачьи ноги повисли безжизненно. Мне бы уйти, но я не мог. Я чувствовал, Вилда вот-вот объяснит то, что я увидел в гроте. Внезапно дверь в лабораторию распахнулась и вошёл Строгов.

– О! Вот вы где! Я вижу Игорь в полном порядке и даже ассистирует вам, Вилда Францевна! У меня ордер на осмотр трансформаторной будки. Понятые внизу.

Строгов протянул старухе листок бумаги. Рука его оказалась над столом с лягушачьими лапками, и я с ужасом увидел, что они лихорадочно сокращаются. Лягушка, словно марионетка, плясала под рукой дознавателя. Он заметил свою ошибку и отдёрнул руку. Но было поздно. Вилда усмехнулась.

– Кажется, мой индикатор сработал, – сказала она, – теперь мы точно понимаем, что именно вас интересует, господин Строгов… Даниил… Ваше разрешение – липовая бумажка!

Листок вспыхнул в руках дознавателя, мгновенно сгорел и осыпался пеплом. Строгов с досадой отряхнул руки.

– Хватит фокусов, Вилда Францевна! Вы проиграли! Где ваш фамильяр? Пусть откроет грот.

– Я не знаю, где Саббах Сабанчин. Как вы понимаете, в школе теперь каникулы, и многие из работников ушли в отпуск. А больше ни у кого нет допуска… к электротехническим работам.

– Перестаньте ломать комедию! Вы отправили его с донесением?! – Строгов был вне себя.

– Если угодно, вы можете попытаться взломать вход, но предупреждаю, в этом случае сюда явится… – Вилда быстро взглянула на меня, стоящего столбом, – аварийная бригада, коммунальные службы и специалисты-электрики.

Строгов заскрипел зубами, резко развернулся и вышел, так сильно шарахнув дверью, что косяк выскочил из пазов и вся входная коробка рухнула со страшным грохотом. Вилда захохотала, и её смех раскидистым эхом покатился вслед Строгову по пустым школьным коридорам.

– Ты испугался, мой мальчик? – повернулась ко мне Бриссен, как только эхо затихло.

Испугался?! Да я чуть не наделал в штаны, увидев эту картину!

– Не бойся, – продолжила Вилда, – пока ты со мной, ничего страшного не произойдёт. Завтра я еду за Константином. Врачи сделали, что могли. Теперь только уход и восстановление. К сожалению, с его родителями мне связаться не удалось. Поэтому я решила привезти Костю сюда. Мы поселим его в санчасть. Думаю, сможем обеспечить необходимую заботу. Это лучше, чем отправить в дом для инвалидов. Хочешь поехать со мной? Твоя поддержка будет важна для него.

***

Назавтра мы забирали Костю. Пока Вилда ходила по кабинетам и оформляла документы, я сидел в её стареньком Рено, думая, как мне поступить и что сказать, когда увижу Кощея. Но всё получилось само собой. Вилда вышла и придержала дверь. Кощей появился следом. Он был похож на египетскую мумию – лицо и голова перебинтованы. Сверху натянута вязаная шапка. Рукава куртки пусты примерно до середины. Вилда указала Косте на меня, он повернулся и раскрыл объятья. Я не мог сдержаться и заплакал. Мы крепко обнялись и стояли так несколько минут.

– Молодые люди, садитесь, Константину нельзя переохлаждаться, – сказала Вилда и завела мотор.

В этот вечер я долго не мог уснуть, представлял, как всё будет. Как я заработаю Кощею на протезы, как научу его снова радоваться жизни. Кажется, для меня начиналась новая жизнь. Впервые со мной рядом оказалось существо, которому я был по-настоящему нужен.

Каникулы продолжались. Костя быстро восстанавливался. Целыми днями мы были вместе – гуляли в парке, обедали, сидели в библиотеке. Вилда поручила нам найти архив князя Прозоровского среди бумаг, которыми был завален самый дальний шкаф библиотеки. На его полках в беспорядке хранились какие-то папки, свитки и старинные книги в кожаных переплётах. Некоторые фолианты были настолько тяжелы, что мне приходилось прилагать усилия, переставляя их с места на место.

Довольно скоро в недрах бездонного дубового шкафа обнаружилась пожухлая папка, крест-накрест перевязанная полуистлевшей тесьмой. Она была настолько ветхая, что развалилась в руках, как только я попытался развязать старый узел. Я кинулся собирать бумаги с пола, поднимал и выкладывал их на стол, за которым Костя тренировался перелистывать страницы специальной палочкой, держа её в зубах. Костя стал помогать мне сортировать эти старые листы.

Бумаги были разного формата, с гербами и без, исписанные то полувыцветшими чернилами, то просто карандашом. Некоторые оформлены датой и подписью, другие казались черновиками. На одном из листов я узнал руку князя Прозоровского. Мне приходилось встречать его колючий почерк на копиях писем, развешанных по стенам учебного корпуса. Записка, привлекшая моё внимание, была совсем коротенькая, с кляксой посередине, некоторые строчки перечеркнуты. Но адресат!

Всемилостивѣйшая Государыня!

Я не поверил своим глазам! Кажется, это черновик какого-то письма князя самой Екатерине! Я начал читать.

«Во исполненiе Высочайшаго Вашего Императорскаго Величества указа разборъ библiотекъ Новикова опредѣленными отъ духовнаго Правительства и отъ Московскаго университета конченъ…

Сердце князя

… 1916 книги отданы въ Заиконоспаскую академiю а 5194 въ университетъ; прочiѣе вредныѣе и непозволеныя истреблены купно съ таковымиже, отобраными в лавкахъ, привезенными изъ деревни Новикова и хранившимися отъ прежнего разбора в Синодальной конторѣ. Числом всѣхъ изтребленныхъ 18656 екземпляровъ.

Декабря 12 дня 1793 года

Москва

Всемилостливейшей Государыни всеподданнейший Московский главнокомандующий, князь Александр Александрович Прозоровский

отложил перо, посыпал на бумагу из песочницы, стряхнул и позвонил в колокольчик. Немедленно в рабочую залу, гремя шпорами, вошёл курносый конопатый вестовой.

– Стань там, голубчик, – сказал князь и зажёг свечу, чтобы расплавить сургуча.

Крепко прижал к секретной бумаге перстень с гербом, собрал со стола другие, готовые к отправке в Санкт-Петербург, в Собственную Ея Императорского Величества канцелярию бумаги, и отдал вестовому.

– Прими. Степану Ильичу Шешковскому, начальнику тайной экспедиции лично в руки передашь. С Богом.

Вестовой взял пакет, отдал князю честь и вышел, стуча сапогами.

От произведенного эха князь поморщился, сгрёб со стола черновики, не разбирая сунул в папку и перевязал тесьмой крест-накрест. Всё. Это последний отчёт. Дело о крамоле и вольнодумствах можно считать закрытым. Императрица не зря призвала из глуши и направила в Москву старого пса. Уж он-то разрыл навозную кучу, сиречь вытащил за ушко да на солнышко масонскую нечисть. Ишь, чего удумали! «Свобода. Равенство. Братство». Ужо будут вам французские вольности! Распустила чёртова Голштинская кукла, сукиных детей! Поди недостало дуре Пугачёвских приключений. Крепче шею держи, не то голову потеряешь, как сестрица.

Александр Александрович тяжело поднялся, гасить свечу не стал, темнело. Наступало самое смутное время суток, весьма подходящее для визитов тёмных сил. Но князь знал – новый день начинается с вечера, свету всегда предшествует тьма да сумерки.

Прозоровский погрел над пламенем хирагрические пальцы ноющей от плеча правой руки. Подошёл к двери и выглянул в приёмную. Кабинет-секретарь клевал над столом. Посетителей никого. И то, время позднее, можно и на отдых, помолясь, да было ещё одно дельце. Князь плотнее прикрыл дверь, шагнул в угол за камин, сунул руку под фальшпанель и потянул на себя скрытый рычаг. Стена почти бесшумно приотворилась.

Александр Александрович заложил за спину больную руку и раздумчивой походкой прошёл к окну. Стоя сбоку за портьерой, принялся наблюдать московскую жизнь.

На Тверской площади разводили караул. По Квасному переулку брёл мужик с мешком за плечами. В сторону Охотных рядов ползли санки с пышной бабой в цветастом платке. Резво промчалась зимняя карета с Орловским гербом, запряженная четвёркой отменных рысаков в щёгольских попонах. Ранний зимний закат красил багровым стены домов, всполохами трепетал в окнах Гагаринских палат напротив. Казалось, над Москвой занимается пламя пожарища.

«Надо затребовать отчёт о ходе дел по переводе пожарной команды в полицейское ведомство, – подумал Прозоровский, – совсем с этим политическим сыском про главную московскую беду забыл».

Дело издателя и фактического владельца Университетской типографии Николая Новикова утомило князя. Шутка сказать, больше года обысков, досмотров, доносов и прочей канители. Сколь раз звал он старую крысу Шешковского в Москву, чтобы тот сам проводил допросы. Но тайный советник для особо порученных от её императорского величества дел нёс себя куда как высоко, не ехал, всё слал князю цидульки, что спросить, да как записать. Чёртов безродный шпак! Заставил таки князя, боевого генерала, московского главнокомандующего, возиться с доносами и кляузами, лично пытать вертлявого и скользкого, как угорь, Новикова.

Нельзя сказать, чтобы Александр Александрович допросов раньше не проводил, à la guerre, comme à la guerre. Бывало, польским конфедератам да пленённым турецким лазутчикам перепадало от тяжелой княжей руки. Но здесь дело приходилось вести тонко. Уж больно высоко наверх тянулись ниточки масонских связей. Того гляди имя наследника публично выплывет, а этого князь знать не хотел, оттого как мог быстрее сбагрил Новикова с рук, пусть Шешковский сам разбирается кто кому какие клятвы давал и обряды правил, вплоть до обрезания, тьфу, мерзость, будь оно неладно! Да и нежен оказался бумажный штафирка. Чуть что не по нём, сразу в обморок брык. Намучился, одно слово.

В приёмной часы ударили пять пополудни и тут же справа запел большой колокол шубинских Косьмы и Дамиана, слева на Тверской отозвался Илия пророк, а потом сплошным малиновым переливом поплыл над Москвой очищающий вечерний звон. Прозоровский трижды перекрестился на окно, и начал шёпотом: «Благовествуй, земле, радость велию, хвалите, небеса, Божию славу».

Сзади кашлянули. Александр Александрович бросил молитву и резво обернулся. Под колокола не услышал, как вошёл посетитель – молодой крепкий мужик повыше среднего роста, в овчинном тулупе нараспашку, лисьем треухе и высоких валяных сапогах. Широкоскулое лицо его украшала аккуратная тёмно-русая борода с усами. Серые, умные, с весёлым прищуром глаза смотрели прямо и смело.

– Давно ты здесь? – спросил Прозоровский.

– Минут пять. Не хотел перебить.

– Никто не видел?

– Никак нет.

– Ну, рассказывай.

– Сделал как велели, ваше сиятельство.

– Принес? Давай!

Мужик достал из-за пазухи связку книг, числом пять, разного размера и толщины, завернутые в запечатанный числами лист, прошёл и положил всё на стол. Походка у мужика была враскачку, уверенная. Хоть сейчас на медведя или в кулачный бой стенка на стенку. Освободившись от груза, мужик поправил красную косоворотку, глянул под ноги. С сапог натекло, и он, ничуть не смутясь, ещё притопнул на паркете.

– Наследил я тут, ваше сиятельство.

– Ничто. Возьми там, у подсвешника… ассигнация для тебя приготовлена.

Мужик взял со стола сложенную вчетверо гербовую сторублевую бумажку, развернул и поджег от свечи.

– Шутить изволишь, ваше сиятельство? Серебра-то нет, штоль?

– Избаловал я тебя, окаянного, – сокрушился князь.

– Да и поручения не из простых. Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю што. Забегался, исполняя.

– Ничего, побегаешь ещё. Уговор дороже денег.

– Уговор – не приговор. А долг платежом красен.

– Зело многословен стал, бес.

– Отчего ж не поговорить с умным человеком, если есть минутка, – усмехнулся в усы мужик.

– А коли нет для тебя и минутки?

– Ну на нет и суда нет. Так я пошёл?

– Иди. Призову, когда понадобишься. Помнишь ведь, обещался делать что велю?

– Помню. Службу свою исправно несу, без нареканий. Только и ты, ваше сиятельство, не забудь, что должен.

– Уж сочтёмся. Настанет час.

Мужик исчез в щели за камином, как и не был, одарив Прозоровского напоследок горящим взглядом.

Александр Александрович перекрестился, плюнул под ноги и сел за стол. Книги были отпечатаны в типографии Новикова. Две части «Родословной книги князей и дворян российских и выезжих» – из разрешенных. Остальное – предназначенные к сожжению в числе прочих – «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное», «Крата Репоа», «Египетский устав Мицраима» и Французский Революционный календарь.

Прозоровский развернул связку, подивился на французскую выдумку – настенный календарный лист. «Затейники, историю наново переписать решили… Ну да мало ль вас было реформаторов, и где теперь?»

Открыл полистать Родословную. Содержание было хорошо знакомо с тех времен, когда труд сей назывался «Бархатной книгой». Знатный род Прозоровских включен бысть в «Государев родословец» с 1555 года, о чём князь сам поминал, когда тянул свою линию от восемнадцатого рюрикового колена. В новиковском новоделе Прозоровские занимали три страницы, не считая поминаний, когда с другими громкими русскими фамилиями роднились. У одних мологских Прозоровских не менее трёх десятков потомков мужеска пола…

Александр Александрович вздохнул, вспомнив о своих девицах. Теперь уж не ждать наследника. Княгиня Анна Михайловна и без того всегда холодна была, а ныне и вовсе в возраст вошла. Иссяк род, высох, как не было. Выморочился. Сбывается старое пророчество…

Отложил первый том с грустью: «Дались Новикову эти родословные. Не иначе, собственные корни искал». Полистал второй том, поискал в поименнике, нашёл каких-то Новиковых среди прочих одной строкой «от кого происходят в родословных не показано» да и отбросил книжонку вовсе.

Взялся за Аввакумову писанину, тоже ранее читанную. Грубый и невежественный поп, воображающий себя богословом великим! Глупый фанатик такую дичь порол, что волос дыбом, а ведь как в русское сердце зашёл! Сто лет и более по рукам списками ходит, умы возмущает. И ещё сто лет будет ходить, а то и больше. Да… неисповедимы пути господни, истинно сказано.

«Египетский устав Мицраима» – вот истинно гадость, как есть. Бредни, сочинения мошенника и фальсификатора Калиостро, коего граф Елагин в высшее общество ввёл. Всё с молчаливого согласия императрицы. Впрочем, отдать должное, писака Джузепка знатный. Видать, многие впечатления, в путешествиях полученные, развили в нем живость пера и фантазию незаурядную. Ну да пусть теперь сочиняет, чай в узилище италийском много времени свободного.

А вот жемчужное зерно, откуда компилятор Калиостро черпал свои масонские вдохновения – истинно древний манускрипт «Крата Репоа» в русском переводе князь Прозоровский впервые держал в руках. Тонюсенькая книжица с описанием семи степеней посвящения в древнее тайное общество египетских жрецов, с предуготовлением, назначением долженствующих одежд и необходимого при сём питания на каждый день. Князь открыл наугад:

«Как скоро ученик в гроте был приготовлен, то брал его за руку Фесмофорес, и вёл ко вратам человеков»...

В дверь тихонько постучали.

– Входи, кто там, – крикнул князь.

Вошёл денщик Прозоровского Иван. Из-за его плеча выглядывал помятый со сна кабинет-секретарь.

– Ваше сиятельство, ночь на дворе. Карету подавать? Поедем куда?

– Нет, на сегодня довольно. Книги эти, календарь и папку прибери в ларец. Анна Михайловна сказывала на той неделе из Никольского оказия будет с вещами для обустройства – отправишь всё туда, в библиотеку. Да шубу давай, калоши. Домой сам дойду. Чай, недалёко.

И впрямь, домой было рукой подать. По Тверской, не доходя до Страстной площади, каменщики Казакова заканчивали отделку столичного княжеского особняка. Десяток голландских, пять русских печей да два камина уже топили. Чада и домочадцы обосновались, обживали пока левую половину, кухню и жилище прислуги. Комнаты дочерей на втором этаже обставили уютно, Александр Александрович любил захаживать, когда доводился свободный час.

Московский главнокомандующий влачился вдоль Тверской, неся «Крата Репоа» под мышкой, рассчитывая почитать на ночь в постеле, или утром, как пойдет. На другой стороне улицы фонарщик заливал масло под стеклянный колпак, поджигал фитиль и шёл к следующему фонарю. Два года, как Тверская стала на манер европейских столиц – относительно чистая и ночами освещённая.

Внезапно перед князем как из-под земли выросла бешеная тройка вороных коней фризской породы с длинными черного шёлка гривами. Ещё минуту назад, Прозоровский мог поклясться, со стороны Страстной площади никто не ехал. Однако ж кони были в мыле и фыркали ноздрями, значит скакали издалека. Князь едва увернулся, чтобы не оказаться под тяжелыми копытами, и закричал:

– Ополоумел? Не видишь, куда правишь!

– Садитесь, ваше сиятельство! Велено доставить сей час. – Возница подал князю руку в меховой рукавице.

«Кто ж таков? – Озадачился Прозоровский. – Кто московскому главнокомандующему может вот так приказать?! И тройка какая богатая, чья же?»

Александр Александрович как зачарованный поднялся в щегольской возок, кучер щёлкнул плетью над спинами лошадей, они рванули с места в галоп. Прозоровский упал на затянутое мехом сиденье и вцепился в бортик что есть сил.

Вокруг почти ничего не было видно. Поднятая копытами снежная метель кружила, заметала в глаза колючие снежинки. Александр Александрович только понял, что возница правит в сторону Кремля, к реке, но не на мост, а на высокий берег Неглинной. Казалось вот сейчас обрушится тройка на лёд, но вдруг возок подскочил и обратно на землю не встал, а взяв разбег, так и летел над землей, над Неглинной и Кремлём. Обогнув колокольню Ивана Великого, над Москва-рекой тройка ухарски развернулась, промчалась в двух локтях от шатровой маковки Покрова Божьей матери, и припустила на север.

Князь протёр глаза. Снежный вихрь отстал. Далеко внизу различались очертания Московских улиц в фонарях. Но вскоре возок поднялся выше, и Прозоровский стал смотреть вокруг и вверх на приблизившиеся звёзды. Санки летели, рассекая серебряную звонкую пыль. Небо не было пусто вокруг. Всюду шла жизнь. Мчались беспокойные вестовые, насквозь пробитые вражеской пулей, везли последний свой боевой приказ. Рядом турецкий бомбардир с разваленной палашом надвое головой заряжал звездáми пушку и палил в лунный диск, тщась сделать из него полумесяц. Эфирная конница несла лёгкий отряд нарядных сербских гусар. Но того не знали они, что уже мертвы и мчались лишь затем, что надо было куда-нибудь мчаться вот так, разинув рот с исказившимся лицом.

Мороз пробирал до костей. Князь подул паром на скрюченные пальцы, нащупал под собой медвежью шкуру и завернулся потеплее.

– Куда везёшь ты меня? – насмелился спросить он у возницы.

– В Мологу, ваше сиятство. Уж скоро, – ответил тот гулким басом, не поворачиваясь.

И впрямь, вскоре князь вдруг понял, что пролетают они над древней родиной его. Сердце забилось сильнее, чуя близость к могилам предков. Возница стал притормаживать и спустился ниже. Князь увидел под собой замёрзшее море и колокольню, на пять ярусов торчащую изо льда. Это было куда как странно. Географию Прозоровский учил хорошо и никакого моря в ярославских лесах не помнил, тем более с затопленной колокольней.

– Что сие? Не град ли Китеж?

– Мологское море, ваш сиятство. А то, – возница указал рукавицей, – колокольня Николаевского собора. Затопили его. Нехристи, ваш сиятсво. Ну да приехали. Тпру-у-у, залетныя!

Санки как-бы зависли, и князь с ужасом разглядел сидящего у шпиля колокольни зверя, покрытого черной, матово поблескивающей под луной чешуёй. Чудище было зело огромно! Змеиный хвост с пикой на конце обвивал колокольню вкруг, орлиные когти вцепились в балюстраду верхнего яруса, отдающие муаровыми искрами перепончатые крылья полусложены. Змей красными горящими глазами следил за движением повозки, и как будто приготовился к прыжку, ждал, когда санки подлетят ближе.

«Это что же?! – подумал князь нимало не испугавшись. – Василиск? Как есть Василиск древнебылинный!»

Змей тем временем оттолкнулся мощными ногами, взмахнул крылами и взлетел над повозкой, намереваясь атаковать. Князь тут же понял, что змéю нужно его сердце, схватил книжицу «Крата Репоа» и засунул её под камзол, жалея, что не имеет при себе винтовального карабина, весьма был бы кстати. Да что там, у князя и сабельки-то не было! Решив напоследок подороже продать свою жизнь, Прозоровский привстал в санках, взял возницу за шиворот и выкинул вниз. Перелез на облучок, заорал с горловым переливом: «Гой-й-йда-а-а!», засвистел соловьём-разбойником и ударил вожжами по крупам вороных. Те, ошалев от боевого клича, прыгнули и понесли. Налетевший Василиск схватил когтями воздух, зашипел от досады, и пошёл на разворот.

Князь стоя правил повозкой, гоня лошадей на юг. Змей догонял сзади, набирал скорости и забирал выше, чтобы выждать удобный угол атаки. Над пустынным льдом Мологского моря неслась бешеная тройка вороных коней, а над ней в жолтом контуре полной луны чорным аспидом мчалась тень гигантского змея.

Наконец Василиск нагнал повозку, хорошенько прицелился, пошёл камнем вниз и впился когтями князю в грудь. Прозоровский упал в санки спиной и выпустил поводья. Кони встали. Змей орлиным клювом рассёк камзол и, оторопев, зашипел на книжицу. Миг замешательства спас князю жизнь, ибо откуда-то из серебряной дымки соткался рядом с санками новый актор этой драмы. Сперва ярким коконом загорелось место восшествия ангела в подлунный мир, затем свет стал нестерпим глазу, и отрок в сияющей одежде с серебряным мечом в правой и золотым щитом в левой руке ступил на поле брани.

Змей устрашился и взлетел с санок, унося в когтях добычу. Теперь уже он был утекающим, и оборонялся, шипя, а серебряный ангел преследовал его, нанося мечом необратимые разрезы кожистым красным крыльям. Наконец, израненный Василиск выпустил измученного помятого князя из когтей, и тот полетел вниз, на снег, белым ковром покрывший замёрзшее море. Последнее, что, теряя сознание, увидел Прозоровский – сошедшего к нему ангела. Он склонился, раздвинул грудь князя и надел на живое трепещущее сердце серебряный обруч.

– Да не истлеет сердце князя вовек!

***

– Да батюшки, да как-же так! Александр Александрович! Ваше сиятельство! – причитал денщик Прозоровского Иван.

Сам князь лежал на Тверской, в двух шагах от дома, вокруг склонились прохожие.

– Поди удар у него! – прогундосил простуженный фонарщик.

– Братцы, – просил Иван, – помогите в дом внести, да пошлите за доктором!

Фонарщик, праздный извозчик и сам Иван взяли Прозоровского, внесли в парадное, положили у мраморной лестницы, прямо на шубе. Тут же забегали лакеи, заголосили горничные.

– Да послали ли за доктором?

– Послали, тут недалече, скоро будет.

На шум и беготню вышла Анна Михайловна, сказала нести в спальню. Иван возразил, что ежели удар, то негоже теребить, лучше подождать, что доктор скажет.

– Я ведь следом шёл, матушка, не хотел мешать, Александр Александрович в раздумьях были. Гляжу, князь стал, повернулся, ручку подал, вроде кто его на санки тянул, да этак боком-то и повалился. Лежит ни жив ни мёртв, взор помутился…

Приехал доктор Федор Иванович Арендт, велел всё же отнести в спальню, сказал будет пускать кровь, и чтобы принесли таз да воды горячей поболе. Слушал сердце, отворил вену, нюхал кровь и даже лизнул, почудилось. Кончил, вымыл ланцет и руки, прибрал инструменты в кофр. Сказал дежурить, давать пить и обещался приехать утром, привезти пиявок.

– Крепитесь, голубушка, – утешил Анну Михайловну, – всё решат первые день или два. Прогнозы не самые надёжные, так что зовите попа, пусть причастит. Девочек правильно, что не пустили, незачем им тут.

С тем и уехал. Настала ночь. Младшая Лизавета прибежала на цыпочках к старшей Анне, обе плакали в одной постеле, так и уснули.

А Прозоровский под утро вздохнул глубоко, открыл глаза и оглядел комнату. Иван спал одетый, как бывало в полевом лагере, согнувшись в углу на банкетке. Князь сел на кровати и позвал громко:

– Иван! Иван!

– А? Чаво?

– Дай чаю. И поесть что осталось с ужина?

– Александр Александрович, да как же? Да я сей момент, погодите.

Метнулся вниз в кухню, поскользнулся на паркете, едва не упал. Растолкал лакея, тот загремел посудой, собрал на поднос что было – пирог холодный постный с капустой и грибами, студень щучий, кинулся яйцо испечь. Иван нагрел самовар, заварил чаю, взял поднос и поднялся в покои. Князь стоял босиком у окна, смотрел как падает снег за окном. Обернулся. Рябое лицо его, наполовину освещённое луной, было покойно.

– Ваше сиятельство, радость то какая! – Иван выставлял на ломберный столик чайник, чашку, блюдо с пирогом. – А уж мы то как растревожились. Анна Михална и девочки плачуть, горничные тоже давай подвывать… А я им, тишь, дуры бабы! Да рази такой человек наш князь, чтоб дома в постеле помереть?! Да мы ещё повоюем! Да что ж вы босыми ножками?

Прозоровский посмотрел на свои босые ноги, переступил, почувствовал холод и удивительную легкость в груди.

– Дай валенки, штоль.

Пока Иван кинулся за валенками, князь уселся за ломберный столик, к подносу, и принялся с аппетитом есть, запивая горячим чаем, в который заранее опустил хорошую головку сахару. Отужинав по-походному, Прозоровский спросил книгу, что была при нём, когда вышел из присутствия. Иван подал. Князь велел принести свечей и услал Ивана спать. Сказал, что сам уже выспался и желает читать.

Открыл «Крата Репоа» и начал с начала:

«Ежели кто имел желание вступить в общество, то должен был он прежде представлен быть с особенным одобрением от посвященнаго в оное. Обыкновенно происходило сие чрез письмо самаго Государя к Жрецам. Жрецы отсылали его сперва из Илиополя к Мемфисским учителям…»

Копьё Лонгина

«Эту женщину звали Лилит. Лилит из Илиополя, или, как называли город язычники, Баал-бек. Меднокожая змееязыкая жрица Иштар, покинувшая капище ради паломничества в Мемфис и застигнутая в Сидоне нашим войском. Лилит, бежавшая от грабежа и насилия в Иерусалим. Но и там догнало её крестоносное воинство, ибо не уйти язычнику от божьего возмездия, где бы не скрывался он, хоть в самом храме Соломона. Лилит, данная мне во искушение, ввергшая меня в пучину страданий и запоздалого раскаяния! Женщина, погубившая меня. Впервые я увидел тебя на заре, на городской стене. Вдвоём с подругой, о ведьма с волосами, как чёрные змеи, ты колдовством останавливала летящие из требюшета[1] камни. Я видел сам, как болид, весом поболее двадцати ливров[2], завис на мгновенье в воздухе и вдруг полетел обратно, упал на адскую машину и разнес её в щепки! Мог ли я, смиренный монах из Ле-Пюи, капеллан и духовник достопочтенного Раймунда Тулузского, графа Сен-Жильского, противостоять твоим чарам?!

Но обо всем по порядку, мой дорогой читатель, иначе не понять, как я оказался сейчас в таком жалком положении и что заставило меня написать эту исповедь.

Возможно, мой дорогой читатель, ты уже ознакомился с хроникой, в которой мы с досточтимым рыцарем Христа Понтием Баладунским, да введёт его Господь в царствие небесное, описали весь поход из родной Окситании чрез Константинополь, и падение Никеи, и осаду Антиохии, и обретение копья, коим был прободён наш Спаситель. Труд оный писан с тем, чтобы великие дела, совершённые Богом, и которые он не перестаёт совершать ежедневно нашими руками, довести вам, живущим за Альпами.

Ну да что я всё об одном? Надобно о своём грехопадении ибо каждый пред богом сам ответит за дела свои, а мои дни сочтены и следует успеть рассказать в назидание грядущим. Уже в том благодарю Господа, что не сорок лет блуждало Христово воинство в поисках земли обетованной. Спустя три года, как направил нас Верховный Правитель Святого Престола, Слава Господу, дотащились на рассвете!

И открылся под солнцем Золотой град меж холмов! Армия наша, взирающая на блеск его, представляла жалкое зрелище. Беднота и пехотинцы, калеки и прокаженные, грязные и оборванные, вечно голодные и рыщущие вокруг в поисках еды и одежды. Изнывающие от жары летом, страждущие тепла и приюта зимой, теперь стояли мы на коленях пред стенами Священного города, занятого неверными, плакали и молились. Не все, кто покинул родную землю ради Гроба господня, дошли сюда. Половина осталась лежать на чужбине, отмечая костьми наш славный путь.

Ещё на подходе навстречу нам вышли простые мирные христиане, жители Иерусалима, побитые и изгнанные за городские стены под предлогом искоренения предательства. Эти добрые люди предупредили, что колодцы вокруг на пять лье отравлены, скот угнан в горы, а стены укреплены. И столь неприступными казалась крепость сия, что многие отчаялись.

Вы, те, кто читает это, не думаете ли, что Иерусалим маленький город? Или, может, считаете, что сарацины трусливые маймуны и не умеют держать меч в руке? Или полагаете, что они не готовились? Одного гарнизона там было может больше тысячи головорезов, да на помощь ждали из Египта армию аль-Афдала.

Так стояли мы под стенами, не зная, как начать, только помня, что этот бой за веру – последний! И вот привиделся мне его преосвященство Адемар Монтейльский, епископ Ле-Пюи, коий покинул земную юдоль за год до решающей битвы. И сказало видение, что послано Богом сообщить о падении Иерусалима на девятый день от этого, и чтобы уже сейчас начали молиться с двойным усердием, держали пост и прошли под стенами крёстным ходом.

Так мы и сделали. Взяли хоругви и с песнопениями босые двинулись вкруг города. Я сам был во главе и нёс обретённое копье. А со мною локоть в локоть клирик Арнульд Шокесский, что после стал патриарх Иерусалимский ибо не на него направила свои чары змееязыкая Лилит и он сохранил веру. И с нами был Пётр Амьенский, что кличут Пустынником. То-то потешались неверные, глядя сверху на наше моленье! Насмехались и кидались нечистотами, этим ещё больше разогрев нашу ярость и Священный гнев.

Остаток дня и всю ночь строили камнемечущие орудия и осадные башни, и тараны, забрасывали фашинами и землёй городской ров, и к утру всё было готово. Копейщики Боэмунда Тарентского за ночь наловили сарацин, решив проверить работу камнемёта, обезглавили неверных и зарядили головами пращу. Знатно полетел за городские стены наш подарок насмешникам! Я злорадовался, глядя на город с холма Сион, где мой сеньор граф Раймунд Тулузский разместил своё войско, и припоминая осажденным наши страдания, как вдруг заметил двух смуглых женщин на крепостной стене. С ними были три девочки лет десяти или меньше, чумазые и простоволосые. Ведьмы начали колдовство, а обслуга нашего требушета всё никак не могла наладить меткий бросок.

Где-то в городе закричал муэдзин. Завыл еврейский шофар. Одна ведьма, что постарше, поставила девочек на колени, встала сама и стала бить в бубен. Вторая, что казалась мне моложе, принялась танцевать. Она извивалась как змея под своей белой одеждой и размахивала руками с надетыми на ладони кимвалами. Черные косы и голые руки переплетались, и казалось, что у неё восемь рук или змеи извивались вкруг головы. Каждое движение сопровождалось тонким звоном, который едва доносился до нас. Как я потом узнал, это были крохотные бронзовые бубенцы, вплетённые в браслеты на запястьях и щиколотках. Время от времени она ударяла в кимвалы и тогда резкий звук разносился над городом и долиной. Юные весталки ловили невидимых демонов, что сыпались с кимвал и бросали их в нашу сторону. Солнце над Иерусалимом поднималось, откликаясь на звуки бубна и кимвал. Это было ужасно, но и прекрасно одновременно. Мы все словно окаменели, наблюдая бешеную пляску на заре.

Но вдруг у городских ворот на горячем фризском жеребце появился рыцарь. Багряный плащ его развевался под порывами сводящего с ума ветра Хамсин. Всадник затрубил в боевой рог, призывая крестовую рать очнуться и взяться за дело. И всё зашевелилось вокруг. Заработали адские машины, полетели камни и горящие смоляные бревна. Тучи стрел закрыли небо, и я потерял из виду ужасную танцовщицу.

Осадные башни подтащили к стене. Оттуда высыпались отряды лучников и алебардистов, и пеших рыцарей с мечами. Смельчаки перебрасывали бревна и лестницы, и мостки, и ринулись на врага сверху. Снизу, прикрываясь щитами, уже бежали другие пехотинцы с приставными лестницами в руках. Стрелы и дротики сыпались на людей с обеих сторон, подобно граду. Арбалетные болты пробивали сарацин насквозь. А уж против тяжёлой алебарды кривой сарацинский меч ничего не стоил. Но самый ад для неверных начался, когда в бой вступило наше конное рыцарство!

Первым ворвался в город с севера мессир Готфрид Бульонский, круша всё на своем пути. Мой сюзерен граф Раймонд с отрядом тяжёлых рыцарей пробился с юга к западным воротам. Сарацины бежали в страхе, ибо один удар полутораручным мечом клал наземь до десяти неверных. Праведный гнев удесятирял силы рыцарей, у каждого на устах было имя Господа! Ну да, впрочем, много кто, как и я описывал этот ратный подвиг. Не стану повторяться. Одно что – закончилось к трём пополудни, к часу, когда и Господь наш отмучился за наши грехи.

Взявши крест в правую руку, вошёл и я в Иерусалим через распахнутые Давидовы ворота. Остатки городского гарнизона ещё прятались в цитадели, и мой господин вёл с ними переговоры. Спросив, не нужна ли помощь и получив ответ, что тамошний капитан полутурок-полугрек и знает по-французски, я оставил переговорщиков и решил подняться на стену. Что вело меня? Сам себе я не хотел признаться, что ищу прекрасную танцовщицу. Больше всего боялся, что она лежит, истекая кровью и я должен буду ей помочь. Боялся и хотел этого.

Сверху картина падения Иерусалима была ужасающей! Рыцари и пехота по щиколотку в крови ходили от дома к дому, грабя и добивая несчастных горожан и евреев. Кругом был ад и огонь! От синагоги тянулся дым и запах палёного мяса. Внимание моё привлёк багряный плащ. Это был всадник, возвестивший начало битвы. Тяжелые копыта его лошади ступали по мертвым телам, отрубленным головам, рукам и ногам. Всадник словно искал кого-то, поминутно нагибаясь из седла и разглядывая тех, кого топтал его конь. Я узнал рыцаря в багряном плаще!

Это был некий саксонский сеньор, который примкнул к нашей армии под Никеей. Однажды пришёл он к графу, объявив себя посланным специально к Сен-Жилю. Мессир тогда был сражён внезапной болезнью и лежал без надежды. Мы уже не чаяли видеть его живым. Дважды напомнил саксонец о себе, прежде, чем был допущен до разговора, и я сам слышал, как он произнес графу: «Будьте покойны, Вы не умрёте от сей хвори; я выпросил для Вас отсрочку, и теперь всегда буду при Вас».

Так и случилось. Этот храбрый рыцарь всюду был рядом в трудную и опасную минуту. Сражался спина к спине с графом и не раз прикрывал его в передрягах. Роста он был выше среднего, сложения крепкого, гибкий в поясе и ловкий в бою. Каждое утро, даже зимой, начинал с тренировки, имея в руках по мечу или размахивал алебардой. Часто подводили ему козу или свинью на убой, и он разрубал животное пополам одним ударом.

Что же искал саксонец в горящем Иерусалиме? Я пригляделся и остатки волос зашевелились у меня вкруг тонзуры. Меж копыт могучего коня скользил огромный чёрный змей с птичьими лапами, а всадник, нагибаясь, поддевал на пику очередную жертву и скармливал её аспиду, словно поощрял своего пса. Причём охотник не выбирал кто пред ним, одинаково безразлично втыкал копье и в неверного, и в христианина. А змей одинаково равнодушно рассекал клювом грудь и вырывал ещё тёплое сердце несчастного.

Внезапно рыцарь оглянулся и заметил, что я наблюдаю за ним со стены. Криво улыбнувшись, он повёл рукой, воздвигнув меж нами дымную завесу, словно задернул полог от чужого взора. Я протёр глаза, подумав, что всё померещилось мне, и пошёл далее, на ходу воображая, что будь у саксонца белый арабский конь, многие сочли бы его утром за видение Святого Георгия. Так оно и вышло позже! Человеческая память коротка, не прошло и полгода, как людская молва назвала чёрное белым.

Но вернёмся в горящий Иерусалим, где стоял я на крепостной стене и смотрел на наш лагерь, откуда утром взирал на танцовщицу. Куча трупов была мне находкой в этом месте. Средь них лежали три девочки с размозжёнными головами, убитые камнем из требушета, и старая ведьма с перерезанным горлом. Сколь не искал вокруг, не нашёл своей Лилит. Хотя тогда не знал ещё её имя, но в тайне надеялся, что жива и успела спастись. Оглядел с крепостной стены город и Сион, и разрушенную церковь Святой Марии Сионской и решил, что хватит с меня на сегодня, пора принести хвалу Господу. Долго молился за спасение души рабов Божьих, что пировали внизу в чужих домах, на костях хозяев. Никто не мешал мне. И то, было им чем заняться. После рассказывали, как горожан из подвалов выкуривали, мучали и грабили. Всех поубивали, от мала до велика. "О Иерусалим! Иерусалим! Избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели!" [3]

Сошед со стены уже в сумерках, двинул я, измучен долгим днём, в свою палатку. Однако заснуть мне не дали. Пришёл сержант от графа и позвал переводить. С какого языка не сказал: «Шипит чего-то баба, говор змеиный такой. Не понять о чём». Тут и замерло моё сердце в предчувствии. Сержант привёл меня в чей-то разграбленный дом близ Сионских ворот. Вошёл, боясь поднять глаза, крутя в пальцах чётки.

– А, брат Раймонд! Заходите! Вот, братья поймали ведьму, – сказал монсеньор, – не пойму на каком наречии шипит.

Бедная, как она пострадала! Платье было изорвано, волосы сбились. Глаз заплыл, губы разбиты и запеклись. Ногти сломаны, пальцы сочились кровью. Но жива! Моя Лилит!

– Кто ты, женщина? – не выдавая своей радости спросил я на латыни, потом на коптском наречии. Она молчала. Тогда я перешел на греческий. Она отозвалась на койне:

– Я Лилит из Баал-бека. Вы – латиняне называете этот город Илиополь, таковое имя дал ему Искандер Двурогий.

– Что ты делала утром на крепостной стене?

– Приносила жертву своей покровительнице Иштар и богу солнца Баалу. Просила пощадить… Меня убьют теперь?

– Что она говорит? – спросил граф с нетерпением.

Я перевел.

– А… Она из этих, храмовых общих жён! – Граф хорошо знал обычаи этой местности. Раньше он уже бывал в Палестине паломником и даже лишился глаза в драке с язычниками. – Спроси её, зачем она колдовала против нас?

– Говорит, молилась своему богу. Боится, что мы убьем её.

– Правильно боится, – заявил граф, – обезглавим её на рассвете. При всём народе.

Я обомлел. Если бы кто-то в этот момент заглянул мне в душу, он не нашёл бы там любви ко Христу. Лилит царила там. Страсть и лихорадочные мысли о спасении. Но странно, каким изворотливым становится ум, когда нужно решить дело к своей пользе.

– Мессир! – вкрадчиво начал я.

– Ну?!

– У меня появилась одна мысль. Возможно она покажется вам интересной. Позвольте мне попробовать обратить эту женщину. Направить её на путь истинной веры и добродетели. Христос велел нам прощать, и в честь победы мы могли бы проявить милосердие, даровав язычнице жизнь и торжественно окрестив. А вместе с тем показать, что Господь прощает пришедших к нему с раскаянием. Если до утра она не откажется от своих богов, тогда и казним.

– Хм… А это хорошая мысль, брат Раймунд. Почти такая же хорошая, как та, с копьём. Я должен обсудить это на совете. Сейчас я уйду, братья-рыцари уже ждут меня. Предстоит решить, кто возглавит Иерусалим. А ты пока займись ею. Утром посмотрим, кто остался в живых из евреев и сарацин. Чем больше окрестим, тем лучше. Я уверен, мы сможем убедить их прийти к истинной вере через святое крещение. А монахи распишут наше милосердие и разнесут по миру.

С этими словами граф вышел, сказав своему оруженосцу, что тот должен исполнять мои указания. Я ликовал, уверенный, что мне удастся обратить Лилит и вырвать её из лап смерти. Кажется, ликование так отчётливо отразилось на моём лице, что испугало девушку. Она подобрала ноги и забилась в угол. Оруженосец сеньора ринулся было к ней, чтобы вытащить, но я остановил его.

– Ты свободен, сын мой. Я справлюсь сам. Только принеси нам воды умыться.

Он ушёл, прикрыв за собой дверь. Волнение моё достигло предела. Лилит была полностью в моей власти.

– Не бойся, Лилит, я тебя не трону! – Сказал я приблизившись и дрожащими руками гладя её по голове.

– Что сказал рыцарь? – спросила она.

– Если ты не примешь крещения, тебя завтра убьют.

Она закрыла лицо руками и, показалось, всхлипнула. Где мне было понять, что ведьма начала свою игру?!

– Ты же согласна принять Христа в своё сердце? Я помогу тебе подготовиться к таинству.

– Я согласна. Что нужно делать? – сказала женщина, обняв мои колени и доверчиво глядя снизу.

Признаться, я был обескуражен, думая, что придётся убеждать её, всю ночь читать молитвы во славу Господа. Вошёл оруженосец, поставил ведро с водой и снова вышел, странно посмотрев на меня. Я достал платок, намочил и стал протирать лицо Лилит, всё больше распаляясь. Она, кажется, почувствовала моё состояние, схватила и поцеловала мою руку. Потом встала, подошла к ведру, подняла волосы узлом и, стоя ко мне спиной, опустила платье с плеч. Я обомлел. Вся кожа от шеи до пояса, словно страница книги, была заполнена незнакомыми письменами. Раньше я видел у язычников похожим образом нанесённые на тело рисунки, но их было немного, и они изображали какого-нибудь зверя или птицу, которому поклонялся дикарь. Здесь же был осмысленный текст с буквицами и красными строками.

Словно не замечая моего замешательства, Лилит начала мыться прямо над ведром. Потом оторвала от подола висящий лоскут, обнажив ноги почти полностью. Я с ужасом увидел, что и бёдра выше коленей исписаны тем же убористым текстом.

– Как мне обращаться к вам, святой отец, – почти спокойным голосом спросила Лилит через плечо.

– Раймунд. Меня зовут Раймунд, как и графа…

– Хорошо, Раймунд, – с улыбкой в голосе произнесла Лилит, поставила ногу на походное сиденье и принялась мыть расцарапанное колено. – Сколько у нас времени? Мы успеем до утра?

– Предуготовление займёт несколько часов… – пробормотал я, не помня себя, так она была соблазнительна, несмотря на синяки и ссадины.

– Тогда пора начинать. – Лилит уже стояла рядом и смотрела на меня в упор. Грудь и живот этой женщины покрывали мерцающие под кожей письмена.

– Спрашиваю тебя, Лилит из Илиополя, – хриплым от волнения голосом начал я, – отрекаешься ли ты от греха, чтобы жить в свободе детей Божиих?

– Отрекаюсь, – ответила ведьма и провела ладонью по моей щеке.

– Отрекаешься ли ты от соблазнов неправедной жизни, чтобы грех не господствовал над тобой?

– Отрекаюсь, – Лилит обвила мою шею своими змеиными руками и провела языком по губам. Что это был за язык! Рассечённый вдоль он имел два кончика!

– Отрекаешься ли от сатаны, виновника и князя греха?

Внезапно дверь распахнулась и вошёл саксонец.

– Так-так-так… Что тут у нас? – Спросил он и перешёл на какой-то незнакомый мне шипящий щёлкающий язык, – тхуши мотхэ кхыш нгутьяг акхэ, Лилит?

Она отвечала ему, улыбаясь, как старому знакомому. Словно знала, что он придёт и ждала его. Я стоял рядом совершенно ошарашенный. Саксонец взял девушку за подбородок и впился в разбитые губы долгим поцелуем. Когда оторвался, я увидел, как кровь стекала на подбородок Лилит. Саксонец повернулся ко мне:

– Правда, она прекрасна, святой отец? И невинна! Но что же ты замолчал? Продолжай! Что там дальше? Веруешь ли ты в Бога, отца всемогущего, творца неба и земли? – спросил он и сам же ответил, – верую, верую. Веруешь ли ты в Иисуса Христа, единственного его сына, Господа нашего, рождённого Девой Марией, страдавшего и погребённого, и воскресшего из мёртвых? Конечно, верую!

Не переставая говорить, саксонец снял плащ, расстегнул пояс и… вошёл в меня, слился очертаниями тела, закипел одной кровью. Это было восхитительно! Я почувствовал прилив сил, расправил плечи и взглянул на свои руки – предо мной были руки солдата, всё ещё держащие чётки, мощные пятерни, привычные к мечу. Этими руками я отбросил чётки и прижал к себе Лилит.

– Веруешь ли ты в Святого Духа, святую Вселенскую Церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение тела и жизнь вечную? – Прошептал саксонец моими губами прямо в бархатное ушко Лилит.

– А сам что ответишшшь, отшшше? – Игриво улыбаясь прошипела ведьма.

Голова моя пошла кругом и далее я ничего не помню. Только после рассказали, что ворвавшиеся братья-рыцари застали меня лежащего навзничь, и ведьму, сидящую на мне верхом.

Дальнейшее было как в смутном сне. Кинули меня в темницу на покаяние, на хлеб и воду. Но ни того, ни другого не надо было мне, просил я лишь хлыст чтобы истязать себя день-деньской и чётки, что отбросил в час колдовства. Брат Арнульд Шокесский был настолько добр, что заступился за меня перед рыцарями. Но лучше бы они убили меня на месте. Ибо дальнейший путь мой был полон горя и страданий.

Неделю изводили меня допросами. Главным обвинением было, что я сам дал разрешение диаволу использовать моё обличье для срамного дела. Потом три дня правили суд надо мной, насилу признали, что нечистый может использовать образ человека без его согласия. За нестойкость в вере запретили меня в служении, но призвали свидетелем к суду над ведьмой – вести запись, ибо дело так широко разошлось, что требовало публичности.

И началось. Как мучили мою Лилит, как истязали – не описать здесь! Рвали ногти, кололи пикой, ущемляли соски… Созналась бедняжка во всём. Как овладел ею сатана, как сожительствовала с ним, как предуготовлялась колдовать против нашей армии… А заодно и все обряды богопротивные, что скрытно в Баал-беке проводили, все описала. И я был тому допросу свидетелем и немым соучастником, ибо принял обет молчания. Закончилось тем, что сняли кожу со спины её живьём, как вещественное доказательство, а письмена сочли диавольскими. И сделали из кожи пергамент, а Лилит мою приговорили сжечь на праздник Воздвижения Креста Господня, ибо вина её доказана, и она созналась, и в книге Исход на этот счёт указано «Не позволять колдунье жить».

И вот настал день казни. С утра начали приготовлять костёр из сухих олив и окончили к полудню. Получился высотой с коня. Братья и князья, и народ собрались за городской стеной; священники присутствовали с босыми ногами в церковных одеждах и с хоругвями. Притащили Лилит мою, привязали к столбу. Брат Арнульд спросил её по-гречески раскаивается ли она. Она кивнула и взглянула на меня. Я не мог снести её взгляд, такая боль и мольба была в нём, что опустил глаза с молитвой. Брат Арнульд прочёл над ней из Иоанна: «Я – виноградная лоза; вы – ветви. Если вы останетесь во мне, а я в вас, вы принесете много плода; без меня вы ничего не сможете сделать. Если ты не останешься во мне, ты подобен ветке, которую выбрасывают, и она засыхает; такие ветки подбирают, бросают в огонь и сжигают». Ему подали факел, и он зажёг.

По сухой погоде и с сильным ветром огонь был высок и больше не видел я мою Лилит и её мучения, только страшный вой раздался и вылетела из огня ночная птица сова и с криком улетела в сторону гор. Тут я и потерял сознание вновь…

Мой дорогой читатель спросит, а куда же подевался саксонец, который и был истинный виновник, сиречь сам сатана, у которого множество обличий. Видел я его лишь один только раз, когда изгнанный скитался по городу в нищете и беспамятстве, не решаясь вернуться ко братие. Нищ, оборван и нигде не мог найти приюта. Ночевал с бродягами, собирал милостыню и отбросы на пропитание. И вот явился предо мной в ночи конь чёрный и всадник в багряном плаще приставил меч ко груди:

– Ты ли, оборванец, тот самый расстрига Раймунд?

Я кивнул, ибо с тех пор не нарушал обета молчания.

– Помнишь ли Лилит?

Я кивнул вновь обречённо.

– Теперь иди к лазаритам, что открыли больницу у Стефановских ворот. Там служи днём, а вечерами пиши, что вспомнишь из книги Лилит. Ибо по твоей вине важное утрачено – ты и восстанови! Помни, времени у тебя осталось мало! – Он порылся в сумке, что была приторочена к седлу, достал нечто и бросил мне. – На, вот. Пригодится тебе вскорости.

Засмеялся и ускакал, пришпорив коня. Я рассмотрел его подарок. Это был медный нос, что носят прокажённые, которые уже лишились своего, думая, что тем не отпугнут здоровых. Да только при виде сего самые смелые готовы бежать подальше в ужасе. Что хотел сказать саксонец своим подарком я понял позже, когда сделал, как он велел – явился к братьям-госпитальерам, что трудились во славу Святого Лазаря, прервал обет и рассказал о себе. Они по милости своей взяли меня в обслугу, ходить за больными и прокажёнными. А там вскорости и обнаружилась моя болезнь…

Но знаешь ли, дорогой мой читатель, я ведь не только воспроизвёл по памяти рисунки на теле ведьмы. Я перевёл! Не веришь? Читай…

«По приходе его ударял Фесмофорес по плечу Пастофориса, поставленного извне на страже, а тот давал знать об ученике ударом в двери входа…

____________________________________________________

[1] Требуше́т, также требюше (от фр. trébuchet — «(рычажные) весы с коромыслом») — средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов

[2] Ливр - от лат. libra, римской единицы веса, до сих пор является названием фунта на современном французском. Не путать с денежной единицей.

[3] Евангелие от Луки, гл. 13.34

Исход

… и выходили они ночью тайно из города в долину мёртвых. И приходили они в дом бога, что окружен был обелисками и сфинксами и гробницами. И подносили новому Пророку питье Оимеллас, говоря ему при этом, что теперь кончились все искушения»…

Иса, низший писец при храме царственного Тхота, что в Хемену, отложил ари[4] для чёрных чернил и взялся за другое писало. Привычно разметил новую строку, обмакнул в красную краску и вывел первую букву. Однако продолжить ему не дали. В пер-анх[5] стремительно вошёл старший писец Ахмос и два вооруженных нубийца – храмовые охранники сау. Ничего хорошего визит не предвещал, Иса побледнел всем телом.

– Попался, презренный иврим! Твои козни раскрыты! Ур Джхутиэмхотеп ждёт тебя. Возьми с собой всё, что успел украсть в храме.

Иса трясущимися руками собрал гести[6] и папирусы в льняную сумку, опустив глаза, боком двинулся к выходу.

– Встань прямо, раб! – Рявкнул один из сау, ощупал, не скрывает ли арестованный под схенти нож. – Повернись! Иди вперёд.

Ису провели через мрачный колонный зал, открытый внутренний дворик и вывели за монументальный бехнет[7] храма. Оказавшись в общем теменос[8], сау толкнул писца направо – в сторону небольшого старого храма-усыпальницы Божественной восьмерки. Кхерихеб[9] храма Тхота, жрец небесной пары Кук и Каукет Джхутиэмхотеп сидел у стены с изображением людей-лягушек и сам был похож на своих богов. Оливковая кожа, лысый череп со старческими пятнами, слезящиеся глаза, беззубый рот, с улыбкой, растянувшейся от уха до уха.

Иса упал на колени, прижался грудью к земле и вытянул руки. Ахмос взял сумку писца, вытряхнул содержимое. Перед Джхутиэмхотепом упали несколько скрученных рулонов папируса. Жрец поднял один с надписью «Рунуперетэмхэру»[10] на внешней стороне.

– Встань, Иса, не бойся, – прошамкал старик, – если правдиво ответишь, зачем ты брал священные папирусы, я не отправлю тебя под суд.

– О, возвышенный, я ничего не украл! Я только взял, чтобы переписать.

– Разве тебе не говорили, что нельзя ничего выносить из храма?

– Говорили, о возвышенный.

– Зачем же ты нарушил запрет?

Иса молчал, опустив глаза. Старый жрец жестом велел Ахмосу и страже убраться. Они неохотно повиновались, отошли в дальний конец нефа.

– Поговорим наедине, – Джхутиэмхотеп понизил голос, – Ахмос давно следит за тобой, мой мальчик. Но я пропускал его доносы мимо ушей, ведь ты мне не чужой. Помнишь, ведь это я вытащил тебя из мастерской, где твои соплеменники день напролёт мнут тростник, чтобы получилась бумага? Ты видел их руки?

– Да, мой господин.

– Сколько живет раб на плантации папируса?

– Недолго, мой господин.

– Кто научил тебя читать и писать?

– Вы, мой господин.

– Ты сыт, сидишь в чистоте и удобстве. Сколько ты берёшь с родственников умерших за одну Рунуперетэмхэру?

– Дербен серебра.

– Твой отец должен полгода работать, чтобы получить столько.

– Нет конца моей благодарности вам, мой господин.

Джхутиэмхотеп развернул свиток. Тексты заклинаний восхождения умершего к свету, те, что по традиции кладут в саркофаг, написаны скорописью, изрядно урезаны. Взяты только самые известные. Рисунков и виньеток нет. Место для имени свободно – вписывай любого. Жрец пробежал глазами главное – «Взвешиванье сердца». Список из сорока двух грехов, от которых отрекается умерший, Иса сократил до десяти заповедей, что-то объединил, упростил, перефразировал. Проще говоря, это заготовка, которую можно достать и продать в любой момент, когда понадобится.

– Зачем заклинание сократил?

– Всё равно никто не читает. Одни не умеют, другие не хотят. Чем короче папирус, тем дешевле. Люди довольны. Не жалей мертвых, жалей живых[11].

«А он хитёр, – подумал жрец, – сумел поставить дело на поток. Так Рунуперетэмхэру доступна даже беднякам».

– Что ещё успел тайно переписать?

– Несколько медицинских папирусов, календарь Исет, папирус кхерихеб Ахмеса[12], Устав каменщиков, Пророчество Неферти…

– И посвящение в жрецы…

– И посвящение в жрецы, – эхом ответил Иса, опустив глаза.

– И их сокращал?

– Нет. Важное. Писал слово в слово.

– Разве наше письмо понятно людям иврим?

– Теперь понятно. Я перевёл.

– Где брал свободный папирус?

– Очистил старые, что вы приказали сжечь.

– Зачем твоему народу наши знания и традиции?

– У нас ещё нет своих.

– У вас и земли своей нет.

– Будет. – Иса исподлобья сверкнул на старика горящим взглядом. Тот молчал, прикрыв веки. Сцепил на впалом животе пальцы, крутил большими. Только это движение выдавало, что жрец не спит, мучительно думает. Наконец Джхутиэмхотеп заговорил:

– Когда исход?

– Откуда… – вздрогнул Иса, – тебе известно, о возвышенный?

– После жабьего нашествия все знают, – улыбнулся старик.

– Как только будем готовы… и Пар-о разрешит.

– Сколько вас?

– Может три жабы[13], может пять…

– Это много…

Жрец взглянул в сторону храмовников. Сау присели на корточки, вели разговор о новом оружии из белого металла, что не чета бронзе, прочный и дольше держит заточку. Один из охранников видел такой прямой и легкий меч у людей моря, и показывал другому отличия на своем хопеше[14]. Ахмос стоял, прислонившись к колонне, делал вид, что терпеливо ждёт, но, наверняка, прислушивался. Джхутиэмхотеп нарочито громко произнёс:

– Вернись в библиотеку, Иса. Пять раз перепиши «Восхождение к свету» без сокращений. Принеси жертву Тхоту пять дербенов серебра. Сегодня ночуешь в храме. Это будет твоё послушание. Завтра на рассвете скажу, что я решил.

Жрец поднял руку, показывая охранникам, что разговор окончен. Иса опять упал на колени. Ахмос, а за ним и сау, подошли.

– Я наложил наказание на писца. Сегодня он останется в храме. Завтра на рассвете, после жертвенной церемонии я решу, что с ним делать. Все свободны.

Сау увели Ису. Следом, не скрывая досады, ушёл Ахмос. Джхутиэмхотеп встал, из-под руки посмотрел на работу Хнума, бога вечернего солнца. Приближалось время жертвоприношения. Старческой шаркающей походкой жрец направился короткой галереей к ступеням пруда. «Как быстро летит время, – думал Джхутиэмхотеп, – казалось, ещё вчера я отвечал за набор и обучение храмовых писцов. А вот теперь старик, и гожусь только заметать следы после вечерней жертвы».

Двадцать раз взошел Сотис с тех пор, как жрец пожалел маленького смышлёного мальчика иврим и взял его себе в услужение. Как-то само получилось, что мальчишка оказался в одном классе с будущими жрецами самой известной в Та-Кемет школы Кхер-Хеб. «Ничего, – думал тогда Джхутиэмхотеп, – кто-то должен разводить чернила, зачищать папирусы, затачивать ари». Любознательный способный ребёнок быстро овладел простейшим письмом и стал задавать правильные вопросы. Тогда жрец поручил ему рутинную переписку и сортировку старинных папирусов. Парень отлично справлялся. В какой-то момент он стал просто незаменим в пер-анх. Работы было много и все привыкли, что безотказный Иса всегда готов взяться за самый сложный перевод.

Джхутиэмхотеп миновал галерею, спустился по ступеням к храмовому пруду, вошёл в воду по щиколотку, намочил руки, наскоро омыл лицо, бритый череп, грудь, подмышки, вышел и поторопился назад, в храм Божественной восьмерки. Старик спешил, чтобы успеть подготовиться к вечернему жертвоприношению, не встретив у пруда жрецов Тхота. Однако мерные звуки большого храмового барабана, гулко зазвучавшие над теменос, застали его на лестнице. Процессия, состоящая из тридцати жрецов во главе с верховным, под завывания чтеца и россыпь трещоток двигалась к пруду на вечернее омовение.

Джхутиэмхотеп прижался к стене галереи, чтобы пропустить кавалькаду, сложил руки на груди и опустил глаза. Он не видел, как верховный жрец храма божественного Тхота слегка повернул голову, завидя старика, поманил пальцем одного из приближенных и что-то шепнул ему. Когда толпа прошла и Джхутиэмхотеп двинулся дальше, его догнал низший жрец кхем-ка, служивший у верховного на посылках.

– О почтенный Ур Джхутиэмхотеп, служитель места истины Божественной восьмерки! Верховный жрец, светлейший Ур Хорасаисет просит вас присоединиться к нам в принесении вечерней жертвы царственному Тхоту.

– Да будет так, – ответил старик.

Богатая вечерняя жертва Тхоту не шла ни в какое сравнение с жалкими подношениями Божественной восьмерке. Финики, ячменное пиво, три мешка муки, связанные гуси, пять мешков бобов, десять хлебов… Хорасаисет пафосно и напыщенно вёл церемонию, обливаясь потом под леопардовой шкурой, звеня тяжелыми золотыми, богато инкрустированными драгоценными камнями ожерельями и браслетами.

Джхутиэмхотеп вместе со всеми падал на колени, ложился на пол, побивал себя в грудь, вскрикивал ибисом, а сам думал, что староват для такой ревностной службы. Ему привычнее у себя – в храме Божественной восьмерки.

Отец Джхутиэмхотепа, и отец отца были жрецами восьми богов-лягушек, уверяли, что ведут от них свой род, что храм Божественной восьмерке был здесь всегда, лишь достраивался и перестраивался время от времени. Однажды дед рассказал Джхутиэмхотепу как рядом с усыпальницей начали возводить дом бога Тхоту. Люди понемногу приучались жертвовать новому божеству, но не отвернулись от старых традиций. Поэтому ни один из сепатов[15] не решился закрыть старый храм. Нун и Наунет, Хех и Хаухет, Кук и Каукет, Ниау и Ниаут оставались самыми любимыми и почитаемыми богами-прародителями.

Но старики один за одним уходили в Дуат[16]. Теперь остался только он, Джхутиэмхотеп, последний жрец одной из божественных пар, по традиции отправляющий жертвы в старом храме, и всё ещё отвечающий за писцов в храме Тхота. Тридцать раз взошёл Сотис после того, как великий Хапи[17] отобрал у Джхутиэмхотепа сына. Больше детей у жреца не было…

Верховный жрец закончил, опечатал наос[18] с фигуркой Тхота. Пятясь к выходу замёл за собой следы, и с утомленным видом вышел в колонный зал. Подручные помогли снять ритуальный наряд, зажгли факелы, принесли кресла для беседы. Джхутиэмхотеп терпеливо стоял, наблюдая за этим праздником тщеславия. Он не любил Хорасаисета, присланного из Фив, тот выпячивал свою святость напоказ, окружил себя доносчиками и подхалимами.

Наконец, верховный жрец отослал подручных и обратился к Джхутиэмхотепу:

– Здоров ли ты, о почтенный хранитель места истины Божественной восьмерки? Да живёшь ты вечно! – Хорасаисет упал в кресло, но старику сесть не предложил. – Я призвал тебя, почтеннейший, чтобы поведать планы сепата Аханахта.

Верховный жрец взял паузу, отпил из кубка, поданного молодым жрецом с чрезмерно подведенными глазами, красиво уложенным юношеским локоном и женственной походкой. Джхутиэмхотеп отметил, как Хорасаисет, беря кубок, накрыл рукой пальцы красавца, как быстро храмовники обменялись взглядами.

– В трудные времена довелось нам жить, дорогой Джхутиэмхотеп. Ты знал, что дикари на востоке называют нашего царя Пар-о?

– Да, приходилось слышать.

– Говорят, иврим собрались покинуть Та-Кемет. Ты веришь в это, дорогой брат? Им, видите ли, перестал нравиться наш уклад и наши боги… Они говорят, богов слишком много! Они хотят поклоняться одному… своему.

Джхутиэмхотеп молчал, пытаясь понять куда клонит верховный.

– Мицраим – вот как они называют землю, которая дала им всё. По имени какого-то иврим, вышедшего на берег из лодки. Из лодки, мой дорогой брат! Их жрецы уверяют, что это их бог создал океан в наказание за грехи, а наша Божественная восьмерка прилетела потом… В яйце! То есть, иврим старше нас – кеми? Ну если они уже успели наделать грехов и лодок? Ты понимаешь, дорогой брат, куда это может завести?

Джхутиэмхотепу было интереснее, куда ведет Хорасаисет.

– Мы должны сплотиться вокруг нашего царя. Это понимают все вокруг. Всё идёт к тому, что пора назвать единого бога, которого признáет весь Та-Кемет. Пусть это будет великий изначальный Амон Ра – бог всего сущего, бог солнца. Один бог, один царь, один народ… Единая страна с севера на юг…

– Это мудрое решение, – ответил старый жрец, – возможно, оно поможет покончить с междоусобицей.

– Здесь, – продолжил верховный, – в стенах теменос храма Тхота будет воздвигнут новый храм. Наш достопочтимый сепат открыл сердце молодому царю, и по его просьбе решил посвятить этот храм Амону.

– Да будет славен в делах молодой царь!

– Я рад, что мы едины в мыслях. Однако расширить храмовую территорию сепат не позволил, поэтому новый храм будет возведён на месте усыпальницы Божественной восьмерки, из её освящённых камней, – возвестил Хорасаисет, глядя прямо в глаза старику.

Джхутиэмхотеп молчал, стараясь осмыслить сказанное.

– Ритуал протягивания веревки перед началом строительства пройдет в праздник Опет, – продолжил Хорасаисет, – царь посетит Хемену и сам вобьет в землю колья. До этого времени усыпальница должна быть разобрана, место расчищено. А ещё раньше нужно вывезти останки Божественной восьмёрки в Фивы и захоронить на холме в главном храме Амона. Времени остаётся немного, надо поторапливаться. Насколько торжественно пройдёт последнее путешествие Божественной восьмёрки зависит от вас, почтеннейший Ур Джхутиэмхотеп. Жду вашего решения через два дня. Я закончил.

Джхутиэмхотеп механически поклонился верховному и развернулся, чтобы уйти.

– Да… – окликнул его Хорасаисет, – напомните мне, почтеннейший, какая пара в Божественной восьмёрке отвечала за тьму перед рассветом.

– Кук и Каукет, – вполоборота ответил старый жрец.

– Пусть вместо них в Фивы прибудут Амон и Амаунет. Так у нашего бога появится родословная.

***

Джхутиэмхотеп поднялся на заре, омылся, принёс жертву Божественной восьмёрке и едва закончил, как один из вчерашних сау привёл Ису. Старый жрец отпустил охранника и обратился к писцу:

– Приветствую тебя, мой мальчик. Как ты спал?

– Спасибо, о возвышенный, я почти не спал. Выполнял твой наказ. Папирусы готовы. Могу я уйти в город?

– Куда ты торопишься? Побудь со стариком. Предчувствую, вскоре мы расстанемся навсегда.

Иса переступил с ноги на ногу. Старый жрец похлопал ладонью рядом с собой, приглашая писца присесть. Он повиновался.

– Что ты скажешь, Иса, если я отдам тебе несколько копий старинных папирусов, повествующих о начале всего сущего. Это будет подарок тебе, мой мальчик. Дело в том, что усыпальница вскоре будет разрушена, и я не хотел бы, чтобы священные тексты пропали.

– Скажу, что я в смятении. Кто осмелится поднять руку на храм Божественной восьмёрки?! Кто способен на такое кощунство?!

– Время, мой мальчик, время стирает следы прошлого. Иногда чужими руками. Возьми их, – Джхутиэмхотеп протянул писцу сумку со старинными папирусами, – я уверен, ты сможешь сохранить старые тексты и осмыслить их. Я чувствую большую силу за твоим народом. Пусть всё сбудется, как вы хотите.

Иса развернул один из папирусов. На виньетке крылатое яйцо парило над водой острым концом вниз, а свернувшийся кольцом крылатый змей окружал эту композицию. Писец прочёл несколько первых строк: «И явилось яйцо над водами и вышел из него Нун и усмирил океан. И вышел из него Хех и сократил пространство. И вышел из него Кук и осветил мрак. И вышел из него Ниану и ничто стало всё…»

– Спасибо… отец…– Иса свернул папирус и встал.

Джхутиэмхотеп поднялся следом и потёр глаза, они слезились больше обычного, кажется, ветром надуло песчинку. Иса поцеловал руку старого жреца. Джхутиэмхотеп обнял писца. Они постояли так несколько минут, и Иса ушёл, не оглядываясь.

Как только он скрылся, от тени ближайшей колонны отделилась фигура человека выше среднего роста с широкой плетёной перевязью через мускулистое плечо. Обут человек был в сандалии из воловьей кожи, бёдра закрывала схенти из грубой шерсти карминного цвета. На шее и запястьях красовались непривычные людям кеми амулеты из морских раковин. На смуглом скуластом лице тёмная шелковистая борода. Короткий меч, или, скорее, длинный кинжал белого металла, прятался в сшитых из шкуры зебры ножнах, укрепленных на поясе. Весь вид этого человека, гибкая грация движений, походка враскачку, необычная одежда и оружие выдавали в нём чужестранца, скорее всего, наёмника из рода шерданов.

– Ты звал меня, последний служитель места истины Божественной восьмерки?

– Разве? – Невозмутимо спросил Джхутиэмхотеп. – Впрочем, ты вовремя, Апоп[19]. У меня есть для тебя работа. Видел мальчишку иврим?

– Да. Давно за ним наблюдаю.

– Сможешь сохранить его ради истины?

– Это будет трудная работа, жрец, твой писец не ищет лёгких путей, – усмехнулся шердан.

– За трудную работу больше платят.

– Хорошо, старый хитрец, я присмотрю за ним. А ты, я вижу, уже приготовился взвесить своё сердце?

– Нет. У меня ещё есть неоконченные дела.

– Ну что ж, не забудь позвать, когда соберёшься на свидание с Осирисом.

– Позову, когда соберусь.

Шердан скрылся за колоннами. Джхутиэмхотеп потёр глаза, помассировал мочки ушей, оглядел пространство перед храмом и убедился, что никто не следит за ним. Не спеша прошёл вдоль внешней стены, в одной из ниш нашёл отверстие-отдушину, сунул туда руку и вытащил конец верёвки. С усилием потянул на себя, привязал снизу за встроенное в стену бронзовое кольцо. Потом произнёс заклинание Божественной восьмерке и вошёл в усыпальницу. У входа в святилище нащупал сбоку скрытый механизм, нажал. Тяжелые створки из ливанского кедра медленно открылись, жрец вошёл в святая святых и затворил за собой двери.

Долго ждал, пока глаза привыкнут к темноте, зажигать лампады не захотел, вскоре солнце должно было встать под нужным углом. Так и вышло. Первый робкий луч проник откуда-то сверху, через щель на крыше, и осветил просторное высокое помещение с выступающим в центре округлым возвышением выше человеческого роста, расписанным заклинаниями. Только имея недюжинное воображение можно было догадаться, что это тупой конец огромного, на две трети зарытого в землю яйца. Луч медленно прополз по стене, пробежал по округлой поверхности, и, наконец, коснулся верхушки, места, где у настоящего яйца расположен под скорлупой воздушный мешочек. Кристалл, укрепленный в самой верхней точке вспыхнул, помещение озарилось ровным голубоватым светом.

Джхутиэмхотеп подошёл к тёмному, тускло поблескивающему боку. Провёл рукой по поверхности. Слегка постучал ладонью. В ответ услышал гулкий звук. Яйцо было полым внутри. Жрец начал тщательно ощупывать поверхность. Это продолжалось довольно долго. Наконец, старик что-то почувствовал, и стал царапать скорлупу на уровне груди пока полностью не очистил небольшой участок от краски и затвердевшей пыли. Едва различимая на тёмной металлической поверхности, была пиктограмма – глаз. Джхутиэмхотеп протёр его полой своего схенти, собрал сколько мог слюны и плюнул прямо в зрачок.

Несколько секунд полной тишины чуть не повергли старика в отчаяние. Но вдруг почувствовалась сначала легкая, а затем всё усиливающаяся вибрация. Возвышение медленно поворачивалось, одновременно приподнимаясь, словно кто-то огромный выкручивал его из земли. Вскоре яйцо показалось до половины, и перед жрецом открылся округлый вход. Старик ступил в плоский, на толщину человечьего тела тамбур капсулы с разметкой для четырехпалых ладоней на внутренней стене. Внешняя перегородка немедленно закрылась. Старик приложил руки к разметке. Холодный пар с резким запахом объял жреца со всех сторон. Через минуту клубы пара всосались в едва приметные отверстия у пола, и отворилась внутренняя дверь.

В тесном конусообразном помещении вокруг стола с диковинными пиктограммами сидели восемь существ, очень похожих на людей. Однако форма головы и черты лица существ были не совсем человечьи. Они напоминали рептилий. Ящериц или, скорее, лягушек. Четверо мужчин и четыре женщины, чьи черты были тоньше, фигуры более хрупкие. На руках, лежащих в подлокотниках кресел по четыре пальца. На женских лицах крепилась маска в виде хоботка. Старик склонился над одним из существ, чтобы разглядеть получше. Он уже понял, что перед ним саху, восемь божественных мумий.

Джхутиэмхотеп обошёл вокруг стола. Всё было необычно вокруг – незнакомый материал стен с множеством непонятных знаков и символов, кресла с углублениями по форме тела каждого из сидящих за столом. Удовлетворив своё любопытство, старик начал искать что-то конкретное – нишу, о которой говорилось в старинном папирусе. Вскоре он различил её среди многочисленных линий на стенах. Провёл рукой по жёлобу арки, и часть стены ушла внутрь, оставляя углубление, которого едва хватило, чтобы вжаться в него. Текучая обшивка всосала худое тело старика. Яйцо дрогнуло и начало медленное, но всё ускоряющееся вращение вокруг своей оси, постепенно ввинчиваясь в землю. Вскоре только рыхлая воронка в центре святилища выдавала место, где стояло яйцо. Солнце миновало зенит и в усыпальнице воцарился первозданный мрак.

________________________________________

[4] Ари - калам, тростниковая трубочка для письма.

[5] Пер анх - дом жизни (библиотека, помещение для работы писцов, школа).

[6] Гести - палетки для краски

[7] Бехнет - главный пилон (ворота) храма.

[8] Теменос - территория вокруг главного храма, огороженная стеной из кирпича-сырца.

[9] Кхерихеб - главный писец и хранитель священных книг.

[10] Восхождение на свет - Книга мертвых

[11] (древнеегип) М хатеб мету, хатеб анху

[12] Древнеегипетское учебное руководство по арифметике и геометрии

[13] Одна жаба - 100.000

[14] Хопе́ш - серповидный бронзовый меч

[15] Сепат - руководитель провинции.

[16] Дуат - в мифологии Древнего Египта загробный мир.

[17] Хапи - Нил

[18] Наос - буквально “дом бога”, скрытая часть храма.

[19] Апоп - змей, олицетворяющий мрак и зло

Копьё Лонгина

Юный послушник ордена лазаритов Бодуэн Подкидыш взял свечу и поднёс её к лампаде, что теплилась под крестом у небольшого алтаря. Стемнело, а он так зачитался, что почти забыл, зачем здесь. Пару раз присел, разминая колени, подошёл к постели и заглянул в страшное безносое лицо умирающего.

– Господи Иисусе Христе, вверяем тебе раба твоего Раймунда и молим тебя, Искупитель мира, прими милостиво его в Царствие твоё и одари вечной радостью, ради Своего милосердного сошествия с небес, – произнёс Бодуэн скороговоркой, перекрестился и снова встал на колени у молитвенника.

Агония брата Раймунда затянулась. Магистр госпитального приюта для прокажённых отец Иоанн поручил послушнику дождаться конца и скрасить последние часы умирающего христовым словом. В первый день Бодуэн проявил рвение, двенадцатичасовое бдение и усердная молитва с коротким перерывом на перекус – это тебе не дрова колоть, не воду таскать для кухни, не мытьё и обработка ран гниющих заживо подопечных. Стой себе на коленях, читай молитву. Однако скучно.

На другой день Бодуэн, сменив брата Дориана и дождавшись, когда звуки его шагов утихнут, задался вопросом, чем так знаменит этот брат-отшельник, что удостоился круглосуточной службы в отдельной келье. Обычно умирающих укладывали внизу, в общем дормитории на соломенных тюфяках. Бодуэн осмотрел низенький столик в углу, заглянул под кровать, пошарил под подушкой Раймунда. Ничего. Снова встал коленями на генуфлекторий[20], вздохнул. Молитва на ум не шла. Послушник оглядывал келью пядь за пядью, в надежде, что глаз зацепится за что-нибудь необычное. То, что тайник должен быть, говорило странное предчувствие. И ещё любопытство, почти детское чувство, когда мир полон загадок и волшебство видится даже во сброшенных на пол стоптанных башмаках.

– Эй, брат Раймунд, ты меня слышишь?

Умирающий лежал беззвучно. Бодуэн встал, взял со стола зеркало на ручке, поднёс к лицу прокажённого. Стекло слегка запотело.

– Этак я здесь надолго застряну, – произнёс послушник, а про себя подумал: «Хоть бы уж отошёл быстрее. И сам отмучился, и меня освободил».

Повернулся, неловко задел локтем подставку под молитвенник. Она покачнулась, и в косом луче от окна Бодуэн заметил, что одна из плиток под генуфлекторием прилегает к полу неплотно. Послушник выглянул в коридор. Никого не было – обед – все в трапезной. Через полчаса келарь – брат Валахия принесёт перекусить и Бодуэну, а пока он отодвинул подставку, поддел плитку и достал из-под неё скрученные пожелтевшие листы. Развернул, начал читать и забыл обо всём! Когда брат Валахия принёс миску с похлёбкой и кусок хлеба, Бодуэн едва сдержался, чтобы не вытолкать медлительного толстяка побыстрее прочь.

Какие удивительные события! Какая яркая жизнь! Короли, графы, благородные рыцари! Героические битвы, прекрасные женщины и таинственные незнакомцы… Это вам не прозябание на городских задворках в приюте для прокажённых. Но даже если бы Бодуэн, бросив всё, пустился за приключениями, ничего подобного ему не светило. Родителей своих он не знал. Какой-то «добрый самаритянин» пятнадцать лет назад подбросил корзину с новорожденным под дверь приюта Святого Лазаря. Монахи дали ребёнку христианское имя, вырастили, научили грамоте и письму.

Бодуэн придвинул свечу поближе и продолжил чтение. «Харон принимал погребаемого в свою лодку…»

– Так-так-так… Что там? Что-нибудь интересное? – раздался голос от двери.

Сердце Бодуэна оторвалось и полетело в про́пасть, листы исповеди рассы́пались по полу… Послушник механически ухватил последний лист и сунул его в рукав. У двери стоял высокий широкоплечий человек в белом плаще с зелёным крестом на груди.

– Я… не хотел…

– Хотел, хотел, – негромко ответил вошедший, – спасибо, что помог найти исповедь. Могу я войти?

– Конечно, входите, сеньор.

– Дай-ка мне, – незнакомец показал на рассыпанные по полу листы.

Бодуэн кинулся собирать, ни секунды не сомневаясь, что этот властный человек имеет право вот так войти и потребовать рукопись.

– Спасибо, Бодуэн, – ещё раз поблагодарил незнакомец, скручивая листы и намереваясь, кажется, уходить.

– Откуда вы знаете моё имя? – Опомнился, наконец, послушник. Он вдруг испытал отчаяние оттого, что вот сейчас этот уверенный в себе человек с серыми умными глазами выйдет, оставив Бодуэну ещё больше загадок, а пуще того, забрав последнюю надежду вырваться отсюда.

– Кто ж не знает нашего будущего короля, – широко улыбнулся незнакомец.

– Что, простите?

– Так, ничего. – Незнакомец подошёл к постели умирающего и заглянул тому в лицо. – Взгляни, Бодуэн, какая отвратительная безносая маска смерти. А ведь Раймунд был весьма привлекателен. И очень умён. Мог далеко пойти. Впрочем, он сам себя перехитрил.

– Вы знали его?

– Ха, можно сказать, мы были молочными братьями, – незнакомец мерзко подмигнул Бодуэну. – Ну так что, мой мальчик, ты хотел бы услышать, что на самом деле сделал этот человек и почему ему оказан такой почёт, несмотря на прискорбное положение, в котором он оказался, благодаря природной лживости?

– Да… – выдохнул Бодуэн.

– Ты точно этого хочешь? Многие знания – многие печали.

– Расскажите, сеньор.

– О! Любопытство – это то, что я больше всего ценю в людях! Благодаря любопытству я никогда не останусь без работы. Если бы ты знал, мой мальчик, скольких достойных людей оно сгубило безвозвратно. И всё же, я в третий раз спрашиваю тебя: ты всё ещё хочешь услышать историю хрониста Раймунда Анжильского, подарившего миру «Историю франков, завоевавших Иерусалим»?

– Да, сеньор, теперь ещё больше хочу!

– Хорошо, слушай. Я познакомился с Раймундом в те времена, когда он был так близко к сильным мира сего, что, будь на его месте любой другой, у него закружилась бы голова. Но не таков наш брат Раймунд. Уж он-то всегда сохранял ясный ум и трезвость мысли. Это он составлял договор между Византийским царём и графом Раймундом Тулузским. Это он стоял рядом с будущим властителем Иерусалимского королевства Готфридом Бульонским над горящим Иерусалимом. Его, Раймунда, Римский папа прочил в Иерусалимские патриархи вместо вора и мошенника Арнульда Шокезского. Хотя я лично никогда не понимал, чем лжец лучше мздоимца и почему одному уготовано сидеть на патриаршем престоле, а второму гнить в лепрозории. Но об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз.

Незнакомец опять склонился к лицу умирающего:

– Ну что, Раймунд, посмотри, чем наградил тебя Господь за твою веру.

Бодуэн с ужасом увидел, как веки прокажённого задрожали, с посиневших губ сорвался стон. Раймунд словно силился что-то сказать.

– Ладно, ладно, лежи уж. Не о чем жалеть. Всё тлен. Мы тут с Бодуэном немного поболтаем о жизни, а потом сядем с тобой на быструю лошадку и помчимся прямиком в преисподнюю. Там нас уже заждались.

– Но что сделал этот человек?! За что ему такие страдания?

– Ну, начнём с того, что по его милости погибли многие, включая одну бедную девушку, чья вина заключалась лишь в том, что она не знала, что такое христианская добродетель. Этот сластолюбец соблазнил её, оговорил и заживо сжёг. Впрочем, это так, частный случай. Зато другой грех посерьёзнее горячей вечеринки в кругу вакханок. Ты знаешь, конечно, о священной реликвии христиан – копье, которым римский центурион сократил мучения вашего пророка?

– Да. Оно хранится в Константинополе.

– Наивный мальчишка! А чьё копьё тогда лежит в Вене? В Риме? В Сен-Шапели? И это ещё не всё. Через сотню лет прекрасный образец древнеримской подделки найдётся даже в Армении! Думаешь, в Спасителя тыкали копьями все кому не лень?

– Я… я не знаю…

– Вот то-то же. Посмотри на него, – незнакомец кивнул на Раймунда, – ты думаешь, человек его уровня образования и осведомлённости тоже не знал? Конечно знал! Но движимый тщеславием и в сговоре со своим одержимым графом, он взялся внушить одному сумасшедшему в Антиохии, что тому явился апостол Андрей и указал место, где отыщется копьё. Надо ли говорить, что ржавый обломок римского копья, которым хозяйка на постоялом дворе выгребала угли из очага, он сам зарыл туда накануне? О! Как радовались простые малограмотные крестоносцы! Какое воодушевление и религиозный экстаз они испытали! И надо же такому случиться, что копьё обретено именно в Петров день! И именно накануне решающей битвы с войском Кеборги, когда или всё, или ничего. Плен и смерть или победа. Смотри, как это работает…

Незнакомец принялся загибать пальцы:

– Осада – голод – отчаяние – божий знак – одержимость. Вуаля!

Он поднёс мощный кулак к лицу Боуэна:

– Голодные крестоносцы бросались на турок как безумные, с криками «Caelum denique!» и «Deus vult»[21].

Незнакомец взял Бодуэна за руку и достал из его рукава спрятанный листок рукописи. Пробежал глазами и с удовлетворением хмыкнул.

– А не учили тебя, мой маленький послушник, что брать чужое – нехорошо? Ну да ладно. Раймунду тоже внушали: «Кто обманет одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Бодуэн готов был провалиться не сходя с места, так ему было стыдно и страшно.

– И что же теперь с ним будет, сеньор?

– О, не стоит его жалеть, мой юный Бодуэн, начинай тренировать своё сердце. Совсем скоро тебе тоже придётся отправлять людей на смерть ради призрачных идей и для сохранения своего богатства.

– Но у меня нет никакого богатства!

– Пока нет. И не будет, если останешься здесь, среди гниющих тел и скучных монахов.

– Но куда мне идти?! У меня нет ни дома, ни родителей, что приютили бы меня и направили.

– Родители есть у всех, малыш! Даже у меня. Ты правда хочешь узнать, кто твоя мать?

– О, да!

– Трактирщица из Яффо, готовая раздвигать ноги перед любым, кто подарит ей солид. А вот насчёт отца задачка потруднее, – незнакомец закатил глаза, словно перебирая в памяти варианты. Наконец, он нашёл нужное и издевательски улыбнулся, – сказать, кто отец?

– Нет, – угрюмо ответил Бодуэн.

– Я вижу, ты быстро учишься и уже усвоил из Экклезиаста – кто умножает познания, умножает скорбь.

– Не смейтесь надо мной, господин! Лучше научите что делать. Я готов ходить за вашим конём, стирать вашу одежду, умею готовить еду, научен грамоте. Заберите меня отсюда!

– Хорошо, Бодуэн! Ты преисполнился страданием, и достоин узнать, что даёт человеку наслаждение земной славой и богатством. Но пообещай, что отдашь мне то, за чем приду в своё время.

– Да что мне отдать, коли у меня ничего нет?!

– Пока нет! Но если будешь слушать меня, не пройдёт и полгода, как всё изменится. Так что, обещаешь? – Незнакомец протянул Бодуэну руку.

– Да! – Горячо ответил послушник и вложил ладонь в протянутую длань.

Удерживая руку мальчика, незнакомец хищными белыми зубами стащил перчатку с левой руки и Бодуэн с отвращением увидел на мизинце длинный, остро отточенный ноготь. Ловко и почти без боли незнакомец погрузил его в вену на запястье Бодуэна. Выступила густая багровая капля. Незнакомец обмакнул в неё указательный палец и быстро растёр кровь на дёснах под верхней губой, с наслаждением прикрыв глаза. Бодуэн стоял ошарашенный.

– Простая формальность, мой юный друг. А теперь слушай, что я тебе скажу. Королева Мелисенда скрытно подыскивает двойника и компаньона своему сыну – молодому королю Балдуину. По возрасту и телосложению ты весьма подходишь. На рассвете иди во дворец. Проси, чтобы тебя провели к капитану дворцовой стражи. Скажи, что есть важное сообщение для королевы. Стража немного помурыжит тебя, но потом придёт капитан. Объясни ему, что этой ночью ты увидел во сне короля Балдуина. Он велел явиться во дворец, так как выбрал тебя в компаньоны.

– И мне поверят?!

– Капитан – нет. Этот старый лис верит только в собственный меч. Но он обязан доложить о тебе королеве. Вот когда тебя отведут к ней, постарайся произвести хорошее впечатление, королева любит послушных мальчиков. Улыбайся, будь вежлив и обходителен. Расскажи ей правду, что сирота и воспитывался в монастыре, что не боишься тяжёлой работы, но предпочитаешь читать и узнавать что-то новое, что чтишь Господа, любишь молиться и регулярно причащаешься. Королева Мелисенда добра и набожна. Я думаю, ты ей понравишься.

– И это всё? Стоит так сказать, и я буду жить во дворце?!

– Чего ж тебе ещё? Люди легковерны. И, кстати, будь готов, что иногда тебя будут использовать, как мальчика для битья. Юный король не слишком послушен и совсем не хочет учиться, однако бить его нельзя, для экзекуций понадобится кто-то другой. А сейчас иди, разбуди отца Иоанна, скажи, что брат Раймунд отдал Богу душу… хм… умер, одним словом.

– Но ведь он ещё не умер!

– Так ведь и ты ещё не дошёл.

______________________________________

[20] Генуфлекто́рий (лат. genuflectorium) — индивидуальная подставка для коленопреклонения и размещения священных книг. Используется во время молитвы дома или в храме.

[21] (лат.) Наконец-то в рай! Этого хочет Бог!

Сердце князя

Мрак и смятение царили в ставке главнокомандующего Дунайской армии генерал-фельдмаршала князя Александра Александровича Прозоровского, всех российских орденов кавалера. Уже с начала августа, как перебрались за Дунай и встали лагерем против Мачинского гирла, боевые офицеры стали замечать, что его сиятельство тогось, заговаривается, а то вдруг возьмёт, да и замолчит, глядя в угол. А сегодня и вовсе, не закончив рекогносцировки, вдруг простился со всеми, сказав что к утру помрёт, удалился к себе и призвал врача.

Штабные не понимали, как быть. Платов, со свойственной его натуре простотой, покрутил у виска и присвистнул. Засс сделал вид, что так де и надобно. Адъютант Красноруцкий вскочил на коня и поскакал в полевой госпиталь. Посередь операции ввалился к доктору Багрянскому и заторопил того, чтоб заканчивал, да шёл быстрее в палатку к князю – занемог.

Доктор взбеленился, велел катиться ко всем чертям, а если заняться нечем, так пусть сядет корпию пощиплет, и нервы успокаивает, и перевязывать будет чем. И впрямь, раненых после Бабадака и Тульчи было много. Доктор со второго числа толком не спал. Всё резал да шил, резал да шил. Однако собрался с силами, велел фельдшару самому закончить с полумертвым канониром и вышел из палатки.

Красноруцкий, смутясь, стоял рядом.

– Поедемте, Михаил Иваныч? Негоже князю ждать.

– Обождёт, кровью, поди, не исходит, – ответил Багрянский, снимая заляпанный красно-коричневым фартук и подавая Красноруцкому ковш с водой, чтобы полил на руки.

Наконец собрался, сел на старенького госпитального мерина и Санчо Пансой потрюхал следом за Росинантом Красноруцкого в ставку, по пути вспоминая, как приходилось с Прозоровским видеться при других обстоятельствах, на допросе по делу Новикова. Заносчивый и грубый князь с масонами не церемонился, слов не подбирал… Ну да кончилось дело, чего теперь… Кто старое помянет, тому глаз вон.

Подъехали к палатке главнокомандующего. Красноруцкий вошёл, доложил, позвал Багрянского. Тот ожидал увидеть старика лежащим, но князь стоял одет, чуть не при всем параде и орденах. «И что всколотились? – Мысленно возмутился доктор. – Дуркует его сиятельство по старости лет. Прелести, не иначе».

– Здравствуйте Михаил Иванович, – сказал Прозоровский, – а вы сильно изменились.

«Да и вы не помолодели», – хотел ответить Багрянский, но промолчал, а только пожал плечами, дескать, что ж такого, поболе пятнадцати лет минуло с последней встречи на допросе.

– Я призвал вас, чтобы спросить… – князь потёр щеку, – только вы вопроса моего не пугайтесь. Дело ваше закрыто давно, а кто старое помянет, тому глаз вон.

Багрянский молчал, думая, что вот ведь какова русская поговорка, на все случаи годна.

– Спросить… да… – продолжил Прозоровский. – Очень удивлён был, увидев вашу фамилию в нашей Дунайской компании.

Князь точно стеснялся чего, не решался вести беседу дальше, но собрался, да и выпалил:

– А какой ступени вы масон, Михаил Иваныч? Кажется, третьей? Я к тому, что вам, как доктору, работа параскиста должна быть известна?

Багрянский опешил. Он и думать забыл, что когда-то клялся на крови в готовности потрошить людей на манер египетских погребальных жрецов. Кишок наружу ему теперь хватало и без масонских заклинаний.

– Зачем вы спрашиваете, ваше сиятельство? Неуж забыли наши показания?

– Не забыл, помню. И имя ваше тайное помню, господин Чаи-Исе-Иму. И волшебное слово, после которого вы мне повиноваться должны. АДОН, кажись. Что? Сработало? Вон как вы побледнели. Ну да ладно. Я не про то… Нынче мне умереть назначено… Да вы не морщитесь, господин Багрянский… Вы и знать не знаете о каких материях я с вами сейчас речь поведу. Ваши масонские мистерии детскими бирюльками покажутся. Так вот. Нынче ночью прошу вас здесь рядом заночевать, адъютанту я скажу. Как только почуете суету да движение, смело входите, я, видать уже готов буду или при издыхании. Открывайте грудь, кишки там, печонки сами знаете… А про сердце отдельно скажу – доставайте и прямиком вот сюда – в этот кубок.

Князь протянул Багрянскому серебряную, старинной чеканной работы чашу, инкрустированную рубинами и изумрудами, на богатой малахитовой ножке. Доктор принял роскошный сосуд, крутил его в руках и не знал, что ответить. Князь тем временем продолжал.

– Так вот. Если что увидите странного, не столбенейте, знайте своё дело – сердце внутрь и вся недолга. Накрывайте крышкой. Вот и она. И до утра читайте молитвы за упокой моей души, кубка из рук не выпускайте, кто б чего вам не говорил и как не уговаривал. Молитвы-то знаете? Молитвослов возьмите, чтоб не растеряться умом, ежели кто пугать начнет. Только вы не пугайтесь. Это всё иллюзия одна и до вас касательства не имеет. А уж наутро – отправляйтесь в Киев, в Лавру, там своё дело туго знают, отпоют и отчитают честь по чести. И местечко найдут. Все Рюриковичи там по полкам хранятся.

– Да с чего, ваше сиятельство, вы взяли, что вам сегодня умереть? – Наконец заговорил Багрянский.

– А с того, что это не вашего ума дело, Михаил Иванович. Да вы не пузыритесь, не пузыритесь… Здесь дело древнее, долги крови, так сказать, которые вам простым знать не надо. Ну так что ж, не испугаетесь? Всё сделаете как велю? А я сейчас распоряжение напишу, чтобы вашему роду деревеньку отписали в посмертии моём.

– Не надо деревеньку!

– Ну нет, так нет. Но отблагодарю всё равно, не отвертитесь. За сим не стану вас задерживать, а к полуночи прошу быть. Нижайше прошу. Право, очень обяжете.

– Ваше сиятельство, может лучше за попом послать, раз такое дело? – Обернулся доктор выходя.

– Нет уж, батенька, поздно. Сам справлюсь. Идите, да помните – в полночь.

Багрянский вышел ошарашенный. На вопрос Красноруцкого: «Ну как он?», ответил невпопад:

– А что, штабс-капитан, постель-то рядом для меня найдётся?

– Найдем, как не найти, – ответил удивленный Красноруцкий.

С тем и ушёл масон третьей ступени Чаи-Исе-Иму искать полкового священника, чтобы помолиться на всякий случай и сон грядущий. Время было уже шесть пополудни, дьяк вёл службу у тополя под открытым небом. Пришлось Михаилу Ивановичу вечерню отстоять с солдатами да подумать в какой разворот его опять жизнь занесла.

В восемь Багрянский был у палатки главнокомандующего. Денщик накрыл по-походному – свиной окорок и кукурузную джендру с овечьим сыром. Сказал, местные все так едят. Доктор не капризничал, за это дали ему бутыль красного вина из запасов какого-то беглого турка. А ещё говорят, турки вина не пьют – коран не велит, как же! Только уполовинив бутыль, Михаил Иванович чуток расслабился, а так как три ночи почти не спал, то и запросился быстрее постелить ему, как обещали, рядом с палаткой главнокомандующего.

Погода стояла чудо как хороша. Дневная жара спала, густое тягучее масло южной ночи заливало алые всполохи догорающего заката. Им на смену мчались Персеевы вестники, чертя по звёздному небу огненные полосы. То ли змеи разбегались с отрубленной Горгоновой головы, то ли искры от меча героя долетали в бессарабскую степь сквозь века и расстояния... Полевой лагерь понемногу затихал, вздыхал, кряхтел и кашлял на ночь, возился, устраиваясь поудобнее, подложив под голову нехитрый солдатский скарб. Вдали слышалась перекличка часовых, да трещал в костре хворост, подброшенный домовитым денщиком.

Багрянский лежал на телеге, заложив руки за голову и считал хвостатых небесных странников, коих в этом августе было особенно много. На втором десятке сбился и заснул мертвецким сном. Снилось, что стоит он за полотняным пологом фельдмаршальской палатки, но видит сквозь, словно чрез мелкую рыбацкую сеть, а слышит и того лучше.

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем.

Багрянский узнал голос князя. Тот стоял на коленях перед походным молитвенником и читал отходную. А вот голос другого собеседника был доктору незнаком.

– Ну всё штоль, ваше сиятельство. Готов?

– Молчи, окаянный, дай закончить.

– Время вышло! Не стану больше ждать! Иль забыли, как в прошлом разе пришлось Лизаньку забрать? Может вам и Аннушку не жаль?

Князь покрыл себя крёстным знамением и сказал: «Готов!» И тут же, откуда ни возьмись, со всех сторон поползли в палатку черви, да много так, длинные, вёрткие! Багрянский почуял, как один полез ему в сапог, другой – в рукав, просунулся под мышкой, вылез в ворот и намерился юркнуть в ухо. Михаил Иванович едва успел пресечь и запрыгал на месте с ноги на ногу, давя нечисть сапогом.

Князю везло меньше. Черные гибкие полоски облепили его, залезли повсюду – в рот, в ноздри, в уши, охватили запястья, приковали к столбу, что поддерживал полог. Внезапно вдалеке раздался утробный гул, похожий на слоновий клич или лосиный рёв во время гона. Багрянский безотчотно задрожал, представляя, какой величины должен быть зверь, чтобы так звучать.

Зашумели огромные крылья, палатка затряслась на ветру. Казалось сейчас откинется полог и войдет чудище огромно, стозевно… Но ворвался козёл, и встал на задние копыты. Вокруг распространилась страшная вонь мертвячины, мокрой псины и блевотины. Странная, страшная ехидная морда козла была повёрнута назад. Словно кто-то свернул ему шею, да так и оставил. Изо рта меж жолтых зубов свисал чорный мёртвый язык, а по всей шкуре ползали белые мушиные черви. Козёл отряхнулся, сея опарышей вокруг, подмигнул Багрянскому и вошол внутрь. Перекрутился на месте так, что копыта оказались теперь сзади, а морда смотрела князю в лицо, нагнулся и воткнул рога ему в живот. Медленно вёл он голову вверх, разрезая грудину и рёбра. Довёл до сердца и вдруг отпрянул, словно поражонный.

Багрянский и сам остолбенел. Живое алое сердце билось под старинным чернёным серебром. Козёл приблизил поганую свою морду и уставился на сие диво.

Снаружи снова раздался рёв и тяжелые шаги. Полог отдёрнулся, в палатку заползла огромная голова на змеиной шее. Козёл заторопился отойти от князя. Змей с орлиным клювом и чорной чешуёй меж тем всё продолжал вползать, занимая все пространство вокруг кольцами. Оказавшись подле князя чудище подняло голову и горящими глазами уставилось на серебряный обруч. Понюхало, зашипело и поддело его клювом. Серебро потянулось и лопнуло с таким острым звуком, что Багрянскому заложило уши и он проснулся.

Вокруг было безмолвно, доктор словно оглох. Встал с телеги, похлопал ладонями по ушам, потряс пальцами в слуховых проходах – звуки вернулись. Доктор вынул Брегет и повернул циферблатом к луне. Жолто-синим фосфорным осветило стрелки – четверть первого. Багрянский прошол в палатку. У полога спал денщик, одетый, только рядом стояли его сапоги. Михаил Иванович перешагнул через ноги и вошол к князю. Тот лежал навзничь у столба в центре. Доктор взял руку Прозоровского, жилку на запястье не почуял. Достал спичку, чиркнул над лицом князя. Почудилось, быстрый чорный червь скользнул из ноздри и скрылся в траву.

Багрянский перекрестился, вышел, ткнул денщика:

– Вставай, братец, помер князь.

Денщик сел, полупав глазами, стал спешно натягивать сапоги.

– Неси воды, свечей, буди адъютанта, будем резать. Да священника зови, пусть молитвенник второй захватит, скажи для меня.

Денщик побежал, как велели, а доктор вновь вошол за полог. Стал жечь спички, оглядываясь, искать подсвешник. Вдруг огонёк выхватил из мрака живое лицо со змеиными вертикальными зрачками и мигнувшим на светý третьим веком. Багрянский от внезапности выронил спичку. Медленно падая, она озарила французский военный мундир и блестящие офицерские сапоги.

– Шли бы вы, доктор, – свистящим шепотом произнес незнакомец, – незачем вам тут.

– Кто вы?! – Вскрикнул Багрянский, и дрожащими руками попытался зажечь новую спичку, они всё ломались.

– Того вам знать не надо.

Незнакомец уверенной походкой враскачку подошол к лежащему телу, склонился, ощупал раздвоенным змеиным языком мёртвое лицо и принялся расстёгивать камзол на груди мертвеца. Багрянский стоял поражонный. На счастье, вбежал денщик со свечами, притащился священник, всё завертелось, и незнакомец отступил в тень со злым выражением на смуглом скуластом лице. Странно было то, что чужого вроде бы никто, кроме Багрянского, не замечал. Потому и Михаил Иванович не стал указывать никому на присутствие человека в мундире французского лейтенанта от инфантерии. Да и не до того стало.

Сдёрнули постель с княжьего ложа, уложили покойника, раздели. Денщик принёс ведро воды, адъютант чашу и докторский кофр. Багрянский попросил всех отступить и начал. Всякий раз, поднимая глаза от работы, он упирался взглядом в злой взгляд незнакомца, который как-бы размножился, был и слева, и справа, делал доктору недобрые знаки, кривил лицо. Вплоть до момента, когда Багрянский опустил сердце князя в серебряную чашу чорт морочил его. Но как только Михаил Иванович закрыл крышкой кубок, незнакомец исчез, погрозив напоследок кулаком. Почудилось, что мёртвый князь с раскрытой грудью вздохнул с облегчением и улыбнулся краем губ.

К восходу все формальности были закрыты и даже делегация провожающих тело, составлена. Не мешкая, белым днём повезли Прозоровского в Киев. Гнали так, чтоб успеть до появления запаха. Впрочем, набитый полынью князь признаков разложения не выказывал. По пути Багрянский всё молчал, только чашу с сердцем держал подле себя. А Красноруцкий, как окончательно рассвело, заметил, что доктор стал сед, как лунь.

Всё сложилось, как князь и планировал. Монахи приняли Прозоровского, завёрнутого в белую простыню, покрытого российским флагом. Чашу унесли особо. Обратно в лагерь Михаил Иванович не вернулся. Сказывали, остался в Пещерах послушником, а вскорости принял иноческий сан.

В память о главнокомандующем царь в войсках на трое суток траур объявил. Все бумаги князя велено было доставить в специальную синодальную комиссию. После что в архив ушло, а что отдали дочери Анне Александровне. Та отправила всё в семейную библиотеку – в Никольское.

Грот

Разбирая эти бумаги и старинные книги, я иногда читал Косте то, что меня заинтересовало. Он внимательно слушал. Понимать тексты было довольно трудно. Никогда раньше я не встречался с дореформенной орфографией, со всеми этими Ѣ, Ѳ, Ѵ, I, ъ. Значения некоторых слов я вовсе не понимал. Однако гравюры и эстампы, иллюстрирующие тексты, были настолько необычны и таинственны, что приходилось подолгу зависать над некоторыми, рассматривая их. Костя тоже пытался что-то разглядеть, низко наклонялся над страницей, почти задевая носом рисунок.

Выглядело это нереально круто, словно ожившая египетская мумия искала свою судьбу на пожелтелом рисунке. Я жалел, что не взял из дома фотоаппарат, и однажды сделал набросок карандашом на последней странице французской книги 1823 года. Она называлась «Panthéon égyptien, collection des personnages mythologiques de l'ancienne Égypte, d'après les monuments». Автор Жан Франсуа Шампольон, если я правильно прочёл, мы ещё только начали изучать французский.

Этот фолиант был отлично проиллюстрирован. Такого количества изображений древнеегипетских богов я не встречал раньше нигде. Четверо из них, с лягушачьими головами, стоящие в ряд, попарно со своими жёнами, как две капли воды походили на нашего Саббаха. Под рисунком значилось по-французски Оgdoada Hermopolis. По мне, все четверо были на одно лягушачье лицо, только росписью одежды немного различались. Однако у каждого было своё имя, а под одним, которого звали Dieu des ténèbres Cook, кто-то приписал карандашом: Богъ мрака Кукъ (тотъ, кто прѣдшествуетъ свѣту).

Кажется, на третий день, когда Костя ушёл на перевязку, я наткнулся на книгу с таким же яйцом на обложке, что и на потолке в гроте. Это был старинный гримуар под названием «Древний и изначальный устав Мемфиса-Мицраима». Гравюры с изображением мистерий и масонских посвящений увлекли меня. Я забыл о времени. Внезапно из-за стеллажа вышел Строгов. От неожиданности я выронил книгу и чуть не сорвался вслед за ней с дубовой стремянки, на которой сидел. Строгов подхватил гримуар, бегло пролистал его, и криво улыбнулся.

– Просвещаешься, электрик? – Спросил он. – Старая ведьма уже повысила тебе градус? Назначила Подмастерьем? Давай, давай, ещё каких-нибудь девяносто лет, и ты – Великий магистр Ордена болотной лягушки.

Он рассмеялся. Мне же было не до смеха. Горящие глаза и хищные белые зубы Строгова пугали меня.

– Ты мне нравишься, герой-электрик, я не хочу отправлять тебя в колонию для несовершеннолетних, только поэтому всё ещё вожусь с тобой. Даю тебе последний шанс. Расскажи, что вы делали, чтобы запустить адскую машинку.

Он ухватился за опорные стойки лестницы.

– Какую машинку? – Спросил я и подобрал ноги.

– Не строй из себя дурачка! Как вы открыли вход в подземелье? – Он встал на нижнюю ступеньку.

– Ну… Мы открыли дверь ключом…– Я перебрался повыше.

– Это ты уже говорил. Где вы взяли ключ? – Строгов начал неспешно подниматься. Я непроизвольно пятился наверх.

– Стащили у Вилды Францевны.

– Та-а-ак…

«Хренак, – подумал я, поняв, что сижу на самой верхней площадке и дальше – только взлетать, – если Кыш рассказал ему всё, то какого чёрта он ко мне пристал? Нет, тут что-то не так».

Лицо Строгова было рядом. Я чувствовал его горячее дыхание.

– Ну! Говори! Что замолчал?!

Хлопнула дверь, кто-то вошёл в библиотеку.

– Игорь, – раздался голос Вильды, – вы здесь?

Я хотел отозваться, но Строгов зажал мне рот. Острый отполированный ноготь его мизинца впился в щёку. Ещё минута и Строгов придушил бы меня. Я бился как муха в паучьих лапах. Лестница ходила под нами ходуном. Второпях приткнутый на край полки гримуар сорвался и с шумом грохнулся на пол.

– Игорь? – Вилда стояла под лестницей и принюхивалась. Строгова нигде не было. – Здесь пахнет серой. Почему вы не отзывались?

Она подняла книгу, полистала и поставила на полку.

– Пойдёмте, Игорь, повара сказали, что вы не выходили к ужину. Вам нужно хорошо питаться. Кажется, в ближайшее время вам понадобится много сил.

***

Каникулы подходили к концу, в школу начали стягиваться ученики. Большинство делало вид, что ничего особенного не происходит, когда мы с Кощеем входили в столовую, и тактично отворачивались, когда я кормил Костю с ложки или помогал одеться.

В последний вечер каникул я стоял у окна нашей комнаты на втором этаже и смотрел во двор, на парковку. Машины, дорогие и не очень, подъезжали, из них выходили ученики и их родители. Мамы, прощаясь, обнимали своих детей, отцы разгружали сумки с вещами и домашними гостинцами. Все были в приподнятом настроении, шутили и подбадривали друг друга…

Неожиданно я увидел Кыша. Он подавал мне какие-то знаки. Я быстро оделся и выбежал наружу. Однако ни во дворе, ни под окнами Кыша не было. Только я решил, что мне примерещилось, как заметил его тщедушную фигурку на дорожке, ведущей в парк. Я двинул за ним. Было уже довольно темно, его серое пальто едва различалось между деревьями. «Наверное, не хочет, чтобы нас видели вместе, – подумал я, – ищет укромное местечко, где переговорить». Я почти бежал, но расстояние между нами неуклонно росло. Что за чертовщина!

Внезапно кто-то схватил меня за рукав. Это был Строгов.

– Так-так-так… Решил свалить по-тихому? – Ехидно спросил он.

Я не нашёл, что сказать, просто дрожал от страха. Если бы он захотел, то мог придушить меня как цыплёнка. На глухой тёмной аллее никто не услышал бы нас.

– Слушай сюда, – сквозь зубы процедил Строгов, – завтра, во время линейки по поводу открытия новой четверти, зайдёшь к Вилде, возьмёшь ключ и принесёшь его к гроту. Я буду ждать тебя там. Понял?

Я что-то промычал, но Строгов уже не слушал. Он увидел что-то позади меня. Что-то очень опасное. Да я и сам почувствовал приближение угрозы. Знаете, вы всегда угадаете, что на вас летит локомотив, даже если стоите спиной и в наушниках. Я обернулся. Это был Сабанчин. Он мчался прыжками, так же, как в тот день, когда Кощея ударило током. Саббах был ужасен! Строгов запаниковал, выпустил меня, отпрянул, развернул за спиной огромные кожистые кобальтовые в муаровых искрах крылья, и взлетел, чудом увернувшись от атаки. Сабанчин выкинул вслед длинный липкий язык, но промахнулся и погрозил кулаком в чёрное небо.

Ещё мгновение и я упал бы обморок, но Саббах подхватил меня под мышку и потащил за собой.

Двигались мы очень быстро, рывками, словно работал стробоскоп, и через минуту оказались на тропинке, ведущей к гроту. По пути обогнали троих пацанов, в которых я узнал Кощея, Кыша и себя самого, двумя неделями раньше, когда мы шли на дело. Саббах промчался совсем рядом, но эти трое нас словно не видели, хихикали и подначивали друг друга. Просочившись сквозь закрытую железную дверь, мы оказались внутри грота, прямо перед каменным столом, за которым сидела Вилда. Она жестом пригласила присесть, сняла с одного из трансформаторов кипящий чайник, налила чаю и придвинула мне вазочку с малиновым вареньем.

– Ты, наверное, думаешь, что, чёрт возьми, тут происходит? Я поясню. Мы, я и мой фамильяр, – она кивнула на Саббаха, – защищаем вход в пространственно-временной портал. Он находится здесь, прямо под нами.

Она положила ладони на стол и тихонько похлопала по столешнице.

– Раньше, ещё в языческие времена, на этом месте было капище и приносились человеческие жертвы. Позднее владельцы усадьбы построили над входом грот и проводили здесь масонские ритуалы.

Я сидел и слушал, а Вилда продолжала рассказывать, что портал необходимо тщательно охранять от злых сил, иначе демоны начнут метаться туда-сюда из прошлого в будущее. Не ровен час, современные демоны объединятся с демонами прошлого, усилят их и смогут изменить историю. Вилда рассказала, как выбираются и назначаются специальные Стражи Равновесия, которые должны следить за местами перехода и не допускать без необходимости беготни туда-сюда.

– Я – один из таких привратников, – Вилда встала и продолжила рассказ расхаживая так, как она обычно расхаживала у классной доски. – Теперь о Строгове. Я не сразу узнала этого демона. Однако, он выдал себя. Это Даниэль-законник, один из сонма падших ангелов. Серьезный враг. Одно из воплощений змея в человечьем обличье. Если ему удастся завладеть хотя бы одним местом перехода, то его повысят в звании. А это уже следующий виток противостояния. Вы своей попыткой взлома невольно выдали тайное место портала, про которое, казалось, все уже забыли. Теперь его придётся защищать тщательнее. Но я уже стара и вскоре не смогу сдерживать натиск. Нам нужны новые, молодые силы. Всё, что произошло здесь, то, как ты себя вёл, показало, что ты прирождённый Воин Равновесия. Ты никого не выдал, спас друга, проявил сострадание. В награду я готова дать тебе выбор. Переместить назад в точку развилки, туда, откуда всё пошло наперекосяк. Ты можешь вернуться и всё забыть. Или остаться здесь, в этом срезе реальности, и продолжить наше дело.

Я был в растерянности и едва соображал. И хотя события последних дней доказывали, что Вилда говорит правду, я не мог решиться.

– А что с Кощеем? Если мы вернёмся, он станет прежним?

– Конечно.

– И всё забудет?

– Да, в ТОМ срезе реальности вы все продолжите жить как ни в чём ни бывало. Но в ЭТОМ срезе хронотопа, где мы пребываем сейчас, вернуть ему руки и речь не получится. До конца дней он останется инвалидом.

Я задумался, пытаясь представить время в виде слоёного пирога.

– Однако есть и хорошая новость, – продолжила Вилда, – нам крупно повезло, что всё произошло в один из немногих пригодных для волшебных метаморфоз отрезков в году. Именно сейчас, между Рождеством и Крещеньем, я могу сделать Константина твоим фамильяром, надо только назначить ему новую форму.

– А какие бывают? – Спросил я на всякий случай, боясь сознаться, что ничего не понял.

– Самая распространённая форма – кот. Обычный кот. Коты могут ходить, где им нравится. Люди любят котов. Они не вызывают у них подозрений.

– Я должен подумать… А мы можем спросить самого Кощея?

– Конечно.

Вилда улыбнулась и поманила кого-то. Из тени на свет вышел перебинтованный Костя.

– Как бы ты хотел жить дальше, мой мальчик, – спросила его Вилда, – как сейчас, или, может быть, предпочёл бы стать котом?

Кощей закивал.

– Отлично! Ложись сюда.

Вилда убрала чашки со стола. Кощей улёгся на бок и подтянул колени к животу. Вилда достала что-то серое и противное из кармана. Это был уже подвяленный кощеев язык. Директриса подожгла его прямо у себя на ладони, пеплом осыпала Костю, хлопнула в ладоши и завыла какие-то заклинания. Колонны загорелись ярким светом, электрические дуги стрельнули крест-накрест, и вместо Кости на столе оказался рыжий мейн-кун. Он потянулся, спрыгнул и потёрся о мои ноги.

– Костян, это ты? – погладил я кота и почувствовал, как заурчал у него внутри природный трансформатор.

И тут мне в голову постучала свежая мысль. Впервые за всё это время!

– Подождите, а могу я забрать с собой маму?

– Можешь. Но только в качестве ещё одного фамильяра. Я могу сделать её… например, совой.

– Ну хотя бы так, – сказал я, а сам подумал: «Если она будет совой, возможно, перестанет пить».

Вилда опять хлопнула в ладоши и завыла, электродуги стрельнули. Откуда-то сверху мне на плечо слетела сова и пребольно ущипнула за ухо. Я запустил пальцы под пёрышки на её затылке и легонько почесал. Сова тотчас успокоилась и прикрыла веки.

Внезапно из решётчатого окна на каменный пол с грохотом упала монтировка. Я аж подпрыгнул на месте. Кот зашипел и выгнулся дугой. Сова распахнула глазищи и зашипела вслед за котом. Вилда рассмеялась, кивнула Саббаху, тот взял монтировку и подал её мне.

– Ну что, мой мальчик, вот и твой меч. Держи его крепче!

С этими словами Вилда закружилась волчком и взлетела. А я поднял монтировку над головой. Электрические дуги стрельнули и впились в кончик монтировки, как в громоотвод. Огненный заряд пробежал по металлу, стёк на мою руку, пронизал всё тело и ушёл в землю. Я стоял ошарашенный и абсолютно целый. Плечи мои раздались, ноги наполнились силой, сам я как будто стал выше ростом, а в руках был настоящий световой меч, почти такой же, как у джедаев из «Звёздных войн». Вот это да! С таким оружием мне не страшен никакой Даниэль!

– Но это ещё не всё, мой мальчик, – устало приземляясь сказала Вилда Францевна. – Прежде, чем приступить, тебе надо многому научиться. И для начала, овладеть семью рыцарскими добродетелями. Согласен?

– Конечно! – Интересно, кто мог бы отказаться от такого предложения?!

– Тогда приготовься! Сейчас я отправлю тебя… – она закатила глаза, словно выбирая куда именно, – в Иерусалимское королевство. Там как раз формируют подходящую тебе по возрасту группу будущих рыцарей.

– А у меня получится?! – Засомневался я, стараясь вспомнить хоть что-нибудь про Иерусалимское королевство из школьного курса Истории Средних веков.

– Не боги горшки обжигают!

– Подождите, подождите! Всё так быстро, что я не успел понять, а что с Костяном? Ну в том, другом слое, где всё должно быть нормально?

Вилда рассмеялась:

– А ты хитрец, Игорь! Ладно, давай вместе взглянем на момент развилки.

И мы внезапно оказались в том злосчастном тридцатом декабря, в ту минуту, когда трое ребят вышли из флигеля, где располагалось общежитие для учеников частной школы «Никольское-Прозоровское», и пошли по тропинке на урок в центральный корпус. Я увидел, как под высокой старой липой наглый рыжий мейн-кун перегородил им дорогу. Кот Костян невозмутимо сидел между сугробами, щурился на робкий зимний восход и на себя самого в человечьем образе…

– Кыш! – сказал Кыш.

– Кис-кис, ­– сказал Кощей, каким-то десятым чувством понимая, что кот ему не чужой, – какой красавчик!

Кыш замахал руками, пытаясь отогнать кота. Тот зашипел, затянул боевую кошачью песнь и пошёл на обидчика в атаку. В ответ коротышка достал из-за пазухи огромный ключ и замахнулся. Внезапно с ближайшей ветки камнем спикировала сова, вырвала занесённый ключ и улетела в сторону пруда. Я и Костян из того слоя времени кинулись вслед за ней, и не заметили, как коротышка Кыш съёжился, уменьшился, потом ещё уменьшился, превратился в крысу, и хотел было юркнуть в щель цоколя главного корпуса, но не тут-то было! Рыжий охотник схватил крысу и был таков.

Через минуту я увидел, как мы с Костей очнулись, переглянулись и вернулись на тропинку, ведущую к школе. И то правильно. Опаздывать на урок к Вилде – то ещё развлечение. Заколебаешься отдуваться у доски, объясняя, как устроена ДНК. У меня заныл зуб, когда я представил, что парней ждёт алгебра, геометрия и французский язык. И это притом, что последний учебный день в году был коротким. Но тут я подумал, что это как-то неправильно. У Воинов Равновесия зубы ныть не должны. И сразу отпустило. Кроме того, у парней завтра начинаются каникулы, а мне предстоит учиться семи рыцарским добродетелям. Только бы знать что это такое.

– Ну так что там, с Иерусалимским королевством, – вздохнув, повернулся я к Вилде.

Она усмехнулась, и мы вновь оказались у каменного стола в гроте. Вилда произнесла магическое заклинание, хлопнула в ладоши и плюнула на столешницу. Ударили электрические дуги и стол взметнулся вверх, вытянув за собой цилиндрическую капсулу, напоминавшую светящийся лифт. Двери распахнулись, я вошёл.

– Передавай привет магистру Вартану, – крикнула Вилда вслед, – скажи, что я помню наши рассветы над Севаном. Будь осторожен, мой мальчи-и-ик…

Последнее «-ик» исчезло в грохоте сдвигающихся камней и утонуло в потоке ослепительного белого света, который, казалось, распылил меня на атомы…