Ангел с черной острогой

Титул

Соавторы благодарят: замечательного читателя Анну Ходош и барраярских форов, в немалом числе принимавших участие в построении военного общества Зиглинды;

Тиге, Сойку, Йокерита и Евгения Гурского за неизменно доброжелательную заинтересованность в процессе;

супругу и супруга соответственно, за мужество и терпение;

Александра Воробьева «Брюса» за то, что немного постоял у истоков;

в особенности же

Сергея Легезу, нырявшего в текст глубже и регулярнее всех и поднимавшего со дна вторые и третьи смыслы, ассоциации и коннотации, о которых мы,находясь в здравом уме, даже не подозревали;

и Тикки Шельен за песни Башни Rowan

Мы с тобой – два метерита, Люк. Никто нас не остановит…

Дж.Лукас

Слава тем, кто способен летать без намека на гибель, благо им пpоноситься по синему гладкому небу. А на наших плечах ангел чеpной остpогою выбил полосу опpавданья полету в волнистую небыль.

Башня Rowan

1. Турандот

С ума сойти, сколько звезд разом! Сколько их слетелось тут на погоны, верно, и в небе загорается не всякую ночь. Столько отцов, дядьев и старших братьев явились сегодня тешить родительскую и иную родственную гордость.

Девушка стояла в тени арки, а вокруг плескался, вскипал, бурлил выпускной императорский бал. Будто море, бросался к ее ногам и норовил утянуть на глубину. И какая-то часть ее сознания, несомненно, стремилась туда. Так бывает всегда, когда кажется, будто вся жизнь сосредоточена в другом месте, а ты только стоишь, беспомощная, среди скал, как в видеодраме.

Рассудок подсказывал «среди скал» и остаться. Тут, по крайности, хоть твердая почва под ногами, а там — бездонные глубины и коварные мели, и бури, что могут вознести, но скорее — измочалят и бросят. Как благоразумный человек, Натали отнюдь не спешила в воду. –

Но даже тяга войти по колено казалась опасной. Пытаясь справиться с ней, девушка и притормозила тут, внешне невозмутимая, как всегда, когда ей бывало страшно. А страшно было всю дорогу. Даже когда она всего лишь выбирала в прокате это платье, переливчато-стальное — для профессионального торжества военного космофлота самое, что называется, оно! — и когда выпрашивала у Никс ее босоножки на сумасшедшей шпильке… Никс нипочем бы не одолжила, если бы знала — куда. Но до сих пор все казалось не всерьез. Или же это рассудок протестовал против перемен. Против таких перемен, ибо жизнь отучила от веры в скорое и дармовое счастье. Внутри у Натали был такой кусок льда, что руки до плеч покрылись мурашками.

Можно было приехать вместе со всеми, с щебечущей стайкой других стюардесс, аэробусом от самого общежития, смешавшись с ними подобно веселому, легковесному пузырьку в шампанском. Позволить себе парить на тех же белых крыльях — ах! — Единственного Шанса обворожить юного энсина или, если повезет, даже лейтенанта — что намного серьезней, поскольку эти, в принципе, морально созрели для брака. Не единственного, если рассуждать здраво. Украшать собою выпускной бал Академии стюардесс Компании приглашали из года в год, и каждая надеялась подцепить тут принца. Аристократа, на худой конец, поскольку с принцами наблюдался явный напряг: молодой Император не мог жениться на всех сразу. К слову, он и вовсе жениться пока не собирался. Нет, Натали зачем-то потратилась на такси. Подругам-сослуживицам не нужно знать, что она тоже тут. Не сейчас, когда она даже не в состоянии правдоподобно наврать.

«Я могу истолковать прикосновение вашей руки, как диктует мне сердце?»

«О да, лейтенант, но только если вы имеете в виду именно этот орган».

Смех. Они засмеялись оба.

Сбоку от нее высилась панель Славы с лазерной гравировкой по стали. Сотни имен геройски павших. Вероятно, на всей Зиглинде не было более исторического места. Этих ежегодных балов Натали перевидала десяток по головидео, и увидит еще больше. Вживую она была тут впервые. Стоять у стены, как на витрине, в ряду других таких же, ожидая внимания: она не умела делать это весело. А от стюардессы что надо? Как раз чтобы весело и было. Ярмарка благородных невест проводится в другом месте. Юнцы сновали мимо: группами и по одному, с новенькими кортиками, с необмятыми погонами, выбритые в шелк, в тугих накрахмаленных воротничках и галстуках, которые они сорвут и попрячут по карманам не раньше, чем отъедут по домам их исполненные гордости родители. Судя по значительности взглядов, запоминали избранное ею место. Отмечали, что она стоит там одна. Оставляли на попозже, когда Император, в таком же новеньком кителе на плечах, такой же молодой и гордый, пригубит шампанское, чем избавит их от тягостной обязанности утолять жажду минеральной водой. Возможно, не стоило морочить себе голову, а разыграть общий, стандартный для стюардессы сценарий. Взять тепленьким первого попавшегося юного офицерика, и радоваться — повезло. Даже это было больше цены, которую Натали следовало за себя просить.

Это как земля под ногами. Надобно знать свое место, потому что все равно ведь рано или поздно укажут.

Другое дело — она пришла сюда не торговать и не сдаваться внаем.

Попытка приподняться на цыпочки и глянуть поверх всех этих голов была совершенно нелепой, поскольку пальцы ног и так едва касались земли. Натали прекратила эти потуги с улыбкой, какую сама она назвала бы нервной, а другие — те, кто ее не знал, а только мимо проходил — посчитали за беглую.

Никто не знал ее достаточно хорошо. Считалось, она холодна, как рыба.

Потом она их увидела.

Красивая пара: полковник ВКС средних лет и моложавая дама в неброских жемчугах. Уверенность и благожелательное спокойствие «тех самых» Эстергази. То, как стояла эта женщина… в самом центре Империи, если смотреть отвлеченно… именно это, напомнила себе Натали, называется у них аристократизмом. Это не просто дорогого стоит. Это — не продается. Да Эстергази, в общем, и есть центр Империи.

Пожилой джентльмен в парадном френче с регалиями расположился у колонны рядом с блистательной парой. Привилегии возраста и заслуг позволяли ему уже приступить к шампанскому, и лакей в белом смокинге стоял подле него недаром. Судя по репликам, которыми старик обменивался с офицером и дамой, да и по выражению лиц пары, он им не просто знакомец. Семья. Отец его или ее. Да, Эстергази — это семья. А семья — это стена.

Взгляд Рубена полоснул зал крест-накрест, но, ясное дело, заметить ее непросто. Слишком много народу сновало меж ними. А вот Натали, напротив, видела его хорошо. Такого роста в этом зале были только императорские телохранители. Рубену повезло, лет пять назад этим метру девяносто едва ли было комфортно в кабине истребителя. Впрочем, иронично поправила себя Натали, кабы один из Эстергази оказался слишком велик для истребителя, на вооружение поставили бы новую, усовершенствованную модель. Не может быть, чтобы Эстергази не дали летать, даже если он к этому делу не годен. А Рубен — годен, видит Бог. В этой семейке щенка, если он не жрамши, не спамши и будучи пьян, не прокрутит «мертвых петель» штук …цать, просто утопят — так утверждали флотские сплетни. Курсанты, возбужденные и радостные — все хороши. Форма украшает. А Рубен Эстергази украшает саму форму. Поистине: здорового древа — здоровый побег.

Улыбнись. Мне больше ничего не нужно.

Но Рубен не улыбался, озираясь по сторонам. Мать тронула его за запястье и что-то сказала. Наблюдать за ними со стороны оказалось забавно, но несколько мучительно. Глаза… и улыбка. Почему это называется — Эстергази?

Спокойно, подруга. Ты должна твердо усвоить, что не можешь позволить себе это. А если не прислушаешься к голосу разума, потеряешь намного больше. Все, что наскребла ценой таких самоограничений и трудов. Речь, само собой, не о босоножках и платье. Более всего Натали опасалась утратить чувство цели и ясность взгляда. Любовь нам ни к чему. Эстергази не женятся на стюардессах внутренних рейсов. И вообще, рассуждая логически, если ободрать с великолепного Рубена упаковку — лоск, внешность, происхождение, деньги — там останется самая обычная волосатая задница. Не надо было вовсе сюда приходить.

Толпа выпускников в ее салоне, назойливых, как щенки, и таких галантных, что сердиться на них было просто невозможно. Готовых даже кофе за нее развезти, лишь бы подольше удержать в своей компании стюардессу, красавицу, женщину! Отделываясь набором банальных шуток, Натали перехватила и вернула взгляд офицеру, чья улыбка буквально приподняла ее над палубой. Серый пластиковый квадратик с золотым обрезом и магнитной полосой возник в ее руке… сам собой? Дата, время… императорский выпускной бал?!

Объявили посадку, ее лейтенант потянулся за кителем и фуражкой. Натали скользнула глазами по фамилии, отстроченной на нагрудном кармане. Уже тогда она решила, что не пойдет.

Ну, сероглазый, улыбнись, и я тихо исчезну.

Сморгнув, Натали обнаружила, что сероглазый смотрит прямо на нее. Ах да. Ты обучен командовать эскадрильей. Тактик, и где-то даже стратег. Никто не обсуждает твои приказы, когда для них приходит время. Ты едва ли представляешь, что можно оспорить твою выжидающе приподнятую бровь. Момент для безнаказанного побега упущен, если только Натали не хочет потерять лицо. А этого допустить нельзя.

Собственные ноги показались ей деревянными. Однако ей удалось выработать в себе в высшей степени полезное свойство, когда тебя остерегаются задевать даже в густой толпе. Сейчас это было то, что доктор прописал. Натали прошла сквозь праздничную толчею по прямой, как нож сквозь масло. Возможно, на нее глазели. Возможно — уступали дорогу. Если она не хлопнется в обморок под благожелательным взглядом этой дамы, может быть уверена — выстоит, коли понадобится, и под вражеским огнем.

— Это Натали, — Рубен ненавязчиво завладел ее локтем.

Родители. Мы не договаривались насчет родителей! Мы вообще… не договаривались. Ну, почти.

— Ах, вот кого он выцеливал, — ладонь матери оказалась сухой и крепкой, а рукопожатие — отработанным. — У вас обоих хороший вкус. Я имею в виду избранное вами платье, разумеется, а не моего сына, разгильдяя и охламона…

— Моя матушка Адретт.

— …охламона, как выяснилось, с прекрасным вкусом, — добавил отец, в свою очередь стискивая протянутую Натали руку. — Харальд Эстергази.

Мимолетный взгляд, каким они обменялись с сыном, был теплым, одобрительным и очень товарищеским.

— И дед Олаф, которого они зовут с собой, когда хотят произвести впечатление, — старик не глядя отставил бокал, и, заложив руку за спину, картинно приложился губами к ручке. И глазом не моргнул, когда за спиной его стеклянно тренькнуло.

Она бы умерла на месте, доведись ей разбить что-нибудь на императорском балу, а вот из Эстергази ни один и бровью не повел. Все четверо — и Натали поневоле вместе с ними — только сделали шаг в сторону, чтобы дать место лакею с дроидом-уборщиком на тележке. Агрегат живо всосал в вакуумное нутро осколки и капли разлитой жидкости. Уборщик мог двигаться и сам, офисная его модификация была полностью автономна, но наличие при нем человека придавало процедуре антикварный шик. Сейчас Эстергази представлялись ей не менее сказочными, чем, скажем, эльфы.

— Когда мы выбирали флайер, — доверительно сказала Адретт, не понижая голоса, чтобы семья слышала, — нашему прохвосту было шесть, и мы, не подумав, взяли его с собой. Старый мы… — она выразительно покосилась в сторону невозмутимого супруга, — совсем разбили. И пока мы наперебой объясняли менеджеру, как именно представляем себе новое семейное транспортное средство, малец заявил — «Эта!», забрался в кабину «Саламандры», и никакие уговоры и пряники не помогли нам извлечь его оттуда, покуда машина не стала нашей. А это было немного сверх того, что мы тогда могли себе позволить.

— Да уж, — произнес в воздух Харальд. Глаза его смеялись.

— Эта байка к тому, — поднял палец дед, — что Эстергази с младых ногтей всегда выбирают самое лучшее!

— В том случае это оказалось еще и самое дорогое, — шутливо вздохнула леди Адретт, будто цена до сих пор повергала ее в ужас.

Не поняла… ты им ничего не сказал? За что ты пытаешься меня выдать?

Рубен сделал вид, будто не понял.

Дорогое. Что ж, у меня есть шанс вас разочаровать. Натали прекрасно представляла, какова их пища для первых впечатлений. Высокая худощавая штучка, тонкая в кости, то, что в модных журналах зовется словечком «стильная». Короткая стрижка на черных волосах выгодно акцентирует точеные линии челюстей и скул, большие глаза и крупный рот. Кому здесь в голову придет, что ее элегантная аристократическая бледность на самом деле всего лишь дешевая бледность фабричного квартала? Помни, это враги улыбаются тебе. Все, кроме Рубена… который один знает, где он ее подцепил, молча себе ухмыляется и едва ли забивает голову чем-то лишним. Сегодня же. Пропади оно пропадом. Ей нужна ступенька наверх, но эта — обледенела.

Некоторое время все было довольно просто: стой себе, окруженная Эстергази, как каменной стеной, улыбайся и кивай, да исподволь учись у Адретт делать выражение лица. Это только кажется, что на него натянута неизменная благожелательная маска. Совсем скоро выяснилось, что для каждого, кто подходил засвидетельствовать почтение, у нее находится свое выражение глаз. Приветливое, вежливое или пренебрежительное, истолковываемое безошибочно и характеризующее совершенно точно: этих рады видеть в любое время, с этими — отыграют по всем правилам императорского приема, с этими — не сядут за один стол. Обязательная дипломатия высокопоставленной дамы, для которой мужчины семьи служат непременным и несомненно выигрышным фоном. Мужчины Эстергази это умели. Во всяком случае, было видно, что всем троим вполне комфортно, когда Адретт говорит вместо них. Дело светское. Для дел служебных — иное время.

Но это выражение Адретт прежде не использовала. Спина ее стала еще прямее — минуту назад Натали поклялась бы, что это невозможно! — плечи офицеров точно таким же манером развернулись и одеревенели. Рубен из всех своих выглядел сейчас наиболее живым, но и его глаза стали чуть более напряжены и внимательны. Она и сама превратилась в соляную статую, когда смекнула, откуда ей знакомы черты невысокого юноши, на которого сделала равнение вся их сиятельная компания.

Волосы — коротко стриженный пепельный ежик, форменный китель наброшен на плечи, глаза чуть помутневшие, но шаг твердый. Она заметила, Рубен как будто спросил подходящего глазами: «официоз-то кончился?» Свежеиспеченный лейтенант, как и сам Эстергази, но обращаться к нему будут иначе.

Движением ладони остановив харальдово «Примите поздравления, Ваше Вели…» и чуть задрав голову, юноша спросил:

— Почему у Эстергази всегда все самое лучшее? Пилоты… девушки…

Взгляд его определенно задержался на Натали. И тем неоформленным чувством, что заставляет лучших из женщин понимать и жалеть мужчин, а мужчин — искать в их любви отголосок материнской, и с которым, к слову сказать, во всей полноте Адретт была явно знакома, Натали угадала в нем муку совершенно одинокого существа. Все нити стянулись к нему, к функции, но что в том было для молодого человека? Что ему оставили, кроме как тянуться на цыпочках: как-то оно там, на воле? И против которого — одного! — стояла шеренга рослых, крепких, красивых, полных жизни Эстергази, воплощения всего, чем самому ему быть не позволено. И даже летавших лучше. Синий значок на лацкане Рубена недвусмысленно сообщал, кто тут лучший пилот выпуска. Император, сообразила Натали, прицепился бы к любой девушке, лишь бы та стояла рядом с Рубеном Эстергази. Ее собственное лицо он завтра даже не вспомнит. Неужели она, обдирая ногти, вскарабкалась на эту ступеньку, чтобы увидеть перед собой еще одну, высокую — до неба, тоже ледяную — и с кольями, вбитыми у подножья?

— Пилоты Эстергази — ваши, сир, — мягко улыбнулась Адретт, как будто не впервые приходилось ей стелить вокруг них гимнастические маты. — И даже мои — только во вторую очередь.

Во всяком случае, оно сработало. Все острое, что торчало из Императора, сгладилось, шипы, обращенные наружу, втянулись, взгляд прояснился.

— Для вас — Кирилл, леди Адретт. Всегда. Помните об этом.

— Трудный выдался денек? — спросила та, кладя руку на сгиб императорского локтя и чуть разворачивая того в сторону — для разговора. — Мальчикам не терпится танцевать, и они испытывают сильную жажду…

— Да если бы только это! — Император вымученно улыбнулся. — Я бы напился со всем выпуском вместе, и ни о чем не думал, и был бы счастлив похмелью.

Это ты мало знаешь о похмелье, подумала Натали из благоразумного отдаления, но, разумеется, сдержалась.

— …дипломатический инцидент в двадцать седьмом секторе… чужой корабль в нашей части космоса… — обрывки, звучавшие тревожно, касались настороженного слуха. — …осознанной провокации… даже связной формулировки причин… переводят стрелки, как обычно… страшно подумать, если это действительно Чужие… предстоит объясняться, а я ищу виноватых… снова врать в камеру с искренним выражением лица…

Лицо Адретт оставалось спокойным и мягким.

— В любом случае, всему этому найдется время завтра.

— Хм… — Император ухмыльнулся, оглядываясь. — Иной раз от женщин Эстергази проку не меньше. Возможно, их стоит привлекать на государственную службу, хотя бы ради удовольствия слышать это замечательное «мы — ваши, сир».

— Перехочешь, — хмыкнул Рубен. — Крылья — ваши, невесты — наши. Такие были правила, когда мы садились играть.

— Знаете, леди, — обратился император к Натали, — какой у него самый чудовищный недостаток? Вот именно — у него их нет. За одно это его можно искренне возненавидеть.

Самое время вспомнить, что в каждой шутке есть доля шутки. Даже Кирилл это понимал, потому что, улыбнувшись уголком рта, добавил:

— А хуже всего, что этого лося и ненавидеть-то невозможно. Настолько он, понимаете, обезоруживает. Восемь лет наши койки стояли рядом. И его всегда была застлана лучше.

Харальд немедленно дал сыну шутливый подзатыльник:

— Как ты смеешь обезоруживать сюзерена?

— А что с ним делать? Не стрелять же… — оправдывался Рубен, прижав ладонью шлепнутое место. — Не завидуй моей школе муштры, Кир! Она и дома продолжается.

— Кир, — вмешалась Адретт с убежденностью, что мужчины, стоит им открыть рот, немедленно все портят, — расскажи лучше, как дела с той твоей любимой игрушкой?

Император сморщил нос. Так он выглядел даже симпатичным.

— Вы «Врата Валгаллы» имеете в виду? Ну, не то, чтобы любимая… Да и не игрушка это, поверьте.

— Нет, это ты поверь мне, мой мальчик, — вмешался Олаф, — яйцеголовые всего-навсего тянут деньги из бюджета. Как всегда.

— Вы про беспилотные истребители? — это сказал Харальд, никто из Эстергази не остался в стороне, когда тема повернула на профессиональные рельсы.

— Не такие уж они беспилотные, — возразил Кирилл. — Мы просто пока в точности не знаем, насколько они будут нуждаться в живом пилоте. Несомненным плюсом можно считать уже одно только снижение требований к профессиональным качествам того, кто сидит в кабине.

— Умненькая машинка, — пробормотала Адретт.

— Любая домохозяйка сможет управлять боевой машиной? И это означает, что Эстергази пора вступать в профсоюз и начинать откладывать на черный день?

— До паники вам еще далеко, — засмеялся император. — Пока они демонстрируют мне мышей и обещают в ближайшую пятилетку перейти к шимпанзе. В любом случае, едва ли мы представляем себе, как это будет на самом деле. Приходится согласиться, что из любого научного открытия человек прежде всего сделает бомбу.

— О чем они? — шепотом рискнула спросить Натали.

— «Врата Валгаллы», — ответили ей на ухо, — самая сумасшедшая черная дыра из всех, куда когда-либо уходили налоги. Экономика, видишь ли, полагает катастрофическим положение, когда пять-восемь лет учебки уничтожаются одним прямым попаданием лазера. Якобы душа, сознание, fea, словом то, что делает живым восемьдесят килограммов мышц и костей, высвобождаемая в момент гибели или смерти, как-то интерпретируется комбинацией электромагнитных полей и может быть записана на материальный носитель, при условии, что он так же самодостаточен и совершенен, как человеческое тело. Кир неосторожно вбросил идею использовать в качестве материального носителя боевую машину. Казалось бы, что может быть совершеннее, а?

Обнаружилось, что прочие их внимательно слушают.

— Я всего лишь о страшной силе резонанса императорского слова, — вывернулся рассказчик. — Короче, буквально сам собой образовался и расцвел проект под высочайшим покровительством. Перезагрузка, так сказать, павших героев. Летающие гробы на страже мирного неба. Но, — Рубен улыбнулся наконец так, как она ждала, жар коснулся ее виска, — это не моя тема.

— Извини, Руб, но это очень заметно, — ввернул его царственный однокашник.

— К тому же, на мой взгляд, у этого проекта есть один существенный недостаток. Каким образом они рассчитывают перейти к опытам на людях? Где они сейчас найдут необходимое количество… эээ… кончающихся пилотов, владеющих, — Рубен подчеркнул это слово, — современной техникой? Едва ли среди нас найдутся добровольцы.

— И нечего на меня смотреть, — сказал дед, хотя никто и не думал. — Да, моя очередь первая. Но если вы проделаете со мной что-нибудь этакое… противоестественное… я буду по ночам кружить над вашим домом и гундеть, что все вы делаете неправильно, и что мы в ваши годы…

— Не смешно, милорд адмирал, — резко оборвал его Кирилл, развернулся через левое плечо и ушел, раздраженно печатая каждый шаг.

— Ты и так гундишь, — запоздало отозвался Харальд, провожая глазами спину Императора. — А хотел бы я знать, что ему показали…

— Начали за здравие, кончили за упокой, — проворчал Рубен. — Тут становится скучно. Не хочешь пойти покататься? Тысячу лет не видел ночных огней Рейна… Па, потанцуете тут вместо нас?

2.

* * *

Глаза Рубена озорно блеснули в свете огней, когда в общем ряду посадочной площадки он опознал старенькую, заслуженную уже, плоскую серебристую «Вампу». Сенсорный замок беспрекословно откликнулся на прикосновение его ладони, и это обстоятельство развеселило его, как школьника.

— Мои умеют сделать праздник, — признался он, открывая дверь для Натали. — Я летал на ней в старших классах, до Академии. Пахнет домом.

Натали молча села боком, втянула в салон длинные ноги. На открытой площадке, напоминавшей ладонь, простертую к небу, было прохладно, выходя, она накинула на плечи форменный плащ. Другого у нее все равно не было. Отправляясь сюда, она и не думала, что придется изображать леди. Да и вообще, выясняется, все мероприятие продумано было из рук вон. Никуда, в общем.

Так и села, подавляя невольную дрожь. Рубен, напротив, прежде чем умоститься на водительском месте, бросил китель на полку под заднее стекло, ловко отделался от запонок с эмблемой Академии, завернул манжеты и привычным, несколько вороватым движением сунул в карман галстук. Дверная панель бесшумно закрылась, в салоне включился приглушенный свет.

— Я выпрашивал у предков скоростной одноместный флайер, — сказал Рубен, вызывав на монитор директорию с музыкальными файлами и задумчиво перебирая плэйлисты. — Но, должен признать, сейчас это — то, что надо. Ха… и фонотеку не потерли! При плановом ТО, знаешь ли, обычное дело: недоглядишь — и… Кое-какие из этих записей и в Сети не сыщешь.

Да. Наконец это стало… предсказуемым. Спинка чуть пружинит, верно — откидывается. Скорее всего — прямо здесь. Едва ли следует делать вид, будто впервой.

Тоненький посвист турбин передал салону легкую вибрацию, «Вампа» приподнялась над парковкой и лениво, чуть накренясь, перевалилась за край. Земля, похожая отсюда на чашу с высокими краями, полную мерцающих огней, поделенную на квадраты магистралями, как ручейками лавы, чуть повернулась, повинуясь движению рычагов.

Если Натали сперва опасалась оказаться в машине беспомощной жертвой красующегося лихача, да еще под звуки цинковой урны, пинаемой пьяным «быком», ее душа могла быть спокойна. Русский тенор двадцать первого века молил вернуться в Сорренто, голос его способен был наполнить высохшее русло, а Эстергази действительно поставляли на службу Империи лучших на Зиглинде пилотов. Пальцы Рубена порхали над панелью, лицо, освещенное огоньками приборной подсветки, выглядело сосредоточенным и отстраненным. Флайер скользил по спирали вниз, наматывая плоские витки вокруг башни Академии, словно увядший осенний лист.

— Я настроил автопилот, — сказал Рубен, чуть расслабляясь. — Звякнет, когда спустимся до пятисот метров. Поговорим?

Чаша, полная огня, чуть покачивалась за окнами машины. Не стекла — поляризованный пластик. На горизонте вставало сплошное зарево заводских кварталов. Натали решительно отвела от них взгляд. Можно обманывать всех некоторое время, а некоторых — все время, но с чего она взяла, будто ей удалось обмануть Адретт? Матушка устраивала любимому сыну праздник, включающий его флайер, его музыкальную коллекцию, и к чему бы ей возражать против красивой стюардессы, в которую он ткнул пальцем и сказал: «Эта». Учебка — монастырь. Вырываясь оттуда в состоянии сильного возбуждения и легкого спермотоксикоза, юные энсины глядят на женщин весьма оживленно. Лейтенантов это тоже касается.

— Как у вас, в Академии, вправду небо в клеточку?

Рубен, подстраивавший кондиционер, поглядел на нее лукаво.

— На последнем курсе грузят так, чтоб даже мысли отвлекающей не родилось. После первых пяти лет об адъюнктуре даже думать было страшно. Но… мы — ребята покрепче, нежели полагает командный состав.

— В твоей семье и леди летают?

Рубен засмеялся.

— Ни в коем случае. Матушка — наш самый драгоценный груз.

Какой приятный согревающий смех. И запах… Натали поймала себя на том, что непроизвольно тянется за этим ненавязчивым шлейфом, и полуотвернулась, позволив себе улыбку. Это запах денег, подруга.

— Я водила некоторые виды летающих корыт, — неожиданно призналась она. — Когда всеобщую воинскую проходила.

— Вот как. Коллеги, значит?

— Ну, коллеги… Издеваешься? Я пилотировала грузовик, и у меня были чудовищные проблемы с посадочной ногой.

— Садилась на пузо?

— Ффу! Скажешь тоже. Нет, я при взлете забывала ее убрать.

Снова смех, к которому она с удовольствием присоединилась. Ну почему ей так легко с Эстергази?

— Осторожненько, медленно, следуя отведенной магистралью нижнего уровня, вцепившись в ручку, как обезьяна, и вытаращив глаза от напряжения и страха кого-нибудь задеть. Бегемот на цыпочках…

— Нуу… — протянул Рубен. — Водить грузовик на самом деле не шутка! Габариты, масса, инерция. Это тебе не флайер-игрушечка… на котором можно вот как … и вот так… — легкая машинка, повинуясь незаметному нажатию на джойстик, ухнула правым бортом вниз, потом левым, так изящно и быстро, что Натали еще только набирала воздух для визга, когда «Вампа» уже выровнялась, практически на месте выполнив разворот на три вальсовых такта, и снова вспыхнул индикатор автопилота.

— Ты в самом деле таков, каким выглядишь?

— Я? Ну, я простой парень, делаю то, что люблю в жизни больше всего, и от того счастлив, как камень, нагретый солнцем.

— Это? — Натали подбородком указала на пульт, где спокойно, и в то же время в полной готовности, лежали крупные, красивые, безукоризненно точные руки.

— А вот о тебе того же самого не скажешь, — заметил Рубен, умолкнув, когда хор из динамиков выдохнул приглушенное: «NessunDorma»… Оно раскатилось, как камнепад, а после те же слова повторил одинокий мужской голос, уверенный, глубокий и страстный. Музыка вспухла, как взрыв в вакууме, и столь же нестерпимо сияющая, испугав Натали, поскольку неожиданно оказалась слишком велика для крохотной кабины. Восхитительная непреодолимая тяжесть навалилась на уши. Девушка раскрыла для вопроса рот, но не осмелилась шагнуть в поток, которым пилот, кажется, унесен был весь. Сама она на словах: «О принчипесса!» вовсе забыла дышать.

И — молчание, будто кто-то недрогнувшей рукой стер следующую запись, чтобы в полной мере насладиться послевкусием этой. Можно даже догадаться — кто.

— Это «Турандот». Смотрю и вижу женщину, ожидающую разгадки. И боящуюся ее. Разгадаю — будет мне хорошо. Нет… — Рубен пожал плечами. — Сам, значит, виноват. Твоя манера ходить, говорить, поворачивать голову… вкупе с очень небрежно намазанной легендой. Красивая, молчаливая, интригующая… Ты мало говоришь, и я не привык вести разговор, хотя, кажется, должен бы унаследовать эти гены от мамочки. Обычно я не говорю так много. Итак, двое молчальников в одной кабине. Я должен делать выводы из одного ярлыка «стюардесса»?

— Следовало ожидать, — вздохнула она. — Летали, знаем. В понятие «хорошая стюардесса» Компания включает исполнительность, образованность, воспитанность. Гувернантка для грудных младенцев, сиделка для глухих стариков, пускающих слюни и скорая психологическая помощь для уродов, полагающих, будто в стоимость их билета входят сексуальные услуги. После того, как успокоишь первых, устроишь вторых и отобьешься от третьих, разносишь кофе. Расхожие анекдоты о стюардессах предполагают, что после кофе, но перед обедом твоим особым вниманием пользуются командир, второй пилот и бортинженер. Это твой экипаж, ты с ними летаешь. Ты в некотором роде их собственность. Ты не можешь попросить заменить пилота. Пилот тебя заменит запросто, твое досье это не украсит и непосредственно повлияет на премию. А плохая стюардесса Компании не нужна.

— Хорошенькая сказочка, жаль — страшная.

— Что в ней не так?

— Все. Хороший командир знает, что пока он держит штурвал, его стюардесса держит в руках салон. Всех дурных мамаш, визгливых стариков и всех уродов, которые лучше тебя знают, как им долететь до места назначения, и теоретически могли бы посадить лайнер мягче, чем пилот с восемью годами Академии и двадцатью — летного опыта. А то и с ножом, с лучевиком или бомбой. Всех, кто ломится решать свои проблемы прямо в кабину, первой встретит стюардесса. А плохой пилот Компании не нужен.

В ответ Натали промолчала, глядя в темное стекло. Глупо препираться с идеалистом.

— Бывало, да? — услышала слева.

— Ты на гражданские линии не собираешься? А то взял бы меня к себе. Я в грязь лицом не ударю, честное слово.

Рубен засмеялся.

— Если ближний космос будут сторожить Летучие Голландцы, может, Эстергази вправду придется искать работу по найму. Представляю.

— Нет. Не представляешь.

— Ладно, не представляю, — покладисто согласился он.

— Мое досье есть в Компании. Оно, разумеется, закрыто для праздного интереса, но ведь не для тех, кому правила не писаны?

— Ты не поняла. Меня вполне устраивает все, что я перед собой вижу. В остальном я согласен положиться на твое слово. Каковое слово готов сейчас услышать. Итак?

Зуммер автопилота спас Натали. Полкилометра.

Кивнув не то автопилоту, не то своим мыслям, Рубен вернулся к приборам. Не глядя, коснулся кнопки автопилота. Уверенные, точные, скупые движения. Натали даже слегка развернулась в кресле, наблюдая. «Вампа» вошла в вертикальную магистраль, золотую от света прожекторов, и в несколько секунд прогуливающаяся пара оказалась в скоростном потоке на самом верхнем уровне. Ускорение вжало Натали в спинку сиденья. Машин тут было намного меньше — лишь те, что по техническим характеристикам могли позволить себе эту трассу. «Вампа» скользила меж ними, обгоняя конкурентов без малейшего признака показного лихачества, но, тем не менее, с легкостью оставляя позади каждого, кто осмеливался дразнить ее задними габаритными огнями.

Зиглинда, кислородная планета с недрами, под завязку набитыми ценнейшими полезными ископаемыми, в том числе редкоземельными металлами, вращалась вокруг звезды, перерождавшейся в красный карлик, и была в своем секторе самой богатой. Освоенная и заселенная за считанные столетия, проросшая технологиями, как корнями, практически вся она представляла собой огромную фабрику, где был целиком сосредоточен производственный цикл: от добычи руды до изготовления лучшего в Галактике вооружения для собственных нужд и на продажу. Компактный, самодостаточный, жестко управляемый мир, который мог позволить себе любые технологии из тех, что можно купить за деньги. Территориальная экспансия Зиглинды была ограниченной и затормозилась в пределах собственной системы. Оружие же и транспорт ее славились во всех обитаемых мирах. Полуторакилометровые башни городов в красноватом свете карлика, сотни гектаров почти безлюдных заводских площадей, система тоннелей и шахт, пронизывающих кору. Внутриэкономическая же стратегия была такова, что рядовой гражданин не мог позволить себе не работать.

Доходы под контролем военно-аристократической верхушки распределялись в основном на развитие производства и науку, что позволяло поддерживать темпы опережения конкурентов и содержать профессиональную армию. Благодаря чему маленькой, но гордой Империи удавалось высоко держать голову и умело сохранять независимость в сфере пересекающихся интересов двух таких монстров, как Земли Обетованные и Конфедерация Новой Надежды, в каждую из которых входило более полутора сотен систем. На Зиглинде практически не было животного мира, разве что в заповедниках курортных зон. Да и там это были импортированные земные виды: их генетические образцы Империя приобрела, когда пустила тут корни. Местная фауна не сумела адаптироваться к изменениям в биосфере, последовавшим благодаря внедрению интенсивных технологий.

И вся Зиглинда заключена в многоэтажную сетку магистралей. Владелец комфортабельного флайера может совершить и кругосветное турне, для отдыха останавливаясь в мотелях. Правда, удовольствие это дорогое.

Внизу полыхали багровым плавильни-автоматы. Безлюдная зона, куда техники спускались обычно в скафандрах высокой защиты. Вертикальных магистралей здесь не было вовсе, но вот по вечерам это место явно пользовалось популярностью среди прогуливающихся зевак. Так же, вероятно, щекотала бы нервы экскурсия к жерлу вулкана. Во всяком случае, флайеров в этот час тут крутилось достаточно. Больше двухместных, с затемненными стеклами, пристанищ романтически настроенных парочек, но попадались и дешевые четырех-пятиместные, и за то время, пока Рубен и Натали наслаждались пляской огня и синими молниями разрядов между двумя конденсаторными башнями, своей дорогой проследовали несколько многопалубных экскурсионных катеров. Огненные стены заставляли Натали чувствовать себя саламандрой. К тому же Рубен, хитрец, незаметно наколдовал что-то с проигрывателем, нарастающие удары молота задавали ей теперь ритм сердечных ударов, и в какой-то момент это стало нестерпимым. Файл назывался — она подсмотрела — «Болеро».

Никогда еще ее не соблазняли посредством музыки. Никогда еще ее глубинное «я» не давало столь полного согласия быть соблазненной. В первый раз она занималась сексом от любопытства, потом — от скуки, из чувства, что «других не хуже». Иной раз просто некуда было деваться. Ничего. Пережила. В принципе, всегда оставались какие-то запертые двери и тайные комнаты, куда был запрещен доступ незваному гостю. Там отсиживались ирония, снисходительность, иногда — цинизм. Все, что оставляло нетронутой ее внутреннюю цельность и возможность прекратить эмоциональную связь, когда ей того захочется. В первый раз она готова была предоставить мужчине, полулежащему в кресле рядом, столько власти. И сейчас в первый раз страх потерять независимость покинул ее. Почти. Сейчас ее внутренняя свобода казалась не слишком большой ценой за его тепло…, а прикрытые глаза и расстегнутая пуговица на вороте так недвусмысленно все это ей обещали. Рычаги отпущены, «Вампа» неподвижно зависла над морем огня. Разве, садясь с ним в один флайер, Натали предполагала, что все кончится иначе?

Сильнейший толчок швырнул плоскую «Вампу» через крыло набок и пустил кувырком, мир опрокинулся, Натали, неловко выбросив руки вперед, перелетела салон — хотя казалось бы, куда там лететь! — и пребольно ушибла локоть. В первое мгновение трудно было сказать, хрустнуло что-нибудь, или обошлось, и, будучи опытной стюардессой, она успела сообразить, что выяснить это прямо сейчас не столь важно, как разобраться, куда и с какой скоростью валится флайер.

Красный свет сменился вспышкой синего, кабина наполнилась запахом озона, по корпусу, как град, пробежались сухие щелчки, «Вампа» дернулась так резко, что Натали снова приподняло и отпустило.

— Леди, машину я выровнял, и от вольтовой дуги увернулся буквально чудом, — от суховатого смешка в голосе Рубена к ней начало возвращаться ощущение собственного тела. — Едва ли мне в будущем удастся отдать концы так быстро и с такой приятностью, но если вы соблаговолите вернутьcя в свое кресло, я даже смогу оглядеться.

Так — в правой руке скомкан ворот его рубашки, разжимаем правую руку. Медленно. Быстрее не получается. Правой рукой теперь можно оттолкнуться. От чего мы отталкиваемся? От груди? Что мешает? Ах, вот незадача, левая рука все еще держится за его шею. Хорошая шея, крепкая, век бы ее не отпускать. И лицо… как оторвать щеку от щеки, когда они так пылают? Стыдно, жуть! Да еще и ползти назад приходится ощупью, путаясь в подоле и преодолевая вектора всех действующих сил, включая, кажется, даже кориолисову.

«Вампа» дрогнула и прянула вперед. Рубен выстрелил дальним светом, прорезав для флайера коридор в кромешной ночи. Стены тьмы встали вокруг, и путь им был теперь только по яркому лучу.

— Пристегнись сию секунду!

Трясущимися руками нашаривая ремень безопасности, Натали беззвучно бранила себя. В те прошлые разы, когда она сиживала во флайерах на пассажирском месте, кавалеров страшно обижали ее поползновения воспользоваться пристяжным ремнем — ее сомнение в их пилотском мастерстве приравнивалось чуть ли не к оскорблению мужской силы… хотя едва ли кто из них обладал и сотой долей мастерства Эстергази.

— Там, на подголовнике — ремень для фиксации головы, — Рубен командовал, уже не глядя в ее сторону. — Надень его тоже, чтобы не повредить позвонки шеи. Будем дергаться.

Натали послушно натянула на лоб широкий ремень, прижавший ее затылок к пружинящему подголовнику. Сам Рубен им не воспользовался, хищно наклонясь к панели. Сильная шея, и не такие видывала перегрузки.

«Вампа» рыскала меж башнями, описывая «восьмерки», задирая нос, пикируя к земле, кренясь то в одну сторону, то в другую и неожиданно тормозя, и возвращаясь собственным следом, и лихо становясь на крыло, когда коридор становился для нее слишком узок. Что же, она думала, до того они летели быстро? Желудок Натали свободно бултыхался внутри, она старалась дышать глубоко, чтобы подавить позывы к рвоте и, вероятнее всего, не могла сейчас похвастать цветом лица. В свете приборов и фар было видно, что над бровями Рубена выступила влага, но его глаза сверкали ярко, а обе руки, независимо друг от друга, трудились, заставляя «Вампу» танцевать! Натали чувствовала себя в их вальсе явно лишней. Но — да — завораживало.

— Что ты делаешь?

— Ищу их. И, кстати, полицию. Следует загнать дичь для копов.

— Мы над фабричными кварталами, Рубен. — Натали помедлила, потом выговорила четко: — Это в аристократическом центре полиция приезжает через минуту. Здесь они, чаще всего, успевают только запаять пластиковые мешки.

— Что ж, тогда мы не только загоним ее, но и подстрелим… и даже вытащим из болота. Ага, вижу цель!

Впереди, на скорости, явно превышающей максимально допустимую для этой модели, вихлялся флайер-четырехместка. Пристроившись за ним следом, Рубен с каверзным выражением лица щелкнул неприметной кнопкой, притаившейся под динамиком, включая — как с запозданием сообразила Натали — полицейскую волну, инициирующую между двумя машинами двустороннюю связь. Однако — сюрприз.

— Водитель D-14, все ли с вами в порядке? Вам нужна медицинская помощь? Ответьте.

Флайер впереди продолжал скакать, словно рука, державшая джойстик, была недостаточно тверда.

— Водитель, вы нетрезвы? Ответьте, в противном случае я посажу вас силой. Вы представляете общественную опасность.

Шебуршание и хихиканье стали ему ответом, словно на другой стороне кто-то толкался и дышал в микрофон.

— Я, я отвечу. Ну дай, я скажу! Что, «кошелек», зацепило так, что эрекцию потерял?

Рубен перемигнул дальним светом, и флайер впереди мотнуло так, что мама не горюй.

— Слепишь, гад! — взвизгнул динамик. — Сваливай лучше сам, да свой летающий блинчик не забудь проветрить!

— Кто говорит на служебной волне?! — вклинился в их диалог посторонний голос. — Покиньте немедленно полицейский канал!

— Спокойно, офицер, — бросил Рубен. — Я везу вам подарок. Увидимся — познакомимся.

— Слышь, это… влипли! Щас копы подвалят… — это разговор там, внутри D-14.

— Неее… Он, типа, крутой!

— Они под кайфом, — вполголоса заметила Натали. — «Быки». С девчонками.

— Я слышу. D-14, вы немедленно сядете в ближайшем полицейском участке. Я провожу.

Связь взорвалась остервенелой щенячьей бранью, в том смысле, в основном, чтобы дать Рубену попробовать, но только потом он будет сам виноват. Лучший пилот выпуска молча ухмылялся. Получен формальный повод. Аристократ охотится. Еще одно истинно мужское удовольствие. Даже получше секса.

— Ну «фабрика», считайте: нарвались.

Внезапно чувства Натали стали смешанными. Между прочим, еще лет пять назад с вероятностью процентов в девяносто девять она сидела бы не в этом флайере, а в том, где вопросом удали и делом чести считалось порвать бок «кошельку», а пуще того — поломать ему романтический вечер. В тесноте, из рук в руки передавая початые банки с пивом, обливаясь им и давясь. А вот на хрен бы такую ностальгию!

— Не связывайся, — эти слова заранее обречены не быть услышанными, но попытаться стоило. — Даже, допустим, посадишь ты их. Фабричные таскают с собой разные самоделки. Конструкторская мысль во дворах и гаражах работает. А что у тебя, кроме кортика?

— Есть кое-что, — рассеянно буркнул Рубен. — Офицер безоружным не ходит. В последний раз предлагаю сдаться полиции добровольно. В противном случае гарантирую все то же самое плюс очень неприятные ощущения.

Голос его был просто ионизирован смехом.

— Ты, мотылек, лети давай! Гляди только, в вольтову дугу не попади! А че он сделает?! Ну поболтается вокруг, еще вмятин ему наставим. Мы тяжелее…а у него в машине телка, зуб даю… телку стращать забоится.

«Вампа» прыгнула вперед, как хищный зверь из засады. Натали видела таких по головидео, восхитительно прорисованных в замедленной съемке. Зеленая рамка на мониторе мигнула, разбилась на квадраты, сделалась красной, сузилась втрое. Корпус флайера дрогнул, мгновение кости Натали представлялись ей совершенно полыми — чувство оказалось более чем неприятным. Оппонентам пришлось похуже. Рубен влепил импульс электромагнитной пушки в аккурат между дюзами D-14, обмотка генератора тут же сгорела, все системы парализовало, и тот закувыркался вниз, оглашая воплями эфир. Ударом ладони Рубен отключил связь.

— Ты… с ума?.. Она ж ему откусит… ухо, например!

— Ухо, говоришь?! — ухмыльнулся пилот. — Ухо бы, пожалуй, стоило…

«Вампа» нырнула скопой, как когти, выпуская магнитные захваты, причем желудок Натали явно следом не успевал. Она уже, кажется, готова была согласиться, чтобы те падали, куда им предназначено судьбой в лице вектора гравитации, но захваты впились в жертву, как в кролика, нарочито, как ей показалось небрежно, чтобы попричудливее сложить и перемешать «начинку» — это выглядело где-то даже мстительно. Двигатели надсадно взвыли, Рубен закусил губу и что было сил дернул на себя джойстик управления. Несколько секунд «вампа» продолжала валиться вместе с добычей.

— А вытянешь?

— Должен… МматьБбезззз!.. движок у нас мощнее… даже … чем надо!

Завывая, «Вампа» поволокла свою жертву по горизонтали: Рубен не стал даже пытаться сколько-нибудь вернуть высоту, а только вызвал на монитор маршрут до ближайшего участка. Вибрация прокатывалась по костям, пронзая нервы и призывая зубы расстаться с челюстью. Единственным желанием Натали было, чтобы это кончилось. Как угодно, лишь бы скорее.

3.

* * *

Посадочные площадки полицейских участков выложены стандартной стеклоплитой, и в темноте, когда в ней отражаются неоновые огни, впечатление такое, будто опускаешься в море плазмы. А если стоять, будешь в нем по колено, не меньше.

Когда «Вампа» приземлилась, Натали не сделала даже движения размять ноги. Только нашарила кнопку, опускающую окно, чтобы впустить в салон сомнительный уличный воздух. Полицейские суетились, извлекая хулиганов из флайера там, где Рубен удосужился его свалить. Никто из тех не вышел на своих ногах. Сержант, составлявший протокол, только присвистывал, когда из дверей на руки его ребят, сгибаясь в мучительной рвоте, выпадал очередной «постоялец». Тут же их охлопывали по карманам и складывали прямо на покрытие парковки. В четырехместной кабине оказались набиты семеро, и когда сержанту вздумалось проверить с фонариком, не осталось ли там еще кого без чувств, обратно он выскочил поспешно и — зажимая нос.

Рубен стоял, облокотившись о крышу «Вампы», кинжальная складка его отутюженных брюк выглядела просто оскорбительно. Даже белую форменную рубашку он ухитрился измять элегантно — в том месте, где спина соприкасалась со спинкой сиденья, излом ткани был острым и голубоватым в тени.

И выглядел, подлец, красующимся и довольным.

А чего бы ему довольным не быть? Из раздвижных стеклянных дверей живехонько выскочил начальник участка и первым козырнул молодцеватому лейтенанту. Едва ли Рубена можно было в этом упрекнуть: он исправно потянулся двумя пальцами к фуражке, но при этом оказался совсем чуть-чуть медленнее.

— Ваша машина зарегистрирована на имя… Вы из штата, или член семьи?

Вместо ответа Рубен нырнул в нутро «Вампы», подмигнул Натали, встретившись с нею глазами, взял китель, достал удостоверение из кармана, и, пока коп утверждался в своих догадках, неспешно оделся: на площадке гулял холодный ветер. Затем оба офицера развернулись к водителюD-14, распятому на собственном капоте лицом вверх. Расторопный сержант как раз проверял индикаторным пластырем наличие в его крови наркотических веществ, и пластырь при этом синел весьма показательно.

— Управление транспортным средством в нетрезвом виде, — сержант вздохнул, словно собственные несовершеннолетние отпрыски держали его под тем же самым дамокловым мечом, — нарушение норм эксплуатации транспортного средства. Незаконное ношение предметов, квалифицируемых как холодное оружие.

— И вон там еще царапина со стороны пассажира! — вреднющим голосом вмешался Эстергази.

Сержант и его начальник скорым шагом отправились освидетельствовать ущерб, нанесенный «Вампе».

— Ить болван! — в сердцах высказался младший по званию. — За этакую машину ведь на шахты пойдет.

«D-14» от своего капота сверлил их взглядом, исполненным ненависти потомственного плебея.

— Застрахованы, — засмеялся Рубен. — Не первый шрам на шкуре. Капитан, я надеюсь, имя в отчеты… не попадет? Мать убьет меня, если узнает.

— Не беспокойтесь, — словно извиняясь за забывчивость, начальник участка вернул пилоту его документы. — И полицейское оборудование на вашем флайере я тоже… хммм… не заметил. Признателен.

— Взаимно.

Офицеры обменялись прощальным салютом, Рубен обошел флайер, чтобы сесть со своей стороны. Полисмен наклонился к окошку Натали.

— Прошу прощения, леди, за то, что вашему спутнику пришлось выполнять нашу работу.

— Ничего, — выговорила она, усилием воли подавляя зубовную дробь. — Зато сколько удовольствия!

Рубен рядом не то хмыкнул, не то подавился.

— Счастливого пути.

«Вампа» приподнялась на репульсорах, дала задний ход и, вывинтившись с тесной полицейской парковки, вновь оказалась в потоке.

— Извини. В самом деле, мать за такие вещи спустила бы с меня шкуру.

Натали плотнее завернулась в плащ.

— Мы еще будем сегодня патрулировать ночное небо? Или все-таки…

Рубен, набычившись, глядел прямо вперед, но сил любоваться им у нее уже не осталось.

— Не вытолкни я машину из-под дуги, — сказал он, — полиции достались бы наши обугленные тела в обломках догорающего флайера. Если сегодня им сойдет с рук хулиганство, завтра это может быть уже предумышленным убийством. В любом случае следовало их отрезвить. Если понадобится — силой. К тому же не секрет, что военные и полиция, мягко говоря, недолюбливают друг дружку. Жест доброй воли… способствует ломке стереотипов. Хотя при желании, вероятно, его тоже можно истолковать как тонкое оскорбление.

Он философски пожал плечами.

— Все равно это было безумно опасно, — возразила Натали, так устало, что даже равнодушно. — «Вампа» слишком мала. Полиция сажает нарушителей силами двух-трех флайеров, я тоже новости смотрю. Я же слышала, как ты насиловал двигатель. И это пике за ними… Оно и само-то по себе началось недопустимо низко, а вышел ты у самой земли.

— Я вышел на две сотни метров выше, чем это действительно было бы необратимо. А двигун у нас и не то еще потянет. Я ничем, — он подчеркнул голосом, — серьезно не рисковал. Думаешь, — он покосился на нее хитро и весело, как мальчишка, — мне впервой вгонять здравый смысл им в дюзу? Впервые я участвовал в этом, сидя на твоем месте, а на моем был па. Страшная семейная тайна, Лига, — засмеялся, — Святого Бэтмена. Может, тут не все устроено так здорово и правильно, как могло бы… Но меняться это будет только с моего доброго согласия! Место Эстергази в обществе и все такое… Космического истребителя можно бортануть… в глазах красивой девушки… и он это так оставит?

Более чем охотно Натали предоставила ему право последнего слова. Совершенно измотанная и разбитая, больше всего она хотела ощутить себя драгоценным грузом. Пусть даже неодушевленным. Нервы в зубах все еще взвизгивали остаточной болью. Интересно, испытала бы она закономерное удовлетворение пресловутым «я же говорила!», если бы этого чрезмерно энергичного молодца раздавило, скажем, крушением идеального взгляда на жизнь? Почему тот же парень, если он благополучен, доволен собой и сыт, вызывает в ней нарастающее раздражение? В конце концов, кто обязал ее испытывать правильные чувства? По счастью, решила она, летать, таким образом кувыркаясь — не ее работа.

* * *

Ночная тьма еще не рассеялась, когда полет их, наконец, завершился. Флайер бесшумно опустился на дорожку, почти не освещенную — будь Натали чуть в лучшем состоянии, она сообразила бы, что это уже не город. Гравий — вещь совершенно смертоносная для высоких каблуков — заставлял ее оступаться на каждом шагу, и Рубену пришлось почти тащить ее на себе. Потом ей смутно помнились какие-то кусты и ветви, нависшие над головой, запах влаги и горьких цветочных духов.

Здесь, верно, и живые птицы есть.

Затем поднялись на две ступеньки, и стеклянная дверь, за которой было темно, откатилась в сторону. Включился электрический свет. Рубен выпустил ее локоть и, пошатнувшись, Натали прислонилась к косяку.

Ничего общего с ее теперешней ячейкой в блоке для одиноких молодых девиц, где стены из дешевого композита облицованы стандартным пластиком, а откидная койка, видео, душевая кабинка и кухонный отсек в два метра площадью занимали все полезное пространство. Готовить Натали не любила, когда можно — предпочитая кафе.

Тут были деревянные стены. При первом взгляде это поразило ее даже больше, чем огромная двуспальная кровать, на которую впору «Вампу» сажать. Хотя, если Рубен раскинется, оставит ей вовсе небольшой кусочек. Была бы Натали в состоянии сделать хоть шаг, она непременно потрогала бы руками поверхность настоящего дерева. Сейчас же, опустившись совершенно без сил на краешек пружинящего матраса, она непроизвольно погладила материал покрывала. Настоящий лен. В ногах, сложенные, лежали пушистые пледы. Плетеные кресла с подушками. Изысканный туалетный столик с цветами на нем. На полу — циновки, в глубине комнаты дверка в ванную. Нигде ни следа ни пластика, ни полиэстера. Видео нет, но принесут, достаточно позвонить. Пилот и стюардесса в мотеле — картинка та еще. Только шампанского не хватает.

— Хочешь в душ?

Натали помотала головой.

— Тут есть во что переодеться, — еще одна попытка, разбившаяся о стену

Сюда, похоже, можно приехать совсем без вещей, с одной только кредитной карточкой. Вот она, карточка, угу. А счастье где?

Решетка, увитая цветами, отделяла вполне современную кухоньку, где немедленно скрылся Рубен. Отсюда видно было, как он решительно тычет в кнопки комбайна. Натали нагнулась, чтобы расстегнуть ремешки босоножек.

— Ух ты, страх какой!

Она вздрогнула и уронила туфлю. Рубен, присев на корточки, поднял ее, большим и указательным пальцами промерил длину шпильки. Натали, смутившись до смерти, поспешно втянула под подол босую ступню, выглядевшую так безнадежно беспомощно с розовыми следами от ремешков.

— И я еще выпендриваюсь со своей координацией. Вот выпей-ка.

Натали решительно замотала головой. Если внутрь нее попадет хоть глоток, эту прелестную комнатку неминуемо постигнет участьD-14.

— Пей давай!

Она отползла, упершись спиной в спинку кровати и не сводя с него затравленного взгляда.

— Господи, да это всего лишь чай.

Зажмурившись, она хлебнула горячего, сладкого и очень крепкого травяного напитка. Жар прокатился изнутри до самого желудка, и подействовал успокаивающе. Все, что было в ней напряженного, расслабилось, и, тем не менее, лицо, обращенное к Рубену, было одной умоляющей маской. Кто-нибудь тут еще хочет любви?

— Худо мне… не могу.

— Да откуда у тебя такие… дремучие представления о мужиках?

Невзирая на слабое неорганизованное сопротивление, Рубен вытряхнул ее из плаща и завернул в плед. Воспоминание о тихом смехе провожало ее, когда она падала в сон. Ты еще и добрый, черт бы тебя побрал.

* * *

Натали проснулась резко, словно кто всадил ей локоть в ребра, с полной памятью обо всем, что было вчера. Не открывая глаз, мысленно оценила свое самочувствие. Не тошнило — со всей определенностью. Тело лежало на боку, колени подтянуты под самый подбородок, руки переплетены на груди. Осторожно отвела от лица плед: спала, оказывается, закутавшись с головой. Серый утренний свет просачивался под увитый лианами козырек террасы: утро было мягким.

Осторожно села, спустив на пол босые ноги, несмело обернулась. Утром всегда все выглядит иначе. Минуту или около того таращилась на широкую, обтянутую форменной рубашкой спину. Голову Рубен подвернул, словно прикрыв ее плечом. Поза под кодовым названием «меня вообще тут нет». Адекватный ответ на ее «не тронь меня». Не храпит. Это хорошо.

Чего хорошего? Разве ты ждешь ночей, когда это станет иметь значение?

Как крепко спит. Когда отрастет короткий курсантский ежик, черные волосы естественным образом лягут назад: открытое лицо. А вот депилятора на эти щеки уйдет немало. Ничего не поделаешь — тестостерон. Натали удержала ладонь — погладить. Насколько было бы проще, если бы она могла думать о нем плохо. Скажет тоже… Турандот!

Подобрав подол, чтобы не наступить на него ненароком и не наделать шуму, Натали проскользнула в ванную. Состояние вчерашней косметики на лице подтвердило самые худшие опасения, но… здесь была настоящая вода, хочешь — горячая, хочешь — прохладная! Не стандартный общежитский ионный душ, удаляющий грязь исключительно механически. Тут тебе и расслабление, и массаж, и утренний тонус.

Натали провела в ванной достаточно времени, чтобы укрепиться в своем решении. Нельзя брать то, чего хочется так сильно, потому что всегда платишь дороже. Кармический закон. Столько, сколько придется отдать за этого парня, у нее просто нет. Она сама отпирала для него все свои тайные комнаты. Когда он уйдет, она останется одна посреди пустого и гулкого пространства. И с ней не будет ни цинизма, ни снисходительности, ни спасительно дурных мыслей.

Где-нибудь в зарослях наверняка притаился корпус администрации, откуда можно вызвать такси. Не может быть, чтобы отсюда нельзя было выбраться.

А вот вползать обратно в открытое вечернее платье оказалось неприятно. Не то потому, что после ночи спанья в нем оно было, мягко говоря, несвежим, не то потому, что с утра его тонкие лямки, декольте и подол до самого полу выглядели не более уместными, чем она сама — в этом обустроенном гнездышке. Прикосновение шелка к телу, возбуждающее вчера, сегодня казалось склизким, и напоминало… да все о том же: о схеме «пилот — стюардесса — мотель».

На цыпочках, стараясь не шуршать шелком, взяв туфли в руки, а в охапку — плащ, Натали выбралась из ванной. Кожу покалывало возбуждением и страхом. Особенно губы. Плащ, босоножки, сумочка на шнурке, на запястье. Кажется, все…

— Убегаешь?

Кровь хлынула ей в лицо. Ничто не может быть унизительнее, чем если тебя застигнут на цыпочках, с охапкой барахла, и ты при этом отскакиваешь к стене, выкладывая свои постыдные комплексы как на ладони. И глаза таращишь.

Рубен сел, молча потер ладонями лицо, поморщился. Вид утомленный и помятый, как всегда от спанья в одежде. И недовольный, ясен пень.

— Я что-то не так сделал?

— Нет, — выговорить это было трудно, а еще унизительнее было сознавать, что сейчас она начнет бессвязно блеять, что-де дело не в нем…

— Думала, ты вчера еще догадался. Я не белая кость. Я в стюардессы-то выбралась, обдирая локти и пузо. Из фабричного квартала, с приземных этажей. Не низший-средний класс, но низший-низший. Принчипесс нету тут. Мне с тобой вровень не встать. Ходить, говорить, поворачивать голову, небрежно употреблять это клятое «отнюдь» — я училась стиснув зубы. У меня отец — пьяница, а о матери вообще лучше не вспоминать. Моим первым парнем был «бык». Ты… ты можешь дать очень много, но в результате оставишь меня совершенно ни с чем. Я… после тебя… долгонько не смогу с интересом по сторонам поглядывать.

Она замолчала, с отвращением сознавая, что все сказанное нельзя воспринимать иначе как чистое вымогательство, предполагающее, что в ответ распаленный юноша наобещает ей златые горы, законный брак и все звезды с неба. Какими словами докажешь, что все не так?

— Сколько отдавать сердца — человек сам решает, я не могу схватить тебя за руку со словами «достаточно». Я только мог предложить решить это обменом, не глядя: все на все.

Он не недоволен, кольнуло мозг. Он расстроен. Глаза в пол, пальцы — на висках. Почему у парней с утра такой похмельный вид?

— Я видела твою уважаемую мать. Мне не проглотить такой кусок пирога, Рубен.

— Тогда иди.

Он снова потер ладонями лицо, словно таким образом надеялся стереть с себя дурной сон. Натали нерешительно переступила босыми ногами. Опыта у нее было достаточно, чтобы сообразить, как она с ним поступает. Здоровый, красивый, покончивший с монастырским Уставом Учебки, казалось бы, навсегда, и разлетевшийся не только заниматься любовью, но и любить. Строго говоря, тут вот девчонки их и берут — горячими. Натали ведь поощряла его, не так ли?

— Иди, — повторил Рубен хмуро, упершись локтями в колени. Что-то в его позе ударило ее, словно под-дых. Сколько еще он так просидит, когда за ней прошелестит, закрываясь, стеклянная дверь? Чем это кончится? Можно сказать наверняка: холодным душем, а после — несколькими сутками видео. Подряд, без разбора — фильмы, новости, викторины, а в промежутках — едой в постели, не глядя, без аппетита. Сожаления осыпались, увядая, как листья в сквере. В совершенной растерянности Натали сгрузила все, что занимало ей руки, в ближайшее кресло: босоножка упала на пол, от громкого звука вздрогнули оба. Сбежать, спасаясь от душевной боли — одно дело. Но лучше быть дурой, чем свиньей.

Села рядом, чуть прикоснувшись плечом. Растерянно пошевелила пальцами ног. Полжизни за обычное домашнее платье-свитер! Тихонько ткнулась лбом Рубену в плечо.

— Не надо.

Взято слишком высоко, чтобы быть правдой. Примитивная тактика — самая верная, главное — ошеломить. «Милый, ты меня любишь?» тут не сгодится. Мы напортили столько, что дело спасет только самое тяжелое вооружение.

— Я… эээ… слишком тощая, верно?

Рубен отвел наконец руку от лица, в чем была явная тактическая ошибка — ее надо было куда-то девать, не в воздухе же ей висеть. Женская талия… чем тебе не подходящее место? Ага, сам догадался.

— Ну… Я бы сказал, у тебя хорошие… аэродинамические характеристики.

Натали подняла лицо, с удивлением обнаружив на ткани рубашки мокрое пятно. Откуда? Загадку разрешил Рубен, пальцем сняв слезу с ее щеки. От его плеча шел жар: температура тела у Эстергази явно на градус-полтора выше.

Вот теперь, сероглазый, только не отпускай!

Это было, как ложкой зачерпнуть мед, как выровнять пикирующий флайер у самой земли, как вынырнуть с глубины, хватая воздух… Сладко, трепетно, нежно… Милая, любимая, хорошая моя… Нетерпеливо, напористо, сильно. Слишком много, чтобы, как казалось, это можно было вынести… Слишком мало, чтобы на этом остановиться.

Холодное молоко из высоких стаканов, которое они пили на террасе, забросив ноги на табурет: он — только в шортах, она — в его рубашке. Сок груши на подбородке. Душ, рушащийся с потолка сразу на обоих. Огонь свечи сквозь вино в хрустале. Мокрые цветы.

Смех.

4.

* * *

Улетать или остаться — не тебе решать, не мне бы, –

серый ветер разберется, кто ему назначен в долю.

Башня Rowan

Проклятый комм надрывался где-то у самого уха, но найти его на ощупь, не поднимая головы, а только хлопая ладонью по тумбочке, оказалось задачей немыслимой. Натали натянула на голову подушку, Рубен, отчаявшись, сел. На тумбочке браслета не оказалось. Под подушкой — логично было предположить, что именно туда он сунул комм, когда торопился сдернуть его с руки — тоже пусто. Последовал краткий лихорадочный обыск с насильственным переворачиванием рядом лежащего тела, сопутствующим делу умоляющим мычанием, сдавленным смехом и вынужденной задержкой, и, наконец, браслет обнаружился в складках простыней.

— Это может быть только па, остальные заблокированы, — пояснил он, садясь и поднося комм к уху. Экранчик-циферблат светился в темноте голубым, обводя тонкой линией профиль Рубена и часть его плеча. Прием он включил на полный, видимо, из деликатности. Глубокий громкий голос, создав эффект третьего в комнате, заставил Натали сесть, прижимая к груди скомканную простыню.

— Малыш, ты в Тавире?

— Да.

Харальд запнулся на секунду. Рубен терпеливо ждал.

— Новости, ясное дело, не смотришь?

— Ясное дело.

Пауза.

— Что?..

— Вылетай, — выдохнул отец. — Прямо сейчас.

Рубен коротко ругнулся.

— Вам там, в министерстве, совсем делать нечего? Объявлять общевойсковую сразу… Эээ, па… число какое? Мать Безумия!..

— Позднее, — судя по голосу, Харальд Эстергази позволил себе мимолетно улыбнуться. — Я не могу сказать тебе больше. Шпарь домой, ты нужен.

Из темного угла Натали в оцепенении наблюдала, как разнеженного сибарита рядом с ней, романтичного ленивого баловня сметает коротким ледяным шквалом до самой базальтовой основы — офицера Космических Сил. Где он только прятался эти два… три?.. дня. Что-то менялось в лице, в манере держать голову, в складке между бровей. Озноб ударил ее, как плеть

— И еще, — добавил Харальд. — Лишних полчаса у тебя нет.

Рубен рывком встал. Щелчок, с которым отключился комм, еще висел, не растаяв в воздухе, а выпускник Академии уже скрылся за дверью ванной, откуда донесся плеск воды и жужжание электрической щетки. Кажется, прошла всего минута, и он появился: бравый, подтянутый, блестящий.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал он, наклоняясь к Натали. Девушка вздрогнула — ей почему-то казалось, что Рубен, подхваченный вихрем, забыл про нее. — Мы не выбрали лимит, ты можешь еще поспать и уехать аэробусом. У меня времени — только саквояж схватить.

— Я поеду с тобой.

* * *

А моя судьба ломка и легка, как прозрачная труха-шелуха -- не смотри на меня — по осенним ветрам я сама себе не своя.

Башня Rowan

Лишний час вместе. А разве она не знала, что будет именно так? Любовь в чистом виде оказалась обжигающе болезненной, как концентрированная кислота. Извернувшись под пристяжным ремнем, Натали сидела боком, молча, бездумно наблюдая, как Рубен гонит машину в редком утреннем потоке. Оставляя его в сердце вплоть до малейшего движения бровей, до мимолетного взгляда в свою сторону. Напоминая себе, что, кроме этого, здесь ей не принадлежит ничего.

Менялось давление, над поверхностью Зиглинды несся циклон, влекший за собой смог и мусор. Как всякий ярко выраженный гипотоник, Натали чувствовала себя совершенно обессиленной и больной.

На ней было яркое платье счастливой расцветки, заказанное по каталогу, и бежевый вязаный жакет. Ну да, само собой, с княжеской кредитки, но надо же что-то надеть! Вечерний шелковый наряд, вызывавший почему-то неприятные ассоциации нечистоты, она отослала в пакете в первый же день. И эти вещи, навсегда связанные в сознании с тем, что казалось счастливым сном уже сейчас… нет, она, конечно, от них не избавится. Но — жить им обернутыми в пластик, на полке шкафа, до лучших времен… которые, может, вовсе не придут. Как засушенные цветы… как воспоминания, иголочки на сердце, вонзающиеся в нежную, пронизанную нервами плоть, когда оно начинает сокращаться слишком резво. Ибо спетая песня — прощай. Пилоты Эстергази не принадлежат своим женщинам… даже если бы у нее хватило смелости так назваться. Они и себе-то не принадлежат. Пилоты Эстергази причислены к драгоценностям короны. Уже сейчас видя и ощущая его рядом с собой, Натали знала, что он ушел.

«Вампа» ринулась на посадку носом вниз, Натали ощутила внутри себя неприятно знакомое перемещение внутренностей. У Рубена, судя по выражению лица, внутренностей не было вовсе.

Наземный паркинг, облицованный стеклоплитой, был пуст, если не считать цилиндрического лимузина-монстра с темными стеклами. Заложив вираж, да такой, что ветер ударил по редким прохожим, Рубен приземлился рядом, дверь в дверь.

— Ну… — лицо у него было скорее озабоченное, чем потерянное. Они поцеловались, неуклюже обнявшись, в честной попытке компенсировать обоюдную неловкость продолжительностью поцелуя. Потом вылезли из флайера одновременно с разных сторон. Ветер схватил Натали за волосы и приставил нож к горлу, она прикрыла ладонью глаза — от пыли.

Рубен, не оглядываясь, перебежал к лимузину, ожидающему с открытой дверью; придерживая рукой фуражку, нырнул на сидение рядом с водительским. Последнее, что отложилось в жадной до подробностей памяти Натали, была рука с краешком манжеты, захлопнувшая за собою дверь.

* * *

Транспортники ждали, выстроившись в линию вдоль взлетного поля, аппарели были опущены, что сделало грузовики похожими на ехидно ухмыляющихся бегемотов. Государственный флаг с золотым диском и молотом трепетал на ветру. Пилоты в походной форме стояли длинным рядом, идеальным черным пунктиром, пересекающим поле из конца в конец. Крылья Империи. Из динамика гремел хор из Nabucco Верди, и пыль неслась клубами, не сдерживаемая ничем.

Ты прекрасна, о Родина наша,

Необъятны твои просторы…

Медитативная сосредоточенность охватила строй, который на глазах серел, покрываемый прахом Зиглинды, и который, тем не менее, угрюмо противостоял разбивавшимся о него ветрам.

Мать-Отчизна, твои сыновья

За тебя жизнь готовы отдать…

Тишина, лишь подчеркнутая шумом двигателей, доносившихся с периферии. Военные психологи отлично знали, что несколько секунд после исполнения гимна ноги не в состоянии оторваться от земли. Врастают в землю, и какое-то время нервная система практически парализована.

Вице-адмирал, отправлявший партию, поднял руку. Строй затаил дыхание. Офицер-заместитель, держа в ладони комм-усилитель, сделал шаг вперед.

— Авиакрыло!.. Напра-аво!

Шорох ног, воспринимаемый как слитный шум.

— Полки!.. Отсеки — по эскадрильям…

Пронзительный вой флайера, заходящего на посадку в оцепленную зону, прервал команду, которую все равно теперь было не разобрать. Три черных машины сопровождения шли следом, явно отставая: из осторожности, согласно Уставу. Вице-адмирал, беззвучно шевельнув губами, махнул рукой. Несанкционированное явление вышестоящего начальства вышибает почву из-под ног. Всегда.

— Отставить! — продублировал зам. — Нале-во! Смирно! Равнение на середину!

Сотни глаз придирчиво оценили посадку — немного резкую, но, в общем, академически правильную. А как же, все здесь специалисты. Сопровождение еще только опускалось, заключая объект в треугольник, прикрытый со всех сторон, а Кирилл уже откинул колпак и спрыгнул наземь. Сотни глаз отметили на нем черную походную форму и погоны лейтенанта. Волосы были взъерошены, воротничок — расстегнут.

— Я успел? Черные Шельмы… здесь еще?

Командующий указал направление, где между Молниями и Банши стояла эскадрилья, но Император разглядел и сам. Размашисто, почти бегом, будто его могли не подождать или поторопить, подошел к комэску.

— Руб…

— Ваше Величество?

— Заткнись.

— Понял. Кир?

Пауза между ними была короткой и неловкой. Потом Император, приподнявшись на цыпочки и нервно шмыгнув носом, обнял Рубена Эстергази.

— Руб, ты лучшее, что у меня есть.

Отступил на шаг, окинул взглядом строй, пожиравший его глазами, начальство, вытянувшееся так, что аж прогнулось вперед. Голос, еще совсем мальчишеский, зазвенел на весь плац:

— Я жду вас всех — обратно! Слышите?!

2. Чёрная Шельма

А твоя судьба тебе невдомек,

Но исшарен ветром вдоль-поперек,

Под холодными пальцами серого ветра

Ты стоишь, дрожа и смеясь…

Башня Rowan

Рубен никогда не мог в точности определить для себя статус грузовых скачковых пилотов. Как и командный состав, они учились на три года дольше, но курсы их были специализированными и не включали тактических дисциплин. Поговаривали, будто подход к свойствам пространства и вещества у них совсем другой. Даже звания им присваивались не военные: техник, инженер, даже про доктора кто-то слышал. Держались они отстраненно, и так, словно, были окружены мистическим ореолом. Не то как элита – Рубен хмыкнул про себя, поскольку к флотской, да и к любой другой, элите по умолчанию причислялся сам, не то как каста неприкасаемых, находящая в своем положении некое циничное удовлетворение.

Нет, общими принципами входа и выхода в гиперпространство Рубен, конечно, владел и мог бы в случае необходимости рассчитать прыжок. Академия готовила офицеров-универсалов. Фундамент, на котором базировалась карьера. Однако перспектива из года в год следовать отведенным маршрутом, перевозя людей, технику и грузы из одной точки системы в другую едва ли отвечала качествам его натуры.

Как и служба на корабле: крейсере, линкоре или авианосце. На любой пласталевой коробке, что простирается вокруг тебя на сотни метров, и на которой даже какой-нибудь один крохотный участок зависит не столько от тебя, сколько от твоего слаженного взаимодействия с прочими службами и людьми. Только семейный психолог Эстергази, знавший Рубена с детства, безошибочно определил в нем интроверта. Прочих удалось обмануть.

Истребитель. Самый быстрый, самый маневренный, самый независимый элемент боевого соединения, чьи узлы и детали столь же естественны, как руки и ноги, а пушки, изрыгающие плазменные плевки, кажутся прямым продолжением воли, азарта и боевой злости. И вместе с тем – всего лишь искорка жизни в пустоте, которую человеческий разум способен адекватно воспринимать исключительно в терминах высшей математики. Авианосец «Фреки» по боевой тревоге рассыпает их – шутка сказать! – двести сорок. Пять полков, двадцать эскадрилий. Разве сравнить этого живчика-кроху, скажем, с планетой, связавшей в гравитационном танце сотни других небесных тел?

Про себя Рубен усмехнулся. Для человека, получившего «космическое» образование и чаще ощущавшего под ногами чуть заметную вибрацию палубы, чем безмятежную планетную твердь, выражение «небесное тело» могло быть оправдано только архаической культурной традицией. Само слово «небо» выглядело довольно бессмысленным.

Вакуум. Пространство. Космос. Хаос. Материал, из которого Бог создал мир и человека в нем – по своему образу и подобию! – задолго до того, как его творение осознало, что труд, в сущности, незавершен. Потому что Творец, кто бы он ни был, явно не предполагал, что человек пожелает странствовать по гиперпространству, и более того – проводить в нем продолжительное время. Мигрень и сосудистые явления, особенно резь в глазах, были хорошо знакомы любому, кто пользовался услугами скачка, в том числе – внутрисистемного. На гражданских линиях эту проблему решали медикаментозно. Военные считали ее несущественной и предоставляли личному составу преодолевать ее по своему усмотрению, исключая, разумеется, наркотические вещества. Рубен предпочитал терпеть. В самом деле, вовсе не исключено, что однажды он будет нуждаться в сильнодействующих препаратах. И эффективность их будет тем выше, чем менее приученным окажется организм.

Заняв место у герметичной двери и прислонясь спиной к стене отсека, сотрясаемой привычной нутряной вибрацией, Рубен сунул в ухо «ракушку» и прикрыл глаза. Мелкий самообман: организму все равно, что раскалывает голову – смена количества измерений или «Полет валькирий». Вагнер к числу его любимых композиторов не принадлежал никогда. С немалой долей самоиронии воспринимая себя хорошим мальчиком из приличной семьи, Рубен держал «Золото Рейна» для целей вроде этой, следовать душой за музыкальным настроением оперы ему не удавалось. В данном случае это было даже хорошо. Из-под опущенных ресниц достаточно удобно наблюдать за эскадрильей, оценивая своих людей. Ибо независимость его была только кажущейся.

Не свободная охота, но хладнокровный расчет: в кратчайшее время навести на противника как можно больше пушек, не подставить эскадрилью под удар, удержать ее вместе, не позволяя разбиться на мелкие стычки, пока на то нет особого разрешения. Иногда Рубен даже чуточку сожалел, что в собственные свои энсинские времена, проходя обязательную службу в боевых частях, когда кадровая служба сортировала: негодных – в мусор, способных командовать – в флотскую адъюнктуру, а прочих счастливчиков – просто летать, угодил в показательную верхушку. Хотя разве могло быть иначе? Долг человека перед именем… К тому же он был их тех, кто – мог. Положение обязывало.

Не отдельные искорки жизни, но созвездие, объединенное одной боевой задачей и единой волей. Не абстрактные фигурки поддержки, которыми он мог распоряжаться и жертвовать по своему усмотрению на мониторе тактического дисплея, защищая курсовые работы. Потеря каждого будет его личной потерей. Сейчас, будучи военной косточкой в десятке поколений, Рубен это просто знал. Осознание печенкой придет позже. И это тоже было ему известно. Другое дело, пока – чисто теоретически. Поколению отца удалось обойтись без войны.

Не он, их командир, а жребий и рекомендации преподавателей Академии, да еще в некоторой степени протекции и взятки собрали вместе эти двенадцать человек. Ибо едва ли для кого станет неожиданностью внимание командования именно к этой эскадрилье и скорое повышение именно этого комэска. Рубен не утверждал состав Шельм, как был бы, по идее, должен: просто не успел. Ему буквально сунули в руки командирский планшет с комплектом индивидуальных досье, ни на что большее просто не хватало времени. Только подпись поставить. Чрезвычайная ситуация, вынуждавшая его играть с теми картами, какие были сданы. Имей Рубен хоть день в запасе, непременно перетащил бы к себе пару ребят от Банши, да и у Драконов Зари был пилот, каковому, по твердому убеждению комэска, Шельмы могли предложить кое-что получше. Всего один день, с толком употребленный на интриги, вранье, хвастовство и подкуп, и Шельмы вступили бы на «Фреки» командой мечты. Харальд наверняка знал заранее… Вспомнив, как был потрачен этот день, Рубен от всей души махнул рукой на сожаления. Река жизни течет, сама избирая себе русло. Вопреки тревожной ноте в отцовском голосе, все еще хотелось верить в недоразумение, которое разрешится скоро и – само собой.

Свет в отсеке был тусклым, стены – металлическими и голыми, очищенный воздух, которым дышали двенадцать человек – уже изрядно спертым. Плюс свои три «же» при взлете они получили. Скачок транспортника за пределы системы, туда, где базировался «Фреки», при благоприятных условиях должен был занять не более часа. При неблагоприятных… что ж, при неблагоприятных они никогда туда не доберутся. В сущности, комфортабельность гроба заботит лишь живых. А война – она экономит на всем, кроме боеприпасов. И людей. Системы жизнеобеспечения не относятся ни к тому, ни к другому. Рубен снял с пояса планшет-универсал. Командирский код доступа открыл для него личные файлы. Зеленые строчки побежали по черному экрану. Информация, доступная далее только по вертикали, да вот еще штатному военному психологу «Фреки».

И вот, пожалуйста, сразу – слабое звено. Иоханнес Вале. Это видно и по линии мягкого розового рта, и по страсти выглядеть не тем, что он есть на самом деле. На самом деле – креветка без панциря. Фиолетовый штамп на челе: «жертва»! Таких, как говорится, и в церкви бьют.

На Зиглинде нет церквей. И нет официальных религий.

Случайное, немыслимое в его эскадрилье существо, первый, кого постарался бы скинуть с рук любой здравомыслящий командир. Учебка – учреждение совершенно безжалостное – перемалывала хрящи, превращая нервы – в струны, а кости – в трубы органа. Таких, как Вале, били жесточе, и – первыми. Ломали, вынуждая уйти, и едва ли что-то изменилось со времени его собственного ученичества. Преподаватели не вмешивались никогда, неявным образом поощряя как индивидуальную агрессивность, так и умение обращаться с нею, в том числе ей противостоять. Академия поставляла Империи качественный товар. Солдат. К счастью отец и дед предупреждали его – в страшной тайне от Адретт, разумеется: подобным образом дела обстояли в каждом поколении. И далее, в процессе служебного роста изменится разве что форма проверки. Маячившая над головой Рубена грозная тень теперь олицетворяла собою не стоматолога или пластхирурга, но военный трибунал. Со временем стоимость слабины растет. Рубен незаметно сжал кулак.

Теоретические дисциплины оценены на отлично. Практические – в том числе полеты – удовлетворительно едва-едва, хотя сумма налетанных часов почти догоняла его собственную. Разумеется – официальную. Картина, прямо противоположная той, что привык видеть Рубен. Пилоту чаще искренне наплевать на физику, а вот летать он любит. Можно биться об заклад: из всех систем истребителя этот лучше всего знает катапульту. Комэск поймал себя на том, что пролистывает файл с нарастающим раздражением. Слабый пилот – не только первая жертва. Это чья-то незащищенная спина. Отметка «неинициативен» отсекала парню путь стать когда-нибудь командиром хотя бы звена. И едва ли коммуникабелен. Мысленный крест, нарисованный на Вале, становился все жирнее. Какого, спрашивается, черта? Шел бы себе… в инженеры! Тем более родители его из преуспевающих буржуа, испокон веков торгующих оружием для Империи.

И кем нужно быть, чтобы заполучить в графу «сексуальные предпочтения» это восхитительное в своей непосредственности «не определено»? Подобные вещи отлавливались психологом безошибочно, на самых первых курсах. Другое дело, Рубен уже обнаружил за флотскими спецами страсть сводить частные случаи к общим закономерностям. Вольно им было валить все в кучу. Разбираться с индивидуальностями придется ему самому. Для того, чтобы оценить человека, у него есть только физиономистика, да это вот досье. И в том, и в другом для парня – ничего хорошего. Обычных армейских «га» Вале в свой адрес еще наслышится, не хватало ему своего комэска. Впрочем… вот уж это – как летать будет!

А вот с замом откровенно повезло. Улле Ренн – совсем другой закваски парень. Черноволосый, остролицый, с челкой. Сидит напротив, чуть слева, закрыв глаза. Правильно, между прочим. Боль – это река, бороться с ней – все равно, что строить запруду. Запрешь русло – и все это скопится в тебе. И ведь рано или поздно прорвет, что характерно. Такое сосредоточенное спокойное выражение на лице, что Рубен не постеснялся бы увидеть его и в зеркале. На досье он бросил только беглый взгляд: оно целиком и полностью подтвердило первое впечатление. И, кстати, по умолчанию – Синий-1.

Правое плечо упиралось в стену. Левое – в Магне Далена, веснушчатого здоровяка, явно попавшего в Академию по квоте для «фабрики»: выходцев из рабочих кварталов. Дышал он шумно, словно порции восстановленного воздуха, распределенной между ними двенадцатью, было ему мало. Рубен неплохо относился к «фабрике», выбивавшейся в люди именно этим способом: как правило, заводские ребята обладали здоровой хваткой и добивались многого. Прилив здоровой крови. Надо посмотреть его внимательнее. Читать досье Рубен не стал, потому что парень легко мог заглянуть ему через плечо. Гражданские технологии давно уже позволяли проецировать на сетчатку: хочешь текст, а хочешь – видеодраму; но на военке, где постоянные вибрации, это совершенно исключено. Читаем по старинке, с экрана. Сделал только пометку «нестандартный скафандр» и двинулся дальше по списку.

Краем глаза комэск покосился на светловолосых близнецов, пристроившихся в дальнем от него углу отсека. Близнецы – повод для лишней головной боли руководства всегда. Эээ… да он и сам пару раз сдавал «за того парня». Несколько минут Рубен потратил, чтобы научиться отличать «левого» от «правого», плюнул и полез в досье, где в кои веки обнаружилось полезное. Эно Риккен значился как экстраверт, Танно – как интроверт. Подняв глаза, Рубен заметил, что правый говорит, а левый – слушает. Поскольку в течение некоторого времени тенденция сохранялась, комэск решил, что выводы сделаны правильно. Этих – в одно звено. Готовая пара. В мистические связи близнецов Рубен верил не слишком, и если бы того требовала боевая задача, разлучил бы их бестрепетно. А так он решил, что не в его правилах создавать лишнюю нервозность, только чтобы власть показать. Пилоты, вертящие головами от своих ведущих… спасибо, не надо. Хорошо еще, что девушек в армию не берут.

Продолжил бы и дальше, но это в высшей степени полезное занятие прервалось зуммером, предупредившим о выходе из прыжка. Пилоты машинально проверили пристяжные ремни, а кое-кто даже взялся за поручни: генераторы искусственной гравитации на военных транспортах отсутствовали, а флотские байки полнились до непристойности смешными примерами травматизма в момент выхода и стыковки. Не без сожаления Рубен отключил считыватель. Протестующий грохот крови в барабанных перепонках слился с ревом маневровых двигателей, а сосуды глаз норовили лопнуть от напряжения. Нервы в зубах присоединили свои голоса к воплю отчаяния вибрирующего металлопласта.

И все равно он жалел, что тут нет проекционных экранов. Что из глухого отсека, где пилоты были заперты, как консервы в банке, не видно ни блистающей стены гигантской крепости «Фреки», ни маневрирования, когда шаттл подходит к стыковочному узлу. Впервые Рубен был здесь десять лет назад, подростком, чью карьеру расписали уже на всю жизнь вперед. Они прилетели с отцом на министерской яхте и стояли рядом на обзорной палубе, а «Фреки», серебряный и грозный, простирался в ту и в другую сторону насколько видел глаз. «Вот на это вы и покупаете восторженных детей!» – ехидно сказала мать, оставшаяся в инерционном кресле с видеокнигой и бутылочкой-непроливашкой со снадобьем против скачковой мигрени.

«Фреки», безусловно, потрясал воображение, но в тот раз Рубен купился не на это, а на честь, оказываемую его отцу высшими офицерами трехкилометрового монстра. Это напоминало теплый свет, в котором позволено было нежиться и ему, пока он никому здесь не подчинялся.

Шутница-память услужливо подставила поверх того давнего эпизода – более свежий. Курсантские учения тут же, на служебных палубах авианосца, отнюдь не таких выставочно-нарядных, где принимали высоких гостей. Пожар в жилом отсеке, разгерметизация палубы G, утечка теплоносителя в реакторе, повреждение кабеля на орудийной платформе… Все, разумеется, одновременно, как и бывает в бою, без какой-либо ориентировки на истечение времени учений и без надежды на совесть командования. Плюс – приходилось выполнять часть работ за товарищей, терявших сознание, а также за тех, кого командование объявляло условно убитыми. Они собирали на себя столько смазки, в смеси с потом превращавшейся в цемент, что становились совершенно неразличимы на лицо. Здесь не было Эстергази. Только буква палубы, код отсека и личный номер расчета. Погоны уравнивают всех.

Корпус шаттла чуть дрогнул и отозвался гулом, когда подсоединился стыковочный рукав. Из-за герметичной двери слышался бодрый шорох: пассажиры соседних отсеков поспешно выбирались из своих коробок. Двенадцать пар глаз в упор буравили лампочку над дверью, пока та не замигала зеленым. Рубен включил магниты подошв, отстегнул ремень и встал, придерживаясь за поручень. Во-первых, сейчас он не поручился бы за координацию, а во-вторых, у него не было привычки шутить с невесомостью. На «Фреки» – искусственная гравитация, а здесь ее нет. Шут ее знает, где она начинается, а устроить симпатичную кучу-малу при входе на место дислокации было бы весьма дурной приметой. Не говоря уж о репутации Шельм. Неслетанная эскадрилья… да и насчет комэска иллюзии строить пока рано.

Пилоты суеверны.

Впрочем, кремальера на двери поддалась без малейшей заминки: в случае недопустимого перепада давлений ее блокировало. Даже час в чреве армейского транспортника в качестве живого груза, зависимого от малейшей случайности, и в случае нее – совершенно беспомощного, награждал пилотов некоей клаустрофобией, подстегивающей их оказаться где угодно, но только там, где пространство простирается хотя бы на несколько шагов во все стороны.

– Держитесь плотнее, – тихо сказал Рубен и продублировал приказ, вскинув руку и сжав пальцы в кулак. Магне Дален, шедший следом, ткнулся ему в спину и тихо выругался. Комэск одергивать его не стал.

Служебный причал, на который их высадили, выглядел огромным, даже будучи забит под завязку. Сбившись в кучки по двенадцать и озираясь, пилоты ожидали распоряжений офицера по кадрам. Низкий свод на ничем не замаскированных пласталевых стропилах создавал устойчивое впечатление взгляда изнутри на грудную клетку скелета. Освещение было половинным, тусклым, по одному нему можно было догадаться, что системы «Фреки» выставлены на экономичный режим. Зафиксировавшись на этом, Рубен точно так же определил «половинность» вентиляции, да и температура благодаря работе сервомеханизмов явно была выше, чем обычно. На лицах пилотов выступила испарина. Оставалось надеяться, что жилых отсеков «экономика войны» коснулась в меньшей степени.

Умыться бы.

Поскольку делать было нечего, мысль эта постепенно завладевала сознанием. Глаза чесались зверски. Сосуды на белках выделились практически у всех. Одними только красными глазами Шельмы могли напугать какого угодно врага. Да и остальные не лучше. Вале опустил сумку на пол. Прочие ждали разрешения комэска. Рубен кивнул, с облегчением сбрасывая ремень с плеча. Хорошо бы еще и гравитацию уменьшить наполовину. Шутка. Он прекрасно знал, что в этом случае, вернувшись на планету, будет с трудом таскать свои восемьдесят пять кило.

– «Черные Шельмы»?

Вытянувшись, Рубен козырнул подошедшему офицеру. Взгляд, которым тот скользнул по его именной нашивке, и мимолетная гримаса следом подсказали ему сосредоточиться на обязанностях, обезличившись, насколько то было возможно.

– Лейтенант… Эстергази?! Следуйте за мной.

С энтузиазмом, вызванным сменой обстановки, Шельмы впряглись в свою поклажу и, вытянувшись цепочкой, потопали по коридорам следом за руководством, неуклюже разворачиваясь и прижимаясь к стене, если кто-то попадался навстречу. «Фреки» был громаден, но не для того, чтобы люди внутри него чувствовали себя удобно. Люди ютились между узлами конструкций, словно авианосец терпел их как досадную необходимость, симбионтов, обслуживающих его огромное прекрасное тело.

– У вас будут сутки на акклиматизацию, – распоряжался по дороге сотрудник кадровой службы, представившийся как коммандер Брауни. – За это время ваши люди должны ознакомиться с внутренним распорядком базы, а вы – согласовать графики боевых дежурств, тренировок и занятий в тактическом центре, а также разбиться на звенья, если вы не позаботились об этом заранее, и подать заявки на необходимое вам оборудование. В течение ближайших суток вы также получите машины. До тех пор вы причислены к вашей палубной команде и в случае боевой тревоги подчиняетесь ее коменданту. Инструкции будут продублированы на ваш считыватель. Обед у вас в 14-30 в кают-компании палубы H. Вам все понятно?

– Так точно, коммандер.

Брауни подарил собеседнику долгий подозрительный взгляд, но Рубен выдержал его с выражением совершенной невинности. В колене трубчатого коридора Гектор Трине и Ильмо Содд, столкнувшись, застряли. Один из них забыл выключить магниты подошв. Виноватое выражение было на бледной лошадиной физиономии Содда. На лице Брауни мелькнуло легкое презрительное сожаление. Его Рубен тоже аккуратно записал в свою мысленную книжечку.

– Ваш отсек H-18, – коммандер Брауни указал рукой на раздвижные двери, прикрывавшие квадратную черную дыру, откуда тянуло нежилым… И похоже, самые худшие предположения насчет вентиляции сбывались. – Вопросы есть, лейтенант?

Рубен посторонился, пропуская эскадрилью мимо себя в жилой отсек. Включился свет, каждый входящий считал своим долгом издать наигранно-возмущенный вопль. Будто никогда не видели армейских подвесных коек в два этажа.

– Да, это не отель «Радуга» в Рейне, – этот командирский тон, без сомнения, принадлежал Улле Ренну. Очень хорошо, профессионально взятый звук. – Ну а чего бы вы хотели?

– Девочек! – пробасил Дален так младенчески-невинно, что против воли заставил Рубена улыбнуться. – И пива!

На следующей по коридору двери на приклеенном пластиковом квадрате черным фломастером были нарисованы скрещенные кинжалы. Дверь полуоткрыта: видимо, совершенно нечем дышать, перебор гитары оттуда, и шум – как от укомплектованной эскадрильи. Соседи. Да не просто соседи – старослужащие.

– Это полный сбор? – спросил Рубен, пользуясь предоставленной возможностью. – «Фреки» укомплектовывают полностью?

– И «Гери» – тоже, – вполголоса ответил ему сведущий в кадровых вопросах Брауни. – Свободных отсеков не будет. Часов через… десять командиров соберут для разъяснения обстановки. Там все узнаете. Устраивайтесь. Отдыхайте.

Офицеры козырнули друг другу на прощание, Брауни торопливо скрылся за поворотом кишки коридора. Привычно наклоняя голову, Рубен шагнул в отсек.

Здесь было ужасно тесно: главным образом потому, что все стояли на ногах, еще не определившись с местами. И вещи свалены грудой на полу, так что и шагу не сделать. Обычный квадратный кубрик, шесть двухъярусных коек – по три у каждой из боковых стен, небольшой стол, прозванный остряками «фуршетным». Раздвижные панели возле каждого спального места: для барахла. В дальнем конце – дверь в шкаф, где хранятся корабельные скафандры.

Дален уже вовсю возился с климатической установкой, тихонько бранясь сквозь зубы оттого, что устройство не спешило реагировать на колесико настройки. Вынув из кармана складной нож, Магне, не мудрствуя лукаво, открутил винты панельки и по уши залез в переплетение проводов. На взгляд Эстергази – совершенно бессмысленное.

– Я… – сказал он с сомнением в голосе, – командир, вы не возражаете? Я эээ… пока только.

По умолчанию командирская койка всегда располагается на первом ярусе, сразу направо от входа. Место над ней принадлежит ведомому командира. Магне, пока ковырял «вентиляцию», забросил свой саквояж на второй ярус, и теперь застеснялся насчет претензий.

– Да пожалуйста! Эй… ты ее не доломаешь?

– Да никогда в жизни, – Магне ухмыльнулся. – Я знаю все про электричество.

Ренн занял место по диагонали напротив, тоже нижнее, так называемый «угол силы». Правильное место зама. Подобное расположение позволяло им двоим накрывать весь кубрик. Рубен открыл шкафчик, забросил туда сумку и прикосновением ладони задал параметры сенсору-распознавателю. Заодно активировал на планшете корабельную сеть, чтобы принять рассылку документов, буде та последует.

– Народ, – сказал Рубен, поднятой ладонью требуя внимания. Броуновская толкотня прекратилась. Он специально использовал школьное обращение. – Обед у нас по графику в 14-30. До тех пор я принимаю предложения по составу звеньев. Форма одежды – свободная.

– Насколько свободная, командир? – дурашливый вопль из задних рядов. Как будто не понятно, что это Содд. Обращение «народ» подразумевало что-то в этом роде. Когда Рубену потребуется повиновение, он назовет их эскадрильей, и они будут молчать.

– Брюки, – сказал он, – держите застегнутыми. Остальное – на ваше усмотрение.

Все. «Народ» шумно принялся выяснять, кто с кем летать хочет: от распределения по звеньям зависело распределение по койкам. Одним только Риккенам было все ясно. Да может еще Содду с Трине. Делали ставки насчет третьего командира звена. Привычный уровень суеты и деиндивидуализации в той мере, в какой она всегда происходит, когда в одном объеме запирают двенадцать – сперва мальчишек, потом – юношей, и вот уже – мужчин. В конце концов начинаешь либо забывать, что время можно проводить в одиночестве, наслаждаясь книгой, музыкой, фильмом… или вдвоем, ощущая ладонью излучение тепла другого тела, а виском – легкое дыхание, и открытость для твоей нежности, и согласие принять твою страсть… Либо тяготиться службой, получая импульсы отвращения от любой черты армейского быта.

Струя холодного воздуха ударила в комнату буквально рядом с виском комэска. Дален казался довольным и сконфуженным одновременно.

– У соседей чутку меньше дуть стало, – признался он. – Поди-ка тут без их умельца не обошлось. А вот это – чтобы служилось счастливо!

Жестом фокусника Магне продемонстрировал из приоткрытого саквояжа горлышко бутылки «Берсерка». В одно мгновение к ним развернулись все, кто даже спиной стоял. Ренн состроил в сторону Рубена вопросительную мину, моментально выдавшую его более чем юный возраст. На базе действовал жесточайший сухой закон.

– Пойду, – сказал комэск. – Прогуляюсь.

– Ага, – отозвался непонятливый Дален. – А водочка пока остынет.

2.

* * *

Рубен не думал, что память ему изменяет, но на всякий случай вызвал на коридорной панели электронную схему палубы. Санузел был один, в конце коридора. При половинной загрузке, стандартной для режима патрулирования – даже роскошно. Но если базу укомплектовывают полностью, недостаток будет ощущаться буквально во всем. Начиная с жизненного пространства и кончая кислородом.

Душ, ясное дело, ионный. Но для умывания вода есть всегда, разумеется, если работает гравигенератор. В случае отключения водопровод блокируется. Рубен плеснул на лицо и привычно помассировал. От перегрузок оно немело. Глаза, когда он поднял их к зеркалу, действительно оказались красными. Рубен тщательно, не торопясь, промыл их и расстегнул воротничок. Полегчало. Кровь все еще стучала в висках, на периферии зрения ощущалось чье-то обманчивое присутствие. Психоз учебки? Отрыжка курсантской юности? Весь первый год – драки в умывалке, босиком на разлитой воде. Откуда фонарь? Где зуб? Упал, поскользнулся… Разве что один Кирилл счастливо избежал школы бокса. Никто не был настолько безумен. А вот желающих проверить на прочность миф об Эстергази на всяком курсе находилось больше, чем хотелось бы. Сейчас, по прошествии нескольких лет, забавно было вспоминать себя, сплевывающего кровью, с разбитыми костяшками на обеих руках, и при этом еще убедительно объясняющего Кириллу, что все нормально улажено и едва ли повторится, потому что им хватило, и больше они не захотят. Императорские кулаки тоже чесались. Кир, которому оставалось только стоять на коленях над его распростертым телом, в луже, натекшей из разбитого умывальника, отчаянно завидовал даже такому проявлению мужества. Любая самая зверская драка прекращалась одним его присутствием. Не говоря уже о появлении в одном комплекте с ним громил-телохранителей. Вмешательство такого рода погубило бы честь их обоих, как понимают ее в пятнадцать лет. Хотя искушение решить дело раз и навсегда было сильным.

Какое странное чувство – быть одному в месте, рассчитанном на многих. Словно в армейском морге.

Тьфу!

Вода убегала в трубу, не закручиваясь. «Фреки» не вращался. Отсиживаться тут дольше не имело смысла, тем более – приближался обед. Рубен вытер лицо бумажной салфеткой и выбросил ее в поглотитель. И двинул потихоньку.

Громкие голоса от порога H-18 заставили комэска Шельм прибавить шагу, однако явление его осталось незамеченным. Дверной проем перегораживали спины, обтянутые черным. Чужие спины, машинально отметил Рубен. Пришлось проталкиваться с помощью локтей.

Его эскадрилья сгрудилась в глубине кубрика, став плотно друг к дружке и выдвинув перед собой Ренна, за которым возвышался мрачный Дален. Рукава у него были засучены, а вот лицо – растерянное. Рядом Гектор Трине якобы незаметно разминал запястья. На нарукавных нашивках гостей виднелась эмблема Кинжалов. Соседи, стало быть. Ну, ежели речь пойдет о вентиляции, и нам есть что сказать…

Перед Шельмами, к двери – спиной, тактически грамотно прикрытой свитой, сидел здоровенный белобрысый парень. Плечи его бугрились такими мышцами, что казалось, будто под куртку ему вложены булыжники. Ренн, конечно, знает, что адекватный ответ на попытку опустить салаг ниже плинтуса должен бы прийтись Кинжалу прямо между глаз, но не потянет. Учитывая, что все Шельмы еще испытывают остаточные последствия скачка… Ренн заметил своего комэска первым, невольное облегчение озарило его лицо… и обязывало.

– Слушайте меня, овцы. Нас тут становится слишком много. График жрачки из-за вас уплотнили донельзя, мужикам в кают-компании только присесть – и сразу бежать: ни отдохнуть, ни расслабиться. Жратву тут дают – не обольщайтесь! – все тем же дерьмовым «Сэхримниром» с авторазогревом. Нехай дневальный забирает вашу порцию, а употреблять ее вы можете и здесь. Без ущерба.

– Может, – рявкнул Магне, – вас и в туалет пропускать?

– Может и придется! – Кинжал-лидер легко перекрыл своим тяжелым басом щенячье тявканье Далена. Экая харизма, невольно восхитился Рубен. – Кинжалы сидят тут вторую смену подряд и, между прочим, не пузо чешут. Мужикам надо расслабляться. Двадцать минут – это только корм за щеку положить!

– Не за наш счет, – Рубен мягко отодвинул Улле в сторону, взял себе табурет и сел напротив. С лица парень оказался впечатляющим альбиносом. «Рейнар Гросс» – значилось на его именной нашивке. И эскадрилья у него стоит плечом к плечу. Слетаны. Спаяны. Один к одному. Неугодных – нет. Команда, о какой сам он мог только мечтать. – Ясное дело, ни объем, ни время не соответствуют ни представлениям о комфорте, ни элементарным физиологическим нормам…

Кинжал-лидер сглотнул и прищурился, явно читая у собеседника на груди. Рубен позволил себе усмехнуться краешком рта. О, «фабрика»!

– … но я позволю себе прозрачно намекнуть, что Шельмы собираются выполнять все те же самые боевые задачи.

– А! Я-то думал – тебя для рекламы сниматься привезли.

Кинжалы грохнули хохотом, но смолкли, то ли увидев, что шутка комэска не произвела впечатления – сиречь не выбила Эстергази из колеи, то ли опасаясь пропустить ответ. Который не был смешным.

– Я такой же солдат, как и ты, – очень спокойно сказал Рубен. – Разница, пожалуй, только в том, что идиотам это приходится доказывать по три раза на дню.

Физиономистика бывает полезна. Шельма-лидер, например, знал, что возвращенный удар люди апоплексического типа воспринимают намного болезненнее, чем прямой. Ну… и что он теперь будет делать с этим знанием? Рейнар Гросс медленно вырастал над столом, опираясь на кулаки и опасно краснея шеей. Совершенно отстраненно Эстергази оценил его превосходство над собой килограммов в пятнадцать. Кинжалы трубят вторую смену без отпуска на планету… Угу. Они считали дни и часы, а их не отпустили. Все сильно осложнено гормонами. Рубен положил ладонь перед собой на стол, медленно раздвинул пальцы. Понятливый Улле потеснился, освобождая пространство. Ни один из комэсков перед лицом своих людей не может осадить назад.

– Вот ты сидишь тут, на орбите, – протянул Гросс. – А между тем твоя девочка внизу, на планете утоляет аппетиты с гражданским.

– Ну, – возразил Рубен, с легкостью переступая рубеж, за которым становился «офицером и джентльменом» напоказ, – не все ведь женщины одинаковы! Зачем судить по…

Наверное, это было страшнее, чем лобовая атака. Собственно, это и была самая настоящая лобовая. Центнер разъяренного мяса с ревом, не уступающим работающей дюзе, распластался над столом в горизонтальном лете. Допусти Эстергази, чтобы эти могучие красные ручищи сомкнулись на его горле…

Не успели. Отбросив пластиковый табурет, Рубен вскочил на ноги, врастая в пол и успев лишь вскинуть перед собой сжатый кулак, да еще – выставить сустав так, чтобы запястье не хрустнуло от соприкосновения, как сухая ветка.

Грохот… отдача пронзила позвоночный столб… Рубен пошатнулся, испытав сильнейшее желание рухнуть на колени… два плеча немедленно подперли его с боков… секунда тишины на осознание картины Кинжала-лидера, неподвижно лежащего посреди обломков стола, и потом – взрыв! Кинжалы, мешая друг дружке, возмущенно вопили и лезли вперед, Шельмы сомкнулись вокруг Эстергази плечом к плечу.

– Нокаут! – орал Трине, а Содд свистел, как на стадионе. Магне Дален стоял весь красный, а Улле Ренн светился изнутри.

Рубен вскинул разбитую руку, прилюдно демонстрируя отсутствие кастетов и колец: второе святое правило школьных драк. Расталкивая пилотов, в H-18 прорывалась палубная полиция «Фреки» во главе с коммандером СБ, громко и красочно угрожавшим всем присутствующим пятью «же» и откачкой воздуха из отсека, если тем покажется мало. Спецназ, сволочи, всегда испытывали садистское удовольствие, когда им выпадал шанс безнаказанно положить офицеров- «летех» носами в пол. Санитары с носилками остались у дверей.

– Бог ты мой, – сказал СБшник, опускаясь на колени, чтобы проверить «бездыханное тело». Поднял лицо. – Быстро! Лейтенант Эстергази, я вынужден взять вас под арест.

Кинжалов вытеснили в коридор. Медтехник просканировал череп и шею пострадавшего на предмет возможных повреждений, диагностировав легкое сотрясение.

– Ваше счастье, лейтенант…

Вопреки этому утверждению Рубен никакого особенного счастья не испытывал.

– Мозга? Да быть не может! – даже Рубен обернулся. Никак Вале раскрыл рот?

Коммандер покосился на ехидную Шельму, но, к молчаливому удивлению Эстергази, ничего не ответил. А поди-ка Вале в цель попал.

Гросса перекатили на носилки и выволокли прочь. Рубен сунул Улле свой планшет.

– Тут инструкции. Коммы закольцуйте друг на друга. По одиночке не ходите. Даже в туалет. Одного бьют, другой подмогу вызывает. Ты знаешь…

– Я знаю, – послушно повторил Улле. – Я все сделаю как надо, командир. Съер. Держитесь.

СБшник защелкнул наручники на уцелевшем комэске. Посмотрел сокрушенно – я должен, понимаете? – вынул из кармана тюбик с хирургическим герметиком, небрежно мазнул Рубена по кровоточащим костяшкам. Шипящая пена немедленно застыла желтой пленкой. Ссадину слегка пощипывало, края ее онемели. Из наличия этой штуки в снаряжении палубной полиции следовало сделать какие-то выводы, но в висках стучало, и Рубен подумал, что вполне может отложить это на потом. В конце концов, возможно, вскоре это будут уже не его проблемы.

– Она вас дождется, командир! – дурашливо завопил Дален и, судя по звуку, шлепнул кого-то по рукам. – Без комэска никто не будет! Ну, вы поняли…

Рубен мысленно вознес молитву, чтобы, кроме Шельм, никто не понял. Его ребята встали так плотно, разве что техническим лазером их друг от дружки отрубать. Если бы Кинжалы не наехали, стоило их самим спровоцировать. Не стоит недооценивать Шельм, все они здесь офицеры.

– Всем сдать личное оружие, – негромко приказал чиф палубной полиции. – Да, и Кинжалам тоже! Чтоб впредь неповадно было!

– Но, – послышалось от соседей, – коммандер, съер!.. Военное же положение… боевая тревога…

– Давайте-давайте, – тон коммандера был почти домашним. – Что вам – зеленых ксеноморфов по палубам гонять? Так и то не ваше дело, коли до палубных боев дойдет.

Рубен, посредством наручников избавленный от обязанности тянуться «смирно», прислонился спиной к стене. Надо выяснить, может, это рекорд: оказаться разжалованным спустя – час? – после прибытия. Вообще-то он ничего не имел против того, чтобы сбагрить головные боли Улле. И был бы даже рад забыть о существовании эскадрильи, для которой командир – и мама, и папа, и нянюшка, а Ренну оказал бы любую посильную помощь. Главным образом психологическую: в адъюнктуре меньше летали, основную массу времени уделяя тактическим разработкам с участием различных родов войск, а также – навыкам работы с людьми. Каковой навык он только что с блеском продемонстрировал. Рука болела зверски.

* * *

Капитан Тремонт, командир летной части «Фреки», сосредоточенно разглядывал царапины на пластформинге стола. В сторону монитора он не смотрел намеренно, с упрямством человека, решительно запретившего себе мысли о белой обезьяне. Краун, чиф соединения по кадрам, тоже в капитанском чине, стоя вполоборота, программировал кофейный аппарат.

– Мне тоже сделайте, Ланс, – попросил Тремонт. – Что у нас, опять неуставные?

Краун, сосредоточенно подхватив два пластиковых стаканчика, ответил не сразу, а только завершив траекторию от аппарата к столу.

– Черепно-мозговая, – лаконично сказал он. – Опять.

– Мать Безумия, – устало выговорил Тремонт. – По существу не начали еще воевать, а уже имеем дело с тяжкими телесными. Опять Гросс?

– А то кто же, – усмехнулся Краун. – Любите вы его сверх меры. Вот он меры и не знает.

– Гросс – прекрасный пилот и командир. И агрессивность его работает в конечном итоге на боевой дух эскадрильи.

– Если только эта агрессивность доживет до столкновения с реальным противником, – заметил в воздух Краун. – Кинжалы решились проверить на прочность Черных Шельм. Комэски сцепились. Картина, смею заверить, была впечатляющей. На сегодняшний день у нас обезглавлены две эскадрильи. Один лежит, второй – сидит. Неужели станете оспаривать, что у Кинжалов с дисциплиной туго?

Тремонт не ответил, поскольку как раз подносил к губам благоухающий напиток.

– Ммм, – произнес он, и только через минуту: – как вы это делаете?

– Специи, – пояснил Краун. – Соль, перец и гвоздика. Плюс вода привозная, с планеты, не ректифицированная. Пришлось научиться – секретарши мне не положено. А моего адъютанта Айзека стряпать и близко подпускать нельзя.

– Зато с каким нетерпением ждет вашего возвращения с небес леди Лаура.

– О да, – Краун усмехнулся, снимая пробу со своей чашки. – Надеюсь.

– Кинжалы блестяще выполняют поставленные задачи, и не в последнюю очередь – благодаря Гроссу. На его счету уже имеются сбитые машины противника. Мы можем устанавливать для них какие угодно правила, напичкивать жилые отсеки камерами слежения, налагать сотни взысканий на каждый незначительный шаг в сторону, но в конечном итоге с эскадрильей нянчится ее командир. Именно он заставляет двенадцать различных темпераментов, образований, жизненных установок и предпочтений стрелять в одну сторону. Вы же знаете, Ланс, на флоте только два настоящих начальника: главнокомандующий и комэск. Первый отдает приказ, второй – ведет в бой. Остальные – читайте, мы с вами! – так, детализацией приказа занимаются. Разумеется, ваше право выйти с инцидентом на вице-адмирала. Я не могу его снять. Считайте – не хочу. Это моя компетенция.

– Как моя – порядок на базе, – вздохнул Краун. – Гросс наносит вам больший ущерб, чем открытые военные действия.

– Когда начнутся военные – он себя покажет, будьте уверены, Ланс. Стоит только переопределить ему цель.

Краун неопределенно пожал плечами.

– Едва ли из этого инцидента вы вытащите его с привычной легкостью. Дело пахнет показательным трибуналом. Черные Шельмы прибыли на «Фреки» под командованием Эстергази.

– Мать Безззумия! – повторил Тремонт, на этот раз – с более сильным чувством. – Того самого? Золотого мальчика? Сына и внука? Ланс, вы могли предупредить сразу? Вы хотите бросить меня разбираться с министром?

– Сломанные пальцы Ланчестера, – меланхолично произнес начальник кадровой службы. – Вывихнутая челюсть Граммона. Разве я вас не предупреждал, что Гросс в конце концов нарвется?

– Я ему сам голову проломлю! – на лице Тремонта возникла гримаса откровенного отчаяния. – Но я его не сниму, слышите? Не в этой ситуации. Шельмы – юнцы чуть старше двадцати, энсины последнего выпуска, и пока неизвестно, чем они могут стать, а Кинжалы летают вместе уже три года. Ими я не пожертвую. Они у меня – эскадрилья номер один. Мы поощряем драчливость мальчишек в Учебке, и было бы элементарным ханжеством менять политику сейчас, под конкретное… лицо. Если понадобится, я повторю это и вице-адмиралу, и самому министру…

Ланселот Краун поднял глаза к потолку. На щеках Тремонта проступили пятна.

– Да-да, Винсент. Они одного выпуска, и друзья, как я слышал. Один у другого ведомым летал. Догадайтесь: у кого – кто.

– У меня – война, – упрямым шепотом повторил Тремонт. – Мне важен дух, с каким пилоты поднимут машины в бой. Им умирать. Ни ради каких папочек я не разжалую авторитетного комэска, доколе это от меня зависит. Наступает время, когда это становится важным. Давайте его сюда!

Краун нажал кнопку, дверь отъехала, порог переступил статный плечистый парень в форме без поясного ремня и с расстегнутым воротничком. Взгляд Тремонта метнулся к его скованным запястьям, словно желая убедиться, что перед ним именно тот человек, которого, собственно, ему тут обещали. Ноздри арестованного чуть дрогнули от прикосновения аромата кофе.

– А Гросс… где? – не удержался командир летной части с отвратительным чувством, что он смешон.

– Гросс в медотсеке с легким сотрясением. Ничего такого, что помешает ему через два дня по-прежнему задираться и хвастаться. Позвольте представить: лейтенант Эстергази, прибыл для прохождения службы. Прошу, так сказать, любить его и жаловать.

Вопиющее нарушение процедуры представления командованию: непосредственному начальству лейтенант должен был рапортовать сам, однако в течение нескольких секунд Тремонт был настолько ошеломлен, что простил приятелю это мелкое издевательство, тем более, что лицо Эстергази оставалось совершенно каменным.

– Что вы можете сказать в свое оправдание? – только и спросил он.

Лейтенант стоял настолько «смирно», насколько мог.

– Только одно, капитан, съер. Я не был уверен, что это сработает.

– Не могу поверить, чтобы у вас не было иного выхода!

Краун, отошедший чуть за спину Эстергази, прикрыл кулаком усмехающийся рот.

– Никак нет, съер. На карту была поставлена моя честь офицера и боевой дух моей эскадрильи. Шельмы не слетаны, и первый шаг здесь чрезвычайно важен. Мы не могли позволить себе на первом же шаге обзавестись репутацией эскадрильи, которая пропускает прочих… вперед.

– Ладно! – рявкнул Тремонт. – Свободны!

– Съер?

– Я сказал – вы свободны, лейтенант! Идите и занимайтесь своей эскадрильей! Потрудитесь только в следующий раз – насколько я знаю Гросса, он вам этот следующий раз предоставит! – избрать для утверждения своего статуса более дипломатичные способы!

Краун, придержав Эстергази за локоть, отомкнул наручники.

– Слушаюсь, съер!

– Вольно!

Лейтенант растворился одномоментно, как выключенная голограмма. Разве что характерного звука не последовало, с каким на его месте схлопнулся вакуум. Тремонт выглядел удрученным.

– Какая злая судьба распределила мне эту… девичью грозу?

– Винсент, – хмыкнул Краун, – вы бы посмотрели запись, а? Тореро и бык. Перед вами только что стоял комэск, который оказался более авторитетным. В подтверждение всех ваших теорий.

– Эстергази, – выдохнул Тремонт. – В каждом из них спит черт. Я летал с Харальдом! Таки да, за штурвалом они теряют всякую скромность.

– Ну так вы не станете отрицать, что летать они умеют… ласково? В любом случае: разве Эстергази – ваша главная забота? Выдержанный парень, достаточно умный, чтобы… лишнего ума не показывать. На самом деле могло быть много хуже, не переведи он стычку в разряд «один на один». Не офицер даже – чистая идея офицера. Можно сказать – платоновская.

– Эта ваша «платоновская идея» при своих благоприятных обстоятельствах моментально поднимется до моего места. Но вы правы, Ланс. В результате вашей… невинной шутки… я имею теперь две эскадрильи на ножах. Будьте любезны, попросите Синклера присоединиться к нам.

* * *

…и бесстрастье – слово не для вин,

а страсть – не слово для веселья.

БашняRowan

Магне, пребывая в превосходном настроении, хлопотал на коленях под соседней койкой: опытным путем определенное место, куда гарантированно не доставала камера слежения. Все мы были тут стажерами когда-то. Из-под койки призывно булькало, а стопочки-наперстки Шельмы с привычной ловкостью укрывали в ладонях. Восторженный рев, вызванный скорым освобождением комэска, уже отгремел, Улле Ренн пробрался между койками в угол к Рубену. В одной руке он держал командирский планшет, в другой – пачку армейских консервов фирмы «Сэхримнир», как привычно шутили во флоте, многоразового использования. Рубен посмотрел на одно, на другое, рецепторы еще трепетали, возбужденные ароматом элитного кофе, и хотя он уже не помнил, когда ел – ах да, романтический ужин при свечах в Тавире, где романтики вышло намного больше, чем, собственно, ужина! – «Сэхримнир» не вдохновлял. Посему протянул руку и выбрал планшет. Прилежный зам скачал инструкции и проставил всюду метку об ознакомлении. Ничего нового. Ничего – срочного. Машины еще не пришли, брифинг для младшего командирского состава – через четыре часа. Ничего не попишешь. «Сэхримнир»!

Авторазогрев включался, когда сдирали обертку. Остывая, армейский рацион превращался в упругий брусок протеиново-углеводной массы, на вкус – резиновый, а на вид – ноздреватый. Обратить его агрегатное состояние не удавалось никому, хотя пилотами такие попытки предпринимались постоянно. В комплект также входили пластиковые вилка и нож: настолько же неудобные в использовании, насколько ненавистен среди «человеко-единиц» был сам продукт. Во всяком случае, тема разнообразных терактов против сотрудников и владельцев фирмы обычно была у пилотов на втором месте после «женской». Случалось, и сам Рубен мстительно мечтал о возможности пройти на бреющем над производственным комплексом, ураганным огнем прижимая персонал к земле, и о хорошенькой такой маленькой протонной торпеде в самый центр их адской кухни. Поговаривали также, невзирая на все официальные опровержения, что в фарш добавляют «кое-что». Лучшее, что можно было сделать в процессе поглощения – попытаться отвлечься на что-то важное.

– Я подал заявку на тренажеры, – сообщил Улле, – и на спортзал. Вот наше время.

Рубен кивнул, сосредоточенно жуя.

– Но звенья распределять без вас – не решился.

– Есть у тебя пожелания?

Улле пожал острыми плечами.

– Все равно, в общем. Трине хорош. Бента Вангелис – зверь просто. Вот кого бы я не хотел, так это – Вале.

– Он в самом деле так плох?

– Ну, – замялся зам. – Он зубрила, и куража у него нет. Он хорошо знает, как надо. Вплоть до номера страницы и параграфа из пятнадцати слов. Командир, вот идет на вас звено в перпендикуляре, с двух часов… что вы сделаете?

Рубен, оторвавшись от консервы, сжал вилку в кулаке, дернул, чуть повернул.

– Потом – стрелять. Можно иначе?

Улле кивнул с улыбкой. Значок «лучшего пилота выпуска» хвастливо горел на его груди. Энсин из хорошей семьи.

– О чем вы думали?

Рубен хмыкнул.

– Да ни о чем. Разве ж я помню, как там надо?

– Тот, кто хорошо летает, всегда летает… неправильно, да?

– Если хорошо, с чего ты взял, что неправильно? Будет время свободное – попробуем в тактическом? На полную?

Улле вспыхнул.

– Большая честь для меня… съер!

– Съер! – физиономия выросшего перед ними Далена так светилась, словно это он побил Рейнара Гросса, и ему за это ничего не было. – А попрошу и вас оказать нам честь. Для промывки, так сказать, оптической оси.

Стаканчик из его лапищи был теплый, да и жидкости в нем плескалось – полтора глотка. Ренн принял свой с выражением испуга на лице.

– Это, – шепнул он, – обязательно?

– Ага, – пришлось незаметно подтолкнуть его локтем. – Мелкие грешки по достойному поводу можно и спустить. И покрыть. И даже иной раз разделить. Эскадрилья должна быть спаянной.

– Споенной, вы хотите сказать?

– Спевшейся, короче. Чтоб не спечься. Ладно! Чтоб служилось!

Глотнули одновременно, Рубен с усилием протолкнул сквозь сжавшееся горло комок огня, а Улле закашлялся, сложившись пополам, покраснев лицом и брызнув слезами.

– Я, – выдохнул он, – никогда…

– …ничего крепче диет-колы! – поддразнил его Трине. – Эй, Дален, да она паленая!

– Фига ли! – взвился рыжий. – Настоянная – это да! Где это вы видели паленого «Берсерка»?

– На чем, на чем настоянная? На плесени? – Содд весьма показательно зашел на цель с другого фланга.

– На перце! Мать Безумия, что эти дети понимают в доброй водке? Командир, рассудите!

– Э… Магне! С чего ты взял, будто я разбираюсь в водке?

Двенадцать человек разместились на двух койках, в два этажа. Чьи-то головы свешивались вниз. Улле забился в угол, его явно лучше не трогать. Рубен ощутил что-то вроде легкого раскаяния: в конце концов, порция им досталась одинаковая, а он был в полтора раза крупнее своего зама. И то по жилам бежал жар, и хотелось… ага, летать.

Магне Дален, опираясь локтями на обе верхние койки, изобразил лицом обиду, которой на самом деле не было.

– Съер! – проникновенно сказал он, – Я не верю и не поверю никогда, что и вы – никогда – ничего крепче диет-колы!

– Наш комэск – самый крутой! – хором проорала эскадрилья.

Отрепетировали, дети Хель! Рубен не заметил даже, кто подал знак.

– Ладно, – он поднял ладони. – На планете с меня – бутылка «Кракена».

Он сделал паузу, чтобы позволить беспрепятственно пронестись по отсеку благоговейному «о»!

– Пока расскажу на словах. «Кракен» – это алый жар, идущий из глотка. Сперва ты раскаляешься, потом становишься стеклянным и начинаешь пропускать свет наружу. Алые лучи распространяются вокруг тебя… Лучше всего их видно при свечах.

– Видал я, сколько стоит такой коньячок, – протянул Содд. – Нешто – правда?

– И думаю, будет излишне добавить, что пить «Кракен» лучше не в одиночку. Звезд должно быть две.

Шельмы вздохнули единой грудью. Рубен убрал ногу, сойдя со скользкой темы. Совсем скоро, несмотря на весь пресловутый сэхримнирский бром, ребята превратятся в порох. Не хватало самому поджигать.

– Давайте-ка на звенья поделимся, – сказал он. – Пожелания я видел и учел. Ну и поменяться время есть. Красные: Эстергази…

Против воли он сделал паузу, которую сам посчитал картинной. В тишине слышно было дыхание двенадцати человек.

– Дален, – Магне взвыл от восторга, мгновенно став пунцовым и получив кулаком по спине в качестве поздравления.

– Вангелис, – стройный темноволосый юноша, из тех, кого проще убить, чем добиться слова вслух, порозовев, кивнул. Физиономистика, исходя из низких бровей отнесла его к «охотникам» – и страстным!

– И, – «прости, мама, пусть это будет моя спина!» – Вале.

Иоханнес, стоявший чуть поодаль, опершись плечом о стойку и каким-то совершенно непонятным образом опять отделивший себя от плотного кружка раскрасневшихся Шельм, почему-то тоже изменился в лице. Вангелис поглядел на него с заметным неодобрением.

– Да, – выговорил Вале, – слушаюсь, командир… съер.

– Синие: Ренн, Кампана, Трине, Содд. Серые: Риккен Эно, Риккен Танно, Шервуд, Йодль. Командиры звеньев названы первыми. Разбивку на пары оставляю в компетенции звеньевых. Вопросы?

Вопросов не нашлось, по крайней мере – заданных вслух. Все явно рады были, что момент остался позади. Особенно братья Риккены. Звено Ренна тоже казалось довольным, Магне цвел и явно не собирался убирать саквояж с койки командирского ведомого. Вале выглядел угодившим в ловушку, смысла которой пока не понимал.

– Рад, что вам все ясно. Занятиями по тактике не пренебрегать. Каждый должен уметь в случае необходимости заменить командира звена. Каждый командир звена должен уметь заменить меня.

Да. Мы собрались здесь не водочки выпить тайком от высшего командования, и не полетать вволю, испытывая лучшую технику в мире. Шельмы на миг замолкли, осознавая, о чем именно напомнил им комэск.

– Тогда, – Рубен выпростался со своего места, – все – в спортзал.

Народ, как и ожидалось, взвыл, в том смысле, что хорошо сидели. Пришлось назвать Шельм эскадрильей и стоять у выхода, пока притворы с несчастными лицами ковыляли мимо. Вале шествовал последним, Рубен тронул его за рукав.

– Задержись.

– Слушаюсь, милорд.

– Командир, – поправил его Рубен. – Или – съер. Определимся?

– Да… съер.

Психологических дисциплин, какими накачивали будущих командиров в адъюнктуре, оказалось достаточно, чтобы уловить, с каким напряжением даются пилоту казенные флотские обращения, такие естественные для самого Рубена Эстергази.

– Вы – лучший пилот своего выпуска, съер. И еще про вас говорят, что вы – лучший пилот Зиглинды. В эскадрилье каждый летает лучше меня. Зачем вы меня к себе взяли?

– Я бы тебя вообще в эскадрилью не взял, – жестко сказал Рубен. – Пока ты показываешь этот результат, в первом звене – три пилота. Вот что я тебе скажу: время в тактическом центре расписано между эскадрильями. Но некоторые… особенно крутые… пренебрегают занятиями. Так вот: есть там свободная кабина – в ней сидишь ты. Каждый день я тебя проверяю, пока не увижу, что гарантированно держишься на хвосте. В бою я на тебя оглядываться не стану. Без причины вышел из боя – отвечаешь. Отправить тебя вниз я не могу, даже если ты выразишь встречное желание. Разве что договоришься перейти в другую эскадрилью. Или я обменяю тебя на другого пилота по прибытии резерва. Но тогда ты не будешь знать, с кем летать придется. Тебе это надо?

– Нет… командир, съер. В другой эскадрилье будет хуже. Я… эээ… отдаю себе отчет. Съер.

Да уж, вам с Гроссом друг дружки не пожелаешь. Вдобавок и ощущение от самого себя осталось мерзковатое. Что ж, комэск, никто не обещал, что будет легко.

3.

* * *

Спортзал палубы H оправдывал ожидания и превосходил их. На нем не экономили. Тут имелся в наличии даже угол для борьбы в невесомости, где обычно отрабатывала навыки группа палубной пехоты. Сочетание мордобоя, самбо и сложного пространственного ориентирования представлялось совершенно бессмысленным для пилотов одноместных истребителей, однако среди однокурсников Рубену довольно часто попадались фанатики именно этого вида спорта.

Сейчас ему, в сущности, было все равно. Он притащил сюда Шельм, чтобы выгнать алкоголь, и отчасти — чтобы свести к минимуму риск внезапной проверки вышестоящим начальством. Едва ли кто догадается лепить пластырь на руку офицеру, увлеченно скачущему по рингу в боксерских перчатках. А некоторая неуверенность в движениях вполне списывается на пропущенные удары.

На ринг отправились братишки Риккены, в спарринге производившее впечатление чудика, боксирующего с отражением в зеркале, и Йодль с Шервудом. Первый, приземистый и некрасивый малый, явно оказался твердым орешком. Ренн, зацепившись носками за «шведскую стенку», монотонно, с закрытыми глазами, качал пресс. Трине уже дважды бросил Содда через бедро, и сейчас приятели громко выясняли, кто из них не имеет понятия о правилах греко-римской борьбы. Вале встал на голову. При виде его мускулатуры Рубену захотелось отменить свое распоряжение насчет тактического центра, и на все свободное личное время определить того в спортзал. Ну не должен офицер так выглядеть! Бента Вангелис крутился на разновысоких брусьях, Сандро Кампана, смуглый, с проколотым ухом, оседлав гимнастического «коня», махал ногами, точно циркулем. Каждый подобрал уровень гравитации себе по вкусу. Дален повис на кольцах, искупая неумение энтузиазмом. Эээ… я и сам хотел, ну да ладно. Стоило бы дать Магне пару советов…, но не сейчас. Убедившись, что Шельмы заняты, и, мало того, представляют собой картинку, отрадную для командирского ока любого ранга, Рубен выставил на тренировочном поясе персонал-грава излюбленные 1,2 и подпрыгнул, ухватившись за перекладину. Закрытые глаза и «ракушка», откуда прямо в ухо наливался хорал Домского собора, неуклонно возносящий в небеса, отсекли его от стальной резонирующей коробки зала, словно комэск опустил блистер машины и пока еще не включил связь. Нет никакой эскадрильи. Наедине с собой, и только бог задумчиво — а может, иронично? — наблюдает со стороны.

Музыка задавала ритм сердцу и сокращениям мышц, а также — строй мыслям.

«Мама, что такое бог?»

«Бог, — ответил отец, как всегда приходя на помощь по одному растерянному взгляду Адретт, — это нечто вроде тральщика, сын. Он вытаскивает из гиперпространства твою бестелесную душу».

* * *

Штатный офицер-психоаналитик «Фреки», переступивший порог кабинета Тремонта, выглядел ухоженным и подтянутым, но ни командиру летной части, ни начальнику кадровой службы и в голову не пришло бы применить к нему определение «платоновской идеи офицера». Белокурая бородка свидетельствовала, что у Клайва Эйнара Синклера достаточно времени на ее содержание. Обычная утренняя процедура подразумевала пригоршню депилятора, небрежно размазанную по физиономии. Дураков среди тех, кого в любой момент могли поднять по боевой тревоге, не было. Чесать колющуюся щетину под респиратором, а паче того — внутри герметичного шлема совершенно невозможно, точно так же, как невозможно эту чесотку игнорировать. Впрочем, лично Синклера не касалась никакая боевая тревога. Его даже в спортзале никто никогда не видел. Таинства его специализации хранились на персональном компьютере в кабинете-каюте, и Краун с величайшей неохотой предоставлял психоаналитику доступ к своей драгоценной базе кадров.

— Я признаю наличие проблемы, — заявил Синклер, садясь перед Тремонтом. — И раз уж мы не в состоянии отпустить пилотов вниз, к семьям, предлагаю решать ее медикаментозно. С течением времени агрессивность будет только нарастать.

— Ожидается, что в самом скором времени агрессивность найдет естественный выход, — буркнул Тремонт. — Мне нужны злые летуны, а не индифферентные… пофигисты-импотенты.

— Помилуйте, полковник, кто тут говорит об импотенции? Всего лишь временное понижение уровня тестостерона. Естественный гормональный фон восстанавливается по окончании приема препарата.

— Угу. Так написано на упаковке.

— А что, — вмешался Краун, — брома в консервах уже недостаточно?

— Нет в «Сэхримнире» никакого брома. Медицинский анализ крови не показывает наличия посторонних примесей.

Сдержанное недоверие на лицах обоих офицеров ничуть не смутило Синклера.

— А кроме того, разве приближенная к императору верхушка допустила бы бесконтрольное и массовое применение медпрепарата? Учитывая, что их сыновья служат поголовно?

Тремонт и Краун непроизвольно переглянулись.

— К тому же я, разумеется, не могу одобрить применение унифицированных норм к разным физическим кондициям. То, чего тот же Гросс даже не заметит, на пареньке ростом метр семьдесят действительно скажется самым фатальным образом.

— Что вы предлагаете?

— Таблетки.

— Клайв Эйнар, — осторожно сказал Краун. — Не сочтите за оскорбление, но нам действительно крайне важно найти адекватное решение… проблемы. Могли бы вы ответить искренне на интимный вопрос? Клянусь офицерской честью, дальше нас информация не уйдет. Вы сами… принимали когда-нибудь подобные препараты?

— А как же, — ответствовал Синклер настолько невозмутимо, что оба командира почувствовали себя весьма неловко.

— И как ваше самочувствие?

— Вполне, знаете ли, — голубые глаза Синклера были сама безмятежность. — Никаких неудобств. В любой момент я готов исполнять служебные обязанности.

Тремонт поморщился, как будто откровенно предпочитал «некоторые неудобства» полному спокойствию собственной мужской натуры.

— А как давать? — это Краун. — Пилоты откажутся принимать… это. Голову кладу. Причем именно те, кому сильнее надо.

— Включить гормональный тест в программу еженедельного медицинского обследования и соответственно нивелировать. Тут же, не выходя из медотсека. С доктором не спорят.

— Винсент?

— Я вообще против. Есть спортзал.

— И при наличии спортзала — есть Гросс и иже с ним, — подчеркнул Синклер. — Вы — командование, стало быть, имеете право регулировать быт базы приказным порядком. В ближайшие дни на базе будет пятнадцать тысяч молодых мужчин. Отнюдь не все они — образцы высокой индивидуальной культуры. Станете уповать на «естественный выход агрессивности половозрелых самцов», получите еще полдесятка травм, которые выведут из строя ваших «злых летунов». Причем не факт, что самых бесперспективных. Я вообще удивляюсь, что у вас до сих пор не дошло до сексуального насилия. Пилоты еще туда-сюда, они заняты постоянно: тренажеры, лекции, зачеты, новая техника… А вот видели бы вы десантников! Этим практически нечего делать, только спортзал…

— Винсент, мы получим бунт на базе, если попытаемся провернуть этакую акцию принудительно.

— Принудительно — ни в коем случае, — хмуро согласился Тремонт. — Разве на младших командиров переложить?

— А физиологическая база стабилизируется от одного уважения, — хихикнул Синклер. — Господа, напомните, какая эскадрилья у вас самая проблемная? Не Кинжалы? Я просто вижу их комэска, послушно и по собственной инициативе запивающего колеса водичкой.

— Гроссу можно накачать эту штуку через капельницу — не вопрос. Стоит ли выходить с этой инициативой на вице-адмирала?

— Послушайте меня, Винсент, и вы, Клайв Эйнар, — вмешался Краун. — Вице-адмирал обратится за разрешением к Императору, а Император — молодой мужчина и военный пилот. Разрешения не будет. Это совершенно бессмысленно. И мы не можем действовать в таком деле на свой страх и риск. Представляете, какого уровня вырастет обвинение, если окажется, что препарат снижает… боевые качества? А если найдется повод поставить это нам в вину? Ничего, кроме грубых шуток, из этого не последует, а авторитет мы потеряем. Комэски, я думаю, тоже харизмой не рискнут. Нагрузите их до темноты в глазах. Увеличьте число учебных вылетов для пилотов. Объявите чемпионат по боксу для десантников. Отключите камеры в жилых отсеках и умывалках по всей авиабазе. А за «гримасы» пусть отвечают комэски. Головой.

* * *

Исходя из «Старшей Эдды»

по приметам в небесах Рагнарек

уже идет четвертый день

Башня Rowan

Отвесив десяток дружелюбных шлепков и столько же приняв на спину от пилотов своего выпуска, Рубен протолкался в конференц-зал, где через десять минут должен был состояться брифинг для младших командиров. Пошарил глазами, отыскивая себе местечко по возможности с краю: офицеру его роста приветствовать высшее командование вставанием из-за «парты», рассчитанной на лилипута, со стороны казалось нелепо, а чувствовалось и вовсе унизительно.

Расселись амфитеатром, поэскадренно: «ударники» — справа, истребители — слева. Командиры десантных взводов, имевшие репутацию «бесконтрольно буйных», по своему обыкновению расположились на галерке. Гигантский монитор на три скругленные стены был пока погашен. Протискиваясь к своим, Рубен заметил двух СБшников, бдивших за порядком в зале. И хотя никто не говорил в полный голос, гул от без малого сотни человек стоял почти вещественный.

— Руб, привет! Иди сюда, к нам!

Он кивнул и начал протискиваться к однокашнику, возглавлявшему нынче Драконов Зари. Группка пилотов вокруг того развернулась в сторону Эстергази, на некоторое время прервав общий разговор.

— Слухом земля полнится, — значительно произнес кто-то вслед. — Первый кулак тверже головы Большого Гросса. Овации подразумеваются…, но неофициально.

Заместитель Гросса, мрачнее тучи, без приветствия протиснулся рядом, демонстративно предполагая найти себе местечко подальше. Ну и доброй ему дороги, кому он тут нужен.

— Я слышал, Эстергази, ты раскатывал губу на Кади, моего пилота.

Рубен помотал головой.

— Шельмы укомплектованы, оставь свой страх, приятель.

— Намерен сделать из своей статистической выборки образцовую эскадрилью?

— Ну, помешай мне!

Пилоты посмеялись. Тем временем подтянулись комэски Банши и Молний.

— Руб, а я тебя на балу не видел.

— Я его видел, — хмыкнул Дракон. — Абсолютный рекорд по скорости сбега с официального мероприятия, я полагаю… Для какой кондиционной девочки Шельма получал плащ в гардеробе! Леди до кончиков ногтей… на ногах.

— Кстати, зря поспешил. Там после весело было.

— Из чего я заключаю, что и Кириллу было весело. Иначе вы бы иначе мероприятие вспоминали.

— Угу. А ты свинтил с такой скоростью, надо думать, чтобы Кир тебя с барышней не?..

— Да видел он нас! И, народ… увольте меня от издевательств над Величеством.

— Тогда ты прогадал. Стюардессочки были — прелесть. Живые огоньки, то, что доктор прописал. Леди… с ней же говорить о чем-то!..

— Руб, о чем ты с ней говорил?

— О классической музыке, — невозмутимо ответил Эстергази.

— Но ты-то хоть свободным ушел? А то вот Гринлоу позволил себя окрутить!

— Это вы от зависти, — воскликнул, розовея, комэск Молний. — Ржете, жеребцы здоровые, а между тем сердце мое сдано на хранение на планету.

— Ладно, что не старые больные клячи.

— Смиррно!

Молодые офицеры, живо повскакали с мест, разом оборвав дружеские подначки: курсантские навыки были еще живы. Командиры чинами повыше, сидевшие ближе к кафедре, поднялись без спешки. За вице-адмиралом Эреншельдом, полным краснолицым мужчиной, по слову которого на «Фреки» вертелось буквально все, трусила свита адъютантов с планшетами. Первый ряд, традиционно отводимый докладчикам, занимали флотские аналитики: нестроевых возрастов и комплекций, один даже в очках. Что выглядело скорее антикварным шиком, чем необходимостью: не было такой операции, какую не обеспечил бы своему служащему военный флот.

— Здравия желаю, господа, — вице-адмирал прищурился на группу младших командиров и удовлетворенно кивнул, когда они бодро отлаяли по Уставу. — Прошу садиться. Я отниму у вас некоторое время.

По знаку Эреншельда адъютант прикосновением световой указки зажег монитор.

— Несколько слов по истории конфликта. Несколько суток назад патрульным крейсером «Глаз» был обнаружен корабль, по размеру и вооружению приблизительно относимый к классу рейдеров, несущий неправильные опознавательные сигналы.

На мониторе, обозначенная по контуру зеленой светящейся линией, медленно вращалась модель чужого рейдера. Пилоты, все как один, непроизвольно подались вперед, пожирая его глазами.

— Ни о каких наших рейдерах в этом секторе командованию «Глаза» не было известно. Забегая вперед, скажу — их и быть тут не могло! И световые сигналы, и радиовызов, обращенные к гостю, остались без ответа. Рейдер следовал своим курсом, вглубь системы. «Глаз» попытался перехватить его, в ответ на каковой маневр неизвестный попытался уйти в прыжок. Командир «Глаза» посчитал необходимым уничтожить его прежде, чем рейдер окажется вне пределов досягаемости.

— Лично я принял бы аналогичное решение, — сказал Эреншельд в гробовой тишине. — И посчитал бы его героическим, учитывая превосходство противника в огневой мощи.

Естественно. Теперь уже слишком поздно расписываться в глупости.

Рубен никак не мог оторвать глаз от чужого корабля, вальсирующего на демонстрационном мониторе. Как всякий выпускник Академии, он мог распознать корабль, произведенный на верфях Новой Надежды, и никогда не перепутал бы его с продуктом Земель Обетованных, даже если оба принадлежали к одному классу. Все не то. Суда серийного производства, отличаясь по конструктивным особенностям и дизайну, были… красивы. Фирмы-разработчики блюли стиль, отвечающий, как правило, человеческому восприятию прекрасного. Формы их были как будто вычерчены музыкой Баха: лаконичны, функциональны, но еще — обтекаемо-стремительны. Не говоря уже о технике отечественного производства. Глаз обегал ее, лаская, и зацепиться не мог. Поток мелодии без слов.

И опять же, имея бесспорную возможность производить собственную технику, и Земли, и Надежда предпочитали более дорогую, с клеймом Зиглинды.

Чужой рейдер был уродлив. И не в одних грубо приклепанных заплатах тут виделось дело. Орудийные башни — если это, конечно, были башни — выглядели слишком тяжелыми для хищного элегантного корпуса, способного, кажется, нырнуть в игольное ушко. Квадратные элементы раздражающе контрастировали с овальными обводами дюз и легко узнаваемых прыжковых двигателей Брауна-Шварца. Желание убрать лишнее становилось все сильнее, пока Эстергази не поддался искушению. Разумеется, мысленно. И ахнул, едва сдержавшись, чтобы не сделать это вслух.

Само собой, аналитики сидят тут недаром. У них было несколько суток на то, что бросилось ему в глаза после минуты почти бездумного наблюдения. У них — системы распознавания образов, базы данных, миллиарды операций в секунду… Это, в конце концов, просто их работа. Как его работа — летать и стрелять. К слову: проносись он на истребителе над этим чудищем, сосредоточившись на прицеле, едва ли пришла бы в голову безумная мысль просто ободрать с него лишнее.

— Мы не считаем, что чужой корабль нуждался в экстренной помощи или же заблудился, сбившись с курса из-за отказа систем, — тем временем продолжил вице-адмирал. — В противном случае его экипаж принял бы помощь. Предпринятая им попытка к бегству, невзирая на очевидное превосходство в боевой мощи, свидетельствует о том, что миссия его была либо шпионской или диверсантской… Либо — провокационной. Иначе говоря, рейдер хотел, чтобы его уничтожили. Об инциденте было немедленно доложено Императору. Сразу же, в соответствии с нормами галактического права, пресс-служба Империи оповестила правительства Новой Надежды и Земель Обетованных. Как и следовало ожидать, — голос вице-адмирала преисполнился яда, — в оговоренный период не прекращалась связь ни с одним из их кораблей.

— Впоследствии, — голос командующего вновь обрел официальную твердость, — мы имели в доверенном нам секторе несколько неупорядоченных десантов столь же неопределенной принадлежности. Далеко не все из них закончились для нас бескровно. Мы потеряли крейсер «Седой» и пять из семи сопровождавших его эсминцев. Пока мы стараемся придерживаться графика боевых дежурств, но готовьте вверенные вам подразделения к тому, что в любое время каждый из вас может быть поднят по тревоге. Мы находимся в состоянии войны, господа. При этом — неведомо с кем.

Эреншельд фыркнул в усы, сразу сделавшись похож на раздраженного моржа, покинул кафедру и жестом предложил занять место молоденькому аналитику из соответствующей службы.

Юноша, казалось, более всего был смущен звуком своего усиленного голоса, а также тем, что ему приходится говорить после вице-адмирала. Вероятно поэтому он задал слишком высокий темп своему слайд-шоу: компьютерной экстраполяции записей видеокамер, установленных на машинах, участвовавших в боях. Картинки, зеленые на черном, возникали, поворачивались, демонстрируя модели в трех ракурсах, и исчезали столь стремительно, что мозг не успевал фиксировать отличия. Но, видимо, по замыслу аналитика этого и не требовалось.

— … как вы можете наблюдать, единой серийной модели как будто нет. И даже в массе истребителей трудно выделить сходные черты.

Давешний рейдер вновь простерся на всю поверхность монитора. Аналитик, розовый и гордый оттого, что, по-видимому, работа была выполнена непосредственно им, ткнул световой указкой в орудийную башню, и та погасла. Рубен непроизвольно откинулся на спинку: жест, который он никогда не позволил бы себе, буде за кафедрой высился вице-адмирал. И перехватил сфокусированный на себе взгляд «старого моржа». Командующий, несомненно, знал, о чем сейчас поведут речь. Его-то, разумеется, поставили в известность прежде всего. Разумеется, он уже определил уровень секретности информации и дозу, которую следует отпустить младшим командирам. И доложил Императору. И сейчас беззвучное шевеление рыжих с проседью усов, под которыми угадалось «Вот как, значит, Шельма», напомнило, что до Эреншельда на «Фреки» заправлял Олаф Эстергази. Что, впрочем, не давало этой конкретной Шельме никаких особенных прав. Но сознанием своим согревало, напоминая о корнях, питающих побег.

— …таким образом, под всем этим кустарным апгрейдом вы можете видеть бесспорно узнаваемые черты крейсера класса «щука» отечественного производства. Подобную операцию мы можем произвести с любой моделью, чей снимок имеется в нашем распоряжении. Опираясь на определенную базу образов, мы получаем ассорти наших собственных снятых с производства, списанных, устаревших кораблей. Залатанных, дооборудованных и перевооруженных по возможности, и в соответствии, я бы сказал, с изобретательностью нищеты. С изобретательностью, я бы сказал, иной раз способной поставить в тупик.

— И кто бы подумал, сколько мы их произвели, продали, списали и забыли… — негромко произнес Эреншельд, но услышали все. — Войско мертвых. Пожалуйста, продолжайте, коммандер. Техника сама по себе никого не атакует и планов вторжений не строит.

— Что касается вторжения, — докладчик привычно потер пальцем переносицу и немедленно отдернул руку от лица, сообразив, что стоит перед начальством. — Тут мы можем только опираться на вектор входа в гиперпространство, что, как присутствующие, несомненно, понимают, не является стопроцентной гарантией. Достаточно выйти в промежуточной точке и вычислить новые координаты, чтобы обмануть любые преследовательские расчеты.

— То есть, теоретически акция может быть подготовлена и Надеждой, и Землями, и вестись с любой из их баз? — это Гринлоу воспользовался правом задавать вопросы.

Юноша за кафедрой покраснел и неуставно передернул плечами.

— Если бы получить пленных, — сказал он. — Или хотя бы тела… Анализ ДНК, химизм тела…

— А прямой вектор нам что дает?

— Там нет освоенных систем, — ответил аналитик. — По крайней мере, согласно нашим картам. Та часть космоса всегда использовалась как свалка. Как вам известно, согласно Конвенции об утилизации отходов, туда направляются списанные корабли. Программируется включение прыжкового двигателя, экипаж покидает судно в капсуле, и… больше мы судно никогда не видим.

— Выходит, у кого-то дошли руки разгрести тамошние завалы?

— В целом — да, если наши предположения верны.

— А собственно, дел-то — спрыгать туда и посмотреть.

— Мы знаем только направление вектора, но не его длину.

— А дробными?

— То еще чертово дельце.

— Но выполнимое. Что, в разведке нет сорвиголов? Я б и сам вызвался.

— Это не наших умов дело, — резко сказал вице-адмирал. — Это дело имперской разведки. В нашей компетенции отстреливать все, что сюда вываливается, и делать это, пока сверху не скажут «стоп, хватит». Еще вопросы по существу?

4.

* * *

Согласно расписанию, определенному для Шельм, наступила «ночь». Кто-то, напротив, только поднялся, исполнив утренние процедуры и отправившись на патрулирование, или на тренажеры — в зависимости от своего образа жизни. На «Фреки» традиционно «жили» в три смены. Коридорная кишка палубы H была пуста во все стороны, и в этой пустоте шаги разносились как удары по металлической трубе. Пласталевые покрытия стен, обработанные в технике микротрещин, были матовыми, и напоминали о распространенном на космических базах неврозе — чувстве, будто в металлической поверхности рядом с тобой отражается кто-то такой, кто на самом деле возле тебя и в помине не стоит. В зеркально отполированной панели по крайней мере видно точно, а здесь — то ли есть тень, то ли поблазнилось… Медики, конечно, о симптомах не распространялись: известное дело — расскажи про болезнь, и всяк ее у себя найдет, и придури это тоже касается. Не на необитаемом острове живем, разное слышали.

Шельмы не спали. Из раздвинутых дверей отсека лился приглушенный свет и еще — разговор, негромкий и ровный, как гул хорошо заизолированного двигателя. Рубен переступил порог.

Так.

— Что это?

Эскадрилья расступилась, пропустив командира к новому столу, на котором громоздилась пластиковая коробка. Уже почти сутки Рубен с переменным успехом сопротивлялся желанию воспринимать любую неожиданность как подвох.

— Это… как бы сказать… пополнение.

Случай, когда комэски поминают маму. Скажите, что я догадался неправильно!

— Шельма-Тринадцать.

Из-за решетчатой дверцы таращились злые желтые глаза. Остальное скрывалось в густой тени. Нагнувшись, Рубен легонько постучал пальцем по пластику. Реакция пилота спасла его: только-только успел отдернуть руку от ударившей меж прутьями лапы. Выпущенные когти ничего хорошего не сулили.

— Осторожно, командир, — воскликнули над плечом. — У него стресс, вцепится.

— Стресс, говоришь? — Рубен прищурился. — Судя по тому, что я слышал про эту тварь, Тринадцатого, стресс она не способна испытывать в принципе. Как он к нам вписался? Нет-нет, пока не открывайте. Выпустим — изловить и запихать назад будет труднее. А, заместитель? Докладывай.

— При жеребьевке… съер.

— Бюллетени проверил?

Улле помотал головой и уставился в пол. Врет. Не было никакой жеребьевки. Кису захотел. Ну, и что с тобой делать? Прилюдно мордовать?

— Командир, — неожиданно вмешался Дален, — съер, ну что такого необычного в Тринадцатом? Он сроду с кем-нибудь живет и всегда переходит по жребию, когда его эскадрилья отправляется на планету.

— Когда эскадрилья отправляется! — передразнил его Рубен. — А кто нынче отправлялся? То-то же. Кто вам это впарил?

Эскадрилья угрюмо молчала.

— Командир, — сдержанно начал Улле. — Съер. Ну пожалуйста…

Рубен приподнял дверцу, предусмотрительно стараясь держать руки вне досягаемости Тринадцатого. Из темного зева неторопливо, соблюдая достоинство, вышел полосатый бобтэйл, выгнул спину, озираясь по сторонам, и встопорщил бакенбарды. Зевнул, собрав вперед богатые, совершенно белые усы. Подобравшись, мягко канул со стола, мелькнув коротким, вздернутым хвостом.

— Мужик, — уважительно прокомментировал демонстрируемый ракурс Гектор Трине.

Рубен перехватил кота под плотное пузо, и как раз вовремя. Тот явно собирался покуситься на командирскую койку.

— Я здесь командир. Тебе тоже это придется доказывать?

Презрительное выражение желтых глаз напомнило, что выслуга у Тринадцатого позволяет ему как минимум крейсером командовать, а уж лейтенантов он перевидал! Рубену было что порассказать об этом мифологическом существе.

Никто уже не помнил, как он тут завелся. Впечатление такое, будто он служил на авианосце всегда. Вторая по значимости фигура после вице-адмирала Эреншельда. Нечто вроде корабельного призрака, возникавшего под ногами неожиданно и требовавшего к себе столь же уважительного отношения, как и главком. Как справедливо заметил Трине, Тринадцатый был полноценным неурезанным котом. И в соответствии с поговоркой, гласившей, что у доброго кота и в декабре — март, оглашал «Фреки» романтическими ариями, невзирая ни на какую флотскую дисциплину. Первым естественным побуждением руководства была попытка раз и навсегда пресечь нарушителя хирургическим путем. Пилоты — до сих пор эскадрильи оспаривали друг у друга первенство инициативы, подобно тому, как греческие города наперебой приписывали себе право зваться родиной Гомера — выхватили Тринадцатого буквально из-под скальпеля медтехника. В прошении о помиловании на имя капитана Крауна отсутствовали имена разве что убежденных котоненавистников.

Именно с тех пор Тринадцатый был зачислен на довольствие и позиционировался как полноправный член истребительной эскадры. Раз в полгода для сохранения мужского здоровья он даже ездил в отпуск на планету и всегда возвращался, перенося скачок на удивление безразлично. Эскадрилья, на попечение которой он доставался, обязана была заботиться о его здоровье, внешнем виде и пристойном поведении. Никто не простил бы опекунам, если бы он заболел, потерял аппетит и внешний лоск, или, не приведи высшие силы, издох.

— С другой стороны, — задумчиво предположил комэск, удерживая гребущее лапами животное как можно дальше от себя, — собака хуже. У матери были бассеты, с ними гулять надо. Это, насколько я понимаю, устройство, совершенно противоположное по назначению. Я ничего не знаю про кошек.

Подошедший Улле молча забрал у него с рук кота. Тот зримо напрягся всем коротким мускулистым туловищем и крепко лягнул Ренна в живот задней ногой с растопыренными когтями.

— Линяет, — вполголоса заметил кто-то из Риккенов.

Рубен бросил на рукав черной формы взгляд, полный отчаяния.

— Этого еще не хватало. Кто-нибудь тут имел дело с кошками? А, Шельмы? Сандро? В твоей семье вроде какой-то бизнес с животными?..

— Нет, — покачал головой Кампана. — Если бы это была лошадь, туда-сюда.

— Вы неправильно его держите, — сказал Вале. — Ему неудобно. У моей матери были кошки. Они все сплошь интроверты, их… понимать надо.

Ренн молча протянул ему Тринадцатого. Иоханнес усадил кота в «колыбель» из сгиба локтя и осторожно, одним пальцем почесал ему подбородок. Зверь сразу успокоился и исторг глубокий утробный рык. Пилоты, привыкшие, что если мотор работает ровно, то жизнь удалась, несмело заулыбались.

— Ему не понравилась клетка, только и всего.

Ага. И встретили его недружелюбно. Так уж и скажи.

— Я хочу, — сказал комэск, — чтобы в отсеке не воняло. Чтобы форма не была в шерсти. И чтобы он держался подальше от моей койки. На этих условиях я согласен его терпеть. Насчет остального, что ему надо, составьте список, я подпишу.

Ренн, Тринадцатый и Вале отправились шептаться в угол зама. Комэск — в свой. Магне Дален посмотрел в одну сторону, в другую, и, как загипнотизированный, потянулся на протяжный муррр.

— А мне — можно?

И ты, Брут!

Кот напряженно следил за ладонью Далена, тянущейся к его голове. Рубен Эстергази — тоже. Цапнет? Или обойдется?

Неожиданно ладонь Магне метнулась ко рту, он резко запрокинул голову и с оглушительным чихом треснулся лбом о кроватную стойку. Наверное, у бедняги искры брызнули из глаз, но за первым чихом последовал второй, третий… Все Шельмы, кто был еще на ногах, прекратили разговоры, а Магне никак не мог остановиться. Тринадцатый, испуганный его бурной реакцией, под шумок вырвался, забился под койку и огласил отсек надрывным воем. Гулкий удар сотряс стену, отделяющую H-18 от Кинжалов. Причем прекратить явно требовали не чих. Йодль, тихо ругаясь, на четвереньках полез доставать кота. Там в темноте под койкой между ними явно не обходилось без боевых ранений.

— Черти! — расстроено сказал комэск. — Аллергия! Вам это надо?

— Мы вписали антигистаминные, — пискнул Улле. — Вот список, съер.

Он поспешно, бочком, как виноватый переместился в командирский угол.

— Кошачьи консервы, гелевые вкладыши для его… ванночки, липкие роллеры — ими легко снимать шерсть с комбезов.

— И еще контрасекс ему, — тяжко вздохнул Рубен, подтверждая файл командирским кодом. — Чтоб «смирно» знал. Еще важное есть? Тогда комэск ушел.

С этими словами он скинул ботинки, сунул в ухо «ракушку» приемника и завалился на командирскую койку, лицом к стене, предоставив Шельмам заниматься своими делами. Предел его замотанности на сегодня был превышен.

* * *

Среди ночи, среди дня тяжко мучает меня то ли сон мой, то ли придурь, то ли муть: серый дождик моросит, в сером небе гусь висит -- это я…

БашняRowan

— Машины прибыли!

Вопль динамика, ворвавшийся из наушника прямо в мозг, был, вероятно, каким-то образом оформлен в соответствии с системой армейских обращений, но спящее сознание отсекло все, кроме сути. А суть сработала, как гидравлика выталкивания: Рубен подскочил, ударом ладони врубая в отсеке свет.

— Машины пришли!

Шельмы посыпались с коек, словно по боевой тревоге, еще и глаз не продрав спросонья, а уже затягивая «молнии» комбинезонов. И то — боевые тревоги вскоре станут буднями. Приход же машин — судьбоносная встреча, важность ее очевидна каждому пилоту и без приказа командира эскадрильи.

Грохочущим вихрем Шельмы пронеслись по трубчатым коридорным кишкам к «своему» ангару, еще пустому, где только ползали взад и вперед дроиды-уборщики, и почтительно сгрудились за спинами команды механиков, которые распоряжались приемом загруженных кассет. И даже дыхание затаили, прикинувшись, что их вообще нет, когда раздвинулись внутренние ворота шлюза.

Чрево его было освещено ярче, чем просторное низкое помещение ангара, металлопласт внутренней отделки отражал люминесцентный свет, поэтому кассета вышла чернильным пятном, почти неразличимым в сияющем нимбе.

Пилоты не выдержали. Транспортер еще двигался, а Шельмы, протиснувшись вперед, во все глаза рассматривали забитые в ячейки новенькие машины. Рубен двинулся к хвосту, надеясь, что народ у него взрослый и без присмотра под гусеницу не угодит. Череда округлых носов — одиннадцать штук — проплыла над его головой. Он остановился перед двенадцатым. Створки грузового шлюза сомкнулись, на секунду стало темно. Кряжистый пожилой механик, глянув на пилота искоса, с помощью ПДУ выпустил шасси — и это была песня, как беззвучно они вышли! — снял машину с колодок, и истребитель плавно выскользнул из ячейки на палубу. Рубен пригнулся, пропуская стабилизатор над головой. Впечатление было — будто большая рыба проплыла поверху, хищная и легкая. Дышащая холодом от пребывания в неотапливаемом грузовом отсеке. Повинуясь механику, с потолка выдвинулась люминесцентная лампа, зависла над истребителем и залила его режущим белым светом.

— Что за чертовщина! — голос Магне ни с чьим не перепутать, парень не умеет соизмерять звук, и веселое эхо мечется под стропилами. — Я прежде таких не видал!

— Это, я так полагаю… — Рубен сделал несколько неторопливых шагов вдоль корпуса, и, вынырнув из его тени, вновь оказался в поле зрения эскадрильи: — …Тецима-9. О которых так долго твердила общественность.

— Вау! — все голоса эскадрильи блуждали где-то вдалеке, на периферии сознания, но этот потрясенный тенорок несомненно принадлежал Ренну. — И мы будем первыми, кто их обкатает?

Да уж. Пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы окинуть истребитель единым взглядом. Велика птичка, метров этак двенадцати в длину. Тупой скругленный нос с овальными ноздрями сопел реверсов, параллельный палубе, цилиндрический кокпит вынесен вперед и прикрыт керамлитовым блистером, снаружи совершенно непрозрачным. Вся начинка в тулове по оси: батареи, маршевые двигатели, тяги, между всем этим даже аварийный отсек предусмотрен на случай, если придется подобрать подбитого товарища. Элегантные стабилизаторы с подвесками под торпеды выходили из тулова назад, начинаясь где-то с последней трети длины, и утолщались по мере приближения к идеальной вогнутой полусфере кормы. На стабилизаторах — плазменные пушки; на остриях стабов, в «гнездах» — бокалы маневровых двигателей, и такие же, только утопленные в поверхность — по обоим бортам на носу и корме. Стопроцентно функциональные — лететь без них можно только по прямой! — они выглядели декоративными элементами, внесенными единственно чтобы нарушить прохладное единообразие борта. Рубен никогда не оставался равнодушен к магии летающих машин. Тем более таких… небезобидных. Зеркально-черное покрытие казалось провалом в реальности. С него соскальзывала даже мысль. А ладонь к лаковому боку тянулась сама. Пусть даже обожжет кельвиновскими холодами. Но — неожиданно теплым оказался этот бок. Тепловой хамелеон? Инфракрасная невидимость?

— Писать на этом командирский номер?

С усилием Рубен отвернулся от машины. Старый механик смотрел ему в глаза, с достоинством ожидая очереди на его внимание. И это был не тот человек, для которого стоило делать каменное лицо. И это был человек, в руках которого — жизнь. Главнее доктора. Летать я, собственно, могу и чуть ли не будучи мертв. Летать для Эстергази не работа — свойство души.

— Рубен Эстергази, — сказал он. — Черная Шельма.

— Ларсен. Они, — механик мотнул головой, — зовут меня Фрост.

Рубен кивнул.

— Да. Этот для меня.

— Батареи сразу ставлю на заправку, — сказал Фрост, — и мне потребуется ваша медицинская карта, чтобы настроить компенсатор. Потом передам оружейникам для фокусировки пушек.

— Я летаю на девяноста процентах.

Рубен подсознательно напрягся: на этом месте с механиками всегда возникали проблемы. Обычно приходилось доказывать, что «чувство машины» для него намного важнее, чем комфорт и гипотетические проблемы со здоровьем лет через десять. Иной раз — вплоть до смены персонала, когда вопреки указаниям пилота механики норовили сделать по-своему. Но Фрост спорить не стал. Тоже поди-ка… оценивал.

— Кабину можно открыть?

Фрост кивнул, нажал на своем пульте соответствующую кнопку, блистер отошел назад, младший механик подтащил к Тециме трап и зацепил его на борту. Рубен даже дыхание придержал в смешной боязни, что металлические крючья оставят следы на великолепном блистающем покрытии. Потом махнул рукой и забрался в кокпит. В общем, именно этого мы всю дорогу и ждали, нет?

Наконец-то они сделали кабину достаточно длинной! И в плечах… Оранжевая губка ложемента привычно спружинила под его весом. Скафандр-компенсатор, смонтированный как часть пилотского кресла, Рубен застегивать не стал, просунул только руки в перчатки. Системы управления встроены «под ладонь». Слева рычаги управления ходовыми двигателями, справа — ручка с гашеткой пушек, на ней же, сверху, под большой палец — кнопка пуска торпед. Тут же радары, связь, автопилот, рукоять катапульты — все это он удостоил лишь беглого взгляда. Внутренняя поверхность блистера — один большой монитор, и индикаторы проецируются на него же. Коснувшись нужной кнопки, Рубен опустил блистер и скрылся от зрительских глаз.

Психологически в это было трудно поверить. Изнутри композит был совершенно прозрачен. Казалось, он висит в кресле прямо над головами своей эскадрильи, и знание, что они его не видят, противоречило чувствам. Каково это будет в вакууме? Он почувствует себя обнаженным? Или вовсе — одиноко парящей душой?

Он отщелкнул блистер, поймав себя на желании вообще отсюда не вылезать. Эскадрилья столпилась внизу, задрав головы и ожидая его вердикта. Когда у нас там первые тренировочные полеты? Привычно опершись о борта, Рубен выбросил себя из кокпита.

— А вот ежели скормить этакой птичке кошачьи таблетки, — робко заикнулся Содд, — ну, те… она тогось… голову под крыло не спрячет?

Эскадрилья грохнула, согнувшись, кашляя, лупя друг дружку локтями под ребра. Трине, зажав голову шутника под мышкой, молотил его кулаком между лопаток. Плюнув на субординацию, комэск от души присоединился к своим пилотам.

* * *

Какой уж тут сон. Шельмы, перевозбужденные, только что под снисходительными взглядами механиков облазившие свои новые машины вдоль и поперек, пробирались по кишкам «Фреки» обратно в жилой отсек. На авиабазе не было официальной ночи и дня: в любое время какая-то вахта исполняла свои обязанности. Это касалось и военных подразделений, и технических служб. Шумовой фон в любое время, исключая, разумеется, боевую тревогу, был примерно одинаков.

А вот в тренажерном зале, куда Рубен заглянул, проходя мимо, судя по сигналам контрольных панелей, заняты были только две кабины. Драконами Зари, судя по идентификаторам. Время было не Шельм, но…

— Как насчет поиграть?

— Ага. То есть, слушаюсь, ком…

— Заткнись.

Улле, исполнив последнюю команду с явным удовольствием, еще раз кивком подтвердил свое согласие… Рубен не без тайного удовольствия выбрал из множества кабин новенькую, сегодня только установленную Тециму-9. Посмотрим, на что способна птичка. Ренн, даже не глядя в его сторону, забрался точно в такую же. На цыпочках Шельмы прокрались к мониторам слежения, толпой послушных школьников окружив два, замкнутых на кабины, избранные комэском и его замом

— Дуэль или гонка? — деловито спросил Улле, уже опуская шлем на голову.

— Гонка, — решил Рубен. — Не хочу в тебя стрелять. А вот стряхнуть попытаюсь, готовься.

— Я готов.

На правом мониторе в вертикальной колонке сбоку высветилась телеметрия Ренна: адреналин, давление, пульс. Оставленные в зрителях Шельмы встали перед экранами тесным частоколом. Ни дать, ни взять — экзаменационная комиссия, которой во время оно сдавалось сперва индивидуальное пилотское мастерство, а после — тактика управления вверенным подразделением. Подразделению всегда охота знать, в чьи руки их вверили.

Рубен нырнул в полость губчатого, пронизанного капиллярами скафандра-компенсатора, вмиг присосавшегося к телу, застегнул молнии, включил тумблер гравитатора, создававшего для тренирующегося пилота направленный вектор перегрузок согласно игровому ускорению. Внутренние датчики шлема коснулись висков. Наушники, микрофон у рта. В этот момент на мониторе вспыхнули строчки его собственной телеметрии. Блистер закрылся, и он оказался в прозрачной, обманчиво уязвимой кабине, перед раздвижными воротами нарисованного ангара.

— Ну… поехали!

Ворота откатились, гидравлика вышвырнула истребитель за борт. Чтобы остановить вращение, Рубен на долю секунды включил маневровый. В нескольких сотнях метров болтался треугольник второй Тецимы. «Нарисованные» истребители, в отличие от настоящих, были окрашены в белый цвет. Отработку маневра должно быть видно. В остальном — имитация была совершенной.

— Шельма-Лидер Синему. Держись справа. Отойдешь на… пять километров — потерялся.

— Синий понял. Лидер, как насчет трех километров?

— Хммм… Ну смотри. Напросился.

Белый треугольник справа развернулся перпендикулярно курсу. Рубен ухмыльнулся, чувствуя, как в нем разгорается глубинный внутренний жар, и без предупреждения врубил ходовые.

Гравитатор откликнулся на показатель ускорения, тело вдавилось в спинку. Убедить себя в том, что это всего лишь датчик… не было времени. Существо, которым он становился, включая двигатели, покрывало полторы тысячи километров в час, и на такой же скорости воспринимало мир.

Сперва — по прямой, чтобы удалиться от АВ. Стандартно настроенная программа компенсировала перегрузку лучше, чем тело привыкло, поэтому было немного трудно адекватно оценивать обстановку. Летящий в космосе в сущности слеп. Что он видит, кроме рисунка далеких огней в темноте? В самом деле, заметить десятиметровый кораблик на расстоянии в несколько километров, в вечной, так сказать, ночи, с помощью одного только человеческого зрения трудно, даже периодически включающиеся двигатели так легко принять за звезды. Да и многокилометровый авианосец со всей кружащей возле него армадой — тоже совершенно незначителен в сравнении с преодолеваемыми расстояниями. Здесь нет ни верха, ни низа, ни абсолютной системы координат. Единственный центр, к которому ты можешь привязаться — это ты сам.

— Синий — Лидеру, я обгоню вас?

— Только попробуй!

Часть сознания, помнящая, что это только игра, пока отдавала себе отчет, что «радиопереговоры» игроков несутся из динамиков на радость всем, кто столпился рядом. Но — она угасала, растворяясь в радостном азарте. Кто-то полагает, будто я люблю летать? Ничего подобного. Можно ли любить дышать?

Синий завис над правым стабилизатором и шел как приклеенный, ежесекундно дразня своей способностью уйти в отрыв. Щас! Салага… Мгновенный толчок ручки, и лидер отвалился переворотом через левый стаб. В глазах потемнело, тело ощутило себя мешком с водой, правая сторона, кажется, шла на разрыв с левой, и даже компенсаторы это не тянут, но Ренн ухитрился поймать его на самой границе оговоренных километров. Видимо, чтобы это обстоятельство не доставило играющим много радости, система вбросила в контролируемое пространство «боты» условного врага. Справедливости ради стоило заметить, никто никогда не знал, откуда, когда и в каком числе вынырнет «противник». Система руководствовалась случайным выбором.

— Вижу цель!

— Готов!

Еще бы ты не был готов. Твоя работа — быть готовым.

— Мой — левый, — процедил Рубен вслух, заходя противнику в брюхо и вспарывая его короткой очередью. Первый «бот» — детская игрушка. Полусекундой позже взорвался правый «бот». Как по учебнику. Ладно. Ведущий развернулся лихим кувырком назад. Сердце зашлось от перегрузки. Это ничего. Дышать глубже…

— Вижу цель!

— Ммать Безумия, этот откуда еще?..

— Отставить разговорчики, Синий!

Неужели это его собственный голос полон ликования, словно у зеленого стажера, которому первый раз чиф разрешил свободную охоту?

— Есть отставить! — выкрикнул в наушники шлемофона голос, более всего похожий на эхо его собственного восторга.

Все-таки это была учебная программа. В настоящем бою, в настоящем вакууме ты никогда не увидишь рассекающую ночь сверкающую трассу! Либо он вспыхнет, либо ты промазал. Две распустившихся хризантемы, и следом — еще две. Блистер потемнел, поляризуя слишком близкую вспышку.

— Вижу цель! Синий, займи свое место.

— Виноват, съер…

Рубен ощущал, как пылают щеки. Падать на цель — право ведущего. Ведомый следит за чистотой спины. Но… трудно не понять нетерпение Улле! Не сговариваясь, оба разошлись вилкой, падая один через правый стаб, другой — через левый, пропустив таким образом между собою вражеский, огрызающийся огнем клин, и обстреляли его с двух сторон. Свершив сие благое дело, и, разумеется, не ожидая, пока Улле соблаговолит развернуться — все ведь помнят, какой у нас был уговор? — Рубен что было мочи в двигателях помчался обратно к базе.

То, что в реале запрещается делать категорически! Сто километров. Пятьдесят. ДВАДЦАТЬ!

— Я на месте, съер!

Десять! Белая сверкающая стена вырастала над ними. Чужой авианосец давно разнес бы их на атомы. Да и свой никогда не допустил бы взбесившегося истребителя в такой опасной близости от себя. Лазерная пушка, словно в замедленной съемке, повернулась и рыгнула огнем. Это что-то значило… Это означало, на какой скорости они идут. Чудо, что за нервы у ведомого. Я… эээ… давно хотел это попробовать!

Ручку — на себя.

Два крохотных треугольника скользнули и понеслись вдоль поверхности корабля-матки. Их черные тени бежали по его белой спине. Ай, Тецима, ай, птичка… Кажется, ее крылья росли из его собственных плеч. Орудийные башни, тарелки радаров, прочие элементы конструкций представляли для крохотной Тецимы смертельную опасность. Едва ли в нее попали бы — на расстоянии нескольких метров от поверхности истребитель шел в сплошном «слепом пятне». Но вот разбиться в облако брызг, на сумасшедшей скорости оборачиваясь один вокруг другого, меняясь местами, становясь на крыло там, где идти обычным боевым порядком из-за тесноты было уже невозможно, танцуя, расходясь в паре метров, едва не чиркая стабилизаторами… было просто нечего делать!

Вероятно, у Рубена было два-три момента расплющить ведомого об ограждение, но ведь не это было его задачей, правда? Паршивец впился, как клещ в собаку. Ну да есть еще одна маленькая хитрость.

Борт авиабазы оборвался, перед двумя сумасшедшими Тецимами вспучились дюзы, истребители послушно задрали носы. Ведомый взмыл великолепной свечкой — маневр из разряда естественных, какие тело исполняет само, а Рубен, лишь чуть приподнявшись, чтобы перевалить через край, тут же толкнул ручку от себя. И — реверсы. Тецима пошла по спирали, гася скорость.

Внутри дюза выглядела как пасть. В реале… ну, в реале это было бы полным безумием, конечно. Это сейчас она безжизненно тиха, авианосец плывет в пустоте под действием сил гравитации системы, а также — начального импульса. И только бог и командир знают, когда им приспичит вновь ударить плазмой. Тогда не то, что игрушечный истребитель, другой авианосец равного ранга поостережется проходить в опасной близости. Да, кстати, в реале пилота, сунувшегося с включенными двигателями вовнутрь драгоценных дюз, скорее всего, разорвало бы на части собственное командование. Ну да ладно. Весь смысл, собственно, был, чтобы помнить: ты находишься внутри раскрашенной картинки. На это мы с Тецимой ведомого и поймали, заморочив ему голову танцами. И… мало ли где мыслишка эта пригодится.

— Конец игры!

Стащив шлем, Рубен уронил его на колени, стараясь переводить дыхание как можно незаметней. Ренну помогли освободиться от виртуальной сбруи, голова у него оказалась мокрая и встрепанная, глаза — в кучку. Смеется, непроизвольно вздрагивая, словно нервной икотой его встряхивает.

— Грязная уловка, съер!

— Командир, съер… А… эээ… можно спросить?.. Что это было?

Эскадрилья давилась ухмылками и прятала глаза. Вале выглядел совершенно убитым. Комэск покосился на показания телеметрии. Давление, пульс, ударная доза адреналина… ну, в общем, можно представить, какими комментариями обменивались за спинами ослепших и оглохших командиров «деликатные» Шельмы.

— Ну, мы же не станем отрицать, что нам это нравится?

Зам покраснел до корней волос, будто его и впрямь в чем-то уличили. Рубен, выбравшись из своей кабины первым, дружески шлепнул его по плечу, отчего Ренн, сконфуженный, снова плюхнулся в ложемент. Но о нем уже забыли.

— Не дрейфь, — вполголоса, проходя мимо, к Иоханнесу Вале. — В реале все по-другому. Прямее и проще. Ни один здравомыслящий противник не позволит нам этаких танцев. Вернешься десять раз — я буду за тебя спокоен.

— Я не смерти… — вспыхнул пилот. И замолчал, с силой сжав губы. Рубен кивнул. Не место, и не время взламывать психологические шифры. И доверие тоже не дается даром.

— Командир! — возопил Магне ему в спину. — Съер! А и нам бы таким же манером погоняться было бы полезно!

Рубен, как осаженный, остановился у самой двери. Устало уронил плечи. Кого-то тут беспокоит уровень гормонов? Совершенно напрасно. Раньше внимательное начальство и дисциплинированные подчиненные… кхм… живьем сожрут.

— Командиры звеньев, позаботьтесь!

5.

* * *

Был на одном патрулировании – видел их все. Если, разумеется, не попадал в нештатную ситуацию. А ситуации, как назло, словно затаились, ожидая, пока пламя боевого зуда выжрет само себя. Иной раз Шельмы – да и не одни они – испытывали сильнейшее раздражение, недоумевая, где именно поганые Кинжалы ухитрились сбить десяток вражеских машин, каковое обстоятельство послужило к их чести и всевозможным послаблениям по службе.

Вечная ночь во все стороны – на бесконечность километров. Иной раз удивляешься, зачем конструкторам приспичило делать блистер прозрачным. Рубен не встречал еще пилота, страдающего агорафобией, но было чертовски странно чувствовать себя висящим в пустоте. Только перегрузки, те самые нескомпенсированные десять процентов, напоминали, что он смотрит вокруг не глазами осиротевшей души.

Ну, и радиопереговоры, конечно. Патрулирование подразумевало трехчасовой полет с проходом через контрольные точки и соответствующим «отзвоном» на базу в условленное время. Что делать по дороге – целиком отдавалось на откуп комэску. Хоть кувыркайся. Чем и занимались, отрабатывая маневрирование в стандартном построении «ладонью» и произвольными парами, линией и лестницей. Не забывая при этом поглядывать на радары.

На истребителе они, конечно, не чета широкоохватным станциям авиабаз. Любой крейсер или эсминец «видит» дальше. Но ни один крейсер и ни один эсминец, не говоря уже о вальяжной, уважающей себя крепости авианосца не сравнится с истребителем в быстроте реагирования.

Одним из обязательных условий гиперпространственного перехода считается гравитационная однородность точки выхода. Поэтому там, где условия меняются существенным образом, из «гипера» необходимо выйти, чтобы переключиться с двигателей Брауна-Шварца на обычные. Условно рассчитываемая граница входа в систему представляет собой естественный оборонительный рубеж, где и перехватываются вторгшиеся корабли. Не будь этого условия, ничто не помешало бы захватчику выйти с бомбами прямо на орбиту главной планеты. Каковое обстоятельство, вообще говоря, накладывает ограничения на агрессивные формы экспансии.

Некоторое время, пока враг будет перенастраивать свои системы, даже одна эскадрилья сможет нанести ему серьезный урон. Уход же в прыжок требует строго заданного вектора и определенной начальной скорости, что на протяжении некоторого времени влечет полный отказ от маневрирования. Корабль, уходящий в прыжок – жертва почти безобидная. Как правило, он даже почти не огрызается огнем.

Посему Тецимы несли полный боезапас. Две тяжелые торпеды, подвешенные к стабилизаторам, кажется, совершенно испортили очертания изящных стремительных машин. Да и маневренность у «чистой» Тецимы – не сравнить. Однако сейчас уверенность в том, что одним движением руки ты способен отправить в полет «умную смерть», была очень даже не лишней. Хотя в большинстве случаев истребители ориентированы на драку с другими такими же, каждый в глубине души мечтает завалить крейсер.

Шельмы возвращались, подхватываемые погрузочными кассетами – командир всегда последний – и так, пачками, втягивались в ангар. Тецимы попадали в руки механиков: заправка топливом, зарядка батарей, осмотр и проверка, и еще полировка, от качества которой зависели защитные свойства машин. Не было у истребителей иной брони, кроме зеркальной пленки титаново-иридиевого сплава.

А пилоты топали в душ. Потом был ленч, «Сэхримнир» со вкусом курицы, рыбы, грибов или креветок. Два часа тренажеров. Два часа лекций… Два часа спортзала. Ужин. Изредка – стрельбы, когда комэск неподвижным наблюдателем зависал в пространстве, а эскадрилья по очереди отрабатывала по учебному зонду. «Лидер – Красному-Четыре. Повторить упражнение. Заметно лучше. Можешь, я вижу». Особенных улучшений, правда, Вале не показывал, но… надо же что-то сказать. Немного личного времени. Причем в самый раз, чтобы – немного. Чуть поболтать, раскинувшись на койках. Почитать, подремать или набрать и отправить письмо под аккомпанемент вялого, но нескончаемого спора о достоинствах популярных актрис. И об их происхождении. Эно Риккен настаивал на генетической оптимизации. Гектор Трине оказался наивным сторонником естественных красот. Магне Далену было в общем все равно, лишь бы всюду побольше, и блондинку, но если прямо тут, и немедленно, то он, в принципе, согласен на многое закрыть глаза. Улле время от времени грозился всех пришибить. Авторитет зам.комэска действовал, но – недолго.

Так что когда База вызвала Шельму, приказав срочно – нет, СРОЧНО! – переместиться в восьмой сектор, чтобы прикрыть там Банши, атакованных большой группойуродов, восторженное «Йа-ха-ха»на волне эскадрильи не оставило никаких сомнений.

– Лидер – Шельмам, разворот! Пошел!

Маневровые ударили плазмой. Тецимы описали дугу и понеслись сквозь ночь, полные предвкушения и азарта.

Слаженное построение лестницей, звенья, расположенные «ладонью». Уже на подлете Лидер велел Шельмам выключить ходовые и идти на одной инерции. Что позволило зеркально-черным, инфракрасно невидимым Шельмам вывалиться в самую середину драки, где до полусотни истребителей метались, поливая друг дружку огнем, в пространстве не более тысячи кубических километров. Радары вопили о «целях» кругом, глыбища вражьей матки, высыпавшаяуродов в охраняемое пространство, ненавязчиво маячила рядом. Вальсировали и перестреливались поверх тучи «мелких птиц» свои и чужие крейсера, считать которые не было ни нужды, ни времени. Истребители связали друг друга боем, каждая сторона норовила прорваться к крупным целям. Тут и там расцветали белые хризантемы, а в шлемофонах умолкали «номера». И в ответ на краткий миг внезапной тишины ты взрывался такой яростной, отмороженной, такой бессильной бранью, и таким подростковым фальцетом, что в другое время сгорел бы со стыда. Боевой лексикон пилотов – не из салона. Будь ты хоть трижды князь.

Металл корпуса пел. А двенадцать Тецим пели хором, глубокими гулкими басами вибраций, и поливали плазмой все, что пищало в рамках прицелов, сами объятые белым пламенем выхлопов маневровых. И было умопомрачительно жарко в кабине, и хорошо, и от адреналина ты был совершенно пьян, и, в общем и в целом, это было именно то, ради чего – все. Перегрузки на виражах, темнота в глазах и блестящие точки на сетчатке, острая физическая радость тела, в котором, как от спорта, ныл каждый нерв, стонала каждая жилка. Яблоки глаз стали свинцовыми и норовили провалиться в глазницы, обвисли онемевшие щеки. В моменты, когда ты можешь стать очень мертвым, чувствуешь себя особенно живым.

– Синий-Один Лидеру. Они уходят!

В самом деле. Зеленые точки на экране радара ползли к краю, уроды, получив, видимо, приказ к отступлению, торопились спастись, вражий АВ развернулся, открыв для них погрузочные люки, традиционно ярко освещенные изнутри. Шельма-Лидер весь превратился в собственный большой палец, напрягшийся на кнопке пуска торпед. Туда бы… да хоть одну!

Ни одному истребителю не под силу завалить авианосец. Но мечтают об этом – все.

– Шельма – Базе. Прошу свободной охоты!

То же самое, видимо, сделали и другие комэски, подоспевшие к раздаче, потому как база ответила с заминкой.

– База – Шельме, охоту разрешаю.

– Лидер – Шельмам. Перекличка. Доложить, у кого торпеды целы.

Мгновенная, безумно раздражающая пауза, видимо, пока Магне соображает, что расчет начинается с него.

– Красный-Два. Обе тут.

– Красный-Третий. Одна.

– Красный-Четыре. Остаток протонных торпед – две штуки.

Рубен мысленно застонал. Он успел бы навести и выпустить торпеды за время, пока Вале рапортовал о наличии своих.

– Синий-Один. У меня одна.

– Синий-Два. При мне мое…

– Синий-Три. Болтаются пока.

– Синий-Четверка. А я облегчился…

И так далее.

Все. Камень свалился с души. И Вале. Боезапаса потратили немного – на удивление. Есть еще, чем отдаривать.

– Лидер – Шельмам. Охотимся.

Вражья матка набирала ход. Плазма белыми языками вырывалась из дюз, жерла прыжковых наливались красным. И по одной только возможности визуального контакта, расстояние тут – доплюнуть. Мы могли бы оказаться на дистанции запуска в мгновение ока. Вектор задан, уроды на ходу ныряют в люки. Чужие крейсеры стягивались к точке выхода АВ, готовые жертвовать собой, чтобы дать спастись ему. Наши норовили их отсечь. Плотность заградительного огня была… Отвага – отвагой, но когда крейсера палят друг по другу, истребителям меж ними делать нечего. Нет. Горькое сожаление при виде готовой к прыжку добычи. Аж руку свело. Что, вообще говоря, не мешало вести огонь по отставшим. Даже если просто помешать им добраться до уходящей матки – этого будет достаточно. На крохах-истребителях двигателей Брауна-Шварца нет. В нашем пространстве мы сделаем с ними все, что захотим.

Крейсер взорвался, вокруг него вспухло облако белого фосфоресцирующего пара. Внутри, как в сердце белого пиона, полыхал зрелый пурпурный огонь. Что за топливо у них – этакого цвета? Блистер притух, поляризуя вспышку, но Рубен все равно машинально прикрыл глаза левой рукой. Несколько секунд вся внутренняя поверхность колпака представляла собой один ослепительно-белый бэкграунд. Жестокий удар по зрительному аппарату, краткая, но всегда пугающая – а ну как на этот раз добром не кончится! – слепота, и четкое графическое отображение внутренности кабины на глазном дне. Неприятная вещь, и крайне опасная – при наших-то скоростях.

– Синий – Лидеру. Можно пройти. Вижу – как.

– Лидер – Синему. Сам вижу. Слева встань.

– Лидер – Шельмам. Строй Дельта. Торпеды к бою. ПОШЕЛ!

Двенадцать Тецим канули в клубы пара. Замолчавший крейсер – вернее то, что от него осталось, стремительно пожираемое пламенем – открыл брешь в сплошной стене огня. Шельмы чиркнули по краю облака взрыва. Прорвались? Рамка прицела взвизгнула, фиксируя цель. По прыжковым дюзам его! Хоть на градус сбить направление, чтобы поведение этой заплатанной посудины в прыжке стало непредсказуемым. С поврежденной дюзой они никогда не выйдут, куда им надо. Несколько торпед, сорвавшись с подвесок, пронеслись справа и слева от машины Лидера. Сказать по правде, Рубен увидел только вспышки их реактивных двигателей. Сами торпеды канули в ничто.

– Лидер – Шельмам, ОТСТАВИТЬ!

Слишком поздно. И хорошо. Долей секунды раньше – плазменный выхлоп не оставил бы от Шельм даже обломков. Или, что не лучше: инверсионная воронка уходящего АВ могла подхватить их и увлечь за собой. Не имея прыжковых двигателей, истребители в таком случае были бы обречены. Любой пилот, дай ему выбирать, предпочтет мгновенный удар плазмы многодневному дрейфу в пустоте, медленному умиранию привязанным к креслу. Волей-неволей будучи к командованию близок, ты знаешь, что если этот АВ никогда больше сюда не прыгнет, руководство не сочтет это слишком дорогим разменом. Разумеется – неофициально. Открытая политика такова, что героизм в его чрезмерных проявлениях остается на совести исполнителя. Как-то иначе оно отсюда выглядит. До тех пор, пока в деле играют одни арифметические показатели, едва ли ты станешь жертвовать эскадрильей. Или собой. Ты слишком плохо представляешь, сколько времени это поле будет тебя волочь, не окажешься ли ты сразу в пределах поражения плазменных дюз, как пойдут твои торпеды там, где действуют совершенно иные законы физики. К слову – ты и законов тех тоже толком не знаешь. Возможно, тебя убьет сама воронка. Для того, чтобы раз и навсегда найти ответы на эти академические вопросы, у тебя пока маловато решимости. Или злости.

Но все равно – слишком поздно. Авианосец исчез, будто и не был никогда. Самая крупная рыба всегда уходит. Только полыхали разбросанные по темноте, искореженные груды металла. Чужие. И свои.

Все? Этот раз – первый – как бы за нами, да? В смысле – победа?

– Красный-Четыре – Лидеру, смотри три часа выше…

О… Мать Безумия, иначе не скажешь! И, кстати, о вреде рефлексии…

– Лидер – Шельмам, уходим… врассыпную, НЕМЕДЛЕННО! ПОШЕЛ!

Прямо на них, разогревая прыжковые, перлись крейсера: все, кто сподобился уйти из-под обстрела. Допустим, они нас даже не видят. Но нам это не поможет. Шельмы брызнули во все стороны, Эстергази задержался ровно настолько, чтобы выпустить торпеды по ближайшим дюзам, убедиться, что автоматические турели превратили их в пар на безопасном от корабля расстоянии, и рванул следом. Дальнобойность крейсерских пушек куда как превышает все, что может противопоставить им истребитель. Наводятся они быстро, да и много их. Словом – не место для одинокой Тецимы.

Героизм, вероятно, начнется, когда ты об этом забудешь. Или это будет несущественно. То есть еще не сегодня.

А сегодня, победоносно завершив день, Шельмы гомонили на волне эскадрильи всю обратную дорогу, и комэск позволил им в удовольствие потрындеть в эфире. Причальная автоматика загрузила эскадрилью в кассету, втянула всю обойму в шлюз, откуда тягач на гусеничном ходу втащил их в ангар. А там уже ждали все, кому положено по должности, и другие, жаждавшие поздравить и разделить радость. Море лиц, в котором Рубен случайно встретился глазами со своим механиком, Фростом. У того была любительская голокамера на плече, и он пытался пробиться ближе. Его толкали, камера тряслась. Для истории, стало быть, снимает. Для собственной видеотеки.

Даже если б Рубен не сиживал иногда рядом с механиком, холившим его Тециму – хорошая привычка, кстати! – все равно по одному возрасту, с помощью одной только логики нарисовал бы верную картинку его жизни.

Семьи нет. Не к кому спуститься на планету по достижении пенсионного возраста. И, судя по всему – не тянет его. Еще одна «гримаса» службы, когда то, что есть, кажется дороже и ближе того, что могло бы быть. Сослуживцы, пацаны еще сравнительно – ближе неосуществленных детей, и если уж на то пошло, машины – ближе сослуживцев. То, что он здесь тогда, когда мог бы со всем удовольствием быть в ином месте, говорило о его душевной склонности. То, что командование не выпроводило его по достижении пенсионного возраста, с вежливыми улыбками и всеми причитающимися реверансами, свидетельствовало, что расставаться с ним и вправду не хотят.

С механиком нам повезло.

Выбравшись из кокпита на подгибающихся затекших ногах и оказавшись в водовороте, вынуждавшем следовать за собой, принимать на плечи увесистые шлепки и пожимать чьи-то ладони, Эстергази эту самую радость даже сам начал ощущать. Хотя уходящий АВ все еще стоял перед мысленным взором.

Снова распахнулись ворота шлюза. Тягач выволок в ангар еще одну кассету. Улыбки погасли, смех стихал концентрическими кругами. Пустые ячейки. Как раны сквозные, тьфу! Одна, две… пять?! Блистеры поднимались, Банши отстегивались и с усилием лезли через борт. Совершенно серые и абсолютно мокрые от пота. Их подхватывали под руки. Что, и комэск?

Черная волна встречающих качнулась туда. Рубен не стал подходить. Что тут скажешь? Стоял молча, ожидая, пока пилоты пробьются к нему, отмахнул Ренну уводить Шельм – целых, всех! – а сам вслед за тягачом отправился в ремонтный бокс, где его уже ожидал инженер эскадрильи.

Это могли быть и мы. Гарантий нет.

А вот до какой степени их нет, он осознал, когда лейтенант Геннеберг – инженер, ответственный за состояние машин эскадрильи – сунул палец в оплавленное отверстие его собственного блистера. Не поленился, обошел с другой стороны. Не сквозное. Лепешка металла прикипела к колпаку изнутри. Проследив траекторию, только присвистнул. Это когда крейсер рвался в самой близи, не иначе. Двадцать сантиметров в сторону – и прошла бы эта посылка аккуратно через шлем пилота. И через голову – навылет, ага. Впрочем, достаточно было бы и шлема – при такой-то дырке, и пилотировал бы прямо в Валгаллу, где Кирилловы предки ляжку вепря глодают. Заодно бы узнал, найдется ль на тех скамьях местечко соблюдающему условности этническому венгру.

– Это просто. Ваш механик запаяет это в пять минут. И следа не останется.

– Скотч и жевательная резинка?

Инженер пожал плечами в ответ на расхожую шутку, так что Рубен почувствовал себя мальчишкой.

– Красный-Два целехонек. И первая пара Синих – тоже, только заправить. У Красного-Три напрочь срезан правый стаб.

Тецима Вангелиса и впрямь демонстрировала нелепо торчащий в сторону огрызок зазубренного металла. Смотреть на нее почему-то было больно, как на искалеченное животное.

– Сколько времени уйдет на это?

– Двое суток, не меньше.

Рубен вздохнул, делая в уме пометку. В общем, именно это звено он бы придержал на базе. Из-за Вале, само собой. Но Бента озвереет… Поставь себя на его место.

– А вот эта отлеталась.

– Что с ней не так?

Машина Танно Риккена внешне выглядела совершенно неповрежденной. И было просто уму непостижимо, как парень ухитрился привести домой истребитель, в котором вышла из строя половина электроники. В том числе – все локационные системы.

– Причиной может быть сильный электромагнитный импульс, – пояснил инженер. – В принципе, системы защищены от воздействий этого рода. Другие-то машины эскадрильи в полном порядке. Едва ли в момент воздействия они находились так уж далеко от очага взрыва. Первое, что приходит в голову – заводской брак. В этом случае я не стал бы рисковать, чиня или заменяя вышедшие из строя узлы. Рекомендую заменить машину полностью.

– Есть такая возможность?

Геннеберг посмотрел в воздух куда-то за левое ухо комэска.

– Уверен, у вас получится.

Подошел Фрост со стопкой кассет от фотопулеметов эскадрильи, тем самым напомнив Эстергази об одной из неприятных сторон командования вверенным подразделением. За механиком, как оруженосец, следовал ремонтный дроид, увешанный отвертками и насадками для различного рода сварок. Рубен бы лучше здесь посидел: на работу мастера всегда глядеть радостно, гайки он завинчивает или же вражьи бомбардировщики плазмой поливает. Однако положение обязывало. Мысленно вздохнув, комэск принял кассеты и потопал в штаб – отчитываться.

* * *

Притихшие, ошеломленные Шельмы вылезли из душа, вяло поковыряли в кают-компании консервы, к которым дежурный повар от щедрот добавил овощей, выращенных на гидропонике, и повалились на койки. Кое-кто даже со стоном усталости и удовольствия. Адреналин кончился внезапно, оставив по себе свинцовую пустоту

Расслабуху пресекла волчья ухмылочка вернувшегося «с ковра» комэска.

– Давайте, подтягивайтесь все сюда, – распорядился Эстергази, с наслаждением вытягиваясь на своей койке. – Сейчас будет самое интересное. Сколько мы, по-вашему, нащелкали? Восемнадцать?

Он сделал паузу, выжидая, пока народ, кряхтя, тащился в командирский угол.

– Так вот, штаб засчитал нам пять.

Хор недовольно загудел. По пять-то, минимум, каждый на своем счету мнил.

– И четыре – предположительно. Попадание зафиксировано, но спецэффектов не было. А куда мы без взрыва?.. Скажите спасибо, что не два. Держим также в уме, что все, кому мы помешали скрыться в чреве удравшего АВ, тоже на нашей совести. Разумеется – неофициально.

Это уже присказка какая-то!

Он сел, давая место командирам звеньев, и включил планшет, используя его в качестве шпаргалки.

– Бента, поздравляю. Первый сбитый — твой. Потом посмотрите его пленку, очень рекомендую. Там прекрасно видно, как надо стрелять на больших дистанциях.

– Риккены Эно и Танно, Шервуд, Йодль, а также примкнувшие к ним Трине и Содд. Вы все доложили об одной сбитой машине. Вы правильно доложили. Об одной. Вы ее сбивали вшестером. Спасибо, друг дружку не перестреляли ... Как вы будете делить на шестерых одну нашивку за сбитый – решайте сами.

– Тринадцатому повесим, – буркнул Трине. – Уверен, не привыкать ему.

– Ему – нет, – согласился Рубен. – А вам – придется. Третий сбитый засчитан Ренну и Кампана. Или Кампана и Ренну. И почему я не удивлен? Цель ведомому передана идеально. Отрадно, хоть кто-то у нас умеет работать парой. Предположительные: Дален – один…

– Э! Командир, вы сказали – пять засчитано! За кем еще два?

Рубен развел руками:

– Ну, извините. Да, предположительные у нас: Шервуд… да я-то верю, что не ушел! И Эно Риккен – два. Скромнее нужно быть, Шельмы. Иначе мы весь вражий флот перебьем, и товарищи на нас обидятся.

– Теперь пилотирование. Отвратительно. Единственной слетанной парой, как я говорил, остаются Ренн и Кампана. Риккены, сами понимаете, не в счет. Кстати. Танно, ты доложил, что «проблема несущественная». Как ты вообще до базы дополз, интересно мне знать?

Танно, не привыкший в обществе рта раскрывать, мучительно покраснел. Брат кинулся было на выручку, но Рубен заткнул его одним нетерпеливым жестом.

– Так это, – парень сплел пальцы на коленке, – двигатели работали. Я на ведущем… того… приехал. На визуальном контакте.

– В следующий раз докладывай адекватно. Я бы вывел тебя из боя. Летим дальше. Содд, ты ведущего прикрываешь огнем или собственным телом? Где тебя учили так прижиматься? Вале…

Пилот сжался всем телом. Рубен взглянул на него… и передумал бранить.

– Да все нормально. Покороче в другой раз рапортуй. За борт эту инструкцию – время дорого. Это приказ. И к ведущему – не так близко. Никуда он не денется.

Неприязненный взгляд, которым Вангелис одарил ведомого, и то, как Вале в ответ опустил глаза, сказали о многом. Ну что ж, Бента…

– Итак, двое суток одна пара небоеспособна.

Риккены подняли вопросительные лица.

– Не угадали. Танно принимает новую машину.

– Вот это да! – не сдержался Магне с верхней койки.

– Впредь убедительно прошу… эээ… не злоупотреблять моими талантами добытчика. Отдыхают Вангелис и Вале. Машины сдать, пилотам быть в резерве.

– Но командир, съер!..

– Стабилизатор в лохмотья, – отрезал Рубен. – Только не говори, что не сам виноват. Не пытался бы удрать от ведомого, не прилип бы он к тебе на дистанции, которая не позволила вовремя выцелить и отстрелить противника. Скажи спасибо, что это только стабилизатор. Герой-одиночка, Мать Безумия!.. Двое суток ремонта! Это командный вид спорта!

Вангелис глядел на него, фиолетовый и совершенно потрясенный: в его голове, очевидно, не укладывалось, как один отличный пилот может орать на другого отличного пилота только за то, что тот – отличный пилот.

– Ладно, – остыл Рубен. – Пролетели.

– Касательно радиообмена. Галдеж, который мы на радостях подняли в эфире, достиг мостика "Фреки". Некоторые… хммм… позы, в которых вы, по вашим словам, имели противника, вице-адмирал счел интересными. Еще раз руководство услышит подобное безобразие – их на нас же и опробуют. Учитесь говорить кратко и по делу. Всех касается. Теперь все. Отдыхаем.

Несколько бесконечно долгих секунд, с совершенно окаменевшим лицом и чугунными мышцами, и даже не мигая, Рубен глядел на мигающую зеленую лампу и слушал разливающийся в кубрике сумасшедший трезвон. Не понимая, не будучи в состоянии осознать, как такое возможно. Ошибка связистов, короткое замыкание систем, смещение пространственно-временных реалий, дурной сон!

Жизнь несправедлива, но… не до такой же степени!

Боевая тревога! Опять?

6.

* * *

Есть такое зелье, что потом вся жизнь — похмелье. Кто его раз пригубит, губы себе навек погубит. Станут губы огня просить, станут губы огонь ловить, обжигаясь сугубо -- а иного им пить не любо.

БашняRowan

Капля зависла на конце пипетки и всем своим весом обрушилась под веко, оттянутое невозмутимым техником. Холодная. Глаз непроизвольно дернулся.

— Полежите пока, лейтенант. Релаксант сейчас подействует.

С врачом не спорят. А с военным медтехником, возвышающимся над твоим распростертым телом — попробуй поспорь. За прозрачной перегородкой из зеленоватого пластика точно так же мучили Трине.

— … и расслабьтесь.

Легко сказать. Мышцы были как булыжные — тяжелые и такие же твердые — время от времени напоминающие о себе прострелом судороги. Аукнулись ему все дни, когда тревога гремела вновь и вновь, с извращенной жестокостью дожидаясь, пока щека твоя коснется подушки. Через двое суток выработался рефлекс. Опускаясь на койку, ты уже приучался ждать звонка, готовый взлететь на ноги, едва только вскинувшись из короткого сумбурного сна. И когда сплошной вибрирующий трезвон заливал палубу, ты снова и снова несся к машине, с искусственной бодростью покрикивая на эскадрилью, и только в кабине вспоминал, что голова, кажется, осталась там, на подушке. Сны досматривать. Ох, и какие сны! Несколько последних дней Шельмы шевелились благодаря стимуляторам, да еще ведерному термосу с кофе, который стараниями поварской бригады никогда не оставался пустым.

Бело-голубой медицинский дроид пощелкивал, превращая в своем таинственном нутре пробы пилотской крови в формулы и текст на доступном медику языке. Зеленый на черном. Медтехник, проводивший профилактику, глядел на монитор и хмурил тяжелые брови, и поди догадайся, привычка у него такая, или ему не нравишься ты сам на молекулярном уровне.

— …не можешь — поможем, — буркнул он, видимо, любимое свое присловье, — а не хочешь… — и не успел Рубен отдернуть запястье, как инъектор ужалил его в предплечье. Холодная струйка обожгла вену изнутри, напряженные мышцы вздрогнули и сами по себе распустились. Провалился в собственное тело, словно в кисель. Не сказать, чтобы так уж неприятно, особенно после того, как, словно загнанная лошадь, только и делал, что бежал, бежал и бежал, останавливаясь лишь глаза протереть, потому что чесались отчаянно, но…

— А ну как зазвенит сейчас? — губы тоже едва разлепились. Ничего себе. Встану — плашмя упаду. А вот не отрубиться бы прямо тут.

— Ну, постреляют в этот раз без вас. Мы же сидим тут как-то, когда пилоты поднимают железный щит? Гвоздь согнуть можно об этакий бицепс. Я, сказать по правде, всегда недоумевал, зачем пилотам вся эта… архитектура тела? Работаете-то все равно лежа.

— Нам свой род войск рекламировать надо.

— Знамо дело, все — ради девчонок. Гладких, сладких, нежных, влажных…

— Отож! Док, ну я понимаю, мы ребята простые, но у вас-то тут все… эээ… медикаменты под рукой. Что ж вам-то маяться?

— Разве ж я маюсь? — искренне изумился медбрат. — Да у меня на столе каждый день два десятка спортивных парней, знай выбирай симпатичных. Причем, что характерно, никто не отбивается.

Распространенная поговорка гласит, что патологоанатом всегда смеется последним.

— …с вашего позволения…, а почему мой пилот там динамометр выжимает, а я тут лежу?

— Потому что я не сомневаюсь: вы выжмете его. А после ляжете. Совсем. За последнюю неделю вы выпарили пять кило. Организм обезвожен, кожные покровы сухие и вялые. Надо больше пить, и не только кофе.

— Ага, — ощерился Эстергази. — А вы сами пробовали наводить и стрелять, простите, с полным пузырем? А сколько он весит при восьми «же»?

— Знаю я эти пилотские уловки и отговорки. Думаете, таким образом задешево сохраняете достоинство, а на самом деле приближаете момент, когда вам в самом деле понадобятся впитывающие вкладыши. Давление повышено, и сердечные ритмы оставляют желать лучшего. Из адреналина в комплекте с тестостероном можно бомбу слепить. Вам ваша печень не нужна уже? В мирное время я уложил бы вас в стационар.

Рубен пробурчал что-то насчет радостей войны, но позаботился сделать это невнятно. Дядька этот и в лучшее время мог бы сломать его через колено.

— И долго это будет продолжаться? — поинтересовался он как можно более небрежно.

— Двадцать минут, исходя из массы тела. Или чуть дольше, учитывая изнурение организма. Или еще дольше — если вздумаете сопротивляться действию препарата. Мой вам доброжелательный совет — смиритесь с тем, что двадцать минут вы полностью во власти моего произвола.

Рубен благоразумно подавил все, что захотелось сказать в ответ. Армейские байки как само собой разумеющееся утверждали, что, во-первых, медицинская служба без колебаний вколет любому все, что взбредет им в голову, а во-вторых, запросто отбоярится от любого служебного расследования, буде таковое случится. Если, конечно, у кого-то хватит дури пожаловаться. Галактическая фармакология — страшный лес, а цеховая солидарность медиков приведет, скорее всего, к тому, что сам еще окажешься виноват. Потому как все работники медицинской службы в той же степени маньяки, садисты и извращенцы, в какой пилоты — распутники, наркоманы и пьяницы.

— И каковы будут рекомендации? — голос распростертой на кушетке жертвы прозвучал до того смиренно, что противно стало самому.

— Мои? — могучие лапы монстра перевернули пилота на живот так, словно он весил не больше листа бумаги. Короткие мясистые пальцы впились в мышцы воротниковой зоны. — Курортная полоса, натуральные продукты питания, спорта не больше двух часов в день, трижды в неделю, а лучше — танцы. Аттракционы. Зоопарк. Девушка. И никаких полетов!

— Совсем никаких? — скрупулезно уточнил Рубен.

— Ну разве что на флайере. А лучше бы и вовсе никаких.

— Сдохну, — резюмировал Эстергази. — Без полетов — однозначно.

Справедливости ради следует заметить, что слово «сдохну» было выдохнуто в пластиковую поверхность кушетки с интонацией глубокого физического удовольствия, на что медтехник не преминул весело фыркнуть. В «киселе» по одному вылавливались мышечные волокна, которые массажист заботливо разминал, разглаживал и выкладывал одно к одному. Интересно, когда первый бог лепил из глины Адама, он тоже похрюкивал себе под нос веселый мотивчик?

— Ну, — сказал он, — это вы себя так настраиваете. Впрочем, — руки перебрались на поясницу, блаженство стало просто неизъяснимым, и хотя вместе с чувством тела возвращалась боль, это была здоровая боль, как от физического труда или спорта, — я наслышан о феномене Эстергази. Позвольте спросить, вы… эээ… генетически оптимизированы?

— Нет, насколько мне известно.

Вопрос этот давно уже не вызывал у Рубена удивления. Время от времени, начиная с курсантских лет, кто-то набирался храбрости задать его и, в общем, в нем не было ничего унизительного. Своего рода завистливое восхищение: ну не может человек так летать. Хотя может — Рубен ухмыльнулся поверх сложенных под подбородком запястий — взять Ренна. Ничуть не хуже, откровенно говоря, и есть, кому оставить эскадрилью. На тренажере Рубен сделал мальчишку исключительно на одном только воображении. Ибо отвагу он всегда полагал качеством само собой разумеющимся, а потому второстепенным. В первую голову пилот должен быть изворотлив и хитер.

Кажется, и моргнуть не успел, а его уже снова перебросили на спину. Так, наверное, чувствует себя только что развернувшийся тополиный листок, еще клейкий и весь переполненный живительными соками.

— Отрадно, когда дело рук твоих ласкает глаз и веселит душу, — процитировал медик. — По-китайски это звучит как стихи.

Перед лицом завис офтальмологический сканер.

— А теперь плохие новости.

— Что? — Рубен ушам своим не поверил. — А до сих пор, значит, были хорошие?

— Изменения на глазном дне я вынужден признать необратимыми. Склеротизированы стенки микроскопических сосудов, множественные кровоизлияния. Это, — медик ткнул толстым пальцем в бегущие строчки, — уже никак не назовешь стопроцентным зрением. Слепые пятна, сужение сектора зрения процентов на пять-десять. Не помню, чтобы я встречал действующего пилота в очках. Что будем делать?

Первая мысль у Эстергази была совершенно идиотской, а именно — шантаж!

— Я не могу сейчас позволить себе лечь на операцию, — сказал он, криво усмехнувшись.

— Операция в условиях «Фреки» вам не поможет. Дело же не в ослаблении глазных мускулов и не в изменении формы хрусталика. Здесь не обойдется без пересадки донорского органа. Искусственный глаз. Или — если предпочитаете — биокибернетика. Выглядит он совершенно естественно, и нет ни малейшей опасности отторжения тканей. Через полгода вернетесь в полную норму. Как насчет линз в качестве временной меры?

— Линзы? Как они поведут себя при перегрузках?

Вес линзы поверх веса глаза. Он бы сказал, это только усугубит положение. И не выцарапаешь ее из глаза — в скафандре-то.

Медтехник пожал могучими плечами.

— Я бы мог назначить восстановительные мероприятия, когда бы мы поймали проблему раньше. Регенерационные возможности организма достаточно высокие. Но вы же лупите перегрузками по слабому месту снова и снова, не давая ни малейшей передышки ни колбочкам, ни зрительному нерву. Любая мобилизационная комиссия признала бы вас негодным.

— Меня? — Рубен приподнялся на локте, ушам своим не веря. — Я привожу двух-трехуродов с каждого боевого вылета, док! С этими самыми глазами, позволю себе заметить!

Медтехник, конечно, не доктор, докторов на служивую братию не оберешься, но как они ведутся, когда их подобным образом повышают в звании!

— Послушайте, док, в сущности стрельба истребителя не так чтобы очень уж зависит от зоркости глаз. Системы наведения фиксируют цель в зоне поражения. А дальше — это вопрос статистики! Мы заливаем сектор плазмой, надеясь, что цель накроет хотя бы один заряд из ста. Именно так это делается, никак иначе. Дистанция поражения намного больше, чем визуальные возможности человека.

— Теперь вы расскажете мне о слепых пилотах, Эстергази? Неужели такая существенная разница между пилотированием истребителя и службой на корабле?

— Только не рассказывайте мне о почетной должности интенданта.

— Это вам ваше начальство расскажет. Мое дело — предоставить ему отчет о состоянии вашего здоровья. Зачем Тремонту слепой комэск? Тем более — через некоторое время он может получить вас в исправном состоянии. Учтите, при сильной перегрузке или яркой вспышке это может произойти мгновенно. Сдается мне, Эстергази, вам не терпится остаться наедине с вечной ночью.

В это невозможно было поверить, особенно теперь, когда тело вновь ощущалось живым, и он чувствовал в нем, кажется, самую незначительную жилку, и кровь, струящаяся в них, была не холодной и загустевшей, как все последние дни, а жаркой и быстрой. И весь этот бред насчет подступающей слепоты выглядел не более чем бредом, обычной чушью, какую всегда несет обслуживающий персонал в попытках набить себе цену.

— Я провожу в космосе столько же часов, сколько любой мой пилот, и летаю на тех же скоростях. Что в моем случае из ряда вон?

Растопыренная лапища махнула перед лицом, огребая датчики с висков и лба.

— Возьмем к примеру человеческую кость, — задумчиво произнес медтехник. — Материал довольно прочный. Требуется достаточное усилие, чтобы его сломать. Однако если ее надлежащим образом вывернуть, как мы говорим — напрячь, она лопается буквально от щелчка. Представьте себе, Эстергази, что вы с младенческим добродушием — я другого слова подобрать не могу! — лупите себя по напряженной кости. Вот, и внутричерепное… Разумеется, я назначу ударную дозу ангиопротекторов и витаминов, и кислородотерапию под давлением. Но ситуацию это не стабилизирует. Так… костыли марафонцу.

— Хорошо, сформулируем вопрос иначе. Каково состояние моей эскадрильи? Сравнительно, скажем, с моим, чтобы я мог сделать адекватные выводы, и каковы персональные риски?

–H-18? Черные Шельмы? — толстые пальцы пробежались по пульту, добывая информацию из недр корабельной сети. Пользуясь моментом, Эстергази поспешил влезть в брюки.

— У всех в той или иной степени сосудистые проблемы, у всех — гормональный дисбаланс. Дален у вас аллергик?

Рубен промолчал: если Магне и оборвут крылья, то не с его подачи.

— Лучше других выглядит.

— Вот! — торжествующе воскликнул комэск. — А летает не меньше прочих. Правда, — признался спустя секунду, — парень дышит чистым кислородом, и уговаривает три баллона вместо двух. А Вале как?

— Глубоко загнанный психоз. Но это — к Синклеру. Видимых осложнений я не обнаружил. Ни у кого из Шельм «кость не напряжена» до такой степени, как у вас. Вот, к примеру, видите вы флайер, — сказал «док», разводя пальцы, как всегда, когда собирался прибегнуть к метафоре. — Самый современный, мощный, самый, если хотите, красивый…

Рубен криво усмехнулся.

— …и приведенный в совершенную негодность некомпетентностью и варварской эксплуатацией. Cо сбитыми шестернями, двигателем, изношенным неоправданно частым применением форсажа, с топливной системой, заросшей нагаром от несоответствия заливаемого топлива техническим характеристикам транспортного средства, и маслом, не менявшимся сотню лет.

Рубен глянул на него исподлобья, из-под сдвинутых бровей. Метафора, говоришь? Ты сунулся с авиационной метафорой к мужчине с именем Эстергази?

— Я бы сказал, док: это всего лишь машина. Выгнутый и спаянный металлопласт, грубое существительное, материальное выражение и костыль для истинно горячего и живого глагола «летать».

* * *

— Ха, Шельмы, считаки проверяйте, почту перевели!

Пилоты, кто более порывисто, кто — с ленцой, ничего особенно не ожидаючи, но до единого все потянулись к планшетам, куда по корабельной сети приходила электронная почта.

Ренн забился в тень своего угла, выглядя при этом настолько нарочито обособленно, что разом привлек общее внимание. В особенности забавников. Танно Риккен ради этого дела даже развернулся на своей койке головой в изножье. Тринадцатый, тварь наименее деликатная из всех, немедленно сделал вид, будто именно сейчас наконец понял, где отведено ему спальное место, запрыгнул на койку Ренна и, громко урча, тыкался под руку мордой. Рубен был почему-то совершенно уверен, что как минимум одним хитрым желтым глазом бобтейл при этом косит на экран.

Единожды Улле мягко турнул кота, но, даже свалившись с койки, тот сделал вид, будто не понял, и снова вспрыгнул к Ренну, лапами на грудь.

— Сколько их у тебя, Первый? — спросил с соседней койки Гектор Трине. — Двадцать?

— Нет, — хихикнул Эно Риккен. — Но она явно строчит не по письму в день. Это не благочинная переписка, это, я бы сказал… чат какой-то!

Притиснув Тринадцатого локтем, чтобы хоть как-то его обездвижить, Улле выключил планшет и раздраженно объяснил зубоскалам, куда бы им пойти и каким образом удовлетворить чувство юмора. Потом вернулся к своим письмам. Видны были только ноги от колен, да смутно белел хвост бобтейла, навязывающего пилоту свое общество.

Поусмехавшись на них из своего угла, Рубен Эстергази сел разбираться с собственной почтой.

В директории обнаружились четыре файла. Никто его не забыл и не уклонился от святой обязанности поддержать воина. Дед, отец, матушка и некто, подписавшийся одной К.

С Кирилла станется. Ради одного удовольствия держать криптослужбы в черном теле, Император вполне способен состряпать неудобоваримый текстик и даже потратить на него времени сверх того, что у него отнесено на «дружбу». Как сам Рубен уважал и ценил отца, и готов был выпрыгнуть из кожи вон ради одного одобрительного взгляда, так Кир с детства тянулся за ним самим. Иногда это выглядело даже провокационно. При всем при том собственные «наступания в лужи» бесили Кира изрядно, что выливалось в ряде напоминаний в смысле «кто тут хозяйствует». И когда Император сидел на планете, а Рубен — на внешней орбите системы, это его свойство не создавало совершенно никаких неудобств.

Письмо от Адретт он проглядел, рассеянно улыбаясь: жанром мать владела в совершенстве. Письмо молодой матери взрослому сыну: очаровательное, легкое, отнюдь не пустое, исполненное уверенности, что «мальчик» не станет зря лихачить и ссориться с «другими детьми». Рубен не помнил совершено точно, когда Адретт приняла этот тон, но он уже вполне присутствовал, когда он исполнял при матери обязанности шофера или партнера по танцам на корпоративных и светских вечеринках, чтобы, как она со смехом признавалась, подразнить преобладающих там леди «среднего» возраста. Тон этот, к сожалению, предусматривал обязательный досмотр армейской почты на предмет государственных тайн.

Ознакомившись со всем комплектом, стандартным как по составу, так и по содержанию, Рубен потянулся и сцепил руки за головой. Улле швырнул в Риккена подушкой, но в того не попал, а угодил в Далена. Магне на своей верхней койке мучился с операцией, почти невозможной, а именно — с помощью стандартного армейского планшета пытался перевести зарплату на погашение родительского кредита. Со всей возможной флегмой он сунул снаряд себе под спину, и Ренну пришлось сбрасывать кота, топать через весь отсек — что громко сказано! — и с применением силы изымать свое.

Взгляд сам собой сосредоточился в одной точке. Шельмы хохмили и препирались где-то за пределами невидимой сферы, окружавшей комэска, когда тому удавалось «закрыться».

Он хотел другое письмо. Сожаление было неожиданно острым и даже болезненным, словно в подвздошье вогнали гвоздь. Или в висок. Сколь угодно краткое письмо, может быть — из одной подписи. Вот как Кир кодирует себя единственной буквой.

Ты даже не знаешь, станет ли она ждать. Какие, в общем, у тебя на это права? Это вон Гринлоу успел. Позаботился, и вернется домой, будучи в своем праве. А у нее — свой комплект обстоятельств, исходя из которых она… Когда ты спустишься с небес, возможно, найдется какая-то совершенно другая девушка. Тебя удивляет собственное сожаление?

Едва только Рубен начал понимать суть отношений мужчин и женщин, его изучающий взгляд сразу обратился на мать и отца. Мягкая взаимная снисходительность и ирония, и ощущение, что они — вдвоем, даже будучи порознь, заставляли его и для себя в перспективе желать того же. И вот только сейчас его озарило, что принцип обрел лицо. И имя.

В «мужском» разговоре — инициатором которого, как Рубен догадался позже, несомненно была Адретт — отец предупредил быть «особенно осторожным» с той, кого мужчина с именем Эстергази посадит себе на шею. По крайней мере, чтобы после не сожалеть. Учитывая имущественные права и длительные командировки. Во всяком случае, повидав изрядное количество «драматических див», «задорных хохотушек» и «глянцевых обложек», Рубен достаточно легко распознавал «девушку с удочкой».

В жизни пилота Космических Сил секса обычно несколько меньше, чем хотелось бы. В этом смысле, разумеется, каникулы и отпуска у Эстергази даром не пропадали. Личное время — вещь дорогая. Никогда у Рубена не было ничего неосуществленного или подавленного. Обычно наживка объедалась в кругах несколько ниже собственного, и у него вошло в привычку по отбытии не оставлять координат.

Полагал ли он, что будет так же и в этот раз, когда, летя пассажиром, повстречался взглядом с усталой стюардессой, чья дежурная улыбка недвусмысленно посылала в Хель всех перевозбужденных кобелей? Надеялся, что она примет приглашение, придет на бал… ну и так далее, как оно в конечном итоге и вышло. В противном случае нашелся бы кто-нибудь еще. Один бы, пожалуй, не остался.

Вот только вернуть все назад он не хотел. Она была трогательна, как мокрый цветок. Испуганные глаза, умолявшие его — мужчину — найти единственное спасение для них обоих, спровоцировавшие его на приступ нежности, острой, словно физическая боль. Если бы она все-таки убежала… ведь кинулся бы следом, по кустам, наперерез, чтобы удержать ее силой. Сейчас, после того, как он сделал ее счастливой, насколько мог, и поневоле — несчастной, мерки были уже чуточку другими, чем даже когда они стояли в Тавире, глаза в глаза, и чуть не ножи приставив к горлу друг друга.

Ливень, внезапный и сильный, хлынул в один из дней, в Тавире, застав их обоих на террасе. Девушка, весело и испуганно взвизгнув, убежала спасаться под крышу, как-то, в сущности, свойственно девушкам, а он остался, подставив холодным, хлещущим с неба струям упрямый лоб и грудь. Тем самым напоминая себе, что он есть существо земное в той же степени, что небесное, и испытывая по этому поводу дикое веселье.

Ливень был свирепым, вода заливала глаза, Рубен не видел ничего, кроме бесформенных пятен разных оттенков серого, и даже захлебывался, смеясь сам себе. И даже не помнил точно, когда обнаружилось, что босым на досках настила он стоит не один, что, прижимаясь к нему, обнимая, укрываясь за ним от дождя, такое же насквозь мокрое, хрупкое, почти обнаженное, дрожит…

И только тогда стало пронзительно ясно, что дождь ледяной, и как легко причинить ей боль, и как невозможно… Сгрести в охапку, втащить, слабо отбивающуюся, в дом, затолкать под обжигающий душ, где целовать до самозабвения…

Помилуйте, я хочу всего лишь письмо. Сойдет и пустой файл, я сам придумаю, что могло там быть, был бы подписан.

Отец сказал бы: на этот раз ты с наживкой заглотил и крючок.

Ты не космический истребитель, и не мужчина, по правде говоря, если боишься принять своею грудью этот залп.

Басовитый вопросительный мяв вернул комэска вH-18. Тринадцатый, опираясь лапами о койку, запрашивал разрешения обратиться. За сценой пристально наблюдали десять пар глаз. Улле Ренн, штатный почесыватель, был занят. Вспомнив, как это делал Вале, Рубен неуверенно пощекотал пальцем пушистое горлышко. Вероятно, зря, потому что бобтейл понял его превратно, мгновенно запрыгнув комэску на живот. К счастью, форменные футболки — белого цвета. Улле, к примеру, приходилось охаживать комбинезон липким роллером не по разу в день.

Командирский планшет тихонько пискнул и подмигнул зеленым. В самый раз, и возразить-то нечего.

— Время для спорта, Шельмы!

7.

* * *

В спортивном зале палубы H круглые сутки горели белые люминисцентные лампы. Тени от них были резкими, и даже знакомые лица в их свете выглядели странно. И еще он был совершенно пуст. Шельмы оставались одной из немногих эскадрилий, которые еще соблюдали график тренировок: слишком большие нагрузки приходились на пилотов в последнее время, и по доброй воле сюда приходили единицы. Рубен соблюдал строгость в этом вопросе. Продолжительное «напряженное лежание» в кокпитах вкупе с гравитационными перегрузками, перемежаемое бесцельным валянием, вело к атрофии мышц и остеохондрозам. Поддерживаемые в тонусе, Черные Шельмы, поднимались по боевой тревоге относительно легко. Ну а еще это эффективно помогало против вредных и пустых мыслей. И против гормонов. А куда ж без них?

В этот раз Рубен подсуетился и захватил кольца сам, послав в сторону остолбеневшего Магне ослепительную улыбку. Кто не успел, тот опоздал, дружище! Полюбуйся, братец-Шельма, что может на снаряде мастер.

«Ракушка» в ухо, глаза — прикрыть. На этот раз в мозг наливалась музыка из старых фильмов: Лей, Морриконе, многочисленные «Бурные воды» Мориа, замысловатые фламенко Пако де Лусия. Тело превратилось в тугой клубок напряженных мышц, сладко тянущих, но — живых. Хорошо чувствовать себя живым.

Рубен с детства любил кольца. В сущности, вся его мускулатура была сформирована ими. Упражнения на кольцах отвечали его подсознательному стремлению к совершенству. Именно здесь особенно видно, если ты чего-то не можешь. Или можешь недостаточно хорошо. К тому же, закрывая глаза, он мог оказаться в любой обстановке — по желанию, сколько хватит воображения, а воображения ему хватало всегда. И потом, взметывая в воздух пластичное тело, послушное единственно его воле, не осуществлял ли он снова и снова, в еще одной доступной ему форме самое непреодолимое желание мужчины — летать? То, что он, покуда жив, никогда не сможет исполнять вполсилы.

Безликой, ко всему равнодушной силе гравитации Эстергази противостояли всегда, и норовили обмануть уже в том возрасте, когда заучивали свое имя. Она олицетворяла для Эстергази понятие рока — а в рок они не верили!

Что-то изменилось в его чувстве пространства, в расстановке фигур, пробежали какие-то искры, биотоки мозга даже музыку окрасили в тревожные тона. Что-то, словом, было неладно и настойчиво выдергивало комэска из гиперпространства нирваны. Сопротивлялся, сколько мог, противостоя внутреннему дискомфорту, и даже стиснул зубы, но упражнения в борьбе с самим собой удовольствия уже не доставляли. Рубен довершил оборот, открыл глаза и спрыгнул на пол.

Кроме него, оказывается, никто не занимался. Шельмы стояли у избранных снарядов, напряженные плечи и спины говорили сами за себя, и только Вале, взмостившийся на брусья, глядел на всех свысока. На лице его — неслыханное дело! — был нарисован живейший интерес. Рубен поспешно выковырял из уха «ракушку».

— … гарем старается, лижет из кожи вон…

— А вы тоже постарайтесь, глядишь — и вам позволим! — счастливый дар Магне Далена все на свете обращать в шутку.

Пятеро Кинжалов — Гросса нет среди них! — стояли у самого входа. Видимо тоже зашли покрутиться-побоксировать, злой гормон погонять, ан занято. И не кем попало.

— Плюнуть некуда, чтоб в Шельму не попасть.

А вот лица у них нехорошие. Рубен, в конце концов, прекрасно понимал Гросса, чья ненависть была исключительно классовой, своего рода крестовым походом, да в общем — обычная детская толкотня в песочнице в извечных попытках установить иерархию самцов. И хотя Кинжалы никогда не упускали случая показать в сторону Шельм «большой зуб», сам ритуал показывания зуба стал уже чем-то совершенно рядовым. Сопровождаемая диким хохотом, весь «Фреки» облетела реплика очнувшегося под капельницей Гросса: «Эстергази, чтоб он был здоров… триста раз… поймаю — пришибу!» Рубен, когда ее довели до его сведения, посмеявшись, посчитал инцидент исчерпанным. Или, точнее сказать, переведенным в сферу профессионального соперничества: кто больше уродов привезет.

Надо признаться, за последнее время в общем зачете Шельмы несколько раз пребольно нащелкали ближайших соперников по носам, то бишь по уязвимой гордости. Легко догадаться, чья эскадрилья служила в приватных разговорах Кинжалов притчей во языцех и первопричиной всех бед. К тому же Кинжалы неистово обожали своего комэска, и с этой точки зрения любой ушат помоев на князька Эстергази воспринимался ими делом благим, вроде священной мести за обиду, нанесенную кумиру. «Эстергази, мать его» звучало у них органично, как имя собственное.

Ненависть Ланге, командира Синего звена, была животной, необъяснимой и — совершенно индивидуальной. Не сказать, чтобы чувство это было для Эстергази внове, более того, процентов у десяти мужской части общества, с которыми он встречался в узких коридорах, примерно это чувство он и вызывал. Как с ним справляться — до сих пор оставалось для него неразрешимым психологическим ребусом. Ланге напоминал ему быка с выкаченными белками, мир которого подернут кровью. Пахнуло курсантской юностью, когда один пятерым с такими глазами он старался не попадаться. А в банде из пятерых такого и одного достаточно. И собой не управляют, и противника не считают. Бешенство заразно.

Гросса тут — предусмотрительно? — не было, и если эскадрильи сцепятся, отвечать придется старшему по званию из тех, кто тут есть. Ну-ка, догадайтесь с одного раза!

Откровенно говоря, он помедлил, прежде чем протолкаться вперед. Не мог придумать слов, чтобы успокоить тех, кого приводил в свирепое бычье бешенство один его вид, да что там вид — одна мысль о его благоденствии.

— Ребята, — окликнул их Вале со своего насеста. — У вас, я вижу, проблема? Хотите об этом… хммм… поговорить?

Фраза из арсенала психоаналитика Синклера, причем перепетая уморительно точно, обратила к нему шестнадцать пар недоумевающих глаз. Сидя на одном брусе и упираясь ступнями в другой, озаренный общим вниманием, парень буквально лучился. Рубен заподозрил недоброе, но промолчал, потому что сказать все равно было нечего.

— Древний мудрец доктор Фауст… или Фрейд?.. поправьте, если ошибусь… — начал Иоханнес, наклоняясь вперед, грудью к выставленному колену, — толковал симпатии и антипатии, а также прочие влечения, склонности и движения души в зависимости от так называемых индивидуальных комплексов. Отложим в памяти этот момент и пойдем дальше. Чуть более поздние исследования показали, что человек, как это ни прискорбно, есть всего лишь совокупность сложных химических соединений. Ну, или это нам льстит думать, будто они достаточно сложные. Состояние каковых соединений друг относительно друга…

— Что он несет?

Рубен с изумлением обнаружил, что обзавелся колпаком-невидимкой. Быки, что стояли против него, склонив рога, и только арену копытом не рыли, определенно его не видели. Нет, конечно, тореадор по-прежнему тут присутствовал, но только в поле их зрения теперь попала ярко-красная мулета.

— В толк не возьму…, но Фрейда к добру не поминают.

В пользу этого пункта Рубен бы голову прозакладывал.

— …регулируется так называемыми гормонами. Серотонин, к примеру, заведует счастьем, кортизон — ужасом, адреналин — возбуждением, тестостерон — мужеством, эстроген… ну, это вам не грозит. У меня, — Вале запустил пальцы в нагрудный кармашек, — есть то, что вам поможет.

Даже Шельмы затаили дыхание. Помочь в этом случае, по разумению Рубена, могла только немедленная боевая тревога.

В руке фокусника появился блистер с десятком больших таблеток. Белых и круглых.

— Контрасекс! — радостно возвестил Вале. — Тринадцатый с удовольствием поделится с братьями по оружию!

Может, он и еще что-нибудь хотел сказать. Опустив рога к земле, быки ринулись к брусьям, а Шельмы — наперерез. Их было все-таки больше, даже если не брать в расчет как боевую единицу самого Вале. Тем более, он и не подумал покинуть насест, рискуя, что снаряд опрокинут вместе с ним самим. Нападавших остановил, разумеется, не численный перевес противника, и не присутствие старшего офицера. А исключительно одно то, что невозможно же идти врукопашную с безудержно, словно от щекотки, хохочущим противником.

— Стойте! — рявкнул Ланге. — Шельмам еще укажут их место, рано или поздно, и я буду в этом участвовать. А этого, — он ткнул пальцем, будто ставил точку или, скорее, восклицательный знак, — я объявляю лишенным мира!

Вале фыркнул носом в колени.

— Мужики, чё-то вы больно всерьез… — начал Дален.

У него, как предполагал Рубен, как раз были самые верные шансы на одном языке сговориться с эскадрильей, организованной по принципу фабричной банды. Сам-то Магне в этом направлении даже и не думал, с гордостью считая себя стопроцентной Шельмой.

* * *

Очередная передышка, которая могла продлиться то ли пять минут, то ли пять часов. Ожидание тревоги изматывало почище боев. Шельмы лежали по койкам, большей частью молча. Свет был притушен, к вящему удовольствию комэска, который, пользуясь случаем, занимался дыхательной гимнастикой. Точнее, выполнял единственное упражнение — дышал глубже. На три счета глубокий очищающий выдох, чтобы почувствовать, как слипаются стенки легких. Пауза. На три счета вдох на полную емкость груди, так, что больно даже. Магне научил, и оказалось, что штука полезная, унимает сердцебиение, и грудь не так давит. Давило, правда, довольно сильно. На груди уютно свернулось пять кило кошатины. Тринадцатый, истинный Шельма по духу, моментально разобрался, кто в стае главный самец, и одному ему выражал пиетет. Стоило Рубену отлучиться по делам эскадрильи — бобтэйл немедленно отправлялся изъявлять верноподданнические чувства Ренну. Однако как только комэск появлялся в дверях — кот вспоминал о присяге. Так и получилось, что если Рубен его не сгонял, Тринадцатый устраивался у него на животе или груди, или в сгибе коленей, если комэск спал на боку. Сегодня шевелиться было особенно лень, и Рубен, лежа плашмя, отрешенно внимал восторгам Трине в адрес Аниты Козмо, ее сросшихся черных бровей и глубокого проникновенного баска. Были у Аниты, ясное дело, и другие достоинства: как большинство звезд, снискавших популярность в отзывчивой и непритязательной армейской среде, сценические костюмы она носила достаточно неумеренные. Особенной славой пользовался ее комби-купальник из черной кожи-флекс. В отличие от Мэри Зеро, уже столько лет мусолившей образ покинутой бэби-блондинки, Анита пела о «страстных и пряных ночах». Поклонником Мэри Зеро у Шельм числился Танно Риккен, а брат за него охотно и весело отлаивался от шуточек в адрес «естественной мужской страсти защитить и обогреть». Магне, без которого не обходился ни один треп «о бабах», полагал, что если есть пара нежных бедрышек, то прочее зависит уже только от систем наведения. Впрочем, эскадрилья давно уже была в курсе насчет валькирии его собственной мечты. Блондинка его роста, на каблуках-платформах, в коротком облегающем платье — непременно голубом! — мускулистая, с резкими движениями и непременно — непременно! — с длинными волосами, забранными в «хвост». Магне до мелочей продумал образ вожделенной богини — а Содд уверял, что даже и реплики за нее! — и даже уверения, что блондинки дороги, и даже комсостав стоит за ними в очередь, не могли сбить его с взятого курса.

Вот, кажется, как нас прикладывает, впору вовсе о женщинах забыть. Ан нет. Первыми пали барьеры самоограничений. И хотя любой из нас способен сейчас спать с женщиной только исключительно буквально, едва ли в часы относительного покоя кто-то может не думать о них.

Что до Рубена, он подозревал, что обе дивы суть цифровые манекены, и голоса их спроектированы с учетом рекомендаций психотерапевта и биотоков среднестатистического армейского мозга. В любом случае они вызывали у него желаний не больше, чем дешевые латексные модели на батарейках из каталога «Все для холостых». Если… нет, правильно будет сказать, когда он вернется, у него есть название авиакомпании… имя… и лицо.

— Эстергази! — в раздвижные двери H-18 всунулась голова Гринлоу. — Ты не в курсе? В умывалке твоего пилота бьют!

Взвились — куда там боевой тревоге! Тринадцатый, оскорбленный в лучших чувствах, еще висел в воздухе, вздыбившись и растопырив лапы, а Шельмы уже грохотали по кишке коридора в сторону палубного санузла.

Бента Вангелис, оказавшийся шустрее прочих, влетел в умывалку первым, поскользнулся на кафельном полу — ах, эта вода! — и выехал на середину, отчаянно балансируя руками. Следом ввалились и прочие.

Ох, какое плохое дело. Их было трое. Вале хрипел и извивался, а закрученное на шее полотенце не оставляло ему ничего другого. Рубен хорошо знал этакое полотенце. Посредством точно такого же полотенца на первом курсе двое старших предприняли попытку выразить отношение к месту Эстергази возле трона. Если удачно его набросить, отпадает необходимость держать жертву — так судорожно она вцепляется обеими руками в удавку. Важно также как следует прогнуть ее назад, удерживая в миллиметре от падения. Человеку, чей мозг стремительно теряет связь с телом, кажется, что, потеряв равновесие, он сломает себе позвонки. Иоганнес был к этому близок: лицо побагровело, глаза закачены до белков. Один держал, запрокидывая Шельму назад, двое других жестоко и унизительно точно избивали его скрученными в жгуты мокрыми полотенцами. Тяжелыми, как дубинки.

После короткой схватки Шельмы выложили три тела в аккуратный ряд, прямо в лужу на полу. Трине, Йодль и кто-то из Риккенов устроились у них на спинах, придерживая локти в районе лопаток. Тощие мосластые предплечья Содда торчали из засученных рукавов. Улле Ренн выглядел настроенным весьма решительно, хотя угрозу в его случае представляли разве что ботинки на ногах.

Вале, опираясь на локоть, заходился в кашле. Дален неуверенно стоял над ним: то ли поднимать, то ли дать очухаться. Единственный, кто, ступив на порог, не сделал ни единого движения, был Рубен. Старший офицер среди присутствующих, имевший право «поднять и двигать вопрос».

Коридор за спинами рассыпался гулкой дробью многих ног, на пороге вырос Гросс собственной персоной, и еще восемь его пилотов: те, что числились в остатке.

— Что, Эстергази… Что за… дерьмо?

Вале наконец собрал себя в кучку. Дален помог ему подняться, но Иоханнес оттолкнул его руку и, шатаясь, побрел в ближайшую кабинку. Там его громко вырвало. Ни на кого не глядя, с видимым усилием дотащился до питьевого фонтанчика и, зачерпнув ладонью, сполоснул рот. Все молча смотрели на него.

— Иоханнес, ты хочешь, чтобы я дал делу законный ход? — голос был совершенно чужим, холодным, сухим и таким презрительно-княжеским, каким и от рождения ни разу не был. — Должен предупредить, если он скажет «да», я покончу с тобой, как с комэском, и добьюсь расформирования твоей уличной банды.

Вале покачал головой, хотя и видно было, что через силу. Против самого себя Рубен вздохнул с облегчением. Помимо писаного Устава, в армии, само собой, есть и неписаный. Не выносить на вышестоящее начальство то, что… словом, можно не выносить.

— Трое твоих напали на одного моего. Сам их накажешь. Так, чтобы я… нет, так, чтобыон остался удовлетворен?

— А я тебе должен за этого плюгавого педика?

Наверное, это длилось всего мгновение: кровавой яростью заволокло глаза. Эстергази даже испугался: не оно ли, не та ли самая роковая вспышка давления, о которой его предупреждали упорно и долго, и каковым предупреждением он так неосмотрительно пренебрегал? Но и испуг был ненастоящий, того же рода, как в бою, когда веселое бешенство заставляло забывать обо всем. Там это было противостояние мастерства и техники, и чужой пилот точно так же был осведомлен о ставках в этой игре. Расстреливая чужой истребитель, он никогда не добивал катапультировавшегося пилота, поскольку это противно чести. Сейчас он не просто желал Гроссу скорой и мучительной смерти. Он хотел убить его прямо сейчас и своими руками, раздолбать ухмыляющееся рыло прямо о мокрый кафель. И мог — вот что самое неприятное. Эскадрильи стояли кругом. Трое на одного — полное дерьмо, в глубине души это признавал каждый, но комэск против комэска — это шоу, в особенности если — эти два комэска. И лишь во вторую очередь повод к свалке стенка на стенку.

— Гросс, ты, надеюсь, понимаешь, что на этот раз…

Нет, не то. Ехидный прищур гроссовых глаз, в которых если и есть тревога, то очень уж глубоко запрятана.

— Если ты отказываешься решать вопрос со своими людьми, я буду решать его с тобой.

— Даже так?

— Так. Вплоть до дуэли.

Гросс присвистнул.

— Вылетишь, — констатировал он. — И с комэсков, и со службы вообще. Хотя с твоей кредитной карточкой можно себе позволить.

— А с твоей — нет.

Победителем здесь будет не тот, кто приложит больше силы в нужную точку, а тот, кто удержит нерв.

— Да ладно, — сказал Ланге, которого в числе нападавших не было. — Шельмам гонору давно бы поурезать. На боевые операции ходим поди. И у нас поди-ка перекрестье прицела имеется. Можем ведь и не оказаться рядом… когда очень понадобимся.

Гросс цыкнул и зашипел, но поздно. Есть грань, которую научаешься не переходить, но для этого требуется житейский опыт и хотя бы минимум ума. Как ни странно, глупая ненависть Ланге столкнула камень с души Эстергази.

— Я этих слов не слышал, — сказал он. — Твой пилот их не говорил. Иначе возникнут сложности, которые действительно не нужны ни тебе, ни мне. Само собой, если вас не будет в нужном месте в нужное время… что это такое — ты сам понимаешь. Вопрос уже не дисциплины. — Он обнаружил, что улыбается, стоя так высоко, что Гроссу не допрыгнуть вровень даже на батуте. — Это называется другим словом.

— Хорошо. — Гросс сделал чрезвычайно важный шаг назад, подчеркнув тем самым уступку, но по-прежнему глядя Эстергази в глаза. — Я их накажу, всех… четверых. За идиотизм! Надеюсь, будешь доволен.

— Не буду, — сказал Эстергази.

Еще секунду они мерились харизмой, потом Шельмы, повинуясь жесту Лидера, слезли со спин поверженных врагов, те поднялись, в комбинезонах, сплошь пропитанных водой, и, ни на кого не глядя, вышли первыми. Ни один из Шельм не тронулся с места, пока все остальные Кинжалы следом за своим комэском не покинули поле боя.

— Свободны, — сказал Рубен уже своим нормальным голосом.

Из всех побед эта была самая тяжелая.

Не торопясь и проходя в двери по одному, пилоты потянулись обратно.

— Вале!

Иоханнес вздрогнул, обернулся, взглянул — как обжег. Рубен даже вздрогнул непроизвольно.

— Я говорил по одному не ходить?

— Так точно, командир. Съер.

— Индивидуалист?

— Вроде того.

— Я тоже, — неожиданно признался Рубен. — Как по мне, подходящее качество для аса.