Ангел-хранитель. В шаге от бездны.
Часть 1
Глава 1.
«Неужели тебе совсем не страшно?» – донесся до меня чей-то глухой удивленный голос.
Разумеется, нет, мог бы ответить я, если бы нашел для этого силы. Я всегда знал о том, что когда-нибудь это коснется и меня тоже, вот только не думал, что это случится так рано. Когда я был сопливым пацаном, мне представлялось, что такая минута наступит для меня в результате какого-нибудь героического подвига, прославившего бы меня в веках. Став старше, я был уверен, что встречу эту минуту в окружении горюющих правнуков, в неподдельной скорби толпящихся у моего изголовья. Когда беспечная юность осталась далеко позади, подобные мысли стали приходить все реже, пока навсегда не растворились в будничной суете, и я жил, забывая об отмерянных часах. Но никогда, даже в периоды самой жесткой депрессии, если бы таковая однажды случилась со мной, моя последняя минута не представилась бы мне такой отстойной. Я не успел совершить ничего героического, а мои правнуки, равно как и мои дети, все еще были прекрасным, но весьма отдаленным будущим.
Мне не страшно. Я просто хочу побыть один и оценить красоту момента, который выпадает в жизни всего один раз. Когда-нибудь я расскажу о своих ощущениях тому, кто согласится выслушать меня, кто однажды поверит мне. Возможно, этого никогда не случится, поскольку я атеист и не верю в перерождение, но на пороге неизведанного такие мысли могут считаться оправданными.
Мои руки перестают слушаться меня, а перед глазами плывет невнятное марево. Со стороны я, наверняка, представляю сейчас не самое эстетичное зрелище и очень надеюсь на то, что в самый последний миг не отыщется какой-нибудь жалостливый идиот и не бросится меня спасать. Я хотел бы поскорее покончить с этим, наверно, так будет лучше всего.
Пару лет спустя.
Фары выхватывали из темноты фрагменты ночной трассы, заставляя набирать скорость. По обочинам то и дело возникали невнятные очертания придорожных кафешек, щедро расцвеченных веселыми огоньками, тут же сменявшиеся на пугающе неопознанные контуры чего-то темного и громоздкого. Скорее всего, резвая машина тащила меня мимо одиноких поселений, из пугливой осторожности погруженных во мрак. По причине позднего времени, а может по ряду других причин, трасса, по которой я мчался, была на удивление пуста, и когда кафешки закончились, а одинокие поселения растворились в ночи, я ощутил некий дискомфорт. Полное отсутствие примет цивилизации и любых видов транспорта только усиливали ощущения, делая меня единственным водителем, покоряющим ночные трассы. В моем полусонном воображении неясные очертания низкорослых посадок самым причудливым образом трансформировались в светлые стены городских небоскребов, а бесконечные черные поля превращались в глубокие водоемы и высокие горы. Когда прямо передо мной выросла огромная кирпичная стена, я решительно съехал на обочину и заглушил мотор. Стена исчезла, а на меня навалилось странное оцепенение, мешающее любому осознанному жесту.
От этого путешествия мне стоило бы отказаться уже тогда, когда спустя двадцать минут после отправки самого краткого в моей жизни резюме на мой электронный адрес пришло приглашение занять «открытую вакансию ведущего врача санаторно-оздоровительного центра, созданного возродить к полноценной жизни любого желающего.» Предложенные условия и сумма, озвученная в качестве гонорара, показались мне невероятно привлекательными, и я в тот же вечер отправился навстречу приключениям. По уверенным и энергичным убеждениям рекрутера, указанный санаторий располагался в самой живописной и сказочно прекрасной местности из всех, которые можно себе вообразить. Кроме того, все тот же агент по найму утверждал, что оздоровительный рай ждет меня через три десятка километров от города. Я катился по трассе больше трех часов, но ничего похожего на сказку так и не встретил. Наверно, мне стоило бы поподробнее разузнать о месте моей предполагаемой работы, как это принято среди здравомыслящих людей, однако я, по словам моего брата-близнеца, отличался редкостным слабоумием и безотчетной отвагой. В чем-то пройдоха-брат был прав. Здравый смысл редко радовал меня своими визитами, я готов был верить всему, даже если это было сказано с самой незначительной долей убедительности. Таков уж я, с этим ничего не поделаешь. Я подтянул к себе навигатор и с изумлением обнаружил, что до конца моего маршрута осталось не больше пятнадцати минут.
«Возможно, я сбился с дороги, - озвучил я самую невероятную мысль, рассматривая бескрайние поля, - хитрое устройство перекроило маршрут, нашло короткий путь, и я скоро смогу увидеть то, что обещает мне финансовую стабильность!»
Как и предсказывали карты, мой маршрут и правда вскоре подошел к концу, однако не по той причине, на которую я рассчитывал. Машина, прокатившись некоторое время по трассе, неожиданно соскользнула в сторону и очутилась на широкой укатанной дороге, лишенной асфальта. Никаких санаторно-курортных комплексов поблизости не наблюдалось, грунтовка вела меня в темные непаханые пространства, без признаков цивилизации. Покрутившись по бездорожью рекордно малое время, легковушка натужно застонала, попав в раскисшую грязь, и остановилась. Все мои попытки вывести страдалицу на твердую почву приводили к прямо противоположному результату – машина зарывалась глубже и демонстрировала мне все грани своего несносного характера. Закопавшись по самое днище, я наконец, успокоился и погрузился в размышления. Сеть не ловила, за окнами расстилались просторы и равнины, помощи мне ждать было не откуда. Затраченные усилия неожиданно вызвали мне крепкий здоровый сон, и я, не сопротивляясь ни секунды, послушно заснул, отважно проигнорировав здравый смысл и правила самосохранения.
«Серафим Филиппович!» – ворвался в мои сновидения почтительный голос и тут же вернул меня в реальность. Я распахнул глаза и уставился в лобовое стекло, сквозь которое на меня смотрела взволнованная рожа худого сморщенного господина, самым причудливым образом нависающего над моим капотом.
В ходе краткого и весьма поверхностного знакомства мне стало известно, что вышеозначенный господин исполняет обязанности сторожа в престижном и популярном Центре реабилитации с поэтическим названием «Дубравушка». В эту ночь он как раз возвращался к себе на рабочее место и случайно наткнулся на «очень узнаваемую и давно ожидаемую иномарку, в которой обнаружил своего сотрудника и уважаемого коллегу». Спросонок я не придал значения столь пышному дифирамбу в мой адрес и только мысленно порадовался такой своевременной встрече. Не в меру отзывчивый дед тут же принялся раскачивать завязшую колымагу, не дожидаясь моих подключений. Мало того, сторож так же не стал дожидаться, пока я выберусь наружу, и проводил спасательно-извлекательные мероприятия, нисколько при этом не утомляясь. Когда мне, наконец, удалось составить ему компанию, мое сонное оцепенение успело пройти, и я с возрастающим удивлением обнаружил в отчаянном помощнике явные физические несоответствия. Отзывчивого работягу скорее можно было отнести к пациентам того самого оздоровительного заведения, о котором с воодушевлением рассказывал мне дед. Его невозможная худоба граничила с крайней степенью истощения, а вывернутые самым замысловатым образом нелепые конечности напоминали о серьезных увечьях и травмах. Однако все это не мешало деду весьма бодро выуживать мою страдалицу из грязи, при этом развлекая меня всяческими историями из жизни «Дубравушки». Мое воспитание и врожденная тактичность не позволяли интересоваться причинами столь явного уродства, однако и без расспросов было понятно, оно деду жить не мешает и на характере не отражается. В подтверждение моих спонтанных выводов, дед выкатил машину на твердое покрытие, самым волшебным образом возникшее в шаге от глубокой лужи, и поклонившись, отправился дальше, отказываясь от благодарности. Бесконечные рассказы деда наконец-то зацепились за мое сознание, и я неожиданно сообразил, что «Дубравушкой» назывался тот самый центр, куда я так сложно добирался. Понимание пришло с запозданием, дед уже успел раствориться в ночи, но теперь у меня больше не возникало сомнений в путях и направлениях. Тем более, что и выбирать мне особо было не из чего – ровная, как стол, дорога вела прямиком к высокому кирпичному забору с арочными воротами, самым мистическим образом показавшемуся впереди. Добравшись за пару минут до цели, я мигнул фарами, освещая веселые буквы, приделанные к верхушке арки, и принялся ждать сторожа. При всей своей прыти, дед мог добраться до своей сторожки самое быстрое – через полчаса. Однако, стоило мне выползти на прохладный ночной воздух, как тут же над избушкой вспыхнул свет, а в двери показался тот самый сторож. Не узнать такую приметную внешность было невозможно, тем более, учитывая наше весьма тесное знакомство и недолгую совместную деятельность.
«Серафим Филиппович! – знакомо затянул дед, соскальзывая со ступенек, - ну наконец-то! Мы уж опасались, что вы передумали навещать нашу скромную обитель!»
Дед подготовил, очевидно, целое выступление к моему приходу, поскольку долго еще упражнялся в красноречии, вгоняя меня в тоску. В своей приветственной речи дед рассказывал мне о сказочных красотах и небывалых возможностях вверенного ему заведения, а меня мучил единственный вопрос. Каким чудесным образом искалеченный кривой старик сумел преодолеть три километра меньше чем за минуту, привести себя в порядок и сейчас мастерски демонстрировать чудеса не узнавания. Наконец, запас красивых слов иссяк, и дед принялся за исполнение второго номера своей концертной программы. Он суетливо завозился возле ворот, торжественно оттаскивая в сторону массивную створу и любезно приглашая меня на ту самую вверенную территорию. От усталости мозги липли в монолитный ком, и я был готов принять любые объяснения сказочных воплощений и перемещений. Оставив разгадку ребусов до утра, я решительно двинулся следом за скрюченной фигуркой, стараясь не терять ее из вида в кромешной тьме. Дед привел меня к весьма современному домику, отделанному модными красными панелями, и, распахнув передо мной дверь, предложил располагаться.
«Завтра с утреца с главным нашим увидитесь, бумаги подпишете», - напутствовал дед и скрылся во мраке.
Моя новая обитель представляла собой довольно просторное помещение, оснащенное простой деревянной койкой, письменным столом и раковиной, приделанной прямо возле входной двери. Несмотря на суровый аскетизм, в комнате было довольно уютно, чисто и светло, благодаря настенному небольшому светильнику.
Я скинул измазанные грязью ботинки и тяжело рухнул на неразобранную койку, пообещав себе исполнить все гигиенические процедуры завтра с утра.
Сон пришел ко мне раньше, чем моя голова коснулась подушки, и поразил своим монотонным однообразием. Там, во сне, я для чего-то набирал воду из глубокого деревенского колодца, непрерывно вращая тяжелый огромный ворот с приделанной к нему цепью. Ворот был старый и при каждом обороте издавал печальный заунывный скрип, который продолжил свое звучание и после моего пробуждения. Утро, которому я обещал безудержную активность, давно наступило, освещая комнату сереньким осенним светом.
«Зашибись! – мелькнуло в сонных мозгах, - как правильно начинать трудовую деятельность со сказочными условиями? Разумеется, безбожно проспав начало первого рабочего дня, по-другому никак!»
Наскоро приведя себя в приличное состояние, я вытянул из сумки приготовленные документы и решительно направился к порогу, заключать соглашения и подписывать договоры.
Первым впечатлением, рожденным при созерцании окрестностей модного комплекса, был неподдельный восторг от невероятного количества пышной зелени, скрывавшей все вокруг. Зелень навязчиво лезла из всех щелей, мешала обзору и нормальному передвижению. Более пристальный взгляд на местные красоты привел к пониманию, что данное определение вовсе не является фигурой речи. Зелени, как, впрочем, и щелей в «Дубравушке» было действительно много. Напротив моего гостевого домика располагался маленький бассейн, который я обнаружил, только подойдя к нему вплотную. Разросшиеся лапы елок заботливо укрывали детский лягушатник от посторонних глаз, а тропинка, ведущая к нему, неаккуратно топорщилась разного рода сорняками, росшими прямо из асфальта.
Вообще, на мой дилетантский взгляд, все, что открывалось моему взору, никак не соответствовало озвученному статусу заведения. Я был неискушенным зрителем, однако даже мне было понятно, что руководству, называя свое детище самым дорогим, популярным и востребованным Центром, можно было бы для начала покосить газон и придать деревьям более эстетичную форму. Размышления о прекрасном привели меня на узенькую аллейку, такую же запущенную и потрескавшуюся. По обеим сторонам рассыпающейся дорожки были установлены бюсты русских и зарубежных классиков литературы, непонятно за какой надобностью украшавшие просторы оздоровительного медицинского учреждения.
«Впрочем, - тут же подумалось мне, - возможно эта какая-то тематическая аллея, и дальше я встречу изображения всемирно известных спортсменов, а возможно, и великих ученых всех времен.»
Классики литературы участливо поглядывали на меня со своих облезлых постаментов и, как мне показалось, осуждающе качали мудрыми головами.
«Что ты забыл тут, идиот? – читалось на их обветшавших лицах, - беги отсюда, пока не свернул себе шею, отыскивая руководство.»
В чем-то мои молчаливые попутчики были правы. За почти час бесцельных блужданий я не увидел ничего, что хотя бы приблизительно напомнило бы мне административный корпус. Наконец, за густыми вязами, небрежно ронявшими свои чудовищно длинные ветви прямо на дорожку, я рассмотрел здание, высокое и довольно приличное, и, посчитав поиски завершенными, ломанулся сквозь кусты. Здание имело три этажа, было отделано желтой советской плиткой, носило название второго корпуса и было необитаемым. Последнее наблюдение подтвердила накрепко закрытая дверь и частичное отсутствие окон. Я наугад поднялся по смятой зеленой дорожке, некогда украшавшей сбитые ступени, и убедился в покинутости здания повторно, когда сквозь разбитое в двери окошко разглядел горы строительного и бытового хлама, небрежно наваленного прямо на пол.
«Куда меня занесло? – наконец-то появилась ценная мысль, - что это за место такое? И как персонал центра, если рекрутер действительно говорил мне о «Дубравушке», собрался в этих условия возрождать к активной жизни всех нуждающихся?»
Продравшись сквозь очередные заросли, я увидел еще одно здание. На этот раз убеждаться в его бесхозности мне не пришлось. Интерьеры говорили сами за себя. Впрочем, это строение могло похвастаться вполне современной металло-черепичной крышей и модными коричневыми водостоками, тянувшимися вдоль стен. Домик чуть поменьше, приютившийся тут же по-соседству, был украшен целыми и относительно новыми стеклопакетами, но щеголял зияющей чернотой отсутствующей крыши. Как будто, некий строитель, загнанный в узкие временные и финансовые рамки, старательно исполнял предписанное, хватаясь за все сразу, и в какой-то момент, махнув на все рукой, весело свалил в закат.
Побродив еще немного по густой траве, я направился к сторожу. Пусть объяснит мне, кто и для чего так нетерпеливо ждал меня в этой «скромной обители».
Глава 2.
Вчерашние приключения оставили мне весьма обрывочные воспоминания, одним из которых был краткий эпизод моего спонтанного полуночного заселения в гостевой домик. Я хорошо запомнил наш недлинный маршрут и был уверен, что сторожку и главные ворота отделяли от моего временного пристанища несколько метров. Я без труда добрел до домика с красными стенами, но вот ни сторожки, ни ворот поблизости не обнаружил. Для верности я прошелся вдоль высокого бетонного забора, на фоне всего остального смотревшегося новым и крепким, за неясной надобностью влез в заросли каких-то кустов и в замешательстве огляделся по сторонам. Разумеется, ночью, оказавшись в незнакомом для себя месте, я запомнил немного другие ориентиры, но не могло же мое воображение так жестоко меня обмануть, наутро подбросив совсем другие пейзажи. Куда подевались высокие арочные ворота с тяжелым навесным замком? Где добротная избушка под черепичной крышей, призванная исполнять роль сторожки? Где сам сторож, так беспечно относящийся к своим обязанностям? Где руководство всего этого великолепия? Похоже, мне придется расстаться с выгодной должностью, без особого сожаления думал я, направляясь в гостевой домик собирать вещи. Мои невеселые раздумья прервал невнятный звук, раздавшийся за спиной. В первую секунду я подумал, что ослышался, однако, спустя мгновение звук повторился, заставив меня оглянуться. В мертвой тишине пустого санатория он прозвучал как тяжелый глубокий вздох невероятно уставшего человека. Я подумал о чудесно вернувшемся стороже и приготовился озвучить ему несколько вопросов, однако позади меня стоял не сторож. В густой тени разросшихся веток от меня пряталось нечто, принятое мной за крупную собаку. Сходство усиливалось способом передвижения странного существа, опиравшегося на массивные конечности и поминутно встряхивающегося от утренней росы. От волнения я не сразу сообразил, что крупные собаки не носят штанов, а вместо тяжелых суконных курток предпочитают густую шерсть. Существо, с видимым интересом рассматривало мою замершую персону и фыркало, очевидно демонстрируя интерес. Когда ознакомительная часть процесса несколько затянулась, я рискнул поинтересоваться у нечаянного гостя его метрическими данными. На мои вполне невинные вопросы существо нахмурилось, злобно оскалилось и рвануло прочь, довольно ловко перебирая крепкими ногами и руками. Наше мимолетное свидание помешало мне как следует рассмотреть внешние характеристики загадочного существа, и я, склоняясь к мысли о не в меру разыгравшемся собственном воображении, решил остановиться на версии о бродячих собаках. Тем более, что этот вариант как нельзя более подходил к окружающей местности.
«Место здесь тихое, делать тут нечего», - вполголоса пробормотал я классическую фразу, собираясь немедленно покинуть территорию «Дубравушки», и тут же был утоплен в медвежьих объятиях некоего великана, неизвестно как очутившегося прямо передо мной.
«Серафим Филиппович! – загудел он, старательно размалывая меня в кашу чудовищными ручищами, - ну наконец-то! Сколько ж можно ждать? Мне с утра доложили о Вашем прибытии, я уже подготовил все бумаги, осталось только заверить их Вашей подписью и дело, как говориться, в шляпе! Добро пожаловать в наш скромный коллектив!»
Выбравшись из дружеских объятий, я с изумлением уставился на огромного тучного мужика, облаченного в недешевый деловой костюм, чисто выбритого, аккуратно причесанного и излучающего прямо-таки вселенское участие и счастье от встречи.
«Кто вы такой?» – невежливо вырвалось у меня и вызвало у великана добродушное хихиканье.
«Да будет Вам, Серафим Филиппович! Забудем прежние обиды, как говориться, и зароем в землю топор войны. – тут же отозвался толстый тип, очевидно, нисколько не обидевшись на мое приветствие. – моя вина, разумееется, огромна. Не стоило так халатно относится к своим обязанностям по отношению к дорогому гостю. Но, сами понимаете, дела, дела! Если хочешь достичь высоких результатов, ни на секунду не ослабляй контроль! Это мое правило, и я стараюсь придерживаться его, несмотря ни на что!»
Витиеватость фраз тучного господина не давало мне ответ на прямо поставленный вопрос, и я, набравшись наглости, решил уточнить, чем же так занят не в меру ответственный великан в этой Богом забытой глуши. Из его размытых ответов я выяснил только то, что зовут его Афанасий Феоктистович и что его еще никто не сумел подловить на праздном бездействии.
«Прошу Вас, Серафим Филиппович, - продолжал гостеприимничать толстяк, - пройдемте в наш офис, так сказать!»
Пока мы продирались сквозь заросли деревьев и кустов, я успел мысленно предположить, в какой из развалин мог бы расположиться упомянутый офис. Однако все мои самые смелые версии, как выяснилось несколько минут спустя, безбожно проиграли тому, с чем мне пришлось столкнуться в действительности. Административным корпусом «Дубравушки» служил одноэтажный домик, расположенный в конце самой дальней аллеи и не имеющий входной двери. Вместо нее зиял темный проем с некрасиво выступающими кирпичами, а окна домику заменяли две забитые фанерой дыры в стене. Я никогда бы сам не догадался, что именно здесь заседает руководство самого дорогого и многообещающего предприятия по оздоровлению граждан.
«Проходите, - широко улыбнулся Афанасий Феоктистович, проталкивая меня внутрь. – будьте как дома!»
Миновав совершенно темную и разрушенную часть здания, мы оказались возле неприметной двери, такой же старой и замшелой. Афанасий Феоктистович уверенно толкнул дверь, и моему взору предстала довольно широкая лестница, вполне целая, современная и ярко освещенная. Лестница вела вниз, и чем дольше мы шли, тем интереснее открывались передо мной картины. Дорога привела нас в широкий белый коридор, по обеим сторонам которого я рассмотрел вполне приличные двери, очевидно скрывающие от постороннего глаза рабочие кабинеты. Мое предположение на этот раз совпало с действительностью. Кабинетов было всего три, но все они были оснащены привычной офисной техникой, были светлыми и просторными. В одном из них заседал Афанасий Феоктистович, оказавшийся генеральным директором оздоровительного центра. Без предисловий он разложил на столе подготовленные бумаги, среди которых я нашел трудовой договор, перечень служебных обязанностей, текст устава компании и много чего еще, необходимого при заступлении на должность нового сотрудника.
«Как вы понимаете, - добродушно гудел Афанасий, подпихивая мне под руки распечатанные листочки, - это всего лишь формальности, но мы же не хотим привлечь ненужное внимание проверяющих структур, верно? Они и без того слишком часто интересуются, когда же мы, наконец, приступим к тому, о чем заявили еще год назад. Нам нужно время, дорогой коллега, это понимаете вы, с этим согласен я, но вот настырное сообщество здравоохранения никак не желает входить в наше шаткое положение. Все торопит, все подгоняет, будто от этого центра зависит будущее цивилизации, ей Богу!»
Я ни слова не понял из добродушных откровений моего нового руководителя, однако уточнять не рискнул, решив выяснить детали в процессе трудовой деятельности. В мои обязанности входило контролировать исполнение и проведение оздоровительных процедур, проводимых для пациентов центра, а также заполнять медицинские карты и расписывать назначения. Так было записано в бумагах, на самом деле ничего такого я сделать не смог бы, даже если бы очень захотел. Центр находился в стадии строительства и что в реальности требовалось от моей многомудрой персоны, осталось для меня за кадром. Мне отводился кабинет, один из трех предложенных, в котором я был обязан проводить свои рабочие часы. Тот скромный коллектив, о котором упоминал Афанасий в первые минуты нашего знакомства, состоял всего из трех человек: генерального директора Афанасия, ведущего врача, то есть меня, и девочки-горничной, исполняющей на территории многие функции. Она занимала последний свободный кабинет, но, услышав о прибытии нового сотрудника, тут же возникла на моем пороге.
«Привет, красавчик! – без особого пиетета прощебетала она и уверенно просочилась внутрь, усаживаясь на угол моего стола. – ты и есть тот самый Серафим Филиппович? Генеральный все уши прожужжал, расписывая твои небывалые таланты!»
Девочка замолчала и с интересом принялась рассматривать мое вытянувшееся в недоумении лицо. Я не назвал бы себя чрезмерно талантливым, а уж о всенародном признании и вовсе бы промолчал. Моя врачебная практика умерла, не родившись, а научная карьера длилась ровно год, когда не в меру прошаренный брат Степан, используя все свои знакомства и связи, устроил меня в лабораторию медицинской академии. Там я проторчал до лета, проводя микроисследования спинно-мозговой жидкости и наблюдая за своевременной стерилизацией инструментов, во избежание распространения заразы и вирусов. Потом на мое место пришел новый лаборант-техник, и я оказался на вольных хлебах. Старания Степана никак не повлияли на мою ученую карьеру, поэтому сейчас, слушая восторженную девушку, я только мысленно усмехался.
Вдоволь насмотревшись на медицинское светило, девушка непонятно хмыкнула и решила рассказать немного о себе. Звали ее Динарой, в «Дубравушке» она проработала полгода, у руководства на хорошем счету, все обязанности выполняет точно в срок и ничего не боится. Последняя фраза Динары вызвала у меня невольную усмешку.
«Зря смеешься, красавчик, - заметив гримасу, пробормотала она, - ты по территории ходил? Ходил. Местные достопримечательности видел? Конечно. Ну и вообще, вот поработаешь с мое, сам скажешь, что охотно бы…»
Фраза осталась недосказанной, поскольку на моем столе зажужжало непонятное устройство, которое я сначала принял за стационарный телефон. Из его недр сквозь треск, шум и звон до меня донесся едва узнаваемый голос генерального, требующий моего немедленного присутствия на производственном совещании. Услышав вводные, Динара невесело усмехнулась и, бросив на меня нечитаемый взгляд, резво удалилась к себе в кабинет, а я, мысленно посетовав на отсутствие материала для бесед с руководством, отправился на летучку.
Глава 3.
На этот раз любезность Афанасия Феоктистыча заметно потускнела, а в голосе появились суровые нотки.
«Я назначил Вас на эту должность для продуктивного и плодотворного сотрудничества, - тут же озвучил генеральный, стоило мне приоткрыть дверь, - поэтому, невзирая на ваши лестные характеристики и ценность, как сотрудника, хочу предупредить о категорическом запрете на частные беседы и праздное времяпровождение в рабочие часы. Это часть нашей политики, и я требую немедленного и безоговорочного ее исполнения!»
Продемонстрировав недюжинные руководящие качества, Афанасий выдохнул и снова стал прежним любезным толстяком.
«Прошу меня извинить за столь резкую отповедь, - спустя минуту, попросил он, - дела, знаете ли, всю душу выматывают. Я позвал Вас вовсе не для того, чтобы читать нотации, еще раз прошу меня извинить.»
Афанасий замолчал и уставился на меня так же, как несколькими минутами ранее делала это горничная Динара. Такой странный интерес рождал множество вопросов, но, вспомнив о пустом кошельке, я прогнал их все и приготовился к деловой беседе.
«В какой области вы специализируетесь? – наконец заговорил генеральный после продолжительной паузы, - кто вы по специальности?»
Мне казалось, что местное руководство изучило мою биографию вдоль и поперек, и, учитывая теплоту и долгожданность встречи, вопрос прозвучал более, чем странно, но Афанасий Феоктистыч был, вероятно, настроен поболтать, и я охотно отозвался.
«Я хирург-травматолог, но некоторое время я изучал молекулярные изменения…»
«Мне это известно! – оборвал мои откровения Афанасий, - я читал ваше резюме, я хочу знать, сможете вы оказать профессиональную помощь, если кому-то из наших пациентов потребуется медицинское вмешательство? Все же это оздоровительный центр, здесь особый контингент, я должен быть уверен.»
Я заверил беспокойного управленца в своей полной компетентности, и на этом производственное совещание было объявлено закрытым.
До самого вечера я скучал в кабинете, бездумно перекладывая с места на место немногочисленные предметы. Вспоминая гневные наставления Афанасия Феоктистыча, я сосредоточенно пытался отыскать наиболее продуктивное занятие, чтобы купировать дальнейшие выпады со стороны высокого начальства. Когда все мои идеи по эффективной занятости закончились, на моем пороге объявился новый гость. Им оказался невысокий худощавый парень приблизительно моих лет, совершенно бесшумный и невероятно вымотанный.
«Работаешь? – опуская торжественную часть, проговорил он, - освоился?»
Речь незнакомца звучала мягко, но между строк отчетливо слышалось снисходительное пренебрежение, казалось, гость изо-всех сил сдерживается, чтобы не добавить в приветствие более крепкие выражения.
«Можно сказать, и так, - усмехнулся я, поражаясь тому особому вниманию, что вызвало мое появление в странном коллективе. – ты тоже тут работаешь, верно?»
Манера гостя изъясняться не напрягала, скорее, наоборот, ершистый парень рождал неосознанную симпатию. Однако мои попытки поддержать беседу были встречены незнакомцем в штыки.
«Не все ли равно? – едва слышно буркнул он, - сейчас главный прознает, что мы околачиваем груши и выпишет штраф. За все то время, что я работал… работаю на этого индюка, только однажды мне была начислена премия.»
Парень помолчал и, словно раздумывая об уместности следующей реплики, неохотно протянул:
«Ты, братец, прекрасно сам видишь, что до открытия Центра еще ох как далеко, а значит, делать тебе тут как врачу, нечего. Впрочем, от тебя этого и не требуется. Что ж, ты сам выбрал эту должность, тебе и решать.»
Мой гость немного постоял в дверях, после чего не прощаясь, исчез в коридоре. Я немного подумал и последовал за ним, тем более, что мой рабочий день давно уже закончился.
Одним из основных условий моей новой деятельности было круглосуточное нахождение на территории санатория. Такие суровые требования главный объяснял наличием того самого особого контингента, который на данное время отсутствовал. Однако эти нестыковки совершенно не смущали толстого Афанасия, свято верившего в порядок и правила. Все неудобства компенсировались весьма приятной суммой, и я, не видя повода сопротивляться, почти без звука подписал все пункты соглашения. К тому же, возвращаться мне было некуда и не к кому. Мои родители, покидая этот мир и не желая делить и без того скромное имущество, отписали нашу крохотную квартирку моему близнецу, как самому благонадежному и здравомыслящему из нас двоих. Наивные родители надеялись на крепкую братскую дружбу и вечную взаимовыручку, упуская из вида факт, что настанет день и дружные братья однажды обзаведутся семьями и собственной личной жизнью. Пока так случилось только со Степаном. Закончив медицинский, он на следующий день после получения диплома, привел в наши пенаты свою вторую половину, занявшую собой большую часть территории. Степан меня никуда не гнал, мало того, он даже любезно отдал мне в пользование самую большую комнату. Я ушел сам, утомившись толкаться на тесной кухне и выслушивать недовольные репризы новоиспеченной снохи.
Погрузившись в воспоминания, я незаметно выполз на улицу и в замешательстве остановился. Странная территория менялась, словно по-волшебству, стоило солнечным лучам изменить угол падения. А когда на землю опускалась ночь, мне приходилось включать все свое воображение и не слишком цепкую природную память, чтобы сориентироваться в пространстве. Прямо сейчас меня окружали темные кусты, деревья и темные контуры корпусов, среди которых я должен был отыскать гостевой дом. Рассмотрев одну из тропинок, я наугад зашагал вперед, справедливо полагая, что однажды выйду к знакомым местам. Я не имел представления, где жили Динара, Афанасий и тот парень, оставшийся безымянным, но почему-то был уверен, что никого из них по дороге я не встречу. Отовсюду надо мной нависала одуряющая тишина и темнота, сквозь которую не проникали никакие живые звуки. Впрочем, один звук все же проник, и спустя пару минут моего решительного марш-броска уверенно меня преследовал. Он немного напоминал тот, что я слышал утром, только сейчас к странному сопению прибавился едва различимый шорох. Разыскивать в кромешной тьме своего преследователя казалось мне непродуктивным, тем более, я не был уверен в том, что снова являюсь объектом интереса. Возможно, где-то по соседней дорожке один из сотрудников так же торопится домой, думал я, невольно ускоряя шаг. Когда до моего пристанища оставались считанные метры, шорох резко прекратился, сопение смолкло, и на меня из кустов вылетело нечто, невежливо сталкивая меня на землю. Все произошло настолько молниеносно, что я не успел даже обернуться, чтобы рассмотреть наглеца. Тот, исполнив загадочную миссию, так же стремительно и бесшумно скрылся в зарослях, оставляя меня подсчитывать потери. На мне не было ни царапины, и если не считать разорванных штанов, то можно сказать, я счастливо отделался, играя в неведомые игры.
«Ты как, парень, цел? – раздался из темноты знакомый голос, в хозяине которого я с изумлением узнал своего безымянного гостя. – не стоит бродить тут по ночам, как считаешь?»
Я считал, что неплохо бы для начала повесить на территории парочку фонарей, но мысль озвучить не успел.
«Начальство тут прижимистое, - опередил меня парень, - зимой снега не выпросишь. В этом ты прав, приятель, парочка фонарей не помешала бы.»
Идея была очевидна, но меня поразило не столько идентичность мыслей, сколько внезапное появление странного незнакомца. Я отряхнулся от грязи, выпрямился и, наскоро кивнув замершему в шаговой доступности коллеге, бодро зашагал прочь, гася неуместные соображения. Я успел пройти всего несколько шагов, как снова был атакован, на этот раз уже своим непоседливым сотрудником. Тот резво подскочил ко мне и ухватив за руку, уверенно поволок с дорожки, ничего не объясняя и не комментируя. Вломившись в заросли, мы резко остановились, и тут я услышал совсем непонятное, сквозь заполошные вздохи произнесенное незнакомцем.
«Черт, где бродит эта девчонка? - бормотал он, напряженно вглядываясь во тьму, - Они снова почуяли волю… Натворил ты делов, парень. Сам понимаешь, когда они начинают активничать, обычные слова не помогут, прости, коллега, придеться поиграть в прятки, домой тебе сегодня не попасть!»
За последние несколько часов, проведенных в санатории, я только и слушал, как мои новые коллеги развлекают меня разнокалиберными загадками и недосказанностями.
«Послушай, приятель, - довольно резко отозвался я, - я только за тем и приехал, чтобы заработать немного денег. Пока ты не объяснишь мне, кто эти самые «они», и почему мне их следует боятся, я с места не сдвинусь!»
Коллега как-то странно посмотрел на меня, усмехнулся и едва разборчиво непонятно пробормотал:
«Кому суп жидок, кому жемчуг мелок, ладно, приятель, не обращай внимания. Но все же будет правильней пересидеть где-нибудь, пока местные граждане резвятся.»
Отозваться на реплику я не успел, поскольку за спиной раздался нехарактерный для мертвой местности шум, сопроводившийся глухим чавканьем и невнятным бормотанием. Не дожидаясь развития событий, мой попутчик подтолкнул меня на дорожку и мотнул головой, предлагая следовать за ним. Мы неслись по густой, заросшей густой травой поляне, интуитивно прислушиваясь к таинственным звукам. Впрочем, судя по всему, те звуки для моего попутчика были давно привычными, он то и дело оборачивался и каждый раз чему-то усмехался, вынуждая меня отвесить ему знатного пинка. Наш стремительный бег резко оборвался крутым склоном, по которому мы дружно скатились, оказавшись у огромного темного водоема, не имеющего берегов.
«Это водохранилище, - пробормотал коллега, перехватив мой недоуменный взгляд, - на его берегу когда-то был выстроен Дом отдыха, весьма приличный по тем временам. А те корни, под которыми ты сейчас сидишь, принадлежат самому старому дубу, бывшему здесь местной знаменитостью. Поглядеть на него приезжали люди со многих краев, тогда он выглядел немного привлекательней, разумеется.»
Мой нечаянный попутчик бормотал что-то еще про местные красоты и достопримечательности, пока, наконец, поток его воспоминаний не иссяк.
«Откуда ты все это знаешь? – с сомнением переспросил я, улучив момент, - ты так долго тут работаешь?»
Парень в ответ весело рассмеялся, хлопая ладонями по коленям.
«Так я, можно сказать, местный. – проржавшись, поведал он, - ну не прямо отсюда, конечно, но жил в детстве недалеко. Частенько наведывался на территорию, когда мелким был, у меня мать тут работала. Тут летом отдыхающих было не счесть, многие с детьми приезжали, весело было. Мне пацаны во дворе жутко завидовали тогда, все повторяли: «Везучий ты, Пашка, катаешься везде!» После закрыли тот Дом отдыха, постепенно все пришло в запустение. Ну а спустя годы Афанасий этот нарисовался, да ты и сам все это знаешь.»
Пашка глубоко вздохнул и, не оборачиваясь, пробормотал, будто обращаясь к самому себе.
«Вот зачем тебе все это нужно, а, Серафим Филиппович? Нормальный же парень вроде, чего ты с Афанасием этим связался? Так деньги нужны?»
От денег я отказываться не привык, о чем доверительно сообщил Пашке. Тот понимающе кивнул, поднялся на ноги и ловко запрыгнул на крутой бережок.
«Мне пора, Серафим, - сказал он, оборачиваясь, - но ты, приятель, побудь пока у воды. До рассвета местные сюда не сунутся, а после они уже не опасны. Бывай, дружище!»
До рассвета я просидел под знаменитыми корнями, не двигаясь с места. Причина моей малоподвижности никак не была связана с неведомыми местными. В период бурной юности мне приходилось сталкиваться и не с такими отморозками, их я не боялся. Всему виной была вторая полубессонная ночь, которую я провел в расслабленном оцепенении и полном пофигизме ко всему происходящему.
Глава 4.
Мой новый рабочий день начался с визита самого Афанасия Феоктистовича.
«Доброе утро», - хмуро обозначил свое присутствие большой начальник, мельком рассматривая мой непрезентабельный вид. Ночевки под кустами сделали из меня совершенного бродягу, выглядел я, действительно, не очень. Однако, видно Афанасий Феоктистович имел в моем участии большую нужду, поскольку, тут же забывая о корпоративной этике и прочих уставах, сразу перешел к проблеме.
«Вы же врач? – полуутвердительно заявил он, - хирург? Пойдемте, мне нужна ваша помощь, как профессионала.»
После чего довольно бодро зашагал по крутой лестнице, выводя меня к свету и солнцу. Было понятно, что самому Афанасию моя помощь была без надобности, двигался он ловко и признаков недуга не демонстрировал. Афанасий Феоктистович предпочел сохранять интригу на протяжении всего нашего довольно длинного пути. Мы успели миновать широкую площадку, очевидно когда-то давно приспособленную для проведения массовых праздников и мероприятий. О том ясно говорили плотно подогнанные доски, изображавшие не до конца разобранный настил и остатки разломанных скамеек, расставленных по кругу. После мы проскочили мимо закрытого здания маленькой часовни, потом оставили за спиной пару одноэтажных корпусов. Потом Афанасий Феоктистыч рискнул внести в ситуацию немного конкретики.
«Один наш…э…сотрудник, нынешней ночью не очень ловко упал и, кажется, повредил себе ногу. Необходимо, чтобы Вы посмотрели и по возможности вернули ему способность передвигаться», – не слишком убедительно начал генеральный и снова замолчал. В этот раз даже мои наводящие вопросы не смогли сломить его решимость хранить свои секреты до конца. Однако, и без их обнародования было ясно, что пострадавшим, скорей всего окажется Пашка, резво скачущий по оврагам. Или старик сторож, что было еще очевиднее. Девочка-горничная не в счет, речь шла о представителе сильной половины человечества. А других сотрудников на территории попросту не предполагалось. Наконец, мы добрались до очередной заброшки, где вместо пола прямо на изрытой земле были небрежно накиданы строительные доски. Очевидно, здание некогда было жилым корпусом, поскольку за его уцелевшими стенами угадывался коридор с несколькими комнатами без окон и дверей. В одной из таких комнат нас поджидал мой первый пациент. У открытого проема Афанасий притормозил и сделал мне знак остановится.
«Не разговаривайте с ним, - странно предупредил он, кивая на разрушенную комнату с пострадавшим, - у него болевой шок, сейчас наговорит вам лишнего, не обращайте внимания. Просто выполняйте свою работу и не о чем его не спрашивайте»
Получив такое настораживающее напутствие, я смело перешагнул порог и замер в замешательстве. На голых досках лежал крепкий здоровый мужик неопределенных лет, облаченный в синюю робу неясного назначения. Одна штанина была небрежно задрана вверх, открывая вид на покалеченную ступню. Само увечье тревоги не вызывало, это был обычный вывих, с ним я бы справился без усилий. Кроме внезапного факта, что помимо того скромного коллектива, о котором говорил мне генеральный, в санатории существуют другие сотрудники, меня поразило выражение лица пациента. Ни о каком болевом шоке речи в данном случае не велось. Небритая рожа с мелкими глубоко посаженными поросячьими глазками и массивной челюстью демонстрировала мне самую обычную ненависть, неприкрытую и лютую. Я встречал многих людей с суровым характером и бесконтрольными эмоциями, но еще ни разу мне не приходилось встречать человека, излучающего чистую злобу, без примесей и полутонов.
Коротко кивнув пациенту, я заозирался в поисках подручных материалов, о которых тоже упоминал Афанасий Феоктистыч. Прямо на земле я обнаружил небольшой чемоданчик, весьма грамотно наполненный всеми необходимыми ингредиентами для качественного лечения. Я выбрал нужные мне препараты и наклонился над больным. Тот недовольно дернулся, фыркнул, и демонстративно развернул бритую башку к отсутствующей стене, выражая весь спектр своих недовольств. Я выполнил все необходимые манипуляции, придерживаясь совета своего начальства и сохраняя вынужденное молчание. Все, что мне нужно было знать, я увидел и так, а вести дружеские беседы с нахальным типом желания не возникало. Когда мои медицинские упражнения были закончены, я позволил себе пожелать мужику выздоровления и направился к выходу. Я успел сделать шаг, когда невоздержанный тип хрюкнул, харкнул и попытался подняться со своего ложа.
«Чертовы ублюдочные мрази…» - невнятно забормотал он, вкладывая в сообщение всю накопившуюся за время лечения ненависть. На звук в проеме показался Афанасий Феоктистыч и коротко рявкнул, обращаясь к сотруднику:
«Свои, успокойся! Лежи смирно!»
Неожиданно совет был принят, и негодующий мужик послушно прилег обратно, вытягивая перебинтованную ногу и счастливо затихая. Наблюдая за этими метаморфозами, я обратил внимание на обрывок толстой грубой веревки, намотанной на кисть добра молодца. Перехватив мой взгляд, Афанасий подтолкнул меня на выход и по дороге рассказал мне трогательную историю, в которую я должен был поверить. Основная ее суть сводилась к несчастной судьбе отца многодетного семейства, вынужденного подрабатывать мелкими шабашками. Отсюда и его озлобленность на весь белый свет.
«Он не числится у нас в штате, - складно пел Афанасий, - нанимается к нам время от времени, выполнять разовую работу. Он строитель-кровельщик, а в качестве страховки предпочитает свои способы и методы. Как видите, они не всегда срабатывают, вчера его веревка оборвалась, и он грохнулся с крыши. Хорошо, что высота была незначительная, отделался, можно сказать, легким испугом.»
Если бы я был юной барышней, закончившей среднюю школу с гуманитарным уклоном, я бы с легкостью поверил в щемящие повествования. Но я не был барышней, я был врач, которому было понятно, что любезный Афанасий Феокитстович безбожно мне врет. Сейчас я очень жалел, что не расспросил всезнающего Пашку о событиях прошлой ночи. Наверняка сотрудник-старожил был в курсе ночных забав местной шпаны. Скорей всего мой невоздержанный пациент принадлежал именно к этой братии, но вот для чего Афанасий Феоктистыч решил сделать из этого вселенскую тайну, осталось для меня непонятным. Возможно, суровый тип был каким-нибудь дальним или ближним родственником важного управленца, и не желая портить себе реноме, тот предпочел сочинить для меня неправдоподобную сказку. Сделанный вывод мне понравился и, придерживаясь этой версии, к обеду я уже не вспоминал досадное утреннее приключение.
Афанасий Феоктистович, ободренный произведенным впечатлением, воспользовался ситуацией и на следующий день пригласил меня к еще одному пациенту. Тот, в отличие от первого, с крыш не падал, домочадцев не кормил, и в целом производил впечатление вполне здорового и крепкого мужика. Кем был в интерпретации большого босса этот тип, мне узнать не довелось, поскольку Афанасий решил остановиться в мифотворчестве и попросту озвучил мне задачу. В нее входило провести общий медосмотр очередному сотруднику и сделать заключение о его профпригодности. Свидание проходило все в том же старом корпусе на досках и среди растрескавшихся стен. Работяга не имел отклонений, все его показатели соответствовали норме, возможно, за одним исключением. Парень отчаянно боялся солнечного света. Как только в нашу келью проник поздний осенний луч, мой пациент скривился, изобразив устрашающую гримасу, и невнятно выругался, прячась в самый дальний угол. Все мои попытки вернуть его в исходное положение вызывали на его роже уже знакомую ненависть и невнятные ругательства. Странный персонал набирает себе генеральный, думал я, заполняя карточку и делая вывод о том, что мужик здоров, как лось, и дополнительных исследований не требует. О его светобоязни я упомянул Афанасию, знакомя его с результатами осмотра.
К моему несказанному удивлению, полученная новость здорово озадачила большого босса, моментально стерев с сытой рожи довольное выражение.
«Вы не ошиблись, Серафим? – тревожно уточнил он, - может, это обычная реакция на появление нового человека? Они не слишком жалуют новичков.»
«Не жалуют новичков? О ком вы говорите? И не проще ли проводить такие осмотры в соответствующих заведениях, например, в районных поликлиниках?»
Меня начинала откровенно напрягать вся эта загадочность и таинственность. Одно дело подготовить санаторий к приему гостей, и совсем другое – проводить подпольный набор персонала, минуя обязательные процедуры. Что скрывает от меня милейший Афанасий Феоктистович? Афанасий заметно смутился и торопливо забормотал что-то о нелегальных мигрантах, о налоговых вычетах и прочих противоправных деяниях, о которых любой нечистый на руку коммерсант предпочел бы не распространяться. Слушая невнятное блеяние генерального, я ловил себя на мысли, что за этими откровениями скрывается нечто более значимое, чем возня с нелегалами. Доказательств у меня не было, а на одних предположениях дело не сошьешь, поэтому я, придав лицу наиболее равнодушное выражение, небрежно обронил:
«Понимаю, Афанасий Феоктистыч, никому не хочется объясняться с законом. Если у вас случится на примете еще какой-нибудь желающий подзаработать мимо кассы, не стесняйтесь, зовите, так и быть, смеряю ему давление.»
Я очень старался, чтобы в моей речи не так откровенно звучал сарказм, и видно, преуспел в этом мастерстве. Афанасий облегченно выдохнул и приказал мне возвращаться на рабочее место.
«Не думайте, Серафим Филиппович, - услышал я вдогонку, - я законопослушный гражданин и не нарушаю установленные нормы и правила. Просто иногда иду навстречу обычным людям, нуждающимся в помощи.»
Глава 5.
В течение следующего месяца большой босс ни разу не проявлял душевного тепла и с мигрантами не морочился. Вместо этого он развил бурную деятельность по строительству главного корпуса, в котором предполагалось разместить тот самый оздоровительный набор аппаратов и устройств, ради которых все и затевалось. Я от зари до зари расписывал всевозможные программы, строил планы и вынашивал идеи по усовершенствованию и развитию. На словах и отчетных бланках то и дело возникали витиеватые фразы, способные прошибить слезу у самого прагматичного прагматика. На деле же на территории санатория не менялось ничего. Осенние холода внесли некоторые изменения в наш аскетичный быт, и теперь рабочий день не пересекал световые границы, а обеденное время увеличилось на час.
«Сотрудники не должны испытывать неудобств больше, чем это необходимо», - повторял Афанасий Феоктистович на ежедневной летучке, озвучивая новые веяния.
Когда в конце месяца на мой счет упала обещанная сумма, я поймал себя на мысли, что однажды такая синекура закончится, и я снова окажусь в своей съемной хате в поисках подобной халявы. Целый месяц я околачивал груши и получил за труды столько, сколько не получал еще ни разу. Размышляя подобным образом, я потерял счет времени и не заметил, как на землю опустились густые осенние сумерки. Теперь заброшенный санаторий больше не казался мне угрожающим и трагичным, и вообще, жизнь заиграла для меня новыми красками. Так она играла ровно до того момента, пока за моей спиной не раздались тяжелые гулкие шаги, по всей видимости, принадлежавшие сразу нескольким гражданам. Мне сразу припомнились Пашкины рассказы о неведомых местных, время от времени устраивающих шабаши на территории полузаброшенного предприятия. Я остановился, прислушиваясь, а когда поднял голову, то с неудовольствием заметил густую черную массу, медленно и целеустремленно плывущую в мою сторону. Пашка что-то говорил о водохранилище, к которому, якобы, не подходят местные, но обернувшись, понял, что до берега мне не добраться. Как не попасть и в гостевой домик, поскольку плотная стена неведомых гуляк окружила меня со всех сторон и теперь сжимала в кольцо. Я на всякий случай припомнил некоторые приемы кулачного боя, которым однажды от скуки обучил меня местный пьяница Осип Архипыч, некогда состоявшей в одной из бандитских группировок. Само собой, знание приемов не сильно помогло бы мне прямо сейчас, поскольку численный перевес был на лицо, а моих сторонников не наблюдалось от слова совсем. Толпа выкрикивала какие-то лозунги, сопровождая их отвратительным лошадиным ржанием, а в свете единственного тусклого фонаря, освещавшего путь к администрации, отчетливо виделись обломки арматуры.
«Вот я попал», - успел подумать я, и толпа перешла к решительным действиям. Каждый из нападавших махал перед моей рожей металлической дубинкой, сыпал разными некрасивыми определениями, но ударов не наносил, свирепо топчась на одном месте. Внезапно где-то позади послышались звуки возни, глухих ударов и негромкого отборного мата. Свирепая толпа расступилась, пропуская в круг невысокую фигурку, в которой я с изумлением узнал своего недавнего знакомца. Пашка тяжело дышал, но был цел и относительно здоров, судя по его энергичным движениям.
«Уходим, Серафим, - пробормотал он, без особых проблем проталкивая меня сквозь образовавшийся коридор. – или тебе понравилось их общество?»
Общество мне их не понравилось, но я не стал делиться с Пашкой своими впечатлениями, послушно ломясь следом за приятелем через кусты.
«Это хорошо, что ты не стал геройствовать, - переводя дыхание, заявил мне Пашка, когда мы скатились по знакомому склону и оказались на берегу водохранилища. – если бы ты начал склонять их к активным действиям, они порвали бы тебя на куски.»
«Склонять к активным действиям? – тупо переспросил я, рисуя в голове самые красочные картины возможных событий, - что это значит?»
«Ну как? Если бы ты начал подначивать их, типа, давайте, грязные уроды, покажите, на что вы способны, то они не заставили бы себя долго уговаривать. А так, все обошлось. Только теперь осталось загнать это стадо обратно в стойло. Очевидно, девчонка больше не справляется.»
Пашка не успел мне объяснить более доходчиво, о чем он только что говорил, поскольку на территории санатория продолжали твориться чудеса. Обезумевшая толпа крушила все, что попадалось на ее пути, не стесняясь при этом в выражениях. Среди этой адской какофонии до нас донесся отчетливый и зычный голос генерального, требующего немедленного подчинения и прекращения бесчинств. По моему скромному убеждению, обычных команд наверняка было бы недостаточно, чтобы убедить отморозков в их неправоте. Однако, метод сработал. Шум постепенно начал стихать, превращаясь в неясный ропот, а вскоре исчез совершенно, возвращая санаторию первозданное безмолвие.
«Ты доволен? – дождавшись тишины, непонятно поинтересовался Пашка. – ведь это то, к чему ты так стремился, верно? За этим ты вернулся, Серафим?»
Ночное происшествие, свидание с глазу на глаз с бесчинствующей толпой, плохой сон и неполноценное питание сделали меня злым и неуравновешенным. Стоило Пашке захлопнуть рот, как на меня накатило небывалое ощущение несправедливости. Я не стал долго сопротивляться этому ощущению, и, от души врезав Пашке, повалил его на сырой песок.
«Если ты прямо сейчас не объяснишь мне, что я только что услышал, я не поленюсь, соберу толпу обратно и брошу тебя им на растерзание. Ну, говори, чем я должен быть доволен?»
Пашка без труда оттолкнул меня, поднялся на ноги, и переводя дыхание, уставился на меня.
«А ты неплохой актер, Серафим, - пробормотал он спустя паузу, - разве не ты придумал все это? Ну чисто технически, ты тут не причем, разумеется. Ты же не мог знать, как Афанасий воспользуется твоими разработками, правильно? Ты чист и непорочен, как и всегда. Но вот только ты все прекрасно знал, Серафим Филиппович. Это ты предложил свои услуги Афанасию и это от тебя шла идея создания этих уродов. Ну на самом деле, это шло не от тебя, ладно. Ты не настолько крупная птица, чтобы осилить этот проект. Кто-то там, большой и важный заказал Афанасию Феоктистычу создание препарата, по сути, биологического оружия, да, именно так, Серафим. В результате его применения получается некая биомасса, сохраняющая внешние очертания человека, но теряющая способность контролировать собственные эмоции. Биомасса должна была получится злобной, тупой и исполнительной, реагирующей на внешние команды и не обсуждающей приказы. Такой она собственно и получилась, ты рассчитал все, Серафим. Ты получил гонорар, а потом свалил в закат, даже не дав себе труда поинтересоваться, что же на самом деле вышло из этой затеи. Я уж думал, что больше не увижу тебя, рассчитывая, что остатки твоей совести закрутили тебе яйца. Так зачем ты вернулся, Серафим? Посмотреть на результаты?»
Все, что сейчас говорил мне Пашка, никак не желало укладываться в моем сознании. С моей психикой, памятью и восприятием действительности все было в полном порядке. Я никогда не страдал выпадением в астрал, потерей воспоминаний и прочими пугающими эффектами. Все, что я слышал прямо сейчас, я слышал впервые, я не имел никакого отношения к научным разработкам и психологическим опытам. К тому же, по словам все того же Павла, когда-то мы были коллегами, но я никогда раньше не встречал его, ни в качестве коллеги, ни в другом качестве. Искренность моей изумленной рожи немного погасила праведную речь моего собеседника, а во мне шевельнулось почти научное любопытство.
«Что я только что услышал, Паша? – медленно произнес я, пытаясь вложить в интонацию все возникшие эмоции, - какие научные разработки? Я приехал сюда по приглашению агента по найму, оставив свое резюме на одном из сайтов, занимающихся подбором персонала. Оно наверняка отыщется там, если хорошо поискать.»
«Значит, ты появился тут случайно? – так же медленно повторил мой собеседник и, внезапно на что-то решившись, добавил, - хорошо, представим, что так и есть. Сейчас суматоха улеглась, скорей всего никто ничего не заметит. Пойдем, я тебе кое-что покажу!»
Не дожидаясь моего согласия, Пашка легко запрыгнул на высокий берег и уверенно зашагал через полянку. Я едва успевал за его быстрыми шагами, то и дело переводя дыхание и встряхивая гудящей головой. Мое воображение давно выдохлось и перестало транслировать мне пугающие эпизоды и предполагаемые сюжеты. Самое очевидное, что рождалось в моих звенящих мозгах, была идея о неких документах, подтверждавших либо опровергавших Пашкины слова.
Миновав знакомые здания, мы вышли на огороженную сеткой рабицей отдельную территорию. В самом центре довольно внушительной площадки топорщилось невысокое одноэтажное здание, в темноте показавшееся мне наиболее крепким из всех виденных ранее. Пашка легко перелез через ограждение и жестом пригласил следовать за ним. Здание имело двери, окна, но, как и все остальные, было погружено во мрак. Мой сопровождающий ловко отжал тяжелый навесной замок и приоткрыл прочную дверь. Так же, как и в административном корпусе, здесь тоже присутствовала лестница, уводящая вглубь невзрачного с виду строения. Однако, невзрачным строение оказалось только с виду. На самом деле, на всем протяжении довольно утомительного пути нас сопровождали толстые бетонные стены, скудно освещенные тоскливыми лампочками, а в самом конце дороги перед нами показалась тяжелая металлическая дверь, закрытая на несколько замков. Пашке вероятно, вообще были неведомы преграды, поскольку и эти несколько замков без боя сдались перед упрямым парнем. Только сейчас ко мне пришла очень несвоевременная мысль, а кем же работает Пашка в этой компании, если так непринужденно попадает на явно секретную территорию. Дверь скрывала от посторонних глаз еще один коридор, и на смену размышлениям о роли Пашки в мировой истории, пришло еще одно соображение, показавшееся мне пугающим.
«А что собственно, я знаю про этого Пашку? - вертелась неотвязная мысль, - судя по его гневным обличительным речам, я никак не вхожу в список его лучших друзей, поэтому не сильно удивлюсь, если он запрет меня в одном из бесконечных коридоров, отомстив за все человечество разом, и весело свалит в закат.»
Пока идея не заняла все мое сознание, я негромко поинтересовался у молчаливого спутника, где финал нашего маршрута?
«Скоро узнаешь», - грубовато отозвался Павел, и мои сомнения снова задрали голову. Наконец, пройдя еще пару коридоров и спустившись еще на пару лестниц вглубь, мы достигли дна. Пашка подтолкнул меня к просторному каменному мешку с низким потолком, огороженному от посторонних крепкой стальной решеткой. Там, за тяжелыми прутьями сидели и лежали люди. Самые настоящие, злые, бессмысленные и беспощадные, готовые голыми руками разорвать любого, кто рискнет приблизится к ним на расстояние метра. В них не осталось ничего человеческого, только обросшие застывшие рожи, сильные мускулистые фигуры и злобные ухмылки позволяли рассмотреть в них представителей высшей расы. Они скалились на нас, сжимая кулаки в бессильной ярости, но не произносили при этом ни единого звука. От их молчаливого присутствия по моим венам пронесся ледяной вихрь.
«Кто это? – одними губами прошептал я, пытаясь осознать увиденное. - что они тут делают?»
«Они результат вашего совместного эксперимента, - так же злобно отозвался Пашка, нехотя цедя слова, - узнаешь, Серафим? Вон тот мужик у стены, когда-то работал электриком, он иногда приходил в санаторий проверять проводку. Однажды ты предложил ему сделку. Мужик оказался жадным, как раз таким, на которого вы рассчитывали. Теперь он тут, а на его счету отдыхает кругленькая сумма. А вот этот хрупкий юноша согласился быть подопытной моделью просто так. Ну, впрочем, вы наобещали ему сказочную европейскую жизнь на лазурном берегу, виллу и яхту. Он дурак, но именно таких вы и собирали в этом подвале. Разве нет? Неужели никто из сидящих здесь тебе не знаком, Серафим?»
Пашка открыто издевался, модулируя голосом и украшая фразы язвительными нотами. Мне не был здесь знаком никто, кроме, пожалуй, одного высокого светловолосого мужчины, в отличие от остальных, взиравшего на непрошенных гостей с примерным равнодушием. Я мог бы поклясться, что раньше никогда не видел его, но тем не менее, его лицо казалось мне знакомым, виденным ранее. Пашка перехватил мой взгляд и недовольно скривился, никак не желая прекращать обличительные речи.
«Но кое-что у вас двоих все же не получилось, - снова озвучился он, рождая во мне глухое раздражение, - не все, сидящие здесь, оказались падки на красивую жизнь, поэтому вам пришлось применить силу. Тот парень, на которого ты сейчас пялишься, отказался от любых преференций, тогда вы затолкали его в подвал против его воли. Но и тут вы просчитались.»
«Когда ты, наконец, заткнешься, правдоруб и борец за справедливость, - прошипел я, хватая Пашку за рукав, - я задам тебе вопрос. Он будет заключаться в следующем. Почему же ты, такой правильный и честный, до сих пор гнешь хрип на ненавистного Афанасия? Почему ты не настучал на нас, как ты утверждаешь, двоих. Хотя я не имею понимания, о чем вообще ты сейчас говоришь!»
Пашка странно осекся, с сомнением уставившись на меня. В его огромных темных глазах мелькнуло выражение, дать определение которому я не смог. После этого его творческий потенциал немного утих, и до самых дверей он не произнес ни слова.
Как выяснилось, в подвале мы провели остаток ночи, и наверх выползли, когда тухлое осеннее солнышко пыталось просочиться сквозь густой предрассветный туман. Пашка заметно сник, ненадолго задержавшись в дверях, и пробормотав мне что-то вроде прощания, неизвестно, куда скрылся.
«Так вот чем занимается любезный управленец, - пронеслось в голове, - вся эта эпопея со строительством для отвода глаз, а я ему нужен для контроля за участниками эксперимента. Интересно, когда он узнает о нашей ночной экскурсии, будет ли это означать, что подвал пополниться двумя новыми экспонатами?»
Глава 6.
Новый рабочий день мне пришлось начинать в одиночестве, что в условиях текущих событий было даже кстати. О чем теперь вести беседы с любезным Афанасием Феоктистовичем я придумать не мог, а актер, вопреки Пашкиным уверениям, из меня был никакой. Я опасался выдать свою осведомленность ненужной фразой и лишить себя возможности разобраться в этом деле до конца. Очевидно, ночные происшествия вынудили ответственного руководителя проявить, наконец, свои управленческие таланты и отправиться разгребать проблемы, от души наваленные его подопечными. Девушка Динара тоже отсутствовала, и у меня появлялось время немного прийти в себя от новостей.
После познавательно-ознакомительной экскурсии моя голова разрывалась множеством вопросов, которых некому было задать.
«Что ж, - подумалось мне, - рискну разузнать все, не прибегая к помощи третьих лиц»
Как я собирался отыскивать нужную мне информацию в условиях полного информационного вакуума, я еще для себя не решил, поскольку в аскетичном административном корпусе не было даже интернета. Я бездумно открывал файлы, в беспорядке раскиданные по рабочему столу, пока не наткнулся на коллекцию расчетных ведомостей, старательно сохраненных с момента основания оздоровительно-реабилитационного центра «Дубравушка». Афанасий не обманул меня хотя бы в том, что упомянул о весьма скромном коллективе центра. Персонал, действительно, включал в себя ограниченное число сотрудников, в которое входили сам генеральный, врач-физиотерапевт, юрист и горничная. Центр был достаточно молод, ему было чуть более трех лет, и за это время штат его сотрудников постоянно корректировался. Исходя из ведомостей, на момент открытия в центре работало всего трое, сам директор, юрист и врач, чья фамилия показалась мне совершенно незнакомой. Я, терпеливо выслушивая Пашкины обличительные рулады, сейчас легко мог бы доказать свою полную непричастность к происходящему, только указав ему на верхнюю строчку расчетного листка. Три года назад, начиная с января, некто Смирнов С.Ф. исправно получал весьма привлекательную зарплату, как следовало из бегунка. Кем работал сам Пашка, можно было вычислить методом исключения. Директором и врачом он быть не мог, горничной тоже, оставался последний, самый очевидный вариант. Ровно год с момента основания центра беспокойный коллега трудился в должности юриста, носил фамилию Евагрин и ежемесячно зарабатывал кругленькую сумму. Через год выплаты юристу прекратились, а штат похудел на одну единицу. Учитывая Пашкин неугомонный характер, последнее обстоятельство меня удивило не слишком, но оставило немного вопросов. Почему господин Евагрин, будучи уволенным, так беспрепятственно разгуливает по территории, совершенно не опасаясь встреч с бывшим начальством, и как ему удается свободно проникать в святая святых «Дубравушки»? Вряд ли Афанасий Феоктистович обрадуется подобным визитам.
«Впрочем, - тут же засомневался я в сделанных выводах, - обстоятельства их расставания мне не известны, а господин директор, может, только и мечтает заполучить ценного сотрудника обратно?»
Мое расследование прервала девушка Динара, ворвавшаяся ко мне в кабинет с последними новостями, большая часть которых мне была уже известна. Правда в интерпретации Динары местная шпана, прорвавшаяся ночью на территорию, выглядела менее озлобленной и почти милой.
«Мы с Афанасием Феоктистовичем едва справились с ними, - вздыхала девушка, погружаясь в воспоминания, - они последнее время стали совсем неуправляемы, да оно и понятно, просиди-ка целыми днями в тесном подвале. И чего их там Афанасий Феоктистыч держит?»
Озабоченно вздохнула Динара и неожиданно осеклась, уставившись на меня испуганными глазами.
«Где держит? – мягко переспросил я, заранее зная ответ, - разве это не жители близлежащей деревни?»
Динара мучительно покраснела, принялась бормотать про нелегалов-мигрантов, но, поняв по моему лицу, что номер не удался, неожиданно разрыдалась. При всей своей смелости и выдержанности Динара была все же совсем еще девчонка, не способная долго хранить пугающие подробности.
«Не выдавайте меня Афанасию, - всхлипнула она, немного успокоившись, - он взял с меня самую страшную клятву держать все в секрете, иначе он выгонит меня вон, а где еще я найду такую работу? У меня ведь и образования-то нет, только школьное-коридорное. Ну куда я пойду, в официантки?»
Глядя на раскрасневшееся личико горничной, я ловил себя на мысли о том, что Афанасий Феоктистыч очень ошибся, доверяя простушке суровые тайны. А может, он не слишком хорошо разбирается в людях и посчитал, что наивная дуреха ничего не поймет и никому не расскажет про суперсекретные опыты милейшего директора?
«Он сказал мне, что они очень больны, и когда центр отстроится, они станут нашими первыми пациентами, - бормотала она, старательно пряча от меня глаза, - но весь последний месяц они просто сорвались с цепи, благо, что в их подвале нечего громить, иначе от него остались бы рожки да ножки. Афанасий Феоктистович утверждал, что они очень послушные и одно только слово может остановить их бесчинства. Раньше так и было, я покрикивала на них, хотя и боялась. Они так смотрят, будто хотят разорвать тебя в клочья. Все слушались, за исключением одного. Тот просто всегда молчит, и нет нужды на него кричать. Ну а вчера они сумели открыть решетки и вырвались на свободу. Афанасий Феоктистыч смог их загнать обратно и куда-то уехал, а мне приказал караулить у двери. Но ведь это так страшно, Серафим, когда они решают размяться. Я говорила директору, что лучше бы их отпускать гулять днем, но он только наорал на меня и обозвал непроходимой дурой. Правда, после извинялся. А еще, он просил ничего не говорить тебе, он думает, что ты уедешь, если узнаешь, что придется работать с таким контингентом, он так говорит.»
Динара наконец, успокоилась совершенно и стала похожа на свою прежнюю версию. Афанасий, судя по всему, умел врать грамотно и последовательно, на месте Динары я легко бы поверил в подобную сказку.
«Сколько же их там, в подвале? – стараясь звучать равнодушно, поинтересовался я.»
«Много, - совершенно по-бабьи взмахнула руками Динара, - полсотни. И это только в подвале.»
Глава 7.
Вся полученная за последние несколько часов информация никак не желала укладываться в моей голове. Я слабо верил в научные эксперименты Афанасия, красочно описанные уволенным юристом. Сейчас, при свете дня, пугающие сказки с визуализацией больше не рождали душевного трепета и находили для меня весьма прозаичное объяснение. Скорей всего, прижимистый Афанасий Феоктистович, не желая расставаться с кровным баблом, скрывает от людских глаз рабочих, согласных исполнять производственные обязанности за скромную плату и невзыскательные бытовые условия. Само собой, сидение в тесноте рождает обиду и желание размять кости. Объяснение отбрасывало меня на пару-тройку десятков лет назад, во времена нелегальных строек и подпольных предприятий, но более правдоподобной версии я придумать не мог.
Порывшись в базе и не найдя ничего обличительного и скандального, косвенно подтверждающего Пашкины слова, я свернул поисковую деятельность и направился наверх, к свету и солнцу.
«Скорее всего, - размышлял я, двигаясь в сторону водохранилища, - злопамятный Пашка, расставаясь с Афанасием Феоктистовичем, стал основателем какого-нибудь конфликта, за который теперь так изощренно мстит своему бывшему руководителю. А возможно, не найдя себе других занятий, просто мается дурью, пугая неискушенных граждан.»
Успокоив совесть очевидными выводами, я пересек знакомую площадку, заросшую лохматой травой, и ловко спрыгнул с крутого бережка, усаживаясь прямо на сырой песок и закрывая глаза. За месяц, прожитый на территории «Дубравушки», мне удалось провести ночь в гостевом домике считанное число раз. При полном отсутствии реальных дел, у меня не находилось даже пары минут для нормального полноценного отдыха.
«Почему ты не сбежал? – раздался прямо передо мной знакомый голос, и в этот раз лишая меня здорового сна, - что на этот раз заставило тебя задержаться здесь? Разве тебе не страшно находиться один на один с целым отрядом неуправляемых обезьян?»
Я распахнул глаза, ожидая увидеть в шаге от себя неугомонного правоведа, однако увидел только искрящееся в солнечных бликах бескрайнее водное пространство.
«И тебе доброе утро, - пробормотал я, поднимаясь и оглядываясь по сторонам. – с чего ты решил, что я должен обязательно сбежать?»
Мой вопрос адресата не нашел, поскольку рядом со мной не было ни души. Я мысленно усмехнулся, привычно списав все на разыгравшееся воображение, и снова уселся на песок.
«Ты делаешь так в каждом неудобном для себя случае, - снова раздался тот же голос, - ты трус, не способный ответить за свои поступки. Только не говори о разом проснувшемся сострадании, Серафим Филиппович!»
«Не скажу, - пообещал я, повторно поднимаясь на ноги и встряхивая головой, - если ты скажешь мне, где прячешься и откуда ведешь со мной диалоги.»
Голос весело заржал, знакомо хлопая себя по коленям и вызывающе изрек:
«Я не прячусь, в отличие от некоторых, я здесь, прямо перед тобой, Серафим. Ну, приятель, присмотрись хорошенько!»
Я внял совету, но по-прежнему передо мной плескались волны, за спиной шумел старый дуб, под ногами стелился грязноватый песок, и это было все, что становилось доступно моему взору. Наудачу, я размахнулся, целясь в пустоту и тут же в замешательстве отдернул руку, отчетливо расслышав шорох и тяжесть прыжка.
«Полегче, приятель, - недовольно пробурчал голос с некоторого отдаления, - не все можно решить кулаками. Хотя я бы не отказался начистить прямо сейчас твою холеную рожу!»
Мне была откровенно непонятна столь неприкрытая ненависть человека, знакомого со мной чуть больше месяца, и встречи с которым я мог бы пересчитать на пальцах одной руки. Я сам был не сторонник решения вопросов силовыми методами, поэтому глухо извинился за свой порыв и на всякий случай уточнил:
«Может, ты расскажешь мне, чем тебе не угодила моя рожа, а, приятель? И покажись уже наконец, я не привык разговаривать с призраками!»
Голос резко выдохнул и тяжело плюхнулся на траву, продолжая оставаться невидимым.
«Рожа твоя тут не причем, понятное дело, - уже без особых эмоций пробормотал мой незримый собеседник, - но уж больно часто я вспоминаю ее, приятель. Такое не сразу забудешь.»
Голос замолчал, вздохнул еще пару раз и завел очередную сказку.
«Тогда, три года назад, я искал работу, распихивая резюме по конторам. – глухо заговорил голос, тщательно копируя Пашкины интонации. – мне повезло, в один из дней мне позвонили из реабилитационно-оздоровительного центра и предложили занять место юрисконсульта. Предложили солидную оплату и выгодные условия. Единственным условием их руководства было постоянное пребывание на территории центра. Я не сильно кривлялся, по мне никто не скучал, дома не ждал, ужин не готовил, и я без раздумий согласился. Мне выделили кабинет, и моя карьера началась. Ты сидел тогда в соседнем кабинете, но большую часть времени проводил у Афанасия. Тогда действительно, велись работы по строительству, мне приходилось составлять договора сотрудничества, обзванивать строительные конторы, нанимать людей. Словом, я работал, не поднимая головы. В тот период Афанасий затеял строительство подвалов, которые по бумагам проходили как складские помещения. Там планировалось держать все медицинские аппараты, которые генеральный выписывал из-за границы. Стоили они космических денег, поэтому склады строились такими прочными и качественными. Так, во всяком случае объяснял Афанасий вложение средств. Через год пришел первый аппарат, и ты предложил мне на него посмотреть. Обычно ты никогда не разговаривал со мной, всем своим видом обозначая дистанцию и свое отношение к простому народу. Мне была безразлична такая неприкрытая демонстрация, я не привык искать дружбы с высокомерными наглецами, считающими себя центром мира. Тем сильнее было мое удивление, когда ты почти по-человечески предложил мне прогуляться до одного из корпусов. За время дороги ты не произнес ни слова, привычно кривя рожу, правда, иногда ты вспоминал о манерах и воспитании и извлекал из себя короткие фразы про будущее «Дубравушки» и человечества в целом. Мне не была понятна цель этой прогулки. Как юрисконсульт я свою задачу выполнил, а все остальное меня не касалось. Аппарат располагался в том самом подвале, который мы навестили с тобой прошлой ночью. Тогда он был пуст, тих и необитаем. Дойдя до лестницы, ты неожиданно вспомнил о неотложных делах и попросил меня спускаться вниз и подождать тебя там, а сам рванул обратно, обещая прийти как можно скорее. Мне и самому стало интересно, что же за чудо-технику привезли из забугорья, и я радостно скатился вниз посмотреть на приобретение. Аппарат не произвел на меня того впечатления, которого я ожидал. Это был обычный тренажер, разрабатывающий мышцы ног. Обычная ходилка, но с монитором, фиксирующим достижения. Я постоял возле медицинского изобретения всех времен некоторое время и отправился обратно, решив, что видел достаточно.
Вернувшись в административный корпус, я рухнул в кресло, ощутив необычайную слабость, как будто я прошагал на том самом тренажере миллиард километров. Моя голова кружилась, перед глазами плыли стены, двери, окна, а мои руки и ноги становились холодными, непослушными и чужими. Странные ощущения, скажу я тебе. Мои кости вместе с кишками и прочим как будто распадались на молекулы, оставляя за собой пугающую пустоту.
«Эй, приятель, - показалась в дверях твоя взволнованная рожа, - что с тобой? Ты выглядишь не очень…»
Ты говорил мне что-то еще, я плохо помню эти фразы. В тот момент я хотел побыть один, но никак не мог донести до тебя эту простую мысль.
Я где-то читал, что человек всегда знает, когда наступает его последняя земная минута. В тот момент я тоже это знал.
«Отвали от меня со своим сочувствием, не видишь, я сейчас сдохну», - нашел я в себе силы проговорить свою последнюю фразу и провалился во тьму.
Сколько длилось мое так называемое умирание, я так и не узнал. Очнулся я вот прямо тут, у самой воды, ослепленный солнечным светом. Прислушавшись к ощущениям, я понял, что еще вполне себе жив, и потянулся, разминая конечности. Потом я сел на песок и, посмотрев на свои ноги, решил, что с выводами поторопился. Я видел перед собой песок, воду, солнце, а своих ног я не видел. Так же, как и рук, и всего остального, к чему привык за тридцать лет. Сквозь меня отчетливо были видны местные пейзажи, несмотря на то, что на песке я четко видел следы от своих ботинок. В отчаянии я укусил себя за палец, прокусив при этом кожу и с изумлением почувствовал во рту солоноватый привкус крови.
«Я сплю, - решил я, - или все же мои земные часы закончились, как я и предполагал.»
Ни одно из озвученных предположений не оказалось верным. Я не спал, и я был жив, но меня не было. В смятении я добрел до какого-то прибрежного куста и повалился на землю, закрывая руками голову. Я пролежал под кустом довольно долго, размышляя о своих дальнейших шагах, а потом заснул и проспал до самой ночи.
Проснулся я от холода. Приподнявшись со своего неудобного ложа, я вытянулся и оглядев себя, подумал о том, что мои джинсы нуждаются в хорошей стирке. После чего принялся осматривать себя со всех сторон. Я снова видел себя, свою измятую одежку, даже прокушенный палец я рассмотрел в темноте. «Это все сон», - снова подумал я и зашагал к офису. Рабочий день давно закончился, идти в кабинет смысла не имело, но я хотел увидеть хоть кого-нибудь из людей, услышать человеческую речь и рассказать им о своих чудесных превращениях. Человеческую речь я услышал, вот только обращена она была не ко мне. По тропинке мне навстречу шли вы с Афанасием и негромко беседовали. Я метнулся за кусты и прислушался к содержанию ваших диалогов.
«Я не знаю, Афанасий, куда он делся, - говорил ты, исключив из речи пренебрежительные оттенки, - он выполз на улицу и пропал. Но какая теперь разница, не будем о нем, он все равно уже не жилец. Сам подумай, схватить такую чудовищную дозу и остаться на этом свете способен только супергерой. Но и он, думаю, не способен!»
После этого вы весело заржали, очевидно уловив в сказанном нечто невероятно смешное, а потом Афанасий продолжил начатую тему.
«Ты должен был все рассчитать, Серафим, - назидательно проговорил он, наклоняясь к тебе и дружески похлопывая по плечу. – я не врач, но думаю, своими действиями ты прикончил нашего юриста, это твоя ошибка, но ошибка исправимая. Рассчитай все, Серафим, а я подыщу тебе нового подопытного. Наш уважаемый Павел Викторович оказался не способен сыграть достойную роль в науке. Время у нас есть, но его немного. Я должен к следующей неделе отослать подробный отчет, иначе нам урежут финансирование. И еще, отыщи-ка, дружочек, то, что осталось от господина Евагрина. Будет неловко, если его хладный труп обнаружит кто-нибудь посторонний.»
И снова фраза сопроводилась безудержным весельем, будто и правда была смешной.»
Голос замолчал, видимо, ожидая моей реакции. Очередная история напоминала мне лагерную байку, и я, желая убедиться в ее правдивости, протянул руку к смятой траве. Трава недовольно хмыкнула, а моя рука зависла в нескольких сантиметрах от земли, уткнувшись в плотное нечто, по ощущениям напомнившее мне джинсовую ткань.
«Полегче, приятель, - донеслось из пустоты, а моя рука вернулась обратно, отброшенная уверенным пинком. - держи свои руки при себе. И потом, я еще не закончил. Через неделю к вам пришел устраиваться электриком приземистый крепкий мужик, в котором ты легко разглядел отчаянного выпивоху. Но почему-то не стал расставаться с ненадежной кандидатурой. Даже, наоборот, пообещал ему многие преференции и подписал с ним договор. Мужик оправдал все ожидания и напился на третьи сутки. После долгой и поучительной беседы, в которой звучали ноты о разрыве отношений, ты предложил электрику загладить вину и попросил проверить подвал на предмет освещения. Жадный тип согласился и остался в подвале навсегда. Ты закрыл его под предлогом срочности задания, а сам в это время стал незаметно воздействовать на него ударной дозой радиоактивного излучения, которое шло из того самого монитора, приделанного к тренажеру. Мужик оказался крепче, чем я, и скорей всего не заметил, как из обычного жадного пьяницы превратился в злобного монстра с единственной установкой – уничтожать и разрушать. Следующие подопытные были набраны менее сложным путем. Они приходили с определенной целью, заработать денег. Что ты пел им при заключении соглашений, зависело от каждого конкретного случая, но все они радостно кивали, улыбались и дружески хлопали тебя по плечу, отправляясь в свою личную преисподнюю. Через год из отобранных образцов вышли неплохие исполнители, злобные, тупые и жадные. Ну и послушные. Они пялились на тебя, как на божество, слушая твои команды и установки. Афанасий сиял и искрился идеями, пока в санаторий не нагрянула проверка. Пройдоха директор, выбивая гранты и сотрясая местный бюджет, совсем забыл о тех целях, что стояли за увесистыми суммами, полученными от администрации. Санаторий медленно ветшал на сыром ветру, а в ворота уже стучались любопытные господа из проверяющей комиссии. Афанасий выдержал трехдневный бой в одиночку, проводя ознакомительные экскурсии и вливая в уши суровым господам свои идеи, планы и задачи на ближайшие пару-тройку лет. Он отчаянно сетовал на нехватку рабочих рук, показывал отчеты и сметы, и даже почти убедил аудиторов в своей кристальной неподкупности. По истечении трех дней на горизонте нарисовался ты и в красках описал свои собственные подвиги по сдерживанию натиска подопытных образцов. Якобы они, почуяв опасность, вышли из-под контроля, и только твои убедительные речи смогли удержать злобную банду в пределах подземелья и не продемонстрировать проверяющим результаты неправедных трудов. На самом деле ты все это время торчал за пределами санатория, счастливо обживая номер придорожной гостиницы с низким уровнем безопасности. Большой босс, ободренный результатами проверки, только качал головой, видимо поражаясь твоей смелости и отваге. И выписал тебе премию. Ты спросишь, откуда я все это знаю? Не спрашивай, отвечу так. Я ни на минуту не покидал границы этого чертового санатория, с тех пор, как обрел свои странные характеристики, таскаясь за вами повсюду. Мне стало любопытно, что на самом деле вы затеяли, ну и потом…»
Голос замолчал, погружаясь в воспоминания, а мне вдруг стало искренне жалко этого придурка. Я еще не до конца понял, как чудной парень провернул этот фокус с невидимостью, поскольку снова ставил под сомнения его сказки. Но было очевидно, что вместе с телесной оболочкой растворились во времени и пространстве и его мозги. Обвиняя совершенно постороннего человека в участии в подобных экспериментах, парень явно упускал из виду тот факт, что ему, то есть мне не составит труда при желании выяснить, что на самом деле происходит в милой «Дубравушке», и обвинить незадачливого правоведа в клевете. Ну или в укрывательстве особо тяжких преступлений, если вдруг его бред окажется правдой.
«Почему ты так упрямо считаешь, что Серафим Филиппович, о котором ты мне с таким воодушевлением рассказываешь, и я – один и тот же человек? – поинтересовался я, когда пауза немного затянулась, - я видел расчетные ведомости. На тот период на посту врача-физиотерапевта трудился парень с фамилией Смирнов. Наверняка, остались какие-то документы, подтверждающие этот факт. И вообще, твои игры затянулись, Павел Викторович. Давай, выныривай из астрала и пойдем чего-нибудь сожрем. Сейчас как раз обеденное время.»
Но очевидно, господин Евагрин совсем не испытывал чувства голода, обходясь складными байками.
«Фамилию можно поменять, - игнорируя мое приглашение, продолжил он, - это легко. А вот поменять внешность дело более затратное и муторное. Я узнал тебя, Серафим. За три года ты не изменился, ну может, чуть похудел, но твое лицо узнаваемо. Я редко встречал людей, обладающих совершенными внешними данными, можно сказать, вообще не встречал. Пока не увидел тебя. А ведь у меня фотографическая память, Серафим. За три года ты стал мягче в суждениях, из твоей речи исчезли навязчивые повторения в виде «сам понимаешь», «согласись» и «само собой», но в целом, ты не изменился. А если ты сейчас скинешь свой свитер, я найду для тебя еще одно доказательство моей правоты.»
Павел в своих детективных расследованиях терял границы, но как ни странно, его крепко сшитые выкладки пробуждали немеряное любопытство и я, желая дослушать инсинуации до конца, послушно исполнил пожелание. Голос переместился за мою спину и, спустя пару минут напряженного молчания, изумленно воскликнул:
«Шрам, Серафим! Где он? Вот тут, на левой лопатке у тебя был широкий белый шрам. Я увидел его очень случайно, в тот период, когда еще считался полноценным человеком. Афанасий отправил меня с каким-то поручением в твой кабинет, дело не терпело отлагательств, и я забыл о манерах, вломившись к тебе без стука. Ты был очень занят в тот момент, развлекаясь с тогдашней нашей горничной прямо на рабочем месте. Очень смелое решение, скажу я тебе. Вот тогда я заметил широкий уродливый рубец и подумал еще, что он здорово портит твою спортивную фигуру.»
Сидеть с голым торсом на осеннем ветру было холодно, очевидно этим объяснялся тот ледяной вихрь, что прокатился по моим венам после этого рассказа. Павел Викторович, действительно, был весьма наблюдательным парнем. Я кое-как натянул свитер и, прогнав в памяти несколько последних Пашкиных фраз, глухо пробормотал:
«Не Серафим, Паша. То был не Серафим.»
Глава 8.
Так уж сложилось в нашей семье, что, начиная с младенческих времен, Степан считался самым умным, самым послушным, самым милым ребенком. Качественные характеристики менялись с возрастом, но главное оставалось неизменным. Степан по-прежнему оставался идеалом и образцом для подражания. В раннем детстве я свято верил в искренность постулатов и всегда стремился подражать близнецу во всем, до тех пор, пока однажды моя бабка, решив заняться педагогическими упражнениями, не обратилась к Степану с приветственной речью.
«Будь всегда таким, как Степушка, Серафим! – торжественно изрекла она обалдевшему близнецу, - более красивого и умного ребенка я еще не встречала. Старайся, Сима, и ты добьешься в жизни успеха!»
Степушка и в самом деле, отличался покладистостью, рассудительностью и здравым смыслом, которого так катастрофически недоставало мне. В средней школе его дневник украшали пятерки, а учителя не могли нарадоваться на выдающегося ученика. Мне в пример его, правда, не ставили, очевидно, тоже боясь ошибиться, но было понятно и так, до уровня Степана я не дотягиваю по многим направлениям. Единственная ниша, которую мне удалось занять без труда, стала школьная физическая подготовка. Тут мне, действительно, не было равных. Я с легкостью ставил рекорды, оставляя выскочку Степана далеко за бортом. Несоответствие чистому идеалу Степан решил подкорректировать в деревне у отцовской родни, куда нас отправляли отдыхать каждое лето. Там, возле зеленых вод местной речушки росло раскидистое дерево с огромными ветвями, к одной из которых была привязана длинная тарзанка, служившая самым популярным развлечением среди деревенской детворы. Степан не умел даже плавать, поэтому избегал массовых игр в культового героя. Но однажды он все же переборол свой страх и продемонстрировал мне чудеса ловкости, с весьма сосредоточенным лицом прокатившись на знаменитой веревке. Супермальчику на этот раз крупно не повезло, веревка выскользнула из рук, отправив невезучего прыгуна в вольное плавание. Степан с шумом рухнул в воду, и тут же зеленая гладь реки обрела новые оттенки. Я с нескрываемым ужасом посмотрел на темно-бурое пятно, медленно расползавшееся по поверхности, и не теряя больше драгоценных минут, рванул следом за близнецом.
Я смутно припоминаю суматоху, поднявшуюся после извлечения бедолаги Степушки на берег. Его спина представляла жуткое кровавое месиво, лишь взглянув на которое, одна из сбежавшихся местных теток тут же закатила форменную истерику с причитаниями. Целый месяц близнец провалялся в местной больнице. Ему несколько раз перешивали кожу на спине, от чего некогда идеальный парень стал похож на сдувшийся футбольный мяч. Мне было жалко недоумка, но я старался не демонстрировать при нем свои эмоции, оставаясь суровым и брутальным, пока однажды неугомонная бабка не наградила меня новым званием.
«Ну неужели в тебе не осталось ничего человеческого, Серафим? – гневно восклицала она в коридоре реанимации, - твой брат сейчас на грани, а ты ходишь тут как ни в чем не бывало, бесчувственный сухарь!»
Наверно, мне стоило тогда проявить весь спектр эмоций, чтобы убедить бабку в своем искреннем сопереживании и неподдельном сострадании, но вместо этого я грубовато заявил ей:
«Зато теперь ты никогда не ошибешься в том, к кому из нас двоих адресованы твои обличительные речи, бабушка!»
Много лет спустя, когда все наши ближайшие родственники уже покинули этот мир и некому больше ставить мне в пример блистательного Степана, то время вспоминается с легкой грустью и щемящей нежностью. Сам Степан давно забыл о своем лидерстве и вел размеренную тихую жизнь примерного семьянина.
С годами близнец оброс толстой шкурой, выражаясь фигурально, стал резким, жестким, но по-прежнему старался держаться в рамках порядка и правовых норм. Он никогда не стремился к наживе, а те годы, что он прожил в браке, можно назвать самыми аскетичными годами в его жизни. Молодая жена была в курсе всех распродаж, скидок и акций, какие только возможно себе представить, а сам глава семейства ездил на работу в социальном автобусе. Поэтому предположить, что праведник-Степан бросился во все тяжкие, наживаясь на подпольных экспериментах, было крайне затруднительно. Однако все, что рассказывал мне юрист Павел о своем коллеге не оставляло мне никаких шансов для сомнений.
«Не Серафим? – выдернул меня из пучины воспоминаний Пашкин встревоженный голос, - а кто? Это был не ты? И где твой шрам?»
Очевидно злосчастный шрам настолько впечатлил моего невидимого собеседника, что и по прошествии пары лет никак не оставлял в покое.
«Его звали Степан, - наконец отозвался я, - ну и сейчас зовут, разумеется. Нас считали идентичными, но внимательный человек смог бы найти пару отличий. К примеру, Степка с детства имел странную привычку при долгих размышлениях запихивать себе в рот большой палец. Со стороны это выглядело отвратительно, но ни родители, ни бабка никак не могли отучить его от дурной привычки. С ней он вломился во взрослую жизнь, с ней он живет и по сей день.»
На середине моей фразы голос за спиной странно хрюкнул и забормотал едва слышно, как будто обращаясь к самому себе.
«Да, действительно, у Серафима, ну то есть у Степана я замечал пару раз подобное непотребство. Я не придавал этому серьезного значения, все же мы не были друзьями, чтобы я мог делать ему замечания и все такое. Просто, он действительно так делал, да. Выходит, он подослал тебя вместо себя, но зачем? Что вы задумали, а? И как мне тебя теперь называть? Степан? Или все же Серафим?»
Мне была понятна Пашкина озлобленность. Все же мой любезный братец, если это и в самом деле был он, едва не отправил коллегу на тот свет, причем делая это вполне осознанно. Пашка был в корне не прав, считая, что мы с ним действуем заодно. Степан не посвящал меня в свои планы, да и наше с ним общение последнее время ограничивалось нечастыми телефонными звонками. Но Пашке было сложно объяснить мою непричастность, поскольку напуганный парень теперь во всем видел подвох и провокацию, а людям не доверял в принципе.
«Называй меня Серафим», - пробормотал я, никак не желая свыкнуться с мыслью об очевидном.
Голос вздохнул и зазвучал совсем рядом.
«Когда я снова увидел тебя в офисе, - расслышал я справа от себя, - я даже обрадовался. Я подумал, раз ты вернулся, возможно ты поможешь мне возвратить мои прежние видимые очертания, тем более, ты показался мне более дружелюбным. Из твоей интонации исчезли надменные ноты и пренебрежительное снисхождение, и я решил подождать подходящего момента и попросить тебя об этой услуге. Мое появление никак не отразилось на твоей роже, ты как будто видел меня впервые и ни словом, ни жестом не дал понять, что знаешь меня. И вот теперь получается, что ты и правда видишь меня впервые.»
Голос замолчал, но даже в этом молчании я без труда слышал лютое разочарование. Я не мог помочь Пашке стать прежним, поскольку не представлял, как у него получилось превратиться в невидимку.
«Я видел тебя месяц назад, ты выглядел, как обычный человек, - начал я, чтобы заполнить тягостную паузу, - я и представить не мог, что с тобой что-то не так. Как у тебя получается проделывать эти фокусы?»
Пашка шевельнулся, очевидно, поднимаясь на ноги, и предложил мне немного прогуляться. Гулять в компании невидимки оказалось немного неудобно, Пашка по дороге молчал, и было неясно, куда именно лежит наш путь. Я прошел весь песчаный берег, и, упершись в нависающий склон, повернул обратно.
«Подожди! – прозвучало за спиной, - поднимись по склону, там когда-то была детская площадка и беседка. От нее остались пара стен, иди туда!»
На заросшей густой травой лужайке и в самом деле угадывались контуры некогда просторной беседки, в которой сохранилось даже некое подобие скамейки. Я послушно присел и принялся терпеливо ждать. В двух стенах царил полумрак, рожденный огромным раскидистым деревом, исполняющим роль надежной крыши. От его ветвей по стенам змеились причудливые тени, при должном воображении приобретающие очертания сказочных чудовищ. Я просидел в старой беседке довольно длительное время и уже собрался плюнуть на Пашкины чудачества, когда прямо передо мной раздался недовольный знакомый голос.
«Присмотрись, Серафим, что ты видишь прямо сейчас?»
Прямо сейчас я видел серую стену с облупившейся штукатуркой и дождевыми потёками, тени от оставшихся на ветке листьев, мусор на полу.
«Это все?» – снова обозначился настырный голос, и я наконец, сумел рассмотреть прямо перед собой неясные контуры человеческой фигуры. Она была прозрачна и едва видима, но приложив максимум усилий, я узнал в ней своего недавнего знакомца. Он стоял в шаге от меня и насмешливо наблюдал за моими потугами выполнить такое несложное задание.
«Как ты это делаешь?» – только и сумел пробормотать я, гася нарастающую тревогу.
«А что тут делаю я? – следом пронеслась в голове своевременная мысль, - вместе со мной на огромной заброшенной территории сейчас обитают полсотни озверевших громил, лишенных сострадания, и чудной призрак, умеющий менять плотность и превращаться во все агрегатные состояния. Отсюда надо валить, пока кто-нибудь из присутствующих не открутил мне голову.»
«Помоги мне, Серафим, - неожиданно попросил призрак, - просто подскажи, что со мной.»
Глава 9.
Я охотно бы задал Пашке пару сотен вопросов относительно его странного состояния, и я даже придумал первый из них, но неожиданный новый звук отложил мое интервью на потом. На территории санатория снова царило оживление, сопровождавшееся неясным гулом. Нашу беседку от жилых корпусов отделяла неширокая лужайка, с которой открывался прекрасный обзор на местность. Возле ближнего коттеджа, от которого остались только стены, я отчетливо рассмотрел густую темную массу, состоявшую из наших секретных обитателей. Все они, словно повинуясь негласной команде, стекались в тень старого корпуса, негромко переговариваясь между собой. В их настроении и дальнейших планах сомневаться не приходилось. Даже с такого расстояния были хорошо видны их злобные оскаленные рожи и крепко стиснутые кулаки, готовые вломить любому, кто окажется на их дороге.
«Как они выбрались? – пробормотал я, глядя на увеличивающуюся в размерах толпу, - судя по внешнему и внутреннему виду их апартаментов, оттуда сложно уйти в любое время. И почему они появились днем, Пашка? Обычно их прогулки начинаются под покровом ночи, я прав?»
Призрак юриста молчал, тоже не зная, как реагировать на явление.
Тем временем, толпа множилась, заполняя собой всю прилегающую к корпусам территорию. Девушка Динара упоминала примерное количество злобных уродов, называя весьма скромную цифру. Здесь тварей было больше в разы, они ползли со всех направлений, и я, не видя другого выхода, одними губами прошептал:
«Как нам попасть к воротам, Паша?»
Реакцию призрака я видеть не мог, однако в его голосе явно слышалось отчаяние.
«Их нет, Серафим – тут же отозвался он, - после той негаданной проверки Афанасий перестраховался и сделал все возможное, чтобы территория стала максимально защищенной от подобных визитов. Я несколько раз пытался сбежать отсюда, но неизменно натыкался на глухие стены. Я не знаю, как их отыскать.»
Положение становилось незавидным. Если эти бандерлоги почуят наше присутствие, то разорвут нас на кусочки просто ради развлечения. Пашка рассказывал мне во время той познавательной экскурсии, что они подчиняются словам, однако, я смотрел на небритые тупые хари и очень сомневался в данном утверждении.
«Они не послушают тебя, - прочитав мои мысли, отозвался мой невидимый коллега, - для них существует только один человек, которому они подчиняются. В твоем брате они видели божество, на которое реально молились. Я видел однажды, как он потребовал одному из подопытных раскроить себе руку. Просто, в порядке эксперимента. Огромный кряжистый мужик, на фоне которого местный идол смотрелся невнятной куклой, послушно саданул по ладони отточенным ножом, чтобы спустя минуту радостно продемонстрировать результаты Серафиму Филипповичу. Получив заслуженную похвалу, мужик удовлетворенно ухмыльнулся и сел обратно в свой угол, чему-то улыбаясь и обтирая об штаны кровоточащую ладонь.»
«Серафим Филиппович это я, - раздраженно рявкнул я, впрочем, не слишком повышая голос, - запомни это. К вашим этим фокусам я не имею никакого отношения!»
Мне было дико слушать подобное от малознакомого человека о вечно правильном и безупречном Степане. Мне снова стало казаться, что Пашка приукрашивает реальность, поскольку Степан так сделать попросту не мог.
«Впрочем, это стадо иногда могло послушать Афанасия, - не обращая внимания на мои ремарки, продолжал Павел, - все остальные являются для них целью, которую надо уничтожить.»
Пока Пашка развлекал меня рассказами об особенностях местного досуга, толпа явно что-то задумала. Укрываясь в тени корпуса, серые фигуры выстраивались в длинные ряды, готовясь к походу. В чем оболваненные мужики видели свою цель, я придумать не мог. Нас им заметно не было, возможно, вовсе и не мы были итогом их сборища, но в любом случае, любое наше лишнее движение тут же обратит на себя их внимание.
«Если спуститься обратно к берегу и немного пойти вдоль воды, - решил сменить тему Павел, - можно попасть к дальним корпусам и попробовать отсидеться там. Меня все равно не видно, я отвлеку этих отморозков, а ты беги, Серафим. После, если ничего не случиться, я постараюсь составить тебе компанию.»
И не дожидаясь моих ответных фраз, отчаянный правовед шагнул из тени беседки.
«Подожди! – остановил я его, - давай попробую я. Все же Степан моя копия, и тупорылые бандерлоги не заметят подмены божества.»
На мое весьма дельное предложение я получил ощутимый пинок в грудь и едва удержался на ногах.
«Не дури, Сима, - прошипело из пространства, - я знаю, как строить диалоги с этими неандертальцами. К тому же эти идолопоклонники могут заметить оттенки звучания.»
В любом случае, разрабатывать новые идеи не было времени. наша перепалка привлекла внимание толпы, и она, замерев на минуту, как по команде развернула рожи в сторону двустенной беседки.
Пашка повернулся лицом к бандитам и проорал, надрывая легкие:
«Эй вы, обезьяны! Проваливайте в норы или идите нахрен!»
Обезьяны заволновались, озадаченные сложным выбором, и неожиданно двинулись на звук. Пашка стоял в тени, и при должном усердии было нетрудно разглядеть его едва заметные контуры.
«Выйди на солнце, идиот…» - бесполезно прошептал я, понимая, чем может закончиться эта встреча.
Первые ряды уверенно зашагали к лужайке, увлекая за собой остальных. Пройдя большую часть залитой солнцем площадки, авангард группировки неожиданно смешался, остановился и, развернувшись, рванул обратно, по дороге выкрикивая непонятные ругательства. Те, кто шел за ними следом, не успели среагировать на маневр и оказались лицом к лицу с соплеменниками. Почуяв в них нешуточную угрозу, вторые ряды навалились на дезертиров и от души принялись накидывать им кренделей. Тупые исполнители чужой воли, почувствовав себя нереально оскорбленными действиями соратников, принялись возвращать гостинцы, интенсивно работая кулаками. Все это действие сопровождалось угрозами, руганью и сливалось в один непрерывный гул.
«Ты чего не сбежал? – неожиданно расслышал я вполне мирную реплику, - я старался, между прочим, исключительно для тебя.»
Пашка был непостижим в своих полярных эмоциях. Еще вчера он наверняка не отказался бы увидеть меня в ревущей толпе в качестве добычи, а сегодня не жалея сил, пытается меня спасти.
Я не успел ему ответить, поскольку на лужайке массовая драка приобрела новые оттенки. Участники событий один за другим выпадали из процесса, странным образом забывая о поставленных задачах и валясь мешком на густую траву. При этом они самым замысловатым образом изгибались, корежились, изрыгая проклятья и разрывая одежду в клочья. Ревущая толпа была безоружной, хоть и весьма решительно настроенной. Вряд ли они смогли бы прикончить друг друга только при помощи кулаков. Те, кому посчастливилось остаться стоять на ногах, безжалостно затаптывали упавших, после чего падали следом, и вскоре вся лужайка была завалена бездыханными трупами.
«Ну вот, все разрешилось само собой», - пробормотал Пашка недоуменно. Мне показалось, что в его голос закрались нотки неподдельного страха. Но, может, мне это только показалось. Убедившись, что подкрепления не будет, я медленно зашагал к месту потасовки. Что в это время делал мой невидимый друг, я сказать не мог, поскольку был занят единственным вопросом, что на самом деле вызвало массовую гибель подопытных образцов.
Лужайка представляла собой удручающее зрелище. Повсюду валялись в причудливых позах чудовищного вида особи разного возраста, разной комплекции, но объединенные общей идеей. Даже сейчас, когда жизнь покинула их, уродливые рожи продолжали транслировать чистую ненависть, направленную неизвестно на что. Помимо неясной идеи, их роднили пугающие симптомы, очевидно и ставшие причиной массового мора. С оскаленных рож, рук и других открытых частей тела свешивались рваные красноватые ошметки, бывшие когда-то их кожным покровом. Внешне это напоминало термический ожог в одной из заключительных стадий, однако наверняка утверждать это было неправильно. Я видел эти туши до того, как их скосил неведомый недуг, и могу поклясться, что мужиков, здоровее, чем эти, мне видеть не приходилось.
Увлеченный медицинскими наблюдениями, я упустил из вида еще один факт, о котором мне напомнил мой неизменный сопровождающий.
«Чем это так воняет, Серафим?» – пробормотал юрист, и до меня, наконец дошло, что внушительная лужайка, до краев заваленная трупами, буквально тонула в волнах удушливого смрада. Такие миазмы издают тела, находящиеся на последнем этапе разложения, пролежав в теплом помещении значительное время. Эти трупы несколько минут назад были живее всех живых и весьма резво скакали по лужайке.
«Пойдем отсюда, Сима», - прохрипел Пашка и издал очень характерный звук, прощаясь с обедом. Я не стал спорить с несчастным призраком и почти последовал его примеру, когда нашу компанию разбавил еще один участник.
«Что тут происходит?! – минуя приветственную часть, вопил Афанасий Феоктистович, самым мистическим образом появившись из-за корпусов. – что с ними? Как вы допустили это, Серафим Филиппович?! Почему вы не остановили их?»
Генеральный продолжал причитать, бегая вдоль самого края лужайки и поминутно взмахивая руками. В чем-то я его понимал. Если верить всему, о чем говорил мне Пашка, то нетрудно догадаться, Афанасий Феоктистович потерял сейчас самые качественные образцы своих противоправных экспериментов.
Солнце медленно скатывалось к горизонту, тени становились длиннее, воздух – прохладнее, а неугомонный юрист – заметнее. Однако эти очевидные факты обходили стороной переполошенного управленца, продолжавшего горестно причитать над утраченным.
«Уберите это, Серафим Филиппович! – наконец став серьезным, приказал генеральный, - закопайте их куда-нибудь, пока на эту вонь не сбежалось полдеревни. Действуйте, Серафим!»
Чтобы исполнить начальственное предписание, мне потребовался бы месяц, а то и больше, и поэтому я, стараясь сохранить максимум выдержанности, предложил Афанасию Феоктистовичу альтернативный вариант.
«Пригоните пару экскаваторов, - проговорил я, как бы отказываясь от возложенной миссии, - пусть сделают это быстро и качественно.»
Мне не было жаль алчных любителей быстрой наживы. Они знали, что солидные гонорары не выплачивают за здорово живешь, к тому же, кто знает, чем могло все обернуться, случись им выбраться за территорию «Дубравушки».
Глава 10.
Разумеется, никаких экскаваторщиков прижимистый Афанасий Феоктистович вызывать не стал, и нам с ним пришлось утилизировать последствия экспериментов самостоятельно. Как выяснилось, продуманный генеральный просчитал и такой вариант развития событий, поскольку заранее подготовил помещение для, как он выразился, «неликвидных остатков». Таким помещением стал очередной подвал, прокопанный под самым дальним корпусом, вероятно, тем самым, где Пашка предлагал мне пересидеть битву. Сам Пашка в сокрытии улик участия не принимал, но неизменно крутился рядом, вполголоса выражая все свои соображения по поводу происходящего.
До темноты мы перетаскивали гниющие неликвидные остатки в сырые стены, а когда лужайка, наконец, опустела, генеральный директор, пыхтя и отдуваясь, вручил мне тяжелую бутыль с непрозрачной жидкостью, предлагая продезинфицировать территорию.
«Активнее, дружок, не нужно, чтобы сторож пронюхал о наших маленьких развлечениях», - напутствовал меня толстый тип и, пыхтя, скрылся с глаз.
Все, чему я стал свидетелем и невольным участником, напоминало мне плохо отрепетированный фарс, настолько неправдоподобным казался мне отыгранный сюжет. Разумеется, я исполнил волю толстого управителя, не придумав еще, как реагировать на все увиденное. Неотвязный юрист по-прежнему крутился поблизости, помогая мне в ликвидации последствий. Теперь он воздерживался от язвительных комментариев, стремясь побыстрее расквитаться с заданием. Залив мутной жижей обезображенную лужайку и выкинув тару за стену корпуса, я отправился в домик, едва сдерживая рвотные позывы. Пашка увязался следом и без церемоний попросился ко мне на постой.
«Я раньше жил в этом домике, - рассуждал он, подстраиваясь под мой шаг, - там у тебя есть все удобства и даже горячая вода. Если ты разрешишь мне немного ею воспользоваться, то станешь крутым парнем!»
Я решил побыть крутым парнем некоторое время, тем более, нам обоим требовался хороший душ.
В свете тусклой электрической лампочки Пашка выглядел как обычный человек, худой, лохматый и невероятно грязный. Он скинул изгвазданные вещи в угол и принялся наводить красоту, постепенно превращая небольшую комнатку в филиал общественной бани. Когда вода залила большую часть пола, а над моими собственными вещами нависла угроза затопления, правовед посчитал, что приблизился к идеалу и процедуры прервал. Он с неудовольствием покосился на сваленный в углу вонючий ком и глубоко вздохнул. То, что некогда было его одеждой, сейчас выглядело устрашающе и к дальнейшему использованию не рекомендовалось.
«Нет ли у тебя какой-нибудь майки, что ли? – несмело озвучил очевидное растерянный Пашка. – после всех этих манипуляций мои вещи стоит смело выкинуть.»
Вещей у меня было немного, но, порывшись в сумке, я отыскал майку с длинными рукавами и бросил ее юристу. Пашка коротко кивнул, выражая благодарность и принялся натягивать обновку прямо на мокрую шкурку. То, что произошло дальше, вызвало у меня долгий истерический ржач, сменившейся неподдельной тревогой. Мой обновленный и чистый гость, облаченный в новье, вдруг пронзительно взвизгнул и принялся стаскивать обратно только что надетую майку. От его неловких и суетливых движений некрепкая материя расползлась по швам, но этот факт не вызвал ни тени досады на раскрасневшейся роже странного правоведа. Он вертелся волчком, хлопая себя ладонями по плечам, груди и животу и непрерывно визжа. Когда наконец он остановился, я сумел рассмотреть на его смуглой коже яркие расползающиеся пятна, напомнившие мне термические ожоги. Тут же как по команде перед глазами возникли пугающие картины недавнего побоища, но, к счастью, Пашка миновал следующую стадию, постепенно приходя в себя и возвращая себе прежний вид.
«Что с тобой? – пробормотал я, не зная, как реагировать, - ты обжегся?»
Вопрос звучал крайне глупо, обжечься майкой Пашка никак не мог, но тем не менее, несчастный Евагрин недоуменно кивнул и вопросительно уставился на меня.
«Что не так с твоей майкой? – пробормотал он, - сквозь меня как будто пропустили электрический разряд.»
Мой врачебный долг требовал провести хотя бы поверхностный осмотр, однако, стоило мне приблизиться к несчастному бедолаге, как тот, очевидно, не желая медицинского вмешательства, шумно рухнул на пол и причудливо изогнувшись в сложной позе, неожиданно затих.
До утра я просидел около Пашки, прислушиваясь к его едва различимому дыханию. Когда в широкое окно прокрались первые утренние лучи, скрюченная у стены фигурка стала терять привычные очертания, растворяясь в дневном свете. Вместе с ней растворялась и вонючая куча, сваленная в углу. Наблюдая за этими превращениями, я внезапно пришел к мысли, что скорей всего все дело в том самом излучении, которому подвергся мой незадачливый друг. Под воздействие чудо-лучей попали и Пашкины шмотки, которые вместе со своим хозяином тоже приобрели суперспособность игнорировать ультрафиолет. Именно поэтому обычная ткань вызвала такую пугающую реакцию у моего необычного приятеля. Было бы неплохо поспрашивать об этом самого автора таинственного эксперимента, однако санаторий «Дубравушка» был начисто лишен всех примет цивилизации и связи со внешним миром. Мой телефон годился только как средство для подсвечивания заросших бурьяном тропинок и дозвониться до Степана был не способен.
Пашка, а точнее его невнятный контур, созданный солнечными лучами, неловко завозился на сыром полу, приподнялся и уставился на меня в немом изумлении. Как только воспоминания прошлой ночи вернулись в его прозрачную голову, Павел Викторович негромко хмыкнул и потянулся за оставленной в углу одеждой.
«Выходит, теперь я буду таскать этот ужас до конца времен? – брезгливо кривясь, пробормотал он и натянул на себя непрезентабельные наряды. – может есть какой-нибудь способ отыскать ему замену?»
Завершив утренний моцион, Пашка пригладил ладонью густые лохматые волосы и снова вопросительно уставился на меня.
«Что ты собираешься делать со всем этим?» – озвучил он новую мысль.
Вопроса я не понял и принялся рассказывать гостю о планах на это утро.
«Я спрашиваю, как ты собираешься объясняться с законом, Сима? – безжалостно уточнил юрист и, уловив мое недоумение, охотно пояснил. – как ни крути, то, что произошло вчера на территории «Дубравушки» никак нельзя назвать несчастным случаем. Об этом тебе скажет любой эксперт, решивший всунуть нос в это дело. Это массовое убийство, произошедшее в результате незаконных экспериментов, в которых ты принял самое деятельное участие. Ах, да, это был не ты, конечно, все время забываю о твоем близнеце. Но даже то, что ты с таким воодушевлением стаскивал «неликвидные остатки» в сырой подвал, делает тебя соучастником. Ты должен был отказаться, Сима. Ну или в крайнем случае, донести до соответствующих структур информацию о тайных деяниях. Почему ты этого не сделал, Серафим Филиппович?»
Павел Викторович выглядел весьма эпично в мятых грязных джинсах и заляпанном грязью свитере, рассуждая о высоких материях. К тому же сквозь него отчетливо просматривался интерьер разоренной комнаты. Разумеется, в чем-то он был прав, мне не стоило соглашаться на все эти авантюры, да вот только выбора у меня особо не было. Если бы Афанасий Феоктистыч заподозрил бы меня в революционных настроениях, кто знает, не отправился бы я следом за неликвидным товаром? Мне не были известны масштабы его возможностей.
«Ты прав, - после долгого молчания пробормотала тень, - выбора у тебя, действительно, не было. Думаю, тебе не стоит привлекать внимание шефа явным неповиновением, кто знает, чем он может ответить»
Возвращаться в подвальный офис отчаянно не хотелось, но становиться объектом изучения мутного директора не хотелось еще больше, и я, натянув вещи и кое-как пригладив отросшие волосы, отправился на работу. Афанасий Феоктистыч встретил меня на пороге моего кабинета и недовольно пробормотал, осуждающе покачивая толстой головой:
«У нас есть неделя, чтобы исправить ситуацию, - заявил он, не желая вдаваться в подробности. – то, что сделали вы вчера, недопустимо и катастрофично. Материал был почти готов, нам оставалось обговорить детали, касающиеся финансовой стороны вопроса, вы же понимаете, о чем я, Серафим Филиппович? И вот сейчас нужно все начинать сначала! Мне едва удалось уговорить… Впрочем, довольно лирики! Приступайте, Серафим. Теперь, зная алгоритм, дело пойдет гораздо быстрее, мы должны успеть. Не подведите меня, дружок!»
Обозначив корень проблемы и дав зеленую улицу, Афанасий важно уплыл к себе, оставив меня теряться в догадках. У меня было несколько минут, чтобы признаться генеральному в своей полной неосведомленности, но я почему-то кивнул в знак согласия и тоже направился в рабочую келью. Не успел я погрузиться в молчаливое созерцание выключенного монитора, как из-за двери донеслись звуки суеты и тревожного беспокойства. На мгновение в мою голову заглянула мысль о внезапно нагрянувших гостях, плановых проверках и прочих радостях. Однако, как выяснилось, панику создал Афанасий Феоктистыч, не прибегая к помощи посторонних лиц. Он метался из одного кабинета в другой, по дороге причитая о чем-то небывало важном и значимом. Когда его немного отпустило, я узнал, что вместо недели, которою отмерял мне генеральный несколькими мгновениями ранее, у меня есть пара-тройка минут, в течение которых я обязан набрать группу испытуемых, провести с ними необходимую обработку и представить результаты на суд и контроль некоему мистеру Джинжиру. Кем был на самом деле неведомый господин, я выяснить не успел, поскольку тот самым мистическим образом уже оказался на территории санатория. Афанасий, распахнув пламенные объятия, поспешил навстречу важному гостю, бросив на меня короткий многозначительный взгляд.
Господин напомнил мне сухой раскрошенный сучок, горделиво и несгибаемо перемещающийся по крутым лестницам нашего офиса. Афанасий сыпался мелким бесом, стараясь угодить надменной желтой роже, на которой намертво застыло презрительно-отчужденное выражение.
«Прошу обратить внимание, - торжественно провозгласил генеральный, взмахивая толстой клешней в мою сторону, - это наш мозг, так сказать, наш интеллектуальный центр! Подобранные образцы слушают команды этого человека, безоговорочно исполняя каждый озвученный сигнал. Уже через три месяца мы будем готовы предоставить вам первую партию образцов на тестирование, так сказать.»
Мистер Джинжир скривил и без того уродскую рожу и, делая над собой усилие, изрек на чудовищном русском:
«Как я посмотреть образцы, Аффанассий?»
«Никак», - хотелось ответить мне, но глянув на помертвевшую физиономию своего генерального, я решил промолчать.
Афанасий любезно затолкал палкообразного господина к себе в кабинет, а сам, улучив минуту, прошипел мне прямо в ухо:
«Делайте, что хотите, Серафим, хоть сами играйте роли всех послушных идиотов вместе взятых, но, если Джинжир заподозрит обман, нам с вами придется несладко. Это не просто слова, дружок, поверьте мне со всей искренностью. Действуйте, голубчик, я постараюсь задержать его с полчаса!»
Часть 2
Глава 11.
Я мог бы воспользоваться любезным предложением и сделать так, как я действительно хотел. Оставаться на территории «Дубравушки» становилось неинтересно, а учитывая недвусмысленную угрозу от генерального, то и опасно, однако мои желания никак не совпадали с моими возможностями. На протяжении последних трех недель я с завидной регулярностью обходил окрестности, рассчитывая обнаружить те самые ворота, через которые попал сюда полтора месяца назад. Пашкины рассказы об их исчезновении я все еще ставил под сомнение и упрямо обшаривал дорожки и заросли, но после очередного рейда я был вынужден признать правоту юриста. В день моего приезда я запомнил высокий забор, выложенный из грязного силикатного кирпича, рассыпающегося от времени, однако сейчас по всему периметру чертов санаторий окружала гигантская бетонная стена, гладкая и совершенно новая. Кем и, главное, когда было возведено такое массивное ограждение, оставалось для меня ребусом со звездочкой.
«Сима, о чем говорил этот тип?» – расслышал я отчетливое, стоило мне оказаться возле отсутствующей двери офисного корпуса. Пашка терпеливо поджидал меня снаружи, очевидно, не решаясь теперь бесстрашно разгуливать по административным катакомбам.
«Тип желал познакомится с образцами лично, - невесело хмыкнул я, - но к сожалению, вчера я лишил его этого счастливого шанса. Так, во всяком случае, можно было понять Афанасия, когда он отдавал мне свое очередное распоряжение. Теперь я должен собрать эту банду обратно и наделить ее участников суперспособностями тупить и подчиняться. Помоги мне, Паша. Может, ты подскажешь, где по-быстрому отыскать полторы сотни дебилов?»
Про источник дебилов Пашка сказать ничего не мог, зато охотно поведал мне щемящую историю о палкообразном типе, являвшемся основным спонсором и денежным мешком для суперпроекта.
«На самом деле, я не думаю, что тип отстегивает бабло из своего кармана, - вздохнул юрист, - но то, что за ним стоит солидная организация, очевидно. Ты же видел ведомости? Это официальная их часть. Есть еще черная касса, где фигурируют тоже весьма приличные суммы. Афанасий жадный, но еще он тупой, поскольку никак не желает понять, что желтый тип однажды потребует строгого отчета о капиталовложениях, поэтому тянет время, желая высосать побольше. Раньше тип приезжал сюда только однажды, когда Афанасий решал организационные вопросы. Тогда я стал свидетелем их беседы, в результате которой генеральный выпросил сумму на развитие. Он проехал по ушам благодетеля, расписывая, какой огромный штат сотрудников необходим ему для достижения идеальных результатов, сколько технического оснащения требуется для реализации проекта. Тип охотно соглашался, улыбался и дружески жал загребущие ручонки управляющего. На деле Афанасий решил ужать производство и штат до трех единиц и создал минимум необходимого. Остальное, я так понимаю, осело в его кармане. Я не люблю давать советы, но тебе скажу, вали отсюда, приятель, пока тип не затеял познавательную экскурсию и не стал задавать вопросы.»
Сказать было проще, чем сделать, это я понял, когда решил последовать Пашкиному совету. Без затей добравшись до монструозного забора, я задрал голову, любуясь на его край, и отчетливо понял, что без спецснаряжения мне не обойтись, если я хочу оказаться по ту сторону стены. Совершенно ровная, гладкая поверхность не оставляла нам ни малейшего шанса, а спонтанное решение делало затею глупой и бессмысленной.
«Но ведь желтый тип как-то попал в эту чертову «Дубравушку»? Не принесло же его попутным ветром?! – бормотал я, бесполезно отыскивая пути отступления. – как меня вообще угораздило вляпаться в эту историю?»
Продираясь сквозь густые заросли, я невольно прислушивался к невнятному Пашкиному бормотанию, и постепенно панические мысли о текущем моменте отползали на второй план. Неотвязный правовед странным образом отвлекал меня от открывающихся перспектив и вносил в наше бесцельное скитание некоторое разнообразие.
«Вот что самое удивительное, Сима, - усмехаясь, откровенничал он, ломая ветки, - я, когда ту беседу вашу услышал, про облучение, ударную дозу и все такое, знаешь, о чем подумал в первую очередь? Правильно, о бабах. Только потом до меня дошло, что даже при самом благоприятном раскладе, вряд ли мне теперь придется бегать на свидания. Ну вот сам представь, подхожу я знакомится или там еще что, а от меня только голос. Какая нормальная девчонка согласиться с пустотой трепаться? Вот то ж! Да и потом, я хату снимаю в доме, битком набитом пенсионерами всех мастей. Ну представь, здороваюсь я на площадке с бабкой какой-нибудь, а она тут же в обморок хлопается, поскольку опять же, меня не видит. Одни неудобства от этой невидимости. Может, лучше мне тут остаться, а? Может, попаду снова под какие-нибудь потоки и верну себе былую красоту, как считаешь?»
«А ты не здоровайся, она и не хлопнется, - рассудительно отозвался я, желая поддержать беседу, - а вообще, бабки они выносливые и любопытные, а насчет девчонок… Думаю, любая согласится поболтать с привидением, разве такое каждый день встретишь? Так что, давай, приятель, придумай лучше нам план побега, без потерь для организма. И потом, Паша, беседу ту я не вел, запомни уже, тем более, как я понял, твоя невидимость - это единственная твоя проблема, ведь я прав? Иначе разговор про девчонок был бы неактуален.»
Пашка со значением вздохнул, но тему развить не успел, потому что вместо ответа негромко выругался, с шумом обваливаясь в густую траву. Я обернулся и тоже прибавил пару крепких фраз, поскольку причиной Пашкиного падения стала невнятная куча, при внимательном рассмотрении, оказавшаяся обычным человеком. Незнакомец неловко приподнялся и в замешательстве уставился в пустоту.
«С вами все в порядке? – вежливо поинтересовался он, глядя на кучу смятых листьев и обломанных веток.»
«Да, не беспокойтесь», - отозвались ветки, а незнакомец негромко хмыкнул.
«Так я и думал, - пробормотал он, обращаясь к самому себе, - это не могло пройти без последствий.»
После чего обернулся ко мне и негромко поинтересовался:
«Выискиваете новых жертв, любезный? Не трудитесь, вашими стараниями здесь больше никого не осталось, а те, что еще не успели сбежать или сдохнуть, к опытам не годятся. Я не знаю, как объяснить вам этот феномен, но уж поверьте мне на слово, товарищ.»
Речь незнакомца была грамотной, правильной, выдавая в нем человека образованного, но все же в его интонации что-то настораживало. Я хотел было поинтересоваться, что он делает тут, в кустах, как вдруг перед глазами всплыла картинка из моего первого дня пребывания на территории санатория. Та фигура, принятая мной за огромную собаку, опирающуюся на массивные передние конечности, отчаянно напомнила мне моего сегодняшнего негаданного собеседника.
«Кто вы такой?» – вырвалось у меня прежде, чем я придумал более подходящую случаю фразу. Незнакомец снова усмехнулся и косясь на моего невидимого спутника, пожал плечами.
«Я не смогу сказать вам любезный. – охотно отозвался он, - И, если вы вдруг спросите меня, как я попал в это чертово место, и как оно называется, я тоже вам не отвечу. Не потому, что не желаю поддерживать с вами разговор, а по причине банальной неосведомленности. Прошу меня извинить.»
Незнакомец замолчал, а я наконец-то сумел хорошенько его рассмотреть. Он был еще довольно молод, возможно, моих лет, но в его взгляде сквозила усталость, вызванная многими знаниями и тревогами. Я мог бы назвать черты его лица правильными и весьма приятными, если бы опять же не выражение ослепительно синих глаз. Оно делало привлекательное лицо надменным и снисходительным и лишало всякого желания поддерживать с его обладателем любые диалоги. Парень решил поддержать их сам.
«С кем вы беседовали, пока ползли сквозь заросли, Серафим Филиппович? – равнодушно поинтересовался он, вглядываясь в пустоту, - неужели ваши собственные опыты и исследования так сказались на ваших гениальных мозгах? Если это так и есть, позвольте не выражать вам сочувствия.»
Я мог бы долго и обоснованно оправдываться перед надменным господином, приводя массу аргументов в свою защиту, однако мне было безразлично его суждение, и я ограничился только ничего не значащей фразой:
«Мысли вслух, уважаемый, не обращайте внимания.»
Нашу милую беседу прервал звук голосов, источник которых угадать было несложно. Мои коллеги уверенно и неумолимо приближались к дальнему корпусу, о чем-то оживленно беседуя. Впрочем, оживленно беседовал там только один. Толстый Афанасий изо всех сил пытался произвести впечатление на сухую щепку, размахивая руками перед его лошадинообразной физиономией и поминутно обхватывая собеседника за тщедушные плечи. Смысл и направление этого монолога оставался за кадром, но было нетрудно догадаться, что непостижимый Афанасий снова разводит господина Джинжира на бабки.
«Почему вы не присоединитесь к ним? – глухо пробормотал парень, не поворачивая ко мне головы, - ведь вам же интересно, что еще потребует один негодяй от другого негодяя? Это же деньги и почет, и множество выгодных предложений. Почему вы не с ними, Серафим Филиппович?»
Потому что я не имею к ним никакого отношения, потому что мне неинтересны перспективы и преференции, потому что не я проводил те чудовищные опыты. Хотелось сказать мне, но меня опередил мой незаметный собеседник.
«Отвяжитесь от Серафима, приятель, - раздался из пустоты мягкий и напевный голос, - он знать не знает ни того типа, что сейчас проглотил лом и упивается своим финансовым могуществом, ни толстяка Афанасия, тупого и недалекого жадину, верящего в добрых покровителей. То, что произошло в подвалах два года назад, произошло по вине совсем другого человека, запомните это!»
Незнакомец негромко вскрикнул и заозирался по сторонам, зачем-то хлопая себя по карманам суконной куртки.
«Вот как! – наконец с философской грустью заключил он, - браво, товарищ ученый, значит вы пошли еще дальше в своей науке и изобрели говорящее ничего, играющее роль вашего поверенного. Похвально, Серафим Филиппович. А я вот вспоминаю ваши первые опыты, тогда те несчастные, которых вы ловили, тоже знать не знали, какая участь им уготована. Впрочем, пусть это останется на вашей совести.»
Мы могли бы наслаждаться выкладками нашего печального собеседника и дальше, если бы на дорожке не показались новые персонажи. Внешне они мало чем отличались от мистера Джинжира, однако вместо деловых костюмов на их палкообразных фигурах красовалось нечто вроде военной формы. Они негромко о чем-то посовещались между собой и мгновенно растворились по площадке, теряясь в густых кустах. Незнакомец разом замолчал, подобрался, косясь на меня, и решительно зашагал прочь, делая мне знак следовать за ним. Бравые вояки явно кого-то искали, и не нужно быть профессором психологии, чтобы угадать, кого именно. Незнакомец уверенно двигался вдоль стены, и было заметно, что дорога ему хорошо знакома, и что он преследует вполне определенную цель. Кусты скрывали нас от поисковой группы, и давали нам возможность без потерь добраться до очередного корпуса, самого разрушенного из всех.
«Куда вы нас привели? – настороженно пискнул мой «поверенный», - что это за строение? Откуда оно тут взялось?»
Очевидно, что за два года невидимых скитаний Пашка умудрился облазить все корпуса, изучая особенности местной архитектуры. Этой развалюхи в списке его побед не значилось, и он закономерно заволновался. Наш немногословный проводник только качнул головой и ловко нырнул в стены, чудом сохранившиеся во времени и пространстве. Я уже привык к тому, что в каждом корпусе существует некий секретный подкоп, лаз или подвал, заботливо оборудованный дальновидным Афанасием, поэтому не слишком удивился очередной неприметной двери. Там, за ее непрочной поверхностью скрывался вырытый вручную лаз, больше имевший сходство с огромной норой.
«Милости прошу в мое скромное жилище», - усмехнулся наш спутник и гостеприимно отступил на шаг, предлагая войти.
Как выяснилось из весьма обрывочных реплик гостеприимного хозяина, этот лаз он прорыл себе сам, однажды счастливо сбежав из страшного подвала, набитого неадекватными соседями. На самого беглеца опыты почему-то не оказали должного действия, оставив нетронутым его спокойный сдержанный нрав и разумность суждений.
«Я назвал их несчастными, - неожиданно хмыкнул он, морщась от воспоминаний, - но они такими не были. Они были весьма довольны жизнью, сидя по углам и обговаривая чудовищные по своему содержанию планы. Со временем в их стаде выявился вожак, на которого равнялись все, и который принялся озвучивать революционные идеи, направленные на руководство санатория. Поначалу я прислушивался к их речам и даже думал, что эти планы – оправданная месть за вмешательство в их жизнь. Однако, очень скоро убедился, что это далеко не так. Они были созданы ненавидеть и убивать, и это было их единственной целью. Я не знаю, что преследовали вы, создавая чудовищ, но определенной цели вы достигли. Страшно видеть сильное озлобленное быдло, страшнее вдвойне - видеть тупое озлобленное быдло. В тот день, когда им удалось выбраться на свободу, они распланировали пересечь границы санатория и захватить местную деревушку. Кто-то один озвучил эту идею, остальные подхватили, и она заполнила их оболваненные мозги. Хорошо, что ваш опыт удался не до конца. Это спасло деревушку от погрома.»
Хозяин замолчал, рассматривая свои невзрачные апартаменты. Мне неожиданно стало интересно, сколько времени потратил наш незнакомец, создавая себе это жилище. Сходство с норой, возникшее в первую минуту, усилилось, стоило нам втиснуться в совершенно темный земляной мешок с тщательно утрамбованными стенами, полами и потолком. Разумеется, ни о каких удобствах в виде мебели, речи не шло, с норы было достаточно и того, что она могла вместить в свои пространства одного взрослого человека, оставив ему при этом немного свободного места. Хозяин странного жилища, представившийся нам Игнатом, оказался весьма невзыскательным мужиком, способным продержаться в спартанских условиях довольно длительное время.
«Это лучше, чем ежедневно слушать нелепые заговоры и гневные реплики, - усмехнулся он, прочитав мои мысли, - к тому же большую часть времени я провожу на улице, наблюдая за складским корпусом и администрацией. Правда, время от времени мне приходится возвращаться в тот подвал. Приходилось… Озлобленные интервенты могли заметить мое отсутствие и заподозрить в сговоре. Им безразлично, против кого будет этот сговор, главное, это могло бы послужить им новой целью для массовой ненависти. Иногда я совершаю набеги к местной столовой, где меня кормит любезная девушка Динара. Она никогда не спрашивает меня о моем полулегальном существовании, и я весьма ей за это признателен. Думаю, она испытывает ко мне что-то вроде симпатии, хотя в этом я могу ошибаться.»
Я, в отличие от Игната, склонностью к аскетизму отличался не слишком, мне было откровенно некомфортно сидеть на земляном полу в кромешной тьме, к тому же в норе заканчивался кислород. Если один взрослый мужик мог продержаться в этих условиях целую ночь, то для троих нора была явно маловата. Пашка, видимо, разделял мои размышления, поскольку, не переставая возился, подыскивая себе удобную позу. Наконец, он не выдержал и виновато пробормотал, обращаясь к Игнату:
«Я же все равно невидимый, можно я подожду снаружи?»
Игнат почти весело рассмеялся и милостиво разрешил покинуть наше общество, нисколько не обижаясь на Пашкину реакцию.
«Разумеется, идите, - усмехнулся он, - даже если бы вы сияли огнями, как новогодняя елка, те люди в военной форме скорей всего вас не заметили бы. Им нужны не вы, Паша, поэтому идите, но молчите при случае про наше убежище!»
Пашка облегченно выдохнул, поднялся на ноги, собираясь последовать совету Игната и внезапно пошатнулся, наваливаясь на меня. В первую минуту я подумал, что нехватка кислорода так сказалась на Пашкином самочувствии, однако в следующее мгновение понял, что ошибся в выводах. Земля, на которой мы сидели, неожиданно просела под общим весом, медленно сползая вниз и увлекая за собой утрамбованные стены импровизированного жилища. В считанные мгновения на нас обрушились слои земляной насыпи, накрывая всех троих с головой.
Глава 12.
«Сима… - сквозь рев крови в ушах донесся до меня невнятный Пашкин шепот, - Сима, ты жив? Отзовись дружище…»
Я прислушался к ощущениям и с удивлением понял, что да, я жив и даже относительно здоров. Этим открытием я хотел поделиться с Пашкой, но с ужасом понял, что не могу сделать ни единого движения, поскольку до самых глаз засыпан землей. Я промычал что-то невнятное и тут же почуял, как чьи-то руки принялись раскидывать тяжелую сырую грязь, лежащую на мне толстым слоем. Когда я обрел способность дышать и говорить, то увидел, что вместо преисподней, где ожидал оказаться, лежу на довольно гладком полу, что повсюду все еще кромешная тьма, и что мои братья по несчастью находятся неподалеку.
«Где мы?» – прошептал я и сделал попытку приподняться.
«Мы все еще под землей, - расслышал я шепот Игната, - но здесь все же хотя бы можно свободно дышать. Поднимайтесь, если сможете, нужно уходить отсюда. Вот только, куда, я сказать не могу.»
Ориентироваться в подобных условиях, действительно было непросто, к тому же мы трое не знали, на какую глубину утянули нас земляные потоки, и в какой стороне находится лаз в нору. Скорей всего, от той норы сейчас ничего не осталось, да и прорывать дорогу обратно смысла не имело. Наверняка непрочные стены корпуса обрушились следом, и сейчас на месте развалин рыскают те самые люди в форме.
Пошатываясь, я поднялся на ноги и тут же ощутил, как кто-то из моих невольных спутников крепко вцепился в мою руку.
«Если мы собираемся двигаться в полной темноте, будет лучше держаться ближе друг к другу, - раздался прямо передо мной глухой голос Игната. – пойдемте, Сима, Павел идет в шаге от меня, я слышу его сопение.»
Целую вечность мы двигались в полном молчании по довольно широкому земляному коридору, бесполезно всматриваясь в кромешную тьму. Чем, а главное, когда завершится это опасное путешествие, никто из нас троих сказать не мог, а вести досужие беседы о важном и вечном желания не находилось. Скорей всего, продуманный Афанасий прокопал еще один подвал, через который незаметно покидал пределы санатория, и в который мы так неосторожно рухнули. На наше счастье, своды перехода были укреплены чем-то вроде бетонных перекрытий, и это вселяло надежду, что наша дорога однажды чем-нибудь завершится. Я не стал делиться своими соображениями с попутчиками, поскольку был не уверен, что мы закончим свой маршрут, минуя очередное секретное логово тайной партии злобных результатов научных экспериментов.
В какой-то момент я понял, что больше не слышу осторожных уверенных шагов Игната, идущего впереди.
«Игнат…» - негромко позвал я и тут же неожиданно зажмурился, ослепленный ярким светом, прорвавшимся сквозь тьму. На долю секунды я подумал о чудесном причислении нашего спутника к иным мирам и святом вознесении, однако все оказалось гораздо прозаичнее. Прямо передо мной показалась ровная круглая дыра, сквозь которую в темный тоннель проникал неяркий дневной свет, после кромешного мрака показавшийся мне ослепляющим. Глубоко вздохнув, я шагнул навстречу свету и, вывалившись из трубы, оказался на берегу широкого искусственного канала. Повсюду царила тишина, пустота и полумрак. Я обернулся, отыскивая своих спутников, но вместо них увидел несколько перевернутых лодок, потемневшую от времени резную скамейку и сырой тяжелый песок, щедро насыпанный вдоль бетонного парапета. На другом берегу высилось несколько многоэтажных зданий, вполне целых и явно обжитых. Очевидно, я оказался прав, земляной лаз был и в самом деле секретным выходом из «Дубравушки». Теперь я мог без сомнений поделиться наблюдениями, но вот только благодарных слушателей поблизости не находилось. Мои спутники странным образом исчезли, оставив меня в замешательстве пялиться на невнятные очертания незнакомой местности. На всякий случай я заглянул в широкую трубу, из которой только что выбрался, однако кроме ошметков сырой паутины, ничего в ней не увидел - Пашка вместе с Игнатом растворились словно по волшебству. Поозиравшись по сторонам в поисках пропажи, я прошелся вдоль берега, внимательно рассматривая окрестности и прислушиваясь к внешним звукам. Все выглядело обитаемым, относительно ухоженным и в меру аккуратным. Вот только тех, кто поддерживал красоту территории, обнаружить мне не удалось. Когда мои глаза немного привыкли в дневному свету, я понял, что на дворе стоят ранние сумерки, солнце давно скрылось за домами, и было бы неплохо прямо сейчас определиться с планами на грядущую ночь. Ничего похожего на дорогу, по которой я больше месяца назад мчался за сказочными гонорарами, я не находил, да и в целом, место, где я оказался, виделось мне незнакомым и вызывало много вопросов. Многоэтажки и множество магазинов, приютившихся вдоль широкой набережной, несомненно являлись частью городских пейзажей, однако сами горожане, обычно в любое время суток толпящиеся на улицах, почему-то отсутствовали. Город, если это был именно он, выглядел пусто, тихо и настораживающе. Я отряхнулся от налипшего на штаны песка, придал себе максимально респектабельный вид и наудачу негромко пробормотал: «Игнат, Пашка, куда вы пропали?» После чего медленно побрёл по длинному мосту на другой берег канала. По мере моего продвижения вперед росла моя тревога и неосознанное сожаление о внезапной потере моих спутников. Я не мог назвать их близкими друзьями, а учитывая Пашкину всестороннюю «симпатию» ко мне и гневные речи в мой адрес надменного Игната, они оба едва ли могли быть мне приятелями, но такое их отношение было оправданно, и вселенских обид не рождало. Сейчас я бы с удовольствием послушал любого из них, лишь бы не быть одному. Когда большая часть пути была пройдена, а до противоположного берега оставались считанные метры, за моей спиной раздалось напевное и знакомое: «Куда мы идем, Сима, и что это за место такое?»
От внезапности прозвучавшего вопроса я резко притормозил и, развернувшись, уткнулся в незримую преграду. Преграда недовольно фыркнула, неразборчиво ругнулась и пробормотала:
«Осторожнее, приятель, смотри, куда идешь.»
Совет был, несомненно, своевременным, однако, сколько бы я ни вглядывался в пространство, последовать ему никак не мог.
«Куда же мне смотреть? – усмехнулся я и новое беспокойство прокатилось в голове. – Пашка, ты почему не отзывался все это время? Сейчас вечер, к тому же солнце давно уже скрылось с глаз, почему я тебя не вижу? И куда делся Игнат?»
Обрадованный встречей, я озвучил еще десятка полтора вопросов похожей тематики, и на каждый из них Пашка отзывался непривычным молчанием.
«Я и сам не понял, как это произошло, - расслышал я невнятный знакомый голос, после того, как замолчал сам. – я выкатился из той трубы следом за тобой и думал, что Игнат тоже маячит где-то поблизости. И потом, что там случилось, возле выхода? Откуда там возник этот свет? Я уж было решил, что мы ненароком набрели на инопланетян.»
Сейчас мне тоже больше не казалось правдоподобным мое первоначальное объяснение той яркой вспышке. Какой бы кромешной не была тьма, по которой мы ползли, нынешние сумерки никак не могли ослепить меня, те потоки были слишком яркими для царящего здесь полумрака. Пашка, не дожидаясь трансляции моего видения ситуации, продолжал бормотать что-то про Игната и его пространные рассуждения о текучести времени.
«Когда же ты успел послушать его мудрые речи? – усмехнулся я, - надменный господин молчал всю дорогу, только пыхтел и изредка вздыхал, сохраняя полное безмолвие.»
Пашка неловко осекся на полуслове, будто раздумывая о целесообразности продолжения диалога, и вдруг на что-то решившись, быстро проговорил:
«С того момента, как я потерял свою видимость, я стал замечать странные штуки. Я стал слышать, как люди разговаривают сами с собой. Ну, то есть, я думал, что слышу их эти разговоры, но потом выяснилось, что я научился читать их мысли. Не всех, разумеется, и не всегда, а только в периоды моих сильных эмоциональных потрясений. Игнат, например, всю дорогу думал о слоистости времени и сожалел, что не до конца изучил какие-то там потерянные записи. Мне было интересно узнать, о какой слоистости он говорит, но также мне было неловко задавать ему уточняющие вопросы. Получается, он тоже что-то вроде ученого. Но вот его размышления показались мне немного наивными, как будто он цитировал детские книжки про машину времени и разные там приключения. Такие вещи не должны всерьез интересовать взрослых людей, я так считаю.»
Пока мой прозрачный спутник делился сокровенным, мы успели пересечь мост и теперь шли вдоль набережной, выложенной широкими ровными плитами, равномерно присыпанными землей. Набережная быстро кончилась и сменилась бездорожьем, временами разбавленным довольно свежими утрамбованными пятнами сырого песка.
«Где же люди? – озвучил мою навязчивую мысль внезапно разговорившийся призрак, - и почему тут такое странное освещение?»
Пашкины слова наконец-то заставили меня обратить внимание на особенности местной иллюминации. Повсюду струился тусклый коричневатый свет, источник которого мне определить не удалось. Фонари отчетливо не горели, окна и витрины магазинов радовали темными пугающими провалами, и что давало такой инфернальный оттенок оставалось загадкой. Наше бесцельная прогулка позволила мне сделать еще одно любопытное наблюдение. Все, что в этом городе могло назваться тротуаром, проезжей частью или парковой дорожкой было тщательно, качественно и равномерно засыпано песком. При этом, под его ровным слоем угадывались вполне современная плитка, асфальтовые покрытия и другие модные приспособления для общественных дорог. Над дверью одного из тех самых магазинчиков, что в бессчетном количестве толпились вдоль тротуаров, я разглядел огромные круглые часы, извещающие всех желающих о наступлении обеденного времени.
«Ого, - восхитился мой спутник, тоже заметив монструозный циферблат, - всего два часа?! Получается, мы шлепаем в полумраке больше часа, думая, что скоро наступит ночь, а на дворе белый день? Хотя, судя по пейзажам, не такой уж он и белый, а может тут наступила ночь, и мы поэтому так и не встретили никого из местных, а часы попросту остановились?»
Строить предположения показалось мне делом непродуктивным, и я, прервав непривычно болтливого спутника на полуслове, решительно толкнул дверь, вваливаясь в крохотный магазинчик, торгующий сушеной рыбой.
«Добрый день! – вежливо обратился я сразу к двум теткам, ожидающим за длинным прилавком покупателей. Не знаю, что именно рассчитывал я увидеть в этом магазине, но обычный вид обычных продавщиц меня почему-то люто разочаровал. Я был не любитель вступать в долгие беседы с продавцами частных магазинов, тем более, что вся информация и так была расписана рядом с товаром. Однако мне было неловко торчать столбом в пустом зале, и я решил проявить заинтересованность.
«Почем рыба?» – выдал я первое, что пришло в голову, а невидимый Пашка за моей спиной тихо хрюкнул. Одна из продавщиц тут же оживилась и, отлепившись от прилавка, принялась знакомить меня с перечнем цен и услуг. Цены меня приятно поразили, а если быть честным до конца, с них я попросту обалдел. Вязанка довольно аппетитной воблы стоила всего пару монет, а огромный копченый лещ оценивался теткой в три монеты. Для вида я порылся в пустом кармане и с сожалением пожал плечами, демонстрируя финансовую несостоятельность. О каких монетах шла речь, я уточнять постеснялся и, вежливо попрощавшись, протиснулся к выходу, предварительно выпихнув наружу застывшего в дверях Павла.
Потом мы зашли еще в несколько подобных лавчонок и везде нашему вниманию предлагалась рыба разных форм, видов и состояний. Когда за дверями десятого по счету магазина я увидел подвешенных на толстые железные крюки туши рыбин неведомой породы, мой интерес к местной торговле угас, сменившись невнятной тоской.
«Паша, - обратился я в пустоту, - я хочу увидеть сайку хлеба. Обычную, завернутую в целлофановый пакетик, но можно и без пакетика. Рыба мне осточертела, почему ее тут столько много?»
Оптимистичный юрист тут же выдвинул предположение, что очевидно, мы выползли из трубы в сторону какого-нибудь края, промышляющего рыболовством. Тем более, что все эти лавки натыканы вдоль канала.
«О чем ты там бормочешь, парень?» – прервал беседу хриплый голос, раздавшийся откуда-то сбоку, и я с изумлением увидел сидящего на бетонном парапете мужика. Это был первый прохожий, встреченный нами за три часа блужданий по местности. Мужик с явным интересом рассматривал меня, непонятно усмехаясь и поминутно сплевывая на землю. Я обрадовался возможности поболтать и вежливо поклонился незнакомцу.
«Не обращайте внимания, - привычно затянул я, - просто мысли вслух. Не подскажете, где нам найти магазин, где продавали бы что-то, кроме рыбы? Например, хлеб или конфеты. А если вы назовете нам адрес алкомаркета, то я скажу вам спасибо.»
Мужик странно напрягся, слушая мои вежливые реплики, но агрессию проявлять не стал и с расстановкой произнес:
«Ты про что, парень? Я знать не знаю ни про какой алкомаркет или как его там. А в вот ежели тебе рыба не по вкусу, ступай в центр, там мясные лавки, может быть этот товар тебе приглянется!»
Речь мужика сочилась сарказмом и отдавала легким оттенком пренебрежения, что никак не вязалось с его простоватым нарядом и добродушной физиономией. Он еще поухмылялся, поплевал и отправился по своим делам, аккуратно переставляя ноги в стоптанных башмаках. Я не стал комментировать полученную информацию, пожалев только о том, что не успел выяснить у неприветливого гражданина о таинственных монетах и способах их приобретения.
«Тут в паре кварталов площадка обвалилась, - тут же отреагировал на мои сожаления всезнающий юрист, - работы край непочатый, а рук не хватает, совсем молодежь обленилась, лишнего шага не сделает!»
Я вопросительно уставился в источник звука и едва сдерживая рвущийся наружу ржач, потребовал конкретики.
«Я случайно влез к нему в мозги, - виновато прозвучало в ответ, - сам не понял, как у меня это получилось. Так вот, все его размышления сводились к сожалению о больных ногах, мешающих заработать копеечку. Так он думал, и я не мог не воспользоваться этой информацией.»
Непостижимый правовед оказался прав. Через два перекрестка нашему взору открылась чарующая картина коллективной стройки. Приглядевшись, я сообразил, что стройкой мероприятие было не назвать, поскольку группа рабочих в ярких оранжевых жилетах закидывала лопатами довольно просторную площадь, напомнившую мне о городских массовых развлечениях и праздниках. Местами площадь просела, образовывая ямы, и в задачу рабочих входило эти ямы заровнять.
«Подходи, парень, не стесняйся! – крикнул один из работяг, заметив мой интерес, - вон там в кузове бери инвентарь и присоединяйся!»
Бригада явно не справлялась, поскольку имела в своем составе всего пять человек. Я пожал плечами и направился к кузову, внутренне надеясь, что в этот раз обойдется без сюрпризов. Пашка шлепал рядом, но жилет брать не стал, опасаясь непредсказуемых последствий. Потратив на довольно утомительную однообразную работу больше четырех часов, я без сожаления вернул инвентарь на место и рухнул на бетонный блок, переводя дыхание. Павел вежливо присел рядом, стараясь привлекать меньше внимания, но тут же был вынужден уступить место тучному мужику, приготовившемуся опуститься прямо на незадачливого правоведа.
«Спасибо за труд, парень! – со значением произнес рабочий и протянул мне раскрытую ладонь в знак благодарности. – эх, рук не хватает, ну да ничего, все лучше, чем с этими извергами сражаться!»
«Сражаться с извергами?» – переспросил я, думая, что речь идет о проделках местной администрации.
Мужик как-то странно поглядел на меня и покачал головой.
«Как мы быстро все забываем, парень, - задумчиво проговорил он и тяжело вздохнул, - впрочем, ты выглядишь молодо, вполне возможно, что тот ужас случился до того, как ты увидел свет.»
Рабочий снова замолчал, а я принялся рыться в памяти, воскрешая обрывки исторических событий, случившихся до моего рождения. По всему выходило, что самые значимые и жуткие из них никак не предполагали моего личного участия. Проведя ревизию в мозгах, я вопросительно уставился на недавнего коллегу, ожидая продолжения повествования.
«Они тогда возникли как-то внезапно, вот поди ж, ты, столько лет прошло, а как будто только вчера эти недолюди терроризировали весь мир! - охотно начал мужик знакомить нас с историческими фактами, - Сначала их замечали в небольших поселениях и принимали за местных хулиганов. Те небольшими группами громили местные магазины, устраивали драки и пропагандировали беспорядки и неподчинение законам. Их действия пресекали и тут же забывали про невнятков, не принимая их за угрозу. А зря. Через какое-то время их банды выросли в разы, а их действия стали представлять реальную опасность. Теперь они собирались весьма внушительными группировками, врывались в дома, грабили и выкрикивали лозунги, содержание которых оставалось за пределами понимания очевидцев. Отморозкам хотелось то всеобщей свободы, то вольницы, то жесткой диктатуры, а в какой-то момент они решили, что им обязаны подчинятся все. Они попирали все общепринятые нормы морали и права, придумывая свои собственные законы, тупые и абсурдные, за неисполнение которых жестоко наказывали. Быдло тупое и ограниченное – страшное дело, парень. Быдло, чувствующее всестороннюю поддержку и полную безнаказанность – страшно вдвойне. А ведь ему подпевали все, кто напрямую не сталкивался с их проделками. Мир разделился на два лагеря, с одной стороны злобным обезьянам присваивался титул героев и вечных страдальцев, битых за идею. В их поддержку выпускались значки и плакаты, на майках особые умельцы рисовали всякие символы, дублирующие лозунги невменяемых обезьян. Мир сходил с ума, препятствуя самым адекватным уничтожать эту нечисть. Им высылали продовольствие, деньги и оружие. Оружие, парень! Представь на минуту, что буйному пациенту психоклиники вручили огнестрел и выпустили погулять. Представил? Так вот этот пугающий сюжет на фоне происходящего тогда, смотрелся детской пасторальной иллюстрацией. Твари месили всех без разбору – своих, чужих, друзей, врагов. Их сторонники умиленно радовались и хлопали в ладоши ровно до того момента, пока озлобленные создания не ощутили полное могущество и не двинулись в сторону своих «друзей и поклонников». Тупые бандерлоги, правда, не грабили своих покровителей, они придумали альтернативный способ задолбать наивных сочувствующих. Они селились в их домах, не находя себе труда объяснить подобные решения, и беззастенчиво пользовались всем, до чего могли дотянуться их загребущие лапы. При этом они не уставали лить слезы о несправедливости и жестоком непонимании и притеснении их великих идей. В чем заключались эти идеи, бандерлоги предпочитали молчать, очевидно, сами не слишком разбираясь в вопросе. Твари умели здорово мимикрировать, по мере надобности обретая формы или безвинно обиженных, или жестко озлобленных. Сторонники и поддержатели лили слезы вместе с ними и подкладывали им в тарелки куски пожирнее. Когда все куски кончились, а бандерлоги остались, группа поддержки забила тревогу. На вежливые просьбы покинуть их гостеприимные дома, бандерлоги хрюкали и бились в истерике о все той же несправедливости мира. Понимание того, что от навязчивой плесени быстро избавиться не удастся, пришло слишком поздно, и вот тогда появились первые звуки о необходимости нового супермощного оружия. Поговаривали, что эти самые твари были выведены искусственно, с чем я, парень, склонен согласиться. Уж слишком мало было в них обычных человеческих черт. Внешне они, правда, выглядели, как люди, но это было единственное качество, роднившее их с представителями человеческой расы.
Сроки на изготовление противоядия отводились слишком ограниченные, твари множились и ширились, а надежды на то, что они исчезнут однажды естественным путем, таяли с каждым днем.
Я не ученый, парень, поэтому не скажу, что легло в основу этого оружия. Возможно, в его состав входили некие компоненты, способные разнести на молекулы чистое зло, во всяком случае, когда его все же применили, от бандерлогов не осталось и следа. Мы выжгли их, приятель, вместе с их слезливыми идеями и тягой к собирательству и попрошайничеству. Мир выдохнул, но через некоторое время, стало понятно, что проблемы еще не закончились.»
Рассказ получился довольно складным, однако сколько бы я ни старался, никак не мог вспомнить ни одного упоминания о бесчинствах и беспорядках глобального масштаба, не говоря уже о применении столь грозного оружия. Возможно, словоохотливый собеседник немного приукрасил события, добавив в историю трагизма.
«Их было слишком много, парень, - угадав мои сомнения, продолжил мужик, - поначалу они подчинялись приказам, исходящим сверху, вот кто там управлял ими, я не скажу, да только ходили слухи, что они слушались только одного, того, кто разрабатывал им их преступные маршруты. Что там преследовал этот негодяй, заставляя грабить народ и уничтожать безоружных, теперь неведомо никому, поговаривают, тот их правитель был свихнувшимся идиотом, но опять же, это только слухи. Его власть над гамадрилами оставалась недолгой, в один прекрасный день они разорвали на куски своего благодетеля и вырвались на свободу. Несколько лет неуправляемые твари держали в страхе целый свет, своими выходками взрывая мозг тем, кто еще был способен адекватно мыслить. Мы выжгли их, как я и говорил, да вот только всего не просчитали. Сначала некоторые ученые обратили внимание на резкое снижение температуры воздуха и списали это на какие-то там природные катаклизмы, рассказывая обывателям про атмосферные аномалии. Обыватели слушали вполуха и постепенно возвращались к мирной жизни. Словом, паника поднялась не от этих слов…»
Что стало причиной паники мы с Пашкой так и не узнали, поскольку к нашему собеседнику подошел еще один работяга и предложил забрать оплату. Мужик, тут же забывая про мое существование, бодро поднялся и зашагал к серой кибитке, бывшей, видимо, кассой предприятия.
Глава 13.
«Ты чего-нибудь понял? – вполголоса поинтересовался Пашка, когда огромный работяга застыл возле вагончика, подсчитывая наличку. – о каких бандах он говорил? Может, в период становления российского бизнеса какие-нибудь местные группировки не поделили территорию? И их порешили свои, применив огнестрел? Такое часто случалось как раз в те года, когда ты еще ходил в детский сад. А кстати, сколько тебе лет, Серафим?»
Я тоже ничего не понял из не в меру эмоционального рассказа тучного дорожника и просто пожал плечами, не зная, как отреагировать. В школе я был невнимательным учеником, а память имел весьма посредственную, поэтому не мог в деталях воссоздать картины далеких и смутных девяностых.
«Пойдем домой, Паша, - поднялся я с ледяного бетонного бруска, - скоро стемнеет, нужно отдохнуть.»
В какой стороне искать мне тот самый дом, в который я приглашал притихшего юриста, было неведомо. Мне на память пришло мое путешествие к санаторию, длившееся по моим скромным подсчетам полночи, из чего я делал вывод, что без транспорта до дома нам так просто не добраться. Я мысленно давно попрощался со своей старенькой легковушкой, оставленной за высоким забором, и теперь не сдержал грустного вздоха.
«Давай заберем оплату, - понял по-своему мои страдания оптимистичный юрист, - и попробуем снять гостиницу. А утром что-нибудь решим.»
Полученных денег нам не хватило бы арендовать даже место у теплотрассы, а про гостиничные удобства можно было смело забыть. Я с тоской смотрел на пять выданных мне монет, номиналом в рубль каждая, и думал о грабительской эксплуатации труда наивных граждан. Мою тоску оборвал вездесущий Павел Викторович, без затей вырвав из моих рук честно заработанное за четыре долгих и утомительных часа.
«Ты чего?» – пробормотал я, пытаясь отжать свое, но пять монет надежно растворились в цепких Пашкиных руках. Его способности открывали нам многие двери, но воровать я был не приучен с детства и поэтому привлекательную мысль тут же отбросил без особого сожаления.
«Посмотри, - предложил Пашка, и в моих руках оказалось половина суммы, - тебе ничего не напрягло в самих этих деньгах?»
Я повертел в пальцах вернувшиеся монеты и удивленно присвистнул. Рублевые кругляшки выглядели как будто немного больше давно привычных, но не это вызвало во мне замешательство. По краю каждой монеты аккуратными серебристыми цифрами было выбито: 2055год.
«Что это значит? – снова озвучился нетерпеливый Пашка, - на всех пяти написано одно и то же. Не может быть, чтобы на монетном дворе так жестко ошиблись. Надо оставить этот артефакт на память, дома покажу друзьям, поржем.»
Нужно до того дома еще добраться, хотел сказать я и неожиданно почувствовал необычайную усталость. Она навалилась на меня со всех сторон и отчаянно требовала отдыха. Я был готов улечься спать прямо под этот самый бетонный блок, сидя на котором я узнал о чудовищных последствиях чьего-то слишком смелого эксперимента. Ссыпав в карман три монетки, оставшиеся от грабительских Пашкиных налетов, я молча двинулся по тротуару, засыпанному сырым песком. В голове ворочались обрывки услышанной истории, выстраиваясь в весьма узнаваемые цепочки. Пока я не пришел ни к какому выводу, оставив это занятие на следующее утро.
В связи с тем, что город был нам незнаком, как добраться до дома мы не знали, а на пятки нам наступала осенняя ночь, нами было принято решение переночевать в ближайшей подворотне. Решение было так себе, ночевать на улицах было для меня в новинку, но других вариантов не придумывалось. К слову, несмотря на поздний час, на дворе продолжали висеть все те же таинственные сумерки инфернального оттенка. Нас повсюду окружали высотки, магазины и административные здания, однако их окна продолжали оставаться темными и пустыми.
«Проблемы с электричеством?» – выдвинул версию притихший призрак юриста.
Версия критики не выдерживала – в городе таких проблем не наблюдалось, во всяком случае, редкие огоньки жилых квартир радовали нас своим наличием. И все же оставалось ощущение пустоты и неустроенности, несмотря на довольно респектабельный вид местности. Возле одного из подъездов мы заметили еще одного горожанина, точнее горожанку, одиноко сидевшую прямо на ступеньках крылечка.
«Привет, красавчик! – глухо поприветствовала она, когда мы с Пашкой подошли поближе. – чего дома не сидится? Чего бродишь, как неприкаянный?»
Девушка была достаточно молода, но ее суждения и интонация были наполнены мудростью веков и пониманием вечной истины. Я хотел было поинтересоваться адресом какой-нибудь ближайшей ночлежки, но девушка опередила меня и предложила вариант получше.
«Если тебе некуда идти, можешь обратиться к гуманитариям, там вполне мило, хоть и жутковато. Я и сама ночевала там пару раз, когда мать уезжала на освоение. Дома одной страшно.» – девушка негромко усмехнулась и снова уставилась в пространство постигать дзен. Слова, сказанные незнакомкой, казались понятными, если слушать их по отдельности, в контексте же ее фраз они таковыми быть переставали и требовали уточнения.
«Ну ты чего, с Луны свалился? – без особого удивления пробормотала барышня, с интересом рассматривая мою запылившуюся рожу, - «Гуманитарная поддержка населению» существует последний десяток лет и ни у кого недоумения не вызывает. Она и основана-то была с целью накормить и обогреть основателей. Я вообще согласна с идеей. Ну скажи, когда этим бедолагам вести собственное хозяйство, если, вернувшись из поездки, тут же нужно собираться в другую. А так, хоть есть, где голову приклонить, да и люди там, все не так тоскливо. Очень удобно.»
Пашка, забывая про свою невидимость, не удержался и тоже вклинился в разговор.
«Основателей чего? И почему им так необходимо мотаться по командировкам? И вообще, что это за город такой, есть у него название какое-нибудь?» – бормотал он, игнорируя откровенное изумление незнакомки, проявляющееся на ее миловидном личике по мере озвучивания вопросов.
«Чудной ты, - пробормотала девушка, когда Пашка, наконец, заткнулся, - на два голоса разговариваешь, а самого понятного не знаешь. После уничтожения тех жутких тварей многие земли стали приходить в запустение. Сначала никто не придавал серьезного значения тому, что с каждым годом урожай становился все жиже, смертность выше, а рождаемость и вовсе остановилась на нуле. Когда же изменения стали чересчур очевидны, ученые забили тревогу, да только сделать уже ничего не могли. О причинах, ведущих к катастрофе, выдвигались многие версии, одной из которых стало то самое оружие, избавившее мир от грязи, но как показали исследования, анализы и всякие научные искания, основой катастрофы стали какие-то излучающие потоки, при помощи которых были созданы эти твари. Опыты по их созданию начались еще лет сорок назад, тогда, как рассказывала моя мать, и солнце было ярче, и трава зеленее. Во всяком случае, и трава, и солнце имели место быть. Все держалось в строжайшем секрете, никто и подумать не мог, к чему могут привести так называемые научные разработки. Вот скажи, красавчик, на кой черт было вообще разрабатывать этих тварей. Их я не застала, ну если быть точнее, ни разу не видела. Мне повезло, конечно, а вот тем, на чьи территории они проникали, пришлось не сладко. Мы с матерью сбежали на юг, когда все это началось. Ну а после мать стала ездить на освоение территорий, тех, что сейчас стоят пустыми. Раньше они принадлежали целым странам и государствам, ну а сейчас это совершенно дикие площади без людей и цивилизации. Экспедиции изучают состав почвы, проводят анализы, словом, пытаются возродить все к нормальной жизни.»
Девушка говорила складно, грамотно, и при желании можно было бы послушать страшные истории немного дольше, но от усталости моя голова отказывалась воспринимать новую информацию. В конце концов барышня сжалилась над нами и все-таки назвала адрес бесплатной ночлежки. «Гуманитарная помощь» располагалась совсем рядом, во дворе соседней многоэтажки и выглядела как обычный торговый павильон, оснащенный терморегулирующими приборами. По обеим сторонам просторного зала были расставлены узкие столы с чашками и тарелками, с которых любой желающий мог набрать себе халявных харчей. «Своеобразный шведский стол», - пробормотал я, направляясь к еде. Оголодавший Павел Викторович, забыв о манерах и воспитании, принялся запихивать в рот аппетитные куски, хватая их руками прямо с тарелок и совершенно не заботясь о том, какое впечатление он производит со стороны.
«Пашка, - пробормотал я, подтягивая к себе пластиковую одноразовую тарелку, - подумай о несчастных гражданах, вынужденных наблюдать, как куски мяса сами собой растворяются в небытие. Не привлекай внимания. Тем более, нам еще неизвестно, что за мир нас окружает. С тварями более или менее понятно, их больше нет, но есть последствия, о которых нам известно не все.»
В ночлежке было вполне комфортно и никакой жути, о которой говорила нам наша безымянная собеседница, не чувствовалось, к тому же предложенное угощение оказалось весьма аппетитным. Однако, несмотря на такие чудесные условия, просторный зал выглядел пустым. В самом дальнем углу примостилась пара прилично одетых граждан, о чем-то увлеченно переговаривающихся между собой, и это были все посетители «Гуманитарной помощи»
«Куда вообще подевалось население города? – гипотетически поинтересовался Пашка, вольготно разваливаясь на широкой металлической кровати. – не может быть, чтобы все рванули на освоение. Кстати, Сима, ты что-нибудь понял про это самое освоение? О каких территориях шла речь?»
Я понял только одно. Монеты, заработанные нами на устроительстве площадки, были самыми настоящими, никто и не думал прикалываться, выбивая на них таинственную дату, а земляной лаз, в который мы рухнули, привел нас во время, на тридцать лет опережающее наше собственное.
«Ты хочешь сказать, мы попали в будущее? – снисходительно усмехнулся прагматичный юрист, - так не бывает, Сима. Или бывает только в книжках. Наверняка, этому скоро найдется какое-нибудь прозаическое объяснение. Возможно, утром мы узнаем, что стали участниками телепроекта «Не самый херовый апокалипсис», или чего-то вроде того. Спи, Сима, время покажет.»
Глава 14.
Вопреки своим собственным советам, Павел Викторович долго крутился на широкой жесткой койке и тяжко вздыхал. Было заметно, что он сам не верил в то объяснение, которое выдвинул некоторое время назад, и сейчас отчаянно пытался избавиться от навязчивых мыслей.
«Сима, - негромко позвал он, делая первую попытку, - неужели вы с братом настолько похожи, что Афанасий не заметил никакой разницы? Ведь было совершенно очевидно, что он принял тебя за Степана и даже не собирался что-то от тебя скрывать. Я хочу сказать, ничего из их общих махинаций.»
Попытка оказалась неудачной, она возродила новый виток пугающих картин и воспоминаний, но я все же отозвался, рассказав ему историю почти двадцатилетней давности. По нашему летоисчислению, разумеется. Тогда, будучи выпускником средней школы, праведный Степушка встретил девушку своей мечты и с головой погряз в новых впечатлениях. От зари до зари он выносил мне мозг рассказами о своей ненаглядной, до тех пор, пока мне в голову не заглянула одна любопытная идея. Дождавшись момента, когда влюбленный Степан вспомнит, наконец, про необходимость закончить школу и примется за учебу, я отправился на свидание к его любимой. Чем я руководствовался в тот момент, сейчас сказать сложно, может быть во мне проснулось то самое чувство братского соперничества, а может меня одолел приступ глобального идиотизма. Но целую неделю, пока Степан грыз гранит наук, я грузил девушку всякими красивыми фразами, разжигая в ее глазах искры симпатии и интереса. Потом я перешел к более решительным действиям и некоторое время ощущал себя героем и победителем. Я погорел на незначительной фигне, не сумев завершить цитату какого-то древнегреческого типа, которую, как выяснилось, очень любил повторять мой более начитанный брат. Степан, разумеется, позже придал моей роже некое разнообразие, от души наградив отличительными признаками и на время лишив меня игр с преображениями и подменой.
Пашка от души поржал над моими мемуарами и в свою очередь поделился своим сокровенным.
«А мне в детстве всегда хотелось стать необычным, – прошептал он, доверительно скрипя койкой во мраке, - чтобы со мной происходили всякие чудесные и занимательные чудеса, и пацаны во дворе бы мне завидовали. Сейчас, разумеется, я так уже не думаю и ничего такого не хочу. Знаешь, Сима, когда та самая необычность наконец-то со мной случилась, я испугался. Ведь я долгое время всерьез полагал, что умер и превратился в призрака. Иногда я и сейчас так думаю. Но теперь я привык к своему невидимому состоянию и даже нахожу в нем некоторую привлекательность. Хотя, если разобраться, неудобств она приносит гораздо больше. Первое время, не поверишь, я даже ходить нормально не мог, все время падал, не видя, куда идут мои ноги, а уж про остальное вообще молчу.»
Пашка надолго замолчал, а во мне вновь шевельнулось что-то похожее на жалость. При всей своей ершистости, Пашка был нормальным парнем, хоть и невидимым, мне от души хотелось бы чем-нибудь ему помочь, но все доступные мне виды помощи казались глупыми и непродуктивными. А как вернуть ему материальное обличие я искренне не знал.
Пока мы с Павлом предавались размышлениям о наболевшем, на опустевшую землю пришел рассвет. О нем мы узнали из появления возле наших спальных мест широкоплечей приземистой тетки, интересующейся нашими свидетельствами. На самом деле неведомое свидетельство тетка требовала только у меня, поскольку Пашка оставался недоступным ее суровому глазу. Как выяснилось из последующей краткой лекции, ночлежка адресовалась только энтузиастам-основателям и посторонних в свои стены не допускала.
«Если вы желаете записаться в экспедицию, - наконец-то перешла к конкретике тетка, - приходите по вторникам и четвергам на площадь. Все необходимое снаряжение вам выдадут на месте.»
После чего потребовала освободить помещение. Спорить с представителями «Гуманитарной помощи населению» желания не возникало, поэтому я скромно извинился, надел штаны и смиренно направился к дверям, прислушиваясь к шагам за спиной. Пашка шлепал за мной следом, но даже в звуке его шагов слышалось глубокое разочарование.
«А ведь я думал, что администратор спрашивала о пропусках на съемки, которые выдаются участникам массовок и прочим статистам. – горестно поведал он, когда мы выползли на улицу, - мой приятель пару раз принимал участие в чем-то подобном и рассказывал о строгом учете и контроле на съемочной площадке.»
Несчастное привидение все еще держалось за свои фантастические идеи и расставаться с ними не желало.
Утренние улицы мало чем отличались от улиц вечерних, за тем исключением, что вчерашние сумерки немного разбавились отчетливым красноватым оттенком. Сейчас я, пожалуй, мог бы сравнить тот самый световой оттенок с красной кирпичной пылью, равномерно рассеянной в воздухе, вот только никакой пыли тут не было. А был тяжелый густой воздух и стойкое ощущение фатальной неизбежности. Впрочем, последняя эмоция могла возникнуть под влиянием категоричной и совершенной пустоты, царящей вокруг.
«Сима, - вновь обозначился мой неугомонный друг, - почему тут так лысо?»
«Как тут? – озадаченно усмехнулся я, - лысо? С чего ты взял?»
Я никогда не отличался особой внимательностью. И никакой не отличался. Поэтому на новое Пашкино наблюдение отреагировал не сразу. Вокруг меня все так же толпились многоэтажные строения, тянулись вдоль засыпанных песком дорог невысокие бетонные бордюры, и в целом все было в какой-то степени привычным и знакомым, ну, не считая полного отсутствия горожан. Но эта местная особенность стала нам известна еще вчера.
«Здесь же совершенно нет деревьев, - устав выдерживать интригу, заявил призрак юриста, - и газонов. И вообще, кругом одни бетонные и песчаные покрытия. Видел ты тут хоть одно деревянное изделие, а, Серафим?»
Я видел лавочку на том берегу канала, старую и полусгнившую, но в чем-то Пашка был прав. Повсюду, куда мог дотянуться мой взгляд высилось и стелилось бетонно-песочное наполнение загадочного мегаполиса. Впрочем, вчерашняя девочка что-то упоминала про бесплодность почвы и освоение диких земель. Возможно, тотальное опустошение территорий произошло именно по этой причине.
«Знаешь, Паша, - признался я, устав перебирать в голове новые данные, - где бы мы не оказались, я хочу домой. Прямо сейчас, и не важно, что в этом Богом забытом месте нет ни одного автомобиля. Я готов идти пешком, лишь бы оказаться от этого чертового места как можно дальше.»
Глава 15.
Пашка всецело разделял стремления и желания Серафима. С той минуты, когда перед его глазами вместо недостроенных корпусов мутного санатория возникли элементы городских пейзажей, его голову не покидала мысль о горячей ванне и широком диване. Несмотря на свою невидимость, он все еще нуждался в элементарных человеческих удобствах и комфортном жилье. Два года скитаний по подвалам и недостроям «Дубравушки» закалили и без того суровый характер господина Евагрина, делая его злым и безжалостным. Так, во всяком случае, хотелось думать самому господину Евагрину, наблюдая за подпольной деятельностью своего бывшего босса. На самом деле, воздействие неведомых лучей внесли в его организм совсем другие коррективы. Пашка теперь чаще уставал, засыпая после совсем незначительных физических нагрузок, а некогда завидная физическая сила и примерная выносливость все чаще подводили невезучего невидимку, вероломно оставляя своего хозяина в самые неподходящие моменты.
Они с Серафимом тащились по однообразным серым улицам таинственного города уже больше пяти часов, бесполезно отыскивая способы покинуть его пределы. Когда на их пути вырос внезапный овраг, изрезанный дождями и ветром, Пашка не выдержал и рухнул прямо на землю.
«Завязывай, Серафим, - пробормотал он, едва переводя дыхание, - до следующей ночи нам до дома не добраться. В этом чертовом захолустье не отыщешь даже нормальной машины, а пешком нам не дойти.»
Серафим в замешательстве остановился и уставился в пустое пространство, похоже так и не привыкнув к мистическим особенностям своего бывшего коллеги. К слову, Павел Викторович за последние несколько дней насмотревшись вдоволь на нынешнего Серафима и проведя сравнительный анализ с тем Серафимом, которого знал три года назад, приходил к выводу, что при всей их внешней идентичности, это все же два совершенно разных человека. Надменный, высокомерный, невероятно умный и малоразговорчивый ученый доктор трехлетней давности, никак не вязался с тем растерянным парнем, что прямо сейчас тупо пялился по сторонам, отыскивая источник звука. Нынешний Серафим Филиппович был прост, как грабли, и наивен, как пятилетний ребенок, и рождал у прагматичного Евагрина полупрезрительную снисходительность. Впрочем, Пашка мало разбирался в нюансах межличностных отношений и научными выкладками особо не заморачивался. Серафим, так и не сообразив, в какой стороне находится его прозрачный попутчик, устало опустился на сырой песок и обхватил руками колени.
«В чем-то ты прав, - пробормотал он, - вот только возвращаться обратно в «Гуманитарную помощь» у меня желания нет, а отправляться на неведомое освоение моего желания еще меньше. Что будем делать, друг Паша? Заночуем под кустом?»
«Вовсе необязательно отправляться в дальние командировки, - раздался над их головами знакомый голос, - вполне достаточно доехать до границ прежних территорий. Там тоже есть чем заняться, уж не сомневайся.»
Пашка от неожиданности подпрыгнул на месте, увидев прямо перед собой их старую знакомую, так обстоятельно познакомившую их с событиями современности. Девушка, разумеется, совершенно не впечатлилась Пашкиной реакцией, полностью сосредоточив внимание на Серафиме. Она рассказывала своему новому знакомому о правилах и нормах, установленных для основателей, а также о тех преференциях, что полагались отчаянным смельчакам. Впрочем, Пашка не сильно прислушивался к их диалогу, занятый своими мыслями. Прямо сейчас перед его глазами плыли размытые круги, сигнализирующие о необходимости сытного обеда. Обед даже в таком странном социуме наверняка стоил денег, кроме того, даже если им удастся отыскать способы наиболее комфортного перемещения до родных пенат, деньги тоже будут необходимы. Находясь во власти практических размышлений, Пашка решительно поднялся и, снова забывая про свои особенности, отчетливо произнес.
«Как же нам попасть в эту командировку, уважаемая?»
Уважаемая пронзительно взвизгнула, оборвав свое повествование на полуслове и смятенно уставилась на смутившегося Серафима.
«Фух! – немного придя в себя, выдохнула девушка, - ну как ты это делаешь, а, красавчик? А попасть туда вообще труда не составит. Через двор найдешь пункт сбора, тебе выдадут все необходимое и в этот же день отвезут на место, по дороге проведя краткий инструктаж. Сложного ничего нет, там и ума-то много не нужно, просто слушай и запоминай. Зато потом месяц можешь плевать в потолок, очень выгодно. Если желаешь, могу тебя проводить, без проблем, красавчик.»
И не дожидаясь Симиного согласия, бойкая дамочка подхватила невнятного собеседника за руку и поволокла во дворы. Пашка, мысленно извинившись перед приятелем, потрусил следом, справедливо полагая, что командировка долго не продлиться, тем более, что особых интеллектуальных показателей для нее не потребуется. По дороге они с Серафимом узнали, что бойкую дамочку зовут Инга, что ее мать ездит в такие командировки последние пятнадцать лет и что девчушке скоро стукнет тридцать пять. Последняя информация вызывала много вопросов, поскольку Инга смотрелась совершенным подростком, тощим, нескладным и весьма симпатичным. Ее густые светлые волосы были коротко подстрижены, усиливая возникшее сходство, а миленькое личико обходилось без косметики. На Серафима девушка впечатления не произвела, по скромному наблюдению любвеобильного Пашки, и, мысленно обозвав бывшего коллегу идиотом, Пашка вновь попытался вклиниться в бесконечные потоки новой информации от девушки Инги.
«Ненавижу свое имя, - откровенничала она, не сводя глаз с похудевшего обросшего лица своего молчаливого попутчика, - моя мать мне все уши прожужжала историей его появления, но одного не учла, что мне совершенно безразличны ее романтические бредни о смелом парне, однажды случайно завернувшим в ее столовку. Сима, ей было всего семнадцать, но это вовсе не оправдывает ее тупоумие!»
Припечатав свое категоричное «Фи», Инга направилась к синей кибитке, где толпилось немного народу.
Оформление, и правда, не заняло много времени. Серафиму сунули в руки сверток со спецодеждой, кожаный мешок с необходимым оборудованием и подтолкнули к стоявшему в шаге от конторки довольно вместительному автобусу. Салон спецтехники оказался оборудован мягкими креслами, маленькими встроенными мониторами и выдвижными столиками, вмонтированными в спинки сидений. Словом, особого впечатления автобус не произвел, кроме, пожалуй, того факта, что в итоге оказался заполненным ровно на треть. Серафим плюхнулся на сиденье возле окна и с ненавистью посмотрел на пустое кресло рядом с собой.
«Какого черта ты лезешь не в свое дело? – гневно прошипел он, сверля глазами обитую искусственной кожей высокую спинку. – чего мы забыли в этой экспедиции, кроме качественного геморроя? И если ты, дорогой Павел Викторович, думаешь, что мы заработаем там много денег, то ты глубоко ошибаешься. Денег мы там не заработаем, поскольку экспедиция рассчитана на энтузиазм населения и полную самоотдачу. Правда, мы тогда сможем месяц тусить в ночлежке, жрать, спать, принимать душ и справлять любые физиологические нужды, не опасаясь сурового контроля. После командировки нас ждет очень ужатая версия оздоровительного санатория!»
Упоминание о санатории всколыхнуло в Пашкиной душе разнообразные эмоции, а информация об отсутствии наличности разом погасила рабочий настрой. Пашка был слишком прагматик, чтобы подписываться на праздные авантюры.
«Прошу прощения, Серафим, - очень серьезно произнес он, проникаясь обломностью момента, - но это все же лучше ночевки по оврагам. И потом, мы на пару недель обеспечены провиантом, крышей над головой, и еще мы приносим обществу ощутимую пользу, не забывай об этом. Кстати, что мы там должны делать?»
Серафим принялся перечислять обязанности, которые, впрочем, уместились в пару пунктов. От участников требовалось собирать образцы почвы и подвергать их сравнительному анализу, результаты которого аккуратно заносить в готовые таблички.
«Ничего сложного, - хмуро заключил он, - как нам и сказала эта чертова Инга!»
Дорога до границ прежних территорий, чем бы они не были, заняла остаток светового дня и прихватила первую часть ночи. На протяжении всего пути Пашка пялился в окно, без особого интереса рассматривая однообразные серые пейзажи, и в какой-то момент подумал о том, что их чудо-машина просто катается по кругу. Когда высотки закончились, и начались поля и степи, Пашка не сдержал удивленного свиста. На всем протяжении открывающегося пространства, до куда хватало не слишком острого Пашкиного взгляда, расстилалось серое, мрачное, лишенное растительности поле, временами разбавленное невысокими холмами. Цвет почвы, которую, как предполагалось, им предстояло исследовать и изучать, резко отличался от привычного глазу и имел отчетливое сходство с рассыпанным сухим пеплом. Все это на фоне вечных сумерек рождало откровенную тоску и множество вопросов. Однако вовсе не тоскливые пейзажи напрягали наблюдательного Пашку. Пока их машина десять часов подряд резво рассекала пространство, призрачный юрист так и не увидел ни одного поселения, ни одного домика или сарая. Не говоря уже о крупных населенных пунктах. Все, что было доступно взору – было нескончаемым полем. Серафим тоже это видел, но Пашка не рискнул делиться наблюдениями со злобным попутчиком, учитывая его подавленное настроение.
Наконец автобус притормозил и, прокатившись вдоль уже привычного серого пространства пару минут, остановился, предлагая всем приступить к своим обязанностям.
Серафим нехотя завозился, разворачивая скрученную в рулон добротную куртку и массивные теплые штаны-комбинезон. Пашка только ухмыльнулся, глядя, как его недовольный коллега натягивает на себя неудобные шмотки. В полном облачении Серафим Филиппович выглядел куклой-неваляшкой, способной только покачиваться из стороны в стороны и глупо усмехаться.
«Пойдем, Паша, - наконец пробормотал он, сменив гнев на милость, - принесем пользу обществу.»
В кожаном мешке Серафим отыскал пять разноцветных пробирок, наполненных разными жидкостями, и несколько пластмассовых емкостей, похожих на игрушечные ванночки. Павел Викторович еще раз хмыкнул и забрал себе предложенный инвентарь. Рассказы непоседливой Инги рождали в живом Пашкином воображении совсем другие картины. Он представлял себе деятельность, полную опасностей, диких монстров и крутых виражей, после которой можно было смело дожидаться внуков и лить им в уши разные дух захватывающие истории. Очевидно, безэмоциональному Серафиму тоже виделось что-то подобное, поскольку он смешно пожал плечами и, неловко наклонившись, зачерпнул образцы породы.
«Да, Пашка, если уж экспедиция, то только такая,» - саркастически пробормотал он, предлагая своему помощнику плеснуть из пробирки на приготовленный материал.
Работать в темноте без специальных приспособлений было неудобно, к тому же ночь обещала быть весьма холодной. Серафим невнятной кучей бродил по отведенному участку, то и дело наклоняясь и черпая ванночками серую пыль. Пашка, ежась от ночного ветра, исправно обливал все разноцветными жидкостями и старательно описывал полученные результаты. Что должно было получится, кроме расквашенной жижи, Пашка не знал, но жульничать не решался. С непривычки работа шла раздражающе медленно, а ее однообразность нагоняла сон, однако они оба терпеливо шагали, собирали и фиксировали, тупея от монотонности.
К рассвету ветер усилился, вынуждая в край продрогшего Евагрина все чаще ронять в пыль осточертевшие ванночки с пыльной субстанцией. Серафим, наблюдая за страданиями напарника, наконец не выдержал, и стащив с себя нелепую куртку, протянул ее в пустоту.
«Оденься, Паш, - пробормотал он, напрочь забывая о реакции призрака на чужую одежду, - сейчас темно, и мы тут одни, никто не заметит бродящую в степи одинокую куртку.»
Обалдевший от холода Пашка, махнул рукой на предосторожности, протянул руку к предложенному и неожиданно ощутил весьма болезненный толчок в спину. От внезапности явления, он не удержался и шумно обрушился в пыльную муть.
«Ты чего?» – пробормотал Серафим и тут же осекся, вглядываясь в неясные ночные сумерки. Очевидно он разглядел то, что стало причиной Пашкиного падения, а может увидел что-нибудь пострашнее, поскольку, не дожидаясь ответных ремарок, нащупал на земле поверженного призрака и, ухватив его за плечи, рывком приподнял на ноги. После чего решительно поволок в сторону автобуса. Пашка не стал сопротивляться, тем более в автобусе было тепло, а бесполезная хрень, которой они занимались битых три часа без перерыва, давно надоела.
В тишине пустого салона Серафим долго молчал, рассматривая сквозь окно неясные картины природы, а Пашка, забив на все обещанные преференции, сладко сопел в неудобном кожаном кресле, свернувшись в немыслимый ком.
Глава 16.
Наутро выяснилось, что для получения всех обещанных пряников, Серафиму было необходимо заполнить за сутки все таблички, которые прилагались к пяти пробиркам. Сурового вида мужик, покорявший необжитые территории пятый год подряд, с едва заметной усмешкой объяснил обалдевшему новичку, что инвентарь выдается ежедневно и рассчитан ровно на сутки, а не на весь период экспедиции, как думал наивный Сима. По истечении которых весь исследованный материал и документацию необходимо обменять на новые бланки и пробирки. Если норма не выполняется, командировка не засчитывается, и участник остается без вознаграждения. Пашка, слушая шокирующие подробности, всерьез опасался, что не в меру терпеливый коллега навешает Паше звезд, как только разговорчивый мужик наконец-то заткнется. Однако, вежливо выслушав новые вводные, Серафим не только не озверел, но даже весьма участливо поинтересовался у несчастного призрака его здоровьем. Евагрин, все еще не веря в удачу и отходчивость коллеги, невнятно пробубнил что-то недоступное пониманию и замер, ожидая закономерной реакции.
«Все, кого мы встречали в том городе, начинали знакомство с исторических фактов о неведомых тварях, - игнорируя Пашкино смятение, вполголоса заговорил Серафим, как будто бы забывая о производственном казусе, - так говорил мужик-строитель, так говорила Инга. Они упоминали не то диких животных, не то потерявших человеческие черты представителях высшей расы, но эти рассказы неизменно заканчивались упоминанием о их полном уничтожении. Вчера, собирая эти чертовы образцы, я несколько раз обращал внимание на мутную тень, мелькающую в темноте. Когда я увидел ее в первый раз, я списал все на воображение и игру света, но в остальные разы я был уверен, что тень самая настоящая. Она не могла оказаться нашими коллегами, поскольку те работали за пять километров от нас и имели весьма внушительные габариты. Эта же выглядела длинной и худой. Он подобрался слишком близко к нам и, очевидно, не заметив тебя, случайно столкнул на землю. Ошибиться я не могу, поскольку зрение имею отличное, ну и вообще…»
Серафим замолчал снова, погружаясь в раздумья, а Павел Викторович, не желая разгонять всякие ужасы, принялся опровергать услышанные новости. Правда делал он это молча, опасаясь вызвать гнев нехарактерно притихшего Серафима.
«Этого не может быть, - думал он, - Серафиму просто показалось, да и где прятаться тем извергам, если на протяжении сотен километров не было ни одного дома, дерева и прочих укрытий. Скорей всего, это воображение сыграло злую шутку, как отражение тех самых красочных рассказов. Да, именно так, по-другому никак.»
Пашкино собственное воображение немного примолкло и неожиданно выдало еще одну мысль, от которой вдоль позвоночника прокатился обжигающий холод.
«Мы закрыли дохлых тварей в глубоком подвале, их не осталось ни одного,» - настойчиво билось в голове и не желало исчезать. Мысль была пугающая и необоснованная, но она не давала покоя и требовала выхода. Евагрин сопротивлялся до последнего, пока наконец охватившая тревога не взяла за горло.
«Сима, - едва слышно начал Пашка, косясь на замершего соседа, - как ты думаешь, то происшествие в «Дубравушке» как-нибудь связано с тем, о чем рассказывали нам горожане?»
Всегда невозмутимый Сима резко побледнел и решительно помотал головой.
«Разумеется нет, Паша, что за странные аналогии?»
Тема была закрыта, но не выяснена, но теперь Павел и вовсе боялся разговорить Серафима, почему-то разом разучившись видеть в нем наивного простака.
Чтобы наверстать упущенное время и обеспечить себе дальнейшее безбедное существование хотя бы на месяц, им двоим приходилось приложить много усилий. Получив новую партию оборудования, Серафим молча принялся заполнять емкости, не отвлекаясь на досужие разговоры и лишние движения. Пашка крутился рядом, как умея облегчая задачу невнимательного приятеля. Он заполнял карточки, ссыпал пыль, сверял результаты и даже однажды сумел вызвать на нахмуренную физиономию приятеля некое подобие улыбки. Днем ветер утих, а воздух ощущался не таким отвратительно холодным, поэтому работа спорилась, дело делалось, а упомянутые Симой страшные тени появляться не желали. Перелопатив подопытный участок, экспедиция двинулась дальше на запад, планируя провести там все оставшееся время. Новая дорога показалась Пашке интересней предыдущей хотя бы тем, что могла похвастаться разнообразием пейзажей. Неповоротливый автобус, тяжело переваливаясь с боку на бок, вкатился на узенькую дорожку, тянущуюся вдоль подножия невысокой горы. Любопытный Евагрин рассмотрел на ее склонах скошенные строения, имеющие однообразный песчаный оттенок. Все они давно вросли в землю, а под влиянием ветра и дождей их некогда замысловатая архитектура приобрела гладкие размытые очертания, почти неразличимые на фоне серой почвы.
Мужики, сидящие в салоне, оживились, вполголоса обсуждая увиденное за окнами. Как выяснилось из их невнятной беседы, автобус катился по территории, на которой были биты последние выродки, в панике сбежавшие к морю. Ну, поначалу они сбежали сюда, вовсе не испытывая панических настроений. Они вломились сюда как настоящие хозяева, планомерно размещаясь по тем самым домикам и пользуясь гостеприимством лояльно настроенных местных жителей. Паника случилась немного позже, когда отморозки почуяли явный дискомфорт и неудобства, вызванные тем самым оружием. Как было на самом деле, источники умалчивали, растворившись в небытие вместе с отморозками, но кое-что выяснить все же удалось благодаря все тем же экспедициям. Оставшиеся твари пытались спастись, бросаясь в бурные волны моря, но и там их настигало грозное возмездие. Сейчас на опустевших склонах работают экспедиции по освоению и восстановлению, и среди их участников еще можно отыскать очевидцев тех событий. Узкая дорожка закончилась, мужики притихли, вновь погружаясь в полудрему.
Серафим невнимательно выслушал разрозненную информацию, равнодушно пялясь в окно, а вот на Евагрина услышанное произвело неизгладимое впечатление.
«Сима, ты слышал? – возбужденно шептал он, теряя осмотрительность, - остались очевидцы, неужели тебе не хотелось бы выяснить об этих отморозках все из первых уст?»
Серафиму ничего такого не хотелось, мало того, на вполне разумное предложение отыскать свидетелей грозных времен, он откровенно скривился и невежливо прошипел, посылая Пашку на известный адрес:
«Я не знаю, что ты хочешь выяснить, Паша. Лучше скажи мне, как нам вернуться в свое время, мне порядком осточертело проводить исследования, к которым я не имею ни морального, ни материального интереса!»
Получив столь категоричную отповедь, Евагрин притих и до самой остановки дальновидно молчал, не желая провоцировать конфликты.
В чем-то Серафим был прав. Что толку бродить по чужому времени, если не имеешь ни малейшего понимания, как вернуться обратно. Впрочем, в Пашкином случае, и то, и другое казалось равнозначно нецелесообразным, учитывая все особенности физического состояния невезучего призрака.
Автобус притормозил возле небольшого палаточного городка, очевидно и являющегося заключительной точкой их нынешнего маршрута. Там, в городке, жили участники еще одной исследовательской миссии, собранной все с той же восстановительно-созидательной целью.
Пашке и Серафиму досталась довольно вместительная палатка, по своему оснащению напомнившая всезнающему юристу вполне комфортабельный дом со всеми удобствами. Разумеется, палатка полагалась исключительно господину Мажникову, как участнику группы, а Пашка, как не имеющей аккредитации и внешнего облика, просочился просто за компанию. Палатка была двухместная, но при желании в ней можно было разместить десяток крупных мужиков без нарушения личного пространства. Серафим, выбрав себе одну из предложенных коек, вольготно растянулся на мягком покрывале и мечтательно закрыл глаза.
«А знаешь, Паша, - пробормотал он, от души потягиваясь, - мне начинает нравится это приключение. Вот сейчас нас накормят обедом, и до следующего утра оставят в покое. Это ли не замечательно. Я вообще не сторонник массовых мероприятий, даже, в тот далекий период, когда непогрешимый Степан приводил в нашу квартирку приятелей и затевал грандиозную попойку, я старался побыстрее смыться.»
«Затевал попойку? – искренне удивился Пашка, осваивая соседнюю койку, - судя по твоим рассказам, твой близнец во времена своей юности был занят только протиранием пыли со своего нимба.»
Серафим многозначительно хмыкнул и неожиданно заснул, сладко всхрапывая и не реагируя на дальнейшие Пашкины расспросы.
Евагрину нестерпимо хотелось жрать, но в отсутствии Серафима ломиться в лагерную столовую Паша не видел смысла. Покрутившись на койке и не находя в себе способности заснуть прямо сейчас, Евагрин выскользнул из палатки и отправился бродить по окрестности, с любопытством поглядывая на ее немногочисленных обитателей. Обеденное время вытянуло из палаток крепких степенных мужиков, явно имеющих отношение к научному сословию, из чего наблюдательный правовед сделал вывод, что это не просто собиратели местной пыли, а больше ее исследователи. Конечно, вполне возможно, что цель миссии заключалась в чем-то более важном, но по объективным причинам это выяснить Пашка не мог.
Столовая научной миссии располагалась в модульном корпусе, и представляла собой довольно вместительное сооружение с крыльцом и разным стационарным оборудованием. Пашка просочился внутрь просто из банального любопытства, поглазеть на ассортимент и более везучих посетителей. От голода сводило кишки, но воровать юрист был не приучен с детства, поэтому все, что он мог себе позволить, это насладиться одуряющим запахом вареного мяса. Меню было довольно скучное, состоящее из мясного жаркого, бульона и рыбных котлет, но и этот ассортимент показался голодному Пашке верхом совершенства. За высоким прилавком полноватая тетка неопределенных лет бойко разливала по тарелкам заказанные блюда, то и дело поглядывая на закрытую дверь в ожидании новых едоков. Пашке, подпирающему косяк, казалось, что грозная тетка видит его присутствие и прямо сейчас выставит его вон. Уходить решительно не хотелось, потому что хотелось есть, и Пашка продолжал надеяться на чудеса. Бросив очередной грозный взгляд на закрытую дверь, тетка уставилась в невидимые Пашкины глаза, и тот невольно вздрогнул, узнав в суровой поварихе вертлявую девчонку, поддерживающую чистоту территории санатория «Дубравушка». Он внезапности узнавания по его венам прокатился едва уловимый холодок и, взмахнув головой, Пашка выскользнул на улицу.
Серафим продолжал сладко сопеть и храпеть, и Павлу пришлось приложить некоторые усилия, чтобы вернуть приятеля к реальности.
«Поднимайся, Сима, - возбужденно шептал Пашка, расталкивая господина Мажникова, - у меня для тебя интересные новости!»
Новости господина Мажникова не затронули, даже интересные. Он недовольно зашевелился, в замешательстве оглядываясь по сторонам, и когда, наконец, в его сонную голову вернулись воспоминания прошлого дня, он хрипло пробормотал:
«Что случилось, Паша? Где ты был?»
Евагрин скомкано рассказал едва проснувшемуся Симе о нечаянной встрече и предложил тому лично убедиться в справедливости наблюдений.
«Заодно и пообедаешь,» - добавил Пашка, и с изумлением заметил, как побледнел от полученной новости его всегда невозмутимый приятель.
Сима, не произнося ни слова, придал себе презентабельный вид и решительно шагнул за порог, жестом приказав Пашке сидеть на месте и не высовываться. Указание было необоснованным, Евагрин давно научился перемещаться по территориям быстро, бесшумно и незаметно, однако оценив серьезность момента, он решил с Серафимом не спорить и послушно присел на край койки.
Мажников вернулся спустя несколько минут и всунул голодному привидению довольно внушительный кусок жареного мяса. Пашка с благодарностью вцепился в него крепкими зубами и невнятно пробормотал, невежливо набивая рот долгожданным обедом.
«Ну что, ты ее узнал?»
«Разумеется, нет, - легко рассмеялся сытый друг, - Пашка, завязывай во всем видеть мистические совпадения. Эта тетка никак не может быть той самой Динарой, для этого у нее слишком синие глаза. Доедай, ложись спать и не думай о всяких сказках, Павел Викторович Евагрин.»
Торжественно завершил Сима и вышел на улицу.
Глава 17.
В сон Павла Викторовича просачивались невнятные звуки, природу которых он не мог определить даже во сне. Ему снились густые переплетенные ветки, которые склоняясь под собственной тяжестью, издавали скрипящие жалобные звуки. После чего они резко распрямлялись и принимались бормотать что-то в высшей степени непонятное. От подобной звуковой мешанины Пашка завозился и распахнул глаза, с недоумением уткнувшись взглядом в высокий потолок лагерной палатки. Звуки никуда не исчезли, а стали еще отчетливее и приобрели осмысленность. Теперь в их непрекращающемся гуле призрачный правовед различил отдельные слова, а развернув голову к соседней койке, рассмотрел и их источник. Им оказался огромный мужик, наряженный в знакомую серую куртку и тяжелые необъятные штаны-комбинезон. Неизвестно откуда взявшийся тип по-хозяйски раскладывал на Симиной койке немудреные пожитки, при этом не прекращая что-то бормотать себе под нос. Пашка едва удержал в себе порыв поинтересоваться, кем будет нежданный гость, но вовремя вспомнил о своем нелегальном статусе и захлопнул рот. Мужик, закончив дела, тяжело улегся на широкое ложе и довольно выдохнул.
«Эх, красота!» – расслышал Пашка и невольно припомнил Серафима, почти слово в слова отреагировавшего на предложенные удобства.
«Где Серафим? – наконец-то сообразил подумать Евагрин, - что происходит, откуда взялся этот тип?»
Появление новенького объяснялось прозаически просто. Вернувшийся с разработок Серафим разговорил негаданного гостя и выяснил, что в палаточный городок прибыла очередная группа исследователей, а по причине своей малочисленности, всех вновь прибывших разместили по свободным местам.
«Теперь соседями будем,» - радостно резюмировал тип и в знак знакомства утопил тощего Серафима в неласковых объятиях. Пашка недовольно скривился от открывшихся перспектив и незаметно соскользнул с койки на тонкий палаточный пол.
Новое соседство рождало проблемы прежде всего бытового характера. Лишившись спального места, невидимый нелегал теперь вынужден был ютиться на тонком ледяном полу комфортабельной палатки. Предложения Серафима разделить с ним довольно широкое спальное ложе было встречено брезгливым правоведом решительным отказом, и которую ночь подряд он морозил свои прозрачные кости, практически лежа на земле. Его некрепкий организм отчаянно протестовал против подобных лишений, рождая пугающую ломоту в суставах и тяжесть в голове.
«Не валяй дурака, Паша, - бормотал ему Серафим, когда сосед оправлялся исследовать водоемы, - тип ничего не заметит, а ты наконец перестанешь шмыгать носом и натужно кашлять ночами.»
Сима незаметно сбрасывал на пол тонкое одеяло, но гордый Евагрин упрямо игнорировал посильную помощь. Так же возникали сложности, когда приходила пора принимать душ. Тучный сосед при всем своем добродушии, оказался весьма занудным и постоянно гундел о нецелесообразном расходе горячей воды.
«Выключай воду, Серафим, - недовольно тянул он, слушая, как невидимый жилец плещется под душем, - кому она там льется, дружище? Это в корне неправильно разбазаривать народное добро.» После чего недвусмысленно намекал на личное желание настучать на нерадивого расточителя-Серафима.
«Откуда он свалился на нашу голову, - бормотал Пашка, слушая все эти поучительные диалоги, - просто удивительно, при массовом опустошении территорий, при отличной возможности отыскать себе личное пространство, протяженностью в сотни километров, этому типу было необходимо подпирать нам бока и при этом выражать свои недовольства!»
Сима показательно молчал, терпеливо считая дни до окончания муторной экспедиции.
Павел теперь редко составлял компанию господину Мажникову в сборе образцов почвы. Его гордость сыграла с ним злую шутку и скосила остатки его слабого здоровья на корню. Пашка целыми днями валялся на Симиной койке, временами впадая в сонное забытье, а по вечерам глотал горячий чай, заботливо таскаемый Серафимом из столового корпуса.
«Что будем делать, друг Пашка? – как-то вечером поинтересовался Сима, наощупь отыскивая Пашкин пылающий лоб. – я врач, но я не знаю, как лечить призраков. Обычная простуда, при должном уходе завершающаяся на пятый день, тянется у тебя третью неделю, дружище, антибиотики и другие препараты эффекта не дают, а заявлять о тебе во всеуслышание я все еще не рискую. Кто знает, что сделают с тобой борцы с нечистью.?»
Пашка мало что соображал из негромкого Симиного разговора и только согласно кивал головой, тоже не желая становится достоянием гласности.
Все чаще в Пашкином бреду звучали надменные голоса Афанасия и Степана, весело обсуждающих неверные расчеты нового дорогостоящего аппарата. В эти минуты Пашке хотелось немедленно отыскать негодяев и врезать им за все свои страдания, но все, что он мог сделать, это только выгнать навязчивых уродов из своих пылающих мозгов. Однажды его полусонные размышления и воспоминания были разбавлены оживленным шумом, возникшем за стенами палатки. Спустя минуту в двери показался толстый тип, воинственно размахивающий руками и призывающий к немедленной облаве. Оказалось, что Симины видения в первую исследовательскую ночь имели под собой весьма прочную основу. В одном из заброшенных домиков участники экспедиции заметили одного неучтенного гражданина, пугающе похожего на уничтоженных некогда паразитов. В чем конкретно исследователи видели это сходство, было неясно, но все они в один голос твердили о возвращении преступной биомассы.
Тут же была собрана поисковая группа, в состав которой вызвался включиться сдержанный и равнодушный Серафим. Пашке не хватало сил составить ему компанию, но и оставлять наивного придурка тоже виделось ему неправильным. К тому же Евагрину отчаянно не хотелось потерять Серафима и остаться в пустом мире в полном невидимом одиночестве. Собрав последние усилия, Пашка поднялся на ноги и, шатаясь, направился к двери, за которой гудела растревоженная толпа добровольцев, намеренных прямо сию секунду открутить бошки гнилому отродью. Толпа насчитывала десяток участников, но все они так громко орали, что Пашке показалось, что их не меньше сотни.
Склоны, на которых был замечен преступный урод, были плотно утыканы низкими полуразрушенными домиками, в которых и планировалось искать негодяя. Домики давно потеряли былую форму и сейчас напоминали глиняные обмылки, вросшие в землю. Скрываться в подобных интерьерах Пашке казалось глупым, поскольку на совершенно лысой поверхности все было видно, как на ладони, к тому же нужно было обладать поистине гуттаперчевыми формами, чтобы втиснуться в столь ограниченное пространство. Натренированные и обозленные мужики рассредоточились по местности и в одной из избушек обнаружили тощего обросшего типа, пугливо вжавшегося в обрушенную стену.
«Выходи, урод! – предложил один из поисковиков, - где сообщники?!»
Урод отзываться не пожелал, настороженно разглядывая своих захватчиков. Он был невероятно грязен, его волосы непонятного оттенка слипшимися патлами падали на обросшую худую рожу, а его одежда представляла собой немыслимое зрелище чудовищных тряпок. Один из поисковиков, стоявший ближе всех к пойманному исчадию, ловко ухватил того за костлявые плечи и рывком выдернул из непрочного убежища. Тип неловко рухнул на камни и тут же вскочил на ноги, с ненавистью вглядываясь в суровые нахмуренные рожи. Он не издавал ни звука, переводя прищуренные глаза с одного незнакомого лица на другое и ожидая решительных действий. Пауза затягивалась. Мужики, разучившиеся поддерживать светские диалоги, тоже сохраняли молчание, с явным любопытством рассматривая находку. Тип мало напоминал преступных уродов, выжженных и уничтоженных, но и на представителя разумной расы он явно не тянул. Внезапно тип дернулся, демонстрируя недовольство и рывком бросился на одного из стоящих. Пашка от внезапности нападения не в первую секунду сообразил, кто явился объектом неконтролируемой ненависти замусоленного найденыша. А когда сообразил, его единственный приятель уже извивался в пыли, пытаясь стащить с себя оборванца, со всей силы вцепившегося ему в горло. Несмотря на видимую тщедушность, тип обладал нечеловеческой силой, подкрепленной ненавистью, Серафим явно не справлялся, теряя шансы, мужики тоже не торопились проявлять любую активность, завороженно глядя на происходящее. Пашка помотал головой, стряхивая внезапное оцепенение и рванувшись вперед, оторвал вонючего урода от почти задохнувшегося в тесных объятиях Серафима. Собрав остатки усилий, Пашка швырнул зарвавшегося придурка на камни и обессиленно рухнул в пыль, теряя сознание.
И тут же как по команде, общая заторможенность волшебным образом сменилась на небывалую активность. Мужики подхватили с земли поверженную особь и крепко связав, поволокли в лагерь. Один из оставшихся протянул руку едва переводящему дыхание коллеге и невнятно извинившись за бездействие, смущенно забормотал:
«Ты прости, приятель, сами не поняли, что это на нас нашло. Вроде бы и нужно помочь, да вот ноги и руки не слушаются. Но спасибо провидению, чья-то воля отшвырнула того негодяя от тебя, ну и тут уже как пелена спала. Пойдем, дружище, поспрашиваем этого наглеца, какого черта он забыл тут, на прежних территориях.»
Сима, шатаясь, поднялся на ноги и в замешательстве огляделся по сторонам.
«Чья-то воля? – пробормотал он едва слышно и уже более отчетливо добавил, – Спасибо, я подойду позже, и да, помощь мне больше не требуется.»
Глава 18.
«Пашка, - позвал я, в смятении оглядывая недавнее место потасовки, - отзовись, дружище. Не молчи!»
Мои отчаянные просьбы оставались без ответа, а взрытая серая пыль не давала мне никаких ориентиров и подсказок. Я понадеялся на то, что Пашка, повинуясь общему порыву, отправился в лагерь, однако, тотчас же отбросил эту мысль. Прозрачному юристу было наплевать на толпу, на грязного придурка, неизвестно по каким причинам скрывавшегося от людских глаз. Он не оставил бы меня. Понимание этого факта пришло ко мне с огромным опозданием, а ведь я всегда гордился своим умением разбираться в людях. Обшарив окрестности и сорвав горло в попытках докричаться до Пашки, я почти бегом направился обратно, надеясь, что там отыщу свою невидимую пропажу.
«Чертов придурок, - бормотал я, скатываясь со склона, - стоило ему вмешиваться! Как будто я самостоятельно не смог бы справиться с несчастным заморышем?»
Я уговаривал себя и понимал, что мои слова - пустой звук. Странный тип, обладая недюжинной силой, владел еще неким подобием гипноза, иначе как еще можно было объяснить мое категоричное бездействие и нежелание сопротивляться навязчивому вмешательству? Этот тип запросто мог придушить меня, как кутенка, не прилагая к тому особых усилий, хотя я не назвал бы себя слабаком.
Я скатился со склона и попал в лагерь как раз к самому развитию событий. Тщедушный тип, связанный и обездвиженный, сидел на земле в окружении почти всех обитателей лагеря и невнятно мычал, пытаясь что-то донести своим молчаливым слушателям. Больше он не демонстрировал угрозы, да и в целом выглядел вполне миролюбиво, однако суровые исследователи не торопились верить чужаку.
«Ты кто таков?» – прозвучал первый вопрос, заставивший чужака зашевелиться и продемонстрировать полную готовность к сотрудничеству. Очевидно, долгое речевое воздержание никак не давало открыть дорогу к диалогу, тип только извивался в оковах и мотал нечесаной башкой. Я потерял интерес к происходящему и направился к палатке, рассчитывая отыскать там отчаянного правоведа. Однако ни в палатке, ни в лагере Пашка не находился, чем вызывал во мне немалое беспокойство.
Я вернулся обратно к месту спонтанной драки и принялся обшаривать каждый метр пыльной почвы. Мои ладони выхватывали сухую колючую пыль, острые камни, куски обломанной породы, но ничего похожего на человеческие очертания я не находил. Пашка растворился без следа и на мои фразы не реагировал. До самой темноты я обыскивал покосившиеся домики, срывая голос в попытках докричаться до привидения, но не добившись результата, был вынужден вернуться в лагерь. О том, что через пару дней наша экспедиция закончится и нам придется вернуться в город, я старался не думать.
Впервые за три недели я проводил ночь без удручающего шмыганья и надрывного кашля, прогоняя из головы панические мысли.
«И почему я раньше не замечал, что даже среди привидений встречаются нормальные парни и верные друзья? – настойчиво возвращались мысли обратно. – и что мне теперь со всем этим делать?»
«Я так посмотрю, ты вылечился, приятель? – прервал мой тоскливый мыслительный процесс толстый сосед – а то, такая эмоциональная встряска! И чего этот придурок увидел в тебе такого? Впрочем, кто их разберет, этих ненормальных. Сидит вот, мычит, слово сказать не может. Ну ежели мы выясним, что он каким-то боком связан с биомразью, ему не жить, вот тебе мое слово. Сам порешу! Сколько бед они принесли, твари, а сколько участия вызывали своими преступлениями, поверить невозможно. Вот разве так может быть, а Серафим?»
Толстяк еще долго возмущался происками биомусора, уничтоженного три десятка лет назад, а я думал о том, что придурок не может быть связан с той давней историей. На вид тоскливому заморышу было не больше тридцати, даже если он родился в год завершения охоты на негодяев, большого вреда человечеству он нанести не мог.
«А ты наблюдательный, приятель, - неожиданно отозвался тип, когда я озвучил ему свои соображения, - я бы и не догадался. Надо бы сказать мужикам, как бы самосуд не учинили, а то ведь каждого из них та история коснулась так или иначе.»
И воспоминания соседа потекли по второму кругу.
Утром отловленный негодяй заговорил.
Он решил начать свою трогательную историю с самых истоков, относящих слушателей в пору его беззаботного детства. Тощий придурок, в миру названный Константином, родился за пять лет до начала освободительной кампании и с самого детства был в курсе того, что происходит в большом мире. Само собой, с малышом Костиком никто не делился сокровенным, всю информацию любознательный малыш черпал из долгих отцовских разговоров по телефону. Сначала Костю мало интересовали шокирующие факты, и он свято верил, что страшные монстры, живущие где-то далеко, однажды отхватят свое, а всемогущий папа изобретет супероружие и всех уничтожит. На самом деле его отец занимал очень скромную должность в одном из муниципальных заведений столицы, звезд с неба не хватал, и ждать от него решительных шагов не приходилось. Это тоже Костя понял из телефонных бесед, но уже по прошествии довольно длительного промежутка времени. Когда оружие все же было изобретено без участия его родителя, Костя почуял нечто вроде разочарования, которое усилилось в результате дальнейших событий. Школьные знания подросший парень получал в пяти разных заведениях, куда его переводили в связи с бесконечными переездами, больше напоминавшими бегство. Потом стали разлаживаться отношения с одноклассниками, а получать аттестат невезучему Константину и вовсе пришлось, не покидая стен очередной съемной двушки. Как выяснилось позже, его скромный и неприметный отец здорово отметился в том трагическом этапе мировой истории, и за это ему закрыли все двери и дороги, что, соответственно сказалось и на безвинном Константине. В чем именно нагрешило старшее поколение, парень узнал спустя десяток лет, когда решил нанести визит опальному родичу.
В тот судьбоносный вечер отец долго молчал, внимательно рассматривая повзрослевшего сына, и наконец проговорил едва разборчиво: «Я говорил ему, Костя. Я всегда говорил ему, чтобы был осторожен, чтобы не играл с огнем и держался в стороне от влиятельных господ. Но он не слушал меня, сынок, он всегда шел наперекор здравому смыслу. Иногда я думаю, что это результат весьма скромного финансового благополучия, сопроводившего все наше детство, а возможно тому были какие-то другие причины. Я не могу сказать, почему твой дядя потерял голову от возможности набить карман. Люди предали его анафеме, и я не могу осуждать их за это, а дикие твари, которых он создал, разорвали его на куски, перестав видеть в нем кумира. Он мой брат, Костя, и он по-своему дорог мне. Но из-за его амбиций ты лишился будущего, мой мальчик, и это разрывает мне сердце. Если в тебе осталось хоть капля сострадания, ты простишь его, ну и меня тоже. Все же он был моим братом, сынок, а это многое для меня значит.»
Костя вежливо выслушал исповедь и дядю не простил. Вместо этого он покинул дом и ушел бродяжничать, не жалея ни о чем.
Когда Константин замолчал, один из слушателей не сдержался и отвесил парню увесистого пинка.
«Они растерзали мою семью, - хмуро объяснил он свой порыв, - а этот выродок все же имеет к этому косвенное отношение.»
Остальные порыв не поддержали и в полном молчании разбрелись по палаткам, оставляя Костю терзаться муками совести и семейных неурядиц. Я шагнул к нашему пленнику и протянул ему руку, предлагая подняться.
«Забудь, приятель, - пробормотал я, - дети не отвечают за грехи отцов, тем более ты так и не простил своих родных. Годы скитаний не изменят ситуацию, тем более, все давно закончилось»
Из меня вышел бы отвратительный психолог, а уж верного друга и вовсе точно бы не получилось из такого как я, но парень неожиданно оживился, ухватил мою раскрытую ладонь и резво поднялся на ноги. Возможно мои неуклюжие слова немного подбодрили его, поскольку он весело улыбнулся и, сверкнув на удивление яркими синими глазами, отчетливо проговорил:
«Если бы это было в моих силах, я разорвал бы дядю Симу еще раз, не дожидаясь, пока это сделают его тухлые питомцы!»
После чего зашагал к воротам, забыв попрощаться.
Научная экспедиция, в которой я провел почти целый месяц, счастливо завершилась, выжав из своих целей и задач все возможное. Утром автобус просигналил участникам, предлагая занять места в салоне. До самого этого момента я не прекращал поиски моего единственного приятеля, исчезнувшего с радаров самым мистическим образом. Я до последнего надеялся, что услышу его знакомый голос, и часто застывал столбом, прислушиваясь к окружающим звукам. Мои коллеги перестали обращать на мои странности особое внимание, лишь изредка справляясь о моем здоровье. Я чувствовал себя превосходно, если не считать навязчивой тоски, так не вовремя заселившейся в мое сердце. Когда монструозная машина плавно отползла от осточертевшего лагеря, я еще раз оглянулся на серые склоны и не сдержал тяжелый вздох. Пашка навсегда оставался на прежних территориях, и с этим я больше ничего не мог поделать. Хороший парень был, этот Пашка, думал я, пялясь на однообразные пейзажи. Наблюдательный и доверчивый. Если бы не мои не в меру разыгравшиеся амбиции, все могло бы сложиться по-другому.
Мысли лениво ворочались в голове, возвращая меня на три года назад в тесную родительскую квартиру и воскрешая в памяти незамутненный образ эталонного Степана, не устававшего напоминать мне о моей никчемности и тугоумии. Меня здорово раздражали его суждения, основанные на беспочвенных выводах и внушенных идеалах. Тогда, желая доказать непогрешимому братцу собственную гениальность, я рискнул обнародовать один из своих научных опытов, проведенных еще в период обучения в медицинской академии. Опыт не мог считаться прорывом в мире медицины, да и в целом выглядел немного примитивно, однако мое взбунтовавшееся эго не позволило мне адекватно расценить значимость моих открытий. Я тиснул статейку на один научный форум, стыдливо прикрывшись чужим именем, и закономерно, проиграл. Знающие и подкованные обитатели сайта разорвали мои труды в клочья, раскритиковав каждый звук. Но сразу же после выхода этой статьи меня нашел Афанасий, предложив выгодную должность врача-физиотерапевта в муниципальном санатории. В чем заключалась выгода, я так и не понял, расценив предложение, как насмешку. Я никогда не гнался за великими гонорарами, что тоже вызывало поток воспитательно-поучительных лекций от Степана Филипповича, но и гнуть спину за копейки тоже не находил в себе желания. Афанасий оказался настойчивым типом, к тому же в его посулах звучали ноты чего-то перспективного и весьма денежного. Я решил рискнуть, а заодно проучить выскочку братца, немного приглушив сияние его нимба. Оформившись в санаторий под своим творческим псевдонимом, я старательно изображал непогрешимого Степана, копируя его привычки и манеры, до конца не видя в том настоящего смысла. Во мне в полный рост поднялся шкодливый мальчишка, стремящийся насолить обидчику. Разумеется, я выступал от своего имени, но любой, кто знал Степана лично, легко бы разглядел сходство с правильным идеалом. Я игрался ровно до того момента, пока Афанасий Феоктистович не предложил мне разработать некую программу, способную вводить пациента в транс и расширять сознание. По его словам, это могло бы раздвинуть горизонты терапии и поднять санаторий на новый уровень. Афанасий говорил много чего еще, а я увидел еще один шанс доказать всему миру свою гениальность. Программа мне удалась, но неугомонный босс требовал тестирования и обязательной проверки. Такие мероприятия не проводятся без обязательного подписания бумаг, без ведома специальной комиссии и прочих правовых нюансов, однако Афанасий не хотел даже и слышать про обнародование «наших исследований». Он обещал запатентовать программу, если она оправдает свои затраты и станет значимой для научного прогресса. В том, что я делал по указке толстого босса, виделось мне что-то незаконное, противоправное и опасное, однако мои амбиции мешали мне прислушаться к голосу разума, и я продолжал активно подставлять брата, пускаясь во все тяжкие. Чтобы обезопасить себя, я изобразил на своей спине неровный шрам, служащий визитной карточкой близнеца и старательно искал повод продемонстрировать его коллегам. Сделать это было крайне проблематично, учитывая его расположение, но мне повезло. Неугомонный правовед очень своевременно ворвался в мой кабинет в разгар моих игр с горничной, к слову, совершенно непреднамеренных и спонтанных. Павел был очень наблюдательным и конечно от его внимания не ускользнула уродливая отметина. Я мог бы спать спокойно, если бы директор не был так настойчив. Он дал мне недельный срок для итоговой проверки и предложил в качестве подопытного образца нашего правоведа. Павел Викторович подходил для тестирования идеально, он был одинок, неконфликтен, а по условиям трудового соглашения, не покидал пределов санатория. Афанасий пообещал мне солидную прибавку, и в том я снова увидел шанс утереть нос выскочке Степану. Я не рассчитывал, что пси-излучение, заботливо созданное мной, убьет Пашку и переведет меня в разряд обычного преступника. Негодяй Афанасий легко умыл руки, ясно намекнув мне о степени ответственности и дальнейшем сотрудничестве. Мне пришлось еще некоторое время покривляться в образе Степана, но это больше не приносило мне радости и удовольствия. Я охотно бы отмотал все назад, если бы смог, но я не мог, и старательно продолжал танцевать под дудку Афанасия Феоктистовича. Когда страсти улеглись, босс предложил мне новые проекты, мутные, непонятные и наверняка, преступные. Я сбежал, отговорившись какой-то надуманной причиной, надеясь, что он не найдет меня и счастливо про меня забудет. Наверно, я действительно очень наивный, как и говорил мне мой непогрешимый Степан. Афанасий меня не забыл, нашел и предложил вернуться в стойло, пока его доброта не иссякла. Так, или почти так озвучил он мне новые вводные, приглашая занять покинутую должность. Толстый босс имел на меня рычаги давления, но он не учел одного. Я тоже все продумал заранее и вернулся «в стойло» под новой личиной. Я старательно изображал изумление и непонимание при виде осточертевших санаторных пейзажей, не изменившихся за два года ни на дюйм. Я больше не кривлялся. Я спасал свою шкуру, и у меня это неплохо получалось. Афанасий тоже не сразу понял мой хитрый ход, если понял вообще. От красавчика Смирнова остались только расчетные ведомости, а его место теперь занимал господин Мажников, человек и врач. Для меня было полной неожиданностью снова увидеть на пороге своего кабинета живого Пашку. Вот тут мне потребовалось все мое самообладание, когда он втиснулся ко мне с весьма справедливыми обвинениями. Мои актерские способности меня не подвели, я доказал Пашке свою правовую непорочность, но, к сожалению, мою совесть это не спасло. Если бы я только мог исправить все, что натворил, подпитывая свое эго и желание доказать брату свою неповторимость! Если бы я мог…
Мои мысли лениво ворочались в голове, наползая одна на другую, и мешали мне с пользой провести остаток этой чертовой дороги. За предстоящий десяток часов я мог бы неплохо выспаться, ну а потом подумать, что мне делать дальше.
В город мы прибыли с первыми сумерками и, сдав материалы, с полным правом могли бы воспользоваться открывающимися преференциями. Мои недавние коллеги шумно заполнили просторное помещение ночлежки и, побросав нехитрые шмотки, тут же направились к длинным столам, до краев наполненных плошками со снедью. Мне же до одури не хотелось снова оказаться в их многоголосой компании, и я, решив отложить ужин на потом, отправился бродить по окрестностям. Мне было странно осознавать, что из-за моих, как выразился мой брат, неуемных амбиций, миру пришлось превратиться в некое подобие призрака.
«Все, что я вижу сейчас, - вертелось в голове, - а главное, то, что не вижу, деревья, траву, солнце, получилось благодаря мне! И моему недюжинному ученому таланту, о котором мой великодушный Степушка отзывался с таким пренебрежением.»
Это был не тот результат, которым я по праву мог бы гордиться, но это было мое собственное достижение. Останавливаясь на этой не слишком утешительной мысли, я добрел до знакомого подъезда и рухнул на лавочку, переводя дыхание. Назад мне пути нет, даже если я каким-то образом попаду сейчас в свое время, я уже ничего не смогу изменить. Но я туда не попаду, чудес не бывает, пора с этим смириться.
«Вернулся, красавчик? – услышал я над головой голос, о котором успел благополучно забыть, - отдыхаешь? Как экспедиция, нашли что-нибудь?»
Скорее, потеряли, мысленно хмыкнул я, а вслух попросил добрую барышню разрешить мне переночевать в ее квартире.
«Я целый месяц наблюдал одни и те же рожи, - откровенничал я, рассматривая сосредоточенное Ингино личико, - мне нужно забыть их хотя бы на время, а они сейчас тоже обживают мини-санаторий»
Инга весело засмеялась и сочувственно покачала головой.
«Понимаю, но обычно все возвращаются из подобных поездок добрыми друзьями, странно, что ты не смог ни с кем там найти общий язык.»
«А я приехал без друзей, - со значением уточнил я и напомнил, – ну так что там, с ночлегом?»
Инга жила в обычной типовой многоэтажке с лифтом и темными заплеванными ступенями. Пока я стаскивал в прихожей изгвазданные ботинки, хозяйка крутилась в кухне, собирая на стол нехитрое угощение. Она рассказывала мне какие-то истории из подобных экспедиций, не отличающихся разнообразием сюжетных линий. В основном все они сводились к долгим тоскливым походам по пустым землям, изредка разнообразясь количеством находок и открытий. Мне были неинтересны эти истории, но положение обязывало, и я вежливо слушал Ингино непрерывное щебетание, пока она складывала в тарелки дымящиеся мясные куски. Почему на столах горожан отсутствовал хлеб, овощи и другие растительные продукты, было понятно без слов, однако я все же не удержался и спросил про весь возможный продовольственный ассортимент. Инга разом осеклась, нахмурилась и неразборчиво объяснила еще раз о назначении подобных поездок и командировок.
«Мы очень стараемся, - невесело усмехнулась она, - но видишь же, каков результат. Других продуктов нет и не предвидится, пока поля снова не зазеленеют. Так говорит моя мать, а я даже не знаю, о чем она говорит. Ешь, Сима, мяса и рыбы у нас в избытке, и это обнадеживает»
После ужина Инга потащила меня в комнату, где мне предстояло провести ночь. В гостевой спальне, как торжественно нарекла хозяйка крошечную комнату, большую часть пространства занимал мягкий диван с откровенно продавленным сиденьем и письменный стол, аскетично приютивший на своей рабочей поверхности одинокую книжицу. Перехватив мой любопытный взгляд, Инга снова усмехнулась.
«Это реликвия, Серафим, - равнодушно проговорила она, не сводя с меня нечитаемого взгляда, - моя мать таскает ее по всем нашим жилищам и строго запрещает мне даже прикасаться к ее трухлявым страницам. Одно время я думала, что это связано с полным отсутствием бумаги, но оказалось, что тетрадка хранит иной сакральный смысл.»
Мне Ингина мать не запрещала ничего, поэтому я осторожно переместился к столу и приоткрыл истершуюся обложку. Там, от верха до низа все было исписано ровными рядами цифр, о значении которых оставалось только догадываться.
«Однажды она рассказала мне историю появления этой тетрадки в нашем доме, - все так же безэмоционально отозвалась на мои варварские деяния терпеливая хозяйка, - это был артефакт, когда-то принадлежавший моему отцу, он то ли забыл его, то ли матушка решила прихватить себе на память этот подарок, только с той поры она дышать боится на эту рухлядь. Впрочем, когда я спрашивала, что означают все эти цифры, она только пожимала плечами. Моя мама безграмотная, и мало понимает в большой математике.»
«Безграмотная? – удивился я, поражаясь всей глубине жопы, в которую я загнал человечество. – а ты? Ты училась в школе?»
Инга весело засмеялась, откидывая назад непослушную челку.
«Конечно, - кивнула она, - я закончила медицинский. С отличием. А мама просто решила начать трудовую карьеру, минуя всякие нелепые учреждения, типа колледжей и институтов. Она с семнадцати лет строит карьеру, но, похоже, уже не построит. Весь ее багаж производственных наработок сводится к вечной готовке, уборке и прочим радостям.»
Пока Инга делилась со мной нюансами матушкиных свершений, я незаметно перелистывал истлевшие странички и удивлялся количеству сделанных записей. Все они не имели определенного алгоритма, но мне виделась в их написании определенная закономерность.
«А потом она назвала меня в честь отца,» - раздалось за спиной и разом погасило во мне научные порывы.
«Твоего отца звали Инга?» – пораженно прошептал я, рисуя в голове самые необычные сюжеты.
Сюжеты не оправдались, поскольку изобретательная матушка перекроила обычное мужское имя Игнат и путем перестановки букв получила имя для дочки. А еще, погрузившись в недра одержимости первой и единственной любовью, недалекая барышня сделала себе дорогостоящую и ненужную операцию по смене цвета радужки, чтобы навсегда приблизиться к идеалу.
Я смотрел на тоненькую Ингину фигурку, слушал ее наивные рассказы про семейные загоны, и в моей голове рождались отнюдь не библейские сюжеты. Наплевав на правила морали и основы нравственности, я прижал хрупкое тельце к себе и, не встречая сопротивления, потянулся к выключателю.
«Ты же не уйдешь теперь? – услышал я сквозь сон встревоженный шепот, - не оставишь меня с этим кошмаром, правда?»
Я хотел было ответить что-то в высшей степени романтичное, возвышенное и лживое, но вовремя спохватился и ответил то, что было единственной правдой:
«Я не знаю, милая.»
Инга весьма спокойно отреагировала на мое откровение и, поднявшись, решила приступить к новому дню.
«Ладно, красавчик, - усмехнулась она, натягивая узкие джинсы, - я тебе верю. Скажешь потом, как будешь знать наверняка.»
Потом мы завтракали на ее кухне все тем же жареным мясом, запивая его пустым кипятком, а потом Инга засобиралась на работу.
«Если надумаешь идти, - почти равнодушно предупредила она, - просто захлопни дверь.»
Работала Инга в местной поликлинике, в условиях современных реалий названной медицинским опорным пунктом. Ее рабочий день заканчивался в пять вечера, и до этого времени я должен был придумать себе достойное занятие. Комната, впрочем, как и вся квартира в целом, выглядела пусто и непривычно для моего глаза. Здесь не было ни телевизора, ни компьютера, ни книг, ничего, что могло бы скрасить досуг. Единственным развлечением можно было назвать старую тетрадку, считающуюся в семье почти музейным экспонатом. Я осторожно полистал ее страницы, и неожиданно поймал себя на мысли, что начинаю понимать неведомый алгоритм. Я порылся по карманам и отыскал обломок ржавого гвоздя, неизвестно как оказавшийся в моем комбинезоне. То, что я собирался сделать, выглядело откровенным варварством, но другого способа зафиксировать числа я не нашел. Моя рука сама по себе принялась выводить на блестящей столешнице цифру за цифрой, выстраивая их в ряды и столбики. Голова кружилась и раскалывалась от таких несложных усилий, но я не находил в себе достаточно сил, чтобы остановиться. Когда мои руки испортили стол окончательно, украсив рабочую поверхность витиеватыми росчерками, я отбросил ненужный гвоздь в сторону и устало обрушился на диван, закрывая глаза.
Глава 19.
«Серафим Филиппович, голубчик, что там с нашими записями?» – донеслось до моего сознания, и я распахнул глаза, стряхивая с сонных мозгов обрывки странных воспоминаний. Я сидел в глубоком кожаном кресле перед включенным монитором, а в дверях маячила необъятная туша Афанасия Феоктистовича.
«Записями? – смятенно пробормотал я, собираясь с мыслями, - о чем?»
Афанасий Феоктистович картинно взмахнул толстыми ручонками и деланно весело засмеялся.
«Ну вы шутник, Серафим, право шутник. – нетерпеливо забормотал он, втискиваясь в кабинет, - На прошлой неделе вы клятвенно уверяли меня, что выходите на завершающий этап ваших расчетов, способных, по вашим словам, перевернуть мир и в корне изменить человечество. А я ведь любопытный, мой дорогой коллега, мне хочется взглянуть на ваше детище.»
Толстяк помолчал, покрутился и заговорческим тоном прибавил:
«Мне звонил Джинжир. По секрету скажу, он готов проспонсировать любой ваш проект. Но это, сами, понимаете, строго между нами.»
И дружески подмигнув, Афанасий вытек за пределы моей рабочей территории. Я смутно припомнил наш разговор с большим боссом и его ярко выраженное нетерпение, рожденное моими посулами. Я действительно сумел вывести формулу воздействия на человеческий организм синтезированного потока «пси»лучей, позволяющих в корне менять человеческое восприятие реальности и подчинять чужую волю любым командам. Это мог быть неплохой проект, но сейчас он казался мне сырым, недорешенным, что ли. Что-то мешало мне запускать проект в массовое производство, однако, разве не ради этих разработок я торчу в недостроенном подвале и делаю вид, что искренне заинтересован в открытии чудо-санатория «Дубравушка»? Отогнав паникерские настроения, я решительно поднялся и, кинув в карман флешку с расчетами, направился к главному боссу.
Большое начальство затеяло ежедневную утреннюю планерку с обязательным докладом всех его участников о проделанной работе за истекшие сутки. Я считал эту тактику скучной и утомительной, но спорить не решался, поскольку видел перед собой другие цели и к ним упрямо шел. В кабинете главного меня дожидались наши немногочисленные сотрудники ну и сам босс, разумеется. Мое появление вызвало на сытой роже Афанасия умилительное выражение и он, уступая мне место за штурвалом, тоном конферансье анонсировал мое выступление. Как будто в том был особый смысл.
«За истекший отчетный период в моей келье не произошло ничего такого, о чем стоило бы сотрясать воздух,» - кратко отчитался я, вызвав на роже босса неподдельное удивление. Я поклонился и сел на место, невольно задерживая взгляд на тощей фигурке нашего юрисконсульта, исполняющего все обязанности одновременно. «Где я мог видеть его раньше? – пронеслась быстрая мысль, - почему его физиономия кажется мне такой знакомой?»
Это были риторические вопросы. Юрисконсульт работал в нашем коллективе около года и, разумеется, я видел его на планерках, иногда сталкивался с ним в коридорах. Да и вообще, к чему такой интерес с безродному дворняжке? Однако тощая глазастая рожица никак не желала покидать мои мысли и, едва дотерпев до обеденного перерыва, я отправился к нему в кабинет, по пути вспоминая его имя.
«Добрый день, э…Павел, кажется? – замер я в дверях юридического отдела, - чем занимаетесь?»
Начало беседы прозвучало отвратительно, и я почувствовал себя конченым идиотом, однако Павел не заметил в моем появлении ничего необычного.
«Добрый день, - сдержанно отозвался он, - работаю. Сегодня должен прийти первый заказанный аппарат, мне нужно заполнить акты приемки и проверки.»
Я кивнул, совершенно не представляя, чем можно было бы продолжить эту беседу. Пока я напрягал мозги в поисках нужной темы, в моем кармане зажужжал телефон, очевидно приглашая меня на новое свидание с большим боссом. На этот раз Афанасий выглядел строго и сурово, всем своим видом демонстрируя свою принадлежность к управленческому сословию.
«Я говорю вполне серьезно, - начал он, разбавив интонацию новой порцией суровости, - Серафим Филиппович, время не ждет. Сегодня я предлагаю вам продемонстрировать свои умения и доказать мне, а большей частью, мистеру Джинжиру, что он не зря платит вам гонорары. Вы видели ведомость, верно? Вам нравится указанная там цифра? Она станет еще больше, если вы прямо сегодня приступите к тому, ради чего мы все здесь собрались. Вы же понимаете, насколько важно нам с вами приподнять этот захудалый санаторий и сделать его самым востребованным центром? Наш наивный правовед до сих пор даже не предполагает, что ожидает «Дубравушку» в самом ближайшем будущем, но это нам на руку. Как вы считаете, может он станет наиболее достойной кандидатурой для подведения, так сказать, итогов нашей совместной деятельности? Он одинок, неконфликтен. Думаю, лучше и искать не нужно. К тому же, одним из пунктов трудового договора был пункт о постоянном проживании на территории санатория. Это облегчит нам задачу, посмотрите, как это удобно, под рукой исполнительный кадр, деятельность которого всегда можно подкорректировать. Предлагаю вам все подготовить, а с обеда приступить к демонстрации. И прошу вас, не подведите меня.»
Аппарат, как и обещал Евагрин, пришел в срок. Выполнив необходимые формальности и установив нелепое сооружение в одном из подвалов, я принялся вводить свою разработанную программу. Несколько раз я ошибочно набирал двойной код, сбрасывал и набирал снова, пока, наконец не оставил это бесполезное занятие.
«Чертов Джинжир, - думал я, повторяя попытку, - так ли уж необходимо вмешиваться в ход истории, только для того, чтобы удовлетворить свои не в меру раздутые амбиции?»
Мои пальцы соскальзывали с тонкой клавиатуры, а в голове то и дело возникали странные картины, иллюстрирующие пустынные серые пейзажи. Я попытался сосредоточиться на процессе, припоминая близнеца Степана, снисходительно подсмеивающегося над моими невеликими интеллектуальными способностями.
«Ну что же, милый братец, - мстительно пробормотал я, - посмотрим, насколько твои выводы окажутся справедливыми.»
Монитор мигнул, загудел и тут же принял обычный, ничем не примечательный облик скучного тренажерного экрана, фиксирующего достижения. Готово, теперь пора пригласить первый образец.
Павел сидел за рабочим столом, погрузившись в процесс крючкотворства. Он старательно заполнял какие-то бланки, ставил подписи, и выглядел как серая офисная мышь.
«Не желаешь прогуляться? – озвучил я первое, что пришло в голову. Как и в первый раз попытка выглядела чудовищно, но неконфликтный парень отозвался и в этот раз, принимая мое тупое предложение.
«Ты так долго тухнешь над заполнением разных формуляров, не хочешь взглянуть, что будет ставить на ноги недужных пациентов?» – прилагая усилия озвучил я, наконец, годную фразу.
Евагрин послушно поднялся и двинулся следом за мной, сохраняя вежливое молчание.
«Если бы это было в моих силах, я разорвал бы дядю Симу еще раз, не дожидаясь, пока это сделают его тухлые питомцы!» - внезапно прозвучало в моей голове, стоило нам с Павлом выползти на залитую солнцем парковую дорожку. Я в замешательстве остановился, оглядываясь на своего скромного коллегу, как будто видя его впервые. Его густые спутанные волосы трепал ветер, а стройная подтянутая фигурка отбрасывала короткую полуденную тень, вид которой почему-то заставил меня поменять свое первоначальное решение.
«Подожди меня здесь, Паша, - вполголоса пробормотал я, опрометью бросаясь в глубокий сырой подвал. Добравшись до нового аппарата, стоившего по словам Афанасия, космических денег, я удалил установленную часом ранее программу, после чего от души засветил в монитор кулаком и отправился к свету и солнцу.
Пашка терпеливо ждал меня наверху, щурясь на солнце и с видимым интересом глядя на мою потерянную рожу.
«Пойдем, Паша, - пробормотал я, - просмотр не состоится. Во всяком случае, я к этому не буду иметь никакого отношения.»
Евагрин явно не понял моих сумбурных речей, да я и сам не слишком понимал, откуда в моем мозгу возникали подобные фразы, но они звучали искренне и очень правдиво.
«Не знаю, как там все человечество, но я спас хотя бы одного его представителя, что уже немало,» - продолжал бормотать я, утягивая мало сопротивляющегося Пашку к высоким воротам. Там меня поджидала моя старая легковушка, в которую я без лишних объяснений запихнул своего попутчика и коллегу, после чего запрыгнул на сиденье сам и вырулил за территорию чертового оздоровительного центра, который, похоже, никого не собирался оздоравливать. Юрисконсульт на протяжении всех моих ужимок и прыжков сосредоточенно молчал, послушно исполняя все мои команды, и с ремарками не лез. Когда высокие ворота остались далеко позади, Пашка наконец-то, отмер и вполне по-человечески прокомментировал:
«Не знаю, что ты там увидел такого, в том подвале, но ты прав, что сбежал оттуда. Афанасий не так прост, как кажется, а еще его этот рыжий приятель… и вообще, мутно там все как-то, никаких денег не захочешь. Я и сам собирался увольняться.»
«Ты слишком долго собирался, приятель,» - глухо проговорил я, и нажал на газ, оставляя в прошлом страшный санаторий.
Часть 3
Глава 20.
Моя съемная однушка встретила меня тихой отрешенностью и толстым слоем пыли, покрывшим все горизонтальные поверхности невзрачного жилища. Я распихал по полкам привезенные вещи и с недоумением уставился в неухоженное пространство.
Вот ведь, мысленно усмехнулся я, вспоминая нашу последнюю встречу с Афанасием. Толстый интриган едва не втравил меня в мутную авантюру, о результатах которой я мог только догадываться. Не говоря ни слова об истинной цели проекта, генеральный умело провернул дело таким образом, что я как бы становился едва ли не самым главным и единственным участником невнятного гешефта. Кем был неведомый мистер Джинжир, так щедро расточающий капиталы, и что стояло за всеми этими подпольными строительствами и сказочными аппаратами, Афанасий Феоктистович предпочитал не распространяться, однако его заговорческий тон и псевдо-дружеские перешептывания наедине превращали меня в первого подозреваемого. Разумеется, деньги, что он аккуратно выплачивал мне в течение года, были огромные, но именно этот факт должен был насторожить меня в первую очередь. Наверно, не случайно, мой единственный оставшийся в природе родственник не раз озвучивал непреложную истину о моей сказочной наивности и недальновидности.
Так думал я, с тоской глядя на пустые полки кухонного шкафа и перебирая в голове неясные отголоски недавних эпизодов. Их появление я ничем не мог себе объяснить, разве что только своим кратковременным сном, сумевшим впихнуть в несколько недолгих минут жуткие события целой эпохи. Откуда во мне появилась неоправданная и, пугающая своей очевидностью, щемящая жалость к тощему придурку-юристу, за целый год не сказавшему мне и пары слов? Почему я связал это настораживающее явление именно с тестированием чудо-аппарата, созданного вогнать пациента в состоянии полного покоя, отрешенности и безволия? Так, во всяком случае озвучивал мне вводные толстый Афанасий, предлагая рассчитать программу. То, что это была незарегистрированная и нелицензионная, а значит, неправомерная деятельность, Афанасий не скрывал, но не забывал упоминать, что при ее удачном завершении, мы обязательно запатентуем детище и запустим в массовое использование. Так почему же я до одури испугался за судьбу нашего первого испытуемого? Ведь максимум, что ему грозило, это проваляться в астрале пару часов. Так, кажется говорил мне Афанасий? Или в этом был реально какой-то преступный замысел? Моя голова кружилась и гудела, как соборный колокол, отказываясь проводить любые анализы. Я махнул рукой на психологические выверты собственного воображения и вытащил из шкафчика единственную сохранившуюся там коробку с кофе.
«Что сделано, то сделано,» - резюмировал я и вернулся к обычной праведной жизни безработного идиота.
Целую неделю я валялся на диване, с интересом рассматривая потолок и возвращаясь к минувшим событиям. Теперь, когда мое воображение угасло, а необоснованная тревога за невнятного юриста растаяла, как первый снег, во мне зашевелились сомнения в правильности спонтанного решения расстаться с выгодной должностью. Так они там шевелились ровно до того момента, пока тишину моей каморки не нарушил уверенный и настойчивый дверной звонок. Гости ко мне не приходили, а единственный брат-близнец справлялся о моем бытие по телефону, не желая частых встреч. Я нехотя сполз с дивана и поплелся в прихожую, гадая о незваных гостях. Перебрав по дороге все возможные варианты, я остановился на самом реальном и приготовился встретить друзей детства, решивших освежить в памяти незамутненные счастливые годы. Иногда такое случалось, мы собирались на чьей-нибудь квартире, обменивались новостями, а после напивались до бесчувствия и наутро расползались по домам, чтобы через пару лет снова предаться разврату. Звонок повторился, и я наконец-то распахнул дверь. Сегодня обошлось без друзей, поскольку на моем пороге переминался с ноги на ногу невнятный юрист, которого я так самоотверженно спас от неминуемой гибели неделю назад. Возможно, он пришел, чтобы выразить за это благодарность, а возможно, отвесить мне леща за лишение надежного источника доходов. Мои догадки не оправдались. Юрисконсульт втиснулся в мою прихожую и сдержанно кивнул, оглядываясь по сторонам.
«Значит, ты живешь здесь? – вместо приветствия пробормотал он и скинул кроссовки, - так я и думал. Насилу тебя нашел, приятель. Я к тебе по делу.»
Озвучив цель визита, непостижимый правовед прошагал в гостиную и без приглашения уселся на диван.
«Как поживаешь?» – завел он светскую беседу, игнорируя мое явное недоумение. Павел Викторович был последним в списке моих знакомых, с кем я хотел бы поболтать о своем житье, но тем не менее, я приветливо улыбнулся и вежливо поведал любопытному гостю, что живу нормально, много сплю и сытно ем, а также желаю знать истинную причину появления господина Евагрина в моем доме.
«Я по поручению Афанасия Феоктистовича, - не стал выдерживать интригу непостижимый парень, - уж не знаю, чем ты его там так зацепил, но толстяк отчаянно желает тебя увидеть в том чертовом санатории.»
Своими откровениями Павел Викторович сломал мою с трудом налаженную систему восприятия и вызвал новый виток головной боли.
«Так ты вернулся к Афанасию? – уточнил я и почувствовал себя еще большим придурком, - и зачем я ему понадобился?»
Павел Викторович раскатисто заржал, весело хлопая себя по коленям и принялся добавлять конкретики.
«Я и не собираюсь туда возвращаться, Серафим Филиппович, - доверительно сообщил он, - Афанасий сам оборвал мне телефон, упрашивая отыскать тебя и привезти обратно. Он почему-то решил, что я имею на тебя сильное влияние. Я отбивался от всех свиданий, но Афанасий прилип, как клещ, и я подумал, что проще будет наведаться к тебе и сообщить обо всем лично. Адрес, кстати, он тоже мне продиктовал. Не переживай, частым гостем я у тебя не стану.»
«Упрашивал тебя? – тупо переспросил я и присел на диван рядом с Пашкой. – прямо уж вот так упрашивал?»
Паша пожал тощими плечами и, став серьезным, подтвердил мои сомнения.
«Так и есть, Серафим Филиппович, - кивнул он, - он звонил мне глубокой ночью и ранним утром, звонил, когда я ел, спал, гулял, трахался и принимал душ. Словом, он мне порядком надоел, и будет лучше, если ты все же навестишь настойчивого босса и выяснишь, чего ему нужно. Заодно напомни ему забыть навсегда мои координаты. Буду тебе за это очень признателен, Серафим Филиппович.»
Настойчивость большого босса не несла мне ничего хорошего, учитывая те мутные планы, на реализацию которых толстый директор делал большие ставки. Скорей всего он желал возобновить проект, не привлекая к этому посторонних, и от понимания этих очевидных фактов становилось не по себе.
«Где ты работаешь сейчас, Павел? – решил я немного разбавить затянувшуюся паузу, - нашел что-нибудь?»
Павел ничего не искал, так же, как и я, справедливо полагая, что заработанных за год денег ему хватит на некоторое время, а там будет видно. Тихий мягкий голос моего гостя вернул мне былой пофигизм, и я, неожиданно для самого себя, предложил Пашке скататься до санатория вместе.
«Ты можешь тоже лично сообщить боссу о нежелании поддерживать диалоги, - выдвинул я шаткий аргумент в пользу своего предложения, - ну и в целом, разве ты не хочешь получить расчетные, трудовую и прочие ништяки?»
К моему несказанному удивлению, Пашка почти сразу согласился и невесело хмыкнул.
«Будет кстати, Серафим Филиппович, - кивнул он, - тем более, что мотаться туда специально у меня нет ни желания, ни возможности. Поехали, но только прямо сейчас. У меня ни минуты лишнего времени, знаешь ли.»
Дорога до санатория заняла у нас чуть меньше часа и уже к обеду мы подкатывались к высоким трухлявым стенам оздоровительного центра «Дубравушка», где меня нетерпеливо ожидал толстый Афанасий.
«Серафим Филиппович, голубчик, ну что же вы так неаккуратно относитесь к своим обязанностям?» – запел Афанасий, стоило мне показаться на пороге его кабинета. В его голосе сквозило легкое неудовольствие моим поведением, но это было все, что он позволил себе продемонстрировать в ответ на мое стремительное бегство. Пашка, вопреки первоначальным своим планам, выразил желание подождать меня в машине, и поэтому мой бывший босс, не опасаясь посторонних глаз и ушей, принялся озвучивать мне причины своей тоски. Снова в его интонации звучали нотки заговорщика-нелегала, пытающегося втиснуть под свои знамена наивных сообщников.
«У меня к вам поручение, Серафим, - наконец-то перешел к главному Афанасий, - на этот раз ничего криминального и незаконного, дорогой мой, выдохните, все в рамках норм и правил. Я отправляю вас в командировку к моему, то есть, к нашему компаньону, мистеру Джинжиру. Он все еще надеется на наше с ним плодотворное сотрудничество и с нетерпением ждет в гости. От вас требуется передать ему некоторые документы, которые мне не хотелось бы отправлять курьерской доставкой. Согласитесь, мы же не дети, рисковать так глупо и неоправданно. К тому же, у вас появляется шанс повидать мир, мой дорогой коллега. Поезжайте, голубчик, заодно обговорите там условия оборудования наших санаторных лабораторий.»
Афанасий умел быть убедительным, а продемонстрировав мне предполагаемое вознаграждение от командировки, и вовсе погасил все мои сомнения. Документы представляли собой плотный непроницаемый пакет за семью печатями, заглянуть за которые не представлялось возможным. Я уже готов был согласиться исполнить столь необременительное поручение, но Афанасий заговорил снова, внося дополнения.
«И потом, Серафим, вы же ученый. И ученый гениальный, не спорьте, голубчик, все равно не переубедите. Мистер Джинжир предоставляет вам возможность продемонстрировать свои, так сказать, способности, немного поработав под его руководством. Я рассказывал ему о ваших талантах, он в полном восторге. Вы сможете в цивилизованных условиях немного подкорректировать нашу «формулу счастья», сделав ее чуть более эффективной, и на этом ваша заграничная миссия может быть закончена.»
Я впервые слышал о своих талантах ученого, а в исполнении толстого управленца подобные дифирамбы звучали и вовсе неправдоподобно, однако Афанасий, почуяв мои сомнения, ловко подсунул мне текст моего же трудового соглашения. Там в пяти пунктах было доходчиво расписано обо всех моих обязанностях и штрафах за их неисполнение. Эти пункты мне не понравились, но как обойти грамотно составленное соглашение и не выкатить при этом боссу все мои сбережения, я еще не придумал.
На следующее утро на мою почту пришло уведомление о заказанных билетах, гостинице и настойчивое пожелание доброго пути от Афанасия Феоктистовича лично. Пожав плечами, я потянулся за дорожной сумкой.
Деньги лишними не бывают, думал я, снова перекладывая вещи обратно в сумку, а что касается моих наигранных тревог и переживаний, то придется рассмотреть их как признак малого сна. Павел Викторович может делать, что хочет, мои альтруистические порывы угасли, да и слова большого босса сейчас казались мне весьма справедливыми. Когда еще мне удастся пересечь океан просто для того, чтобы передать тоненькую папку с невероятно секретной документацией. Я аккуратно сложил тщательно упакованный пакет на дно, заботливо накрывая его сложенными майками и отгоняя от себя любопытные мысли. Что такого в тех нескольких листках, раз уж не в меру жадный босс решился на неоправданные траты? И почему так необходимо именно мое личное присутствие в этих чертовых лабораториях? Единственно, чему я по-настоящему научился за годы учебы в медицинском, была грамотная компоновка разного рода ингредиентов, способных искажать реальность и радовать сознание чудовищными глюками. Это умение я тщательно скрывал и пользовался им в самых крайних случаях и только в личных целях. Расчеты, сделанные мной по просьбе Афанасия, были первыми, которые я рискнул обнародовать.
Ночью я ворочался на скрипучем жестком диване и гасил вернувшиеся сомнения, рассматривая причудливые тени от веток и фонаря за окном. Под утро меня погрузило в крепкий сон и вызвало туда высокого белобрысого парня, настойчиво сующего в мои руки тонкую папку с документами. Во сне я отказывался от подношения, пряча руки за спину и уворачиваясь от навязчивого незнакомца. Внезапно пластиковый пакет с бумагами в его руках раскрылся, и на землю выпала простенькая измятая книжица с истлевшими страницами. Я нагнулся за странным артефактом и тут же распахнул глаза, возвращаясь в съемную квартиру.
Мой будильник предательски промолчал, и мне оставалось пару часов для того, чтобы привести себя в порядок и отправиться в свое первое заокеанское путешествие.
Глава 21.
Регистрацию я прошел вовремя и теперь без любопытства рассматривал заоконные пейзажи, ожидая начала посадки. Степан остался в счастливом неведении относительно внезапно нахлынувших переменах в моей профессиональной жизни, по причине моей банальной лени. Я был не готов выслушивать от многомудрого близнеца советы и наставления и чувствовать себя дураком-имбецилом, как это обычно происходило в наши нечастые с ним встречи.
Похвастаюсь позже, решил я, когда вернусь.
«Приветствую, Серафим Филиппович,» - неожиданно услышал я знакомый голос и с нескрываемым удивлением уставился на стоящего в шаге от меня юрисконсульта Павла. Чисто выбритый, аккуратно одетый и тщательно причесанный Евагрин рождал недоумение и множество вопросов, а его появление в зоне ожидания и вовсе вгоняло в ступор. Любезный Афанасий Феоктистович, не доверяя суперважные донесения своему сотруднику, выслал ему охрану? Или у Павла Викторовича было особое задание, не имеющее ко мне отношения?
«Мне нужно оформить договор с господином Джинжиром, - очень обыденно поведал он, - только после этого я могу катиться на все четыре стороны. Так заявил босс, явившись ко мне домой и притащив мне гору сопроводительных документов. Подозреваю, Джинжир изменил условия соглашения или толстяку удалось выбить новые преференции. Он заказал мне билеты, сидя на моей кухне, Серафим Филиппович, и буквально пригрозил суровой расправой, если я не исполню его предписания. Я не гордый, я согласился. Вот только мне не понятна такая откровенная нервозность всегда уверенного в себе весельчака-Афанасия.»
Мне показалось забавным совпадение, и я приветливо улыбнулся, выражая радость от встречи. Я и в самом деле был искренне рад, что мне не придется десять часов подряд пялится в облака, развлекая себя новыми сомнениями. Павел казался мне неплохим попутчиком, но в чем-то мои ожидания все же не оправдались. До самого аэропорта Пашка с видимым интересом рассматривал надписи на сиденьях и разговоров не заводил, изредка бросая в мою сторону непонятные взгляды. Ближе к посадке он все же рискнул поинтересоваться, в чем, собственно, заключается моя миссия, чем вызвал во мне веселый искренний смех.
«Ты кажешься нелюбопытным парнем, - пробормотал я, - но я все же расскажу тебе, что милейший Афанасий Феоктистович, как ты и говорил, довольно мутный тип, нанял меня курьером. Весьма недешевое удовольствие, на мой дилетантский взгляд. Знать бы только, что за всем этим стоит?»
Гостиница, которую забронировал нам с Пашкой большой босс, находилась на шумной, оживленной улице и имела в соседях огромное здание какого-то банка, крупный торговый центр и множество жилых домов с прозрачными дверями и панорамными окнами.
«Однако, - пробормотал мой спутник, выползая из такси и оглядываясь по сторонам, - крепкий сон и здоровый отдых, очевидно, в программу праздника не включен.»
И в подтверждении его слов откуда-то из-за спины вынырнула эпатажная дамочка преклонных годов, смело облаченная в белые обтягивающие шорты, короткую маечку на бретельках и высоченные босоножки на немыслимых каблуках. Неискушенный Пашка с интересом уставился на явление, пока оно, виляя тощим задом, не воткнулось каблуком в сливную решетку и с диким грохотом не свалилось на землю. Таксист, не успевший перегрузить наш багаж, тоже с интересом глянул на событие и снова вернулся к прерванному занятию. Добряк Евагрин протянул было дамочке руку дружбы и помощи, но тут же был послан долгим забористым сленговым английским. Пашка пожал плечами, руку убрал и вполголоса прошептал, обращаясь ко мне:
«Цивилизация, развитие и другие социальные преимущества. Пусть выбирается сама, я прав?»
После чего уверенно зашагал к дверям, где нас уже встречала деловая улыбчивая мадам, затянутая в форменный костюм и крепко сжимающая в руках небольшую кожаную папку.
«Добрый день! – на беглом английском поприветствовала она и снова оскалившись винирами, зацокала в сторону лифтов, по дороге знакомя нас с правилами и преимуществами их заведения. Пока мы поднимались на двадцать пятый этаж, нам стало известно, что в гостинице работает круглосуточный бар, ресторан, боулинг, казино, кинотеатр и зал релаксации. Последнее развлечение вызвало на рожу Евагрина заинтересованное выражение, и он, отчаянно жестикулируя, попытался заставить меня узнать подробности. Зал находился на третьем этаже гостиницы, имел свободный доступ для гостей, и я решил не обременять вертлявую дамочку лишними разговорами и выяснить все детали самостоятельно. В английском я был не силен, и от подробностей воздержался.
Наш номер оказался не слишком просторным, но имел душ, бар и открывал потрясающий панорамный вид из огромного окна в пол. Там, за едва тонированными стеклами виднелись здания, налепленные одно на другое, изредка разбавляемые густо насаженными деревьями, очевидно являвшимися городскими парками и скверами. Так во всяком случае показалось мне при самом беглом осмотре. Павел, раскидав вещи по полкам, предаваться любованию пейзажами не стал, загоревшись идеей посетить таинственный релаксирующий зал. Прижимистый Афанасий дал нам на раскачку и решение всех вопросов неделю, и мне отчаянно не хотелось исполнять курьерские поручения в самый последний день.
«Пойдем, навестим Джинжира, - пробормотал я, - тут как раз начался рабочий день, этот значимый делец должен нас ждать.»
Однако, Пашка упрямо помотал нечесаной башкой и выразил желание отправиться изучать местные плюшки, отговорившись долгой дорогой и необходимостью привести себя в должное состояние.
«Ты пока не упоминай про мой визит, - попросил он, наблюдая за моими сборами, - пусть не думает, что я отлыниваю от работы. Завтра я наведаюсь к нему сам.»
Я не собирался сдавать господина Евагрина, однако мне показалось немного странным такое его решение, все же, по словам Афанасия, Джинжир был нашим партнером и инвестором, наверняка ему бы не понравилось такое халатное отношение к деловым вопросам. Спорить с Пашкой я не стал, и вызвав такси, бодро потрусил к лифтам. Офис мистера Джинжира находился в паре кварталов от нашей гостиницы, однако мой таксист довольно длительное время эмоционально выяснял отношения с каким-то типом, рискнувшим перейти дорогу в неположенном месте и едва не угодившим под колеса его фирменной тележки. Поупражнявшись в лексике и риторике, таксист наконец-то привез меня к двухэтажному домику, выглядевшему на общем фоне детской игрушкой, и, взвизгнув шинами, умчался на следующий вызов. Прокрутив в голове приветственную фразу, я пригладил волосы, поправил пиджак и решительно толкнул тяжелую дверь, тут же очутившись в полумраке холла. Кабинет мистера располагался прямо по коридору и был единственным во всем здании, из чего я сделал вывод, что Джинжир довольно жирный гусь, раз может позволить снять себе отдельную избушку под офис на центральной улице крупного мегаполиса. Прежде мне ни разу не приходилось встречаться с нашим покровителем и благодетелем, поэтому я очень удивился, увидев вместо добродушного делового толстяка, нарисованного моим воображением, тощего рыжего господина, похожего на трухлявый сучок. Он приветливо оскалился и махнул рукой в сторону массивного кресла, предлагая присесть. Джинжир не демонстрировал неприязни, ненависти, презрения, однако во всем его облике чувствовалась небывалая надменность, адресованная миру в целом и мне в частности. Он пробормотал слова приветствия, а по моим венам пронесся обжигающий холод. Я чувствовал опасность, исходящую от этого человека, и ни его улыбки, ни его приветственные заученные речи не могли спугнуть это чувство. Я не видел его раньше, но тем не менее, он казался мне знакомым. Из академического курса психологии я знал о таком понятии, как дежавю, и вот именно сейчас это самое дежавю накрывало меня с головой. Довольно скомкано проговорив цель своего визита, я протянул ему папку с документами и, решив, что моя миссия выполнена, поспешил откланяться. Однако мистер Джинжир явно не желал заканчивать общение на такой невнятной ноте.
«Вы же врач, мистер Сераффим? – заговорил он, с усилием извлекая из себя приветливую интонацию, - в какой области вы специализируетесь? Я хочу знать, сможете ли вы оказать помощь человеку, остро в ней нуждающемуся? С медицинской точки зрения?»
Его слова были самыми обычными, фразы расхожими, однако меня не покидала мысль, что однажды я уже слышал эти фразы от другого человека, но при похожих обстоятельствах. Мысль ускользала, мешая мне припомнить полную картину и избавиться от липкого страха, паутиной окутывающего меня с головы до ног. Объяснить в двух словах свою таинственную реакцию я не мог, но и полностью избавиться от нее тоже было не в моих силах. Я рассказал Джинжиру о своих умениях, совершенно не понимая, для чего это нужно знать человеку, весьма далекому от медицины.
«Завтра я не смогу уделить вам время, - продолжил палкообразный инвестор, - однако через день я буду ждать вас в моем офисе, я хочу познакомить вас с моими лабораториями. Аффанассий рассказывал мне о ваших талантах, я польщен вашим вниманием и желанием совместной работы. Жду вас у себя послезавтра. До встречи, мистер Сераффим.»
Я облегченно выдохнул, оказавшись на улице. Общение с тощим сучком рождало во мне ответную неприязнь и желание засветить в желтую сухую рожу кулаком. И эти порывы я объяснить не мог, просто радуясь тому, что этот тип наконец-то исчез из поля моего зрения. Повертев в руках тоненькую папку с документами, я направился было в сторону гостиницы, но резко притормозил, уставившись на свою ношу. Папка, которую я так заботливо вез мистеру Джинжиру через океан, самым мистическим образом продолжала оставаться при мне. Получается, я зря мотался к этому типу, мелькнула мысль, но успокоив себя предстоящим свиданием, я мысленно послал к черту мистера Джинжира и неторопливо двинулся по улице. Прохожие, которые попадались мне на пути, поражали меня своим разнообразием. Из трех десятков встреченных мной людей, не было и пары таких, которых я бы назвал истинно местными жителями. У меня складывалось впечатление, что я нахожусь на огромном вокзале, некоем перевалочным пункте, где толпятся граждане разных рас и сословий в ожидании своего поезда. Сравнение было так себе, но отражало именно то, каким виделся мне знаменитый забугорный мегаполис. Тут можно было делать все, что угодно – орать песни под разного вида музыкальное сопровождение, ходить на голове, плясать, хмуро тащиться вдоль улицы, волоча за собой на веревке упирающегося гамадрила, кормить голубей и валять дурака. Все они виделись мне искусственными, играющими навязанные роли, которые по задумке режиссера обязаны были отобразить небывалую радость бытия. Наигранное жизнелюбие горожан вызывало смешанные эмоции, и я отправился в гостиницу, релаксировать.
Глава 22.
«Ну как, ты увиделся с мега покровителем и денежным мешком?» – пробормотал Павел Викторович, встречая меня в номере. Сам он за время моего отсутствия успел прошвырнуться по местным лавкам, насмотрелся на чокнутых обывателей и теперь был готов делиться наблюдениями. Его вежливый интерес к моим деловым встречам оставался вежливым интересом и ответов не требовал.
«Представляешь, - с восторгом вещал он, вальяжно растягиваясь на кровати, - в этом городе своя атмосфера. Когда я гулял вдоль бесконечного ряда лавочек и магазинчиков, мимо прокатился туристический автобус, очевидно развозящий любителей новых впечатлений. Так вот, я тебе скажу, впечатлений сегодня у этих зевак прибавится в разы. Свора местных негров решила внести разнообразие в скучную экскурсию и сопроводила колымагу своим неусыпным вниманием, в результате которого бедолаги-туристы лишились своего багажа. Ага, Сима, если вдруг почувствуешь, что заскучал в этом городе сбычи мечт, закажи экскурсию. Тебе понравится, обещаю. И к слову, тем шустрилам так ничего и не было. Они на ходу утащили пару чемоданов прямо из багажного отсека, не дожидаясь остановки и оваций, и смылись. Очень ловкие парни.»
Я мысленно порадовался тому, что экскурсии люблю не очень и предложил Пашке сгонять в зал релаксации.
«Тот тип, мега мешок с деньгами, здорово лишает эмоционального равновесия одним своим тухлым видом, - поделился и я своими новостями, - мутный товарищ, я к таким не привык. Пойдем, друг Паша, восстановим пошатнувшуюся психику.»
Тот самый зал релаксации оказался обычной комнатушкой, обставленной разноцветными мешками-креслами. В помещении местные психологи решили сохранить интимный полумрак, ненавязчиво подсвеченный едва заметными огоньками. Пашка разочарованно присвистнул и без затей рухнул в одно из кресел, приготовившись к чудесам. Чудеса проявились негромким мелодичным мотивом, проникающим в комнату откуда-то с потолка.
«Жесть полная, - доверительно прошептал он, разочарованно вздыхая, - я рассчитывал хотя бы на массаж. Садись, Сима, восстанови душевное равновесие.»
Все последующие дни Евагрин проводил в этом зале, неожиданно проникнувшись моментом и от души полюбив разноцветные мешки и негромкую музыку. За все время пребывания в деловой командировке ему даже в голову ни разу не пришло нанести визит тощему обмылку, ради которого Афанасий Феоктистович рискнул расстаться с приличной суммой денег. На все мои вопросы, Пашка только равнодушно взмахивал рукой и погружался в нирвану. Мое свидание с мистером Джинжиром тоже откладывалось по независящим от него обстоятельствам, так во всяком случае объяснял доверенный нашего компаньона, извиняясь, обещая оплатить гостиницу еще на неделю и устраивая нам с Евагриным незапланированные выходные. В один из таких дней я решил составить компанию Павлу Викторовичу в его бесконечном релаксе и спустился с ним в мешочно-музыкальный зал. Время близилось к полудню, вечно занятой народ сейчас сидел по офисам, и по этой причине зал пустовал. Я расслабленно развалился в неудобном мешке, закрыл глаза и неожиданно почувствовал едва ощутимую вибрацию, издаваемую креслом.
Ого, восхитился я новыми гранями прекрасного и собрался поделиться наблюдениями с коллегой, но не успел, поскольку вибрация усилилась и стало очевидно, что кресло тут не при чем. Как и вся комната в целом. Пашка настороженно вскочил на ноги, оглядываясь и прислушиваясь к нарастающему гулу, теперь уже вполне отчетливо раздававшемуся со всех сторон.
«Пойдем, Сима, узнаем, чем вызваны беспорядки,» - предложил он, и тут же, как по команде, на пороге появилась знакомая дамочка в костюме и, все так же улыбаясь, предложила нам убираться вон.
«Быстрее, мистер, - бормотала она, демонстрируя обязательную улыбку, которая теперь напоминала шакалий оскал, - прошу вас, сохраняйте спокойствие и поторопитесь. На входе вас ожидает команда координации, не опаздывайте!»
В первую минуту я подумал о каких-нибудь нотах протеста, местных бандитах и возможном пожаре в здании гостиницы. Пашка своими соображениями не делился, однако его вытянувшаяся физиономия и так транслировала панические мысли, рожденные воображением. Мы не стали задерживаться и последовали совету менеджера, поскольку на свой этаж подняться бы не смогли при всем желании. Лифты были перекрыты, а по лестнице в меру торопливо тек реденький поток гостей, о чем-то оживленно-тревожно переговаривающихся между собой. Я попытался было прошмыгнуть наверх, однако некий толстяк преградил мне дорогу и ухватив за плечо, отечески проговорил:
«Нет, мистер, туда нельзя. Очень опасно, мистер. Вам лучше быть сейчас внизу!»
И не дожидаясь моей реакции, покатился по ступенькам. В холле царило оживление, пока еще без признаков паники. Та самая координирующая команда строила гостей ровными рядами и вела на выход, ничего не объясняя и не отвечая на вопросы. Любая реплика из вне сопровождалась их неизменным слоганом об отсутствии причин для тревог и просьбе сохранять спокойствие. Гул, ставший причиной массового побега, усилился и приобрел угрожающие ноты, а здание гостиницы опасно просело, покрываясь трещинами. Мы с Павлом к этому времени сумели увернуться от цепких заботливых лап координирующей братии и теперь наблюдали за коллапсом с противоположной стороны улицы. На тротуарах стали собираться зеваки из прохожих, все они были вооружены телефонами и счастливо переговариваясь между собой, фиксировали нетленные кадры на видео.
«Построят без ума, а потом происходят непредвиденные разрушения,» - рассудительно бормотал мой коллега, с видимым интересом наблюдая за событиями. Внезапно он резко схватил меня за руку, оборвав себя на полуслове, и потащил по улице подальше от страшного здания. Сделал он это, несомненно вовремя, поскольку наша гостиница пошатнулась, накренилась и с оглушающим грохотом и лязгом обрушилась прямо на любопытных зевак, накрывая их серыми обломками стен и поднимая тучи пыли. Неожиданность финала не позволила мне подобрать нужные фразы и только дала возможность молча пялится на чудовищную кучу стекла, бетона и всего того, что несколько минут назад считалось дорогим отелем.
«Да не стой же, идиот! - наконец сквозь рев и грохот расслышал я рассудительный голос Евагрина, - бежим, пока не случилось …»
Рассказать мне о грядущих событиях Пашке помешал стеклянный банк, расположенный напротив гостиницы. Очевидно его задело звуковой волной, а возможно по каким-то другим причинам, его прозрачные стены жалобно звякнули и за минуту осыпались на асфальт, сминая и рассекая обломанными краями тех, кто толпился у его дверей. Сирены машин, надрывные голоса полицейских, спасателей и обычных граждан тонули в звоне и треске рушащихся зданий. Следом за зданием банка пошатнулось соседнее строение, бывшее жилым домом. Многие его обитатели уже высыпали на улицу, заполоняя собой все свободное пространство и не зная, куда бежать. Пашка уворачивался от мечущихся в панике горожан и тащил меня за собой, стараясь держаться по центру проезжей части. В толпе слышались заполошные крики о начавшемся землетрясении, о террористах и атомных ракетах. Я был склонен верить в версию о землетрясении, поскольку по мере нашего бесцельного бегства отчетливо ощущал, как ломается под моими ногами асфальт, как проседают целые пласты, образуя на тротуарах и проезжей части воронки и трещины, в которые проваливались люди и автомобили. То тут, то там вспыхивали искры пожаров, город заволакивало дымом, шумом и паникой, поскольку ни полицейские, ни представители власти, ни сами обыватели не могли найти правдоподобного объяснения происходящему, а значит, не могли остановить стремительно развивающийся коллапс. География разрушений не поддавалась расчетам, дома обрушивались спонтанно, без всяких внешних воздействий, они просто проседали во внезапно образующиеся воронки и рассыпались на куски. Наш путь не имел цели, а о его длительности мы могли судить только по доступному нам расстоянию. Мой спутник, очевидно не рассчитывал на столь долгие забеги, поскольку часто останавливался, хватая ртом задымленный воздух и прилагая остатки усилий, снова бежал вперед.
Мы вынеслись на территорию какого-то парка, одного из тех, что украшал собой городские пейзажи, открывавшиеся мне из окон рухнувшей гостиницы. Парк не имел высоких построек, а значит мог считаться наиболее безопасным местом для небольшого привала.
«Давай отдохнем, Сима, - едва справляясь с дыханием пробормотал Павел, - я не знаю, что происходит, и наверно не ошибусь, если скажу, что не знает никто. Посмотри на них, кто тебе ответит что-нибудь вразумительное?»
Повсюду толпились люди, собираясь небольшими группами и стараясь держаться вместе. Неизвестность делала их разговорчивыми, громкими и неосторожными, толкая на необдуманные поступки. Какая-то женщина, очевидно пыталась добиться основательного ответа от стоящего рядом парня, и не получив ожидаемого, гневно оттолкнула его. После чего решительно развернулась и рванула обратно в рев и грохот разрушений. Добежав до еще сохранившегося здания, женщина внезапно замерла, отступила на шаг в сторону и, вскинув руки, для чего-то прикрыла ими голову. Здание, еще секунду назад смотревшееся крепким и устойчивым, пошатнулось и медленно осело в образующийся разлом, утягивая за собой несчастную горожанку и поднимая в воздух тучи песка и пыли. Трещина резво пробежалась до паркового газона и застыла в десятке метров от замершей в ужасе кучки обывателей. Их оцепенение прорвалось неконтролируемым общим воплем, и в нем сложно было отыскать благоразумие. Евагрин, будто и не обращая внимания на трагедию, только что развернувшуюся на его глазах, дернул меня за рукав, предлагая продолжить путь.
«Что толку рвать душу, - пробормотал он, поднимаясь на ноги, - подозреваю, что по городу таких случаев сотни, мы ничем не поможем им, даже если захотим. Бежим, Серафим, может, нам удастся спастись.»
И мы побежали снова. Там, где пролегал наш путь, еще высились небоскребы, и дорога казалась почти нетронутой, однако это было обманчивое впечатление. Не пройдет и пары часов, как от этой территории останется груда покореженного бетона, в том больше не было сомнений. Я мало что знал о землетрясениях, однако я не был уверен, что их деятельность протекает именно так. Впрочем, я мог и ошибаться.
До темноты нам удалось пересечь границы города и очутиться на загородной трассе, до краев забитой автомобилями. На что рассчитывали эти ненормальные, добровольно запирая себя в глупых колымагах и выстаивая в многокилометровых пробках? Нескончаемая вереница непрерывно гудела на все лады, при этом ни на сантиметр не продвинувшись вперед. По обеим сторонам трассы темнели искусственные посадки, представляя собой весьма пасторальные картины и обещая безопасный ночлег. Однако неугомонный Павел не желал даже думать о новом привале.
«Нам никак нельзя останавливаться, Серафим, - вполголоса бормотал он, пересекая посадки насквозь, - если мы остановимся, мы погибнем, а мне бы не хотелось допускать такого развития событий»
За невысокими деревцами оказалось что-то вроде промышленной зоны, с какими-то корпусами и широкими асфальтированными площадками, огороженными металлическими невысокими заборчиками. Перемахнув через одно из таких ограждений, мы натолкнулись на обитателя фабричной территории, бомжеватого вида мужика в засаленном комбинезоне. Наше появление не вызвало на его небритую рожу никаких эмоций, ну кроме, разве что некоего оттенка пренебрежения. На неразборчивом английском он пробормотал нам что-то о конце игры и скрылся с глаз, растворившись в стенах корпусов. В чем-то мужик был прав, конец игре и правда был недалеко, учитывая непрекращающийся гул, надвигающийся одновременно со всех сторон. Его природу, в отличие от нарастающей паники, определить было невозможно, однако именно по его незримому требованию мир рушился на глазах.
Неожиданно бомж показался снова и, сохраняя в интонации полную отрешенность, посоветовал нам двигаться к океану, на побережье.
«Не знаю, чем может помочь это бегство, - рассудительно бормотал он, прислушиваясь к звукам внешнего мира, - но все, кто имеет для этого возможности, рванули именно туда. А, впрочем, как хотите, земля прогневалась на людей, и я не могу ее за это винить.»
И словно в подтверждении его слов, асфальтированная дорожка под нашими ногами просела, а некогда ровные стены фабрики стремительно украсились кривыми трещинами, грозившими разрушить строения так же, как и сотни других зданий в городе. Мы не дождались нового обрушения, поскольку над деревьями придорожных посадок в воздух с ревом взвился широкий столб ослепительного пламени, освещая все вокруг оранжевым страшным светом.
«Опоздали,» - одними губами прошептал Евагрин, озвучивая очевидное. Пламя надвигалось слишком быстро, чтобы делать попытки сбежать от него, однако вовсе не пожар стал поводом для неутешительных вердиктов. С востока по всей линии горизонта на город надвигалась огромная серая масса, в первую минуту принятая мной за грозовую тучу, но присмотревшись, я понял, что ошибся в определениях. Это была не туча. Навстречу огненному столбу, бушевавшему в полукилометре от нас, шла тяжелая свинцовая волна, и никому больше не нужно было торопиться на побережье. Океан сам пришел к нам.
Глава 23.
Пашка распахнул глаза и уставился в ослепительно-синее небо, ощущая в теле странную легкость. Ему снилось, что он, лишенный материального воплощения, парит над своим родным городом, где вырос и провел все детство. В голове царила непривычная пустота, безмятежность и свобода, описать которую парой слов Павел затруднялся. Он с интересом рассматривал знакомые пейзажи, сценки быта и суету города, прислушиваясь к отдельным эпизодам. Из общего многоголосия Пашка выхватил надрывный заполошный крик тетки с местного рынка, жарко доказывающей что-то несоизмеримо важное и значимое своей соседке по торговым рядам. Та отвечала с похожим энтузиазмом, но Евагрин откуда-то понял, что через пару дней толстая торговка навсегда забудет жаркие прения, покинув грешный мир, и будет искренне удивляться мизерности былых проблем. Потом Пашку поволокло куда-то вбок, и через пару минут он уже видел под собой широкую привокзальную площадь, до краев забитую народом. В пестрой толпе он заметил тоненькую зареванную девушку, отчаянно целующую высокого статного парня в военной форме. Пашке хотелось успокоить дуреху и сказать ей, что через сорок четыре года она будет недовольно ворчать на своего солдата за то, что он раскидывает по обеденному столу надгрызенные хлебные куски и забывает закрывать за собой дверь в уборную. Покружившись немного над знакомыми улицами, Евагрин неожиданно почувствовал, как его невесомое невидимое тело подхватывают легкие воздушные потоки и уносят выше, превращая город в маленький цветной лоскут. Пашке отчаянно не хотелось возвращаться обратно, его сознание полностью растворилось, а видимый интерес к происходящему сменился на ожидание чего-то чудесного и удивительного. Чудесное ждать себя долго не заставило, почему-то наполнив тело свинцовой тяжестью, которая потащила Пашу к земле. Тот зажмурился в предвкушении неминуемого и неожиданно распахнул глаза.
«Присниться же такое», - пробормотал он и неловко зашевелился, ощущая тупую боль в правой ноге. Постепенно в его сонные мозги стали просачиваться неясные обрывки недавних событий, и когда в голове собралась полная картина происходящего, Евагрин вскочил на ноги, игнорируя физический дискомфорт, и в ужасе огляделся по сторонам. В первую минуту к нему пришло понимание, что каким-то мистическим образом его перенесло на чудовищных размеров городскую свалку, если бы кому-нибудь пришла в голову идея утилизировать остатки гигантских небоскребов. Повсюду, куда хватало глаз, лежали обломки бетонных сооружений, истыканных ржавыми пеньками арматуры, среди которых просматривались элементы домашней утвари, покореженных корпусов автомобилей, вырванных с корнем деревьев и прочих примет некогда богатого и шумного мегаполиса. Пашка припомнил, что в самый последний миг его подхватило огромной тяжелой волной, подняло над обезумевшим городом и потащило назад, не оставляя ни малейшего шанса остаться живым. Серафим остался где-то там, под толщей водной массы, с ревом накрывшей бушующий в пожаре город, и теперь Павел мог только вспоминать своего неразговорчивого коллегу, мысленно прощаясь и прося у него прощения. Где-то за спиной шумел океан, и в его клекоте Пашкино воображение слышало негромкий Симин голос, от которого впечатлительному Евагрину становилось не по себе. Хромая, Павел добрел до блестящей согнутой пополам металлической трубы и только тут заметил, что под его ногами хлюпает вода. Очевидно, ее появление можно было бы объяснить той самой водной лавиной, играючи смахнувшей с земной поверхности все нагромождения и превратив их в горы невнятного хлама. Труба была когда-то частью производственного предприятия, возможно того самого, возле которого их с Серафимом настиг пожар. Павел перелез через ее сияющий в солнечных лучах изломанный корпус и неожиданно заметил в паре шагов валяющуюся в луже коробку с печеньем. По самой необъяснимой случайности картонка совершенно не пострадала и даже выглядела весьма аппетитно. Пашка забрал ее просто на всякий случай, поскольку не ощущал в себе ни голода, ни других потребностей. Все они были заглушены той эмоцией, которая занимала теперь все полезное пространство Пашкиных мозгов. Она могла бы носить название растерянности, непонимания, страха, но Пашка не знал определения, способного вместить в себя такое множество понятий. Эмоция разбавилась давно забытым мальчишеским любопытством, с которым Евагрин рассматривал обломки некогда бурной жизни мегаполиса и поражался открывающемуся однообразию. Рядом с почти целой стеной какого-то павильона, на которой сохранилась дизайнерская отделка и часть входной двери, валялся диван с разорванной обшивкой. Диван был грязный, мокрый и не имел спинки, однако Евагрин был не взыскательным. Осторожно присев на самый его край и вызвав из недр мебельных останков потоки жиденькой грязи, он опустил в раскрытые ладони пылающее лицо и задумался о своей судьбе.
«Возможно, прямо сейчас где-нибудь в соседнем городе власти собирают спасательные отряды, заправляют вертолеты и накидывают во вместительные рюкзаки гуманитарные гостинцы», - придумал Павел и решил не отпускать далеко возникшую идею. Идея казалась здравой ровно до того момента, пока до Евагрина не дошло, а кого, собственно, собираются спасать эти самые отряды? Среди обломков цивилизации Евагрину не встретилось ни одного трупа, не говоря уже о живых людях. Существовала вероятность того, что гигантская волна унесла в океан всех обитателей города, оставив Евагрина в одиночестве искать пути спасения. Но ведь должны же существовать люди, до которых страшная масса не дотянулась? Ну или то, что от них осталось, мрачно поправил себя Павел и внутренне содрогнулся. На самом деле он бы предпочел и вовсе не пересекаться ни с кем в этих остатках великого хаоса. Ну, возможно, он бы пересекся с Серафимом, но Евагрин всегда был прожженным прагматиком и реально смотрел на действительность. Ни с каким Серафимом он больше не пересечется, это было очевидно и сомнению не подлежало.
Повертев в руках коробку с печеньем, Пашка столкнулся с новой мыслью, вызвавшей на его грязной роже снисходительную усмешку. Пашкин наряд потерял былую привлекательность и отчаянно нуждался в замене, поэтому мысль содержала в себе идею собирательства.
«Интересно, - рассуждал Евагрин, мысленно коря себя за несвоевременный цинизм, - может где-нибудь поблизости завалялся магазин готовой одежды, не слишком испорченной катаклизмом?»
Однако простой беглый осмотр территории как бы намекал, что в радиусе ближайших пару сотен километров ни о каких магазинах речи не велось.
«Что ж, - разочарованно вздохнул недавний правовед, - обойдемся тем, что имеем.»
И поднявшись с дивана, побрел дальше, не видя перед собой конкретной цели.
На протяжении нескольких дней, которым был потерян счет, несчастный скиталец тщетно пытался отыскать хоть что-то нетронутое катастрофой. Иногда на его пути попадались довольно ровные участки, не засыпанные строительным мусором, и тогда Пашка прибавлял шаг, устремляясь к неизвестной цели. Перед очередными сумерками Евагрин набрел на неглубокий разлом весьма любопытной формы. Его края напоминали гладко оштукатуренные стены, а дно имело ровную и визуально твердую поверхность. Разлом отчетливо напоминал маленькую комнату без потолка и мебели и вполне годился для ночевки. От пережитого шока, усталости и неизвестности Пашка совсем упускал из виду тот факт, что при подобных природных аномалиях лучше всего оставаться на открытых пространствах, кто знает, как долго природа решит радовать отсутствующих обывателей затишьем и что вообще стало причиной всеобщего разрушения.
Евагрин не стал задаваться сложными вопросами, без затей спрыгнув на землю и присев возле одной из стен. К его несказанному удивлению, дно ямы оказалось довольно теплым, как будто это был не утрамбованный пласт глины, а пол с подогревом. При любых других обстоятельствах подобное открытие должно было насторожить продуманного и расчетливого правоведа, однако прямо сейчас его сил хватило только на то, чтобы обессиленно сползти на жесткую глину и зажмуриться, вызывая крепкий здоровый сон. Ночью Павел то и дело просыпался, поднимал голову и прислушивался к окружающим звукам. Немного отдохнув и вернув себе привычную рассудительность, юрисконсульт решил покинуть спальное место и поискать себе более подходящую нору для ночлега. Пашка никогда не жаловался на приступы интуиции, однако прямо сейчас его решение подоспело как нельзя кстати. Стоило ему выбраться на поверхность, как визуально крепкий пол ощутимо просел и обсыпался, образуя на дне разлома внушительную воронку. Воронка издала жалобный всхлип и заодно обрушила следом и ровные края ямы. Пашка только присвистнул, наблюдая за процессом и вдруг отчетливо расслышал за спиной чей-то приглушенный голос. Тот, кому он принадлежал, как будто вел с кем-то негромкую беседу, тщательно сохраняя заинтересованную интонацию и озвучивая некие вопросы. За дальностью расстояния их содержание оставалось вне Пашкиного понимания, а ответы собеседника и вовсе пропадали в вязкой тишине. Однако то, что слышал Евагрин, было самой настоящей беседой, с паузами и модуляцией.
В кромешной тьме разглядеть собеседников не представлялось возможным, и Евагрин, недолго думая, просто пошел на звук. Голоса как будто бы не отдалялись и звучали недалеко, однако сколько бы Пашка не полз по обломкам, рискуя переломать ноги, так ни на шаг и не приблизился к источнику. Внезапно голос затих, некоторое время сохраняя интригу, после чего заговорил снова, в этот раз уже без пауз и интонаций. Теперь он звучал монологом, сливаясь в непрерывный бубнеж, но среди которого обалдевший Евагрин отчетливо расслышал русские слова. Их правовед не спутал бы ни с чем, настолько колоритно прозвучали они на чужой земле.
«Эй, приятель!» – наудачу окликнул Пашка и затаил дыхание. Ему никто не мог гарантировать стопроцентную безопасность только от того, что забористый русский мат прозвучал без акцента. Но Пашка уже настолько устал от неизвестности, что готов был увидеть хоть лысого черта, лишь бы не быть одному. Голос оборвался и превратился в шуршащий новый звук приближающихся шагов. Не доходя до замершего Евагрина, шаги смолкли и во мраке тишины раздалось едва разборчивое:
«Не найдется ли у Вас немного чистых бинтов?» – после чего автор вопроса тяжело рухнул на острые камни и затих.
От внезапно охватившего волнения Пашка не с первого раза сообразил, что вопрос прозвучал на беглом английском, что незнакомец, скорей всего ранен, и что чистых бинтов Евагрину взять неоткуда.
Павлу Викторовичу пришлось собрать в кулак все свое внимание, слух и ночное зрение, чтобы обнаружить в нескольких метрах от себя скрюченное тело, упавшее под обломки бетона. Человек неподвижно лежал в совершенно немыслимой позе, и в какой-то момент Евагрину пришла пугающая мысль о том, что скорей всего бинты незнакомцу уже не понадобятся. От пострадавшего Пашку отделял неглубокий ров, наполненный разломанными останками чего-то громоздкого, и чтобы добраться до невезучего страдальца, Евагрину пришлось сделать значительный крюк в кромешном мраке. Пробираясь по камням, Пашка негромко окликал человека, пытаясь не потерять его из вида, однако, приблизившись вплотную к цели, неожиданно понял, что все это время разговаривал с пустотой. На камнях не было никого, кто нуждался бы в неотложной помощи. И никого не было. Обшарив прилегающую территорию, Пашка остановился и прислушался. Больше его не тревожили ни чужие беседы, ни приглушенные шаги, ни просьбы о помощи. Огромное пространство было безмолвно и тихо, но теперь оно рождало в смятенной Пашкиной душе откровенный страх. Еваргин всегда отличался крепкой психикой, трезвыми идеями и прагматическим взглядом на мир, поэтому списать услышанное несколько минут назад на слуховые галлюцинации был не готов. Вместо этого в его голову вкралась запоздалая, но очевидная мысль о присутствии некоего лица, не пожелавшего обнародовать свою персону.
«Возможно этому есть вполне логичное объяснение, - убеждал себя Пашка, озираясь по сторонам, - раненый и, очевидно, ограниченный в возможностях человек, наверняка побоялся привлекать внимание постороннего и поэтому скрылся.»
Мысль была ободряющая, но она тут же сменилась другой, менее позитивной.
«А что если, его ранение и просьбы чистых бинтов некий отвлекающий маневр, направленный на усыпление моей бдительности? – мысленно озвучил новое соображение осторожный правовед, - и сейчас негодяй подыскивает удобный момент треснуть меня по голове и … И что потом? Он не обезопасит себя этим от других случайностей, а в этом хаосе от них не застрахован никто.»
За подобными рассуждениями Павла встретил очередной рассвет и вынудил продолжить дальше бесполезный и бесцельный путь. Ну на самом деле Евагрин преследовал вполне определенную цель – ему хотелось добраться до тех районов, которые не тронула стихия, и попросив помощи, попытаться вернуться домой. Сейчас Пашка отчаянно скучал по своей съемной двушке, по пробкам и даже по соседкам-пенсионеркам, изводящим тихого арендатора бесконечными советами и нравоучениями. Однако свидания с миром живых откладывались на неопределенный срок, поскольку вот уже которые сутки подряд его окружало хаотично раскиданное месиво из обломков цивилизации и взрытые пласты серой, обугленной земли. Пашке нестерпимо хотелось есть, пачка печенья давно закончилась, а других пачек Пашке не попадалось. Правда однажды он набрел на засыпанный пылью ящик с куриными окорочками, но в условиях грандиозной помойки это был совершенно бесполезный ящик.
На какой-то там по счету день Пашка вышел к побережью. Евагрину казалось, что он ходит кругами, поскольку был уверен, что уже был возле воды и шел вглубь материка. От разочарования правовед негромко выругался и в смятении уставился на то, что, по его мнению, было берегом океана. В паре десятков метров от края суши из воды торчал верхний край здания, с совершенно целой крышей и сохранившимися стенами. От инфернальности зрелища Евагрина охватило доселе неизведанное чувство, в народе именуемое когнитивным диссонансом. Впрочем, правовед тут же взял себя в руки и почуял прилив опасного любопытства. Ему до одури захотелось подобраться к недоутонувшему небоскребу и влезть внутрь его уцелевших стен. Не сумев побороть в себе возникшее желание, Пашка подошел к кромке воды и неожиданно понял, что никакое это не побережье. Там, под слоем воды угадывались очертания других строений, частично разрушенных, частично сохранившихся, но все они были надежно скрыты мутной грязной водой. Исследовательский запал иссяк, Пашка вернулся к раскиданным камням и замер, обдумывая свой следующий шаг. «Катастрофа разрушила целый город, - размышлял Евагрин, оглядывая побережье, - не оставив в живых никого, ну если не считать того невезучего парня с бинтами, если он мне не приснился, разумеется. Надеяться на спасательные экспедиции больше не приходится, возможно, никто и не собирается их никуда отправлять. Кто знает, что твориться сейчас на материке.»
Евагрин принял единственно верное решение идти вдоль воды, во всяком случае, у него останется хоть какой-то ориентир в случае, если дорога снова решить поиграться с одиноким путником.
Глава 24.
Пашка всегда считался смелым парнем. Беспризорное детство сталкивало малолетнего бродяжку с множеством отчаянных ситуаций, из которых маленький Евагрин неизменно выходил победителем. Однако прямо сейчас смелость и отвага изменили ему, и на их место пришла вполне оправданная паника. Она накрывала Пашку с головой и душила в жестких объятиях, лишая возможности принимать взвешенные решения. В какой-то момент в его голове прозвучал отчетливый совет разом покончить с неизвестностью и отправиться в подводный город, просто спрыгнув с края. Пашка присел на покореженную металлическую поверхность, бывшую некогда крышей чьего-то дома, и неожиданно принял новое решение.
«Утопиться всегда успею, - хмыкнул он, возвращая себе прежний облик, - прежде всего нужно хорошенько выспаться, от усталости моя голова способна подсказать мне хрен знает, что.»
На этот раз спальным местом было выбрано относительно целое ровное нечто, о практическом назначении которого можно было только догадываться. Пашка улегся на жесткую поверхность и закрыл глаза, стараясь не вспоминать таинственного парня, привидевшегося ему прошлой ночью. От пережитых волнений Пашку одолевали лютые сонные кошмары, выразившиеся в периодическом появлении высокого старца, облаченного в длинную белую рубаху, закрывающую колени. Старец упрямо вел Евагрина к древнему деревянному зданию, чудом сохранившемуся под гнетом времени, и со значением указывал на одно из окон с разбитыми стеклами. Там, из-за острых осколков Евагрину улыбалась худая Симина рожа, обросшая и страшная, нисколько не похожая на ту, к которой привык правовед за год совместной работы в санатории. Сон обрывался всегда одинаково – Сима вытягивал из окна грязную порезанную руку и пытался ухватить Евагрина за горло. Пашка подскакивал на своем импровизированном ложе, хрипло выдыхал и засыпал снова, чтобы опять прогуляться со старцем до деревянного здания с разбитыми окнами. Рассвет не принес правоведу долгожданного ощущения свободы и безмятежности. Старец незримо маячил поблизости, воскрешая в Пашкиных мозгах отголоски ночного кошмара.
«Сима, я сожалею, что не смог помочь тебе, приятель, - отчетливо проговорил Евагрин, устав отбиваться от назойливых видений, - я и сам был не уверен, что снова увижу белый свет, но и в этом я не вижу преимуществ, Сима. Я один и не знаю, что делать дальше, я не знаю, где мне искать тех, кто поможет мне, поэтому, дружище, я даже начинаю тебе завидовать. Прости меня еще раз, Серафим, и не доставай меня своими навязчивыми появлениями, очень тебя прошу!»
Пашка, закончив обращение, невесело усмехнулся, и двинулся вдоль неровной кромки воды. Чем дальше он шел, тем меньше разрушенных строений попадалось на его пути. А если быть точнее, то и никаких не попадалось. Вместо них то и дело появлялись чудовищного вида разломы, вызванные оползнями, и очень скоро Пашка понял, что выбранный маршрут несет в себе много опасностей. Все, что некогда украшало собой поверхность, сползло в океан, оставляя после себя ямы, наполненные водой. Евагрину приходилось обходить их по краю и снова возвращаться к берегу. Изредка Пашке попадались относительно целые постройки, но заходить внутрь было крайне опасно тоже, и Евагрин терпеливо брел мимо, мечтая наткнуться на какую-нибудь неразрушенную пекарню или сохранившейся магазин с провизией. Обходя очередное нагромождение, Пашка заметив вдалеке серую деревянную постройку, чем-то отдаленно напомнившую сельский магазин в российской деревушке. Постройка сохранила свои очертания и выглядела относительно крепкой. Евагрин прибавил шаг, очень рассчитывая на то, что находка окажется именно магазином. Крепким строение казалось только с виду, от него остались только стены, но и они грозили неминуемым обрушением. Заходить на его территорию было чистым безумием, и Пашка собрался было пройти мимо, однако неведомая сила втолкнула правоведа внутрь и заставила замереть на месте. У самой дальней, наиболее сохранившейся стены в немыслимой позе лежало тело, мертвое и неподвижное. Так, во всяком случае, показалось Пашке, когда он осторожно шагнул к страшной находке. Тело принадлежало худому довольно высокому мужику, одетому в порванные джинсы и бурую, измазанную грязью футболку. Человек, лежащий у стены, неловко вывернул левую руку, покрытую свернувшейся кровью, и Пашке пришла в голову мысль, что живые люди так лежать определенно не могут. Постояв рядом с очевидным трупом, Евагрин развернулся, чтобы продолжить путь, и неожиданно различил едва разборчивый всхлип, который списал на разыгравшееся воображение. Мужик продолжал лежать неподвижно, отвернувшись лицом к стене и всхлипывать явно не мог.
«Прости, приятель, - пробормотал Евагрин, не зная, какие слова могут быть уместны, - мне пора.»
Разумеется, ответа Пашка не ожидал, но лежащий, определенно мертвый незнакомец, все же решил отреагировать на участие. Он втянул обратно окровавленную руку, неглубоко вздохнул и повернулся к Евагрину. От неожиданности Пашка вздрогнул и перед его глазами возник вчерашний сон с участием длинного старца в белой рубахе. Лежащий у стены как две капли воды был похож на ночное видение, радостно скалившееся Пашке сквозь разбитые стекла деревянного здания. Его худое обросшее и невозможно грязное лицо было страшно, а изрезанная рука так же настойчиво тянулась к Пашке неизвестно с какой целью.
«Ты кто такой? – смятенно пробормотал Евагрин, больше не находя в себе сил уйти. – что с тобой?»
«Помоги мне, приятель, моя рука… - пробормотал неизвестный и Пашка вздрогнул во второй раз. Речь, голос и интонация незнакомца были речью, голосом и интонацией Серафима Филипповича, оплаканного и заочно похороненного прагматичным правоведом десяток дней назад. Однако, его лицо было неузнаваемо. Тонкие правильные черты точеного лица странным образом деформировались и являли собой жуткую гримасу, природу которой проницательный Евагрин понял с третьей попытки. Некогда красивое лицо его недавнего коллеги было искажено нестерпимой болью, а неделя нездорового забытья внесла свои пугающие дополнения.
«Ты жив? – тупо переспросил Пашка и внезапно почувствовал, как к нему возвращается утраченная рассудительность и забытая радость бытия. Сима снова закрыл глаза, проваливаясь в больную полудрему, но теперь это не казалось Пашке трагедией.
«Рука – это ерунда, - думал он, осторожно разворачивая Серафима и предавая его телу удобное положение, - вылечим. А потом отправимся искать цивилизацию!»
Глава 25.
Обретя смысл существования, Евагрин развел нездоровую деятельность, суетливо обшаривая руины в поисках необходимого. Необходимым могло считаться все, что было способным поставить на ноги Серафима Филипповича, самым мистическим образом оставшимся живым среди этого хаоса. Из его короткого и малосвязного рассказа Павел понял только то, что во время нашествия гигантской океанской волны, Сима не только не пострадал, но даже не был унесен в неведомое необузданной стихией. Когда потоки схлынули, Симе предстала пугающая картина массового разрушения и в первую секунду показалась ему кошмарным видением. Бетонные многоэтажные дома рассыпались, как карточные домики, оставив после себя серые горы камней, стекла и железа. Серафим был плотно прижат к огромному широкому стволу дерева, и очевидно, это спасло ему жизнь. Дерево уцелело тоже, и первые три ночи обалдевший доктор ночевал под сенью его обгоревших веток, не слишком задумываясь о своей дальнейшей судьбе. Он, так же, как и Евагрин, был убежден, что с рассветом объявятся шумные и суетливые парни в спасательной форме, разовьют малоэффективную спасательную деятельность, и вечер следующего дня Сима будет встречать в какой-нибудь уцелевшей гостинице ну или, на крайний случай, в походной палатке. К полудню третьего дня уверенность померкла, а с новыми лучами дня четвертого рассеялась как белый дым. Серафим решил искать спасателей сам, и здесь его решения совпадали с решениями прагматичного коллеги-юриста. Серафим Филиппович задумал идти к людям, поскольку отчаянно верил, что катастрофа захватила только Нью-Йорк, что где-нибудь в соседних городах жизнь течет своим чередом, и что однажды он окажется в своей съемной Московской квартире, подальше от разных природных катаклизмов и сомнительных развлечений. Проделав немыслимое по своим масштабам расстояние, Сима, наконец, сообразил, что не встретит не только спасателей, но и обычных рядовых граждан. Вероятно, это открытие навсегда скосило боевой Симин задор и лишило невезучего странника и без того невеликой внимательности. Оступившись на очередном обломке, Серафим скатился в какой-то разлом, и его обожгло нестерпимой болью, пронзившей все тело. Потом боль сконцентрировалась в левом предплечье, и Сима, будучи врачом, с неудовольствием понял, что без фармацевтического вмешательства не обойтись. Его некогда серая майка в считанные минуты насквозь пропиталась кровью, на которую тут же налипла сырая грязь, а его джинсы в результате падения превратились в лоскуты.
Кое-как выбравшись на поверхность, Серафим мешком свалился под обугленный куст и отправился в небытие. Там ему привиделся Павел Викторович, худой и грязный, с нотами интереса спрашивающий его о чем-то из темноты. Серафим уже смирился с мыслью, что чудовищная волна расплющила его приятеля о ближайший небоскреб, и поэтому списал видение на больной бред. На Пашкин вопрос, как он оказался в деревянном домике, Сима ничего вразумительного не ответил и закрыл глаза. Долгие беседы утомляли его, и он большую часть суток спал, давая возможность Евагрину действовать по собственному усмотрению.
В одном из уцелевших домов Пашка отыскал отсыревшие картонные листы, из которых соорудил Симе некое подобие лежанки, а в результате многочасовых разведывательных вылазок Пашке посчастливилось отыскать немного харчей. Добыча была испорчена водой и пеплом, но это было все же лучше, чем ничего. Сима провалялся в забытьи почти трое суток, изредка выпадая в реальность и устремляя на Евагрина мутный взгляд. Пашка был уверен, что его нечаянный пациент не до конца понял, кто именно таскает ему соленую океанскую воду и обтирает распухшую руку. Перевязочных материалов Евагрину найти так и не случилось, а его рубашки отчаянно не хватало на качественные процедуры, и к концу недели от его наряда остались только неясные очертания.
«Довольно, Паша, - пробормотал как-то утром Серафим, окончательно приходя в себя. – спасибо тебе, приятель, но дальше я сам. Рука почти не болит, да и отек спал. Так что давай лучше придумаем, что нам делать дальше. Я почему-то уверен, что землетрясение, если это было оно, уничтожило больше, чем один город. Я шел вдоль побережья больше недели, и повсюду меня окружали одинаковые пейзажи. Да и потом, неужели вездесущие американцы даже просто ради любопытства не затеялись бы исследовать руины? В это я не верю, Паша, а значит, вынужден сделать очень неутешительный вывод.»
Сам вывод Серафим озвучивать не стал, но и без того было понятно, что катастрофа имеет куда более внушительные масштабы, чем казалось в самом начале. Пашка наигранно бодро поднялся и протянул раскрытую ладонь своему подлечившемуся пациенту.
«Пойдем, господин Смирнов, пора в дорогу!» – радостно оповестил он и неожиданно осекся, поймав недоуменный Симин взгляд.
«Как ты сказал? – пробормотал тот, тоже поднимаясь на ноги – господин Смирнов?»
Пашка весело и хрипло засмеялся, оценивая Симину реакцию. Общительный правовед и сам не был сторонником официоза, но такие данные были записаны в личном деле Серафима Филипповича, и он просто не смог не продемонстрировать свою осведомленность. Серафим надолго задумался, внимательно рассматривая свою покореженную руку, и неожиданно отчетливо проговорил:
«С этим покончено, Пашка. Никаких больше Афанасиев Феоктистовичей, никаких больше игр. Пойдем, дружище, поищем тебе какую-нибудь одежку, ночи нынче холодные.»
Слова прозвучали в высшей степени загадочно и никак не вязались с озвученным далее контекстом, но Пашка решил не обращать на это внимания, тем более, его приятель только-только поднялся после травмы. Однако Серафим никак не желал останавливаться в своих откровениях и развернув Пашку к себе лицом, отчетливо проговорил:
«Послушай меня, Паша. Я не знаю, что ждет нас дальше и чем закончится наша командировка, но видно, так было угодно небу, чтобы, оставив меня в живых, дать мне шанс оправдаться. Афанасий затеял что-то незаконное, опасное, но весьма прибыльное, поскольку денег за намечающийся проект я получил довольно много. Я играл вслепую, выполняя задумки Афанасия, а тот в свою очередь танцевал под дудку Джинжира. Многого я сказать тебе не смогу по причине собственной неосведомленности, но хочу тебе признаться, Паша. Я разработал некую программу, способную лишить воли любого, кто попадет под ее воздействие. Я почти год работал над ее усовершенствованием, и когда она была почти готова, собирался использовать тебя в качестве первого опытного образца. Я вовремя остановился, но не могу гарантировать, что Афанасий не потребует продолжение банкета. В тебе он видит идеальный материал для исследований, ты тихий, одинокий и неконфликтный, самое то, что нужно толстому боссу. Если нам удастся выбраться отсюда и когда-нибудь увидеть родину, прошу тебя, держись от него подальше, приятель.»
Слова Серафима звучали отрывисто, глухо, но в ослепительно синих глазах сияла решимость и искренность. Павел коротко кивнул, принимая исповедь, и про себя подумал о некой неуместности признания. Про толстого Афанасия Пашка успел забыть, занятый другими проблемами, но ему была приятна Симина откровенность.
«И еще, – никак не желал успокаиваться совестливый коллега, - я сразу понял, что подписываюсь на что-то незаконное, и решил оградить себя от неприятностей, так сказать, на берегу. Назвавшись Серафимом Смирновым, я немного покривил душой. Сейчас я хочу быть честным до конца и скажу тебе, что моя фамилия Мажников и что я больше не желаю подыгрывать Афанасию в его гешефтах. Это все, Паша. И спасибо тебе за заботу обо мне.»
Пашка хотел было тоже в чем-нибудь признаться Серафиму, раз уж выпал такой подходящий случай, но его природная честность и открытость лишала его возможности стать частью момента. Вместо признаний, Павел только добросердечно улыбнулся и осторожно пожал Серафиму здоровую руку.
«Забудь, приятель, - пробормотал он, немного тронутый негаданной искренностью вечно загадочного коллеги, - главное, что ты вовремя остановился и оставил меня в мире живых, согласен? Остальное все фигня, не стоящая долгих слов. Перед нами новые цели, Серафим Мажников, и давай сосредоточимся на них!»
Торжественная часть подошла к концу, Серафим снова обрел отрешенно-загадочный вид и решительно зашагал вперед. Их путь пролегал мимо все тех же обломков и рытвин, и было сложно сказать, идут они все по тому же городу, или уже успели пересечь границу следующего. Травма, так надолго притормозившая Серафима, все еще давала о себе знать, и Пашка был вынужден делать недолгие остановки, чтобы его рассеянный попутчик немного пришел в себя. Серафима шатало во все стороны, а его речь порой становилась крайне невнятной, и приходилось прилагать усилия, чтобы понять, что хочет донести господин Мажников до своего единственного слушателя.
«Оно возвращается, - изрек в очередной раз Сима и неожиданно упал, неловко переваливаясь на здоровый бок. – что это, Паша? Я перебрал все известные варианты, но так и не нашел определения этой катастрофе.»
Слова Серафима дополнились знакомой вибрацией и едва уловимым гулом, возродившим в Пашкиной душе притихшую панику. Он, как и в первый раз, рванулся вперед, перепрыгивая камни и подворачивая ноги на неровных уступах, утаскивая за собой Серафима. От земли поднимались невесомые облачка пара, а через подошвы кроссовок ощутимо чувствовалось нарастающее тепло. Они успели добежать до очередного нагромождения разломанных балок и взобраться на самую их вершину, когда земля, говоря поэтическим языком, разверзлась и стянула в свои недра то, что еще оставалось на ее поверхности. В считанные секунды вместо огромной городской свалки перед Пашкиными глазами образовалась не менее огромная яма, по размерам напомнившая ему овраг, по склонам которого в тучах пыли медленно скатывались остатки цивилизации. Пашке с Серафимом повезло – оползень их не задел, оставив любоваться событием с довольно устойчивого основания, однако сложно было сказать, где в следующий раз земля решит избавиться от последствий человеческого пребывания. Инстинкты вопили им спасаться бегством, однако странное оцепенение мешало воспользоваться добрым советом. На обоих наползали волны необъяснимого равнодушия, заставляющего с покорным любопытством наблюдать за гибелью мира, вдыхать душную пыль и терпеливо ожидать конца.
«Пойдем, Сима, - наконец-то пришел в себя Евагрин, - не может быть, чтобы на всем континенте не осталось ни одной живой души. Становится холодно, нам следует позаботиться об укрытии.»
Погода и в самом деле резко поменялась. Еще вчера серые руины освещало жаркое солнце, отражаясь в осколках, а нынешним днем над пустотой нависло пыльное облако, колышущееся в душном мареве. Пашка в результате медицинской деятельности лишился значительной части своих нарядов и сейчас заметно дрожал, ежась под порывами ледяного ветра. О его природе можно было только догадываться, вероятно воздушные потоки долетали с океана, вот только вместо ожидаемой мягкой прохлады несли с собой обжигающий холод.
На той части материка, где они оказались после долгого утомительного перехода, не было привычных обломков, вся поверхность территории, видимая глазу, была изрыта, покрыта разломами и трещинами, из которых торчали вывернутые корни могучих деревьев. Сами же деревья имели вид раскрошенных в труху дров, хаотично раскиданных по земле.
«Ого! – потрясенно протянул Серафим, - какой же силой должна обладать неведомая стихия, чтобы в одночасье сотворить такое? Феерически повезло, что из всего этого многообразия ничего не прилетело нам по голове.»
Пашка мог бы согласиться с изложенными наблюдениями, если бы одинокая мысль все чаще не посещала бы его гудящую голову. Иногда Пашке казалось, что им повезло бы намного больше, если бы какое-нибудь сооружение рухнуло бы прямо на их бесполезные тушки еще пару недель назад. От бесцельного полуголодного скитания по неприглядной территории в Пашкином воображении возникали картины далекого детства, когда они с пацанами сбегали из дома и играли в покорителей космоса, осваивая строительные площадки. К ночи холод усилился, а ветер, потеряв контроль, рвал все живое, сбивая с ног. Искать ночлег среди разломанных поваленных деревьев не имело практического смысла, но других вариантов не находилось. Пашка выбрал самое крепкое по внешнему виду дерево, зависшее над неглубокой расщелиной, и предложил Серафиму заселяться.
«Лучшего мы не найдем, - почти уверенно заявил он, перехватив недоуменный Симин взгляд, - а ночь обещает быть лютой.»
Пашка на какую-то минуту даже подумал, что из жаркого летнего вечера их перенесло в суровую сибирскую зимнюю ночь. Для полноты картины не хватало потрескивающего под ногами сухого мерзлого снега и воя волков. Сима без лишних споров присел на поваленную корягу и послушно закрыл глаза, снова передавая право принятия решений в крепкие Пашкины руки.
Глава 26.
Отдых под корнями на изрытой земле никак нельзя было включить в десятку самых комфортных способов релаксации, тем более моя покалеченная рука то и дело давала о себе знать вспышками тупой пульсирующей боли. Однако даже в таких условиях мне удалось ненадолго погрузиться в состояние анабиоза и даже увидеть сон. Там, в этом сне, я тоже брел по выжженной земле, издавая при этом странный металлический лязг, который усиливался по мере моего продвижения. От каждого моего шага земля содрогалась и проседала, как будто мой путь пролегал по водяному матрасу. Неожиданно сон прервался вполне настоящим лязгом и едва уловимой вибрацией. Пашка крепко спал, свернувшись под корнями, а мне на минуту подумалось, что неугомонная стихия решила добить оставшихся новым своим проявлением. Постепенно в размеренный металлический шум добавились новые ноты, в которых я с удивлением различил обрывки человеческой речи. Голоса раздавались приглушенно, настороженно, и было непонятно, на каком языке велись диалоги. Я осторожно встряхнул Евагрина за плечи и едва слышно прошипел, наклоняясь к его заспанной роже:
«Поднимайся, Пашка, кажется, у нас гости.»
Пашка мгновенно приободрился, смахивая остатки сна, и замер. Те, кто в эту минуту бродил по поверхности, не думал особо скрываться и таиться, однако по-прежнему переговаривался неразборчиво. Когда они поравнялись с нашим непрочным убежищем, я, наконец-то сумел различить смысл их невнятного диалога. Как я понял, среди развороченных деревьев незнакомцы искали какого-то парня по имени Ларс. Очевидно это были такие же бедолаги, оставшиеся в живых и теперь пытающиеся сориентироваться в ситуации. Нетерпеливый Евагрин, тоже, видимо, уловив основную суть, резво выполз из-под коряги и попытался наладить дружеский контакт. Голоса мгновенно смолкли, после чего раздался знакомый лязг, грохот и дробный звук удаляющихся шагов.
«Что не так? – недоуменно пробормотал Пашка, оборачиваясь ко мне, - они сбежали? Но почему?»
В неясном свете зарождающейся зари Пашка выглядел весьма впечатляюще в остатках изодранной рубашки и со всклокоченными кудрями, беспорядочно падающими на небритую запыленную рожу. Очевидно, трепетные американцы не выдержали столь внезапного появления и решили перестраховаться, свалив от греха подальше.
«Сима, я не имею представления, кто они такие, но будет лучше знать конкурентов в лицо. – назидательно проговорил он, вглядываясь в пространство, - Их пугливое поведение только подтверждает мои опасения относительно чистоты их намерений. Зато теперь мы знаем, что не одни.»
К обеду нового дня мы снова вышли к океану. Неугомонный Евагрин не поленился прихватить с собой некое подобие оружия, представляющего собой огромную железную жлыгу, издающую при движении невероятный грохот. Благодаря Евагрину мы теряли последние шансы незаметно выследить «конкурентов», но очень скоро меня перестали развлекать подобные мысли. На нашем скорбном пути вырастали новые преграды из свернутых на сторону строений, из разлетевшихся на куски небоскребов и огромных разломов, в которые уползла большая часть разрушенного. При этом у нас появилось новое препятствие. Чем дальше уходили мы вглубь материка, тем гуще становился воздух. С каждым шагом концентрация пыли и едва уловимых примесей в нем росла, туманя мозги и делая движения вялыми и заторможенными.
«Сима, - проговорил Павел, отбрасывая в сторону громыхающую железку, - чуешь запах чего-то приторно-сладкого? Не знаю, как ты, но у меня уже кишки узлом завязались от этих ароматов. А может, я просто хочу жрать. Что скажешь, приятель?»
Я не успел сказать ничего вразумительного, поскольку моему взору открылась чудная картина океанских просторов. Чудесность картины немного притупляли торчащие из воды элементы построек, слои мусора, плывущие по поверхности и неровность береговой линии. Однако я был невзыскательным парнем, тем более, что до этой минуты видел океан только из окна самолета. Я восторженно присвистнул и тут же подумал о том, что придется идти обратно, если мы собираемся отыскать кого-то на материке. Евагрин, в отличие от меня, восторгов не разделил, а как-то даже наоборот, нахмурился и невнятно выругался.
«Мы ходим кругами, Сима, - припечатал он, оглядываясь по сторонам, - за день до того, как я нашел тебя в том сарае, я уже приходил к побережью и так же любовался на небоскребы, погруженные под воду. Тогда, правда, это были совсем другие здания, относительно целые. У меня даже мелькнула мысль, что они просто решили освежиться после пожара, дружно шагнув в прибой. Но потом я изменил маршрут, двигаясь строго в противоположную сторону. Там я набрел на тебя, и мы отправились дальше. Сима, готов поклясться остатками своих штанов, мы никуда не сворачивали и давно должны были добраться если не до цивилизации, то хотя бы до следующего города. Я рассчитывал, что землетрясение имело локальный характер, но теперь я не берусь так утверждать.»
Откровения были прерваны появлением высокого тощего господина, затянутого в потрепанный деловой костюм. Он появился настолько внезапно, что некоторое время воспринимался нами как прекрасный мираж. Человек был лохмат, небрит, невероятно грязен, но при этом сохранял на обросшей роже невероятно презрительное выражение.
«Кто вы такие?» – на безупречном английском проговорил он тоном, каким обычно проводят пресс-конференции.
Я не терпел подобного к себе отношения, хотя частенько допускал что-то подобное в общении с теми, кого считал ниже себя по статусу. Я давно раскаялся в этих грехах и, вспомнив свои давние диалоги с безотказным юрисконсультом, только вздохнул. Тип понял мои страдания по-своему и, удвоив степень презрения, повторил вопрос.
«А ты кто такой?» – интонацией Шуры Балаганова отозвался Пашка и вызвал на снисходительной роже эмоциональный коллапс. На звук показалось еще пара персонажей, выдержанных в более демократичном стиле, но также сохраняющих на небритых рожах настороженное выражение. Сообразив, что драки не намечается, подошедшие замерли в ожидании, переводя нечитаемые взгляды с Пашки на меня и не издавая при этом ни единого звука. Наконец, выдержав паузу, один из незнакомцев решил разбавить молчание.
«Вы должны пройти с нами, - заявил тощий тип в костюме, не уточняя дальнейшего маршрута, - поднимайтесь!»
Мне никуда идти не хотелось, судя по выражению Пашкиной рожицы, мой приятель тоже ничего такого не хотел, однако воинственно настроенные незнакомцы не оставили нам право на выбор. Один из них аккуратно, но весьма настойчиво ухватил меня за здоровую руку и легонько подтолкнул вперед. Оказывать решительное сопротивление в нашем положении было бы глупо, тем более, я десять дней мечтал о встрече со спасательными отрядами. «Что ж, - подумалось мне, - будем считать, что встреча состоялась.»
Место, куда нас любезно приглашали странные граждане, больше напоминало каменный бункер, уводящий глубоко под землю. Вся его надземная постройка рассыпалась, и на первый взгляд выглядела весьма печально. Однако среди обломков отыскалась вполне приличная дверь, в которую наши конвоиры без церемонии пропихнули нас и втиснулись сами. Сооружение чем-то напомнило мне постройки в санатории «Дубравушка», тоже укомплектованные довольно сносными подвалами-хранилищами, и на меня наползла светлая грусть по утраченному месту работы и даже по толстому Афанасию с его тайными замыслами. Кроме нас в подземелье находилось еще несколько человек разных рас и возрастов, в причудливых позах сидевших на низких лавках, похожих на тюремные шконки. Все присутствующие имели заторможено-отрешенный вид, а наше появление и вовсе никак не отразилось на их замерших физиономиях. В целом, я мог объяснить их реакцию недавними событиями и вызванным пост шоковым состоянием, однако мои выводы немного грешили против истины, когда один из присутствующих принялся что-то негромко рассказывать своему соседу. В его речи не было и намека на панику, страх или другие подобные эмоции, подходящие случаю. В конце диалога собеседники даже негромко посмеялись и вновь впали в нирвану.
Нам было предложено занять свободные места на шконках и на этом спасательную часть экспедиции можно было считать завершенной.
«Нам разве не предложат чего-нибудь перекусить? – прошептал мне в ухо вечно голодный Павел Викторович, - и вообще, я немного по-другому представлял спасательные мероприятия.»
То, что наше изъятие из внешнего мира больше напоминало арест, а всеобщая таинственность рождала отнюдь не гуманистические настроения, я Пашке говорить не рискнул. Возможно, что-то подобное уже пришло в его голову и без моих подсказок, поскольку он настороженно огляделся и притих, бросая мимолетные взгляды на окружающих. Мы проторчали в подземелье около часа, за который ничего не менялось, за исключением спонтанных эмоциональных вбросов одного из сидящих. Тот то и дело подскакивал с деревянного насеста и принимался нарезать круги по бетонному полу, что-то при этом бормоча себе под нос. В один из таких забегов он остановился напротив нас и вызывающе произнес на плохом английском:
«Мир провалился в ад! Мира больше не существует! И знаешь, приятель, я этому рад! Серьезно, бро, очень рад!»
После чего снова принялся разминать тощие кривые ноги, подпрыгивая и кривляясь. Я не был психиатром, но и без особенных знаний мог сказать, что парень немного не в себе, впрочем, возможно всему виной были небольшие белые таблетки, которые украдкой тот закидывал себе в рот.
Через час нас навестил еще один тощий тип, представившийся нам мистером Джейсоном и являвшимся местным координатором. Что вменялось ему в обязанности еще, кроме добровольно возложенной на себя миссии раздавать распоряжения, осталось для меня за кадром. Как выяснилось из отрывистых фраз резкого мистера, тот бункер, где мы счастливо собрались, принадлежал какой-то там компании, которую разнесло глухим подземным толчком. Все, что осталось от некогда мега прибыльного производства, включало в себя довольно объемную бетонную коробку без удобств, исполняющую роль промышленного склада. Из невнятных объяснений Джейсона я понял, что внешняя связь отсутствует, но на территории бункера сохранилось немного провизии, из чего я сделал вывод, что компания продовольственная и нам феерически повезло. Те люди, что скрашивали наше одиночество, к производству не имели никакого отношения и были случайными выжившими, найденными неугомонным Джейсоном за истекшие десять дней.
«Мы должны держаться вместе! – проникновенно вещал он, не убирая с рожи полупрезрительного выражения, - пора признать, цивилизация рухнула, оставив нам этот клочок земли. В нашу задачу входит отыскать тех, кто еще мог остаться живым в этом хаосе. Я назначаю первую поисковую группу, в которую войдут Стив, Маркуш и мистер Найт. Остальные остаются здесь, ждать моего сигнала!»
На первый взгляд, альтруистические идеи мистера Джейсона могли бы вызвать уважение и почет, если бы упомянутый мистер потрудился бы объяснить, каким он видит наше будущее. По его собственным словам, мир, привычный и понятный, исчез, растворился в гигантской океанской волне, оставив избранным нетронутый клочок суши. О справедливости последнего высказывания можно было бы поспорить, но я ограничился интересом об источниках информации. Исходя из предыдущих фраз самопровозглашенного координатора, связь с миром была потеряна, все доступные способы в виде интернета и сотовой связи канули в вечность, и откуда мистер владел точными данными оставалось загадкой. На мои вполне конкретные вопросы Джейсон отговорился невнятными ответами и поинтересовался моей специальностью.
«Я врач, - без затей отозвался я, обрадованный возможностью принести реальную пользу, - хирург-травматолог, а мой друг - юрист, впрочем, наверняка он хорошо осведомлен и в других областях знаний.»
Друг Павел сохранял напряженное молчание на протяжении всей ознакомительной беседы, с недоверием рассматривая нашего собеседника.
«Я могу ошибаться, Сима, - вполголоса прошептал он, когда аудиенция подошла к концу, и Джейсон покинул наше общество, - но этот тип кажется мне слишком мутным. Не поверю, чтобы в таком сухом сучке гнездилось что-то похожее на сострадание.»
На мой взгляд, люди не всегда оправдывают первое впечатление и вполне может статься, что и сухим сучкам свойственен гуманизм и сердечность. Павел спорить не стал, а только глубоко вздохнул, закрывая тему. Поисково-спасательная группа вернулась спустя довольно длительное время и приволокла нам еще одного постояльца, оборванного и испуганного парня молодого возраста. Тот непрерывно что-то бормотал, поминутно оглядываясь и прислушиваясь, при этом периодически делал попытки вырваться из крепкого захвата поискового отряда.
«Для чего вы притащили меня сюда? – взвизгнул он, едва переступив порог бункера, - дайте мне умереть спокойно, я не желаю больше играть ни в чьи игры, оставьте меня в покое!»
Джейсон не стал реагировать на столь непочтительное приветствие и жестом приказал группе отдыхать. Самый молодой участник отряда, шагнув было к низкой шконке, неожиданно обернулся и подозрительно произнес:
«А обещанное вознаграждение, мистер? Мы трое суток бродим по развалинам, исполняя ваши требования и что получили взамен? Вы что-то говорили о дополнительных пайках, и где они, мистер?»
Джейсон приподнялся со своего топчана, выпрямился и, придав голосу убедительности, принялся вещать что-то очень красивое о долге, о возрождении и о какой-то еще ерунде, минуя прямо заявленные вопросы. Парень прослушал обращение и повторил свое требование.
«Мы должны придерживаться режима строгой экономии до тех пор, пока не выясним все обстоятельства трагедии, - внес добавления в пламенную речь гуманистически настроенный тип, - пока я не имею такой информации и вынужден просить всех присутствующих придерживаться правил и норм. Иначе мы погибнем в хаосе.»
Парень сплюнул под ноги оратору и обрушился на свою шконку, не желая вступать в полемику. Странная община, действительно, жила по определенным законам. Вести дружеские беседы здесь было не в почете, не говоря уже о проведении мероприятий по сплочению и поддержанию морального духа. Ровно в полночь двери бункера плотно закрывались, все погружалось в непроглядную тьму, и обитатели отправлялись на ночлег. И снова мне в голову вернулась мысль о вокзальном перроне и перевалочном пункте, неизбежно возникающая на всем протяжении моей увлекательной командировки. Мой вечно голодный спутник выяснил окольными путями, что раздача харчей проводилась тут по утрам, после чего обитатели выходили на промысел.
«Может было бы лучше не собирать под свои крылья очередных дармоедов, раз со жратвой такая напряженка? – пробормотал прагматичный юрист, пересказывая мне данные, - пусть они сами ищут способы к существованию.»
Я напомнил бесчеловечному юристу про основы морали и неожиданно крепко заснул, растягиваясь на жестком ложе.
Утро в бункере началось с зычного воззвания тощего Джейсона, приказывающего начать новый день. Возможно, милейший координатор в бытность целостности мира был каким-нибудь воякой, не до конца осознавшим нынешние реалии, но подчиняться его распорядку и слушать невнятное бормотание на чужом языке в мои ближайшие планы не входило. Я нехотя потянулся на жестком настиле и вопросительно уставился на воодушевленного координатора.
«Сегодня в нашу задачу входит отыскать остальных пострадавших, мы и без того слишком долго просидели в бездействии, - рублено и отрывисто доносил он очередные вводные, - не стоит забывать, что не всем повезло так, как повезло нам. Вы должны понимать это и безукоризненно следовать правилам.»
Сразу же после утреннего подбадривания, Джейсон приказал Стиву и Маркушу принести со склада ящик с провизией. Очевидно, ранее разваленная стихией корпорация занималась изготовлением всякой кондитерской продукции, поскольку обещанным провиантом оказались упаковки с печеньем и леденцы, никак не способствующие поднятию боевого поискового духа. На этот раз неугомонный Джейсон отправил на поиски пострадавших нас с Павлом, включив в нашу группу немногословного Маркуша. Нам предстояло обшарить восточные части территории и к обеду занять исходные позиции, вернувшись в бункер. Наши перемещения никто не контролировал, в передвижениях не ограничивал и нам ничего не стоило и вовсе сбежать от нудного Джейсона, о чем недвусмысленно намекнул мне Павел, стоило нам оказаться за пределами нашего убежища. Однако здравый смысл немного погасил порывы, выдвинув свои аргументы.
«В чем-то этот сухарь прав, - поделился я своими идеями, - нам нужно держаться вместе хотя бы для того, чтобы не сдохнуть с голоду. Ну и потом, разве поиски пострадавших не благое дело? Джейсон самодур, но в его порывах есть нечто от гуманизма.»
Пашка только фыркнул на мои слова и послушно побрел на восток. Маркуш шел позади нас, но в разговоры не вступал и в целом, старался держаться на расстоянии. С каждым шагом приторно-сладкие оттенки, витающие в воздухе, усиливались, вызывая тошноту и головную боль. Источник зловония определить не удавалось, он мог быть чем угодно – от прорвавшейся химической магистрали до внезапно образовавшейся природной аномалии, разбуженной стихией. Пашка то и дело останавливался, втягивал в легкие отвратительное амбре и тут же складывался пополам, пытаясь вернуть обратно весь этот коктейль. Я чувствовал себя ненамного лучше, а молчаливый Маркуш и вовсе застыл в неопределенной позе, отказываясь сделать хоть шаг. Я хотел было напомнить Евагрину об еще одной причине, по которой нам было бы нежелательно покидать бункер, но не успел, привлеченный новым звуком. Его природу разгадать было не сложно, поскольку источник равно, как и мы пару минут назад, тоже выражал активное недовольство качеством атмосферы. Проблевавшись, некто негромко выругался и двинулся нам навстречу, еще невидимый за камнями. Маркуш настороженно замер, приготовившись дать отпор, а Пашка, следуя каким-то своим собственным законам и правилам, шагнул вперед, ограждая меня от неприятностей.
«Не высовывайся, Сима, - предупредил он едва разборчиво, - ты все равно не сможешь нормально дать сдачи, учитывая твои травмы»
Столь масштабная подготовка не пригодилась, поскольку перед нами показался тщедушный дед, наряженный в потрепанный деловой костюм и немыслимого вида шляпу. От внезапности явления я невежливо заржал, вызвав на сморщенной роже пришельца непонятную гримасу. Как выяснилось из краткой ознакомительной беседы, дед почти две недели скрывался в развалинах, не имея возможности отыскать сограждан и запросить помощь.
«Мир разрушен, - знакомо затянул он известную песню, - и чтобы его воссоздать, потребуются десятилетия. Кто вы такие?»
Так мы обрели еще одного подопечного, не раздавленного стихией. Прагматичный юрист всю дорогу, оставшуюся до спасительного бункера, бросал недовольные взгляды на невнятного деда и судя по всему, едва сдерживался, чтобы не отвесить ему пинка. Найденыш явно никуда не торопился, горделиво вышагивая по камням и рассуждая о бренности бытия. Когда до бункера оставалось полшага, дед приосанился и сделал скукоженной рукой движение, поправляющее галстук, от чего приземленный Евагрин снова скривился и без затей выругался на чистейшем русском. Дед странно дернулся, обернулся на Пашку и вошел внутрь, сохраняя прежнее горделивое выражение.
Это была наша последняя вылазка за пострадавшими.
Глава 27.
С момента обретения очередного постояльца жизнь в бункере замерла. Гуманистический Джейсон больше не отправлял группы на поиски, объясняя свои решения непродуктивностью и бесполезностью.
«Прошло слишком много времени, - проникновенно дул он, отечески поглядывая на собранных подопечных, - вряд ли кто-то смог бы продержаться в нечеловеческих условиях так долго. Не стоит тратить и без того ограниченные средства и силы на откровенно беспочвенное занятие.»
Координатор изрекал на первый взгляд правильные фразы, но это не вязалось с тем, что звучало еще пару дней назад. Евагрину все чаще приходило на ум понимание, что единственной целью их многодневных вылазок была цель найти скрюченного деда. С момента его заселения в бункер, Джейсон начисто забыл о ранее озвученных идеях, проводя с дедом большую часть времени. Они подозрительно быстро нашли общий язык, что еще раз подтверждало все Пашкины сомнения. Евагрин не слишком хорошо владел английским, чтобы понять глубинный смысл их непрекращающихся диалогов, однако суть уловил. Некогда гуманистический координатор частенько повторял одну и ту же фразу о глубоком сожалении и невозможности воссоздать некий второй корпус. О чем шла речь, Пашка не понял, но готов был поклясться, что от этого самого корпуса осталось только пара участников.
Остальные постояльцы в общественной жизни участия не принимали, продолжая безвольно торчать на шконках, изредка переговариваясь между собой. Как-то утром Джейсон забыл раздать харчи, и на невнятный вопрос одного из постояльцев о провианте затянул знакомую песню о режиме строжайшей экономии, на что получил пинка от сморщенного деда. Старец, не произнося ни слова, кивнул в сторону складов, и Джейсон послушно поплелся за заветным ящиком.
С недавнего времени Пашка стал ощущать в себе странное равнодушие, граничившее с оцепенением, которое объяснил для себя скудностью рациона. Серафим демонстрировал похожие душевные качества, и на все попытки Евагрина завязать дружеские беседы, отвечал пустым взглядом мутных глаз. Правда однажды, после очередного завтрака, Сима нехотя развернулся к Пашке и едва разборчиво объявил:
«Я хочу домой, Паша. Даже, если этого самого дома больше нет. Знаешь, вот прямо сейчас я вдруг вспомнил, как однажды меня забыли в детском саду, забрав домой только Степана. Сейчас это кажется смешным, а тогда я отчаянно орал, принуждая воспитателей гнаться за рассеянными родителями и напоминать им о существовании еще одного сына. Сейчас я испытываю похожие эмоции, Паша. Меня снова забыли на этом чертовом континенте, ни разу не поинтересовавшись моим бытием на чужбине. Степан, понятно, не догадывается о моих карьерных прорывах, поскольку вообще знать не знает про Афанасия и его околонаучные деяния. Но сам Афанасий ведь мог бы поинтересоваться, не разорвали ли нас негроамериканцы и вообще, насколько качественно мы исполнили возложенную миссию? Как ты считаешь?»
Пашка негромко хмыкнул и припомнил обстоятельства своего заокеанского путешествия. Уж ему-то вообще не приходилось ждать звонков от Афанасия, поскольку никаких заданий Евагрин от толстяка не получал. Да собственно, и командировки-то никакой не было. Получив заработанные деньги и рассчитавшись с мутной конторой, Пашка уговорил Афанасия Феоктистыча заказать гостиницу и на его персону, при этом оплатив услугу из собственного кармана. Сложно было сказать, что послужило причиной такого спонтанного решения, но отговорившись перед толстяком желанием повидать мир тоже, Пашка отправился заказывать билеты.
«Я считаю, что даже если бы мы и выполнили свою миссию на пятерку, сейчас от этого было бы мало толку. Но мы ее не выполнили», - почти весело пробормотал Пашка и приподняв край своей новой униформы, выданной заботливым Джейсоном, продемонстрировал обалдевшему Серафиму заветную папку с семью печатями.
«Я все время таскал ее с собой, - хмыкнул Пашка, перехватив пустой Симин взгляд, - просто на всякий случай, ну я же не предполагал, что случиться так, как случилось. Ну и мне было просто интересно, что такого было в этих документах.»
Пашка рассчитывал, что Серафим посмеется или восхитится догадливостью бывшего коллеги, или врежет за самоуправство, однако он повел себя по-другому. Вместо демонстрации любых эмоций, Сима безвольно откинулся к стене и закрыл глаза.
Это был самый долгий диалог за все время их скитаний и он, похоже, отнял последние Симины силы. Пашка тоже решил немного передохнуть, но неожиданно заметил любопытный взгляд вечно молчаливого Маркуша, сидящего на соседней лежанке.
«Эй, приятель», - хрипло прошептал тот, оглядываясь кругом. Слышать голос Маркуша Пашке прежде не приходилось, и он заметно вздрогнул, оценив необычность момента. В это время суток обитатели бункера спали, а дед и Джейсон отсутствовали. Со дня появления в их разношерстной компании загадочного старца, координатор часто пропадал на складе, очевидно подсчитывая наличие продовольствия, а дед неизменно маячил поблизости, проявляя деятельность.
«Извини приятель, что вмешиваюсь, - продолжил Маркуш, - скорее всего, это не мое дело. Но скажи мне, как давно ты знаешь Джейсона?»
«Вообще не знаю, - хмыкнул Пашка, почуяв собеседника, - к чему такой интерес?»
Маркуш замолчал, прикидывая шансы, и наконец пробормотал на чистейшей русском:
«Мутный он какой-то. Я услышал ваш разговор, - пояснил он потрясенному Пашке новые вводные, - узнал язык и решил, что встретил своих. Я еще тогда подумал, что вы не местные, когда мы искали пострадавших. К слову, не думаю, что Джейсон преследует такие уж гуманные цели, помогая страждущим.»
Пашка только качал головой, не придумав еще как реагировать на новую информацию. Странное имя Маркуша не давало гарантии в справедливости выводов, но Пашке было приятно думать, что среди чужих он встретил земляка.
«Маркуш это моя фамилия, - усмехнулся тот, уловив Пашкины сомнения, - меня Егор зовут, но я предпочитаю не светиться лишний раз. Тем более, Джейсону я не доверяю.»
Из короткого рассказа Маркуша Пашка узнал, что тот работал на частной яхте капитаном и как раз собирался выходить в рейс, когда гигантская волна, пришедшая с океана, приподняла его суденышко и вынесла на берег, расколов о стены небоскреба. Что стало с командой и пассажирами, Маркуш не знает, поскольку после удара потерял сознание и очнулся среди обломков и мусора. Пару дней он просто прислушивался к внешним звукам и, не услышав ничего, кроме невнятного гудения, решил двигаться вглубь материка. По дороге ему попадались разрушенные здания, глубокие рытвины, ямы, провалы, но ни разу он не встретил ни одного горожанина, ни живого, ни мертвого. Рассказ Маркуша слово в слово повторял приключение Симы и Павла, наводил на странные аналогии и вызывал много вопросов. Куда всё же исчезли жители многомиллионного мегаполиса? Что вызвало гигантскую волну и откуда взялся отвратительный запах, выворачивающий наизнанку кишки?
«Джейсон этот по сути сам меня нашел, - скороговоркой бормотал Маркуш, то и дело бросая взгляды на обитателей подвала, - привел в этот погреб, дал нормальную одежду, моя-то в лоскуты превратилась. Потом накормил печеньем и озвучил свои цели, прикрываясь красивыми словами. Я тогда совсем обалдел от происходящего, готов был поверить в любые сказки, а тут вроде как добрые дела делать предлагалось. Ну я и согласился, деваться-то все равно некуда. До дома не дозвониться, да и по словам этого типа, дома моего тоже вроде как уже нет. Он откуда-то информацию брал, рация у него была, что ли, или еще какое устройство. Потом оно замолчало, но я успел понять, что от земли осталось только вот это все. Это потом во мне сомнения зашевелились, относительно его слов. И еще, все его эти посулы заканчивались только сбором тех несчастных, которых нам удавалось отыскать среди обломков. Никакой помощи он им не оказывал, а многие из найденных отчаянно в ней нуждались. Вместо этого он пичкал всех печеньями и обещаниями, что скоро все измениться к лучшему, нужно только держаться вместе и слушаться его команды. Потом я стал замечать, что от печений этих мозги как в тумане становятся, голова кружиться начала и апатия какая-то навалилась. Я перестал их хавать, но в открытую не отказывался, конечно, а прятал в карман.»
Маркуш повернулся к Пашке боком и продемонстрировал свои запасы. Все его карманы были забиты крошками и кусочками сухого пайка. Пашка только присвистнул, вспоминая собственные ощущения и обернулся к спящему Серафиму.
«Твоему приятелю помощь требуется, - хмыкнул Маркуш, проследив за Пашкой, - думаю, что у Джейсона есть кое-какие запасы медикаментов, вот только не уверен, что он затеет тут медицинскую деятельность.»
Ефим снова замолчал и уже по-английски добавил:
«Доброй ночи, приятель.»
Столь резкое завершение разговора объяснялось появлением в бункере Джейсона в сопровождении неизменного деда. Пашка оценил уловку и, пожелав Маркушу в ответ приятных сновидений, улегся на шконку. Сон не желал приходить в гудящую Пашкину голову, изгоняемый обрывками только что состоявшегося диалога. Маркуш был прав относительно так называемого рациона, о котором проникновенно вещал Джейсон, настойчиво внушая постояльцам полное отсутствие другой еды. Возможно, так оно и было, а возможно продуманный тип ставил перед собой какие-то свои цели.
«Слишком мало материала, - вклинился в нестройные Пашкины размышления скрипучий дедов голос, - с каждым прожитым днем нам все труднее будет достичь тех задач, что мы ставили изначально. Куда вы смотрели, Джейсон, разыгрывая из себя гуманиста? Ваша так называемая поисковая деятельность едва не стоила мне жизни. И у нас нет возможности прямо сейчас связаться с центральным корпусом. Какие сведения нам известны, Джейсон?»
Координатор заметно сник, видимо не находя тех сведений, что могли бы порадовать неугомонного деда. Он что-то прожевал про возобновление процесса, чем вызвал неподдельный гнев старого сморчка.
«Да вы хоть понимаете, Джейсон, - взбунтовался он, - что этим ставите под удар то, что разрабатывалось годами! Годами, Джейсон! И самое главное, Джейсон – выясните причины катастрофы. Без этой информации нет смысла продолжать начатое, учтите это!»
Сонные Пашкины мозги отказывались анализировать услышанное, но главное до него все же дошло – из страшного бункера нужно бежать. И чем скорее, тем лучше.
Глава 28.
Среди ночи Пашку разбудили приглушенные шорохи, вздохи и шарканья, объяснение которым сонный Евагрин нашел не сразу. В непроглядной тьме слышалась невнятная возня, в которую вклинивались обрывки разговора. Фразы, звучавшие в темноте, не имели для Евагрина смыслового наполнения, они были отрывистыми и больше напоминали команды, однако что-то в их звучании показалось Павлу знакомым. Хриплый, требовательный голос Джейсона приказывал кому-то пошевеливаться и не терять даром времени. Потом все смолкло, сменившись вязкой тишиной, которую можно было пинать ногами, и Пашка решил, что все это ему привиделось в душном кошмаре. К слову, находиться в бункере с каждым днем становилось все более некомфортно, учитывая абсолютное отсутствие необходимого бытового минимума и удобств. К тому же последние пару дней Джейсон, решив взять все под строгий контроль, начал тщательно следить за перемещениями своих постояльцев и на улицу никого не пускал. Правда, новые веяния он объяснял ухудшением внешней среды и показательно демонстрировал заботу о ближних. Дед в периоды вербальной активности координатора старался держаться в тени, но было хорошо заметно, что все эти нововведения им тщательно контролируются и корректируются. Провалявшись в непроницаемой темноте еще некоторое время и не услышав больше ничего нового, Евагрин начал медленно погружаться в привычное уже состояние, похожее на наркотическое забытье. Возможно, Егор Маркуш был прав относительно пайка, щедро раздаваемого Джейсоном, а может все объяснялось нехваткой свежего воздуха и нормальной жратвы. Сквозь пьяную полудрему Пашка снова различил знакомое шарканье, теперь уже более аккуратное и почти неслышное. В настороженном шорохе Пашка узнал звук шагов, разбавленный приглушенным разговором, весь глубинный смысл которого остался для Пашки за кадром. Кроме, пожалуй, единственной фразы, заставившей его подскочить на месте и затаить дыхание.
«Нам приходиться признать, - проскрипел в темноте дедов дрожащий тенорок, - Джинжир погиб, больше двух недель он не выходит на связь, не дает о себе знать, и нам теперь придется искать новые решения. К тому же без тех обещанных им документов он нам бесполезен. Да и потом, они могли бы сыграть роль до катастрофы, сейчас нам приходится пересматривать свои планы и делать это максимально быстро. Обстоятельства складываются не в нашу пользу, Джейсон.»
Джейсон что-то неразборчиво пробормотал и бункер вновь погрузился в тишину. Теперь уже до рассвета.
Чем была вызвана ночная активность, Евагрин сообразил под утро, когда заботливый координатор включил тусклый переносной фонарь, очевидно, работающий от солнечных батареек. Полутемный подвал был пуст, если не считать свернувшегося у стены Серафима, никак не реагирующего на внешние события.
«Я решил возобновить поисковую миссию, - дал себе труд объяснить открывшуюся картину Джейсон, - атмосферные показатели падают, находиться за пределами бункера опасно, но при должной экипировке, возможно. Группа скоро вернется, не беспокойтесь.»
Пашка беспокоился о другом. В гуманность порывов координатора он больше не верил, помня ночные перешептывания и откровения деда. Теперь Евагрина тревожила мысль, как незаметно покинуть бункер прежде, чем участь «поисковой» группы настигнет их с Серафимом. Его приятель продолжал спать все в той же позе, и Пашка, не удержавшись, наклонился над скрюченной фигуркой, прислушиваясь к слабому дыханию. От Джейсона не укрылся этот жест, и он, едва заметно усмехнувшись, обратился к правоведу.
«Это ваш друг, верно? – уверенно заявил он, - он нуждается во врачебной помощи, это очевидно. К сожалению, прямо сейчас я не смогу оказать ему все необходимое, но я знаю, где можно раздобыть немного лекарств. Вы же согласитесь со мной, что оставлять дело на милость провидения очень опасно, и наверняка тоже не откажетесь помочь.»
Павел неплохо разбирался в людях и прекрасно понимал, что за весьма заманчивым предложением тут же последует ответная просьба.
«Я дам вам адрес, - не заставила себя ждать она, - ну, точнее, координаты того места, где ранее располагался офис моего компаньона. Я не прошу вас о многом, просто разузнайте, что сейчас на месте этого здания, и возможно вам станет что-нибудь известно о судьбе этого человека. А я пока свяжусь с необходимыми вашему другу людьми. Если они еще живы, разумеется.»
Джейсон говорил очень проникновенно, и на первый взгляд могло показаться, что он и правда беспокоится за судьбу своих сородичей и земляков. А также за жизнь и здоровье малознакомого парня, загибающегося от осложнений нелеченой травмы. Закончив вводную часть, он протянул Пашке написанный от руки адрес и попросил возвращаться до заката.
«Держитесь подальше от сохранившихся построек и не задерживайтесь на открытом воздухе. Надеюсь на вашу осмотрительность. И еще. Не беспокойтесь о вашем друге, я гарантирую ему полную безопасность. Ну, с учетом нынешних реалий, разумеется.»
Пашке решительно не хотелось оставлять Серафима одного в бункере, но, похоже, в этой экспедиции заключался единственный шанс оказать ему врачебную помощь и вернуть былую активность.
Выбравшись на белый свет, Пашка с шумом втянул в легкие прохладный океанский воздух, приготовившись навсегда расстаться с позавчерашними печеньками, и с изумлением на нашел в нем ничего отвратительного. Едва уловимый сладковатый привкус продолжал присутствовать, однако кишки не выворачивал и головную боль не вызывал, и даже наоборот, после душного подвала воздух показался Пашке слишком свежим.
Пробежав глазами по смятой бумажке с адресом, Евагрин в замешательстве пожал плечами, не зная, с какого бока начинать поиски неведомой улицы. Название показалось ему смутно знакомым, однако никаких ассоциативных рядов не выстраивало, и неисполнительный правовед решил просто побродить по руинам, протягивая время, а после вернуться обратно, отчитавшись о проделанной работе. «Скажу ему, что здание разрушено, а спросить было не у кого», - решил Павел, поражаясь странности миссии. Что вообще можно узнать в подобных условиях? Побродив для порядка еще некоторое время и преодолев довольно внушительное расстояние, Пашка снова развернул бумажку и в который раз перечитал название улицы и имя разыскиваемого компаньона. Улица могла располагаться, где угодно, а неведомый мистер Сэмюэль Смирнофф мог уже дней десять вести беседу с самим сатаной. Придя к такому очевидному выводу, Пашка решительно развернулся и зашагал обратно, репетируя для Джейсона отчетную речь.
«Нам приходится признать, - чуть слышно бормотал Пашка, едва держась на ногах, - Самюэль Смирнофф погиб, а от его офиса остались лишь горы строительного хлама.»
Речь получалась довольно убедительной, и Пашка еще раз решил закрепить полученный эффект, с выражением повторяя только что придуманные фразы. Внезапно красивые слова показались ему очень знакомыми, слышанными совсем недавно, буквально прошлой ночью. В его голове задребезжал омерзительный голосок деда, сокрушающегося о невосполнимости потери в лице некоего Джинжира, тут же сменившийся недавними откровениями Серафима Филипповича, две недели назад казавшимися Пашке наивными и непонятными.
«Черт! – взорвалась в мозгу очевидная мысль, вытеснив все остальные, - какой же я идиот! Джинжир, мистер Смирнофф, документы, все сходится. Старый хрыч имеет прямое отношение к инвестору Афанасия, и если это простое совпадение, пусть я провалюсь в ад!»
Пашка, забывая про усталость и непрекращающееся чувство голода, рванул к бункеру, прогоняя от себя навязчивые мысли о возможных последствиях собственного слабоумия. Скорее всего, в спонтанно рожденных выводах не было и сотой доли истины, имена, таинственные фразы и нелепые поручения и в самом деле могли быть простыми совпадениями, однако здравый смысл на время покинул впечатлительного правоведа, заставляя того нестись по рытвинам и ямам навстречу их временному пристанищу. От волнения Пашка совсем забыл, в какой стороне находится подвал, и с возрастающей паникой выхватывал глазами совершенно одинаковые и незнакомые горы разломанного бетона. Наконец, заполошный стремительный бег, растратив последние Пашкины усилия, завершился непредвиденной остановкой в виде широкого пологого рва, явно искусственного происхождения. Пашка, переводя дыхание, согнулся пополам и, опираясь ладонями в колени, длинно сплюнул в пыль.
«Цивилизация разбаловала нас, - невпопад пробормотал Евагрин, пытаясь собраться с мыслями, - отсутствие обычного телефона делает нас слепыми щенками, а отсутствие такси и нормальных дорог превращает в беспомощных инвалидов. Чертов Джейсон, Джинжир, Афанасий и дед вместе с Серафимом. И чего я напрягаюсь? Месяц назад я и думать забывал о существовании надменного Серафима Филипповича с его вечно постной рожей и молчаливым презрением к всему живому. А сегодня я выплевываю себе легкие, чтобы убедиться, что злой Джейсон не сожрал его в тишине бункера.»
Успокоив себя таким нехитрым способом, Пашка выпрямился и степенно зашагал дальше, с видимым интересом присматриваясь к останкам мегаполиса. В этой части города обломки зданий под землю не уходили, громоздясь неровными кучами на поверхности, но от этого зрелище становилось еще более пугающим. Наконец, спустя невероятно долгое расстояние, усыпанное камнями, балками и разными металлическими конструкциями, показались разбитые стены продовольственной корпорации. Теперь Пашка уже не был так уверен в принадлежности погибшей компании к производству съестного, но предпочитал придерживаться начальной версии. Дверь в подземелье находилась за одной из обрушившихся стен и нужно было приложить некоторые усилия, чтобы с первого раза рассмотреть ее среди обломков. Пашка приложил гораздо больше усилий, чем это было необходимо, однако дверь не появилась, вместо себя демонстрируя растрескавшиеся серые стены и неровные выступы. Евагрин обошел бывшее здание по периметру, заглядывая в каждую щель, но цели не достиг. Все, что окружало подвал, было почти таким, каким запомнилось Павлу в дни поисковых вылазок. Даже просевшая некогда асфальтированная дорога со сложившимся магазинным модулем по соседству оставалась прежней, а двери не было. Чувствуя вернувшееся замешательство, плавно переходящее в панику, Евагрин перелез через обломок стены, и неожиданно замер, внутренне холодея от открывшейся картины. Дверь, которую он так сложно искал, нашлась, но теперь она «по пояс» ушла в землю, втянув за собой остатки уцелевших фрагментов. Дверь была сварена из толстого металла, была тяжелой и о том, чтобы выломать ее или сдвинуть с места в одиночку, не стоило даже и думать. Однако Евагрин все же сделал несколько бесполезных попыток и даже попробовал откопать тяжелый слой глины, растратив на эти занятия остатки энергии. Пашке пришло на ум давнее правило, усвоенное еще в период школьного обучения, гласившее, что в периоды подобных катаклизмов не желательно забираться в подвалы и щели. Это была правильная мысль, но она, к сожалению, ничем не могла помочь Серафиму Филипповичу, навсегда оставшемуся в темном бункере.
Глава 4
Глава 29.
«Меня не было не больше часа, - ворочалась в Пашкиной голове одинокая мысль, - как за такой короткий срок смогло произойти то, что произошло? К тому же, совершенно бесшумно? Уж во всяком случае, до меня донесся бы грохот обвала, я же не уходил слишком далеко? Как же так, Сима, как ты это допустил?»
Пашка мог бы бесконечно долго перетасовывать одни и те же вопросы, тупо рассматривая то, что осталось от временного жилища, но его мыслительные страдания прервал шорох, раздавшийся за спиной. Звук напомнил Евагрину обычные человеческие шаги, и на ум пришло воспоминание о поисковой группе, отправленной Джейсоном в большой мир минувшей ночью. Пашка облегченно выдохнул и обернулся, предвкушая встречу. И тут же замер, сраженный развернувшейся картиной. Ни о какой поисково-спасательной группе не могло быть и речи, поскольку шум создала вовсе не она. Невнятный шорох был рожден земной поверхностью, медленно и неуклонно втягивающей в свои недра остатки человеческого величия и достижений цивилизации. Если бы то, что видел сейчас Евагрин, происходило в водах океана, то аналогия с огромными водоворотами точнее отразила бы происходящее. Но от океана Пашку отделяло несколько километров, поэтому сравнение получалось немного не законченным. Огромные пласты земли, образуя гигантские неправильные окружности, всасывали обломки стен, выравнивая поверхность и засыпая все сырыми комьями глины и песка. При всей значимости события, до Евагрина доносился только шелест и шорох, изредка разбавляемый глухим клекотом скатывающихся в бездну бетонных останков. Евагрину раньше никогда не приходилось даже слышать о таком явлении, не то, чтобы становиться свидетелем подобного. Пашкины инстинкты вопили спасаться бегством, однако все, на что хватало окончательно растерявшегося парня, ограничивалось суперспособностью в ужасе моргать глазами и периодически приоткрывать рот. Наконец, морок спал, изгнанный новым ощущением. Земля под Пашкиными ногами медленно зашевелилась, сползая и образовывая едва заметные ямы, и вот тут-то Евагрина отпустило. Он развернулся и, забывая про бункер, про Серафима Филипповича, про собственную ушибленную ногу, рванул прочь, отдаваясь на милость провидению. Гарантии того, что вот прямо сейчас изрытая поверхность не проделает похожий трюк с перепуганным правоведом, утащив под землю и его тоже, не было никакой, но и продолжать наблюдения Пашка был не готов. Он несся, ломая ноги на неровных уступах, еще имевших достаточно устойчивый вид, и рисовал в воображении картины возможного финала.
«Не стоило мне поддаваться на уговоры Джейсона, - запоздало думал Евагрин, - возможно, тогда я был бы лишен сомнительного удовольствия играться в догонялки с непредсказуемой стихией и сейчас бы уже рассказывал страшные истории своему родителю в преисподней.»
Про Серафима он старался не думать вовсе, изо всех сил убеждая себя в кратковременности их недолгих приятельских отношений.
«Это просто коллега, - бормотал Евагрин, переводя дыхание, - к тому же надменный и малоразговорчивый. Сноб и гордец. Да и потом, скорей всего, оползень произошел слишком внезапно, чтобы предпринять что-то кардинальное, да и чем бы я помог ему, оставшись в бункере?»
Слова имели некоторую обоснованность, но не убеждали Пашку в истинности. Сердце сдавливало сожаление о собственном бездействии, и в какой-то момент Евагрину пришло желание вернуться и еще раз попытаться откопать приятеля. Идея себя не оправдывала, но приглушала взбунтовавшуюся совесть, и Пашка повернул обратно.
К этому моменту оползни притихли, неровная поверхность обрела довольно прочный вид и позволила Евагрину проделать путь до бункера без особых приключений. Вот только той самой двери, за которой застрял господин Мажников, Пашка не увидел. Все, что некогда было обломками здания корпорации, сейчас покрывал толстый слой бурой пыли, и Павлу Викторовичу оставалось утешать себя мыслью о том, что вместе с Симой в бункере остался Джейсон и дед, с их заговорами и тайными гешефтами.
«Прости, приятель», - пробормотал потерянно Пашка и наклонил голову, не зная, как еще выразить свою скорбь от потери. Внезапно, как это часто бывает в подобных случаях, в памяти возникли обрывки коротких эпизодов общения с надменным доктором в период их совместной работы. Теперь Пашке была откровенно непонятна причина, по которой он наградил Мажникова такой нелестной характеристикой. Пашка сам избегал длительных разговоров с коллегой, а если и перебрасывался короткими фразами, то в ответ получал неизменно вежливые ремарки, никак не задевающие его самолюбие. Сима был крайне сдержанным, молчаливым, но это больше говорило о скромности нрава и его неконфликтности. Возможно, эти качества скрывали какие-то другие грани Симиного характера, но теперь Пашка упрямо придерживался собственной щемящей версии. Вероятно, в нем говорило чувство вины, но в любом случае, изменить уже было ничего нельзя.
Погрузившись в дебри психоанализа, Евагрин не заметил, что его тотальное одиночество разбавлено появлением новой фигуры, замершей в паре шагов от скорбящего правоведа. От пристального взгляда незнакомца Пашка заметно вздрогнул и интуитивно шагнул назад, сжимая в кулак тощую ладонь.
«Вы собираетесь драться с дамой?» – насмешливо произнесла фигура на невнятном английском и едва заметно усмехнулась. При более внимательном рассмотрении становилось понятно, что появившаяся действительно является дамой, причем весьма привлекательной. Барышня обладала довольно высоким ростом, пропорциональным строением и шикарными длинными волосами, отливающими медью в тусклых лучах слабого солнышка.
«Кто ты такая? – обескураженно пробормотал Пашка, поражаясь красоте незнакомки. – и откуда тут взялась?»
«Пришла, - равнодушно пожала плечами девушка и, помолчав, добавила, - я Эми. Полное имя Эмилия, но можно обращаться ко мне и так.»
Безупречность внешнего вида, манера изъясняться и внезапность знакомства выбивали ловеласа-Пашку из привычной колеи. В других подобных случаях он наверняка нашел бы пару десятков фраз, способных покорить и расположить к себе даже самую надменную красавицу, однако прямо сейчас Пашка только растерянно переминался с ноги на ногу и перебирал в голове коротенькие фразочки из серии «рад знакомству».
«Я - Павел», - наконец придумал он ответный ход и протянул Эми раскрытую ладонь. Барышня охотно вцепилась в руку и сжав ее в тонких пальчиках, лучезарно улыбнулась.
Девица тоже оказалась не болтливой и так же, как и Серафим, выглядела совершенством. От проведенной аналогии Пашка хмыкнул, встряхнул немытыми кудрями и галантно предложил даме уматывать прочь с опасного участка.
«Вот прямо сейчас на моих глазах под землю ушло несколько разрушенных построек, - забормотал он, от волнения переходя на свой родной язык. – думаю, будет правильно немного прогуляться в более безопасном направлении.»
Эми как будто бы и не заметила Пашкиного полиглотства и тут же согласилась составить ему компанию. Она весьма ловко перескочила через остатки стены и снова лучезарно улыбнулась. Вообще, улыбалась она довольно часто, чем тоже заметно смущала закоренелого бабника. Впрочем, это неуместное проявление эмоций рождало замешательство по другой причине. Евагрин, исходя из собственных настроений, а также из опыта просмотра и прочтения множества материалов с похожим сюжетом, справедливо предполагал, что при катастрофах, стихиях, разного рода аномалиях и бедствиях принято вести себя немного по-другому. Если бы эталонная Эмилия прямо сейчас билась бы в истерике, размазывая по пыльным щекам горькие слезы, или заторможено таращилась бы в пространство, нервно комкая в руках обрывки сохранившейся одежды, или как-то аналогично проявляла свое отношение к происходящему, Евагрин бы поздравил бы себя с новым знакомством и принялся бы успокаивать красавицу всеми доступными ему способами. Эми же не переставала демонстрировать обалдевшему Евагрину ровные белые зубы через каждую пару слов, заученных и неуместных. Пока они ползли по руинам, Эми поведала Павлу о прежнем своем житье в просторной квартире на тридцатом этаже жилого дома, где она жила вместе с родителями и младшей сестрой.
«До катастрофы по вечерам мы собирались в столовой за чаем и рассказывали друг другу, как прошел день, - беспечно щебетала она, прыгая по камням, - а по выходным гуляли в парке. А чем занимался ты, Павел?»
От когнитивного диссонанса Пашке становилось физически некомфортно, но он, старясь не подавать вида, послушно рассказывал Эмилии о своей родине, о юридической практике, о несвоевременном желании повидать мир.
«Как сообщают источники, - тут же отреагировала девушка, - мир поглотила неведомая стихия, погубившая большую часть человечества и все материки. Так говорят, и я склонна этому верить, Павел. Мы не можем связаться с другими населенными пунктами, а бездействие спасательных отрядов только подтверждают эти данные. Нам нужно держаться вместе, так будет правильно.»
Слова красавицы странным образом напомнили Евагрину непостижимого Джейсона, но похожие выводы Пашка мог озвучить и самостоятельно.
«Где ты жила эти десять дней?» – без особого интереса пробормотал Пашка, чтобы продолжить диалог. И только после того, как вопрос был сформулирован и озвучен, до Евагрина, наконец, дошло, что именно кажется ему неправильным в безупречности его новой знакомой. Сам Евагрин после многодневных скитаний выглядел как настоящее чучело, счастливо обходясь без элементарных средств гигиены почти две недели. Его одежда напоминала пыльный мешок, а вынужденная диета превратила его некогда спортивную подтянутую фигуру в набор костей. Эми же напоминала рождественскую открытку, демонстрируя чистую и целую одежду, блестящие волосы и легкость восприятия реалий. Пашка бы без труда поверил, если бы сейчас барышня рассказала ему о своем участии в съемках какого-нибудь фильма или шоу. Однако Эми послушно выдала любопытному собеседнику очередную порцию правильных фраз о долгом прозябании в пыльном подвале без света и воды и предложила сделать привал.
Выбрав наиболее устойчивое место, Павел Викторович любезно предложил Эмилии присесть, а сам решил немного осмотреть окрестности, на предмет обнаружения чего-нибудь полезного и нужного. Эту часть города тоже основательно тряхнуло, однако кое-где еще попадались уцелевшие стены цокольных этажей, где можно было переждать наступающую ночь. Разместившись в одной из развалин с наиболее низкими стенами, Павел прислонился к остаткам кирпичей и принялся разглядывать свою новую подружку. В какой-то момент ему в голову пришло сравнение с некоей моделью компьютерного персонажа, однако он тут же отбросил эту мысль, поскольку Эми была самой настоящей, живой и теплой, и воскрешала в Пашкиной голове откровенно игривые сюжеты. В общении Эмилия демонстрировала чудеса интеллекта, наизусть цитируя классиков, вовремя вклинивая в диалоги подходящие слова, и к наступлению темноты Евагрин навсегда покорился безупречной дамочкой. Правда, иногда чистое совершенство давало сбой, и Эми изрекала совсем уж непонятное.
«Почему ты грустный? – после довольно долгого молчания произнесла она, - я понимаю, что разыгравшаяся непогода стала одной из причин, но ведь есть и другая причина, верно?»
От необычности определений Пашка невесело хмыкнул и поспешил согласиться со странной девушкой.
«Ты права, непогода тут не причем. – усмехнулся он, - подумаешь, снесло целый город вместе с обитателями. Ничего особенного. Но там, среди этих обитателей был мой друг. Ну, на самом деле, он был моим коллегой, друзьями мы стать не успели, но он был хорошим парнем, жаль, что я понял это слишком поздно.»
Эмилия, вероятно, начисто была лишена эмоциональной составляющей, поскольку равнодушно пожала плечами и снисходительно пробормотала:
«Подумаешь, найдутся новые друзья.»
Потом, все же решив, что немного перегнула, ласково обняла Пашку за плечи и прошептала, заглядывая ему в глаза:
«Я хотела сказать не это, прости меня за резкость суждений. Но друзьями вы же так и не стали.»
Во сне Пашка занимался любовью с Эмилией под высокими березами на берегу широкой и прозрачной реки. Еще не проснувшись окончательно, Евагрин дал себе слово воплотить в реальность чудесный сон и впервые за все эти дни радостно заулыбался.
«Как ты считаешь, Павел, в чем смысл человеческой жизни?» – донесся до него немного хрипловатый голос его новой подружки. Находясь под впечатлением от просмотренного сна, Пашка ласково улыбнулся и, не открывая глаз, пробормотал:
«Думаю, каждый видит этот смысл по-своему. Для кого-то важно совершить открытие, перевернувшее бы мироздание, а кому достаточно вовремя выплаченной зарплаты и исправной машины. Но я бы не отказался от каких-нибудь свершений, оставив, так скажем, свой след в истории. Например, я воспитал бы наследника сильным и смелым парнем или даже двоих.»
На самом деле вопросы семьи и брака волновали Пашку меньше всего, но уж очень реалистичным оказался его завершившийся сон, и Пашка не смог удержаться.
После чего Пашка сладко потянулся и распахнул глаза, вопросительно уставившись на Эми. Ночь на камнях под открытым небом немного разбавила совершенную красоту, набросав на точеное личико едва заметных морщин, но в целом, Эми продолжала оставаться такой же привлекательной.
«А я вижу свою цель в возрождении человечества, - с нотами пафоса изрекла барышня, - это высокая и благородная миссия, учитывая, что наша популяция сократилась до опасного минимума.»
Пашка, забывая про дни скитаний и свой непрезентабельный вид, довольно потянулся и опустил обе руки на колени сидевшей в шаге от него Эмилии.
«Так не будем откладывать такую благородную цель, милая», - ласково пропел Пашка и тут же получил весьма ощутимый пинок.
«Полегче, приятель, - грубовато отозвалась нежная и удивительная, - говоря о возрождении, я имела в виду немного другое. Но если ты желаешь принять участие, милости прошу!»
С этими словами она легко поднялась на ноги, и Евагрин с откровенным недоумением уставился на полноватые ноги своей не в меру правильной знакомой. Вчера она казалась Пашке намного стройнее, тоньше и выше, да и ее волосы с медным отливом сегодня больше не пленяли своей красотой, превратившись в спутанное мочало.
«Участие в чем? – разочарованно уточнил Пашка, нехотя принимая вертикальное положение. Эмилия качнула головой, предлагая следовать за ней и без прежнего изящества перелезла через остатки стены. Пашкин вопрос она тактично проигнорировала, но общий разговор поддержала, роняя короткие фразы в ответ на Пашкины рулады и трели. Куда лежал их нынешний путь, Евагрин сказать затруднялся. Он с трудом ориентировался в городе, когда его еще украшали небоскребы, а по широким улицам суетливо сновали местные жители. Сейчас же, когда вместо небоскребов и улиц земную поверхность неровным слоем покрывали горы строительных ошметков, искать ориентиры и направления становилась и вовсе непосильной задачей. Преодолев небывалое по своему расстоянию пространство, Эмилия притормозила и обернулась к своему спутнику. Тот, не ожидавший столь резкой технической остановки, неловко вписался в хрупкую преграду и в замешательстве уставился на Эмилию.
«Что я пропустил? – промелькнула в мозгу торопливая мысль – куда подевалась красотка Эми, и откуда тут взялась эта женщина? Может я на время выпал из реальности, и тут произошло что-то еще, о чем я не знаю?»
Еще вчера опытный в подобных делах Павел Викторович готов был поклясться, что милой дамочке не больше двадцати лет, а сегодня он с легкостью мог дать ей уверенный сорокет.
«Так не бывает, - ворочал в голове тяжелые мысли обескураженный Пашка, - вчера при свете солнца она выглядела куда лучше, да и я не мог ошибиться, такую симпатичную мордашку мне не часто приходилось встречать.»
Теперь Пашка не разливался весенним соловьем, молча бросая заинтересованные взгляды на свою спутницу. Она по-прежнему была весьма привлекательной, миловидной, такой, какой может быть дама среднего возраста, с кучей детей, родственников и пьяницей- мужем. Ее походка заметно потяжелела, а некогда стройные ножки прямо на глазах обрели характерные упитанные очертания.
«Да, так и было, - не слишком уверенно подытожил Пашка, - я отвлекся, а в это время место супермодели заняла ее матушка. Да, буду думать так»
«Мы почти пришли, - пугающе дрожащим тенором оповестила спутница, - будь добр, подожди меня снаружи, только никуда не уходи, я сейчас вернусь.»
С этими словами Эмилия торопливо зашагала по направлению к невысокой будке с покатой крышей, неизвестно каким волшебным образом сохранившей в этом бедламе свои почти изначальные силуэты. Евагрину больше не хотелось очаровывать прекрасную Эмилию, больше того, прямо сейчас он не отказался бы попросту сбежать, так и не исполнив предначертанное, однако ошметки воспитания и порядочности не позволили ему бросить даму на произвол судьбы. Павел присел на очередной обломок и выжидательно уставился на тяжеловесную металлическую дверь, за которой скрылось прекрасное видение.
Глава 30.
«В этой части города зафиксирована минимальная сейсмическая активность, - раздался над Пашкиной головой незнакомый скрипучий голос, обрывая его тягостные размышления, - разрушения, которым подверглись строения, вызваны остаточным резонансом. Пойдемте, Павел, здесь безопасно.»
Евагрин поднял голову на звук и удивленно присвистнул. Перед ним стояла полноватая пожилая дама с весьма миловидным лицом, изрезанным глубокими морщинами. Редкие тусклые волосы были небрежно забраны в рассыпающийся пучок, а искривленные пухлые пальцы нетерпеливо подрагивали, выдавая волнение. В негаданной собеседнице Евагрин с трудом распознал свою недавнюю знакомую Эмилию, хотя, возможно, это была ее бабушка. Желание сбежать усилилось в разы, странным образом дополненное внезапно возникшим любопытством. Была ли это женщина одним и тем же человеком, или это были три дамы разного возраста, и куда так настойчиво зазывали они малознакомого человека? Все эти недоуменные вопросы вихрем пронеслись в чумных Пашкиных мозгах, принуждая своего хозяина последовать навязчивым просьбам. Словно под гипнозом Евагрин поднялся с бетонного обломка и двинулся следом за тяжко переваливающейся старухой.
Место, куда та привела его, значительно отличалось от бункера, провалившегося под землю. Тут будто бы с самого начала все было приспособлено для проживания под землей, о чем говорили укрепленные стены, тусклые лампочки, работающие от генераторов, и небольшие помещения, разделенные довольно внушительными перегородками и крепкими дверями. В одно такое помещение Эмилия пригласила Евагрина и, аккуратно прикрыв за ним дверь, бесшумно удалилась. Чем занимались в этом подвале и какое отношение к неведомому производству имела стремительно постаревшая дамочка, оставалось загадкой, на которую никто отвечать не собирался. В тесной комнатушке кроме Павла оказался еще один обитатель, по виду совершенный подросток, угрюмый и молчаливый. Он беззвучно проследил за Пашкой нелюбопытным взглядом и снова уткнулся в стену напротив, проигнорировав все слова приветствия. Мальчишка имел самую обычную внешность, бесцветную и незапоминающуюся, однако его лицо показалось Евагрину отдаленно знакомым. Где-то совсем недавно он видел похожего человека, вот только где именно состоялась встреча, сказать затруднялся.
«Как тебя зовут?» – по-английски поинтересовался Павел и, не получив ответа, представился сам. Мальчишка поднял на него пустые глаза и пробормотал едва разборчиво:
«Стивен.»
После чего надолго замолчал, погружаясь в прерванное занятие.
Расспрашивать мальчишку о назначении очередного подвала Павел посчитал пустым занятием. Даже в случае полной осведомленности, хмурый Стивен вряд ли поделится информацией с первым встречным. Однако парень, просидев в молчании довольно долгое время, неожиданно вспомнил о хороших манерах и принялся рассказывать о себе.
«Я жил с родителями и старшим братом в просторной квартире, - очень знакомо начал он, - по вечерам мы собирались в гостиной и смотрели телевизор, а в выходные отец возил нас к побережью.»
Познакомив Пашку с основными вехами биографии, Стивен снова впал в анабиоз и до самой ночи не произнес ни звука. Евагрин в своей юридической практике сталкивался с подобной заторможенностью своих подопечных, вызванной многими психологическими причинами. Однако в случае со Стивеном было непохоже, что недавняя катастрофа скосила его на корню. Его рассказ очень напоминал болтовню Эмилии, и к Пашке закралась мысль о их идентичности восприятия. Возможно они оба еще не до конца осознали масштабы трагедии, а возможно попросту валяют дурака, демонстрируя выдержанность характера.
Евагрин все еще ждал появления своей знакомой, чтобы отправиться на свершение добрых дел, но так и не дождался. С наступлением ночи свет в комнатушке выключился, и Пашка махнул на все рукой, заваливаясь на койку. Вместо постельного белья спальное ложе было устлано обычной клеенкой, а роль подушки выполнял свернутый рулон чего-то отвратительно вонючего.
«Куда меня занесло на этот раз? – думал Евагрин, ворочаясь с боку на бок. К слову, подросток Стивен выключился как по команде, и Евагрин даже в чем-то ему позавидовал. Прокрутившись несчетное число раз, но так и не придав телу удобную позу, Пашка поднялся и осторожно приоткрыл незапертую дверь. Там, в коридоре вдоль стен тускло мерцали лампочки, рождая аналогии с больничными интерьерами, однако это было единственное сходство. Коридор оказался довольно длинным, сырым и низким, и было непонятно, где он планирует завершиться. Павел бесшумно брел по бетонному полу, прислушиваясь к вязкой тишине. За очередным поворотом Пашка притормозил, оглушенный невнятным гулом голосов. О чем они вели речь, было неясно, но то, что собеседников было явно больше двух, угадывалось без труда. Внезапно беседа оборвалась, и дверь в самом конце коридора распахнулась, выпуская на волю одного из собеседников. Им оказался высокий стройный парень, чуть старше Стивена, растерянный и заторможенный. Он в замешательстве заозирался по сторонам, будто впервые замечая скромные интерьеры, и медленно двинулся по коридору в сторону Евагрина. Тот успел скрыться в какой-то проем и теперь с возрастающим интересом следил за тощей фигуркой, в движениях которой угадывалось что-то искусственное, механическое. Впрочем, парень мог быть банально пьян или накачан наркотой. Так же, как это практиковали обитатели бункера, ушедшего под землю. Пашка отчетливо припомнил мистера Найта и его компаньона Стива, не брезгующих маленькими белыми таблетками, а также загадочного парня, выписывающего ногами причудливые кренделя.
«Стив! Ну конечно! – взорвалось в мозгах запоздалое понимание, - вот кого напомнил мне мальчик-подросток в каморке. Возможно, тот парень был его отцом, а может и старшим братом. Надо рассказать пацану о его возможных родственниках!»
Идея настолько захватила Евагрина, что он, забывая о конфиденциальности и суперсекретности, рванул по коридору обратно. То, что Стив –старший мог погибнуть в бункере, не вовремя вернувшись с задания, или просто погибнуть в процессе его выполнения, Пашка не подумал. Вломившись в каморку, он принялся расталкивать крепко спящего Стивена, еще не до конца продумав свою вступительную речь. Мальчишка шевельнулся, приподнимая лохматую голову и вопросительно уставился на возмутителя своего сна. В каморке стоял полумрак, в условиях которого при любых обстоятельствах сложно было бы отыскать фамильное сходство. Но Евагрин, озадачившись идеей, без церемоний выволок соседа в коридор и внезапно понял, что не ошибся в своих догадках. Стивен, пошатываясь, терпеливо дожидался объяснений.
«Где твои родители? – как можно мягче проговорил Пашка, опасаясь, что нанесет подростку этим вопросом психологическую травму, - что ты о них знаешь?»
Мальчишка изобразил на лице мыслительные страдания и покачал головой. Родителей он не помнил и не мог сказать с достоверностью, что с ними произошло.
«Я видел человека, похожего на тебя, - решил внести ясность неугомонный Павел, - более точного сходства мне встречать не приходилось. Я почти уверен, что это один из твоих родственников. Твоего отца зовут Стив, верно? Так же, как и тебя?»
Только сейчас Евагрин понял, как опасно выглядела его попытка донести до соседа хорошую новость.
«Нужно было выяснить имя до того, как я вывалил все эти данные, - запоздало подумал Евагрин, - что, если Стив из бункера не имеет к пацану никакого отношения? Или он успел погибнуть под завалами, выполняя задания Джейсона? Да, уж, я редкий идиот!»
Однако тревожился Евагрин совершенно напрасно. Стивен-подросток не проникся сообщениями и снова помотал головой.
«Я не знаю, - отчетливо проговорил он, - не помню. Мы жили в просторной квартире, а по выходным ездили к побережью. Мои родители погибли в катастрофе, так мне сказали. Да, именно так.»
После этого он вывернулся из цепких лап своего приставучего соседа и отправился досыпать. Услышанные новости никак не отразились на его полудетской психике, продолжавшей шокировать Пашку своей неправдоподобностью.
С наступлением дня в каморке зажегся свет, разбудив спящего пацана. Тот неловко заворочался и, приподняв лохматую голову, вопросительно уставился на Пашку.
Евагрин, до рассвета не сомкнувший глаз, коротко кивнул соседу и в смятении понял, что Стив на самом деле никакой не подросток, а вполне взрослый мужик, и что ночные исследовательские мероприятия в любом случае, не дали бы результата. Человек, лежащий перед ним никак не мог оказаться сыном или младшим братом бункерного наркомана, поскольку выглядел значительно старше. Хотя черты лица казались Пашке идентичными.
«Надо же так обознаться, - с долей неловкости подумал Евагрин и решил завязать с наведением дружеских контактов, - какое мне вообще до всего этого дело?».
Чем заниматься в этом подвале, было непонятно. За Пашкой никто не приходил, никуда не звал и вообще не проявлял к нему никакого интереса. Подвал казался необитаемым, но так казалось только на первый взгляд. Устав протирать штаны в каморке в компании невменяемого Стивена, Пашка выглянул в коридор, просто ради банального любопытства и тут же натолкнулся взглядом на медленно бредущую вдоль стены фигуру, виденную Пашкой прошлой ночью. Со стороны создавалось впечатление, что высокий парень просто гуляет взад- назад еще со вчерашней полуночи. Заговаривать с невнятными обитателями, привлекать к себе внимания и проявлять чудеса доброжелательности Евагрин больше не рисковал, поставив перед собой новую цель, как можно быстрее убраться отсюда подальше и больше ни за какие блага мира не подписываться на подобные авантюры. В каморке осталась Пашкина куртка, полученная еще от Джейсона, и отчаянный правовед на секунду задумался, стоит ли тратить время на лишние движения. Здравый смысл победил, и Пашка, метнувшись к двери, ввалился в каморку. Стивен все так же сидел на койке, не двигаясь и не проявляя никакого интереса к жизни. На Пашкино появление он поднял рожу и продемонстрировал очередную дозу пофигизма. Теперь он показался Пашке стариком-пенсионером, но возможно, этому помогло неяркое освещение. Схватив трофей, Евагрин вынесся за пределы комнаты и рванул к лестнице, пока кто-нибудь из местных не поинтересовался причиной его метаний. Тощий парень уже успел добраться до ступенек в своей многозначимой прогулке и развернуться обратно, когда неосторожный Евагрин вписался в заторможенного пешехода.
«Приношу извинения», - пробормотал он, поднимая глаза и тут же захлебнулся собственными словами. Прямо перед ним стоял Серафим Филиппович, погребенный под завалами бункера пару дней назад.
«Сима?» – потрясенно прошептал Евагрин, вглядываясь в отрешенное лицо тощего парня. Разумеется, никаким Симой встреченный тип быть не мог. Для этого он был довольно тщедушен и молод, но природная фотографическая память правоведа подвести не могла. Уж слишком запоминающимися были черты у погибшего приятеля. Парень медленно перевел ослепительно синие знакомые глаза на звук и так же раздражающе медленно кивнул.
«Что ты тут делаешь?» – не веря себе, бормотал Евагрин, жадно рассматривая странного человека. Сима закономерно молчал, равнодушно покачиваясь из стороны в сторону, но агрессии не проявлял и вообще было неясно, слышал ли он Пашкин вопрос.
«Пойдем, приятель, - с сомнением потянул Пашка за рукав форменной куртки, однако встретил едва заметное сопротивление.
«Нет, - сказало явление голосом почившего господина Смирнова, в миру Мажникова. – мне рекомендовали не покидать пределы лаборатории. В противном случае, меня ждут серьезные проблемы.»
Речь, интонация, манера строить фразы, мимика и жесты полностью совпадали с тем, что помнил Пашка о своем приятеле Серафиме. Так возможно, мог вести себя его близнец, если бы не откровенно заметная разница в возрасте. На Симиного близкого родственника парень не тянул по многим причинам, и кем он мог быть еще, Пашка придумать не мог. Он растерянно шарил глазами по стройной фигурке непонятного Серафима, пока его не посетила одна простая идея. Не задавая более никаких вопросов, Павел стянул с худых плеч молчаливого парня добротную куртку-робу и с возрастающим изумлением уставился на совершенно ровную кожу искалеченного предплечья. Там, где три дня назад рука имела вид фарша, теперь не было даже шрамов, не говоря уже о гноящихся ранах и прочих признаках нелеченых открытых травм. До этого момента Пашка баюкал мысль о фармацевтическом вмешательстве, объясняющим заторможенное состояние и полный неадекват. Теперь растаяла последняя надежда на воскрешение невезучего приятеля.
«Кто это они? – запоздало поинтересовался Пашка, едва сумев сдержать вздох разочарования. – и ответь уже, что ты тут делаешь, и кто ты такой? И где ты живешь, и для чего тебя держат здесь?»
Евагрин мог задавать сколько угодно вопросов, все они в любом случае оставались бы без ответа.
«Я жил с семьей в небоскребе, на Уолт-стрит». – после продолжительного молчания озвучился Сима, а Пашка, заранее зная, чем занималась его семья по выходным и по вечерам, нетерпеливо махнул рукой.
«Да, Серафим, - отрывисто бросил он, - вы собирались в гостиной, или в столовой, смотрели телевизор или ездили к побережью. Скажи мне, где те люди, научившие тебя этой поговорке?»
«Какие люди? – неожиданно заинтересованно произнес Сима, обретая пугающе знакомые очертания. – меня никто ничему не учил, бро, я помню это. Катастрофа унесла жизнь моей семьи, а я вынужден был обратиться за помощью к спасательно-поисковым отрядам. Они привели меня сюда и сказали ждать. Вот только что именно я должен ждать, они не уточнили. А кто ты такой, приятель? Твое лицо кажется мне незнакомым.»
Постепенно в Пашкиной голове стала вырисовываться некая схема, сырая и непроверенная, но вполне жизнеспособная. Парень, который сейчас стоял перед ним, мог быть кем угодно, за исключением Серафима Мажникова. В чудеса спасения Евагрин больше не верил. Но вот то, что Сима назвал подвал лабораторией и озвучил басню про погибшую семью, наводило на интересные мысли. Этих людей накачивали какими-то препаратами и внушали ложные данные, после чего, очевидно, планировали использовать в своих целях. Рожа Стивена выглядела весьма заурядно, таких физиономий можно было насчитать пару миллионов штук, сходство молодого Симы с его более взрослой версией тоже могло отыскать какие-то объяснения. Недаром же утверждают, что у каждого жителя земли есть шесть похожих копий. Интересно было другое – что задумали эти неведомые экспериментаторы в самый неподходящий для экспериментов период?
«Послушай, приятель, - торопливо заговорил Пашка, поминутно оглядываясь и прислушиваясь, - поверь мне, никакие проблемы тебе не грозят, если ты немного прогуляешься по окрестностям и подышишь свежим воздухом. Никто ничего не заметит, могу тебе это гарантировать. Ты же долго морозишься в этих катакомбах, верно?»
Пашка старался вложить в интонацию максимум убедительности, поскольку решил в память о Серафиме все же вмешаться в ход истории и лишить его молодую копию возможности стать частью неведомого опыта. То, что за всем этим стояло решение отнюдь не гуманистических задач, виделось весьма отчетливо.
Сима оказался весьма упрямым типом и долго не соглашался нарушить ранние предписания. Пока они вели бесплодные переговоры, в коридоре послышались негромкие шаги, и из-за поворота показался еще один тип. На этот раз он перемещался весьма бодро, признаков обдолбанности не демонстрировал и вообще, выглядел очень оптимистично.
«Мне нужно идти», - проговорил Сима и направился куда-то по коридору все такой же медленной и неуверенной походкой.
Появившийся тип, обнаружив Павла, тут же насторожился, натянув на рожу заинтересованно-участливое выражение и пригласил Евагрина следовать за ним. Почему-то само присутствие постороннего, а Павел чувствовал себя здесь именно посторонним, не вызвало у наигранно приветливого типа ни одного оттенка сомнения, и это еще больше озадачило растерявшегося правоведа. Не отдавая себе отчета в своих дальнейших действиях, он согласно кивнул и в два прыжка оказался рядом с Симой, не успевшим скрыться с глаз. Пашка схватил мало сопротивляющегося парня за руку и, ничего не объясняя, рванулся к лестнице. Внезапность маневров не позволила типу среагировать так, как этого требовали обстоятельства, и вскоре Евагрин вместе со своим тощим другом уже неслись по неровным нагромождениям разрушенного города.
Павел не ставил себе каких-то там конкретных задач, все произошло спонтанно, под влиянием эмоций, но отступать теперь было поздно, да и не имело большого смысла. Сима послушно перепрыгивал с камня на камень, не задавая вопросов, просто следуя указаниям своего спутника. Пашка отчаянно боялся, что препараты, воздействующие на сознание парня, выдадут какие-нибудь непредсказуемые приколы, но Сима оставался заторможенным и мало эмоциональным, этим немного напоминая свою погибшую копию. Нельзя сказать, что за неполных два месяца довольно тесного общения с санаторным доктором, Павел так уж привязался к нему, но совестливого правоведа до сих пор не отпускало чувство вины за оставленного без помощи Серафима, и он прилагал все усилия, теперь помогая Симе, кем бы он не был.
Глава 31.
К вечеру следующего дня им удалось выбраться на побережье. Впрочем, побережьем в привычном понимании открывшуюся картину было не назвать. Внезапно разразившаяся катастрофа кардинально подкорректировала местный ландшафт, внеся видимые изменения. Пробравшись по невнятным нагромождениям, Пашка и Сима попали на некое подобие причала, очевидно ранее исполняющего роль яхтенного клуба. Тяжелые океанские волны лениво качали обломки и ошметки некогда дорогущих лодок, и Пашка только горестно вздохнул, наблюдая нерадостные пейзажи.
«Зачем мы сюда пришли? – раздался негромкий голос его молчаливого спутника, - что нам тут делать, Паша?»
Евагрин заметно вздрогнул, узнавая знакомую интонацию, но тут же взял себя в руки и несколько раз мысленно повторил уже привычное заклинание про невозможность чудес.
«На катерах часто можно отыскать какие-нибудь станции, работающие автономно, - не слишком уверенно пробормотал Евагрин, отгоняя непрошенную эмоцию, - возможно, если нам повезет, мы отыщем что-то подобное и попробуем связаться с большой землей.»
Евагрин старался сохранить максимум уверенности в голосе, но, очевидно, Сима обладал сверхспособностью угадывать мысли, поскольку тут же нехарактерно эмоционально отозвался:
«Ты о чем, Паша? Какие станции? Даже если мы и найдем одну из них, вряд ли сумеем ей воспользоваться. Прошло почти два месяца с того дня, когда все полетело к чертям. Не может быть, чтобы автономные устройства смогли продержаться столько времени. Да и потом, где ты собрался все это искать? Все катера размазало по поверхности, ничего не осталось, Паша.»
Симин голос дрогнул и затих, а Пашка подумал, что не такой уж этот парень сухарь. Все же, судя по всему, он потерял всех, кто был ему дорог, а это не может не сказаться на поведении.
«Вот знаешь, - снова заговорил парень спустя недолгое молчание, - мне рассказали о гибели родителей, но странное дело, я не могу даже вспомнить их лица. Кем они были, чем занимались, как звучали их голоса. Я ничего этого не помню. Перед моими глазами стоит одна единственная картинка, не имеющая логического продолжения. Я вижу берег реки, огромное дерево с привязанной к ветвям длинной веревкой. Какой-то парень катается на этой веревке, пролетая над самой водой. Самая пасторальная картинка, но она вызывает у меня чувство панической тревоги, и я совершенно не знаю ее причин. Кто этот парень, Паша?»
А кто ты сам, хотел спросить Евагрин, но вместо этого спросил другое.
«Сколько тебе лет, Сима? И почему у тебя такое русское имя?»
Сима неожиданно весело рассмеялся и охотно пояснил, что имя очень даже американское, производное от Сэмюэля, хотя наверно, правильней все-таки было бы Сэм.
«На самом деле привычный вариант мне нравиться больше, Паша, - усмехнулся парень, - и вообще, знаешь, несмотря на то, что я родился и прожил здесь почти восемнадцать лет, все кажется мне тут чужим. Казалось. Не знаю, как тебе объяснить, Павел, но я не хочу здесь оставаться. Я хочу домой…»
Добавил он и уставился на ровное водное пространство, до самого горизонта освещаемое яркими бликами уходящего солнца. Евагрин тоже до одури хотел домой. Он уже несколько раз успел пожалеть, что вообще подписался на эту поездку.
«Какого черта я решил поглазеть на заокеанские красоты именно сейчас? – с горечью думал он, вспоминая обстоятельства своего быстрого решения. – все равно это ничего не изменило, да и что бы я смог сделать в данной ситуации?»
Гаденький голосок тут же представил ему целый список возможных ходов, которые оставили бы в живых хотя бы Серафима, но Пашка больше не желал слушать бесполезные подсказки.
«Расскажи мне про свой дом, Паша, - попросил Сима, возвращаясь в реальный мир. – ты говоришь с акцентом, ты родился не в Америке?»
«Я родился на юге России, - отозвался Евагрин и не сдержал глубокий вздох, - летом там очень зелено, жарко и весело, а зимой снежно и морозно, но тоже весело. А каждое лето я сбегал в деревню к отцовой родне. Недалеко от той деревни был выстроен большой санаторий, по тем временам его называли Домом отдыха. Я частенько наведывался туда кататься на качелях и осваивать территории с приезжими пацанами.»
Сима очень внимательно выслушал немного сбивчивый Пашкин рассказ и неожиданно уточнил:
«Твой санаторий построили на берегу моря, верно? Там на берегу рос огромный дуб, а на берег пляжа иногда выбрасывало старые могильные плиты с неразборчивыми надписями на покрытом плесенью граните.»
Пашка изумленно уставился на невозмутимого собеседника, поскольку о таких тонкостях нельзя было даже догадаться, но Сима настолько уверенно озвучил детали, что Евагрину оставалось только кивнуть.
«Это было водохранилище, не море. Но тоже там было круто», - автоматически проговорил он и неожиданно вскочил, привлеченный изменившимся пейзажем. На горизонте показалась невнятное темное очертание, постепенно увеличивающееся в размерах. Оно медленно и неуклонно двигалось в сторону берега и возможно имело отношение к поисково-спасательным отрядам, увидеть которые Евагрину так и не удалось за все два месяца пребывания среди развалин. А возможно это нечто являлось причиной разразившейся катастрофы. В любом случае, это вносило заметное разнообразие в замерший в неподвижности чужой мир.
«Посмотри, Сима, - забывая о странных Симиных ремарках, воскликнул Пашка, - ты видишь то же, что и я? Что это?»
Парень тоже заметил явление и, вскочив на ноги так же, как и Евагрин, жадно вглядывался в горизонт. Однако ничего определенного по поводу увиденного сказать не мог.
«Это имеет искусственное происхождение, Паша, - очень серьезно и непонятно отреагировал он, - я хочу сказать, похоже мы дождались вестей с большой земли. И я не скажу тебе, Паша, радует ли меня это понимание или огорчает.»
Очертания наконец стали четче, ярче и приняли облик огромных не то кораблей, не то чего-то очень на них похожего. Всего их было около десятка, они двигались одной сплошной линией и, видимо, поэтому выглядели так устрашающе. Сима нехарактерно для своего весьма сдержанного нрава, резво подскочил и предложил убираться с берега.
«Если они все равно идут сюда, то при желании, мы рано или поздно узнаем, кто они и что им нужно, - рассудительно проговорил он, дергая Пашку за руку, - и если они пришли с добрыми намерениями, то и это мы тоже узнаем. А все другое я знать не хочу, Паша, поэтому, давай скроемся с глаз, пока не поздно.»
Для своих юных лет Сима рассуждал весьма здраво и Пашка был склонен с ним согласится. Они пересекли развалины порта, уходя вглубь материка и, выбрав место, принялись ждать гостей.
Темная шеренга не проявляла никакой агрессии, двигаясь ровно, медленно и неуклонно. Чем ближе приближалась загадочная армада, тем прочнее становилось Пашкино убеждение в научно-исследовательской миссии непонятных гостей. Еще до наступления полной темноты, корабли остановились в нескольких километрах от берега и замерли в неподвижности. Сима больше не проявлял осторожных опасений, в его буйной голове теперь витали идеи наладить контакт с таинственными пришельцами, и, если выдастся такая возможность, свалить с ними с этого проклятого континента. Так, во всяком случае, озвучил он свои новые желания Павлу, все еще сохраняющему осторожность.
От одного из кораблей отделилось невнятное плав средство, по виду напоминающее обычную моторку, и резво направилось к берегу. Скоро Симины желания могли бы сбыться, если бы не внезапное Пашкино сомнение, заставившее их двоих скрыться за трухлявыми стенами рухнувшей многоэтажки.
«Сиди смирно, Серафим», - по привычке пробормотал Евагрин, а его спутник заметно насторожился.
«Как ты меня назвал? – с сомнением произнес он, изображая на утонченной роже муки мыслительного процесса, - имя кажется мне знакомым, хотя готов поклясться, я слышу его впервые.»
Пашка устал удивляться непостижимому парню и просто махнул рукой, предлагая залечь на дно. Лодка тем временем пришвартовалась к обломанному пирсу, и оттуда выпрыгнули две фигуры, ловкие и неслышные, и тут же растворились в наступивших сумерках. Ни Пашка, ни Сима не рискнули пойти разузнать из первых уст о цели визита, продолжая сверлить глазами непроглядную тьму. Наконец, молодой Симин организм не выдержал напряжения и, укачав своего хозяина, заставил того улечься прямо на камни и заснуть. Пашка только хмыкнул, наблюдая за тем, как парень неловко укладывается на неровных камнях, медленно погружаясь в сон.
«Кто же ты такой? – думал Евагрин, в кромешной тьме пытаясь рассмотреть Симины черты. – я не могу ошибиться, невозможно представить себе двух настолько идентичных людей, даже его эта манера щуриться от ветра и солнца копирует манеру Серафима Филипповича. Так кто же ты?»
И забывая об осторожности, Евагрин последовал Симиному примеру. Во сне он слушал русскую речь, мягкую и напевную, и никак не желал просыпаться. Чей-то голос упрямо советовал ему обшарить соседнюю руину на предмет обнаружения в ней следов пребывания какого-то важного господина, фамилия которого ускользала от понимания. И тут же другой голос, резковатый, но такой же певучий, вторил ему, что не стоит зря терять время и нужно двигаться дальше. Вдруг оба голоса резко изменили тональность, радуя Евагрина старым добрым забористым матом, и Пашка распахнул глаза, с явным сожалением уткнувшись взглядом в изъеденную водой и ветром бетонную щербатую поверхность уцелевшей стены.
«Это надо же так скучать по дому, что даже подзаборная ругань вызывает щемящее умиление, – невесело усмехнулся Павел, припоминая закончившийся сон, - впрочем, ничего удивительного, я всегда был отчаянным домоседом, да и это безликое местное щебетание порядком осточертело.»
Сима давно проснулся и теперь внимательно осматривал окрестности, смело бродя по развалинам. Заметив Пашкину активность, он тут же в два прыжка оказался возле их спонтанного бивака и доложил обстановку.
«Я видел их, - восторженно зашептал он, сияя ослепительно-синими глазами, - их двое, и они ушли вон в ту развалину. Они что-то ищут, ну или кого-то, я не разобрал. Они переговаривались едва слышно, к тому же старались держаться подальше от нас. Хотя, думаю, им невдомек, что прямо у них за спиной скрываются два оборванца.»
То, что объектом столь масштабных поисков был не Павел Евагрин, в том правовед мог поклясться своими единственными штанами. Никому бы и в голову не пришло высылать за его скромной персоной целую армаду, а значит, можно попробовать наладить с ними контакт. Все предыдущие налаженные контакты ничем хорошим для Пашки не кончались, поэтому, помня о старой русской примете о любимой Богом троице, Евагрин смело поднялся и направился в сторону указанных катакомб. Сима без напоминания двинулся следом, выдвигая по дороге самые фантастические варианты появления загадочных лиц.
«Брось, Сима, - устав выслушивать его нелепые предположения, попросил Пашка, - если мы отыщем этих незнакомцев, то сами сможем узнать обо всем из первых рук. В любом случае, хуже, чем сейчас, вряд ли уже окажется. И потом, не знаю, как ты, а я безбожно хочу жрать. Последний раз я ел отвратительные печеньки с примесью гадости, от которой кружилась голова и туманились мозги.»
Сима решил не вносить свои ремарки в услышанную новость и только пожал плечами.
Руины, в которых, по жарким утверждениям Серафима, скрылись незнакомцы, имели вид почти сохранившегося невысокого строения, потерявшего в результате катастрофы только заднюю стену. Там, где раньше было некое подобие холла, Пашка разглядел сквозь залежи мусора отголоски лестницы и зеленую ковровую дорожку, украшавшую сбитые ступени. Подниматься по столь шаткому сооружению Евагрин не рискнул, поскольку лестница вела к снесенному второму этажу, ныне не имевшему ни крыши, ни стен.
Среди нагромождения кирпичей и ошметков прежней жизни царила напряженная тишина и ничего не говорило о присутствии где-то поблизости посторонних лиц.
«Я видел, как они скрылись за этой стеной, - убежденно прошептал Сима, и его голос гулко отозвался от разрушенных стен, - я сразу пошел следом за ними, они где-то здесь, готов поклясться, Павел!»
От волнения Сима заговорил на Пашкином родном языке, чисто, без акцента, и от этого в сердце Евагрина снова толкнулось неясное предчувствие. Пока Павел Викторович предавался щемящей ностальгии, в глубине постройки раздался приглушенный шорох, разбавленный едва разборчивыми голосами. Они прозвучали так же, как в недавно оборвавшемся сне, мягко и напевно, но смысл и содержание их речи продолжало оставаться недоступным для понимания. Сима ловко юркнул под обвалившиеся ступени, утягивая за собой своего спутника.
«Слышишь? – забормотал он, - о чем они говорят, Паша?»
Источником невнятного разговора оказались, как и говорил Сима, двое неизвестных, облаченных в серо-зеленую камуфляжную форму, позволяющую этим двоим совершенно беспрепятственно и незаметно перемещаться по территории. Пашка затруднялся сказать точно, когда именно незнакомцы оказались в шаговой доступности от их ненадежного укрытия. Их внушительные фигуры замерли, настороженно прислушиваясь к внешним звукам, и тот, кто казался ниже ростом, на чудовищном английском поинтересовался у своего спутника:
«Какого черта мы делаем в этих руинах? Сейчас активность заметно снизилась, но это не дает никакой гарантии в совершенной нашей безопасности», – голос звучал уверенно и немного насмешливо, несмотря на серьезность озвученной информации.
«Ладно, дружище, - отозвался другой голос, - наверно, ты прав, пора сваливать отсюда, искать эту чертову контору все равно, что разрывать сено в поисках иголки. Вот только давай прихватим с собой этих двух, а то неловко как-то оставлять их тут на произвол судьбы!»
От неожиданности Пашка не сразу сообразил, что серый великан ведет речь о них с Симой, и когда тот легко подхватил его с обломков кирпичей, только недовольно хмыкнул, пытаясь высвободиться из медвежьего захвата.
«Кто вы такие? – по-английски поинтересовался Пашка, когда великан наконец-то разжал стальные тиски, - и что делаете среди этой помойки?»
Великан с интересом оглядел невзрачного собеседника и только хмыкнул, не желая раскрывать все секреты. Сима же и вовсе решил не вступать в беседы, с тоской поглядывая по сторонам в поисках путей отступления. Великан, вдоволь насмотревшись на свою находку, незаметно кивнул своему компаньону в сторону побережья и легко подтолкнул к нему незадачливых шпионов. Второй выглядел малоразговорчивым, но крайне исполнительным, поскольку без лишних уточнений ухватил их обоих за потрепанные наряды и без усилий поволок к воде. Пашка был уверен десять из десяти, что молчаливый сопровождающий попросту утопит их с Симой в мутных океанских водах, поэтому от безысходности даже не стал задавать великану больше никаких вопросов. Вступать с ним в неравные сражения Евагрину мешал здравый смысл. Великан номер два был с головы до ног обвешан разного рода приспособлениями, многие из которых Пашка видел впервые. Однако пара предметов была ему хорошо знакома и лезть на рожон против огнестрела ему категорически не хотелось. От поверхности мутной воды их разделяло небольшое препятствие в виде бетонных плит, самым причудливым образом изогнувшихся под влиянием необузданной стихии. Молчаливый провожатый, не рассчитав силы, подтолкнул тощего Симу, приглашая того занять место в лодке, качающейся у самой воды. Сима закономерно не удержался на ногах и кубарем скатился по обломкам, невнятно ругаясь на непонятном наречии.
«Полегче, приятель! – резко напомнил Пашка великану, вовремя сообразив, что топить их никто не собирается, а кажется, наоборот, пытается проявить посильное участие в их судьбе. Сима неловко рухнул в лодку и замер, очевидно, подсчитывая убытки.
«Слишком уж он тщедушен, - с некой долей снисходительности, резюмировал великан, - это твой сын?»
Пашка не стал рассказывать первому встречному об обстоятельствах знакомства с тощим Симой, упомянув только о явной скудности обеденного рациона.
«Он не жрал десять дней», - наугад заявил Пашка и последовал Симиному примеру, запрыгивая в лодку.
Среди всего этого хаоса видеть что-то целое и действующее казалось Евагрину сродни самому настоящему чуду. Великан тоже забрался в лодку, покрутил какие-то рычажки и плавно вывел посудину на большую воду. Сделал он это, несомненно вовремя, поскольку с оставленного берега донесся знакомый нарастающий гул, не предвещавший ничего оптимистичного. Виденное с воды уцелевшее строение опасно накренилось, пошатнулось и рухнуло куда-то вниз, поднимая в воздух тучи пыли. Из образовавшегося разлома вырвался широкий столб пламени, лодку качнуло на волне, приподняло и с силой швырнуло куда-то в сторону, выбрасывая за борт всех пассажиров.
Глава 32.
Пашка очнулся от мерного и мягкого покачивания, природу которого так и не смог определить. Прислушавшись к ощущениям и не обнаружив в себе особенного дискомфорта, он открыл глаза и уставился в низкий потолок, отделанный бежевой вагонкой. Место, куда занесла его судьба в очередной раз, ничем не напоминало все остальные предыдущие места его временной дислокации. Помещение было тесным, но неожиданно уютным, теплым и самым обычным. Таким, каким бы оно могло быть в какой-нибудь гостинице до всего этого бедлама. Приподнявшись на узком ложе с невысокими бортами и загадочного вида рукояткой, приделанной к изголовью, Пашка заметил Симу, неподвижно лежащего на соседней койке, выполненной в похожем дизайнерском стиле. Парень крепко спал, его дыхание было ровным, а безмятежное выражение на точеном лице говорило о полном ажуре в делах. Евагрин, чувствуя легкое головокружение, осторожно поднялся и двинулся к двери, не желая оставаться в томительной неизвестности. Ему очень хотелось знать, что случилось с их сопровождающим, его лодкой и где на этот раз Пашка оказался против своей воли. Провести ознакомительную экскурсию любопытному юристу помешала распахнувшаяся дверь, впустившая на порог негаданного гостя.
«Я приношу извинения за столь внезапное вторжение, но надеюсь, вы уже успели отдохнуть, - витиевато изрек вошедший и подкатился к Пашкиной койке. Назвать по-другому способы передвижения вежливого визитера было сложно, поскольку тот, обладая невысоким ростом, мог похвастаться совершенно круглым пухлым тельцем и румяной приветливой физиономией. Колобок был облачен в зеленую врачебную форму и имел при себе оранжевый чемоданчик. Пашка врачей не жаловал, но спорить с гостем постеснялся и послушно присел обратно.
«Как вы себя чувствуете? – все так же добродушно поинтересовался он, распахивая недра своего чемоданчика, - жалобы, пожелания, предложения?»
Пашка негромко усмехнулся и озвучил то, что очевидно желал услышать его гость.
«Не беспокойтесь, - отозвался он, - со мной все в полном порядке. вот только скажите, где я оказался и что произошло на побережье? И правда ли, что мир провалился в ад?»
Толстяк все так же добродушно усмехнулся и без доли сожаления качнул головой.
«Обязательно, мой друг, обязательно, все то, что вы называете миром, давно там заждались, - обтекаемо и непонятно изрек он и принялся колдовать над принесенной кладью. Пашка был уверен, что подвергнется сейчас стандартной процедуре осмотра, ему измеряют давление и, прослушав легкие, оставят в покое. Однако, он ошибся. Круглый доктор достал странного вида небольшой прибор и принялся устанавливать на Пашке тоненькие пластмассовые прямоугольники, подключенные проводами к монитору. Считав данные, доктор кивнул и повернулся к разбуженному Пашкиному соседу. Тот с видимым интересом рассматривал проводимые манипуляции и с явным пониманием покачивал головой, отмечая каждое врачебное действие.
«Ну-с, молодой человек, - обратился доктор к Симе, присаживаясь на край койки, - как вы себя чувствуете?»
И не дожидаясь, пока Сима примется перечислять основные пункты, жестом приказал тому скинуть куртку. Пашке было неинтересно наблюдать за скучными процедурами, тем более, они жест в жест повторяли только что завершившиеся. Сима терпеливо пялился на торчащие отовсюду провода, дожидаясь окончания сеанса. Доктор не стал задавать Симе привычных вопросов и, закончив процедуры, пригласил своего пациента следовать за ним. Очевидно, исследование выявило какие-то неполадки, решил про себя Пашка и внезапно почувствовал что-то вроде беспокойства. На протяжении долгих часов он бродил по тесному пространству комнатки, ожидая возвращения своего соседа и гася нарастающую тревогу. Евагрин никогда не считал себя слишком эмоциональным парнем, однако долгое отсутствие тощего приятеля рождало странные мысли. За время томительного ожидания Пашка успел изучить их новое жилище и пришел к мысли, что то, что он принял за гостиничный номер, больше напоминает обычную корабельную каюту, оснащенную всем необходимым для комфортного житья. За короткой рулонной шторой обнаружился иллюминатор, а пол под ногами едва заметно покачивался, что только подтверждало правильность выводов. Наконец, томительные ожидания закончились ощутимой возней возле двери, однако вместо очевидного Симы на пороге снова возник круглый доктор. На этот раз его добродушие исчезло, как по- волшебству, сменившись напряженным и крайне серьезным выражением круглой физиономии.
«Павел Викторович, - официально и торжественно обратился доктор к растерявшемуся правоведу. Евагрин не представлялся никому из тех, с кем его сводило провидение последние пару месяцев, поэтому немало удивился услышанному обращению, к слову, озвученному на правильном русском.
«Павел Викторович, - повторил доктор, не сдвигаясь с места, - расскажите мне об обстоятельствах знакомства с мистером Смирновым?»
«С мистером Смирновым? – инерционно пробормотал Пашка, припоминая, когда в санатории «Дубравушка» впервые объявился Серафим Филиппович. – мы вместе работали у Афанасия Феоктистовича, Серафим выполнял обязанности врача-физиотерапевта, а я работал юрисконсультом. Около недели назад Серафим погиб под завалами, и я не понимаю, какое сейчас это имеет отношение… впрочем, вы правы, у него наверняка остались какие-нибудь родственники, которые могли бы беспокоится о нем. Если, само собой, все они остались живы в этой преисподней.»
Вывалив на одном дыхании информацию, Пашка запоздало поразился осведомленности толстяка и неожиданно вспомнил Симино признание о нежелании больше играть по неведомым правилам. Возможно, сейчас Пашка выдал какую-то страшную Симину тайну, но тут же отмахнулся от позднего сожаления. Серафиму Филипповичу эти откровения были уже не опасны.
Доктор внимательно выслушал Евагрина и нетерпеливо махнул рукой, вкладывая в этот жест все сочувствие о погибшем Пашкином приятеле и коллеге.
«Я спрашиваю вас о Сэмюэле Смирнове, том парне, который сопровождал вас в развалинах. – уточнил он и нахмурился, - или вы скажете, что видите его впервые?»
Евагрин только качнул головой, совершенно отказываясь что-либо понимать. Сима упоминал, что его полное имя Сэмюэль, что он жил где-то в городе в небоскребе вместе с родителями и кем-то там еще, но это была вся информация, которой Пашка мог поделиться с толстяком эскулапом.
«Что он натворил? – с беспокойством уточнил Пашка, завершив озвучку новых данных. – и где он сейчас?»
Доктор внимательно оглядел своего невзрачного собеседника и снова заговорил, добавив в голос еще немного стальных оттенков.
«Повторяю свой вопрос, Павел Викторович, где именно вы увидели Сэмюэля в первый раз. – интонация и манера ведения диалогов никак не вязалось с добродушным обликом толстяка врачевателя. Пашка немного поудивлялся столь кардинальным переменам и поведал о подвале, куда привела его стремительно постаревшая красотка.
«Я уж подумал, что у меня появилась возможность принести миру пользу, - насмешливо вздохнул Пашка, наблюдая за заинтересованным круглым лицом, - Эмилия очень обстоятельно рассказала мне о своем желании возродить человеческую популяцию, минуя привычные способы. Мне показалось это интересным, ну и потом, оставаться одному в этом хаосе отчаянно не хотелось.»
«Эмилия?» – степень интереса доктора превысила все допустимые отметки, и Пашке пришлось рассказать все с самого начала, включая встречу с мистером Джейсоном. Рассказ получился немного несвязный, но доктор внимательно выслушал и попросил Евагрина больше никому ничего не рассказывать. После чего важно удалился.
С этого часа Пашку больше никто не беспокоил, на беседы не вызывал, да и в целом, про Евагрина забыли. До вечера он просидел в каюте, все еще прислушиваясь к шагам своего таинственного соседа, а когда на потолке вспыхнула неяркая одинокая лампочка, Пашка перестал ждать и отправился на давно отложенную экскурсию. За дверью его очередного жилища тянулся узкий темный коридор, скудно освещенный редкими встроенными светильниками. Других кают Евагрину не попадалось, вместо них вдоль коридора нависали темные стены. Добравшись до лестницы, Евагрин попал в довольно просторное помещение, очевидно исполнявшее роль корабельного салона. Оно, в отличие от мрачных коридоров, было отделано светлыми материалами, было обставлено широкими и низкими диванами, а в самой середине салона красовалось подобие барной стойки, выполненной в стиле хай-тек. Пашка не слишком разбирался в вопросах дизайна, но красоту оценил и побродив некоторое время по территории, даже присел на один из диванов.
«Какой странный корабль, - думал он, с интересом разглядывая интерьер, - мне казалось, что на такого рода посудины набирают многочисленную команду, которая обязана перевозить пассажиров. Однако ни пассажиров, ни команды мне до сих пор почему-то так и не встретилось»
Это обстоятельство немного напрягало осторожного правоведа. Скорей всего, и команда, и пассажиры сейчас тоже находятся где-то тут, и при желании могут объявиться сами. Однако прямо сейчас Павел Викторович вполне отчетливо ощущал себя вором, тайком проникшим на запретную территорию.
Результаты длительных блужданий наводили Пашку на грустные мысли. На всем корабельном пространстве не было никого, кто мог бы внятно ответить Пашке, куда подевался любознательный доктор, где сейчас обитает его новый знакомец Сима, куда держит путь этот корабль и еще на полтора десятка подобных вопросов. Пароход Летучим Голландцем летел над волнами, пугая своей необжитостью. К слову, прогулки по палубе тоже не внесли много ясности по причине наступившей ночи. Евагрин молча посмотрел на черное марево, мерно колышущееся за бортом, глубоко вздохнул и отправился к себе в каюту. Он очень боялся заблудиться в сплетении лестниц и коридоров, однако скоро прямо перед ним образовалась дверь его временного пристанища. Пашка еще надеялся, что там, внутри, его встретит его юный друг, однако каюта была пуста. Пашка мог бесконечное число раз перебирать в голове множество вопросов, на которые некому было дать внятный ответ, но решил не морочиться, и без затей завалился спать, сквозь сон вспоминая обоих своих Серафимов.
Утро Евагрина началось с отчетливого негромкого приветствия, прозвучавшего откуда-то сбоку.
«Доброе утро, Павел, - раздался знакомый голос, от звучания которого Пашкино сердце пропустило удар. Он распахнул глаза и уставился на соседнюю койку, откуда сдержанно улыбался ему потерянный Сима.
«Доброе утро, Сима, - в такт ему пробормотал Пашка и неловко приподнялся на узком ложе, - уже вернулся?»
Евагрину отчаянно не хотелось демонстрировать загадочному парню свою обеспокоенность, поэтому, добавив в голос еще немного безразличия, он добавил:
«Странный корабль, не находишь?»
Сима легко согласился с последним утверждением и принялся рассказывать соседу о своих приключениях, затянувшихся на целые сутки. Как выяснилось из его торопливого и малопонятного рассказа, место, куда они попали, вовсе не корабль, в привычном значении этого понятия.
«Это целый город, Паша, - сияя глазами, бормотал он, - ты и представить себе не можешь, насколько он огромен. Толстяк-доктор, так и не сказавший мне своего имени, вел меня час по каким-то закоулкам, чтобы оказаться в обычном врачебном кабинете. Не поверишь, Паша, там интерьеры, как в старой районной поликлинике, даже кушетка обтянута жесткой отвратительной клеенкой, а на столе торчат стеклянные колбы с образцами заборов крови. Я как будто на тридцать лет назад вернулся, когда меня из яслей таскали на сдачу крови из пальца.»
Пашка с интересом рассматривал своего собеседника и приходил к выводу, что странный здесь не только корабль, похожий на районную поликлинику. Сэмуэль, родившийся и выросший в душных небоскребах североамериканского континента никак не мог знать о клеенках и пробирках, тем более образца тридцатилетней давности. Однако мистер Смирнофф, нисколько не заботясь о явных нестыковках, продолжал трещать о непредсказуемых впечатлениях и загадочном докторе.
«Толстяк весь световой день продержал меня в какой-то барокамере, чем бы она ни была, и выяснил, что я подвержен дичайшим приступам клаустрофобии. Под занавес меня выкручивало во все стороны от этого приспособления, к тому же в нем было нестерпимо холодно. Я даже решил, что невнятный толстяк надумал меня заморозить в научных целях. Потом безымянный доктор повел меня в столовую. Паша, я знаю, как выглядят кафешки, рестораны и всякие забегаловки, но такое я видел впервые. Вот скажи мне, если это корабль, как ты утверждаешь, то откуда тут столько территорий? В той столовой можно было провести какой-нибудь бейсбольный матч, хоть я и ненавижу этот вид спорта. Доктор широким жестом разрешил мне сожрать все, на что ляжет мой глаз. Я не сторонник долго и плотно жрать, и кажется, придерживаюсь вопросов правильного питания, но тут я не устоял. Мой сопровождающий пичкал меня разносолами, при этом не сводя с меня глаз и делая какие-то заметки в планшете. Когда я выкатился из-за стола, едва переводя дыхание, он снова поволок меня в кабинет, видимо, уже другой, более современный, и начал снова приделывать ко мне какие-то штуки, о которых я тебе сказать ничего не могу. А потом я пришел сюда и лег спать.»
За все время недолгого знакомства с Симой, Евагрин впервые слышал такое длинное выступление в исполнении приятеля. Теперь манера излагать мысли, интонация и Сэмюэль в целом, мало напоминали Пашке погибшего коллегу. Он видел перед собой обычного парня, не слишком обремененного интеллектом, но общительного и довольно открытого. Возможно, аналогия с Серафимом пришла к Евагрину под влиянием эмоций, и сейчас решительно сдавала позиции. Пашка глубоко вздохнул и на всякий случай поинтересовался, не слышал ли мистер Сэмюэль о конечном маршруте их загадочного путешествия.
«Не, не слышал, - легко отозвался Сима и неловко замявшись, попросил не называть его мистером Сэмюэлем. – мне не слишком нравится это сочетание. С ним я чувствую себя кем-то чужим. Мое привычное имя мне нравится куда больше.»
Сима старался ничем не выражать своего замешательства, а уж тем более демонстрировать страх и тому подобные эмоции, но было очень заметно, что недавние события все же подкосили его неокрепшую почти подростковую психику. Он то и дело замирал, прислушиваясь и озираясь, и наотрез отказался вести голодного Евагрина в чудо-столовую. Теперь Пашка не рискнул оставить Сэмюэля одного, опасаясь новых экспериментов, и до полудня они проторчали в каюте, молча гадая, чем закончится их путешествие.
«Ты когда-нибудь был в России?» – утомившись слушать тишину, поинтересовался Евагрин. К тому же из его головы никак не желал исчезать рассказ Сэмюэля про районные поликлиники. Сима пожал плечами, с сожалением качнув головой.
«Моя семья была не слишком обеспечена, - неуверенно пробормотал он, - отцовских денег хватало только на поездки к океану. Но я много слышал про эту страну и думаю, что не отказался бы однажды побывать там. Правда, что там по улицам гуляют белые медведи?»
Пашка невесело усмехнулся, поражаясь ограниченности своего собеседника.
«Неправда, - отозвался он, не желая развивать тему. – пойдем обедать, Сима, вчера меня никто разносолами не пичкал, и я безумно хочу жрать, приятель.»
На этот раз летучий голландец не выглядел таким уж голландцем. Пашке повезло увидеть на палубе одного из членов экипажа, так во всяком случае подумалось Евагрину, когда они с Сэмюэлем натолкнулись на рослого парня, одетого в серо-синюю форму.
«Кто вы такие? – с легким изумлением и отчетливым акцентом глухо произнес парень, ничем не демонстрируя недовольства или других похожих эмоций, - кто разрешил вам болтаться тут без дела?»
Пашка шагнул немного вперед, оставляя Симу за спиной, и в красках рассказал суровому стражу о причинах их появления на суперсекретном объекте.
«Нас подобрали с материка помимо нашей воли, приятель, - немного фамильярно изрек он в заключение, - к тому же до сих пор не рассказали, чем знаменит этот лайнер.»
«Это не лайнер, - усмехнулся незнакомец, чудовищно коверкая английское произношение, - что это такое, вам знать без надобности. – и помолчав, добавил с видимым интересом, - Так это ты тот парень, Сэмюэль? Про тебя упоминал доктор сегодня утром. Здорово ты его озадачил, дружище.»
У Пашки появлялась уникальная возможность выяснить причины пристального интереса толстяка-врачевателя к Симиной скромной персоне почти из первых уст, однако в нем не вовремя заговорило чувство уязвленной гордости. Из-за своего мелкого роста и тощей комплекции Евагрину часто приходилось выслушивать разного рода насмешки и подначивания, поэтому просто на автомате он принял воинственную позу и надменно заявил нетактичному стражу:
«Полегче, приятель! И научись уже отличать взрослого мужика от сопливого подростка. Таинственный Сима стоит за моей спиной, приглядись внимательней!»
Однако тут же подавился собственными словами, поскольку, обернувшись, увидел мужика лет пятидесяти, высокого, сохранившего довольно подтянутую стройную фигуру и поразительное сходство с тощим подростком Сэмюэлем. Его правильное тонкое лицо было украшено сетью морщин, под глазами набрякли некрасивые мешки, а некогда густые светлые волосы заметно поредели и некрасиво топорщились теперь в разные стороны. Сима, очевидно, совершенно не замечал происходивших с ним перемен и продолжал с любопытством рассматривать необозримое водное пространство, расстилающееся за высоким леером.
Страж подозрительно оглядел обоих и, вытащив переговорное устройство, что-то быстро заговорил в шипящую трубку. Пашка потрясенно пялился на Симу, и перед его глазами возникали краткие эпизоды знакомства с красавицей Эмилией, а в голове звучали обрывки незавершенных диалогов с чокнутым Стивеном.
«Что с ними такое? – почти испуганно повторял про себя Пашка, пытаясь отыскать рациональное объяснение всему, чему стал свидетелем. Пока он подбирал наиболее правдоподобные версии, на палубу взлетели трое великанов и без затей скрутили их обоих.
«Что происходит? – негромко прохрипел Сима, наконец-то выныривая в реальность, - кто вы такие? Какое имеете право?»
Пашка вопросов задавать не стал, интуитивно понимая, что ответов он все равно не дождется. Ему уже мерещился сырой трюм, обитый железными листами и обнесенный толстыми решетками, где Пашка проведет свои последние дни. Сима перестал задавать вопросы тоже, очевидно смирившись со своей участью, и только недовольно дергался, пытаясь вырваться из захвата. Их путь лежал темными и широкими коридорами, слабо освещенными и пугающими, однако ничего не напоминало Пашке о предстоящей темнице. Наконец, их неразговорчивые конвоиры остановились возле одной из дверей и с некоей долей вежливости впихнули Симу и Пашку в довольно просторный и светлый кабинет, где их уже с нетерпением ожидали.
Глава 33.
Сима, повествуя о втором кабинете толстяка-доктора, явно пожалел красок, поскольку его невнятные рассказы нарисовали Пашке весьма скромные интерьеры. На деле же, кабинет, где их терпеливо дожидался толстяк, представлял собой симбиоз научной лаборатории и просторного пентхауса, оснащенного шикарным бассейном и террасой. Правда, роль террасы исполняла часть палубы, а бассейн больше напоминал открытый аквариум с единственной водоплавающей зверюшкой.
«Присаживайтесь, - без затей предложил хозяин всего этого добра, приветливо кивая круглой румяной рожей. – чувствуйте себя как дома. Итак, что вы расскажете мне сегодня, Сэмюэль?»
Безо всякого перехода обратился он к одному их своих гостей. Казалось, что очевидные перемены во внешности вчерашнего полуребенка никак не затронули холодное научное сердце добряка-врачевателя. Пашка мог только хлопать глазами, наблюдая, как его приятель совершенно по-мальчишечьи усаживается на предложенное кресло, бесцеремонно озираясь по сторонам и невежливо присвистывая.
«Вы ничего не говорили мне про крокодила, - вместо приветствия озвучил Сима и, разом став серьезным, продолжил более сдержано, - все, что вам хотелось знать обо мне, вы уже знаете, мистер Клочкофф. Ничего другого я сказать вам не могу, к своему сожалению. Родителей я не помню, но тут возможна некая психологическая травма или что-то в том же роде. А что касается моего детства и юности, то там ничего необыкновенного вы не найдете, доктор. Рос, рос и вырос. Ел, пил, спал.»
Сима явно кривлялся, расписывая свои детские года, но мистер Клочкофф, как назвал его внезапно повзрослевший парень, никак не реагировал на его нарочитые выпады.
«Как вы себя чувствуете, Сэмюэль? – дождавшись паузы, добросердечно поинтересовался доктор, - ни на что не жалуетесь? Никаких перемен в себе не замечаете, верно?»
Последняя ремарка здорово насторожила бунтаря-Симу. Он вопросительно уставился на Клочкова, прислушиваясь к собственным ощущениям и неуверенно протянул:
«Нормально чувствую, доктор. Ничего не болит. Но почему вы так настойчиво этим интересуетесь? Думаю, Павлу досталось не меньше моего, а то и побольше, поскольку выглядит он не слишком здоровым. Спросите его о чем-нибудь.»
Евагрину было приятно беспокойство малознакомого человека о своей персоне, однако в данную минуту тревоги толстяка Клочкова были более чем обоснованы. Сейчас, при ярком свете солнца, льющегося через широкое окно каюты-лаборатории, Пашка отлично видел набрякшие мешки под все еще яркими Симиными глазами, глубокую складку у тонких губ и множество других возрастных изменений, внезапно обрушившихся на Сэмюэля.
«Выходит, я не ошибся», - с сожалением подумал Пашка, наблюдая, как круглый доктор уводит Симу к непонятному аппарату, отдаленно напоминающему камеру для магнито-резонансной томографии. Пока Сима возился за ширмой, расправляясь с одеждой и готовясь улечься в странное устройство, господин Клочков терпеливо ждал, молча качая головой и не переставая что-то записывать в знакомый планшет. Запустив программу, доктор еще раз проверил работу аппарата и наконец обратился к своему второму гостю.
«Сэмюэль не был вашим другом, верно? – начал он вполголоса, странно хмуря при этом щекастую физиономию. – вы не знали его до начала прошлой недели, так? Расскажите мне о том подвале, где вы увидели его, Павел. Все, что помните, каждую деталь.»
Пашка не был впечатлен подвалом, ну разве только тем, что там все было приспособлено для мало-мальски сносного проживания. Ничего, что напомнило бы стороннему обывателю о какой-либо научной деятельности или врачебной практике, Павлу на глаза не попадалось, но то, что там что-то проводилось, было очевидно.
«Я не могу сказать, что наталкивает меня на эти мысли, просто на уровне интуиции я чувствую, что там что-то затевалось, - выдохнул Евагрин, в который раз пересказывая одно и то же. – скажите мне, что с Серафимом? Ну, то есть с Сэмюэлем?»
«Почему вы так упрямо называете его Серафимом? – тут же отреагировал Клочков, - тот, что погиб под завалами, был Серафим, так?»
Пашка неловко замялся, не желая показаться излишне сентиментальным, но от внимательного доктора не укрылось его замешательство.
«Так, почему?»
Способности Клочкова менять тональность поражали и настораживали, но Павел был уверен, что Серафиму Филипповичу не станет хуже, чем уже есть, если он расскажет о своих наблюдениях настырному доктору.
«Когда я впервые увидел Сэмюэля, там, в подвале, - начал Пашка, - я подумал, что передо мной мой погибший друг, настолько очевидным было сходство. Если бы не такая заметная разница в возрасте, я только бы порадовался возвращению Серафима Филипповича из небытия. Однако, Сэмюэль выглядел совершенным подростком, и это лишало надежды на чудеса. Он был слишком заторможенным, и я решил, что Сима находится под воздействием лекарств или сильно действующих препаратов. Там с этим не морочатся, это в порядке вещей. Ну, поэтому я просто дождался, пока его отпустит и забыл о том.»
«И больше вас ничего не насторожило в его поведении, Павел Викторович? – никак не мог успокоится Клочков, - вы так же видели в нем своего друга? Я хочу сказать, сходство не исчезло?»
Пашка покачал было головой и неожиданно вспомнил странные оговорки Симы о старых могильных плитах на пляже русского санатория, о районных поликлиниках и настойчивом пристрастии к русскому варианту своего имени.
«Он кажется мне странным, доктор, - обтекаемо произнес Павел, не зная, как донести до Клочкова свою неясную мысль, - наивным, открытым. Он не выглядит стопроцентным американцем, на мой взгляд. Они другие, тоже могут быть простыми, даже примитивными, но никогда – душевными. Сима не такой, от него исходит доброта, присущая только… понимаете, Серафим тоже был таким. За внешней надменностью скрывалось доброе сердце, хоть этого с первого раза и не поймешь. Они похожи не только внешне. Я не знаю, доктор, как это объяснить, может, я кажусь вам слишком эмоциональным, описывая приятеля, я и правда не успел с ним нормально подружиться, но я неплохо разбираюсь в людях. Профессия обязывает, знаете ли.»
Пашка совсем смутился и замолчал, отчаянно жалея, что вообще затронул тему душевных качеств.
«Вы правы, Павел, - спустя продолжительную паузу, негромко отозвался Клочков, оборачиваясь на едва заметно подрагивающий гудящий аппарат, - Сэмюэль не похож на остальных хотя бы тем, что его организм без каких-либо на то объективных причин стремительно стареет. При первом своем обследовании я заметил некоторые детали, указывающие на это. Я провел еще ряд анализов, которые, к слову, не выявили совершенно никаких отклонений. При очевидном здоровом организме идет сокрушительный и необратимый процесс возрастных изменений. Чем объяснить этот феномен, я не знаю, хоть отчаянно надеюсь добраться до нормальных человеческих условий прежде, чем Симу догонят неизбежные процессы. Мне бы хотелось, чтобы ученые изучили это явление более детально.»
В кабинете доктора было слишком комфортно, а слова, произносимые господином Клочковым, звучали так оптимистично, что Евагрин на минуту забыл о всемирной катастрофе, поглотившей все человечество. Он понимающе кивнул, оценивая серьезность проекта и не сдержал тяжкий вздох.
«Боюсь, что ваши намерения останутся только намерениями», - пробормотал он, рассматривая за широким окном нескончаемые водные просторы. Клочков странно поглядел на своего собеседника.
«Вы сомневаетесь в русских ученых? – улыбнулся он, - совершенно напрасно, мой дорогой друг, совершенно напрасно. Большинство великих научных открытий сделано именно ими, так почему же вы не допускаете мысли о возможности решить и эту задачку тоже?»
Пашка так долго мирился с мыслью о неминуемой гибели цивилизации, что, когда его с трудом налаженное принятие вновь подверглось испытанию в лице толстяка доктора, самообладание вышло из-под контроля, и Евагрин, не стесняясь в выражениях, донес до наивного собеседника новость о чудовищной катастрофе, о безвозвратно рухнувшем мире и о нецелесообразности проведения любого рода научных изысканий. После чего добавил еще несколько крепких выражений и наконец, замолчал, испытывая некоторую неловкость от своей несдержанности. Клочков на удивление спокойно воспринял Пашкины выпады и даже негромко рассмеялся, усаживая обратно в кресло разбушевавшегося гостя.
«Успокойтесь, Паша, - отечески проговорил он и легонько встряхнул того за плечо, - мне понятна ваша реакция, все же вы потеряли друга, земляка, я искренне вам сочувствую. А на ваш весьма эмоциональный вопрос о конечной точке нашего маршрута отвечу, что мы едем домой, в Россию. Катастрофа, к счастью, обошла ее стороной, Паша. Нас ждут, и надеюсь, мы скоро увидим своих родных. Спасательная экспедиция, отправленная к берегам североамериканского континента, по сути, оказалась бесполезной, зафиксировав только чудовищные последствия. Трехнедельные поиски выживших принесли весьма скромные результаты. Впрочем, она нашла вас, а это уже немало, Павел Викторович Евагрин.»
Полученная информация обрушилась на неподготовленного Пашку ледяной лавиной, вогнав его в эмоциональный ступор. На то, чтобы осознать услышанное, Евагрину потребовалось куда больше времени, чем рассчитывал добрый доктор Клочков, поэтому, чтобы вывести своего собеседника из коллапса, доктор нагрузил Пашку особым заданием.
«Присматривайте за Симой, - сухо и требовательно озвучил Клочков свою просьбу, - здесь у меня мало помощников, все они больше спасатели, сильные и смелые, но увы, ни на грош не разбирающиеся в медицине. Вы же знаете Симу немного дольше, поэтому, если заметите новые изменения в его поведении, речи, образе мыслей или передаче информации, немедленно сообщайте мне. От этого может зависеть его жизнь, Павел, вы меня поняли?»
Новые эксперименты с Симой и барокамерой, к счастью, не выявили новых изменений, кроме тех, что уже отразились на его безупречной внешности. Доктор, тщательно изучив данные, удовлетворенно кивнул, подтверждая собственные выводы, и отправил своих посетителей в столовую.
«Вам нужно восстановить силы, - глухо бормотнул он, снаряжая Симу в поход за харчами, - научные исследования очень энергоемкое занятие, требующее немалой компенсации.»
«Чего он привязался ко мне? – недовольно изрек Сэмюэль, когда они миновали большую часть темного коридора, - все его эти околодушевные беседы и медицинские опыты вызывают желание хорошенько засветить в сытую рожу, ты не находишь, Паша?»
При всем своем умении убеждать, Евагрин не сразу подобрал нужные фразы в ответ на столь категоричное заявление. Вместо тысячи слов он резво ухватил Симу за руку и поволок к корабельному салону, где в прошлый раз заметил висящее на стене зеркало. Сима послушно подпрыгивал по ступенькам, очевидно, предвкушая новое приключение.
«Вот почему Клочков обеспокоен твоим здоровьем», - торжественно объявил Евагрин, подталкивая своего спутника к ростовому зеркалу. Пашка приготовился отразить любую атаку эмоциональной Симиной реакции, вплоть до размазывания по морщинистым Симиным щекам слез отчаяния и безысходности. Однако к тому, что последовало дальше, Пашка оказался не готов.
«И почему же? – ровно проговорил Сима, с видимым интересом рассматривая в зеркале свое отражение. – что такого он нашел во мне? На мой взгляд, вполне заурядные данные. Я не понимаю, Паша.»
Пашка на всякий случай тоже заглянул в зеркало, но увидев там все ту же сморщенную рожицу своего невозмутимого приятеля, глубоко вздохнул и принялся доносить очевидное.
«Сима, ты говорил, что тебе недавно исполнилось восемнадцать, - начал Евагрин, чувствуя себя стопроцентным идиотом, - посмотри, разве ты не заметил, что за последние сутки с твоей рожей кое-что произошло? У восемнадцатилетних не бывает таких лиц, мне тридцать два, а я на твоем фоне выгляжу совершенным пацаном. Так не бывает, Сэмюэль.»
Сима очень внимательно выслушал Пашкину лекцию, послушно кивая в такт самым значимым выводам, и еще раз внимательно посмотрев на свое отражение, поспешил согласиться с каждым услышанным словом.
«Вероятно, так и есть, - говорил он, не отводя глаз от зеркала, - но я думаю, что это моя обычная внешность, я не нахожу в ней ничего странного.»
Как выяснилось из его невнятного бормотания, вопросы внешних данных никогда не были главными для Сэмюэля, он редко смотрелся в зеркало, и вообще считает данный разговор неуместным. На протяжении невнятного Симиного блеяния Пашка никак не мог отвязаться от мысли, что Сэмюэль безбожно врет, и что сегодня он увидел свое отражение первый раз в жизни.
«Ладно, приятель, - решил прервать научно-исследовательскую часть голодный Евагрин, - забудь. Пойдем посмотрим на чудо столовую, где готовят разные ништяки.»
Столовая и в самом деле производила впечатление стадиона, в том Сима не ошибся. Вдоль стены высились полки с образцами продуктов, а под ними на длинной стойке толпилось множество блюд, приготовленных из тех самых ингредиентов. Столовая не была похожа ни на одну из тех, что приходилось видеть Евагрину раньше.
«А вот творожной запеканки тут нет, - внезапно поведал Сима, начисто забывая про только что завершившийся диалог у корабельного зеркала. – я помню, в одной столовой, к слову, весьма и весьма симпатичной, готовили такую, я обычно набирал себе по три порции сразу, а девушка-продавец еще предлагала парного молока, которое можно было купить у нее во дворе. Жаль, что здесь такого не предлагают.»
Пашка во все глаза пялился на своего соседа по каюте и физически ощущал, как в его голове закипает мозг. Перед глазами пролетали эпизоды из его деятельности на посту юрисконсульта санатория «Дубравушка». Как-то раз, находясь в наиболее дружеском расположении духа, смурной коллега Серафим Филиппович предложил Пашке прошвырнуться до местного кафе с поэтическим названием «Дубовый лес». Там тоже на выбор посетителей было представлено некоторое количество готовых блюд, однако из всего их многообразия неразговорчивый Серафим набрал себе несколько тарелок с невнятным кулинарным шедевром, в котором Евагрин признал с детства ненавидимую творожную запеканку. От проведенной аналогии заболела голова и пропал аппетит, а Сэмюэль, как ни в чем не бывало, продолжал трындеть что-то о преимуществах сельской кухни и всякой подобной ерунде. В самом конце обеда Сима пожаловался на лютую усталость и отправился в каюту, спать.
Евагрин ненадолго замер, теряясь в принятии решений. Если внезапный сон Сэмюэля рассматривать, как что-то необычное, то следовало бы известить о том господина Клочкова. Но ведь спать после обеда всегда считалось нормальным. И что такого необычного надеялся разглядеть в Сэмюэле доктор Клочков, ставя перед Евагриным подобные задачи. Пашка был далек от медицины, и поэтому не знал, на что обращать внимание. Проанализировав все по третьему кругу, Евагрин мысленно послал Сэмюэля к черту и отправился на палубу, любоваться водными просторами. Только теперь до Пашки наконец, дошло, что совсем скоро он перестанет пялиться на осточертевший океан, на неясные очертания мутного континента, низвергнувшегося в ад, на все это забугорное великолепие, от которого сводило скулы. Пашка поклялся себе самой торжественной клятвой не покидать родные пенаты так долго, как только это возможно, а по возвращению устроится в самую неприметную контору без выездов и командировок. До самой темноты он проторчал на палубе, мысленно высчитывая время их путешествия и вспоминая слова доктора о таинственном заболевании Сэмюэля. Пашка больше склонялся к мысли о пагубном влиянии лекарств и наркотиков, которыми напичкали Симу и других обитателей лабораторного подвала неизвестно для каких целей. Возможно, таким образом неизвестные благодетели стремились облегчить им восприятие действительности и никакие эксперименты тут не при чем. Эмилия и Стивен тоже не стали краше от неведомых препаратов, а может, все они были подвержены редкой, но вполне существующей болезни, приводящей к раннему изнашиванию организма. Пашка никак не мог вспомнить мудреное название пугающего заболевания, и решил, что при первом же удобном случае поинтересуется о ней у доброго доктора Клочкова.
Случай повидаться с доктором представился сразу же после того, как Евагрин перешагнул порог своей каюты.
Сэмюэль, как и обещал, действительно отправился спать, но вот только очевидно, до каюты так и не дошел. Это была первая Пашкина мысль при взгляде на то, что сейчас лежало на узкой койке в их временном жилище. Вместо постаревшего, но все еще довольно привлекательного парня, Пашка увидел сухое скрюченное тело древнего старца, чья коричневая пятнистая кожа рваными ошметками свисала с хрупких искривленных костей. Некогда густые светлые волосы тонкой прозрачной паутиной оплетали сморщенный череп, на котором зияли черные впадины когда-то ослепительно синих глаз. Пашка словно под гипнозом пялился на открывшуюся картину, не в силах отвести от Сэмюэля туманный взор. Он был уверен, что это долго будет сниться ему в кошмарах, но продолжал зачем-то в деталях запоминать все то, что осталось от его недавнего приятеля. От внезапности происходящего Евагрин не сразу заметил, что все тесное пространство каюты заняла собой душная сладковатая вонь. Именно она привела в реальность обалдевшего правоведа и заставила со всех ног нестись к доброму доктору за помощью и поддержкой. То, что помощь Сэмюэлю без надобности, Евагрин сообразил на середине пути, придя к пониманию, что живые люди не могут издавать столько ароматов, да и вообще, выглядят по-другому.
«Как вы могли это допустить, Павел Викторович?! – принялся причитать Клочков, втиснувшись следом за Пашкой в тесную каюту, - я же вас просил не спускать глаз с Сэмюэля! Ничего доверить нельзя, честное слово!»
«Допустить что? - хотелось спросить Пашке, - не мог же я следовать за ним повсюду? А если бы необратимые перемены накрыли бы Сэмюэля в момент принятия им душа или посещения гальюна? Я тоже считался бы виноватым во всех грехах?»
Однако Пашка понимал, что горестные фразы относились большей частью к самому доктору. Именно ему не следовало бы отпускать Симу так надолго, раз уж перемены все равно наступили. Поэтому Пашка предусмотрительно молчал и только кивал отросшими кудрями, якобы соглашаясь с каждым словом. В подтверждение этих выводов доктор Клочков, наконец, перестал впустую сотрясать воздух и принял единственно правильное решение убрать разлагающийся труп из Пашкиной каюты.
«Помогите мне, Павел, - попросил он, заворачивая в простыню похудевшие останки, - и простите мне мою резкость, вы тут не при чем, разумеется. Пойдемте, отнесем Сэмюэля в лабораторию.»
Павел с готовностью ухватился за один край и вместе с доктором поволок горестную ношу по коридору. По дороге Евагрин заметил в себе странную эмоцию, вызванную потерей. При любых других похожих обстоятельствах обычно полагалось сожалеть, грустить, горевать или, на крайний случай, испытывать мистическую жуть от происходящего. Пашка испытывал необычайное чувство легкости и свободы, и никак не мог объяснить себе возникшую эйфорию. В присутствии Сэмюэля Евагрину было неловко и тесно, несмотря на душевность общения и очевидную открытость Симиного нрава. Сейчас оковы спали, и Евагрин свободно вздохнул, навсегда расставаясь с невнятным знакомцем.
Их скорбный путь завершился у дверей знакомого кабинета, где они полдня назад вели с доктором Клочковым душевные беседы.
«Я хочу сохранить то, что осталось, - вполголоса бормотал доктор, разоблачая останки и укладывая их в морозильную камеру, - все же интересный случай, редкий, почти единичный! Жаль все же, что нам не удалось довести Сэмюэля до большой земли в сохранности.»
Пашка сочувственно вздохнул и рискнул напомнить о болезни прогерии, чье название само собой всплыло в Пашкиной памяти. Клочков некоторое время внимательно изучал негаданного коллегу, обдумывая какую-то мысль, после чего жестом попросил следовать за ним. За внушительного вида аппаратом оказалась небольшая комната, скрытая раздвижной дверью. Там, на полках стеллажей были уложены бумажные носители, имеющие вид папок-скоросшивателей, вручную переплетенных листов, книг и альбомов разных форм и размеров. Протиснувшись между стеллажами, доктор потянул на себя одну из папок и продемонстрировал Пашке часть ее содержимого. В ней, в папке, были собраны файлы с фотографиями, очевидно иллюстрирующими разные медицинские случаи. Евагрин справедливо опасался, что сейчас станет одиноким слушателем какой-нибудь научной лекции, которыми так любят делится некоторые ученые люди. Однако доктор Клочков ничего такого делать не стал, вместо нудных объяснений он протянул Евагрину одну фотографию, на которой был изображен лежащий человек без одежды. Никаких внешних повреждений, ран или увечий на фото заметно не было, это был обычный пациент, правда, его лицо на фото попало не целиком, и Пашка не мог сказать, что когда-то знал этого человека.
«Это не прогерия, Павел Викторович, - пробормотал доктор, - хотя в ваших словах могла бы скрываться доля истины, но это не она. Что кажется вам необычным в этом фото?»
Фотография была сделана с непривычного ракурса, изображенный на фото выглядел физически развитым, здоровым и спортивно сложенным. Пашка когда-то посещал тренажеры и неплохо разбирался в разных нюансах. В меру раскаченные мышцы говорили за то, что человек занимался спортом не профессионально, но довольно регулярно, придерживался правильного питания и имел высокий рост. Это все, что мог выжать наблюдательный Евагрин из предложенной фотографии. Наудачу Пашка рискнул выдвинуть самый необычный аргумент, раз уж доктор просил отыскать необычное.
«Это труп?» – наугад поинтересовался Евагрин и вызвал невеселый смех доктора.
«Еще нет, - усмехнулся он, - а вы не такой наблюдательный, как мне показалось в нашу первую встречу. Неужели ничего не заметили? А ведь это самое простое и первое, что бросается в глаза. Посмотрите сюда.»
Пашка уставился на докторский палец, воткнувшийся в крепкий торс незнакомца и негромко выругался.
«Ага, - тут же отреагировал доктор, - заметили, наконец! Больше я не скажу вам ни слова, и без того я не в меру разоткровенничался с вами. Забудьте все это, Павел. Это в ваших же интересах. И еще. Оставайтесь-ка сегодня ночевать здесь. Кабинет большой, места хватит всем. К тому же вашей каюте необходима санобработка.»
Пашка не мог спорить с вескими аргументами, да и оставаться сейчас в одиночестве впечатлительному Евагрину не хотелось вовсе, пусть хоть доктор станет его компанией на некоторое время.
До рассвета он проворочался на диване, перебирая в голове страшные эпизоды минувшего дня. Павлу иногда казалось, что доктор сейчас растолкает его и, весело смеясь, поздравит себя с удачным розыгрышем, вытаскивая откуда-нибудь из-за спины живого и невредимого Сэмюэля. И сразу же следом в памяти возникали тщательные докторские манипуляции по идентификации останков, которые указывали на неутешительные выводы. Доктор вообще много чего знал и умел, и за его внешней простоватостью скрывался сильный характер и многие знания. Пашка был уверен, что, допуская к архивам постороннего, Клочков преследовал еще какие-то цели, кроме обычного досужего желания похвастаться наблюдениями, которые, к слову, здорово озадачили неискушенного Пашку. С каждым часом ему все сильнее хотелось оказаться за тысячу верст от непостижимого доктора, от спасательного корабля, от всего этого, и наконец-то увидеть свою съемную двушку с продавленным диваном и вечно пустым холодильником.
Глава 34.
Пашка потерял счет дням в этом нескончаемом путешествии. Доктор Клочков, при всем своем добродушии и общительности, больше не заводил с Евагриным щемящих бесед, ограничиваясь формальными приветствиями и обязательными пожеланиями доброго утра и спокойной ночи. При этом он ни на минуту не выпускал Павла из поля зрения. Где бы ни оказывался непоседливый правовед, обязательно поблизости обнаруживался и толстяк-доктор, ненавязчиво приветствуя Павла широкой улыбкой. Пашкины перемещения ничем не ограничивались, он мог беспрепятственно бродить по кораблю, иногда забредая на палубу и делая попытки завести дружескую беседу с вахтенным матросом. Тот к откровенностям не стремился тоже и отвечал Пашке протокольным кивком и сдержанной полуулыбкой. К началу третьей недели Евагрин пришел к пониманию, что если прямо сейчас не увидит какую-нибудь книжицу, не услышит фразу, включающую в себя больше пары слов, не расскажет кому-нибудь о своих бесконечных размышлениях, то неминуемо распрощается с рассудком. Сейчас он отчаянно жалел, что игнорировал своего таинственного приятеля, не поддерживал с ним диалоги и не выяснил историю его происхождения. Впрочем, вряд ли Сэмюэль рассказал бы ему больше, чем успел рассказать. Доктор никогда больше не возвращался к теме таинственной смерти Сэмюэля и старательно делал вид, что такого пациента в его практике не существовало вовсе.
В начале четвертой недели на горизонте показались очертания берегов. Сначала Евагрин долго приглядывался к смутным силуэтам, списывая видения на зрительные галлюцинации, пока наконец не рассмотрел зеленые холмы, сплошь утыканные ослепительно-белыми точками. Вахтенный матрос впервые за почти месяц показательного молчания с довольной усмешкой рискнул назвать приблизительную дату прибытия в первый порт.
«Первый порт? – не смог скрыть разочарования замаявшийся Евагрин, - значит, их несколько? И что это значит?»
Немногословный моряк на время отрекся от обета тишины и обстоятельно рассказал о правилах долгих переходов, о заправке топливом и пресной водой, о закрытии границ и других нормах. Очевидно, грозному стражу самому осточертело вынужденное молчание. Пашка слушал родную речь и верил, и не верил в негаданную удачу. Все это время он необоснованно считал, что за углом его ждет очередная подстава, что добряк-доктор обманул его, и что этот океанский круиз продлиться до второго пришествия и конца времен.
Спустя неделю чудовищных размеров корабль, названия которому Пашка так и не узнал, медленно и торжественно вошел в последний порт, тяжело вздохнул и плавно остановился у белого причала. Корабль никто не встречал, журналисты и репортеры не лезли с микрофонами и камерами, стремясь запечатлеть важность момента, толпы волнующихся родственников и друзей тоже отсутствовали, и Пашка ощутил легкое разочарование. Выбравшись на берег, он огляделся, на всякий случай отыскивая повреждения и разрушения, и не найдя ничего похожего, неожиданно для самого себя поклонился в пояс родной земле. Сказать по правде, надежда на встречу превратилась в твердую уверенность только пару минут назад, когда под ногами ощутилась твердь асфальтового покрытия.
Когда эйфория от возвращения немного поутихла, Евагрин неожиданно понял, что до окраины столицы к своей съемной двушке ему придется добираться летящим шагом, поскольку ни денег, ни документов при нем не осталось. После этого понимания о себе напомнила следующая проблема - проблема восстановления гражданского статуса, сменившаяся вопросами поисков работы, и разом погрустневший Пашка наконец-то понял, что все позади, а страшная катастрофа, свидетелем которой он стал, теперь виделась ему далекой и ненастоящей. Его раздумья были прерваны появлением рослого мужика, одетого в деловой костюм, с вежливой приветливостью интересующегося метрическими данными измотанного правоведа.
«Павел Викторович, прошу вас пройти со мной», - любезно, но категорично объявил тип и зашагал к припаркованной у тротуара машине.
Павел Викторович тяжко вздохнул и нехотя поплелся следом, гадая про себя о причинах настойчивого интереса. Тип молчал всю дорогу, изредка бросая на Евагрина настороженные взгляды. Когда до конечной точки их маршрута оставались считанные метры, он неожиданно оживился и весьма своевременно поздравил Пашку с счастливым возвращением.
«Мы не задержим вас больше, чем это необходимо, - уверил он, вытаскивая правоведа на белый свет, - мы прекрасно понимаем степень ответственности и необходимости данной беседы.»
Необходимая беседа предполагалась проводиться в неприметном кабинете одноэтажного серого здания, о целевом назначении которого Пашке оставалось только догадываться. Здание выглядело внушительно, выгодно отличаясь от остальных построек, теснившихся по соседству. Тип представился Константином Степановичем и предложил Пашке присесть в глубокое кожаное кресло.
«Где вы работаете, Павел Викторович? – без затей начал Константин Степанович, раскрывая кожаную папку, лежащую на столе. Пашка прекрасно понимал, что все вопросы простая формальность, и что важный тип и без него все прекрасно знает. И тем не менее он рассказал о своей должности в санатории «Дубравушка» и о решении покинуть это выгодное место.
«Так что, можно сказать, я нигде не работаю, Константин Степанович», - заключил Пашка и приготовился к следующему вопросу. Возможно, любознательный тип поинтересуется его семейным положением, а что еще вероятнее, спросит о причинах поездки и подробностях катаклизма, свидетелем которого так неосторожно оказался ныне безработный правовед. Однако интерес важного господина к Пашкиной персоне на том иссяк и переключился в иные сферы.
«Расскажите мне о Серафиме Филипповиче Мажникове, наверняка больше известном вам как Серафиме Смирнове, - неожиданно попросил Константин Степанович и приготовился фиксировать ответы.
«Я мало что могу о нем рассказать, - осторожно начал Пашка, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично, а разогнавшееся сердце не так громко колотилось о ребра, - он был врачом-физиотерапевтом в санатории, мы мало общались. Он, кажется, не женат, исполнительный и аккуратный. Это все.»
«Это не все, Павел Викторович, - поправил важный тип, - расскажите мне о командировке, ведь вы в курсе, что Серафим Филиппович ездил в Нью-Йорк и занимал с вами один номер в гостинице? Или это вам неизвестно?»
«Ему велено было передать документы нашему инвестору, - пробормотал Пашка, отчаянно надеясь, что памяти Серафима это ничем повредить не сможет, - во всяком случае, Афанасий Феоктистович, мой бывший босс, называл его именно так. Серафим пару раз виделся с Джинжиром, но о чем они разговаривали, мне не рассказывал. Потом случилась землетрясение, наша гостиница рухнула, впрочем, там все рухнуло, мы с Серафимом спаслись, но после, укрывшись в подвале, Серафим не успел выбраться, его засыпало землей, это произошло все на моих глазах, он погиб, к тому же он был ранен, его рука и до этого вызывала опасения, не думаю, что он смог бы выбраться, даже если бы и захотел.»
От волнения Пашка молотил языком, не слишком заботясь о правдоподобности сюжета, однако тип внимательно выслушал, записал каждое Пашкино слово и уточнил:
«А он не хотел выбираться, так? Судя по вашим словам, он желал остаться под завалами?»
Пашка изумленно уставился на непонятливого типа и только махнул рукой.
«Мы и вовсе не надеялись выбраться с того чертового материка, - вздохнул он, - Серафим был совсем плох, его нелеченая рука давала о себе знать, у него начиналась лихорадка, вряд ли он протянул бы долго. Джейсон тоже не стремился помогать, хотя и пел, не замолкая, о гуманизме и прочих красивых понятиях.»
«После гибели Серафима Филипповича вы все же сумели добраться до дома, я этому очень рад, разумеется. Спасибо вам за откровенность, вам действительно пора отдыхать, Павел Викторович. Мы вызовем вас при необходимости, всего доброго.»
До дома Пашка доехал на такси, любезно оплаченном странной конторой. Оказавшись в родных стенах, он, не раздеваясь, рухнул на неразобранную кровать и продрых до заката следующего дня, во сне отмахиваясь от настойчивых ласк Эмилии, представленной в своей последней, состарившейся версии.
После пробуждения Евагрин искренне порадовался тому, что его воображение не подбросило ему другие сюжеты и не явило чарующий образ последних минут почившего Сэмюэля. Пашка так и не понял, кем был тот странный парень, и в целом старательно гнал из головы события прошлых месяцев. У него это несомненно бы получилось гораздо быстрее, если бы не настойчивые приглашения от различных реабилитационных центров и частных психологов, от души стремящихся вернуть гармонию в мятежную Пашкину душу. Ради любопытства Павел Викторович посетил пару сеансов групповой и индивидуальной терапии, и пришел к выводу, что процедура восстановления юридического статуса достигнет цели в разы быстрее. Документы, доступ к денежным средствам и прочие документальные формальности получилось оформить за пару недель, а вот с поиском работы возникали сложности. Иногда к Пашке заглядывала робкая мысль о возвращении в стан Афанасия Феоктистовича, однако он стоически прогонял идею, продолжая рыться в объявлениях. В дни полного профессионального затишья в Пашкину голову наползали картины рушащихся зданий, в ушах стоял устрашающий гул и грохот, а перед глазами неизменно возникало небритое уставшее лицо погибшего приятеля Серафима Мажникова. Как ни пытался Евагрин откреститься от навязчивых сожалений, как ни убеждал себя в невозможности спасти несчастного Серафима, совесть настойчиво заявляла о себе и мешала обрести радость бытия. Чем дальше становились страшные события, тем сильнее толкалась в сердце невнятная тоска. Наконец, устав отбиваться от приступов ностальгии, Евагрин принял решение отыскать Симиных родственников и рассказать им о трагедии лично. Возможно, они и без него давно все уже узнали из официальных источников, но Пашке казалось, что живое общение разбавит сожаление и вернет ему душевный покой.
С чего начинать поиски Симиной родни Евагрин не мог представить даже приблизительно. Единственным источником информации, который пришел на ум растерявшемуся правоведу, мог считаться невнятный тип в деловом костюме, так любезно выспрашивающий Пашку о господине Мажникове в день счастливого возвращения на родину. Пересекаться с таинственным типом Евагрину отчаянно не хотелось, к тому же он не до конца был уверен в принадлежности важного господина к государственным структурам. В тот день Пашка настолько вымотался от событий, что даже не поинтересовался, кем на самом деле был тот человек и для чего с такой настойчивостью интересовался бывшим его коллегой. Тип в костюме мог оказаться кем угодно, но других вариантов поиска Павел не придумал. Обладая фотографической памятью, Евагрин без труда отыскал улицу, где состоялось странное свидание, но вот невысокое серое здание растворилось словно по волшебству. Пашка бесконечно долго бродил среди дворов, домов и деревьев, пытаясь воссоздать утраченное хотя бы в памяти. По всему выходило, что дом был, имел широкое крыльцо и добротный навес, и наверняка, выгодно отличался от множества типовых построек. Однако прямо сейчас ничего такого на глаза не попадалось, и Павел, потратив на поиски полдня, медленно побрел обратно. Все дорогу он пытался сосредоточиться на более актуальной проблеме поиска нового источника доходов, однако память то и дело подбрасывала сюжеты, возвращающие к событиям двухмесячной давности. Пашка по привычке старался держаться на расстоянии от высотных зданий и выбирал для себя наиболее открытые участки пути. Так, петляя по городу и пугливо обходя по дуге типовые застройки, Евагрин оказался во дворе дома, показавшегося смутно ему знакомым. Ноги сами притащили его к одному из подъездов и решительно повели дальше, в темноту просторного парадного. Пашка послушно поднялся на первый пролет и внезапно понял, что три месяца назад уже был здесь, по просьбе Афанасия Феоктистовича навещая господина Мажникова.
«Вот черт! – негромко выругался Евагрин, понимая, что упомянутый господин теперь надолго поселился в его мозгах, - что за наваждение этот Мажников!»
Пашка продолжал ползти по сбитым ступенькам, искренне не понимая, что именно забыл он в съемной Симиной квартире, наверняка сейчас пустующей. Когда до двери оставалась пара пролетов, Евагрин придумал для себя цель, решив поспрашивать соседей на предмет наличия у бывшего квартиранта родственников и друзей. На этом Пашкина миссия могла бы считаться завершенной и вполне заслуживала жирной категоричной точки. Однако подойдя к знакомой двери, Пашка понял, что о точках думать еще рано. Простая железная дверь была приоткрыта, а из глубины квартиры доносились приглушенные быстрые шаги. Вполне возможно, что шаги эти принадлежали хозяевам или новым постояльцам, однако Евагрин, повинуясь порыву, для чего-то приоткрыл створку и втиснулся в полутемную прихожую. Шаги замерли, словно раздумывая, и неожиданно направились в сторону незваного гостя. У Евагрина было меньше минуты, чтобы придумать правдоподобное объяснение своего появления на чужом пороге, но оно не пригодилось, поскольку дверь гостиной распахнулась и, возникшая в проеме высокая фигура знакомым Симиным голосом обыденно произнесла:
«Какого черта вы вламываетесь без приглашения, приятель? И что вы забыли здесь?»
От неожиданности Пашка только и смог молча кивнуть, неизвестно с чем соглашаясь, и потрясенно уставиться на бывшего коллегу, оплаканного и похороненного больше двух месяцев назад.
«Что за …? - нецензурно думал Евагрин, не сводя глаз с воскресшего Серафима Филипповича, - это, действительно, Серафим, или я теперь в каждом встречном буду видеть этого чертового Мажникова? Но на этот раз я готов отрезать себе руку, если передо мной не мой почивший знакомец»
Хозяин квартиры продолжал терпеливо ждать от незваного гостя объяснения причин визита, и Пашке ничего не оставалось делать, кроме как глупо пробормотать:
«Приветствую, Серафим. Рад видеть тебя, дружище!»
Наконец, хозяин отмер и невесело засмеялся.
«Меня зовут Степан, - глухо проговорил он, наблюдая за стремительно бледнеющей рожей Евагрина, - я его брат. К сожалению, Серафим больше никогда не переступит порог этого жилища. И никакого не переступит. Два месяца назад мой брат погиб в результате природной катастрофы, вызванной какой-то там мудреной причиной. Мне говорили, но я не слишком запоминал. Это случилось в период его зарубежной командировки, возможно, вы слышали, на американском континенте развезлась земля и поглотила все, утянув в преисподнюю все сущее. Я бы мог долго развивать эту тему, и даже сказал бы пару слов о заслуженной каре, возмездии и прочем, что касается этой проклятой людьми и Богом земли, если бы там по несчастливой случайности не оказался мой брат-близнец. Поэтому, я не слишком желаю обсуждать все это, вы меня понимаете?»
Павел Викторович не понимал ровным счетом ничего. Нет, разумеется, ему было очень хорошо знакомы природные катаклизмы, низвергнувшие в ад целый материк, а также он слышал о таком физиологическом явлении, как близнецы. Однако ему казалась странной та показная театральность, с которой Степан говорил о Серафиме. К тому же Пашке хотелось навсегда забыть про доктора-физиотерапевта и больше не испытывать свою психику, встречая его повсюду в разных видах и проявлениях.
«Проходите, - вдруг вспомнил о хороших манерах Степан Филиппович, - и все-таки, расскажите мне, кто вы такой?»
Пашка стянул в прихожей кроссовки, пригладил рукой отросшие волосы и последовал за Степаном в пустую гостиную. Горюющий брат уже успел вывезти все Симины вещи, и теперь основным украшением интерьера служил толстый слой пыли и одинокая коробка, наполненная бытовым мусором. Гостеприимство немногословного близнеца закончилось, он неторопливо подошел к незашторенному окну и надолго замолчал, потеряв к Евагрину интерес. Пашка в замешательстве топтался в дверях, отчаянно жалея, что согласился на разговор, но еще больше о том, что разулся. Наплевав на приличия, он вернулся в прихожую и натянул кроссовки обратно.
«Не уходите, - не оборачиваясь попросил Степан, вызвав у Евагрина необъяснимую эмоцию, - мы не поговорили даже. Приношу извинения за неподходящую обстановку, но другой нет. Серафим был невзыскательным в вопросах комфорта, все, что ему было нужно, это плотные шторы на окнах, диван и его формулы. Он любил копаться с реактивами, фиксируя полученные результаты прямо в телефон. Правда иногда мог воспользоваться ноутбуком. Он казался мне странным, его не интересовали публичные признания и гонорары, хотя от денег он никогда не отказывался. Серафим мог сделать карьеру ученого, не выходя из комнаты, создавая препараты и снадобья, прославившие бы его в веках. Я всегда смеялся над его увлечениями, считая их глупостью и пустым времяпровождением, поскольку это было непродуктивно.»
Слова Степана звучали правильно и уместно, однако в них отчетливо слышалась фальшь и некая снисходительность. Будто бы брат-близнец Сима был несмышленым младенцем, вздумавшим удивить взрослых простеньким фокусом. Евагрин не услышал в словах Степана сожаления и боли потери и поэтому рискнул завершить беседу.
«Мне очень жаль, что Серафим погиб. За то время, что было нам отпущено для общения, я не заметил в нем научных основ, но он показался мне душевным парнем, - пробормотал Пашка, не зная, что принято говорить в таких случаях, - вы меня извините, Степан, я пойду, еще раз примите мои соболезнования.»
«Вы его друг? – проигнорировав Пашкины слова, вновь озвучился Степан Филиппович, - если да, то меня это немного удивляет, если честно. Серафим был не из тех, кто обзаводится друзьями. Для этого он слишком самодостаточен. Но я рад, что у него появился хотя бы один. Душевно, искренне рад. Вы торопитесь?»
Внезапно перевел тему пафосный Степан, и Пашка, не успев придумать себе неотложное занятие, честно помотал головой, идя в отказ.
«Тогда составьте мне компанию», - усмехаясь, попросил господин Мажников, и, не дожидаясь ответа, поволок Евагрина на улицу.
Глава 35.
Пашка совершенно напрасно напрягал свою буйную фантазию, строя предположения, куда решил отвезти его безутешный брат-близнец. Из уважения к Степиному горю и к памяти Серафима Евагрин вопросов не задавал, пытаясь самостоятельно придумать цель поездки. Пока они тряслись в душной маршрутке, единственным правдоподобным вариантом оставалось какое-нибудь кафе, где Степан закажет выпивку и закуску, и, произнеся проникновенную речь, помянет близнеца-брата в компании его единственного друга. На протяжении всего пути таинственный Степан сохранял примерное молчание и только глубоко вздыхал, проникновенно глядя в окно на заходящее солнце. Когда маршрутка сменилась другой маршруткой, а непостижимый Степа продолжал молчать, Евагрин не выдержал и рискнул нарушить обет безмолвия.
«Куда мы едем, Степан? – с долей интереса озвучил он главный вопрос, - несмотря на наличие у меня свободного времени, я все же занятой человек и не намерен раскатывать по городу как подросток, прыгая с маршрутки на маршрутку.»
«Потерпите еще немного, - усмехаясь, пробормотал Степан, - ничего криминального, поверьте. Через пару часов вы будете свободны, как ветер.»
И подтверждая собственные слова, Степан остановил их очередной транспорт возле неприметной церквушки.
«Этого только не хватало, - с неудовольствием подумал Пашка, щурясь на золотые купола, - не верю я во все это, никогда не верил, и сейчас не собираюсь.»
Степан миновал красивые резные ворота, пересек маленький сквер, и только тут Евагрин наконец, сообразил, куда именно так сложно вез его Степан. Это был самый очевидный и почему-то ни разу не возникший в Пашкиной голове вариант. В самом краю парка Евагрин рассмотрел кованые ворота городского кладбища, в это время суток освещенного золотистыми лучами уходящего солнца. Павел покосился на своего спутника и внезапно подумал, что был в корне не прав, посчитав Степана пафосным и бездушным. Скорее всего, по-другому тот просто не умел выразить скорбь по погибшему близнецу, а в лице Пашки действительно увидел Симиного друга и закономерно решил показать ему последний приют приятеля. Они долго шли по узкой аллейке мимо невысоких надгробий, и Пашку накрывала необъяснимая жалость к малознакомому Серафиму. Они не успели стать добрыми друзьями, закрытый Симин характер и скромность нрава не позволили тому проявить себя в достаточной степени, для того, чтобы занять в сердце укромный уголок. Однако это не мешало Евагрину испытывать сожаление и грусть. Асфальтированная дорожка привела их в самую дальнюю часть кладбища, где среди множества подобных приютился и Симин невысокий памятник из черного гранита.
«Мне не вернули его тело, - глухо пробормотал Степан, механически смахивая с надгробия сухие листья, - сказали, что скорей всего, он остался в завалах под обломками. Но они нашли надежного свидетеля, который подтвердил факт его гибели, и этим решили ограничиться. Но я им верю, в тот день я почему-то увидел его во сне, а я не часто вижу сны. Серафим так и не сказал мне про эту командировку, мы виделись редко, чаще перезванивались. Теперь я буду жалеть об этом до конца времен, но ничего уже не поделаешь. Скажите, у вас есть братья? Если да, то проводите с ними как можно больше времени, никто не скажет, в какой момент все оборвется.»
Степан еще раз провел ладонью по холодному граниту и, развернувшись, зашагал обратно, оставляя Павла одного. По мере того, как его подтянутая фигура растворялась в тишине кладбища, к Пашке приходило понимание, кем мог быть этот надежный свидетель, и вместе с этим в памяти воскресал давний разговор с важным типом в деловом костюме. Очевидно, они искали Серафима по просьбе его близнеца, а отыскав Евагрина, решили остановиться на простом опросе. Впрочем, это были только догадки, не подтвержденные фактами. Пашка постоял еще немного, глядя на пустую могилу, после чего коротко кивнув, зашагал к остановке.
У Павла Евагрина не было братьев, как, впрочем, и остальной родни, поэтому советы Степана Филипповича оставались для него не актуальными. Но только что завершившаяся встреча и недавние диалоги всколыхнули в Пашкиной душе щемящие эмоции, и он принялся вспоминать всех своих близких и тех, кого мог назвать своими друзьями. Из недлинного списка Пашка отдельным пунктом выделил толстяка Квадропупса, в миру Тимофея Звягинцева, давнего своего приятеля, и странную девушку Дорофею, однажды едва не ставшую его женой.
Лет пять назад, в самом начале своей юридической карьеры Павел Викторович отчаянно искал работу, соглашаясь на любые подработки и проводя частные консультации на дому. Чтобы привлечь побольше аудитории, Евагрин при активном участии одного знакомого программиста создал себе сайт, на котором планировал принимать заявки от нуждающихся в решении правовых вопросов граждан. Дело выруливало на гладкие рельсы, и деятельный юрист начал задумываться об открытии собственного офиса. Клиенты не торопились радовать Пашку своим интересом, и долгое время графа заявок оставалась девственно чиста, пока однажды на имя Евагрина не пришло уведомление о первом серьезном клиенте. Цель визита обозначена не была, но была внесена солидная предоплата, чему Евагрин долго не мог поверить. Воодушевившись успехом, Пашка пригладил волосы, натянул свежую рубашку и принялся ожидать важного посетителя. Им оказалась весьма своеобразная барышня, до самых бровей замотанная в темные монашеские одеяния. Визитерша робко толклась на пороге Пашкиной квартиры, близоруко щуря ненакрашенные блеклые глазки и нервно сминая в тоненьких пальцах небольшой матерчатый узелок. Пашка впустил паломницу в прихожую и предложил располагаться, чувствовать себя как дома и озвучить уже цель визита. Барышня протиснулась в Пашкину гостиную, присела на край глубокого кожаного кресла и, несколько раз оглянувшись на приоткрытую гостиную дверь, едва разборчиво пробормотала:
«Простите мне мое вторжение, матушка Яна, но мне бы грядущее узнать, если вам не трудно. Я вот вам оплату принесла, как вы просили, все свое, домашнее, деревенское.»
И барышня принялась разворачивать принесенный узелок, из которого весело посыпались на пол огромные гусиные яйца, а следом за ними важно выкатился круг сизого домашнего сыра. Яйца оказались вареные, большого ущерба интерьеру не нанесли и немного отвлекли Евагрина от тягостных раздумий. Он раньше никогда не пересекался с сумасшедшими, и поэтому не имел даже гипотез, как безболезненно выставить за порог странную гостью.
Барышня, немного освоившись в незнакомой обстановке, уже более уверенно защебетала о своей нелегкой жизни на подмосковной даче, о таинственных ночных шорохах и стуках и о явившемся накануне сновидении. Пашка во все глаза пялился на гостью, и, с трудом вклинившись в короткую паузу, быстро проговорил:
«Вы ошиблись, любезная. Матушкой Яной я быть не могу, и о грядущем мне вам сказать нечего, поскольку в мою компетенцию входит решение разных правовых вопросов. Вот если, к примеру, вам необходимо оформить акт купли-продажи, или вам требуется содействие в проведении деловых переговоров, а может вы хотите вступить в право собственности, то милости прошу в мою скромную обитель. Впрочем, я знаю, чего вы хотите. Но в том помочь ничем не могу.»
«Вы не всевидящая прорицательница Яна? – тихо и разочарованно пробормотала барышня, поднимая покрасневшие глаза на невысокую подтянутую Пашкину фигурку. – и не гадаете на костях? Не предсказываете будущее? Но для чего вы тогда разместили на сайте информацию о проведении платных консультаций?»
Как выяснилось несколько минут спустя, пройдоха программист на каком-то мистическом сайте оставил Пашкины координаты, обозвав его потомственной ведьмой. Вышло это, несомненно, непреднамеренно, но с той самой минуты мнительный Евагрин прекратил всякую потустороннюю деятельность, уничтожив сайт и впоследствии набив рожу невнимательному айтишнику.
Несостоявшаяся Пашкина клиентка долго извинялась за причиненные страдания и отнятое время, не забывая при этом доверительно лапать не в меру терпеливого юриста, выражая тем самым высшую степень признательности. Кое-как Евагрин выставил посетительницу за дверь и счастливо про нее забыл. Ровно до наступления следующего вечера, когда настырная дамочка вновь объявилась на его пороге. На этот раз в качестве извинений ею были предложены разные домашние разносолы, и вечно голодный Евагрин не устоял. До наступления первых сумерек они просидели с Дорофеей на кухне, вяло мусоля разные мистические сюжеты. Ну, справедливости ради, Дорофея, почуяв благодарного слушателя, весьма красноречиво знакомила необразованного в вопросах эзотерики Павла с разными потусторонними штуками. И даже сама предсказала ему будущее.
«Ты, Пашенька, последние деньки по земле ходишь, - ласково пропела она, и, заметив скривившуюся рожу своего слушателя, тотчас поправилась, - я хочу сказать, в одиночестве. На твоем пороге счастье стоит, а ты его и не замечаешь!»
Очевидно, в счастье, маячившим у дверей, Дорофея видела свою невзрачную персону, поскольку с того вечера взяла себе за правило появляться у Пашки ежедневно. Приходила она не с пустыми руками, каждый раз радуя одинокого мужика домашней жратвой, взамен получая от всезнающего Пашки множество дельных советов по ведению расчетной документации, поскольку частая гостья, как выяснилось, думала открыть свое дело. Дорофея оказалась весьма начитанной дамочкой, с ней было интересно поддерживать разговор, а Пашка иногда любил поболтать за жизнь.
«Вот если бы она одевалась не так стремно, - тоскливо думал Пашка, бросая редкие незаинтересованные взгляды на темные Дорофеины облачения, - и немного бы набросала какой-нибудь там косметики на лицо, то выглядела бы вполне привлекательно. И что за манера строить из себя великую провидицу?»
Дружеские посиделки не напрягали Павла Викторовича и даже вносили в его жизнь некое разнообразие. Так было до одного ненастного вечера, когда Дорофея засиделась в гостях до наступления глубокой ночи. Евагрину было неудобно выставлять за дверь хрупкую барышню, и он предложил ей остаться у него на ночь. Он разместил Дорофею в своей спальне, а сам улегся на гостином диване, мгновенно проваливаясь в сон.
Утром его навестил Квадропупс, случайно оказавшийся в Пашкиных краях и решивший возобновить дружеское общение.
«Эх, как поперло! – думал Пашка, наблюдая за обстоятельными приготовлениями толстого Звягинцева к долгой дружеской беседе, - жил себе один, никого не трогал, и тут на тебе! Столько друзей сразу!»
«Доброе утро, Пашенька! – раздалось из двери и помешало Звягинцеву развить долгую речь о необходимости поддержания тесного межличностного контакта. – как спалось, дорогой?»
Квадропупс захлопнул приготовленную к спичу пасть и изумленно уставился на друга детства, свято чтившего холостяцкие законы и безграничную свободу.
«Дружище! – прогудел он, растягивая толстую рожу в приветливой улыбке, - ну, молоток! И молчал! Познакомь меня с прелестным созданием!»
Пока Пашка подбирал подходящие случаю слова, Дорофея представилась сама, смело обозвав себя законной Пашкиной супругой и предложила раннему гостю разделить с ними скромный семейный завтрак. Квадропупс тактично отказался, извинился и выкатился прочь, по дороге то и дело подмигивая приятелю. Впрочем, это могло оказаться нервным тиком.
«Завязывай, Дорофея, что за шутки? – укоризненно попенял барышне Евагрин, - Тимон мне друг, не стоило шокировать его ложными фактами.»
Незамысловатая фраза вызвала у Дорофеи море эмоций, среди которых Пашка заметил лютую обиду.
«Ты часто будешь вспоминать эти шутки, Пашенька! А придет время, вспомнишь и обо мне, мой дорогой! Потому что больше тебе вспоминать будет не о ком!» – слезливо заявила странная барышня и резво растворилась в пространстве, забыв забрать свои судки и коробки.
Тогда Павел Викторович только неопределенно хмыкнул, тупо пялясь вслед непостижимой Дорофее. А спустя пять лет действительно частенько стал вспоминать ее гневные слова. Все девушки, с которыми веселый и довольно привлекательный парень пытался завязать отношения, исчезали словно по волшебству, проведя с ним пару-тройку недель. Иногда знакомства длились и того меньше, но оптимистичный Евагрин не связывал свои неудачи со словами давней случайной знакомой. Потом его закрутила карьерная карусель, подкидывая весьма заманчивые предложения, и о личной жизни думать стало некогда. Слова Степана, сказанные, несомненно, со всей искренностью, снова разбудили в Пашкиной душе забытые сожаления, на удачу он вытянул свой телефон и, усмехаясь, набрал номер ведьмы Дорофеи.
«Рада слышать тебя, Пашенька! – как ни в чем не бывало раздалось из трубки, - у тебя случилось что-нибудь, верно? Вижу, что случилось, я приеду к тебе как только смогу, мой дорогой. Продержись там без меня!»
«Случилось …» - поведал Пашка гудящей трубке и вдруг почувствовал сокрушительную усталость, разом обвалившуюся на его плечи.
Глава 36.
За пять лет ведьма Дорофея, как мысленно привык называть ее Евагрин, не изменилась ни на дюйм. Ее траурные одежды продолжали воинственно колыхаться на тощей фигурке, спутанные волосы все так же рассыпались по костлявым плечам, а моложавое лицо все так же не знало косметики. В целом, Дорофея была узнаваема, и создавалось впечатление, что она только вчера покинула Пашкин порог, люто обидевшись на своего случайного приятеля.
«Приветствую тебя, мой дорогой! – глухо и многозначительно изрекла Дорофея, возникнув в дверях съемной Пашкиной двушки на следующее утро, - ты совсем не изменился, Пашенька, вот только твое лицо… Оно стало другим. Взрослым. Но так бывает, мы долго не виделись.»
Слова гостьи звучали немного странно, но Пашка к странностям был готов и поэтому без затей пригласил Дорофею в гостиную. Теперь, когда он выспался, плотно позавтракал и был полон энергии, ему было откровенно непонятно, для чего вообще он решил возобновить прерванное знакомство.
Дорофея явилась без угощения, выглядела серьезной, и даже немного торжественной, как показалось Евагрину в первую минуту. Она очень долго и пристально рассматривала своего приятеля, после чего покачала головой и неразборчиво что-то забормотала.
Пашка не прислушивался к ее болтовне, однако выхватил из непрерывного потока стенаний несколько фраз, показавшихся ему любопытными.
«Что значит, «он не отпустит меня», Дорофея? – переспросил он, когда гостья ненадолго замолчала, - кто это «он»? И что ему от меня нужно?»
«Тот, кто ходит за тобой, Пашенька, кто же еще? – охотно отозвалась Дорофея, интонацией как бы намекая Пашке не спрашивать глупостей. – он и сейчас тут. Вон он, за твоей спиной, неужели не замечаешь?»
Пашка быстро обернулся, уткнувшись взглядом в белые стены, и снова вопросительно уставился на ведьму. Та, поймав его изумленный взгляд, неожиданно засмеялась и взмахнула тонкими руками.
«Точно, Пашенька! Я и забыла! Ты же его не увидишь, - обрадовала она Пашку, - но от этого он не исчезнет. Вот прямо сейчас он стоит у твоего левого плеча и с любопытством рассматривает меня. Как ты думаешь, зачем он это делает? Я ему понравилась?»
Дорофея, разумеется, говорила все это в шутку, однако от ее слов по Пашкиным венам тек обжигающий холод, покрывающий позвоночник инеем. Евагрин не верил ни одному ее слову, но желая поддержать хоррорную беседу, выдвинул версию о хорошем вкусе у невидимого типа, торчащего за его спиной.
«Что ты, Пашенька! – тут же отреагировала ведьма, - у такого красавчика полно подружек, это же очевидно. Но сейчас ему не до них. Он хочет мне что-то сказать, Пашенька. На самом деле, он с радостью бы поболтал с тобой, да вот ты его не видишь, не слышишь. Поэтому он вынужден ждать.»
Пашка всегда был рад поболтать о всякой фигне, но обычно отдавал предпочтение более материальным темам, поэтому, не обращая внимания на Дорофеину болтовню, поинтересовался ходом ее собственных дел.
«Но разве тебе не интересно, о ком я говорю? – искренне изумилась мадам, проигнорировав все вежливые попытки перевести тему, - а ведь он ждет, Пашенька. Ждет очень давно.»
«Да о ком ты говоришь, черт возьми! – вызверился Пашка, утомившись воспринимать Дорофеин бред, - кто ждет? Чего именно он ждет? Кто он такой?»
Евагрин был уверен, что ведьма примется рассказывать о всяких потусторонних явлениях, низших эгрегорах и прочей около эзотерической дребедени, однако она принялась без затей описывать невидимого незнакомца.
«Он высокий, стройный и довольно молодой. У него густые светлые волосы и синие глаза, Пашенька. Очень красивое лицо, - уверенно произнесла ведьма и отчаянно покраснела. – он слышит меня, и ему не слишком нравится, что я его так описываю. Ведь я делаю это для тебя, а значит должна придерживаться других критериев. Хорошо, попробую по-другому. Он пропорционально сложен, наверняка спортсмен, но возможно непрофессиональный. Прямо сейчас он стоит немного неровно, возможно его что-то беспокоит, думаю, что так и есть. Он неловко поддерживает левую руку, очевидно, она причиняет ему боль.»
Дорофея замолчала, в замешательстве переводя взгляд из угла в угол и пожимая хрупкими плечами.
«Он исчез, Пашенька, - с видимым сожалением произнесла она, - он не успел мне ничего сказать.»
Под описание, озвученное Дорофеей, мог попасть любой высокий синеглазый блондин, однако что-то подсказывало Евагрину, что речь шла о вполне конкретном парне. Дорофея никак не могла знать про Серафима, про Сэмюэля, про Степана, но почему-то уверенно указала именно их отличительные черты, а упоминание покалеченной руки и вовсе поставило точку в Пашкиных сомнениях. Ведьма Дорофея, очевидно, тоже это уловила, поскольку понимающе улыбнулась и едва заметно кивнула.
«Я никогда не ошибаюсь, Пашенька, - произнесла она и решительно развернулась в сторону кухонных шкафов, - угости меня чем-нибудь, мой дорогой. Я торопилась к тебе и не успела позавтракать.»
Павел автоматически вытянул из кухонных недр коробку с кофе и, не отводя от нее глаз, глухо поинтересовался:
«Что ему нужно, Дора? Я извинился перед ним, я сделал это искренне, если он появится снова, скажи ему, будь любезна, что мне очень жаль, что я не успел вытащить его из завалов, что я ушел исполнять тупую просьбу Джейсона, скажи ему это, Дора. И пусть он оставит меня в покое.»
«Он был твоим другом, Пашенька? – сочувственно проговорила Дорофея и неожиданно ее глаза наполнились слезами, - другом? Хорошим другом?»
От частого произнесения этого слова у Пашки закружилась голова, и он поспешил согласиться с почти истинным фактом.
«Да, Дорофея, можно сказать и так. – хмыкнул он, - Когда я нашел его в развалинах, то обрадовался, в самом деле, я был рад снова видеть его.»
Ведьма отставила в сторону пустую чашку и решительно поднялась.
«Проводи меня, Пашенька. – попросила она, так и не дождавшись угощения, - я живу в пригороде, двести километров отсюда. Если у тебя есть машина, то воспользуйся ей, мой дорогой!»
Евагрин давно привык к странной манере Дорофеи строить общение, да и оставаться в квартире с синеглазым призраком ему отчаянно не хотелось. Своего транспорта у Пашки не было, но был приятель, счастливо владеющий ржавой развалюхой, которую охотно сдавал в аренду за символическую плату. Когда вопрос с машиной был решен, ведьма рискнула удивить Пашку еще раз.
«Я поведу, Пашенька, - заявила она и резво прыгнула за руль древней иномарки, - а ты, мой дорогой, просто побудь рядом.»
Расстояние в двести километров можно было преодолеть за пару часов, однако Дорофея явно никуда не спешила, кружа по городу и останавливаясь возле разных магазинов, лавок и торгушек с целью познакомиться с ассортиментом.
«Подумать только, - бормотала она, с интересом разглядывая яркие одежки и аксессуары, - неужели это все пользуется спросом? Пашенька, куда я пойду, если приобрету себе вот это платье?»
И ведьма ткнула пальцем в искрящееся крошечное платьице, очевидно, предназначенное для вечеринок и торжеств. Пашка пожал плечами и напомнил своей эпатажной попутчице о времени, своих отложенных делах и предстоящей дороге.
«Я знаю, что делаю, Пашенька», - тут же отозвалась Дорофея, но экскурсию прекратила и, размахивая темными одеждами, зашагала к машине.
К наступлению сумерек они наконец-то достигли цели, остановившись недалеко от темного водоема. Дорофея выскользнула из салона и потянула за собой своего спутника, приглашая прогуляться. Местность, где, судя по всему располагалась дача ведьмы, поражала красотой и запущенностью. Над темной гладью огромного водного пространства нависали густые разросшиеся деревья, а единственная узкая тропинка тонула в высокой сорной траве.
«Ты здесь живешь? – поразился Евагрин, рассматривая дикие джунгли, - ты говорила о дачном поселке, но вряд ли это он, Дора. Куда мы приехали?»
«Я живу не здесь, Пашенька, - негромко отозвалась ведьма, настороженно прислушиваясь к давящей тишине, - здесь живут другие люди. Пойдем, я познакомлю тебя с местными.»
И не дожидаясь Пашкиного ответа, Дорофея бодро засеменила вверх по склону. Очень скоро она вывела Пашку на довольно широкую дорогу, по обеим сторонам которой мостились невысокие домики. Дорофея обошла несколько дворов, настойчиво стуча в закрытые калитки, но всегда ответом ей служило полное безоговорочное молчание.
«Куда все подевались?» – удивленно пробормотала она и неожиданно откуда-то из-за спины раздался скрипучий голос.
«Разбежались все отсюда, девонька, никто не хочет рисковать.»
Голос принадлежал древнему деду, мирно коротающему долгие вечера на завалинке соседнего домика. И дед, и его домик доживали последние дни, настолько дряхло выглядели оба.
«Чем рисковать? – насторожился Пашка, оглядываясь на пасторальные картины местных пейзажей. Более незамутненного места встречать ему еще не приходилось.
«Так, знамо, чем, - шамкнул дед, обрадовавшись возможности поболтать, - за вон тем забором невесть что творится, поговаривают, что там людей в чудищ превращают. Может и врут, да вот только возле ворот частенько машины страшные и блестящие останавливаются, а кто их знает, за какой надобностью?»
«А ты не верь, дедушка, - проговорила Дорофея, при этом не отводя взволнованных глаз от своего молодого спутника, - не верь, чудищ не бывает, а что касается машин, то нынче других нет. На чем же людям ездить, кроме как не на машинах?»
Однако дед, видимо, исчерпал отведенный ему запас энергии и погрузился в некрепкий старческий сон, проигнорировав Дорофеин интерес. Со стороны этот диалог напоминал вежливый обмен ничего не значащими фразами и никакой смысловой нагрузки не нес, однако Дорофея неожиданно прониклась несвязными дедовыми россказнями и решительно направилась к упомянутому забору. Пашка тяжело вздохнул и зашагал следом за неугомонной ведьмой, падкой на приключения. Издалека забор выглядел самым обычным, таким, какие воздвигают для ограждения частных территорий от посторонних глаз, однако, чем ближе он становился, тем сильнее колотилось Пашкино сердце. Он ничем не мог объяснить причины своего волнения, местность казалась ему незнакомой, и что забыла в этой глуши его ненормальная спутница, оставалось для Евагрина ребусом со звездочкой. Пашка, как истинный джентльмен, не желая оставлять даму в непонятной ситуации одну, уныло тащился за ней по густым зарослям полудиких посадок, обдирая ноги и руки о колючие кусты. Он от души надеялся, что чокнутая дура рано или поздно наиграется в сталкеров и попросится домой. Но Дорофею, казалось, полностью поглотило весьма специфическое развлечение, к голосу разума она оставалась глуха, и мало того, рискнула проникнуть на закрытую территорию, отыскав в заборе внушительную щель.
«Остановись, Дора», - потребовал Пашка и невольно отшатнулся, увидев, как сверкнули в темноте глаза ведьмы.
«Не мешай мне, Пашенька, - прошипела она, - иди молча, или оставайся здесь!»
Пашка обреченно вздохнул и протиснулся следом, оказавшись на довольно широкой полянке, поросшей густой травой. Позади лужайки высилось темное здание, показавшееся Пашке смутно знакомым. В почти ночных сумерках оно виделось мрачным и необитаемым, и отчаянно напоминало Пашке четвертый корпус в санатории «Дубравушка». Афанасий Феоктистыч мечтал выстроить из того здания суперсовременный жилой корпус, но за год Пашкиной работы в санатории дальше мечтаний дело так и не продвинулось. Пашке припомнилась аллея и заросший детский лягушатник вместе с недостроенной, или уже разрушенной временем, детской игровой площадкой. Погрузившись в недра ностальгии, Пашка потерял из вида Дорофею и негромко выругался, представив себе сцену объяснения с местным сторожем. Или, что еще печальнее, с хозяином этой территории.
«Торопись, Пашенька, - прошипело из темноты голосом ведьмы, - у нас очень мало времени.»
После чего Дора крепко ухватила Евагрина за руку и потащила по темным тропинкам вглубь частной территории. Они неслись мимо густых деревьев, посадок и скамеек, и неожиданно Евагрин понял, что узнает здесь каждый куст. Понимание обожгло его своей очевидностью, и забывая о воспитании и хороших манерах, Пашка невежливо дернул на себя ведьму и, встряхнув ее за плечи, грубо поинтересовался, какого черта ее принесло в санаторий «Дубравушка»?
«Ты хоть понимаешь, что за вторжение на любую территорию без спроса и разрешения, полагается административное взыскание в виде штрафа? Я не настолько богат, чтобы объясняться с законом, потакая твоим капризам, любезная Дорофея. Сваливаем отсюда, пока на нас не натравили бешеных собак!»
Про собак Пашка добавил для острастки, однако ведьму не смутили ни штрафы, ни дикие звери. Она видела цель, и она к ней шла.
«Дурак! Не знаю я никакого санатория! – прошипела она и снова сверкнула глазами. И продолжила противоправные приключения. Она упрямо миновала знакомую полянку, за которой, как помнил Евагрин, Афанасий Феоктистыч строил склады для суперсовременного и дорогостоящего оборудования. Так, во всяком случае, было указано в сопроводительных документах и сметах. Возле самого дальнего склада Дорофея притормозила и с сожалением дернула массивную дверь, закрытую и неприступную.
«Открой ее, Пашенька!» – потребовала она, но глазами сверкать не стала. При всем ласковом обращении к своему спутнику, в голосе ведьмы слышалось неприкрытое презрение и явное нежелание поддерживать любые диалоги. Внезапно Пашку накрыло лютой злостью на невменяемую подружку. Он с некоторым усилием сдвинул металлическую скобу и толкнул дверь внутрь, пропуская ведьму вперед.
«Прошу, дорогая, - хмыкнул он, наплевав на предосторожности. Ему хотелось знать, как далеко собиралась зайти Дорофея в своем безумии. – желаешь остаться здесь до утра?»
Дорофея сплюнула ему под ноги и решительно шагнула в темноту склада.
«Ненормальная дура, - бормотал Евагрин, спускаясь следом. На самом деле в его голове рождались несколько другие варианты обращения к чокнутой спутнице, но воспитание и манеры не позволяли дать волю эмоциям. Чтобы не переломать ноги на крутых ступенях, Пашка подсвечивал дорогу телефоном, про себя гадая, чем вообще может закончится это прогулка. Дорофея свернула в длинный коридор и снова зашагала вдоль сырых и низких стен, уводя Евагрина все дальше от двери. Пашка ни разу не был на отстроенных складах, но слышал, что они имеют довольно внушительную площадь. Наконец упрямая Дорофея остановилась возле неприметной ниши и прислушалась.
«Посвети здесь, Пашенька, - бросила она и отступила на шаг назад.
Пашка направил фонарик в темное пространство подвала и выхватил из мрака кучу тряпья, беспорядочно сваленного у стены. Среди хлама Пашка заметил ошметки матрасов и фрагменты древних засаленных курток, очевидно, когда-то бывших рабочей строительной формой. Дорофея гордо приосанилась и окинула Пашку торжественным взглядом, ожидая его реакции.
«Что, дорогая? – вполголоса решил уточнить Пашка, - ты достигла всего, чего хотела?»
На этот выпад Дорофея отреагировала резким рваным смехом и прохрипела в ответ:
«Я достигла того, чего хотел ты, Пашенька!»
После чего неловко развернулась в тесном проходе и зашагала обратно, оставляя Пашку одного.
Глава 37.
Евагрин отчаянно жалел, что подписался на авантюры чокнутой ведьмы и от души надеялся, что та свернет себе шею в темноте подвала. Как только ее шаги затихли в отдалении, правоведу наконец-то пришло понимание всей глубины постигшей его проблемы. Нельзя сказать, что склады Афанасия Феоктистыча носили важное стратегическое значение, однако осторожный деляга от здравоохранения предусмотрительно оснастил некоторые из них довольно солидной охраной. Пашка сам подписывал договор на установку сигнализации и поэтому приблизительно уже знал, что последует за незапланированным вторжением. Однако в подвале продолжала висеть тяжелая и гнетущая тишина и такая же темнота. Евагрин наощупь пробрался к двери, несколько раз вписываясь ногами во что-то жесткое и громоздкое, и с неудовольствием обнаружил, что вход в подвал крепко закрыт снаружи, что без посторонней помощи Пашке не выбраться, и что хитрая ведьма развела его, как лоха. Дорогостоящая сигнализация могла бы скрасить бесполезное бдение и освободить невезучего правоведа, но вероятно, прижимистый босс решил сэкономить на подключении, и теперь, кто знает, когда еще кому-нибудь взбредет в голову навестить эти катакомбы.
«Чертова кукла, дернуло же меня поддержать ее игры! - зло перебирал в голове Евагрин, прислонившись к сырой стене, - теперь стоит крепко подумать, как выбраться из этого капкана, не привлекая внимания толстого Афанасия. Не думаю, что его лояльность и добродушие безгранично.»
Внезапно в его голову пришла мысль о каком-нибудь потайном выходе из мрачных катакомб, и он наугад двинулся вперед, наощупь прокладывая себе дорогу в кромешной темноте. Выходка Дорофеи могла бы сейчас рассматриваться Пашкой как виртуозный вид ведьмовской мести за его мужское невнимание к ее невзрачной персоне. Если бы Дорофея дружила с головой, то объяснение могло бы считаться вполне жизнеспособным.
«Ладно, - приободрился Пашка, утыкаясь в очередной поворот, - буду рассчитывать на удачу и снисходительность Афанасия. Все равно на этих складах нет ничего такого, за чью порчу можно было бы привлечь меня к длительному расстрелу. Мне грозит административное взыскание или статья за мелкое хулиганство. Разберусь. Только бы выбраться отсюда»
Неожиданно Пашкины ноги нащупали некое подобие ступенек, ведущих куда-то вглубь. Махнув рукой на безопасность и здравый смысл, Евагрин смело направился дальше, рискнув использовать в качестве фонарика изрядно высаженный телефон. Лестница оказалась довольно длинной, крутой и крайне неудобной. Пашка то и дело соскальзывал с узких ступенек, рискуя прокатиться на заднице до самой преисподней. Спустя целую вечность ступеньки наконец, кончились, являя Пашке довольно широкий коридор, тускло освещенный одинокой лампочкой. После лютой тьмы лампочка показалась Евагрину паровозным прожектором, и он решительно направился к свету.
Чем дальше он шел, тем сильнее накрывало его эффектом дежавю. Все, что окружало его прямо сейчас, он уже видел однажды в странном подвале, некогда расположенном в заднице вселенной, провалившейся в ад. Пашка отчетливо понимал, что это просто совпадение, что продуманный Афанасий решил оснастить свои владения комфортом и изяществом и вкрутил для удобства лампочку, что ничего общего с подвалом, куда однажды привела его пожилая красотка Эмилия, это помещение не имеет. Однако двери, расположенные вдоль стен, были точной копией дверей таинственной лаборатории, а приглушенные звуки, доносившиеся из-за них, в точности повторяли звуки американского подвала. Сначала, правда, Пашка ничего не слышал, кроме рева крови в ушах, но немного осмотревшись, уловил едва различимое гудение и попискивание, очень напоминающее работу медицинских приборов.
«Интересное открытие, - хмыкнул про себя ободрившийся правовед, - здесь есть жизнь, а значит найдется кто-нибудь, кто проводит меня на улицу.»
И, забывая про осторожность, Пашка наугад толкнул одну из дверей. Его смелые планы несколько пошатнулись, поскольку почти все двери оказались закрытыми и присутствия людей не демонстрировали. Добравшись до конца коридора, Евагрин наудачу толкнулся в последнюю дверь, которая, к его несказанному удивлению, неожиданно поддалась и впустила гостя в некое подобие больничной палаты. Помещение, скрывавшееся за дверью, выглядело небольшим, на взгляд Павла, даже тесноватым, но оно было обитаемо. По центру стояла обычная кровать с подъемным механизмом и прикрепленными к изголовью приборами, издававшими тот самый писк и гудение. Больше в комнате не было ничего, кроме, пожалуй, лежащего на этой самой кровати высокого худого человека, с ног до головы обмотанного трубками и проводами. Человек спал или был без сознания, во всяком случае, на появление Пашки он никак не среагировал. Евагрин рискнул приблизиться к пациенту и неожиданно понял, что бедолага находится здесь не для поправки самочувствия. Лицо лежащего было зеленовато-воскового оттенка, ввалившиеся щеки и глубоко запавшие глаза выдавали крайнюю степень нездоровья или истощения, а все приделанные к пациенту трубки только фиксировали его состояние, выводя на монитор множественные показатели. Его голова была плотно обвязана непроницаемой пленкой, а тощие длинные пальцы рук, безвольно лежащих вдоль тела, напоминали паучьи лапки. Пашка мало сталкивался с тяжелобольными пациентами, поэтому не мог сказать достоверно, насколько плох лежащий перед ним мужик, однако весь вид последнего наталкивал на мысль о считанных днях его земного бытия.
Неожиданно пациент почувствовал чужое присутствие и шевельнулся, приоткрывая глаза. Мониторы тотчас отреагировали дружным всхлипом и вызвали на порог палаты незнакомца, облаченного во врачебный зеленый халат. Пашка едва успел шмыгнуть за дверь и оттуда с изумлением наблюдал, как вошедший довольно бесцеремонно развернул пациента, оторвав одну из многочисленных трубочек от его тощего тела и, покрутив что-то в приборах, живо удалился, плотно прикрыв за собой дверь.
Пациент больше не спал, равнодушно пялясь в низкий потолок, и только время от времени шумно вздыхал, поводя пальцами по одеялу.
«Кто здесь? – донесся до замершего в изумлении Пашки надтреснутый глухой голос, - не прячьтесь, я все равно знаю, что вы где-то тут»
«Кто ты, дружище? – потрясенно прошептал Евагрин, делая шаг к кровати, - и что это за место такое?»
Вряд ли пациент мог ответить на последний вопрос, в целом, Пашка даже не ожидал ответа и на первый, однако мужик с усилием приподнял обмотанную голову и уставился тусклыми глазами на своего негаданного посетителя.
«Я не помню, как оказался здесь, приятель. Наверно, это что-то вроде больницы, впрочем, я не уверен. – едва слышно пробормотал он и снова отвалился на подушку. И уже оттуда медленно произнес. – меня они называли Сэмюэль, но у меня было другое имя. Его я никак не могу вспомнить, оно простое такое, обычное. Не знаю, устал, прошу меня извинить, приятель.»
Пациент закрыл глаза и снова провалился в полудрему, а Пашка едва не захлебнулся от потока собственных мыслей. Повинуясь порыву, он вплотную приблизился к Сэмюэлю и решительно откинул одеяло. Картина, представшая ему, долго потом снилась Пашке в кошмарах. На ослепительно белой простыне лежал иссохший полутруп, скелет с выпирающими костями и сморщенной желтовато-серой кожей. Однако не это интересовало Пашку в первую очередь. Очень осторожно он приподнял худую желтую руку пациента и уставился на изрезанную глубокими шрамами кожу, весьма неаккуратно заштопанную и слегка поджившую.
«Как твоя рука, Серафим? – произнес Пашка первое, что пришло в голову и не сдержал тягостный вздох. - что ты вообще тут делаешь, дружище? Как тебе удалось спастись? Ты же в самом деле Серафим, да? Я же не могу ошибаться столько раз подряд, приятель, верно?»
От охватившего волнения Пашка молотил все, что попадало на язык, лихорадочно отрывая трубки от внезапно обретенного Серафима. О том, что прямо сейчас на звук монитора сбежится негодяй-доктор в зеленой робе, Пашка старался не думать. Как не задумывался и о том, каким образом им удастся покинуть это страшное место, не привлекая постороннего внимания. Серафиму требовалось нормальное лечение, в нормальной клинике, а не в темном подвале. К тому же Пашка был уверен, что прямо сейчас ни о каком лечении речи не велось вообще. Осторожно приподняв Симу над кроватью, Пашка столкнулся с еще одной проблемой. О самостоятельном передвижении Серафима не стоило даже мечтать, тот едва держался в крепких Пашкиных руках, норовя обрушиться обратно на кровать. К тому же у Серафима полностью отсутствовала одежда. Пашка кое-как обмотал безвольное тело в простыню и легко взвалил на плечо, делая шаг по направлению к двери. Очевидно смотритель-доктор, убедившись в полной несостоятельности своего пациента, больше не реагировал на изменения в работе датчиков, а возможно, попросту свалил в закат, забывая об обязанностях. В любом случае, до коридора Пашка и Серафим добрались без приключений, но дальше начинались сложности. Евагрин мог незаметно пробраться до лестницы и даже, рассчитывая на небывалую удачу, подняться по ней наверх, но что делать дальше, Евагрин не знал. Подвал имел вид длинного коридора без потайных ходов и секретных направлений, и единственным выходом из подземелья была та самая дверь, заботливо закрытая негодяйкой-Дорофеей пару часов назад. Пашке неслыханно повезет, если по дороге их не настигнет охрана или кто-нибудь из остальных обитателей страшного места. Пашка терялся в определениях, думая о том, куда занесло его невезучего друга, каким процедурам подвергался тут воскресший Серафим, и в целом, старался гнать от себя картины, исправно подбрасываемые собственным воображением.
«Выясню позже», - справедливо решил он, прислушиваясь к хриплому Симиному дыханию. Перед самой лестницей Серафим немного ожил и попросил Пашку опустить его на землю.
«Ты не поднимешься вместе со мной, - прохрипел он, вглядываясь во тьму, - лестница высокая и вообще… Попробую сам, Паша. И спасибо тебе.»
На Пашкин прагматичный взгляд, говорить о благодарности было немного преждевременно и даже глупо, но ему было тепло от мысли, что прямо сейчас его друг не собирается расставаться с белым светом и даже демонстрирует чудеса понимания реальности. Пашка очень боялся того, что их марш-бросок может оказаться напрасным по причине Симиного пограничного состояния. Однако Серафим бледным привидением решительно шагнул на неудобную ступеньку и мужественно преодолел одну сотую часть бесконечной лестницы. Пашка то и дело оглядывался в пустой коридор, ожидая появления зеленого негодяя и ему подобных граждан, однако удача пока была на их стороне. Серафим, поминутно останавливаясь и переводя дыхание, упрямо полз вверх, пока его силы не истощились, и он не рухнул прямо на ступеньки.
«Прошу прощения, Паша, - прошипел он неразборчиво, - больше не могу. Голова кружится и все тело как будто ватное. Что со мной, Паша?»
Даже если бы Евагрин был в курсе всех противоправных процедур, проводимых над несчастным Серафимом, вряд ли он тут же погрузился бы в научные лекции. Время работало против них, с каждым мгновением умножая опасность, на раскачку и отдых не оставалось ни секунды. Евагрин снова взгромоздил на плечи тощее Серафимово тело и поволок его наверх, упрямо игнорируя Симины протесты. Через две вечности лестница была преодолена и перед беглецами открылись новые трудности. Вряд ли прямо сейчас кто-нибудь заботливо распахнул входную дверь, чтобы они смогли счастливо покинуть чудесный склад Афанасия Феоктистыча. Но и других дорог для них тоже не было. Сима сполз на бетонный пол и снова замер, восстанавливая утраченные силы. Пашка слушал его дыхание и думал о том, что Серафим настоящий молодец, что скоро его отсутствие будет обнаружено и что деваться им некуда. Единственно возможным вариантом для Пашки и Серафима была та самая ниша, заваленная вонючими тряпками. Там они вдвоем смогли бы продержаться до той минуты, пока ленивый доктор не решит навестить своего полудохлого пациента и не проверить показания датчиков. Сразу после этого у них остается ровно пять минут, чтобы навсегда раствориться во тьме.
«Пойдем, Сима, - прошептал Пашка и тяжело вздохнул, - я знаю место, где тебе можно будет даже немного прилечь. Правда, большого комфорта не обещаю.»
Ниша была неглубокой, но все же на некоторое время скрывала от посторонних глаз тех, кто решит в ней пересидеть пару часов. Серафим безвольно рухнул на клочки матрасов и очевидно провалился в больной сон, поскольку звуков больше не издавал и активности не проявлял.
«Что же мне делать? – тоскливо думал Евагрин, в который раз прислушиваясь к едва слышному сопению, - отсюда не выбраться, если не знаешь тайных ходов. А я их не знаю. Толстый негодяй строил подвалы без моего участия, к тому же, очевидно, по итогу это задумывалось как что-то более масштабное, чем стены для хранения мегадорогого барахла. Чем же занят милейший Афанасий Феоктистыч в свободное от решения гуманистических задач время?»
Сима заворочался на вонючей своей лежанке и даже нашел в себе силы немного приподняться.
«Ты здесь, Паша? – прошептал он. – помнишь, ты говорил мне о документах, которые припрятал на всякий случай? Ну тех, которые я должен был передать Джинжиру? Помнишь? Ты же тот самый Паша, что когда-то работал со мной в санатории, я не ошибся?»
Пашка потрясенно кивнул, совершенно забывая о непроглядной темноте и попросил Серафима ни о чем не беспокоится и отдыхать, пока есть возможность. Сам он давно забыл о том синем пластиковом конверте, что ныне пылился в его съемной квартире. Первое время любопытный Евагрин ловил себя на желании заглянуть в суперсекретные документы, но почти сразу же забывал о них, привлеченный новыми целями. Сейчас он расценивал бормотание Серафима, как больной бред, вызванный воздействием лекарств и условиями содержания. Однако Серафим упрямо повторял одно и то же, пока наконец Пашка не согласился с наличием у него заветной папки.
«Уничтожь ее, Паша, - тут же попросил Серафим, - при первой же возможности, сожги и забудь. Главное, чтобы она исчезла. Мне кажется, что все беды именно из-за нее. Они часто упоминали документы, которые им должен был передать Джинжир от некоего мистера Смирнова. Меня они не узнавали, почему-то. Скорей всего, они попросту не знали меня в лицо. Там, в Америке. Здесь все стало по-другому. Афанасий…»
Гулкие шаги прервали Симины внезапные откровения и заставили Пашку насторожиться. По коридору кто-то шел и направлялся в их сторону. Пашка толкнул Серафима на тряпки и набросал сверху полуистлевшие куртки, надеясь, что удача все еще на их стороне. Евагрин не мог сказать точно, сколько времени провели они в глухом подвале, но очевидно, уже наступило утро, поскольку мрак коридоров осветился тусклым светом, а прямо мимо их носа важно прошествовали несколько человек в добротных деловых костюмах. Никто из них даже и не взглянул в сторону притихших беглецов, занятый более важными вопросами. Их смысловое содержание осталось за границами понимания измотанного правоведа, однако не нужно быть провидцем, чтобы предсказать события ближайших минут, тех, что потребуется важным посетителям, чтобы добраться до опустевшей палаты.
«Бежим, Сима, - прошипел Пашка, оценивая шансы, - возможно, эта братия оставила нору открытой. Если мы не воспользуемся этим шансом, я скажу тебе «прощай» уже навсегда.»
Серафим плохо соображал, еще меньше в нем было сил на решительный последний рывок, однако он беспрекословно поднялся на ноги и смело шагнул за Пашкой. Проницательный правовед оказался прав. В самом конце длинного коридора мерцало бледное пятно приоткрытой двери, бывшей их главной целью на сегодняшний день. Правда, никто не говорил, что за этой дверью их не поджидали другие сопровождающие лица, предпочитающие свежий воздух тухлым катакомбам. Но и об этом Евагрин тоже старался не думать. Серафим, едва переставляя босые ноги, послушно плелся за Павлом, но по всему было заметно, что мысленно он мчится со всех ног. Его худое страшное лицо отражало всю гамму приложенных усилий и физических затрат, и Пашка не мог его винить за слишком медленный бег. На выходе их никто не ждал. Мало того, вся прилегающая территория казалась покинутой и необитаемой. Сейчас, при свете дня Евагрин только удивлялся своей ночной невнимательности. Местность была хорошо ему знакома, на противоположном краю санатория Дорофея и отыскала ту самую дыру, которая в конечном итоге привела его к Серафиму.
«Чертова кукла, - беззлобно думал Евагрин, торопя Серафима, - не могла предупредить с самого начала. Ведьма, она и есть ведьма. Но нужно будет сказать ей спасибо. Если выберемся отсюда, разумеется.»
Через нестерпимо долгие полчаса, самые долгие полчаса в жизни Евагрина, им удалось доползти до той самой щели. Сима вывалился в колючие заросли и затих, стыдливо прикрывшись остатками простыни. Разумеется, арендованный Пашкой транспорт исчез, наверняка не без участия ведьмы, и Пашке с Симой только и оставалось, что грустно пялиться на заросшие травой пологие опустевшие склоны. К величайшему Пашкиному удивлению, свежий воздух и физическая нагрузка благотворно повлияли на его недужного спутника. Разумеется, краше он от всего этого не стал, но теперь Серафим без труда преодолевал расстояния, о которых прошлой ночью не могло идти и речи. С очень непродолжительными остановками они вдвоем добрались до берега водохранилища и оба тяжело рухнули на сырой песок, едва переводя дыхание.
«Что дальше, Паша? – вполне отчетливо поинтересовался Серафим и даже не лишился сознания. – я узнаю местность, это «Дубравушка», верно? Как мы сюда попали? И что ты делал в санатории? Ты продолжаешь работать на Афанасия?»
Слишком много вопросов, Сима, хотелось сказать Евагрину, он мог ответить только на один из всех, но и для этого потребовалось бы значительное время, которого у них не было.
«Нам нужно раздобыть тебе одежду и найти какой-нибудь транспорт, - проигнорировав Симин интерес, произнес Пашка, - но для этого нам нужно убраться отсюда так далеко, как только это возможно. Наверняка они уже обнаружили твое отсутствие.»
Однако при всем желании уйти далеко и при этом незаметно у них все равно бы не получилось. Уж слишком колоритно выглядел Серафим Мажников в своей полутоге и с торчащими отовсюду мослами.
«Ты помнишь, как попал сюда, Сима? – пробормотал Пашка, мысленно прикидывая их дальнейшие маршруты. – что произошло тогда в подвале Джейсона, и как тебе удалось оттуда выбраться? Ведь я давно похоронил тебя, приятель. И твой брат, Степан, к слову, тоже. Он даже отвез меня…»
Пашка резко оборвал себя на полуслове, заметив, как резко побледнела и без того не очень румяная физиономия его приятеля. Наверно, заводить подобные темы было немного рановато, запоздало промелькнуло в Пашкиной голове, и он поспешил перевести тему.
«Я знаю, кажется, где нам пересидеть некоторое время, - оптимистично заявил он, наигранно бодро потирая руки, - у меня неподалеку живет знакомый дед, думаю, он не откажется немного поболтать за жизнь с двумя нормальными парнями. Пойдем, Сима, познакомлю!»
Дед грелся на завалинке и кажется, совсем не удивился появлению странной пары, настойчиво напрашивающейся к нему на постой.
«Так проходите, - очень неосторожно пригласил дед, совершенно не узнав в Пашке вчерашнего собеседника, - отчего ж не зайти. Вы ж не из этих будете? Ну тех, что за забором прячутся?»
Пашка со всей искренностью уверил доверчивого старика, что к зазаборным обитателям они не имеют никакого отношения и на всякий случай попросил у деда какие-нибудь портки.
«Моего приятеля жена выгнала, - вдохновенно врал Пашка, - обиделась на что-то. Даже одеться не дала. Я вам заплачу, сколько скажете, но согласитесь, неудобно парню голым по улице разгуливать.»
Дед охотно согласился с последним аргументом и прошлепал в комнату рыться в шкафу.
Сима, похоже, снова выпал из реальности, покачиваясь и бледнея. Ему настоятельно требовался отдых и вероятно не помешало бы чего-нибудь плотно перекусить, однако озадачивать деда многими проблемами Пашке было неловко. Спустя некоторое недолгое время Серафим стал счастливым обладателем вытянутых треников, едва доходящих ему до лодыжек, и застиранной майки, бонусом пришедшей от доброго деда. От оплаты старик отказался, предлагая заходить почаще и знакомить с местными новостями.
«Скучно мне, сыночки, один живу, - прошамкал он, закрывая за гостями дверь, - а то остались бы, куда торопиться?»
Евагрин долго благодарил деда, обещал приехать в первые же свободные выходные, после чего поволок Серафима к знакомой кафешке с чудным названием «Дубовый лес».
Глава 38.
Пока мы пробирались по пробкам до дома, Пашка старался развлечь меня диалогом, в основном состоящим из однотипных вопросов о моем забугорном приключении. Я с радостью бы рассказал в красках настырному парню о всех нюансах, если бы помнил хоть один. Все, что сейчас барахталось в моей памяти, выглядело обрывочными клочками, ничем не связанными между собой. Я помнил темные низкие своды какого-то коридора, глухие лающие голоса и непрекращающееся ощущение полета. Иногда меня накрывало вязкой невесомостью, после которой болело все тело и выкручивало конечности. Я не могу описать место, где находился все это время. Оно менялось с каждым моим пробуждением, и в то же время оставалось все тем же. Неизменный низкий потолок, неизменная кровать и постоянное чувство беспомощности. Несколько раз, возвращаясь в реальность, я делал попытки подняться, но всякий раз рушился на подушку, не находя в себе сил даже принять вертикальное положение. Иногда возле моей кровати появлялась страшноватая барышня с совершенно непроницаемым лицом и втыкала в мою руку огромный шприц, набирая в него кровь. Для чего ей было нужно такое количество моей крови, я спросить не мог, поскольку мои речевые приспособления мне не подчинялись, извлекая из горла только хриплый писк. Звучал он некрасиво, и я прекратил попытки завязать дружеские беседы.
Боли я не чувствовал, как и не ощущал потребности в пище и воде. Мое тело казалось мне чужим, я не мог его контролировать, и в целом оно напоминало мне состояние, когда во сне отлежишь руку и ждешь, когда она вновь обретет прежние способности. Рассказывать все это Пашке я посчитал глупым, поэтому всю дорогу молчал, сосредотачиваясь на том, чтобы не вырубаться слишком часто. К слову, я совершенно не рассчитывал увидеть Евагрина снова и долгое время думал, что он погиб во время оползня. Чертов Джейсон, тогда почуяв неладное, уволок меня куда-то в темноту продовольственных складов, и больше я не видел ни его, ни кого-то еще из прежней подвальной компании. Услышав Пашкин голос в подвале санатория, я искренне удивился, списав все на слуховые галлюцинации, но убедившись в его настоящности, невероятно обрадовался. Этот странный парень дважды вытягивает меня из самых глубоких задниц, оказываясь в нужном месте в нужное время. Наверно, моя радость не слишком проявилась визуально, но когда-нибудь я скажу ему об этом. Когда обрету способности связно выражать мысли и держаться на ногах дольше пары часов. Обязательно, Пашка, просто придется немного подождать.
Евагрин привез меня на свою съемную квартиру, поскольку, как я понял из его полунамеков, мое прежнее пристанище давно обживают новые квартиранты, а мой любезный братец успел закопать меня на местном кладбище и даже воздвиг в мою честь гранитный памятник. Новость не слишком удивила меня, Степан всегда считался слишком правильным, и уж если до него дошла информация о моей гибели, то процедура захоронения априори была неминуемой. Событие могло бы и вовсе не затронуть мое полусонное сознание, если бы не понимание того, что путь в районную поликлинику мне теперь закрыт и придется поправлять здоровье своими силами.
«Брось, Пашка, - пробормотал я на его предложение немедленно заняться восстановлением моего гражданского статуса, - это займет месяцы, да и привлекать лишнее внимание мне сейчас не к чему. Я не уверен, что Джейсон и его подвальные крысы так легко смирятся с моей потерей. Для чего-то же они держали меня в катакомбах? Отваляюсь так, если, разумеется, ты не имеешь на это время другие планы. Ты можешь проверить мой счет, там должно кое-что остаться. Впрочем, вездесущий Степушка наверно всунул свой нос и в эти вопросы. Что ж, Павел, придется придумать новый план.»
Мне отчаянно хотелось быть полезным, однако все, на что я оказался способен, ограничивалось недолгими прогулками до сортира и душевой. После чего меня выключало на неопределенное время. За тот период, что я находился в полуотключке, моя внешность приобрела пугающие оттенки, мои волосы отросли и теперь закрывали собой половину рожи, а впалые щеки отливали сизой матовостью и напоминали экспонат музея восковых фигур. Про остальную тушку я предпочитал не думать вовсе. Мне понадобятся месяцы, чтобы приобрести очертания, не вызывающие у окружающих эстетическую кому. Впрочем, эти вопросы волновали меня в последнюю очередь. Куда больше тревожило меня мое физическое самочувствие. Из того, что я знал, будучи врачом, подобное состояние испытывает человек, потерявший критическое количество крови, а учитывая страшную медсестру и ее чудовищный шприц, в последнем сомневаться не приходилось. Мой пульс зашкаливал, а в груди поселилось многотонное нечто, мешающее нормально вздохнуть. По-хорошему, мне требовался комплексный осмотр и грамотное лечение. Однако на этом моменте на авансцену выползала приобретенная фобия. От одной мысли о людях во врачебной форме мое сердце пускалось галопом, и я послушно тормозился на проверенных народных методах. Терпеливый Евагрин таскал мне свежую говядину и красное вино, готовя околоромантические ужины и пичкая высококалорийными продуктами трижды в день. Мои обескровленные кишки не выдерживали осады, и тогда наступал период лечебного голодания. Временами меня накрывало желанием кипучей деятельности, тут же сменявшейся глубокой апатией, и в такие минуты я всерьез опасался, что не в меру доброжелательный хозяин выставит меня вон, утомившись проявлять ко мне христианское милосердие и неустанную заботу. Однажды так и случилось, правда Пашка сбежал сам, не поставив меня в известность. Как-то утром я обнаружил его отсутствие и, не слишком тревожась, принялся заниматься повседневными обязанностями, которые придумывал для себя самостоятельно. Все они заключались в неторопливом и планомерном возвращении мне крепкой физической формы и сопровождались несложными силовыми упражнениями. Когда с наступлением сумерек Пашка все еще не вернулся, я почувствовал что-то вроде беспокойства, а с наступлением ночи уже встречал очередную паническую атаку. Это не было следствием тревог за взрослого здорового мужика, загулявшего в своем городе и не явившегося к ужину. Атака проходила без моего контроля и участия. Мое тело крутило узлом, заставляя хватать ртом душный воздух закрытого помещения, а мое сердце колотилось у горла, выбивая чудовищные ритмы. Я с трудом приподнялся с продавленного Пашкиного дивана и кое-как дополз до окна, пытаясь открыть створку. Не знаю, что вышло из этой затеи, поскольку меня догнала знакомая вязкая невесомость и погрузила в небытие.
Очнулся я от холодного и липкого ощущения в полутемной комнате с низким потолком. Я лежал на широкой кровати, а от моего тела ответвлялись многочисленные трубки и провода, выдающие на монитор мои физические показатели.
«Вот черт! – пронеслось в голове, - стоило прикладывать столько усилий, чтобы вновь очутиться в санаторном подвале. Чертов Евагрин! Сдал меня с потрохами!»
И в подтверждение моих выводов откуда-то сбоку раздался знакомый голос, негромко интересующейся моими грядущими прогнозами.
«Не спускайте с него глаз, Павел Викторович, - охотно отозвался кто-то третий, - в ваших же интересах не допускать, чтобы Сэмюэль покидал эту территорию. Я сделал все возможное для поддержания его организма в стабильном состоянии, вас я прошу, не отходите от него надолго. Не допустите своих прошлых ошибок, помните о Симе-подростке. О любых изменениях срочно докладывайте мне в любое время дня и ночи, запомнили, Павел?»
Негодяй Евагрин что-то неразборчиво пробормотал, и они оба вышли за порог, оставляя меня любоваться на осточертевшие свидетельства их неустанной «заботы».
Сейчас я чувствовал себя гораздо бодрее, чем, скажем, пару недель назад, поэтому с некоторой долей любопытства принялся изучать небогатое убранство моей нынешней обители. Она мало чем отличалась от моей прошлой кельи, ну разве за тем исключением, что была почти полностью погружена во мрак. Темноту разбавляли мерцающие датчики и едва заметное свечение экрана, расположенного где-то за моей головой. Во всем остальном мое положение оставалось таким же грустным и незавидным. Сейчас я легко бы избавился от трубок и проводов, однако далеко уйти снова бы не смог. Благодетели и попечители вновь лишили меня доспехов, а также держали дверь крепко запертой. Павел изредка втискивался на территорию, проверял показания и так же неслышно исчезал прочь, не заводя со мной длительных бесед. Я тоже не стремился к диалогам, старательно демонстрируя высшую степень презрения к предателю и негодяю. Мое нынешнее состояние больше не погружало меня в анабиоз, и у меня было все время мира для того, чтобы сочинить для Евагрина самую изощренную казнь, с каждым новым вариантом приобретающую весьма специфические оттенки. Раз в сутки Евагрин втыкал в мою руку знакомый шприц, но вместо забора крови, пичкал меня физраствором, или чем-то очень на него похожим. Я мог бы посоветовать поставить мне капельницу и не испытывать мое терпение, однако решил досмотреть это представление до конца и в ход истории не влезал. Павел Викторович был никудышным санитаром, моя рука к концу недели представляла собой один сплошной синяк, но теперь я больше не испытывал и сотой доли тех неудобств, что были моими спутниками на протяжении последнего месяца. Я уже мог самостоятельно перемещаться по комнате, завернувшись в простыню и таская за собой безразмерные провода. В такие моменты Павел Викторович всовывал свою рожу в дверной проем и ревниво следил за каждым моим шагом. Когда его шпионаж достигал апогея, я отчетливо посылал его по известному адресу и забирался на кровать с ногами, игнорируя правила приличия. Евагрин исчезал до следующих моих эскапад, а я погружался в невеселые раздумья.
«Что затеяли все эти люди и почему объектом для их игр стал именно я? – думалось мне, - по сути, что мне известно про Евагрина, кроме того, что он офисная мышь и примерный исполнитель чужих решений? Может быть то, что он отчаянный и смелый парень, вытягивающий друзей из передряг? Или все эти подвиги он совершает под пристальным наблюдением и с молчаливого согласия моих тюремщиков?»
Загнав себя рассуждениями, я еще раз послал Павла на известный адрес и завалился спать, сминая осточертевшие трубки своим изрядно прибавившемся весом.
Через месяц моего околомедицинского заточения Евагрин вернул мне одежду. Это все еще были те самые треники и майка, отжатые у деда, но я обрадовался им, как родным. Вместе с Евагриным и штанами ко мне явился тот самый тип, что незримо раздавал Павлу Викторовичу указания относительно моего содержания. Им оказался невысокий круглый мужичок, затянутый в дорогой деловой костюм. Кем он был на самом деле, осталось для меня за кадром, поскольку тип решил не представляться, а перешел сразу к основной части нашего вечера.
«Я приношу свои искренние извинения, Серафим Филиппович за невольное вторжение в вашу частную жизнь. – проникновенно начал он, - это было необходимой мерой, игнорировать которую мы были не в праве. Постараюсь донести до вас самое главное, минуя детали. Если вы пожелаете, о них вам может рассказать Павел Викторович. К слову, надежней и преданней друга я еще не встречал, Серафим Филиппович, но это, разумеется только мое личное мнение.»
Вопреки озвученным намерениям, тип надолго замолчал, роясь в принесенном портфеле. Преданный друг крутился рядом, но на глаза мне не лез и всячески демонстрировал врожденную скромность и тактичность. От красоты момента сводило скулы, но о быстром завершении представления говорить не приходилось вовсе. Я терпеливо ждал, сидя на продавленной койке и привычно сохранял усвоенное молчание, поскольку очень сомневался в достоверности готовящейся информации. Наконец тип выудил из ручной клади некую папку и подняв на меня маленькие круглые глазки начал речь.
«Пару лет назад санаторию с поэтическим названием «Дубравушка» были выделены средства на развитие и восстановление статуса престижного здравоохранительного заведения. Однако его директор, в миру Афанасий Феоктистыч, немного не подрассчитал степень загребущности своих жадных ручонок и к моменту очередной проверки готов был сожрать одну из этих шаловливых проказниц, поскольку оборудования и денег больше не было, а комиссия стояла за воротами. Собрав все свое красноречие Афанасий убедил аудиторов в полном ажуре и схватился за голову. В этот тяжкий для Афанасия миг на горизонте нарисовался некто мистер Джинжир, предложивший выход из щекотливой ситуации. Выход Афанасию понравился, поскольку рыжий забугорный деляга совершенно безвозмездно предлагал алчному директору несколько дорогостоящих медицинских аппаратов, а взамен просил разрешение разместить на его территории пару лабораторий.
С чисто научными целями, не уставал повторять он, мы поднимем санаторий на международный уровень и сделаем из него Медицинский Международный Центр реабилитации. С наивностью Васюковских шахматистов Афанасий проглотил наживку и принялся строить помещения. Чем будет заниматься в тех лабораториях научный мистер, Афанасий понял не вполне, но главное уловил – цугундер на время откладывается и теперь можно спокойно выдохнуть. Аудиторы изучили подкорректированные документы, покачали головами и дали Афанасию аванс на ремонт корпусов. Жизнь заиграла красками, и директор принялся набирать персонал. Некоторое время Афанасий Феоктистыч жил честной трудовой жизнью и гордился своей деловой хваткой, пока его душевный покой снова не нарушил вездесущий Джинжир. Теперь ему в чисто научных целях требовались сотрудники, поскольку лаборатории должны себя оправдывать. Джинжир выделил некоторое количество денег на содержание персонала, и снова жадный Афанасий не устоял. В его скромном коллективе трудился не менее скромный доктор-физиотерапевт, приглашенный исключительно для наблюдения за санаторной клиентурой. Которой, к слову, тоже пока еще не было. По просьбе Джинжира Афанасий нагрузил тихого сотрудника простеньким заданием, целью которого было создание некой программы, способной на время лишать воли пациента. Или, говоря красивыми словами, погружать его в транс и расширять сознание. Это была не просто программа, а что-то мудреное, связанное с пси-излучением, но доктор оказался настоящим талантом и легко создал желаемое. Теперь неугомонному Джинжиру требовались испытания и желательно такие, которые убедили бы делягу в целесообразности затрат. Находчивый Афанасий, не желая привлекать постороннего внимания, и тут нашел выход, предложив своему доктору одинокого и неприметного другого сотрудника в качестве подопытного кролика. Надо сказать, любезный Афанасий умел подбирать кадры, приглашая к сотрудничеству тех, о ком вспомнят в самую последнюю очередь. Однако талантливый физиотерапевт в последнюю минуту отказался от экспериментов и попросту сбежал, прихватив с собой опытный образец. Джинжир горестно покачал головой и отчалил к себе в забугорье, оставив Афанасия терзаться муками неизвестности. Вместе с Джинжиром уплывали легкие деньги, и Афанасий пошел ва-банк, отправив вдогонку наивного доктора вместе с разработанной им же программой. Директор надеялся, что Джинжир убедит того провести испытания на другой стороне океана и это поможет восстановить прерванную дружбу. Однако все снова пошло не по плану жадного Афанасия, которому было невдомек, чем на самом деле занимается его щедрый инвестор у себя на родине. Разработанная программа была направлена вовсе не на поправку здоровья и не несла революционных прорывов в мире медицине. Она была частью большого замысла, направленно на создание суперчеловека, послушного и сговорчивого. Джинжир создал целую сеть лабораторий, где пытался клонировать образцы, создавая того самого индивидуума. Я говорю, пытался, поскольку на самом деле клоны получались несовершенными, жили недолго и погибали от старости. Джинжир перепробовал массу вариантов, которые, впрочем, не приносили результатов, и рискнул применить новое веяние в виде разработанной физиотерапевтом программы. Однако применить ее на практике так и не случилось, поскольку в противоправные дела вмешалось само провидение, уничтожив и разработчика и результат. Так думал Джинжир, продолжая на обломках цивилизации клепать своих уродцев. Теперь он видел в том другую задачу, ему требовались люди, которые заменят тех, кто так неосторожно отправился в преисподнюю. Джинжир надеялся, что сумеет восстановить утраченную популяцию и черт знает, на что еще надеялся чокнутый идиот. Ему удалось набрать исходный материал, рыская по развалинам, и проводить свои опыты прямо среди рытвин и колдобин. Материала катастрофически не хватало, приходилось брать первое, что попадалось под руку. Под видом спасательной миссии, проведенной его преданным компаньоном и соратником, неким Джейсоном, им удалось создать еще несколько клонов, которые повторяли участь предыдущих образцов. Из каждого исходного образца получалось всего три клона, после чего исходник погибал, а клоны умирали спустя пару недель. Отчаявшийся дебил перенес свои безумные опыты в санаторий «Дубравушка», снова проехавшись по доверчивым ушам Афанасия о спасательно-восстановительной миссии пострадавших в катастрофе. Туда же он перевез оставшиеся образцы, среди которых отыскался Серафим Филиппович. Ему оставалось подарить миру еще один полудохлый образец и погибнуть следом, но в его жизни однажды случился тот самый неприметный коллега, которого он в свое время спас от непредвиденных последствий собственной программы. К слову, она так и погибла, но может оно и к лучшему. Павел Викторович, помня добро, вытащил Серафима из цепких лап Джинжира и целый месяц сохранял его благополучие, пока знающие люди разбирались с подпольными лабораториями.»
Толстяк многозначительно помолчал, отслеживая мою весьма ожидаемую реакцию, и добавил:
«Благодарите Бога, Серафим, что в нашей жизни еще встречаются такие люди, как ваш Павел Викторович. Он, к слову, еще немного займет ваше внимание, поскольку вам, действительно требуется комплексное наблюдение. А теперь, разрешите откланяться и отдыхайте, Серафим Филиппович.»
Мое неокрепшее сознание отказывалось усваивать новости, бегло озвученные любезным толстяком. По ходу повествования мои голову наполняло множество вопросов, однако малоразговорчивый незнакомец красноречиво намекнул, что к диалогам не готов, и растворился в тишине помещений. О которых, к слову, у меня тоже не сложилось никакого понимания.
«Мы в частной клинике доктора Клочкова, - пробормотал Пашка, явно смущенный лестной характеристикой от упомянутого доктора. – он первый догадался о создании клонов. Ну а потом уж и я тоже.»
Такие объяснения только сгущали тьму моей дремучести в данном вопросе, и приободрившийся юрисконсульт поведал мне увлекательную историю дружбы с молодым Сэмюэлем, за неделю превратившимся с иссохшую древнюю развалину.
«Доктор тогда заинтересовался этим случаем, - принялся объяснять мне Евагрин, копаясь в оставленных доктором бумагах, - уже дома, на родине, он провел ряд исследований и только подтвердил их результатами свои выводы. Смотри, видишь, как думаешь, кто это?»
Пашка протянул мне отсканированную цветную фотографию, с которой улыбался пятнадцатилетний я сам.
«Это тот самый парень, которого я нашел в подвале, они почему-то называли его Сэмюэль, он был весьма любопытный тип. Болтал мало, но то, что он выдавал, заставляло меня выпадать в осадок. Как-нибудь я расскажу тебе о нем, приятель.» - хмыкнул Пашка, протягивая мне еще одно изображение.
Там этот парень был сфотографирован в полный рост без одежды. На первый взгляд в нем не было ничего необычного, но при более внимательном просмотре, обнаруживалось наличие абсолютно гладкого живота, без намека на следы перерезания пуповины.
«Именно это и привлекло внимание Клочкова, - добавил Пашка и собрал материалы обратно в конверт. – хватит об этом, Сима. Тот парень умер на моих глазах, превратившись в иссохший скелет. Я хотел бы забыть эти картины как можно скорее. Тебе действительно повезло, приятель. Как говорит Клочков, для создания этих клонов безумному идиоту требовалась кровь исходников, которой, как ты знаешь, у обычного человека не так уж и много. Из твоих образцов был создан еще один клон, о его судьбе ничего не известно, но скорее всего, он тоже погиб.»
Пашка помолчал и спустя долгую паузу задумчиво добавил:
«На мой взгляд, создавать себе подобных естественным путем гораздо приятнее и продуктивнее, как ты считаешь, Сима?»
Я пока еще не придумал, как мне среагировать на обрушившуюся информацию, но с последним Пашкиным утверждением склонен был согласиться без вопросов.
«А что случилось с материком, доктор Клочков тебе не рассказал? – поинтересовался я, понимая, что готов задать Пашке еще пару дюжин вопросов, - что вызвало катастрофу и что теперь с теми санаторными лабораториями? И с Афанасием Феоктистовичем?»
Пашка весело засмеялся, сверкнув на удивление белыми зубами, и неразборчиво отозвался:
«Афанасия повязали вместе с Джинжиром нынче ночью, это достоверно и сомнению не подлежит. Доктор Клочков обещал, что тебя, да и меня тоже вызовут свидетелями, но к делу привлекать не станут. А что касается чертового материка, тот же доктор на следующей неделе едет туда с очередной экспедицией. Если ты достаточно оклемался, то можешь составить ему компанию, как коллега и непосредственный участник процесса.»
Мне отчаянно не хотелось покидать пределы своей страны и наблюдать снова кривые рожи вечно скалящихся от небывалого счастья американцев, но я заметил, как ярко сверкнули огромные Пашкины глаза в предвкушении очередного приключения и неохотно хмыкнул:
«Поживем, увидим, Павел Викторович, поживем, увидим.».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге