Ангел-хранитель
Глава 1
Глава 1.
Вторую неделю утро начиналось с невнятного кухонного бормотания, перемежавшегося весьма эмоциональными вкраплениями ненормативной лексики. Мои чрезмерно сдержанные и воспитанные в лучших традициях интеллигенты-родители решили разбавить унылый семейный быт беспощадными разборками, предмет которых оставался для меня неразрешимой загадкой. Стоило мне появиться в дверях, мама с папой натягивали на раскрасневшиеся лица приветливые маски и наигранно радостно желали мне доброго утра, соревнуясь, кто сделает это наиболее неправдоподобно. Сегодняшний день исключением не стал, и наш семейный завтрак, после обязательных показательных выступлений, украсился гробовым молчанием и тяжкими вздохами.
«Сима, сегодня ты добираешься до академии самостоятельно,» - объявил мне отец, когда молчание немного затянулось.
«Твоему отцу прямо сейчас жизненно необходимо решить вопросы, которые ставят под удар наше благополучие, но ведь это никого не волнует!» – тут же внесла дополнение матушка, и, не дожидаясь ответных ремарок, покинула поле битвы.
«Что происходит? – рискнул я озвучить наболевшее, - какие вопросы ты собираешься решать? Кто-нибудь объяснит мне, о чем вы спорите десятый день подряд?!»
Как оказалось, объяснять мне никто ничего не собирался, поскольку не в меру притихший родитель плавно и молча вытек в коридор решать неведомые вопросы и лишать нашу семью благополучия.
Я наскоро побросал в сумку все то, что могло бы пригодиться мне на учебе и последовал за папенькой, перебирая в голове все возможные варианты будущего краха. Накануне мой студенческий приятель поведал мне о кадровых перестановках в его собственной семье, и сейчас перед моими глазами мелькали эпизоды громкого развода, раздела имущества и других радостей, сопровождающих подобные мероприятия. Мои раздумья погрузили меня в анабиоз и помешали разглядеть вынырнувшую из-за угла резвую иномарку, любезно протаранившую мою зазевавшуюся персону. От удара меня отбросило на асфальт под заполошные вскрики редких ранних прохожих и ощутимо приложило о невысокий бордюр, лишая сознания.
Я не могу сказать с уверенностью, сколько времени я провалялся в астрале, но видимо этого оказалось вполне достаточно, чтобы очевидцы трагедии успели перенести меня во двор, со всех сторон окруженный серыми пятиэтажками. Во всяком случае, именно их я увидел перед собой, когда сознание вернулось, и я открыл глаза. Я лежал на пыльной траве возле некоего подобия детской песочницы, и с удивлением рассматривал открывающиеся пейзажи. Прямо передо мной высилось непонятное сооружение в форме космического корабля, сваренного из толстых металлических прутьев и выкрашенного в позитивный темно зеленый цвет. Кроме этого железного монстра, во дворе обнаружилось футбольное поле, огороженное крупной сеткой рабицей того же жизнерадостного оттенка, и ряд гаражей, выстроившихся на другой его стороне. Все остальное пространство покрывал грязный песок, смешанный с пылью. Мне не был знаком этот двор, но этому я тут же нашел самое логичное объяснение. Моя семья отличалась строгими нравами и тщательно следила за всеми моими перемещениями, лишая меня возможности обдирать коленки на свалках и чердаках. За почти двадцать лет я успел побывать на многих дорогих курортах, проехаться по самым популярным туристическим маршрутам, а вот обычных человеческих радостей я так и не познал. Я придал телу вертикальное положение, стряхнул песок с порванных штанов и с удивлением уставился на свои руки. Я был довольно рослым парнем, а постоянные посещения тренажеров сделали мою фигуру по-спортивному красивой, однако сейчас я смотрел на тощие ладошки, покрытые сетью разнокалиберных царапин и медленно впадал в панику. Мои джинсы волшебным образом исчезли, сменившись на серые костюмные брючки, моя ветровка превратилась в мятую синюю футболку без рисунка, а я сам стал меньше ростом. В смятении я провел раскрытой ладонью по затылку и обнаружил вместо густых мягких волос, спутанную жесткую шевелюру, крупными кольцами спадающую мне на лоб.
«Что со мной?» – вертелась неотвязная мысль и не давала правдоподобного ответа. Возможно, удар был слишком сильным, и я до сих пор валяюсь на асфальте, а все это мне просто сниться. Это могло бы стать наиболее правдоподобным объяснением, и я решил пока придерживаться озвученной версии.
«Привет, Пашка!» – услышал я за спиной звонкий голос и обернулся. Через неширокую дорожку ко мне летел круглый толстяк, смешно отфыркиваясь и взмахивая руками. Кроме меня во дворе никого не было, но я на всякий случай заозирался, пытаясь отыскать неведомого Пашку. Толстяк тем временем притормозил в шаге от меня и протянул раскрытую пухлую ладошку, выражая приветствие.
«Я не Пашка, - неожиданно пропищал я и осекся, поражаясь звучанию голоса. – меня Сима зовут.»
Толстяк звонко расхохотался, весело хлопая себя по коленкам и не удержался:
«Ты чего это себе девчоночье имя придумал? Мы же договаривались, только настоящие прозвища. Вот я с этого дня нарекаюсь Квадропупсом» - гордо поведал он и счастливо засмеялся снова.
Я снисходительно хмыкнул, в очередной раз выслушав знакомую реакцию на свои метрические данные. Моя бабка, свято чтившая каноны и прочие правила, вычитала в церковном календаре чудное имя Серафим и убедила моих родителей наградить своего единственного внучка этой погремушкой. Я был не в обиде на престарелую родственницу, в целом мне было все равно, но с тех пор, как я научился говорить, мне приходилось вносить корректировки и дополнения в приветствия.
Толстяк, в миру оказавшийся Тимофеем, тут же отказался от идеи придуманных прозвищ и откопал в недрах фантазии следующее развлечение.
«Пашка, - игнорируя мои объяснения зашептал он, пугливо озираясь, - я тут нашел такое! Ахнешь, когда увидишь. Пойдем, покажу!»
И, не дожидаясь моей реакции, Тимофей рванул через футбольное поле, а я с неохотой потянулся следом, ожидая, что с минуты на минуту заклятие спадет, и я снова окажусь на шумных Московских улицах. Пока мы шлепали до чего-то сказочно удивительного, обещанного непоседливым Тимоном, тот успел забросать меня лавиной вопросов, на которые я ответить не смог.
«Ты чего такой потерянный? – сочувственно интересовался он, - батя побил? Ну так забей, Пашка! Не в первой. Ты матери скажи, она его приструнит, а то и вовсе сбеги, а чего, вон Сидор уже второй день на крыше ночует. Ну правда, он уже здоровый, ему-то ничего не будет.»
В рамках той же тематики Тимон бормотал еще некоторое время, рассказывая мне истории из чужой жизни, пока перед нами не показался обшарпанный древний «москвич» почти без дверей и окон. А также без салона. Прыткий парень тут же влез внутрь, на редкость комфортно расположившись в металлическом корпусе, и сделал мне знак последовать его примеру. Я послушно нырнул следом, обнаружив на единственной сохранившейся дверце зеркало заднего вида. Оно порадовало небольшим уцелевшим осколком, который продемонстрировал мне тощую глазастую рожицу, невероятно чумазую и смешливую. Широкий рот то и дело растягивался в глупой улыбке, а непослушные патлы топорщились в разные стороны.
«Хорош любоваться на свою рожу, - требовательно прогудел Тимон, заметив мои манипуляции, - а то двину! Чего ты как девчонка?»
После посещения салона полусгнившей тачки, мы побывали на том самом чердаке, где жил неведомый Сидор, после чего слазили на дальнюю свалку, оставшуюся от частного сектора, как объяснил мне всезнающий Тимофей.
«Я ее вчера обнаружил, - пыхтел он, подталкивая меня на обломки снесенного дома, - пока тебя батя воспитывал. Че, больно было?»
Я неопределенно кивнул, не до конца понимая предмет беседы, но отчаянно сочувствуя тощему Павлу, в которого так внезапно превратился я сам. Когда мы с Тимоном вернулись во двор, нас уже ждали. Точнее, ждали меня, а если быть точным до конца, то покачивающийся во все стороны мужик в вытянувшихся трико неразборчиво требовал к себе «чертового приблуду» на очередные разборки. Я оглянулся на толстяка, в поисках поддержки, но тот уже резво трусил к соседнему дому, на ходу обещая заглянуть ко мне как-нибудь на днях. Я хотел последовать примеру Тимона и тоже слинять от грозного родителя, однако тот, в два прыжка настиг потомка и от души врезал ему кулаком по уху. От такого удара любой другой разом бы отправился к праотцам, однако тощий Пашка оказался крепким орешком и только отчаянно заверещал, безвольно отшатываясь в сторону. Боли от удара я не почувствовал, но меня охватила праведная злость. «Какое право имеет этот гамадрил обижать безответного пацана, только потому, что старому алкашу не хватило на пузырь?» – пронеслась в голове отчаянная мысль, и я от души врезал маргиналу, вкладывая в удар всю ненависть к моральным уродам. Я совсем забыл, что теперь, обладая весьма тщедушным тельцем, не смогу по достоинству наказать обидчика, но как выяснилось, и того, что мне уже удалось, оказалось достаточно. Мужик пошатнулся и плавно осел на ступени подъездного крыльца, погружаясь в пьяный сон.
Я гордо отряхнул ладошки, взмахнул немытыми кудрями и направился прочь от негостеприимного дома. От пережитых волнений перед глазами плыли размытые круги, а мозги отказывались анализировать происходящее. Мое нынешнее состояние отчетливо напомнило мне зарождение шизофрении, а я все-таки был будущий врач и кое-что понимал в этих вопросах.
«А может я и есть несчастный Пашка, регулярно избиваемый собственным отцом, - приползла непрошенная мысль, - а моя уверенность в блестящей финансовой стабильности только плод моей фантазии?»
Задумавшись над внезапно возникшей версией, я больно вписался ногой в невысокое дорожное ограждения и, потеряв равновесие, тяжело обрушился на асфальт, воткнувшись лбом в его неровную поверхность.
Глава 2.
«Эй, парень, очнись, дружище,» - расслышал я встревоженный голос и приоткрыл глаза. Надо мной нависало темное размытое пятно, трепетно дрожащее в мутном мареве. Постепенно пятно стабилизировалось, приобрело четкие контуры, и я рассмотрел строгий темный костюм, из которого торчала побледневшая физиономия. Я что-то промычал и снова провалился в сумрак, в этот раз не отягощенный пугающими преображениями. Из состояния нирваны меня вытолкнуло ощущение полета и оглушающая головная боль, сдавившая виски.
«Пойдем, присядем в тень, иначе тебя совсем развезет. Скоро приедут врачи,» - сопроводился полет негромкими пояснениями. Голос звучал мягко и напевно, но даже он ввинчивался в мозги стальными прутьями, доставляя дополнительные неудобства. Ощутив под собой жесткую опору городской лавочки, я неожиданно вспомнил утренний семейный срач, стремительную иномарку и собственный удар об асфальт.
«Где этот урод?» – прошептал я, тратя последние усилия на поиски информации о невнимательном водителе. Мой сопровождающий только невнятно хмыкнул и пожал плечами.
«Не знаю, приятель, тут никого, кроме тебя, не было. Кто это тебя так?»
Я повернулся к своему спасателю и наконец смог рассмотреть невысокого худого парня, по виду чуть старше меня, очень аккуратно одетого и тщательно причесанного.
«Ты кто такой? – вместо ответа пробормотал я, морщась от подкатывающей тошноты. – и чего возишься со мной?»
«Я – Павел Викторович, - смешно и значительно продекламировал парень, протягивая мне раскрытую ладонь, - я тебя нашел, когда торопился на совещание. Но не беспокойся, я позвонил и все уладил, начнут без меня.»
«Сима,» - представился я в ответ и приготовился к долгим пространным объяснениям своего дурацкого имени. Однако важный Павел Викторович только улыбнулся, демонстрируя мне все свои ослепительные зубы, и отозвался целой тирадой о эпизодах собственной биографии.
«Я в строительной конторе работаю, юристом. В прошлом году закончил институт управления и мне повезло, сразу нашел работу. Я тут живу в двух шагах, на Кутузовском. Если врачи не приедут еще пару часов, могу пригласить в гости. Отваляешься у меня, я живу один, и ты никому не помешаешь».
Медицинская бригада все же приехала, от души накачала меня всякими лекарствами и настоятельно посоветовала мне госпитализацию, однако Павел Викторович решил взять инициативу в свои руки и от моей госпитализации отказался.
«У тебя обычное сотрясение, - пыхтел он, волоча несопротивляющегося меня на четвертый этаж своего жилища, - тебе просто нужно отлежаться без суеты и шума. В больницах такого не сыщешь, там тебя затаскают по процедурам, ну, если вовсе не забудут о твоем существовании.»
Вообще, как я заметил, Павел Викторович любил поболтать на любые темы. Пока он сгружал меня на неожиданно модный широкий диван в своей съемной двушке, я успел узнать, что родился юрист в далекой провинции, но сбежал от вечно пьяного отца, матери он не помнит, а еще очень увлекается оккультными науками. Последняя информация показалась мне лишней, и я понадеялся, что не в меру гостеприимный хозяин не примется развлекать меня встречами с потусторонними обитателями. С чем еще знакомил меня Павел Викторович, осталось за кадром, поскольку на середине повествования меня сморил крепкий здоровый сон.
Очевидно, карьера для начинающего юриста не представляла важности номер один, поскольку до самого вечера странный парень проторчал рядом с моим диваном, вполголоса решая какие-то вопросы по телефону. Когда я окончательно пришел в себя, Павел Викторович предложил мне поужинать и заодно сообщил, что скоро приедут мои родители и отвезут домой.
«Они оборвали тебе телефон, - извиняющимся голосом поведал он, - пришлось отозваться.»
Непостижимый Павел приволок мне неудобную чашку с горячим бульоном и проследил, чтобы я не облил предложенным варевом откровенно измятые шмотки.
«Тебе заняться нечем? – поинтересовался я, возвращая ему пустую посуду, - чего ты, как заботливая женушка, квохчешь над незнакомым чуваком, да еще в квартиру к себе тащишь? Не боишься, что оклемаюсь и обнесу твой сарай?»
Юрист неожиданно весело заржал, снова блеснув на удивление ровными здоровыми зубами и покладисто объяснил свой гуманистический порыв.
«Ты назвался Симой, твои родители это подтвердили, значит, незнакомцем ты быть не можешь, - наставительно изрек он, - а воровать у меня нечего, сам видишь. Так что, я ничего не теряю, подчищая карму. Так вроде говорят знающие люди?»
Пока подкованный в правовых вопросах эзотерик не скатился в дебри бабкиных сказок, я попросил его показать мне сортир и вызвал на его смешной роже нечитаемую гримасу.
Уже дома, окруженный заботой взволнованных родителей, на пару дней позабывших споры и разборки, я вспоминал неугомонного Павла Викторовича и отчаянно жалел, что нормально не поблагодарил его за участие. Вместо этого я посоветовал ему быть осмотрительней в вопросах помощи нуждающимся и гордо покинул квартиру на Кутузовском.
Проблемы, о которых так тревожилась моя матушка все-таки показались на горизонте, когда в один из дней на пороге возник необычно растерянный отец и сообщил, что его рассчитали. Он занимал какой-то значимый пост в министерстве здравоохранения и был на хорошем счету у руководства. К тому же его былые заслуги не позволяли даже возникнуть мысли о том, что однажды он окажется за бортом. Объявленная новость на удивление незаметно прижилась в семье, не вызвав даже сотой доли негодования со стороны матушки, на которое я так рассчитывал. Отец принял должность поскромнее, вернувшись к практике, и принялся разгребать завалы одной из ведущих клиник на посту главврача.
Денег в семейной казне заметно поубавилось, а от красивой жизни отвыкать не хотелось, поэтому, когда один из сокурсников предложил мне выгодное дельце, я с радостью согласился, мысленно подсчитывая барыши. Выгодное дельце требовало моих весьма глубоких химических познаний и было призвано помочь одному весьма уважаемому господину.
«Не журись, Сима, - торопливо бормотал Костя, впихивая мне в руки адрес, - все чисто. Чувак работает над научной проблемой, стремясь совершить переворот в науке, при деньгах и со связями. Мог бы просто в потолок плевать, но решил принести пользу миру.»
В мою задачу входило рассчитать ингредиенты, вывести точную формулу и проследить за процессом. Остальные этапы большого пути, которые включали непосредственное изготовление, оформление и запуск в массовое производство того самого переворота, проверенный господин брал на себя. Он неплохо шарил в химической премудрости, но в некоторых вопросах немного пробуксовывал, путаясь в самых элементарных вещах, и вот тут-то требовалось мое компетентное вмешательство. Обитал деятель в Подмосковье, в одном из полузаброшенных дачных поселков, до которого мне пришлось добираться больше четырех часов. Когда до заветной цели оставалось полторы улицы, в мою лихую голову влезло несколько оправданных сомнений и отчетливое желание повернуть назад, не связываясь с крайне сомнительной процедурой. Я даже некоторое время постоял в раздумьях, после чего, мысленно обозвав себя одноклеточной тряпкой, решительно двинулся дальше.
Домик, в котором мне предлагалось творить околонаучные чудеса, выглядел приземистым и темным, однако следов заброшенности не носил, и даже имел у крыльца аккуратно подстриженные кусты чего-то несъедобного на вид.
Хозяин домика, выглянув из плотно зашторенного окошка, бодро выскочил на крылечко и протянул огромную ручищу.
«Настя!» – отчетливо оповестил он, не давая мне повода усомниться в сказанном. Я сдержал рвущийся наружу ржач и тоже представился.
«Сима!» – и уверенно пожал крепкую ладонь великана.
Как выяснилось парой минут спустя, звали доморощенного химика Афанасий, а девчачье прозвище пришло с ним из глубокого детства, когда толстощекий бутуз мог выговаривать только некоторые звукосочетания, среди которых не было слова «Афанасий».
Свой быт Настя обустроил с показательным аскетизмом, поместив в довольно просторную комнату единственный стол, выполняющий многие функции. Вся его рабочая поверхность была уставлена колбами, пробирками и спиртовыми горелками, а сама столешница подверглась грубому насилию в виде глубоких порезов, выжженных пятен и тому подобных украшений.
«Я сейчас над диссертацией тружусь, - прогудел великан, размашисто поводя рукой на неприбранный стол, - вот думаю изобрести одно лекарство. Ты же вроде как доктор будущий, верно? А значит, тебе не в новинку знать, что мир погряз в хаосе и требует упорядоченности. Вот я и взялся решить эту проблему»
Из слов Афанасия я ни хрена не понял, кроме того, что зажравшийся богач не знает, чем себя развлечь и куда деть деньги. Я с готовностью кивнул, предлагая начать уже процесс, поскольку планировал сегодня вернуться в родные края.
До самой темноты я сверял ингредиенты, никак не решаясь уточнить, как именно получающаяся смесь планирует упорядочить погрязший в хаосе мир. В ее составляющих не было ничего криминального, и в какой-то момент мне показалось, что толстяк попросту валяет дурака или издевается над наивным студентом. Однако, когда скрупулезно расписанный препарат был торжественно вручен Афанасию, тот натянул на рожу самое торжественное выражение, на которое был способен, и важно прогудел:
«Приятно думать, что среди молодежи есть по-настоящему грамотные и способные люди. Молоток, парень, вот тебе твоя честно заработанная плата.»
С этими словами научный великан протянул мне несколько крупных купюр и посоветовал ловить попутку возле магистрали.
«В эту глушь ни одна собака не забредает, ждать будешь до рассвета, - напутствовал он и выставил меня за порог.
На следующее утро Костя тесно придавил меня к стене просторного академического холла и заговорчески прошептал:
«Ты чертов гений, Серафим! Настя в полном восторге от твоих способностей и ждет тебя через пару дней на том же месте в тот же час. Возможно, он включит тебя в список соавторов проекта, карьеру сделаешь, не отходя от кассы!»
Приятель Костя был помешан на вопросах продвижения, и поэтому я не сильно удивился его откровенным восторгам. Правда, все же предложил ему самому принять участие в создании научного шедевра.
«Эх, Сима, - горестно выдохнул он, - мне бы твои способности! Меня в Медакадемию предки запихали, типа, врач - это важная и уважаемая профессия. А я артистом хотел стать, в химии и биологии я полный профан. Ну вот не мое это, дружище, вот прям совсем не мое!»
Очередное мое свидание с Афанасием состоялось на другой день. Занятия почти закончились, когда возле широкого крыльца притормозила неприметная иномарка серого цвета. С водительского сидения выскочил подтянутый спортивного вида тип и, заметив мое появление, сделал знак подойти.
«Афанасий Феоткистыч попросил подвезти вас, Сима, поскольку в работе возникли неожиданные трудности.» – густым басом оповестил меня тип и легко подтолкнул к дверце. Мне все больше переставало нравиться участие в научной деятельности, но отказываться прямо сейчас я посчитал малодушным и послушно нырнул на сиденье. За время дороги до меня не донеслось ни звука со стороны моего сопровождающего. Тот внимательно слушал тяжелый рок и часто курил, сплевывая прямо за окно.
Афанасий ждал меня и встретил как хорошего друга, почти распахивая широкие объятия. На этот раз в его келье вовсю кипел процесс, в самом прямом смысле этого слова. Над многочисленными горелками торчали приспособления, на которых, в свою очередь, крепились разные химические сосуды. Афанасий потирал руки в предвкушении результата и постоянно бормотал о необходимости практических исследований.
«Я не совсем понял, что именно вы создаете? – наудачу поинтересовался я, переставая верить в святость задумки, - ни один из описанных компонентов не дает в сочетании с остальными ровным счетом никакого терапевтического эффекта. Вы ненормальный?»
Афанасий раскатисто расхохотался и принялся сыпать терминами, которые в первую же минуту перестали казаться мне знакомыми. Я не был настолько осведомлен в химических премудростях, да и в целом, считался не слишком прилежным учеником. Мои увлечения химией граничили с понятием хобби, но никак не тянули не Нобелевскую премию. Когда поток красноречия иссяк, Настя громоподобно заявил о своем желании внести в созданную формулу небольшие изменения и пододвинул ко мне мои же расчеты. Выполнив требуемое, я засобирался домой, больше не желая ни на минуту оставаться в обществе странного господина. Хозяин клетушки милостиво попрощался со мной, напоследок не забыв втиснуть в мой карман обязательное вознаграждение. Теперь оно не вызывало у меня эйфории, скорее, наоборот, жгло карман и наводило на нехорошие мысли.
Однако, добравшись до дома, я уже успел успокоить свое не в меру разыгравшееся воображение, навсегда убедив себя в неизбежном существовании разного рода чудаков, одержимых какими-нибудь идеями. «А если у них при этом довольно увесистый счет в банке, и они готовы делиться им с первым встречным, то это вдвойне хорошо,» - пришла в голову заключительная мысль и погрузила меня в приятные сновидения.
Глава 3.
Следующие несколько дней Афанасий справлялся без моего участия, не беспокоя меня своими странными просьбами. Я начал забывать о его существовании, весело прогуливая честно заработанные деньги. Еще в прошлом году строгий папенька тщательно следил за моим досугом, не позволяя на пушечный выстрел приближаться к ночным кабакам и клубам. Мои приятели ежедневно делились новыми впечатлениями от разудалой ночной жизни, то и дело приглашая меня составить им компанию, а я молча слушал их явно приукрашенные байки и боялся разозлить чрезмерно строгого родителя. Сейчас, когда на отца обрушились новые хлопоты, ему оставалось все меньше времени на неразумного отпрыска, и я почуял свободу.
Костя, так ратующий за мою успешную карьеру, как-то все же уговорил меня посетить тот самый клуб, о котором я слышал множество разных историй. На деле это оказалось тесноватое полуподвальное помещение с низкой сценой и разноцветными лампочками, весело мерцающими в разноцветном дыму. Протиснувшись к одному из свободных столиков, Костя жестом завсегдатая заказал нам пару легких коктейлей и, заговорчески подмигнув, попросил подождать его пару минут. Я пялился на двигающиеся фигуры и пытался вжиться в атмосферу, когда вернувшийся Костя предложил мне немного развеяться.
«Скучно сидеть просто так, - проорал он, перекрикивая гул, царящий в зале, - выйдем на минутку.»
Я послушно поднялся и бодро потрусил за уверенным приятелем, явно чувствующим себя тут как дома. На улице Костя протянул мне сигарету, светски поведав мне о бренности бытия. Я мысленно усмехнулся и прикурил, стараясь не вслушиваться в полупьяные бормотания. Постепенно моя настороженность растворялась в сладковатом дыму, а мои суждения, как по команде набившиеся в мозги, стали казаться мне необычайно разумными. То, что предложил мне приятель, позволило мне почувствовать себя взрослым, значимым и невероятно важным, несмотря на плывущие перед глазами размытые предметы. Я неловко переступил с ноги на ногу и расслышал невнятные Костины восторги моим небывалым талантом.
«Серьезно, Сима, - бормотал мой приятель, - я вот никогда раньше не встречал таких грамотных чуваков. Афанасий просто в восторге от твоих расчетов. Он сам почти профессор, ну нет, разумеется, он только аспирант, но это, согласись! Он вообще грамотный чувак, знает столько, что только держись!»
Я соглашался со всеми вышеизложенными постулатами, поддакивая и тоже озвучивая невнятные дифирамбы в адрес толстяка-ученого.
«А давай вот прямо сейчас поедем к Афанасию, и ты сам, лично, скажешь ему об этом,» - неожиданно предложил Костя, а я неожиданно согласился. В эту минуту мне показалось самым естественным завалиться ночью в гости к малознакомому мужику, вдвое старше нас, и от души воспеть ему хвалу.
Прицелившись в урну третьим по счету окурком и закономерно промахнувшись, я, забывая про оставленную в зале куртку, направился к проспекту ловить попутку. Где в это время был Костя, осталось для меня ребусом, поскольку передо мной остановилась какая-то машина, и я бездумно ввалился в салон, неразборчиво называя адрес.
Утро встретило меня нестерпимой головной болью, небывалым желанием пожрать и невероятной слабостью во всем теле. Я открыл глаза, рассчитывая увидеть потолок родной спальни, но увидел только очень пыльную допотопную люстру, опасно нависающую над моей головой.
«Где я?» – проползла вяленькая мысль, и тут же на меня рухнули обрывочные воспоминания прошлой ночи. Мы с Костей, повинуясь пьяному порыву, ехали к Афанасию воспеть ему оду во славу его мозгов, возможно мы так и сделали, вот только ничего из задуманного не желало воскресать в моей гудящей голове. Я неловко развернулся и едва не упал на пол, натыкаясь глазами на сидящего в шаге от меня хозяина квартиры. Тот приветливо улыбнулся и привычно скрылся в кухне, очевидно снова готовить мне бульон.
«Какого черта я делаю в квартире Павла Викторовича?» – удалось подумать мне, и это усилие вызвало в голове новую волну боли. Тем временем хозяин вернулся, протягивая мне стакан с обычной минералкой.
«Просыпайся, Сима, - проговорил он и снова присел на прежнее место. – а Афанасия вчера ночью повязали за хранение, изготовление и распространение наркоты. Очень удачно сложилось, что вы оба так и не попали к нему на прием.»
Добавил Павел Викторович и ободряюще улыбнулся. Полученная новость никак не отразилась в моем сознании, но все же заставила меня приподняться на неудобном широком диване.
«Откуда тебе это известно, приятель?» – прохрипел я и внезапно побледнел, осененный новым пониманием. Мои заботливо рассчитанные формулы так и остались у талантливого пройдохи, только вот на кой они ему сдались, раз он и без моего участия вполне себе справлялся с противоправными задумками?
Павел Викторович решил не заострять на том мое внимание, неловко приподняв меня с дивана и запихав под душ.
«Приведи себя в норму, химик недоделанный,» - не слишком приветливо проговорил он и скрылся с глаз.
Пока я торчал под ледяными струями, смывая с себя вчерашние впечатления, в мою голову просачивались новые размышления, теперь касающиеся моего невольного спасителя.
«Я ехал домой, - просто поведал мне Павел, когда я, чистый и относительно бодрый, интервьюировал его на предмет прошлой ночи. – в конторе новые веяния, мое присутствие необходимо. Не так, как твое на даче у Насти, но тоже немаловажно. Ну а дальше все очень обыденно. Я увидел двух обдолбанных идиотов, беспорядочно размахивающих руками посредине дороги, ну и притормозил, разумеется. А подробности ты мне сам рассказал, заблевывая мой салон.»
Жестко добавил он, перехватив мой удивленный взгляд. Мне стало нестерпимо стыдно перед на редкость заботливым парнем, дважды вытягивающим меня из разнообразных приключений.
«Кто ты такой? – не удержался я, отчаянно краснея от его последних фраз, - и почему тратишь на меня свое время?»
Как выяснилось, воспитание Павла Викторовича не позволяло бросать в беде великовозрастных придурков, а основные факты его биографии знать мне было не к чему. Единственно, чем поделился со мной не в меру терпеливый хозяин, стало сообщение о том, что он старше меня на пять лет, и я вполне могу называть его без затей Пашей. Что ж, это уже кое-что, думал я, плетясь в прихожую. В этот раз мои родители решили не отягощать себя моими поисками и предоставили мне полную свободу.
«Отцу скажешь, что у приятеля ночевал, - бросил мне Паша, пристально наблюдая за моими сборами, - по дороге купи орехов, сожри и близко к родителям не подходи, а то вычислят твои досуговые развлечения. Бывай, приятель, а Костю больше не слушай, он с тем Афанасием давно спелся.»
До самого окончания медицинской академии со мной не приключалось ничего, достойного внимания. Костю я больше не слушал, как мне и советовал Паша, по причине отсутствия данного собеседника. После той разудалой ночи он так и не появился на учебе, и я иногда склонялся к мысли, что ему все же удалось навестить Афанасия.
Пашу я тоже больше не встречал, хоть и часто вспоминал его смешливую рожу и невероятно рассудительный тон любой беседы. Однажды я рискнул отыскать его строительную контору, но потерпел сокрушительное фиаско, обнаружив, что по столице таких организаций насчитывается пугающе огромное число. И в каждой из них обитает не по одному юристу.
В последний год моей учебы троюродная тетушка отца решила преподнести мне сюрприз, скоропостижно скончавшись и оставив в наследство скромную однушку в центре Питера. На семейном совете было решено избавить меня от дальнейшей опеки и выпроводить в северную столицу налаживать самостоятельный быт.
Глава 4.
Квартирка, доставшаяся мне от тетки, выглядела жутковато и отчаянно требовала ремонта, на который у меня не было денег. С работой я еще не определился, а те скромные накопления, что украшали мой банковский счет, позволяли мне продержаться на плаву пару месяцев, не балуя себя излишествами.
Беспроблемная сытая жизнь сделала из меня довольно ленивого парня, не желавшего отягощать себя ежедневными обязанностями, принося пользу обществу. Вспоминая недавние времена своего безудержного мажорства, я до последнего оттягивал момент подписания договора с любыми клиниками северного города. Вместо этого я зависал на разных сайтах, отыскивая для себя непыльную подработку и однажды все-таки нашел способ безболезненно подправить пошатнувшийся бюджет. На съемки какой-то музыкально-социальной программы набирались участники, обладающие навыками актерского мастерства, приятной внешностью и желанием двигаться к звездным вершинам. Так было написано в объявлении, и, взвесив шансы, я пришел к выводу, что вполне подхожу на роль такого участника. Я правда, знать не знал ни о каких актерских навыках, но внешность у меня была весьма приятная, а еще у меня тупо закончились деньги.
«Чем черт не шутит, - думал я, оставляя заявку на сайте, - может мне повезет, и я стану супер мега звездой социального шоу, чем бы оно ни было»
Вечером того же дня я договаривался о встрече с офис-менеджером студии, позвонившей мне спустя час после подачи данных. Поведав милой барышне об полном отсутствии навыков участия в подобных шабашах, я получил любезное приглашение навестить главного режиссера проекта и, вежливо раскланявшись, принялся готовиться к мероприятию.
В темном коридоре частной студии толпилось на удивление много народа, явившегося за почти халявной наживой. Потолкавшись среди толпы, я наконец втиснулся в тускло освещенное помещение и продемонстрировал тучному господину все свои актерские умения, мысленно прикидывая планы на вечер. Я был уверен, что придирчивый тип, внимательно присматривающейся к моим потугам, выставит меня вон, почуяв во мне полного профана. Покривлявшись для порядка еще некоторое время, я вежливо попрощался и неожиданно услышал весьма заманчивое приглашение явиться завтра на съемки проекта.
«Не опаздывайте, Серафим Филиппович,» - официально и торжественно изрек тип и пригласил следующего соискателя.
В коридоре на меня налетела весьма бойкая дамочка, на ходу заваливая меня уточняющими вопросами.
«Я вообще первый раз на таких проектах, - взволнованно щебетала она, доверительно прижимаясь ко мне, - обычно я стараюсь избегать подобного рода мероприятия. Мой режиссер настоятельно рекомендовал мне не растрачивать свое мастерство на эту непрофессиональную самодеятельность. Но что делать? Эту жизнь нужно знать, так сказать, изнутри. Вообще-то у нас в прошлом месяце закончились съемки новой прокатной картины, озвучка каждый день, у меня там экранного времени океан, а тут следующий контракт, мне агенты весь месяц названивали, еле уговорили, представляешь, ни дня отдыха. Вот решила развеяться немного. Сменить обстановку, пообщаться с простым народом.»
Пока мы мило беседовали в ожидании режиссерского вердикта, мимо нас сновали какие-то люди, со многими из которых кино дива непринужденно обменивалась ничего не значащими фразами, а некоторые с откровенным интересом молча пялились на мою яркую и привлекательную собеседницу.
В процессе я также узнал, что зовут не в меру популярную актрису Аленушка Бондарева, что ее родители супер-пупер медиа магнаты, но к их помощи она прибегать категорически отказывается, предпочитая пробиваться в этой жизни самостоятельно.
«Вообще, я не привыкла садиться на шею и катиться к успеху на чужом горбу, - немного наигранно вещала она, не забывая сжимать мою ладонь, - всего привыкла добиваться сама!»
Это было похвальное качество, но дослушать исповедь до конца мне не удалось, поскольку самостоятельная Аленушка была вызвана на прослушивание. По его результатам нам с Аленой достались почти идентичные роли активных студийных зрителей, рассказывающих свои щемящие истории ведущему программы. Отыграв свой невеликий гонорар, мы с моей новой подружкой отправились отмечать мой дебют в один из красивых Питерских ресторанов. Конечно, можно было бы обойтись какой-нибудь пиццерией подешевле, однако меня гнало желание произвести неизгладимое впечатление на самоуверенную девицу. Не каждый день мне приходилось проводить время с такими популярными актрисами, какой представлялась мне Алена Бондарева. Я никогда не интересовался медиа миром настолько, чтобы знать фамилии молодых и набирающих известность актрис, и мне было вдвойне приятно внимание одной из таких небожительниц. В просторном зале заведения, выдержанном в стиле интерьеров прошлого века, я беззастенчиво заказывал блюда, которые за три копейки можно было бы сварганить на любой семейной кухне, но понты и пафос никак не отпускали невоздержанного меня. Алена не сводила с меня сияющих глаз, и я понимал, что моя затея вполне удалась. На оставшиеся деньги я снял номер в «Астории» и, задыхаясь от собственного величия, до утра закреплял произведенный эффект. Когда моя муза укатила в рассвет на заказанном мной такси, я понял, что в обшарпанную теткину квартиру мне придется добираться на своих двоих, поскольку мои легко заработанные на студии средства за неполные сутки превратились в пару потрепанных сотенных купюр. Сюда же добавились остатки моего невеликого счета, и я наконец-то сообразил, что подписание договоров с клиниками неизбежно.
Пока я добирался до дома по сырым сумрачным улицам, на мои неокрепшие мозги то и дело наваливалось странное оцепенение, заставлявшее меня останавливаться и пережидать настораживающее явление. Возможно, мое давнее не долеченное сотрясение напоминало о себе, а возможно бессонная ночь требовала немедленного восстановления утраченных сил.
В квартире царил хаос и запустение. За тот неполный месяц, что я наслаждался обретенной свободой и самостоятельностью, в мою голову ни разу не пришла идея обзавестись какой-нибудь немудреной мебелью, покрасить рамы, помыть пол, или как-нибудь еще проявить чудеса хозяйственности. Я имел вполне уверенные стены и крышу и жил откровенным бомжом, не думая ни о чем. Возможность халявного заработка сделала меня почетным гостем на съемках разного рода массовок, и я начал понемногу забывать те премудрости, каким обучился в академии.
Следующие съемки, на которые мне удалось влезть благодаря отточенному мастерству наглости и упрямства, посвящались периоду средневековья и рассказывали зрителю историю странника, обреченного на бессмертие. В целом, сюжет был для меня не интересен, гораздо любопытнее мне было знать, за какие гонорары мне придется постоять в бушующей толпе, собравшейся на показательную казнь. На наскоро сколоченном помосте, где должно было происходить действо эпизода, высился громоздкий столб с поперечной перекладиной, там же гордо маячил огромный тип, исполняющий роль палача и ожидающий подвоза очередного преступника. Остальным собравшимся вменялось в обязанность изобразить первобытное любопытство и проявить в высшей степени качественную несдержанность в ожидании зрелища. Статисты мастерски исполнили режиссерскую установку и даже немного перестарались. Толпа, доводя эмоции до совершенства, неловко насела на непрочную декорацию, и вся сколоченная конструкция медленно поехала вбок, разваливаясь на куски. Несостоявшийся палач совершенно не по-средневековски выругался и рухнул прямо на меня, стоящего в самом первом ряду. От внезапности случившегося народ запаниковал, засуетился и этим только усугубил положение. Когда охрана, декораторы и сам режиссер лично восстановили некое подобие порядка, выяснилось, что некоторым статистам придется оставить большой экран по причине несложных увечий.
В кассе пострадавшим выплатили компенсацию и отправили по домам, зализывать раны. Среди этих счастливчиков оказался и я, отчетливо ощущая, как деревенеет моя отдавленная нога. Хромая, я добрался до ближайшего травмпункта, занял очередь и принялся терпеливо ждать приема. Врач-травматолог придирчиво осмотрел покалеченную ступню и отправил меня на рентген, после чего принялся внимательно изучать принесенные снимки.
«Елена Вячеславовна, - обратился он к вошедшей в кабинет медсестре, - наложите пациенту тугую повязку, пока я выпишу назначение. Пройдите за ширму.»
Обратился он уже ко мне и потерял к пациенту интерес. Я прохромал за предложенную ширму и негромко присвистнул, узнав в Елене Вячеславовне восходящую звезду российского кинематографа.
«Продолжаем осваивать единение с народом?» – не удержался я, а Аленушка ощутимо вздрогнула и смутилась. Она почему-то не стала озвучивать мне новые версии своего волшебного превращения, а только молча кивнула на кушетку. Пока исполнялась новая роль, госпожа Бондарева сохраняла стоическое молчание, изредка бросая на меня вызывающие взгляды. Однако на завершающем этапе она вполголоса пробормотала мне:
«Нет ничего ужасного подзаработать немного денег, покривлявшись перед камерой. Это вполне прилично и доходно, знаешь ли. А ты, Сима, можешь думать обо мне все, что угодно. Ты тоже явился на съемки не за автографами.»
Я не стал спорить с милой пройдохой, пожалев только о своей сказочной наивности, а припомнив изрядно просевший бюджет, только глубоко вздохнул. Аленушка с полпинка разгадала мою грусть и продолжила вполне человеческим не пафосным голосом:
«Если хочешь, я могу поспрашивать отца о наличии вакансий, он, правда, не мультимедиа магнат, а всего лишь осветитель, но знакомства имеет»
Я поблагодарил Аленушку за труды и объявил ей о своей принадлежности к миру медицины, чем вызвал у неунывающей барышни бурю восторга.
«Ну если у тебя пока нет работы, можешь устроиться к нам. Денег тут платят мало, работы предлагают много, но в двух шагах отсюда есть киностудия, где часто проходят разные съемки,» - очень серьезно заявила она и неожиданно весело засмеялась, глядя на мое вытянувшееся лицо.
Глава 5.
Работа в «травме» оказалась несложной, график удобным, и поначалу я даже немного гордился своими первыми достижениями. Ровно до того дня, когда приступ головной боли внес в мою работу некоторые коррективы. Мой пациент, заявившийся ко мне с легким переломом на плановую перевязку, только недоуменно пялился на мою застывшую рожу, транслирующую события, вершившиеся в пылающих мозгах. Свет дневных ламп стал казаться мне нестерпимым, а любой звук из вне вызывал непередаваемую тошноту. Все это длилось несколько минут, показавшихся мне вечностью. Когда на мое лицо вернулось обычное человеческое выражение, пациент понимающе подмигнул и посоветовал принимать по утрам крепкий горячий бульон вместо «всякой этой химии». Я смущенно разулыбался, вежливо соглашаясь с каждым его словом и попутно вспоминая, когда я пил последний раз. Выходило, что давно. С того дня подобные приступы стали повторяться с завидной регулярностью, выбрасывая меня в астрал в самые неподходящие для этого моменты. Я старался больше спать, есть правильную пищу, исключил из меню всяческий алкоголь и почти месяц вел себя, как примерный пенсионер. Все эти методы помогали не сильно, можно сказать, вообще не помогали, а только выбешивали меня своей тоскливой правильностью и монотонностью. По-хорошему, мне надо было обратиться к специалистам, пройти обследование, сдать кучу анализов и получить в анамнезе какое-нибудь отклонение, не позволявшее мне заниматься тем, чем я занимался. Поэтому визиты к специалистам откладывались на неопределенное время.
Пациентами «травмы» часто становились люди, попавшие в трудную жизненную ситуацию, так записывал я в толстой серой тетради, фиксируя обратившихся за помощью. На самом деле, сложность их ситуации заключалась в частом и неумеренном потреблении горячительных напитков, влекущих за собой разного рода потасовки и драки. Этих бедолаг мы перевязывали бесплатно, отмечаясь как участники социально-благотворительной программы «Милосердие». По ней мы обязаны были дать какой-то там план, и наш Главный то и дело отправлял нас на свидания с социальными службами с целью налаживания сотрудничества. До поры до времени мне феерически везло, и такие командировки обходили меня стороной. Я не был большим любителем налаживать трудовые соглашения, это у меня получалось хуже всего, но Главный был неумолим.
«Серафим Филиппович, - важно заявил он, вызвав меня однажды поутру к себе в кабинет, - сгоняйте-ка, голубчик, по этому адресу, проведите там просветительскую беседу.»
Это тоже входило в рамки программы и отвертеться мне не удалось. Собрав в кучу все свои ораторские навыки, я закинул в сумку стопку познавательных буклетов и отправился в путь. Социальный приют для малоимущих, где мне предстояло провести гастрольный тур, располагался на другом конце Питера, и чтобы добраться до финиша, мне было необходимо воспользоваться несколькими видами транспорта. Однако Главный, поддерживая благотворительный фонд, видел бескорыстие во всем, поэтому командировочных мне не выписал, рассчитывая на мою сознательность.
Ближе к закату отыскав невысокое здание муниципальной организации, я с честью отыграл навязанную мне роль, в красках рассказывая гражданам о правилах соблюдения техники безопасности в быту и общественных местах. Моя речь получилась немного скомканной и короткой, но слушатели от души утопили меня в овациях, попутно забрасывая меня разными вопросами не по теме. Одна молоденькая барышня, с явными признаками умственной отсталости, игриво поинтересовалась моим семейным статусом, а тучный мужик в вытертых трениках раскатисто расхохотался, громко хлопая себя по коленям. Я торопливо раскланялся с благодарными слушателями, и отметив в бланках исполненную миссию, плавно выскользнул наружу, вдыхая прохладный свежий воздух.
Долгий пеший переход, волнительность возложенных обязанностей, а также отчаянное сожаление о впустую потраченном времени возродили в голове знакомые симптомы, привычно ввинчивающиеся в виски стальными иглами. Перед глазами замелькали размытые контуры окружающих предметов, а мои непослушные конечности перестали выполнять поставленные задачи. Пройдя значительное расстояние, я остановился, пытаясь восстановить утраченную бодрость, и шумно выдохнув, рухнул на молодую травку городского газона.
Глава 6.
В мое затуманенное сознание ворвался одуряющий запах каких-то цветов, рассаженных в красивых фигурных горшках и установленных вдоль узкого тротуара. Я стоял на коленях возле одного из таких сооружений, для чего-то упершись ладонями в жидкую грязь, и, видимо, наслаждался открывающейся красотой. «Какого черта я тут делаю?» – возникла первая мысль, и привела меня к пониманию, что я вижу эту клумбу впервые. Вокруг меня шумел огромный мегаполис, до краев наполненный разноцветными иномарками, яркими вывесками, суетливыми пешеходами. Надо мной нависали серые стены красивых старинных зданий, абсолютно точно ранее мною не виденных. Я не знал, как назывался этот шумный город, как не знал и того, по какой причине я оказался на его широких улицах. Поднявшись на ноги и отряхнув налипшую на ладони грязь, я сделал для себя еще одно открытие, не доставившее мне особой радости. В моей голове царил полный вакуум, не позволяющий мне назвать свое собственное имя, озвучить наиболее значимые факты биографии, и лишающей меня дальнейших целей. Я помотал головой, испуганно пялясь в пространство, но этот проверенный способ тоже не вернул мне мои знания, вогнав меня в откровенную панику.
Мимо сновали равнодушные граждане, изредка бросающие в мою сторону нелюбопытные взгляды. Никому из них не было дела до растерянного парня в мятой изгвазданной одежке, бесполезно пытающегося самоидентефицироваться.
«Степан!» – донесся до меня отчетливый и недовольный окрик, на который я не стал реагировать. Это имя ничего мне не говорило, и скорее всего, мне не принадлежало, однако кто-то настойчиво повторил его, и уже через минуту я увидел прямо перед собой невысокую дамочку неопределенных лет, неряшливо одетую, но весьма решительно настроенную.
«Сколько можно ждать, Степа! – с долей осуждения обратилась она ко мне, хватая меня за руку, - мы опаздываем, а ты решил позагорать на весеннем солнышке! Приводи себя в порядок, да поживее!»
«Кто вы? – потерянно пробормотал я, тщетно воскрешая в пустой голове эпизоды подобного знакомства, - откуда вы меня знаете?»
Дамочка негромко фыркнула, выражая высшую степень негодования и назидательно проговорила, вкладывая в интонацию всю отпущенную природой снисходительность.
«Степан, я давно привыкла к твоей манере валять дурака, но, согласись, это переходит все границы. – заявила она звенящим, металлическим голосом, - давай я не стану пересказывать обстоятельства, при которых состоялось наше знакомство, и да, ты прав, шесть лет весьма недолгий срок, чтобы успеть узнать собственного мужа!»
Услышанная новость слабо толкнулась в сознание, но отклика там не нашла и бесполезно растворилась, вызвав немало вопросов.
«Что с тобой? – наконец-то заметила необычное моя дражайшая супруга, - ты прямо сам не свой. И что ты делал на городской клумбе? Не надо было оставлять тебя одного, вечно ты вляпываешься во всякие истории!»
Безжалостно припечатала она, нивелируя проклюнувшуюся обеспокоенность. После чего решила отменить срочные дела и потащила меня мимо высоких серых стен, по дороге бормоча что-то неразборчивое. Из ее невнятного монолога я узнал, что мою супругу зовут Алена, что на ее крепеньких плечах держится наше семейное благополучие, и что я хам и подлец, не ценящий ее труды. Алена выглядела рыночной торговкой, а ее манера излагать свои мысли только усиливала возникшее сходство, и я никак не желал верить в то, что однажды сознательно сделал такой несимпатичный выбор. Возможно, тогда, шесть лет назад, меня привлекла ее деловая хватка, ее резкость суждений, ее колхозная неотесанность. Возможно, так оно и было. Но прямо сейчас все эти качества вызывали во мне стойкое неприятие, граничившее с отвращением. Мы с Аленой жили в просторной трехкомнатной квартире в одном из старинных серых домов. Поднимаясь по лестнице, моя дражайшая половина не уставала напоминать мне о своей решающей роли в поддержании бюджета семьи, и когда мы вошли в захламленную прихожую, я понял, что доля истины в ее словах все же присутствовала. Наша квартира от пола до потолка была заставлена тяжелой, громоздкой мебелью, увешана полочками, и все это выглядело дорогим, но откровенно безвкусным. Массивные темные портьеры, закрывающие окна, могли поспорить с занавесом Большого театра, и только невесомый стеклянный столик для газет немного разбавлял музейность интерьера.
Что я тут делаю? Вползла тягучая мысль и тут же получила отзыв.
«Не стой столбом, Степан, проходи и приведи себя в порядок.» – донеслось от заботливой супруги.
«Алена, как я сюда попал? – не двигаясь с места, уточнил я, - со мной что-то случилось, я все забыл…»
Алена хрипло засмеялась, плюхая на кухонный стол огромную кастрюлю, и недовольно буркнула:
«С тобой случился запой, Степан! От него иногда бывают провалы в памяти. Да шевелись же, сейчас будем обедать, раз уж мы все равно кругом опоздали!»
Я стянул с себя испачканную одежду, внимательно оглядев ее со всех сторон, и послушно поплелся в душ.
Потом мы с Аленой сидели на кухне и молча глотали очень сносное варево, ставшее нашим ужином. Я несколько раз пытался затеять какой-нибудь отвлеченный разговор, надеясь выяснить хоть что-то из моей прошлой жизни, но супруга только горестно хмыкала, игнорируя мой интерес.
«Шесть лет, - вертелась навязчивая мысль, - шесть лет я живу с этой женщиной и…»
«Алена, расскажи, как мы познакомились?» – прямо поинтересовался я, не рассчитывая, впрочем, на откровенность.
«Ну ты даешь!» – тут же отреагировала она и рассказала мне о каком-то общественном мероприятии, где собрались люди, желающие подзаработать.
«Тогда ты еще стремился к цели, - вызывающе проговорила Алена, - ты показался мне умным, но очень скоро заставил расстаться с иллюзиями. Ты разбил их, Степан, безжалостно и грубо!»
Манера Алены изъясняться вытянула из глубин памяти дешевые мелодрамы с простеньким сюжетом, но это воспоминание было очень мимолетным, оно быстро исчезло, не дав мне никакого понимания.
Из многоречивых заявлений было неясно, кем работала моя супруга, вывозя на себе все наше благополучие, но с наступлением темноты она решительно засобиралась по делам.
«Еда в холодильнике, я приду к десяти, сменщица просила немного задержаться,» - непонятно объявила Алена и скрылась с глаз, оставляя меня одного.
Когда стремительные шаги не в меру деловой дамочки растаяли в глухом парадном, я поднялся с неудобного кресла и подошел к зеркалу. Из отражения на меня смотрел высокий худощавый парень, весьма привлекательной наружности, с растерянным взглядом, впрочем, последнее обстоятельство легко объяснялось моей полной неосведомленностью в текущем вопросе. То, что так настойчиво внушала мне супруга, не желало укладываться в понимании. Я никак не мог представить себя альфонсом, да я и не был им, в том я мог поклясться на чем угодно. Однако, чем я занимался, чем обеспечивал себе средства к существованию, что знал и умел, о том я сказать затруднялся. Полюбовавшись на свое отражение и не получив от него ожидаемых ответов, я принялся перетряхивать ящики письменного стола, в надежде отыскать хоть что-то, что подтвердило бы мое существование. Неаккуратные недра ящиков были доверху завалены различными квитанциями, выписанными на имя Бондарева С. Ф., но это сочетание ни на секунду не проясняло ситуацию. Я не знал господина Бондарева, а его коммунальные платежи выглядели слишком безлико, чтобы делать какие-то выводы. Моего паспорта, водительского удостоверения, других документов, имеющих ко мне отношение, в доме не водилось, так же как отсутствовали в квартире привычные глазу компьютеры или ноутбуки.
«Мне пришлось избавиться от этих дорогих игрушек, - пафосно заявила мне жена на мои вполне закономерные вопросы, - иначе они все бы оказались в ломбарде, как и остальные вещи. Тебе же нужно было на что-то пить со своими дружками!»
Алена задыхалась от ненависти ко мне, это было очевидно, но все-таки продолжала тянуть этот совместный воз, и это тоже выходило за рамки моего понимания. Мало того, изводя себя приступами праведного гнева, Алена каждую свободную минуту проводила в моем нестабильном обществе, пугающе внимательно рассматривая мое лицо. Разговоры по душам не клеились, с каждым разом становясь видимой обузой для нас двоих. Правда однажды, Алена предложила мне немного прогуляться, на что я с радостью согласился. До этого дня я не покидал пределы душных хором по причине обыкновенного страха. Я боялся заблудиться в уличных хитросплетениях, не в состоянии самостоятельно отыскать квартиру.
Наша прогулка напоминала марш-бросок, поскольку мы, нигде надолго не останавливаясь, галопом пронеслись по нешироким тротуарам и вломились в прихожую, как будто отрываясь от погони.
«Я не желаю, чтобы твои маргинальные друзья снова тянули тебя на дно,» - вяленько объяснила Аленушка свой порыв.
Я не помнил, насколько глубоко увяз в бездне порока, однако прямо сейчас я не чувствовал в себе желания искать своих асоциальных приятелей.
С этого дня подобные прогулки стали обязательными в нашем унылом бытие. Аленушка таскала меня по паркам и проспектам, на ходу озвучивая значимые факты нашей биографии. Я узнал, где мы однажды попали под проливной ливень и где спасались от него, мне стало известно место нашего самого первого свидания под луной, а точнее под крышей весьма пафосного отеля.
«Ты был невероятным в ту ночь,» - мечтательно протарахтела Алена, а я расслышал в ее голосе откровенную фальшь.
Ничего этого я не помнил, мне приходилось все принимать на веру, а на мои настойчивые просьбы посетить нормальных специалистов, Алена только фыркала и обзывала всех шарлатанами.
Несмотря на стремительность гуляния, у нас с Аленушкой появилось любимое место, на котором мы останавливались дольше всего. Это был небольшой мостик через речку Фонтанку, с красивыми резными перилами и чудесным видом на огромное желтое здание. Супруга с маниакальной настойчивостью всякий раз волокла меня через весь город постоять пару минут на этом архитектурном сооружении, и я начал склоняться к мысли, что однажды вспомню, что связывало меня с этим мостиком. В один из таких посещений наше место оказалось занятым невысоким худощавым господином, скромно, но со вкусом одетым. Он задумчиво пялился в мутные воды, не обращая на нас никакого внимания, однако Аленушка тут же скривила недовольную гримасу и, пробормотав что-то о несносных алкашах, потянула меня прочь. Однако стоило нам сделать пару шагов, незнакомец ожил и с любопытством поглядев нам вслед, негромко пробормотал: «Сима?»
Моя спутница недовольно хмыкнула и, обернувшись, припечатала: «Я - Алена, вы глубоко ошибаетесь, гражданин!» после чего долго причитала на известную антиалкогольную тему.
«Он не был пьян, милая, - пробормотал я, гася нарастающее раздражение, - и прекрати всех мести под одну гребенку. К слову, за то время, что ты трещишь мне о моем маргинальном прошлом, я не выпил ни капли, я не желаю этого делать в дальнейшем и не вижу повода мусолить эту тему!»
Это была моя первая гневная отповедь с момента нашего нового знакомства, но закаленную в боях со мной Аленушку было трудно смутить.
«Для тебя любой, кто не валяется по уши в луже, считается трезвенником! – выплюнула она, - я-то уж в этом кое-что понимаю, милый!»
Возникшее было романтическое настроение растворилась, а мне захотелось сбежать от благоверной.
Глава 2
Глава 7.
Вечером того же дня Аленушка вновь засобиралась по делам. В этот раз она оказалась настолько любезна, что даже клюнула меня в щеку и пожелала приятного вечера.
«Не скучай, - игриво пропела она, - скоро вернусь!»
Не успела она исчезнуть в почти ночных сумерках, как за порогом задребезжал неуверенный звонок, оповещая о позднем госте.
Распахнув дверь, я уставился на виденного несколькими часами ранее невысокого господина, вероломно оккупировавшего наш мостик над Фонтанкой.
«Я прошу прощения за поздний визит, - очень неуверенно пробормотал он, внимательно вглядываясь в мое лицо, - я могу ошибаться, но это вас я видел сегодня на мосту?»
Я кивнул, ожидая продолжения. Незнакомец заметно заволновался, то и дело сжимая тощие ладони в кулаки и продолжая жрать меня взглядом.
«Я хотел бы увидеть Симу, - едва разборчиво озвучил он, наконец, причину позднего визита. – мы некогда…э…вместе учились. Потом наши пути разошлись, но я искал Симу, к сожалению, безрезультатно.»
Очевидно, я видел перед собой тайного поклонника некоей барышни, поразительно похожей на мою супругу, а может передо мной стоял квартирный вор, вламывающийся к наивным гражданам под видом давнего друга семьи. В любом случае, я убедил позднего визитера в его очевидной ошибке и выставил прочь, плотно захлопнув за ним дверь. И только после того, как его шаги затихли на лестнице, в мою пустую голову залезла запоздалая мысль, что наверно стоило бы поточнее расспросить незнакомца о таинственной Симе. Что я знал о своей жене, кроме того, что она – Алена, отчаянная трудяга и поборница трезвости?
Набросив куртку, я резво скатился по ступенькам, искренне надеясь, что незнакомец не успел сбежать слишком далеко. Не то, чтобы я был таким ревнивцем, или что-то вроде того, ничего похожего на это пагубное чувство в моей душе не возродилось, однако это был шанс выяснить что-нибудь о своей таинственной персоне тоже.
Мои расчеты оправдались. Невысокий тип сидел на садовой оградке и внимательно изучал двери моего парадного. Заметив мое появление, он резво вскочил и шагнул мне навстречу, снова проявляя очевидное беспокойство.
«Я был уверен, что увижу вас… - торопливо начал он, а я, устав томиться неизвестностью, невежливо перебил его приветственные речи.
«Кто такая Сима? – хрипло поинтересовался я, гася непонятное волнение, - расскажите мне все, что знаете о ней!»
Незнакомец невесело засмеялся и предложил мне присесть.
«Сима это он, - глухо пробормотал мой поздний гость, - я мало что знаю о нем, но вынужден искать его. Увидев вас сегодня в городе, я подумал, что моя пропажа нашлась, и рискнул проследить за вами до самого дома. Мы виделись с Симой лет десять назад, тогда он был гораздо моложе, и очевидно, с того времени он сильно изменился. Обстоятельства, толкнувшие меня на его поиски, нельзя назвать благоприятными, но мне жизненно необходимо отыскать его.»
Незнакомец резко оборвал свое странное повествование, бросая на меня встревоженные взгляды и продолжая сохранять безмолвие. Мне не был понятен мотив его поисков, а также меня откровенно пугала эта ночная встреча. Человек, сидящий в шаге от меня, не производил впечатления отпетого проходимца, скорее наоборот, в его жестах и интонации угадывалось врожденная утонченность, однако сама ситуация рождала много вопросов. Кем был этот Сима, и почему незнакомцу было так необходимо его отыскать, о том я узнать не успел, поскольку, наша вялотекущая беседа была прервана появлением моей супруги, по ведомым ей одной причинам завершившей ночное дежурство.
«Степан! – игнорируя моего собеседника, завопила она, - какого черта ты прохлаждаешься без дела, да еще заводишь шашни с незнакомцами?!»
Я уже упоминал, что манеры моей жены не отличались изысканностью, но в этот раз даже она немного перегнула.
«Успокойся, дорогая, - сурово пресек я назревающий скандал, - понятие «шашни» носят немного другой оттенок и в данном контексте таковыми не являются, а что касается незнакомцев… сейчас для меня все люди незнакомцы…»
Мои слова отозвались странной гримасой на лице моего ночного безымянного приятеля, а Алена, заметив его реакцию, тут же сделала стойку и подтолкнула меня к двери парадного.
«Пойдем, Степа, - более миролюбиво проговорила она, косясь на незнакомца, - не стоит в твоем состоянии откровенничать со всякими проходимцами. Сегодня он мягко втирается в доверие, а завтра обчистит квартиру! Знаем мы таких. К тому же, у меня для тебя есть небольшое предложение!»
Последнюю часть рулады Алена поведала мне почти возле входной двери, но подробности не уточнила.
Как выяснилось, у нее на работе случился аврал, их водитель, на которого делались большие ставки, напился в хлам и к деятельности оказался не способен. Мне предлагалось занять его место на эту ночь. Возможно моя амнезия каким-то волшебным образом повлияла на восприятие мира, а возможно и вовсе лишила здравого смысла, однако сомнительная перспектива невероятно обрадовала меня, возродив во мне утраченную активность. Правда, я был убежден в отсутствии навыков по вождению, но подсунутое мне под нос водительское удостоверение, выданное на имя Бондарева Степана Филимоновича, придало уверенности, и мы отправились в путь. Аленушка суетливо оборачивалась по сторонам, снова видя во всех шпионов и мошенников, а меня разбирал здоровый смех.
«Прекрати, милая, - пробормотал я, наблюдая, как моя жена в очередной раз шарахнулась от группы подростков, вынырнувших из подворотни, - нельзя видеть во всем всемирный заговор, это уже пахнет шизофренией!»
Моя фраза прозвучала обыденно, ровно как тысячи других расхожих фраз, однако что-то в ее звучании показалось мне невероятно знакомым. Я даже остановился, пытаясь ухватиться за ускользающее воспоминание, однако Алена лишила меня шанса, тут же озвучив свое видение ситуации.
«Твои прежние дружки, - знакомо начала она, - внушили тебе подобную беспечность, и однажды ты едва не поплатился за свою доверчивость. Я помню, чем закончилась та неприглядная история, и повторения не желаю!»
В отличие от мудрой Аленушки, я ничего такого не помнил, но на все мои наводящие вопросы получил в ответ только знакомое презрительное молчание.
Наши воспитательно-педагогические беседы незаметно привели нас к невысокому темному забору, простирающемуся на многие километры. Так, во всяком случае, показалось мне во мраке наступившей ночи. Все вокруг было погружено во тьму, и было очень сомнительно предполагать, что это действующее круглосуточное предприятие, на котором трудилась Аленушка.
«Что это, милая?» – поинтересовался я, с удивлением рассматривая неясные очертания приземистых строений, расположенных по ту сторону забора.
«Это место моей работы, Степан, здесь гасят наружное освещение в целях экономии, но в корпусах во всю кипит производство. – легко пояснила она, подходя к железным воротам. – будь добр, выполни задание и можешь быть свободен. За это тебе выпишут небольшую премию»
Мое задание заключалось в вывозе готовой продукции за территорию предприятия и доставке ее к торговым точкам. Почему все это нужно было делать под покровом ночи, осталось для меня за кадром. Алена не пожелала объяснять мне очевидные вещи и ловко просочилась на территорию, оставляя меня за воротами.
Спустя несколько минут супруга вновь показалась мне на глаза и повела вдоль каменного ограждения до небольшой арки, где меня уже поджидала широкая легковушка. Я ожидал увидеть по меньшей мере ГАЗель, но вопросов задавать не стал, проникаясь моментом. Я не работал на подобных предприятиях, во всяком случае, я ничего про это не помнил, возможно поэтому ничего из происходящего не вызвало во мне много вопросов.
Алена ткнула в навигатор пальцем, указывая маршрут и кивнув мне напоследок, приказала возвращаться обратно, как только я отгружу товар.
Мой путь лежал вдоль частного сектора, тоже погруженного в темноту, и по моим подсчетам, до пункта назначения я должен был добраться ближе к рассвету. Однако спустя минут двадцать навигатор пропел мне о завершении пути и предложил выметаться вон. Конечная точка мало напоминала магазин, поскольку выглядела обычным одноэтажным частным домом, за которым меня ожидал суетливый вертлявый человечек непонятной наружности. Он бодро перегрузил из багажника громоздкие ящики и пожав мне на прощание руку, пожелал доброго пути.
«Какая странная реализация, - думал я по дороге обратно, - но видимо так и должно быть. По-другому никак. Очевидно.»
Весь следующий день Алена восхищалась моими талантами и обещала солидные гонорары.
«Могу я устроиться туда водителем официально?» – прорвавшись сквозь дифирамбы, озвучил я, обнаружив в себе призвание, на что получил снисходительную отповедь о слишком сказочных мечтах.
«Думать даже не смей, - фыркнула супруга, не дав мне закончить фразу, - эта вакансия занята навсегда, и то, что ты делал прошлой ночью, не вполне легально с точки зрения политики компании. Даже не думай появиться там самостоятельно!»
Однако, не смотря на столь категоричные заявления, тем же вечером мы снова плелись с ней по тихим улочкам к длинному забору. На этот раз Алена не демонстрировала мне все грани своего несносного характера, держалась напряженно и скованно, больше не забрасывая меня воспитательными выкладками. Поравнявшись со знакомым уже забором, Алена прошмыгнула на территорию, и тут же за моей спиной раздался приглушенный шорох подъехавшего автомобиля. Водитель слабо мигнул мне фарами, предлагая посторониться, и поравнявшись со мной, приоткрыл дверь пассажирского сиденья.
«Скорее, Степан, садитесь, не будем терять времени,» - донесся до меня напевный голос моего недавнего ночного собеседника, неизвестно как оказавшегося у таинственного предприятия.
Глава 8.
«Что вы тут делаете? – пробормотал я, от неожиданности не находя подходящих случаю слов, - вы тут работаете?»
Незнакомец не стал заводить долгие диалоги, без затей запихивая меня в салон и сдавая назад.
«Долгая история, Степан, - не отрывая внимательного взгляда от невидимой в ночи дороги, пробормотал он, - как-нибудь я объясню вам свой внезапный порыв, а сейчас просто поверьте мне на слово, потом спасибо скажете, если доживете.»
С этими пугающими словами незнакомец рванул с места, оставляя позади мою несостоявшуюся карьеру тайного извозчика.
«Может, уже можно? – злобно проговорил я, когда мы вырулили на проселочную дорогу, - меня, между прочим, ждут люди. Кто вы такой, и куда мы направляемся?»
Мои вопросы, ровно, как и остальные звуки, произнесенные мной, остались без должного внимания. Выражать недовольство и пытаться воззвать к водителю силовыми методами на такой скорости было равносильно самоубийству, поэтому я решил отложить разборки до поры, вглядываясь в ночь и запоминая дорогу. Она никуда не сворачивала, вытягиваясь перед нами тугой лентой, но это было единственное, что я смог различить в кромешной тьме. Отчаянный камикадзе решил не освещать путь фарами, поэтому наше безумное перемещение больше напоминало летящую капсулу, в любую секунду готовую разорваться в клочья. Наконец, незнакомец сбавил обороты, плавно вкатываясь на неизвестно откуда появившуюся грунтовую дорогу. Повсюду нас окружали какие-то деревья, кусты, невысокие насыпи, едва различимые в темноте. Прошмыгнув через неожиданное поле, мы снова оказались на трассе, в этот раз вполне цивилизованной, с фонарями по обочине.
«И все же, куда мы едем? – наудачу поинтересовался я, - можете не представляться мне, ваше имя мне все равно ничего не даст, но скажите, какого черта мы ломимся сквозь кусты?»
Неожиданно незнакомец свернул к обочине и, попрыгав по неровностям, плавно остановил машину.
«На вас открыта охота, Степан Филимонович, - без затей поведал он, разворачиваясь ко мне лицом, - если вас эта информация устроила, вы можете идти. Я никому не скажу, где последний раз видел вас живым»
«Что открыта? – тупо переспросил я, отчаянно пытаясь понять, во что вляпался помимо своей воли. – какая охота?»
«Вы перешли дорогу одному уважаемому в узких кругах господину, - с готовностью пояснил мой попутчик, - он этим очень недоволен. Это все, что известно мне, но полагаю, что этого вполне достаточно, чтобы согласиться на мои условия. Так что вы решили, Степан?»
Я ничего не решил, поскольку совершенно не помнил ни важного господина, ни своей основной деятельности, я даже не был уверен, что имя, тысячу раз за день произносимое моей женой, было моим. Я продолжал молчать, пока незнакомец выравнивал машину в потоке, набирая скорость. Ближе к рассвету мы въехали в небольшое поселение, утонувшее в высоких раскидистых деревьях, и остановились возле одного из домов. Впрочем, понятие «дом» звучало слишком пафосно по отношению к ветхой избушке под откровенно дырявой крышей.
Мой безымянный попутчик жестом приказал мне выметаться прочь, после чего ловко загнал машину за покосившуюся стену.
«Проходите, Степан, располагайтесь. На некоторое время это станет вашим домом. Не могу сказать, что время продолжительное,» - заявил он и распахнул передо мной шаткую дверцу. Мне откровенно надоели его загадочные намеки в сочетании с его таинственностью, и мне захотелось от души врезать важному господину, неизвестно для каких целей предоставляющего мне эту землянку. На непродолжительное время.
При неясном свете зарождающегося дня я наконец-то рассмотрел неразговорчивого водителя. Он был довольно молод, возможно, моих лет, невысок, спортивно сложен, рожу имел довольно приятную, а характер – достаточно отвратительный. Впрочем, это было все, что я мог про него сказать. Имя он мне так и не назвал, а на мой вопрос, как мне к нему обращаться, невежливо бросил:
«Редко и по-существу»
Мое временное пристанище имело единственную комнату, полностью лишенную мебели, слепое окошко без стекла и пугающие канализационные трубы, самым волшебным образом проложенные по шатким стенам. Возможно, столетие назад это приспособление отапливало избушку в период зимних стуж. Сейчас они носили чисто эстетическую функцию и смотрелись откровенно пугающе. По совету моего попутчика я осторожно присел на голый пол и сделал вид, что новоселье состоялось.
«В ваших интересах не покидать дом без особой нужды, - глухо напутствовал меня попутчик, направляясь к двери, - сидите тихо, я скоро вернусь. И ни в коем случае, не отходите от дома. Это тоже в ваших интересах.»
Я пожал плечами, не видя смысла в столь подробных рекомендациях, но в течение пары часов послушно просидел, практически не шевелясь. Я не испугался невнятных угроз, мне было страшно от понимания, что мной управляют люди, о существовании которых я не имею представления, что мне вменяют прегрешения, которые остались за пределами моих воспоминаний. Я был куклой в чьих-то руках, и это действительно пугало. За то время, пока мой хранитель мотался по своим делам, я перебрал несколько вариантов развития сюжета. То мне казалось, что незнакомец просто валяет дурака, разыгрывая передо мной всякие надуманные ужасы, то неожиданно ситуация в моем понимании становилась куда более серьезной, и мне мерещились суровые мстители, не знающие пощады.
Хранитель вернулся с наступлением сумерек, бросив к моим ногам свернутый рулон чего-то синего и мягкого, впоследствии оказавшегося походным матрасом. Вместе с матрасом он всунул мне пакет с харчами, предупредив, чтобы я жрал не слишком активно, экономил, объясняя совет отсутствием времени и желания мотаться ко мне каждый день. После чего снова вышел, не забыв повторить речевку о смирном сидении в избушке. Это становилось доброй традицией. На мои ремарки про оставленную без присмотра супругу, безымянный хранитель только снисходительно хмыкал, не желая даже косвенно упоминать эти темы.
Идти мне, по большому счету, было некуда. Моя Аленушка оказалась не слишком образцовой женой, и по ней я не скучал. А больше я никого не знал, а точнее, ничего не помнил. Несколько раз я порывался спросить хранителя о его неведомом Симе, которого он искал, но не спросил, натолкнувшись на пустой взгляд сурового стража. Мне начинало казаться, что немногословный парень связан с криминалом, а таинственный Сима виделся мне одним из его конкурентов, словом, ничего положительного для Симы в этих отчаянных поисках я не находил.
Чтобы не сойти с ума в одиночестве, я придумывал себе занятия по возрождению воспоминаний, насилуя свои мозги в попытках достучаться до своей прошлой жизни. От этих упражнений начинала дико болеть голова, и я проваливался в беспокойный пустой сон, не приносящий отдыха. Иногда я развлекал себя внимательным изучением собственной физиономии на водительском удостоверении. С крошечной фотографии на меня смотрел сурового вида тип, с всклокоченными светлыми волосами и пронзительными глазами непонятного оттенка. Никаких эмоций этот документ во мне не пробуждал, ровно, как и та информация, что была напечатана на ламинированной карточке.
На десятый или двадцатый день моего бесполезного бдения в ветхом жилище, я почувствовал нарастающую злобу к своему тюремщику. Какое право имеет он распоряжаться моей жизнью, думал я, меряя шагами тесную комнатку, и, придя к очевидному решению выбить показания силой, внезапно успокоился, поджидая своего хранителя. Его визиты имели некоторую закономерность, повторяясь каждые три-пять дней, и по моим подсчетам, сегодня был как раз день посещения.
Хранитель явился одновременно с закатом, когда мой воинственный запал иссяк, сменившись безразличным равнодушием.
«Что нового?» – пробормотал он, непонятно, что имея в виду.
«Что я тут делаю? – в очередной раз бесполезно поинтересовался я. – чего я натворил такого, что ты держишь меня в этой глуши? Можно хотя бы намекнуть?»
Хранитель окинул меня нечитаемым взглядом, о чем-то на минуту задумавшись, и непонятно пробормотал:
«Я хочу, чтобы ты сам сказал мне об этом»
После чего, помолчав немного, собрался добавить что-то еще, но внезапно замер. За стенами ветхой избушки послышались чьи-то осторожные шаги, а еще через минуту на пороге появилась высокая нескладная фигура. Мой стражник заметно побледнел и безмолвно шагнул в сторону, давая возможность визитеру без помех изучить невеликое убранство моей лачужки.
«Что же ты, Степа, от корешей бегаешь? – прохрипел тип, бросив мимолетный взгляд на моего недавнего собеседника, - нехорошо это, не по-людски. Мы же к тебе со всей душой, а ты… не по понятиям, брат, не по понятиям.»
Остатки моей небогатой фантазии отказывались даже выдвигать гипотезы тех обстоятельств, что могли бы свести меня и нескладного типа в этой жизни. От моего незваного гостя за версту несло зоной, дворовой романтикой и теми самыми понятиями, о которых он так проникновенно вещал, размеренно приближаясь ко мне. В моей голове пронеслись отголоски бесконечных упоминаний жены о моих маргинальных друзьях, но даже столь красноречивое подтверждение ее слов не могло убедить меня в их правдоподобности. Тип рывком отбросил меня к стене и раздражающе медленно вытянул из кармана некое подобие заточки. В его намерениях я не сомневался ни секунды, но почему-то не испытывал и сотой доли тех эмоций, что неизбежно возникают в подобных ситуациях. Мне хотелось побыстрей покончить со всеми этими загадками, ответы на которые мне не от кого было получить. Тип крайне неумело размахнулся, удивленно хрюкнул и тяжело осел к моим ногам, так и не исполнив задуманное.
«Уходим, Степа, - пробормотал мой хранитель, что-то незаметно пряча в карман, - не будем терять время»
Тут я был с ним полностью согласен. Наверняка нескладный тип явился с группой поддержки, свидание с которой в мои ближайшие планы не входило.
Хранитель ловко нырнул в кусты, густо разросшиеся за домом, я последовал за ним, и некоторое время мы просто молча прислушивались к напряженной тишине, царящей вокруг.
«Рискнем, пожалуй,» - больше обращаясь к самому себе заявил мой спутник и решительно направился к машине.
Пока мы выкатывались на широкую грунтовку, в салоне висело напряженное молчание, от тяжести которого мне становилось откровенно не по себе. В голове роилось сонмище вопросов, но теперь я сомневался, так ли уж сильно я хочу знать на них ответы.
«На вашем месте, Степа, я бы отказался от барыша, - непонятно пробормотал мой водитель, странно косясь в мою сторону, - жизнь дороже. Но это только мое мнение, разумеется. Вы же понимаете, теперь они от вас не отстанут, а вы кажетесь мне разумным парнем.»
«Не понимаю, - вдруг расслышал я злобный и отчаянный голос, в котором с изумлением узнал свой собственный, - я впервые вижу этих людей, я не имею ни малейшего понятия, о каких барышах вы говорите, и, если вы намекнете мне хотя бы отдаленно, я скажу вам спасибо. Последние несколько лет начисто стерлись из моей памяти, я не помню ничего, что происходило со мной до встречи с Аленой, а то, что я знаю, почерпнуто из ее бесконечных рассказов.»
Видимо моя интонация отражала высшую степень отчаяния и слышалась максимально искренне, поскольку мой невнятный попутчик, не сбавляя скорости, обернулся ко мне всем корпусом и недоверчиво переспросил:
«Что значит, не помните?»
Мне нечего было прибавить к сказанному, поэтому я только пожал плечами и замолчал. Мне было безразлично, что прямо сейчас сделает со мной этот человек. Теперь, зная о неведомом барыше, я больше склонялся к пониманию, что сидящий рядом тип заодно с теми корешами, чью дружбу я так вероломно предал. А может он действует от собственного имени, но в любом случае, рассматривать его как спасателя и избавителя я бы не стал.
«Степан Филимонович Бондарев весьма значимый персонаж среди себе подобных. Его друзья настолько уважают его, что не поленились убрать охрану, организовывая ему побег. – размеренно проговорил водитель спустя долгую паузу, - но он оказался нечист на руку, в его ведении находилась некоторая сумма денег, которая ему, собственно не принадлежала. Но он посчитал иначе, присвоив ее себе и пустившись в бега. Теперь он персона нон-грата везде, где бы не появился. Его ищут. И ищут довольно настойчиво. Это все, что мне известно.»
То, что было сказано, было сказано очень небрежно, так, как будто речь шла о совершенно постороннем человеке, но именно этот равнодушный тон заставил меня насторожиться.
«Вы не боитесь, что Степан Филимонович повторит свой подвиг и уберет такого осведомленного свидетеля, - хмыкнул я, поражаясь олимпийскому спокойствию своего водителя. – или может вы в курсе, куда я заныкал общак?»
«Не в курсе и не боюсь, - пробормотал тип, идя на обгон, - и называйте меня Павел, куда приятнее разговаривать с человеком, зная его настоящее имя, вы согласны?»
Глава 9.
Павел привез меня к очередному моему временному пристанищу, на этот раз выполненному в виде небольшого трейлера.
«Чего вы добиваетесь, пряча меня по углам? – спросил я, осматриваясь в новом жилище, - рассчитываете на чистосердечное признание? Так я вам сказал уже, я не знаю, где эти деньги, как не знаю и того, откуда они и кому принадлежат. Я все забыл, очень удобно, правда? Кто вы, Павел?»
«Я ваш адвокат, - без затей отозвался он, по-хозяйски ставя на горелку маленький чайник, - меня наняли ваши люди, заплатив огромный аванс. Я вынужден его отработать, иначе отправлюсь следом за тюремной охраной и теми тремя бедолагами, которых вы порешили в угаре деловых переговоров.»
Рассказ Павла не вязался с реалиями действительности. Я был уверен, что адвокаты начинают работу в ходе следствия, а не после побега своего подзащитного, но Павел только негромко хмыкнул и как ни в чем не бывало плеснул мне в граненый стакан немного кипятка.
«Следствие шло, я начал собирать материал, но вы оказались крайне недоверчивым человеком, и решили перестраховаться, не поверив в мою компетентность. Ваши дружки видят теперь во мне вашего сообщника, а от вас решили избавиться, просто на всякий случай. Ешьте, Степа, не стесняйтесь, - без всякого перехода предложил Павел, очевидно не слишком отягощенный открывающимися перспективами.
«Выходит, своим побегом я подставил и вас тоже?» – глухо проговорил я, тщетно пытаясь вспомнить развитие событий, о которых услышал только что.
«Вряд ли, - легко отозвался мой адвокат, - их интересуете вы, Степа, в моих услугах они скорее всего не нуждаются. А я, как законопослушный гражданин и представитель правовых норм, обязан вернуть вас обратно, пока вы не натворили еще чего-нибудь. Видите, как я доверяю вам, Степан? Вы можете прямо сейчас избавиться от меня, но напомню, в тюрьме у вас больше шансов остаться живым»
Возвращаться в тюрьму мне не хотелось по многим причинам, одной из которых была полная неосведомленность в моих прегрешениях. Павел рассказывал жуткие вещи, в которые я не мог поверить. Так вот почему Алена так презрительно отзывалась о моем прошлом, но почему-то совершенно не удивилась моему спонтанному возвращению из не столь отдаленных мест. От мозговых усилий разболелась голова и я, отказываясь от угощения, медленно улегся на узенький диванчик и закрыл глаза, пытаясь упорядочить скачущие мысли. Адвокат Павел что-то не договаривает мне, что-то очень важное, но расспрашивать важного господина о других подробностях моей преступной жизни желания не возникало совершенно. Меня окутало странным оцепенением, лишающим воли и желания двигаться. Сквозь полудрему я слушал, как возиться на крохотной кухоньке мой адвокат, поражаясь его невозмутимости, потом перед моими глазами проплыли обрывки моей последней трудовой деятельности в качестве водителя, и меня погрузило в тяжелый беспокойный сон.
Проснулся я от мерного покачивания, перемежающегося довольно ощутимыми толчками, о природе которых я догадался не с первого раза. Когда перед закрытыми глазами замелькали яркие размытые пятна, я наконец сообразил, что неугомонный адвокат снова меня куда-то везет. Мне перестал быть интересен наш спонтанный маршрут, поскольку, если Павел не врет, выбор у меня был небольшой. Скорей всего, правозащитник торопиться исполнить свой долг перед правосудием и возвращает меня в лоно тюрьмы, о которой неоднократно упоминал. Я был лишен возможности следить за дорогой, поскольку заботливый адвокат уложил меня на заднее сиденье своей колымаги, а окна предусмотрительно прикрыл непроницаемой сеткой.
«Выспались? – чрезмерно ласково поинтересовался он, заметив мою возню, - в свете событий нам с вами приходиться выбирать, или попытаться вести честную игру, немного сбавив вам срок, или петлять, как заяц от гончей. Я бы выбрал второе, поскольку, срок вам сбавить не удастся, учитывая ваши новые заслуги.»
«Для чего вы тратите на меня свое время? – пробормотал я, устав удивляться, - чего возитесь со мной? Сдайте меня властям, раз я такой ужасно опасный тип, тем более, как вы сами сказали, с любой стороны, мне кранты.»
«Как вы легко сдаетесь, Степан, - почти весело отозвался Павел, - вы правы, положение незавидное. Но у меня есть одно соображение, которым не воспользоваться грех. Держитесь, Степан, мы скоро будем на месте.
В самом деле, машина очень незначительное время потряслась по ухабам и кочкам и резко притормозила, окатив меня удушливой волной густого вязкого воздуха.
«Выходите, - предложил Павел и первым подал мне пример, легко выскочив наружу.»
Место, куда мы приехали, не выглядело местом, где можно было бы пересидеть погоню и преследование. На километры вокруг тянулись поля, не имеющие конца и края, а также каких-либо посадок, куда можно было бы «кинуть кости».
Паша вольготно потянулся, с разудалым хрустом распрямляя затекшие конечности, и весело подмигнул:
«Гуляйте, Степа, теперь можно!»
После чего развалился на невысокой траве и сладко захрапел, потеряв ко мне интерес.
Я хотел было последовать его примеру, но вовремя вспомнил, что только что проснулся, поэтому просто присел на землю.
Я никак не мог сообразить, какое время года демонстрирует мне открывшаяся картина. Несмотря на яркое солнце и зеленую траву, отовсюду на меня наползали ледяные потоки свежего воздуха, но это не было ветром в привычном понимании. Они мягко обволакивали со всех сторон, но почему-то не рождали чувства замерзания. Я пытался определить свои физические ощущения, и не определил. Все выглядело ненастоящим, хоть и очень живописным. Паша продрых несколько часов, по моим весьма противоречивым ощущениям, разумеется. Я просидел на траве довольно длительное время, успев заскучать и проголодаться, однако палящее над моей головой солнце не сдвинулось с исходной точки ни на шаг. Возможно, эмоциональные потрясения, рухнувшие на мои неокрепшие мозги, так повлияли на восприятие, а может, адвокат Павел привез меня в аномальные поля, недоступные моим мстительным друзьям и суровому правосудию.
После его пробуждения я рискнул поинтересоваться локацией.
Павел негромко хмыкнул, пожимая плечами, и неуверенно проговорил, взвешивая каждое слово.
«Как-то я оказался почти в вашем положении. Нет, я никого не убивал, разумеется, не грабил и не подставлял друзей, - пояснил он, перехватив мой изумленный взгляд, - просто так вышло, что я проиграл дело, на которое делались большие ставки. Моя компетенция тут не причем, я выжал из своих мозгов все возможное, а я много чего знаю и умею, Степан. Однако моих усилий оказалось недостаточно, моего клиента посадили, а его компаньоны устроили мне самую настоящую травлю, обвиняя в предвзятости. Он был негодяй, о его прегрешениях я не буду вам даже говорить, просто поверьте мне, он заслужил решение суда. А я делал свою работу. Когда дело зашло слишком далеко, а моя молодая жизнь была подвешена на волосок, я сбежал. Я не знал конечной точки своего маршрута, поскольку подставлять друзей и знакомых не хотел, а альтернативных вариантов придумать не успел. На хвосте висели шестерки, расстояние между нами сокращалось, и я припомнил того зайца, который петляет от гончей. Я съехал с трассы, в надежде сбить со следа, затерявшись в посадках. Я видел их перед собой, как вижу сейчас вас, однако, чем сильнее я давил на газ, тем дальше они мне казались. Наконец, моя машина, устав тащить на себе упертого адвоката-неудачника, всхрапнула, загудела и замерла посреди какого-то бескрайнего поля. Я не успел заметить, когда густые посадки сменились на открытую равнину, но зато успел попрощаться если не с жизнью, то с ощутимым запасом здоровья и целостности. Однако шло время, а мои преследователи не спешили радовать меня своим обществом. Я сидел, уткнувшись головой в бесполезный руль и ждал. Но, к счастью, не дождался и решил покинуть салон.
Я видел такую же картину, какую вы видите сейчас, так же светило солнце, так же дул свежий ветер, а трава даже визуально, казалась мягкой и пушистой. Я не скажу вам, сколько времени простоял в этом поле, но, когда снова решил запустить двигатель, я сделал это без проблем. И так же без проблем я добрался до дома, где меня никто не караулил с ножом и не взывал к возмездию. Как я позже выяснил, за это время мои преследователи обзавелись новыми проблемами, в сравнении с которыми, моя тусклая персона просто навсегда растворилась в их мстительных мозгах.»
Рассказ получился обстоятельный, но он не давал понимания того, ради чего затевался. Павел не сказал мне ни о географическом расположении равнин, ни о их названии, а также мне по-прежнему ничего не было известно о предполагаемом сроке наших полевых каникул. Мой оголодавший организм отчаянно требовал пищи, да и адвокат Павел наверняка не отказался бы от какого-нибудь бутерброда.
«Потерпите, Степа, - миролюбиво пробормотал адвокат, разгадав мои мысли, - скоро мы вернемся к цивилизации. То, что я предложил вам прямо сейчас, не рассматривайте, как решение всех проблем, если, разумеется, у вас не родилось собственных идей по спасению.»
Я прервал Павла на полуслове, поскольку до моего слуха донесся едва уловимый звук, показавшийся мне очень знакомым.
«Вы слышите? - пробормотал я, в замешательстве озираясь по сторонам. – какой-то свист.»
Паша прислушался тоже, и наугад предположил, что такие звуки он слышал в далеком детстве, когда родители сгружали его на лето к бабушке в деревню.
«Так звучала коса, которой косят траву на лугу, - усмехаясь пробормотал он, - но я не вижу тут ни высокой травы, ни косарей.»
Травы и правда, на поле было маловато, но у самого горизонта я рассмотрел несколько невнятных точек, медленно, но неуклонно приближающихся в нашу сторону. Одинокие поля оказались не такими одинокими. Свист рассекаемого косами воздуха становился все отчетливей, точки – все рельефнее, и спустя довольно короткое время мы с Павлом могли без труда рассмотреть высокие крепкие фигуры косарей, облаченные в белые грязноватые рубахи и холщовые штаны. Полевые трудяги легко взмахивали старинными косами, такими, какими их изображают на старых картинах, и весело смеялись, перебрасываясь друг с другом редкими фразами. Подойдя к нам вплотную, они все так же деловито продолжали ровнять поле, не обращая внимания на своих невольных зрителей. Картина выглядела пасторальной, если бы не одно «но». Я отчетливо слышал свист кос, шорох слаженных шагов, даже едва уловимый запах пота донесся до моего обоняния. Однако я не услышал ни единого звука, издаваемого самими косарями. Они переговаривались, это было очевидно, смеялись, я видел их лоснящиеся от пота румяные рожи, но все это проходило в полном сокрушительном безмолвии. И это рождало панику. Очевидно, адвокат Павел тоже заметил эту странность, поскольку неловко попятился в сторону оставленной машины и сделал мне знак следовать за ним.
Оставаться в обществе беззвучных работяг отчаянно не хотелось, и я послушно нырнул внутрь прохладного салона. Это тоже вызвало немного вопросов о неспособности машины прогреться до последнего гвоздя, простояв при этом целый день под палящим солнцем. Но это были совсем несущественные вопросы.
«Вы уверены, что знаете, как выбраться отсюда?» – на всякий случай проговорил я, на мгновение забывая о своей собственной незавидной судьбе на просторах цивилизованного мира. Паша коротко кивнул и завел мотор.
Глава 10.
Несмотря на Пашину уверенность, нам пришлось изрядно потрудиться, прежде чем перед нами показалась асфальтированная дорога. Поле, в начале нашего пути казавшееся бескрайним, стало таковым еще больше, когда мы рискнули пересечь его по прямой. Часы в Пашиной машине давно показывали несуществующие цифры, а других источников информации у нас не было. Я очень надеялся, что выбраться в большой мир нам удастся прежде, чем в машине адвоката закончиться бензин, но на мои наивные опасения Павел только усмехался.
«Вас ждет гильотина, забыли? – безжалостно напоминал он всякий раз, когда я выражал сомнения в технических характеристиках его безотказной лошадки, - беззвучные мужики с косами, думаю, меньшее из зол, Степа. Они хотя бы вас не заметили. В отличие от весьма настойчивых подельников. Почему вы не спросите, зачем я привез вас в эти поля? Не спрашивайте, Степа, отвечу так. В ту ночь, когда вас выключило в моем трейлере, я расслышал негромкий шорох под окнами. Я оставил машину на некотором отдалении от домика, поэтому ваши недогадливые друзья не сразу сообразили, что он обитаем. Очевидно, они потеряли ваш след по дороге. Покружившись и не найдя свою пропажу, они скрылись, но я не думаю, что далеко и надолго. Сумма, прикарманенная вами слишком притягательна, чтобы оставлять ее такому алчному джентльмену безвозмездно. Да, и, если вам интересно, ваша красивая рожа разослана всем постам и теперь крайне проблематично отсидеться в тиши и покое. Вы все еще ничего не хотите мне сказать, Степа?»
У Павла была странная манера произносить мое имя. Он намеренно делал паузы перед его озвучкой, словно ждал от меня каких-то реплик. Нагнав в очередной раз жути, он наконец-то вынесся на освещенную трассу, с трудом встраиваясь в мало оживленный поток. «Как долго он собирается меня прятать от закона и что надеется с этого получить?» - вертелась неотвязная мысль, не дававшая мне покоя. Павел отличался на редкость закрытым характером, продолжая время от времени пугать меня Колымой.
Не доезжая до очередного поста, адвокат свернул на проселочную дорогу, снова въезжая в лес. На этот раз лес оказался самым обычным, возможно даже обитаемым, поскольку прямо через него была проложена широкая наезженная дорога. От постоянного мелькания елок и березок к горлу подкатывала тошнота, а бесконечная тряска взрывала в голове фонтаны тупой боли. На этот раз немногословный адвокат, если он им действительно был, рулил по проселочным дорогам, иногда выезжая на трассу и снова сворачивая в деревни. Однажды не в меру заботливый тип даже притащил мне кулек с разогретыми пирожками, тут же напомнив мне о строжайшей экономии. От вида еды меня откровенно мутило, но я послушно откусил пару кусков и тут же выплюнул их в окно.
«Извини, приятель, не могу жрать. И голова болит.» – пробормотал я неразборчиво и тут же услышал в ответ:
«Тебе лечиться надо, парень, да не тянуть. Но в больницы тебе пока нельзя, там требуют документы, а у тебя их нет.»
На вторые сутки мы въезжали в шумный суетливый город, не такой красивый, как тот, в котором жил я с Аленой, и гораздо более провинциальный. Павел катился по оживленным дорогам, окруженным со всех сторон оврагами и ухоженными жилыми комплексами. Все они выглядели дорого, но размещались среди полузаброшенных шиномонтажных мастерских и раскрошившихся гаражных кооперативов и от этого теряли свою привлекательность.
Покружившись по городу, Павел привез меня в тихий зеленый дворик, окруженный со всех сторон типовыми серыми пятиэтажками, смутно показавшимися мне знакомыми. Остановив машину возле одного из подъездов, Павел легко выпрыгнул из салона, знаком приказав мне подождать внутри. Я с любопытством рассматривал уютное убранство детской площадки и неожиданно перед моими глазами возникла похожая картина, с таким же футбольным полем, только на месте разноцветных горок мне увиделась высокая космическая ракета, сваренная из железных темных прутьев.
«Паша, - объявил я вернувшемуся адвокату, изо всех сил удерживая ускользающее воспоминание, - скажи, почему я вижу на месте этих каруселей огромную космическую ракету?»
Павел испуганно отшатнулся, не скрывая явной тревоги, и настороженно уточнил:
«Прямо сейчас видишь?»
Я кое-как принялся объяснять откровенно обалдевшему адвокату, что я имею в виду, но тут же осекся, заметив, как стремительно бледнеет его смешная физиономия.
«Это уродище стояло тут сто лет назад, - растерянно пробормотал он, - мне было шесть, когда его снесли, а до той поры оно устрашало собой местные достопримечательности, да.»
«Ты жил в этом дворе?» – переспросил я, и снова в голове промелькнуло неясное воспоминание.
«Когда был ребенком, - кивнул Пашка, - я тут родился и вырос. А потом сбежал в Москву, потому что… Впрочем, неважно. Квартира осталась, вот туда мы сейчас и пойдем.»
В интонациях Павла появились ноты, которые используют в разговоре с душевно больными, но я не стал придираться и пошлепал следом за адвокатом.
Пашкина квартира была темной и тесной, последний раз хозяин появлялся тут, когда оформлял наследство, однако несмотря на явную неухоженность, в ней было комфортно.
Адвокат ни на минуту не отпускал меня из поля зрения, ревниво следя за каждым моим жестом, а я пялился в окно, отыскивая ускользающие эпизоды. Перед глазами мелькали выкрашенные серебряной краской железные гаражи, снесенные частные домики, горы строительного мусора и прочие ничего не значащие картинки. Я искренне считал, что моя утраченная память возвращается ко мне, но от этих усилий моя голова взрывалась болью и мешала по достоинству оценить красоту момента. Картинки кружились каруселью, сменяя одна другую и сводя мои пустые мозги с орбиты. Павел с интересом маньяка наблюдал за моими кривляньями, не произнося ни слова, и сложно было сказать, какие мысли в этот момент рождались в его голове. Внезапно перед глазами возник маленький толстяк, тянущий ко мне раскрытую ладонь и повторяющий, как заведенный, единственное слово: «Квадропупс». Последний эпизод оказался явно лишним, моя ранимая душа не выдержала испытания и отправила меня в глубокий нокаут, тяжело сбросив с шаткого трехногого стула.
Мне снилось, что я плыву в теплых водах прозрачного глубокого моря, а подо мной виднеется дно, над которым мелькают мелкие рыбешки. Я плыву к лодке, как будто висящей в воздухе, в ней меня дожидается миловидная девушка с огромным стеклянным шприцом. От большого нежелания контактировать с внушительным медицинским инструментом, я захлебываюсь в прозрачных водах и плавно опускаюсь на дно, после чего просыпаюсь.
«Ну ты дал, приятель, - негромко хмыкнул Павел и окатил меня новой порцией воды. – поднимайся, нечего валяться. Скажи-ка мне лучше, кто такой Квадропупс?
Я принял вертикальное положение, стер с рожи стекающие капли и рассказал Павлу о своих видениях.
«Я не знаю, кто он такой, Паша, - пробормотал я, поражаясь ранее не виденному выражению на лице моего адвоката, - в моих грезах он выглядел семилетним пацаном с очень толстой жопой.»
Больше никаких видений ко мне не приходило. Оставаясь в одиночестве, я развлекал себя просмотром заоконных пейзажей, не имея возможности занять себя чем-нибудь еще. Павел часто и надолго куда-то исчезал, привычно советуя мне не покидать квартиру, и я проводил время в тягостных раздумьях. Невзирая на красочное Пашино описание моих грехов, я не чувствовал себя отпетым преступником. Мало того, я не испытывал никаких эмоций по поводу этого факта. Рассказы Павла чем-то напоминали рассказы моей жены, упрямо стремящейся убедить меня в неких неизменно важных вещах.
Как-то среди ночи меня разбудило невнятное бормотание, которое спросонок я принял за отголоски завершившегося сна. Однако бубнеж продолжился и в его монотонности я различил весьма отчетливые слова.
«Все в порядке, - слышалось мне, - он здесь, у меня. Откуда мне знать, что твориться на этом чердаке, я не могу попасть туда прямо сейчас. Могу привезти, но немного позже, мне нужно кое-что уладить. Да, думаю, много. Не визжи, хватит всем. Да не истери, найду, привезу!»
Односторонний диалог показался мне слишком очевидным, чтобы продолжать игнорировать его содержание. Я неслышно выбрался из-под одеяла, и прислушавшись, подхватил с пола джинсы и майку. Незримый переговорщик не услышал моей возни, продолжая строить планы, и мне удалось без проблем выскользнуть на площадку. Кое-как натянув на себя изрядно грязные вещи, я со всех ног рванул вниз, строя примерный алгоритм дальнейших действий. Почему-то именно сейчас, когда память начала просачиваться в мои опустевшие мозги, мне было отчаянно жаль расставаться со свободой. Тем более, добытой таким сложным путем. Павел ничего не сможет доказать, ему никто не поверит, его посчитают укрывателем преступника, барахтались в голове детские мысли, пока я крался к оставленной у подъезда иномарке моего адвоката. На фоне всех моих остальных прегрешений, угон чужой тачки виделся мне наивным развлечением, и я, без угрызений совести, ловко отжал замок и плюхнулся на водительское сиденье. Я забыл ключ, но откуда-то пришло понимание альтернативного способа запуска двигателя. Спустя пару минут я уже выруливал со двора, не имея еще четкого плана. Главное, что я знал наверняка, было твердое убеждение держаться подальше от коварного правозащитника.
Глава 11.
Иномарка честно везла меня по освещенным улицам незнакомого города, уводя все дальше от своего законного хозяина. Топливных запасов мне хватило добраться до загородной трассы и въехать в небольшое поселение, украшенное со всех сторон разноцветными модулями с яркими вывесками «Отель, мотель, гостиница» Подивившись обилию туристов в этом захолустье, я свернул на относительно пустую дорогу и с неудовольствием обнаружил, что моей лошадке требуется корм. Денег, документов и прочего джентльменского набора у меня с собой не было, да если бы и был, я все равно не смог бы им воспользоваться, помня страшные истории адвоката Павла. Машина прокатилась еще пару десятков метров и остановилась напротив здания с выбитыми стеклами.
«Вот и гостиница, - подумалось мне, - бюджетный вариант.»
С этими добрыми мыслями я выскользнул из салона и решительно направился к темным стенам, напрочь забывая о самосохранении и здравом смысле. Там, среди заплеванных, исписанных похабщиной перекрытий я обнаружил весьма сносный клочок какого-то текстильного изделия и, аккуратно расстелив его у стены, опустился на пол.
«Как могло так выйти, что я скатился до уровня бродяги, - ползала в голове навязчивая мысль, - впрочем, три убийства, грабеж, побег и угон, очевидно, смогут дать кое-какие пояснения к этой теме. Если бы мне только вспомнить, как я жил все эти годы?»
Почти одновременно с моим спонтанным заселением в обитель бомжей в мир пришел рассвет. Мне нужно было уходить из этих развалин, поскольку опасное соседство крупного поселка не давало шансов на вольготный досуг. Вдоль трассы росли какие-то кусты, которые послужили мне отличным укрытием от лишних глаз. Бессонная ночь и неизвестно откуда взявшееся сожаление о бесцельно прожитой жизни снова вызвали головную боль, а невозможность нормально пожрать, лишала последних сил. Я добрел до нагромождения мастерских, складов и разного рода технических строений неясной природы, когда до моего слуха донесся звонкий голос.
«Эй, красавчик! Не поможешь прекрасной незнакомке?»
Я не собирался реагировать и попытался сделать вид, что посыл относиться не ко мне, однако он настойчиво повторился, и мне пришлось остановиться. Прекрасной незнакомкой оказалась упитанная барышня весьма молодых лет, однако давно переставшая следить за своей простенькой внешностью.
«Будь другом, красавчик, покарауль монтажку, если кто подойдет, скажешь пусть подождут, хозяйка вернется через пару минут. Спасибо, родной»! – прощебетала на одной ноте милая девушка и унеслась прочь, оставив меня караулить монтажку. Последняя в охране не нуждалась вовсе, поскольку единственное, на что могли польститься воры, были тяжелые железные ворота, прогнившие по периметру. Само помещение оказалось пустым и выглядело неухоженным. Я потоптался возле распахнутых ворот, снова увидев в предложении всемирный заговор, и собрался идти по своим делам, но тут вернулась хозяйка и от души расцеловала меня за оказанную помощь.
«Спасибо, родной, - проникновенно проговорила она, мотаясь между мной и пустым гаражом – как тебя зовут, молодой? И на какой точке ты работаешь, раньше я тебя тут не видала?»
Прекрасная незнакомка приняла меня за рабочего одной из мастерских и сейчас отчаянно пыталась завязать новое знакомство. Я разочаровал ее, рассказав вкратце, что иду до приятеля, что тут не работаю, и что зовут меня Павлом. Дамочка звонко расхохоталась и предложила мне сделать привал.
«Дорога дальняя, красавчик, а куда без хорошей кормежки? Правильно, никуда! Заходи, налью тебе чай».
От голода у меня давно сводило кишки, но я отчаянно не желал привлекать к себе лишнее внимание. Динара, та самая гостеприимная хозяйка, считала по-другому и уже протягивала мне дымящуюся кружку и жирный сочный беляш.
«Не стесняйся, Пашенька, тут все свои. – щебетала она, составляя мне компанию, - а далеко твой друг обитает?»
От выпитого чая, от угощения меня клонило в сон, я механически кивал головой, отгоняя навалившуюся слабость, и уже отчетливо понимал, что никуда я не дойду, и если не отдохну, то сдохну прямо на какой-нибудь обочине.
Динара каким-то волшебным образом разгадала мое непрезентабельное состояние и неожиданно предложила продолжить привал в более комфортных условиях.
«Ты ж с ног падаешь, красавчик, - сочувственно проговорила она, ласково заглядывая в мои глаза, - отдохни, поспи, да и дальше пойдешь. Куда торопиться? Никуда твой друг не денется! А то может, к подружке торопишься?»
Подозрительно уточнила она и на мой категоричный отрицательный ответ весело рассмеялась.
«Я людей насквозь вижу, - повторяла она, втягивая меня в какую-то подсобку позади гаража, - ты вот добрый, справедливый, но несчастный. Потому что якоря у тебя нет. Некому тебя к себе привязать, одинокий ты, потому и несчастливый. Почему по сторонам не глядишь? Почему настоящей привязанности не видишь? Потому что дурак! И дураком помрешь, если не обернешься!»
Я слушал ее монотонное бормотание и хотел опровергнуть каждое ее слово. Добрые и справедливые не станут угонять тачки, резать конвой и решать проблемы поножовщиной. А одиноким я быть не могу, поскольку моя Алена терпит мои грехи и наверно волнуется из-за моего отсутствия. Все это я хотел сказать, но не сказал, справедливо полагая, что посторонним незачем знать все подробности.
Вечером Динара снова попросила присмотреть меня за ее пустым сараем, а сама умотала в дом, выстроенный прямо напротив ее торговой точки. Она была не слишком любопытной, а потенциальные клиенты не торопились обогащать ее карманы, поэтому гараж и вся прилегающая к нему территория оставалась относительно пустынной.
«А где мне еще бизнес поднимать? – сокрушалась она, в ответ на мой интерес относительно неудобного месторасположения, - за аренду бешеные деньги дерут, да и конкуренция. А тут, нет-нет, кто-нибудь остановиться. Сейчас самый сезон начнется, дачники скоро поедут, тогда развернусь!»
Жила Динара одна, сбежав из семьи и решив доказать домочадцам свою деловую хватку и умение вести дела. Ее дом был рассчитан на двух хозяев и ей не принадлежал. Там она снимала комнату, но была безумно горда своей так называемой самостоятельностью. До самого начала сезона я помогал ей бортировать колеса, заклеивать проколы, подкачивать шины и выполнял всякую другую несложную работу, чем вызывал у хозяйки неподдельный восторг. Ее клиенты были малочисленны, а само предприятие приносило весьма скромный доход, однако Динара ежедневно угощала меня беляшами и неизменным чаем, который заваривала по особому рецепту.
Я прожил у нее недели две, совершенно забывая о причинах, вынудивших меня отправиться в путь, но однажды возле ее гаража остановился полицейский УАЗик, разом напомнивший мне о всех грехах. Динара, опасаясь собственных просчетов, приказала мне сидеть молча и сама вышла к необычным посетителям. Стражи порядка прокололи колесо и отчаянно нуждались в починке, поэтому не слишком внимательно следили за процессом, занятые своими делами. Когда проблема была почти решена, у законников заговорила рация, тревожно вещавшая значимые новости. Я не расслышал их содержания, но сама интонация рождала страх.
«В наших краях объявился преступник, - заполошно зашептала мне Динара, выпроводив посетителей, - сама слышала, особо опасный и рецидивист. Где-то в округе скрывается. Всем постам говорят, видать, нашли уже.»
Видимо, я был из рук вон никудышным рецидивистом, поскольку совершенно забыл о брошенной у обочине тачке адвоката, по которой меня и вычислили. Динара безжалостно перечислила подробности услышанного и не оставила мне шанса на глупые мечты. Искали Бондарева Степана Филимоновича, восемьдесят второго года рождения, совершившего ряд преступлений против человечества. На самом деле информация звучала немного не так, но Динара была не слишком начитанная барышня и передала мне суть в общих чертах. Видимо, мне приходила пора расставаться с гостеприимной девушкой, испытывающей ко мне искреннее расположение. Уходить от нее прямо сейчас, значило навлечь на себя множество подозрений, поэтому я продержался в гараже еще пару дней, стараясь не показываться на белый свет. В конце недели я засобирался к заждавшемуся приятелю.
«Мы учились с ним вместе, - вдохновенно врал я, - а однажды он меня после аварии спас, возился со мной, на ноги поднимал. Я ему очень обязан, Динара, должен его отблагодарить»
Девушка только горько вздыхала, забирая с меня слово однажды навестить ее вместе с приятелем, раз он такой хороший человек. Я конечно, пообещал, и ненавидя себя за явный обман, тронулся в путь.
Моя дорога пролегала вдоль знакомых кустов, посадок и густой травы, но чем она планировала завершиться, я не знал. В какой-то момент я пришел к очевидному выводу сдаться на милость правосудия, поскольку совершенно не видел выхода из проблемы. В голове ворочались обрывки разговоров с Аленой, из которых делался закономерный вывод, что рос и воспитывался я в детском доме, что родни у меня никакой нет и что обратиться за помощью мне совершенно не к кому. Мои кореша от меня отвернулись, но почему-то я ни секунды не жалел об этом.
«Чертов адвокат, - думал я в очередной раз укладываясь под елками, - сдал меня со всеми потрохами. Иначе, как бы менты доперли, что я кантуюсь именно тут? Да еще разговор его тот ночной. Вот сволочь, Паша.»
Получается, моя Алена была самым приемлемым вариантом, а значит, моя дорога должна закончиться там же, где и началась. Придя к такому выводу, я приободрился, и уверенно зашагал вдоль трассы, не имея ни малейшего представления, куда в итоге она меня приведет.
Я прошлепал уже больше четырех часов, вызывая жалость у пролетавших мимо автолюбителей, когда откуда-то сбоку на меня с диким визгом налетел вихрь из пары чумазых цыганят, на бегу выясняющих весьма важные вопросы. Один из спорщиков неловко оступился и с воем повалился в дорожную пыль, вызвав у своего приятеля панический ужас на раскрасневшейся мордахе. Я интуитивно подхватил не в меру подвижного сорванца и с изумлением уставился на его стремительно распухающую ступню, очевидно вывернутую в процессе эмоциональных разборок. Мальчишка попытался вырваться, что-то вереща на одному ему понятном языке, а я, повинуясь неясному порыву, осторожно усадил его на землю и обхватил ладонью пыльную босую ногу моего нечаянного пациента. Я совершенно не имел понятия, что именно я должен делать, однако мои руки делали все за меня. Я вправил вывих, тем самым заставив пацана сбавить децибелы. Пацан затих, однако ему на смену подоспело подкрепление в лице многочисленной родни, по-видимому собранной со всех краев планеты. Гортанно галдящая толпа окружила меня, очевидно задумав растерзать в клочья, но на мою сторону неожиданно встал мой недавний пациент, что-то торопливо забормотавший на неясном наречии. Толпа притихла, прислушиваясь, и расступилась, пропуская вперед тучного старого цыгана, одетого по всем традициям кочевого беспокойного народа.
«Кто ты? – на плохом русском проговорил он, впрочем, больше не выражая негодования. – ты врач?»
Я был беглым зеком и убийцей, угонщиком и вором, но, по многим причинам, разумеется, не стал делиться сокровенным с внушительным мужиком. На всякий случай я кивнул, косясь на совершенно ожившего пацана, с интересом прислушивающегося к диалогу.
«Хороший?» – уточнил цыган и сделал мне знак следовать за ним.
По-видимому, выбора у меня снова не было. Бежать от решительно настроенного табора не имело смысла, так же, как и убеждать их в своем нежелании следовать любезному предложению.
В шумном сопровождении я добрел до высокого коттеджа, обнесенного по периметру массивным каменным забором. За ворота вместе со мной просочилась треть моих попутчиков, остальные волшебным образом рассеялись по широкой пыльной улице. Дом выглядел дорого, однако внутри царил невероятный бардак. Широкая лестница, отделанная мраморной плиткой и ведущая на второй этаж, была затоптана десятком грязных ног, натаскавших на ступеньки грязь, очевидно, с прошлой зимы. Возле ее подножия толстый цыган сделал мне знак подождать, а сам тяжело переваливаясь, отправился наверх. Если мне вменят в обязанности кого-нибудь тут исцелить, думалось мне, я могу знатно облажаться. Я не был сведущ в вопросах медицины, во всяком случае, в моей голове не рождалось ни одного термина, ни одного правила, способного посодействовать выздоровлению.
Моя интуиция меня не подвела. Обратно цыган вернулся в компании старой цыганки с неестественно вывернутой кистью. Она без всякого интереса бросила на меня мимолетный взгляд и заколыхалась к дверям, возле которых стояло массивное кресло стиля ампир. Или другого похожего исполнения.
Цыган подошел к своей соотечественнице и неподвижно замер, ожидая от меня чудес. Я с невероятной осторожностью взял в руки покалеченную кисть и почему-то понял, что имеет место быть неправильно сросшийся перелом, что неизбежно хирургическое вмешательство, иначе все могло обернуться весьма плачевно. На мои неожиданно аргументированные реплики старый цыган упрямо замотал плешивой башкой и снова кивнул на ошарашенную тетку, предлагая заняться делом.
Я, предупредив о последствиях, попросил бинты, палки, спицы, сам не понимая, как буду использовать все запрошенное добро. Перелом был недавний, поэтому мне легко удалось провести закрытую рефрактуру кости, после чего я ловко зафиксировал полученный результат при помощи подручных средств. Во время весьма болезненных процедур цыганка неподвижно сидела в неудобном кресле и непрерывно охала, не сводя с меня настороженных черных глаз, от взгляда которых по моей коже табунами скакали мураши величиной со среднего гамадрила.
Закончив операцию, я собрался насыпать рекомендаций и отправиться по своим делам, однако цыган снова запротестовал.
«Останься, чаворо, - неожиданно разборчиво проговорил он, - мэ тут мангав, пусть она поправиться.»
Я не был уверен, что смогу довести терапию до счастливого финала, однако неожиданно мне стало жалко беспокойного старика. Слишком отчетливо он выражал тревогу за свою покалеченную подругу, однако почему-то не желал обращаться за квалифицированной помощью.
В моей голове пронеслись некоторые названия препаратов, которые я необдуманно озвучил, не имея четкого понимания о их фармацевтических свойствах. Цыган тут же негромко что-то пробормотал, и на вершине лестницы показался еще один представитель вечных кочевников, на этот раз значительно моложе. Хозяин торопливо и требовательно повторил заклинание и отправил молодого в аптеку. Все происходящее никак не вязалось с моими обрывочными представлениями о современной жизни табора. Я был уверен, что все они давно слились с приметами цивилизации и активно ими пользуются. Но очевидно, я недостаточно хорошо знал их обычаи.
Пока я возился с цыганкой, на землю опустилась ночь. Мне отчаянно не хотелось проводить ее в компании представителей чужого народа, но цыган продолжал упрямо махать башкой, говоря мне о сказочных гонорарах и преференциях.
«Не торопись, молодой, - безбожно коверкая слова, говорил он, - придет время, ту тоже будешь нуждаться в помощи, а кон туке ее окажет, если ту совсем один? Ту лачо чаворо, отзывчивый, хоть и наделал в жизни много ошибок, но за тебя некому ответить.»
Так незамысловато старый пень озвучил мне изящно завуалированную угрозу, не прислушаться к которой я не мог.
В его огромном доме мне отыскалась комната под самой лестницей, на удивление, чистая и опрятная. Вернувшийся из аптечной экспедиции чаворо, (парень), принес мне на ужин румяную лепешку и миску невероятно острого наваристого супа, неожиданно вкусного и сытного. От горячей жирной еды меня поклонило в сон, и я, не успев проглотить последнюю ложку, мгновенно погрузился в состояние анабиоза, сквозь который до меня доносились красивые напевные звуки, льющиеся со двора.
Утром я с огромным трудом вспомнил, по какой причине меня выдернул из сна гортанный непонятный говор, разносившийся из-за стен и окон. Моя пациентка выглядела и чувствовала себя вполне сносно, если не считать ее обычной заторможенности. Мои спонтанные медицинские опыты дали удивительные результаты. Отек немного спал, а сама цыганка больше не охала и глазами меня не сверлила, очевидно на время забыв о своем недуге.
Глава 12.
Моя жизнь в таборе отличалась размеренностью и упорядоченностью. Меня никто ни о чем не спрашивал, душевных бесед не заводил, и в целом, относились ко мне как к досадной, но необходимой данности, которую вынуждены терпеть. В том доме, где я жил в качестве личного врача, кроме старого цыгана и его подруги, проживала молодая семья с целым выводком детворы, среди которой я часто видел прихрамывающего мальчишку. Иногда на их порог забредали сородичи, и тогда воздух оглашался шумной тарабарщиной, от которой начинала болеть голова. Первое время я напряженно прислушивался к гостям, с минуты на минуту ожидая появления проверок и ареста. Однако шли дни, а кроме чрезмерно эмоциональных ромал во дворе не появлялось никого. Я пришел к выводу, что эти люди весьма законопослушны, но с представителями закона предпочитают не пересекаться.
Однажды на пороге моей комнатушки показалась совсем молоденькая цыганка, с любопытством рассматривающая мою обросшую рожу. Я подумал, что она явилась ко мне с каким-нибудь недугом, однако вместо озвучивания симптомов, цыганочка жарко зашептала, то и дело оглядываясь на дверь.
«Уходи, драго! Не место тут тебе! Беда будет, чаворо!»
Пробормотав заклинание, девушка выскользнула за дверь, не дожидаясь моих уточняющих вопросов. То, что я и так засиделся семейным лекарем, я знал и сам, однако мне было почему-то неловко покидать столь гостеприимных людей. За тот неполный месяц, что я наблюдал за цыганским переломом, к слову, не вызывающим у меня тревог, я отожрался, отоспался и начал склоняться к мысли, что жизнь прекрасна и удивительна.
Предсказания малолетней провидицы ничем не подкреплялись, тем более, что старый цыган, по какой-то одному ему известной причине, никак не желал расставаться с таким покладистым доктором. Откуда в моей пустой голове появлялись подсказки, как избавить занедуживших домочадцев от разного вида напастей, оставалось за пределами моего понимания, однако все мои рекомендации, щедро выданные нуждающимся, всегда попадали в цель. Я был очень выгодным доктором, работающим за харчи, но это нисколько не мешало мне жить. Я все еще хорошо помнил откровения моего адвоката и не желал ничего менять.
Однажды среди ночи меня разбудил неразборчивый шум, среди которого я отчетливо расслышал требование немедленной выдачи беглого преступника. После прозвучали весьма недвусмысленные угрозы и на порог моей комнаты ворвались люди в черном. На самом деле, я не мог с уверенностью сказать, какие это были люди, поскольку все вокруг было погружено в непроглядный мрак, но то, что они явились не за пилюлями, виделось отчетливо.
«Собирайся, чаворо! – проговорил знакомый голос, - пришло время расстаться. Наис, гаджо!»
После чего меня весьма неласково выдворили прочь.
«Здорово устроился, Степан, - прозвучало из темноты, - я обыскался тебя, приятель. Но, как видишь, нашел!»
Передо мной, счастливо улыбаясь, стоял мой адвокат, немного похудевший и осунувшийся, однако я смело мог предположить, что эти перемены с моими поисками скорей всего связаны не были. Я решительно обогнул настырного законника и вышел за ворота, не желая устраивать разборки на глазах собравшейся толпы.
«Что тебе нужно? – процедил я, когда за нами захлопнулась массивная дверь, и мы остались на улице одни. – какого черта ты таскаешься за мной, играясь как кошка с мышью? В твоих возможностях было десять раз сдать меня правосудию, почему ты не сделал этого тогда? Чего ты ждешь, Паша? Откупа? Так я ничего нового тебе не скажу, я все еще ничего не вспомнил, моя голова разламывается от усилий, но результатов не дает.»
«Ты занялся врачебной практикой? – с надеждой поинтересовался Павел, проигнорировав каждое мое слово, - и занялся успешно. Хитрые цыгане давно знали, кого укрывают в своих стенах, но твой небывалый талант оказался выше их осторожности. Откуда ты все это знаешь, Степа?»
Мне откровенно надоели его загадки и внезапно я понял, что именно нужно мне сделать, чтобы вернуть себе свободную жизнь.
«Отвяжись от меня, Паша,» - зло процедил я, и ловко всадил самоуверенному адвокату украденный у цыган отточенный нож. Паша глухо охнул и, зажав ладонью неглубокий порез, мягко завалился на капот своей вернувшейся иномарки.
«Ты идиот, - прохрипел он, - по-другому не скажешь…»
Только сейчас до меня дошло, насколько адвокат прав, и что я все же немного поторопился с наказанием. Если адвоката обнаружат с таким ранением, а цыгане подтвердят факт моего пребывания у них на территории, у меня остается совсем мало шансов. Я кое-как уложил Павла на заднее сиденье, и принялся оказывать ему первую помощь. Из необходимого у меня было только содержимое его аптечки, но там не оказалось ничего, что смогло бы помочь мне в преодолении трудностей, которые я сам себе создал. До рассвета я возился с пострадавшим, а с первыми лучами зари с изумлением обнаружил, что мои противоправные деяния не принесли адвокату много ущерба. Его в целом неопасная рана в солнечном свете выглядела как давно затянувшийся шрам, а общее состояние настырного правоведа не вызывало никаких опасений.
«Как ты это делаешь?» – прохрипел Павел, прислушиваясь к ощущениям.
«Делаю что? – уточнил я, пялясь на почти ровную кожу на его животе. – просто рана была не слишком опасная, а мое мастерство…»
«Откуда оно у тебя? – не дал мне закончить мысль откровенно растерявшийся правовед, - ты наивный идиот, без труда заглатывающий любую наживку, а твоя непомерная жадность и тяга к накоплению заняла все полезное пространство твоего мозга. Как там могло поместиться столько знаний?»
Глава 13.
Пашка не успел до конца выяснить все интересующие его вопросы, поскольку его нечаянно найденный клиент неожиданно развернулся, не желая заводить долгие беседы, и со всех ног рванул к густым посадкам. Такой прыти от заторможенного Степана адвокат никак не мог ожидать, поэтому в первую минуту тупо пялился вслед мелькающей в предрассветном сумраке неясной тени, даже не делая попыток затевать погоню. Несмотря на столь лестные отзывы о негаданных врачебных талантах молодого негодяя, Пашка едва держался на ногах, придерживая рукой ноющий подживший шрам. Его гражданская позиция, совесть и прочие атрибуты порядочного гражданина вопили во весь голос, требуя справедливости, но вот как раз именно справедливость и мешала Пашке настучать властям на несчастного придурка. Пашка был неплохим психологом, а его недолгая, но весьма продуктивная адвокатская практика научила отлично разбираться в людях. Господин правозащитник не мог себя убедить, что сговорчивый и наивный Степан способен на такие преступления, в которых его обвиняют, несмотря на весьма красноречивые материалы дела. Поверить в виновность мешало еще одно обстоятельство, которое не давало покоя молодому адвокату. В их первое свидание, на котором правозащитнику предстояло выяснить самые основные вопросы и познакомиться с доверителем, Павел Викторович увидел в грозном преступнике своего давнего приятеля, некогда с завидной регулярностью попадавшего в разные передряги благодаря своему чрезмерно доверчивому характеру. За время их разлуки Сима превратился в надменного пафосного парня, свысока взирающего на белый свет. В его движениях появилась нехарактерная нервозность, а в интонации явно звучало презрительное превосходство. Возможно, этим кардинальным переменам поспособствовал образ жизни, которому отдал предпочтение некогда скромный парень, однако именно они и насторожили внимательного адвоката, вызвав много вопросов.
Пашка с неудовольствием припомнил, как в один из дней предполагаемого свидания с доверителем его вызвал прокурор и с невнятной ухмылкой оповестил об отзыве его услуг по заявлению доверителя.
«Попрошу сдать материалы,» - равнодушно проговорил суровый вершитель судеб и обозначил сроки.
Пашкина профессиональная гордость не позволила выяснять подробности, и спустя пару суток господин адвокат снова искал себе клиентов.
Клиенты не находились, а из головы никак не желал исчезать светловолосый синеглазый тип, так недальновидно отказавшийся от профессиональной помощи. Тогда Павел Викторович на свой страх и риск решил провести собственное расследование, почуяв подвох, и с тех пор обзавелся весьма качественным геморроем в лице неугомонного Степана Филимоновича. Дело осложнялось тем, что теперь заниматься частным сыском совершенно не представлялось возможным. Двери правовых и информационных ведомств, гостеприимно распахнутые перед адвокатом, с грохотом захлопнулись перед любопытным носом частного лица, и Пашке оставалось только полагаться на собственную интуицию. Прямо сейчас она подсказывала ему возвращаться в столицу и заниматься своими делами, пока статус адвоката еще был при нем.
«Пусть катиться к черту, - решил Павел Викторович, с сожалением думая о Степане, - идиотам закон не писан.»
После чего он слабо выдохнул, рухнул на сиденье иномарки и тихим ходом двинулся домой.
Адвокатское бюро, основанное его коллегами и заботливо включившее Пашку в рабочую группу, вяленько двигалось к финансовым вершинам, исполняя несложные консультации и помогая в решении бытовых дрязг. Пашка откровенно скучал, просиживая штаны в ожидании страждущих граждан. К нему обращались часто, но поводы были настолько незначительны, что адвокат уже почти с грустью вспоминал громкое дело непоседливого Степашки. Память у адвоката была фотографическая, некоторые эпизоды из материалов дела он помнил наизусть, но это были бесполезные знания. Никто не мог сказать ему, как продвигаются розыскные мероприятия и чем планируют завершиться. Как-то, проходя мимо дома, где по данным материалов, проживал его бывший подзащитный, Пашка, не отдавая себе отчет, зарулил в темный подъезд, и постояв минуту в раздумьях, уверенно двинулся наверх. Он не ставил перед собой какую-то конкретную цель, решив действовать по обстоятельствам. Притормозив рядом со Степиной квартирой, Пашка обозвал себя придурком и нажал на звонок.
Спустя пару мгновений дверь перед ним гостеприимно распахнулась и на пороге показалась миловидная дамочка чуть старше средних лет, ухоженная и вежливая. Пашка, придав голосу солидности, попросил позвать Степана Филимоновича, и получил закономерно ожидаемый ответ об отсутствии такового. Дамочка, с любопытством рассматривающая гостя, не демонстрировала ни тени тревоги, беспокойства или других похожих эмоций, присущих людям, чьи родственники мотают срок за убийство. Очевидно, законники, заполняя обязательные графы, безбожно ошиблись, думал Пашка, медленно спускаясь по заплеванным ступенькам.
Из раздумий его выбросил звук распахнувшейся подъездной двери и уверенные пружинистые шаги вошедшего. Пашка неловко посторонился, пропуская жильца и от неожиданности присвистнул, узнав в торопливом местном обитателе сбежавшего подзащитного. Степан был одет с вызывающей небрежностью, но его безупречная рожа и вполне самоуверенный взгляд говорил о полном бытовом комфорте и душевном спокойствии.
«Степа?» – изумленно выдохнул Пашка, невольно ухватывая за руку недавнего клиента. Тот с изумлением обернулся и внимательно изучив смешную адвокатскую рожу, недовольно бросил:
«Вы ошиблись, гражданин, меня зовут по-другому, и я очень спешу, прошу меня извинить.»
После чего продолжил восхождение.
Пашка потрясенно таращился вслед неСтепану, и его аналитические мозги отказывались объяснять увиденное.
«Мало ли похожих людей, - бормотал Пашка, вываливаясь из подъезда, - к тому же сумрачное освещение может дать и не такие эффекты. Я ошибся, да и какое мне дело до этого придурка?»
Но, очевидно, дело все же было, и довольно ответственное, поскольку размышления о насущном сделали адвоката крайне невнимательным. Его оставленная на парковочной площадке иномарка мистическим образом исчезла, и Пашке пришлось приложить немало усилий, чтобы отыскать ее одиноко стоящей в соседнем дворе.
«Однако, куда заводят меня мечты! – усмехнулся Пашка, залезая в салон, - мне жизненно необходимо новое дело, иначе этот рецидивист сведет меня с ума.»
И желая немедленно приступить к осуществлению новых идей, Пашка принялся листать телефон. На его страницу никаких запросов не приходило, никто не нуждался в решении жилищно-имущественных споров районного масштаба, никто не желал выяснить правила поведения при заключении трудового договора, всем все было известно и знакомо без Пашкиных вмешательств. Это было очень грустно, и адвокат тяжело вздохнул, запуская двигатель.
Его многострадальная потрепанная машина резво неслась мимо парков и тротуаров, когда на обочине нарисовался невнятный тип, явно собравшийся перебежать четыре полосы весьма оживленной трассы. Пашка немного сбавил скорость, однако тип дернулся, и видя в себе небывалого спринтера, рванул вперед. Пашка нажал на тормоз, его нога плавно и без усилий опустилась в пол вместе с педалью, не ощутив никакого сопротивления, машину развернуло и под визгливые клаксоны проносящихся мимо легковушек, намотало на фонарный столб.
Очнулся Пашка от монотонного и настойчивого требования открыть глаза. Выполнять какие-либо просьбы отчаянно не хотелось, однако Павел Викторович отличался покладистостью и, приложив усилие, немного приоткрыл веки, чтобы тут же зажмуриться от ослепительных солнечных лучей.
«Как вы себя чувствуете?» – снова раздался настырный голос, и в его руку воткнулось что-то острое и холодное. Пашка внимательно прислушался к ощущениям и с удивлением понял, что чувствует он себя сносно, что его руки и ноги продолжают выполнять возложенные на них функции, а непрекращающийся гул в голове внезапно прекратился. Открыв глаза окончательно, Павел Викторович сделал попытку подняться и обнаружил, что лежит на асфальте возле нависающий над ним груды смятого железа, в которой признал свою машину.
«Не двигайтесь, - произнес все тот же голос, - сейчас приедут врачи и отвезут вас в больницу. Можете назвать свое имя?»
Паша вежливо представился и наконец-то понял, что со своей старушкой-иномаркой ему придется попрощаться, поскольку восстановлению эта куча уже не подлежала.
«Что со мной?» – на всякий случай поинтересовался он и отказался от госпитализации. Больницы он не любил, а врачей откровенно боялся, поэтому на все предостережения отвечал вежливым, но упрямым отказом.
«Отваляюсь дома, - вздохнул он, все еще не веря в потерю, - можно, я пойду?»
Исполнить задуманное вышло только спустя три часа, которые были потрачены на выяснение формальностей и заполнение протоколов. Когда измотанный и грустный адвокат доплелся до родного подъезда, на землю катилась ночь.
Мысленно Паша представлял, как рухнет сейчас на неразобранную постель и продрыхнет трое суток подряд, после чего пошлет адвокатское бюро лесом и найдет себе работу поинтереснее.
«Павел Викторович! – разрушил его мечты чей-то весьма настойчивый голос, - ну наконец-то! Где вас носило столько времени?»
Глава 3
Глава 14.
Дачники, на которых Динара делала большие ставки, не торопились радовать ее станцию технического обслуживания спущенными колесами и пробитыми покрышками. За истекший месяц храбрая барышня едва набрала средств, чтобы заплатить за аренду и съемную комнатушку. К тому же из ее гудящей финансовыми неурядицами головы никак не желал исчезать стройный светловолосый парень с невероятно синими грустными глазами. Каждое утро, распахивая скрипучие ворота своего гаража, Динара неизменно оглядывала пустынные окрестности, в поисках растерянной худенькой фигурки, после чего шла заваривать себе чай. Кружку, из которой две недели угощался ее негаданный гость, Динара неизменно ставила на другой край стола и наивно представляла, что синеглазый Пашенька вот-вот войдет в тесную подсобку и составит ей компанию. Грустные мысли мешали взять себя в руки и сосредоточиться на решении более насущных проблем, и вскоре от уверенной, бойкой девушки осталась только неяркая оболочка. Первое время Динара ждала, что ее растерянный постоялец выполнит данное ей слово и однажды навестит ее в компании своего лучшего приятеля. Но шли дни, обманщик Пашенька исполнять обещанное не торопился, и тогда в заполошную голову молодой бизнес-леди зашла весьма смелая идея самой отыскать невероятного красавчика. Где и как эту идею она будет осуществлять, мыслей не было, но Динара от природы была очень упрямой барышней, и от намеченной цели так просто отказываться не собиралась.
Ей почему-то казалось, что ее Паша жил обязательно в городе, в просторной светлой квартире, а работал офисным менеджером. Что входило в обязанности офисных менеджеров, Динара представляла себе очень относительно, но ей безумно нравилось само словосочетание, и она считала эту должность чем-то сродни помощника министра. Пашенька запомнился ей не слишком изящными нарядами и откровенно неухоженным видом, но и этому влюбленная дурочка мигом нашла разумные объяснения. Ей казалось, что не в меру ответственный знакомец от самого центра города пешком торопился к приятелю и закономерно поистрепался в дороге.
«Возможно он не так богат, и не имеет возможности пользоваться личным транспортом, - размышляла Динара, бодро выкатывая из гаража свою весьма сносную иномарку, купленную в кредит. – это ничего, я разбираюсь в людях и уверена, Пашка сумеет добиться всего в этой жизни!»
До центра Динара докатилась с ветерком, подгоняемая собственной уверенностью в придуманных выводах. Ей нечасто приходилось покидать место своей трудовой деятельности, а такую роскошь, как путешествие в областной центр, она всегда планировала за несколько дней, скрупулезно расписывая для себя предполагаемую культурную программу. Динара не любила попусту тратить деньги, подсчитывая каждую копейку, и сейчас, с изумлением рассматривая высокие здания городской архитектуры, она встречала неожиданно здравую мысль о сомнительной целесообразности такой спонтанной поездки. Синеглазый Пашенька срывал планки и сводил с ума, но в том Дина видела только почти мистическую особенность ее избранника.
Покрутившись по шумным улицам и скатав бак весьма недешевого топлива, упрямая влюбленная наконец-то сообразила, какого сваляла дурака, отправившись за своей мечтой.
«Что со мной происходит? – почти трезво пробормотала она, паркуясь возле одного из торговых центров, - неужели я наивно полагала, что Пашка будет ожидать меня у въезда в мегаполис, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу и обмахиваясь дорогим букетом? Он не оставил мне даже номера телефона, не говоря уже о более точных координатах, я определенно схожу с ума»
И Динара принялась воскрешать в памяти эпизоды их немногословных бесед, пытаясь найти зацепку. Как-то в период самого бурного откровения, красавчик упомянул невероятно дождливый климат своих родных краев и посетовал на вечную сырость. Подобные ремарки можно адресовать любому российскому городу средней полосы, думала расстроенная Динара, вяло листая в телефоне незамысловатые видео, демонстрирующие пустопорожние шоу, так полюбившиеся деловой леди. Внезапно среди сонмища материала ее внимательный взгляд ухватил знакомую физиономию, что-то с чувством вещающую студийным гостям. Динара включила просмотр и обомлела – прямо с экранчика на нее смотрел предмет ее неустанных тревог и мечтаний, ее синеглазый Пашенька. Прокрутив запись несчетное число раз, девушка убедилась, что ей не мерещиться, что прекрасный мираж не собирается растворяться в небытие, и от восторга едва не заорала в полный голос.
«Это судьба!» – четко произнесла она и поняла, что ей нужно делать дальше.
Глава 15.
Пашка недовольно притормозил и воткнулся взглядом в приземистую фигурку, терпеливо ожидавшую его появления, сидя прямо на растрескавшихся ступеньках невысокого крылечка.
«Вы не помните меня, Павел Викторович?» – настороженно поинтересовалась фигурка и мысленно перебросила невезучего адвоката на пару месяцев назад, когда тот только что вернулся из своей поисково-спасательной и совершенно нерезультативной командировки. Пашка, озадаченный поведением своего несостоявшегося подзащитного, не всегда замечал то, что происходит вокруг. Как-то возвращаясь домой, он выхватил взглядом отчаянно голосующую дамочку, и его справедливое сердце не позволило проигнорировать событие. Как выяснилось, заполошной гражданке срочно потребовалось добраться до студии, «где кино снимают». Пашка знал несколько таких мест, однако на все уточняющие вопросы странная незнакомка только вертела головой и повторяла, как заведенная:
«Мне нужно попасть на съемки какого-нибудь шоу, туда, где набирают массовку,» - тарахтела она, не сводя с Пашки пылающего взгляда. Пашка уже сталкивался с одержимыми фанатками какой-нибудь супер-мега звезды, и просьбы настойчивой пассажирки много вопросов не вызывали. В паре шагов от его квартиры как раз располагалась одна частная студия, штампующая низкопробные сюжетики с привлечением именитых гостей, и добросердечный адвокат в который раз решил подчистить карму.
«Издалека приехали?» – из вежливости поинтересовался он, глядя на раскрасневшееся простенькое личико своей пассажирки. Девушка настороженно замолчала и подозрительно уставилась на всезнающего водителя.
«Откуда вам известно? – осторожно поинтересовалась она, на всякий случай прижимая к необъятной груди нескладную сумку. – я вам вроде бы не говорила, откуда я.»
Пашка погасил в себе порыв рассказать провинциалке о таком понятии, как наблюдение и основы анализа, однако, глянув на ее откровенно колхозную рожицу, только многозначительно улыбнулся.
«Я вообще все знаю, - мистическим голосом поведал он, - ваша профессиональная деятельность, к примеру, напрямую связана с техникой, вы или обслуживаете сложные механизмы, либо их ремонтируете. Вы обитаете в сельской местности, но живете одиноко, всего привыкли добиваться самостоятельно, благодаря очень настойчивому характеру. Если хотите, могу добавить, по какой причине вы проделали такой долгий путь до столицы»
«Не надо, - прошептала барышня и мучительно покраснела. – и вообще, разве вам не говорили, что неприлично лезть в частную жизнь чужих вам людей?»
От озвученной отповеди теперь неловко стало уже самому Пашке и он, скрывая досаду, глухо извинился за излишне игривый тон.
«Да ничего, красавчик, - милостиво простила его пассажирка, - а скажите мне, как вы угадали, что я технику ремонтирую?»
Бросив мимолетный взгляд на мозолистые, промасленные ручки красавицы, Пашка решил больше не шокировать ее своими наблюдательными талантами и ограничился обычным и нейтральным.
«Просто я так подумал, извините, если ошибся,» - покаянно пробормотал он и неожиданно возродил в незнакомке утраченное доверие. Пока они добирались по пробкам до финишной точки, девушка поведала Пашке старую, как мир, историю про сказочного принца, растворившегося в столичной суете и которого жизненно важно отыскать.
«Вы даже не представляете, таких, как мой Пашенька, по пальцам пересчитать, - делилась сокровенным не в меру разговорчивая дамочка. – скромный, добрый, отзывчивый. Ну да ладно, и так вам все выболтала! Остановите вон там, возле перекрестка!»
Пашка с радостью распрощался с незнакомкой, глубоко вздохнул, в душе сочувствуя неведомому тезке, и порулил к подъезду.
«Как вы меня нашли? – пробормотал он, выныривая из воспоминаний, - а самое главное, откуда узнали мое имя? Я вам не представлялся, не правда ли?»
Девушка звонко расхохоталась, взмахивая сальными длинными волосами и хитро прищурилась.
«А я все знаю, - мистическим голосом поведала она и неожиданно осеклась, заметив, как резко побледнел ее собеседник. – что с вами? Ну я пошутила, на самом деле, я стянула у вас визитку из машины, когда вы подвозили меня до студии, помните?»
В голосе настойчивой незнакомки зазвучала откровенная растерянность и Пашка, не желая пугать резвую дамочку, только кивнул.
«Ничего страшного,» - едва справляясь с голосом, проговорил он. Очевидно удар оказался довольно сильным, поскольку перед глазами замелькали разноцветные пятна, заставившие парня присесть прямо на асфальт.
«Что с вами? – переполошилась барышня, решительно подхватывая внезапно ослабевшего адвоката, - вам плохо? Не молчите, Паша, скажите мне что-нибудь!»
Пашка невнятно поведал девушке про только что состоявшуюся аварию и предложил ей подняться в квартиру, где у него была запланирована встреча с диваном. Девушка с готовностью согласилась и в свою очередь рассказала своему спутнику единственную историю про похожий случай, которую слышала от своего ненаглядного в краткие мгновения их непродолжительных встреч. Пока они добирались до квартиры, Пашка узнал, что барышню зовут Динарой, что своего ненаглядного она все-таки отыскала, но теперь ей снова требуется Пашкина помощь.
Уже дома, в более комфортных условиях Пашка услышал весьма занимательный рассказ, достойный дамских журналов и желтой прессы. Как выяснилось, свои поиски настойчивая Динара решила начать с посещения частной киностудии, где по убеждению барышни, должен был отыскаться синеглазый красавец. Однако ни на этой, ни на десятке подобных студий милого Пашеньки не обнаружилось, но Динара никогда не сдавалась, а к намеченной цели шла напролом, не считаясь с обстоятельствами. Исходив все пришедшие ей на ум заведения, включая торговые центры и пафосные рестораны, и потратив на поиски много времени, сил и средств, расстроенная Дина решила сделать привал и ввалилась в скромную кафешку с весьма демократичными ценами. Заказав себе бюджетное блюдо, неугомонная следопытка неожиданно натолкнулась взглядом на знакомую физиономию, важно расположившуюся за соседним столиком. Удержав в себе порыв немедленно броситься на шею обретенной потеряшке, Динара с достоинством дождалась заказа и попросила официанта передать на соседний столик чай в кружке и разогретый беляш. Официант предложил заменить беляш фирменной выпечкой, а кружку – чайной парой и весело унесся исполнять заявленное. Пашенька на столь красноречивые намеки никак не отреагировал, но с удовольствием схомячил и то, и другое, изыскано обтерев рожу салфеткой. После чего вежливо поклонился щедрой посетительнице. Динару охватила досада, частично вызванная подсчетом оставшейся наличности, и она решила действовать более активно.
«Привет, красавчик, - пропела она, присаживаясь напротив, - как жизнь? Как твой приятель?»
Пашенька изумленно вылупился на собеседницу и сдержанно поведал о полном ажуре в делах и чрезвычайной занятости. Намеки услышаны не были, мало того, были дополнены предложением дамы немного прогуляться по столице. Паша на удивление покладисто согласился и битый час выгуливал настойчивую Дину по паркам и рощам, при этом слушая ее неумолчную трескотню. Через час таких познавательных прогулок Пашенька решил признаться, что он Серафим и видит дамочку впервые в жизни, но готов продолжить знакомство, если она не против. Серафим в доказательство даже продемонстрировал ей свой паспорт и водительское удостоверение, но Динара, покоренная красотой обретенного милого, была готова снова поверить ему безо всяких доказательств. Целый месяц они бродили по Москве, рассуждая о прекрасном, но дня три назад начались странности.
«Серафим стал надолго пропадать, на звонки не отвечает, приходит под утро, стал резким, а вчера даже обозвал меня шалавой и пригрозил выставить на улицу,» - горестно наябедничала Динара, заметив в глазах собеседника неприкрытый интерес.
«Как выглядит ваш избранник? - неожиданно серьезно поинтересовался Паша, а его сердце ритмично застучало у горла, - опишите мне его.»
Серафим, по корявому описанию обозленной Динары, оказался точной копией Пашкиного подзащитного, и многие мысли заполнили встревоженную адвокатскую голову.
Глава 16.
Мой на редкость непродуманный марш-бросок, подкрепленный страхом, очень скоро перестал казаться мне разумным решением. Ноги безбожно ломило от чрезмерных нагрузок, а в голове привычно назревал бунт. Я ненадолго притормозил и обессиленно свалился под куст, мысленно посылая все к черту.
«Если сейчас поисковые отряды набредут на мое бренное тело и потребуют немедленной капитуляции, я сопротивляться не буду», - решил я и крепко заснул.
Мой сон был нарушен грохотом и лязгом крупной сельскохозяйственной техники, набежавшей в поля, из чего я сделал вывод, что рабочий день начался, что мне пора сваливать и что я редкостный идиот, как и сказал мне адвокат Павел.
«Что мешает ему сдать меня туда, откуда я, по его лютым утверждениям, так некрасиво смылся? – пришло в голову новое размышление, - какого черта он нянчается со мной и в то же время считает меня вором, убийцей и квинтэссенцией всемирного зла?»
Мысли побежали по кругу, мешая мне начать исполнять задуманные планы и были прерваны появлением местного работяги, с интересом рассматривающего мою помятую тушку.
«Ты кто таков, парень? – поинтересовался тип, - тут сейчас работы развернут, уматывай, пока на винты не намотало.»
Идея была неплохая, я бы даже сказал, она могла бы стать отличным решением всех моих проблем, но я послушно поднялся и медленно побрел обратно, в глубине души надеясь, что мой адвокат все еще поджидает меня у обочины.
У обочины адвоката не было, вместо него у края трассы высилась огромная фура, с торчащим из ее недр водителем. Тот что-то сосредоточенно крутил в гигантских проводах, свисающих позади кабины, а его нога, неестественно вывернутая и откровенно распухшая, неловко зависла в паре сантиметров от пыльной дороги. Было очевидно, что любая нагрузка причиняет боль, и я не удержался от предложения дружеской помощи.
«Вали отсюда, приятель, - беззлобно прогудел работяга, выныривая из-за кабины, - чем ты мне поможешь?»
«Если ты дашь мне наиболее чистую тряпку, я смотаю из нее жгут и наложу тугую повязку, фиксируя сустав, - с готовностью отозвался я. – гемостаз не обещаю, гипсовой иммобилизации тоже, с этим тебе помогут в больнице. Ничего нерешаемого.»
Дальнобойщик с удивлением перевел взгляд на покалеченную конечность и неожиданно согласился, с трудом запрыгнув в кабину.
Повозившись там пару минут, он протянул мне вполне приемлемый бинт, позволяя проявить христианское милосердие. Когда туго обмотанный, но повеселевший водитель вернулся к прерванному занятию, я был готов дать ему пару советов и в области технических премудростей, поскольку общение с приветливой Динарой оставило в моих мозгах немного полезных умений. Суровый дальнобойщик растрогался настолько, что, когда его огромная махина резво затарахтела подлеченными внутренностями, любезно предложил подбросить меня до любого пункта, расположенного по дороге.
«Я так-то до столицы качусь, - добродушно пояснил он, - к вечеру планировал уже быть на месте, но глупая колымага меня здорово подвела. Теперь придется гнать без остановок»
Предложение меня более чем устроило и с наступлением сумерек мы уже бодро катились мимо первых московских высоток. На целых восемь часов я забыл о своем противоправном статусе и чувствовал себя неоправданно счастливым, ровно до тех пор, пока фура не подкатилась к высокому навесу, символизирующему окончание нашего пути.
«Бывай, приятель, - крепко пожал мне руку вечный скиталец, - будешь в наших краях, заходи, всегда буду рад!»
Душевно попрощался со мной водитель и скрылся с глаз.
Оставшись в одиночестве, я прямо физически ощутил, как на мои плечи возвращается груз проблем, о которых я по-прежнему ничего не мог сказать. Я медленно побрел вдоль тротуаров, с видимым интересом поглядывая на открывающиеся картины. Ничего из увиденного не рождало в моей памяти щемящих ассоциаций, ничего не хватало за душу, все, что окружало меня, я видел впервые. Ноги приволокли меня к старому заброшенному предприятию, некогда выполняющему функции какого-то завода, судя по высоким гулким потолкам и остаткам оборудования, давно потерявшего свою актуальность. Не придумав ничего лучше, я добрел до наваленных горой тюков и тяжело рухнул сверху, наблюдая за тем, как медленно все вокруг погружается в непроглядную темноту.
С наступлением нового дня я решил разведать место, послужившее мне удобным пристанищем. Как я и предположил, это был давно закрытый завод, на удивление сохранивший некоторые приметы цивилизации в виде не до основания разоренных подсобок и остатков производственных агрегатов. В одном из заброшенных цехов я обнаружил нечто вроде бытовки с одинокой ржавой трубой, торчащей из потолка. Покрутив приделанный к ней кран, я извлек из нее немного ржавой воды, которая ненадолго вернула мне бодрость. Тут же на полу валялись разломанные доски, возможно некогда служившие обитателям предприятия душевыми сланями.
«В таких условиях можно перекантоваться некоторое время, - вполголоса пробормотал я, оглядываясь по сторонам, - а потом, если меня никто не найдет, придумаю что-нибудь еще.»
Вероятно, мое решение вернуться в столицу выглядело неправильно с точки зрения стратегии, но куда мне податься еще, я не знал, поэтому решил остаться здесь.
Я потерял счет дням, проводя их в тоскливом однообразии. Я поднимался с первыми лучами зари и до заката бродил по опустевшим корпусам, больше не опасаясь нарваться на преследователей. Возможно, я был бы даже рад чем-нибудь завершить свое бесцельное бытие, однако я оставался недоступен для окружающего мира. Местные пацаны, если бы такие нашлись, давно бы сложили обо мне легенды, где моей обросшей персоне отвели бы роль призрака, охраняющего свои владения. Мои мысли путались от долгих размышлений, но, странное дело, в них я не находил ни грамма раскаяния. Возможно, судьба решила сделать мне такой своеобразный подарок, отняв у меня память, а вместе с ней и рассудок, поскольку я уже мало что соображал. По ночам мне часто слышались голоса, гулко распадающиеся в пустых стенах, а днем мерещились тени, с которыми я иногда вел длительные беседы.
Однажды я заснул прямо на своих тюках и мне приснился сон, настолько реалистичный, что я мог бы принять его за отголоски моей потерянной реальности. Я увидел самого себя в компании моей Аленушки. Мы шли по пыльным перекрытиям не до конца разобранного пола и негромко переговаривались, о чем-то споря. Алена привычно обзывала меня имбецилом, не умеющим наладить семейный быт, а я только отмалчивался, не находя для нее контраргументов. Я приоткрыл глаза и с удивлением уставился на продолжение моего видения. Сон не растворился, а стал как будто еще реальнее. Аленушка держала меня за руку, направляя в самый темный угол огромного помещения, а я молча следовал за ней, никак не реагируя на ее язвительные упреки. Во сне я был красивым и ухоженным, на мне был модный свитер и синие джинсы, а моя жена оставалась все такой же волохой, какой я ее знал.
«Наверно, я скоро умру, - подумалось мне, когда пара растаяла в сумраке заброшенного цеха, - где-то я слышал, что видеть двойников к смерти. Ну да оно и к лучшему»
Внезапно картины моего больного сна дополнились новыми персонажами. Беспокойная девушка Динара, так любезно ухаживающая за мной, осторожно вошла в широкие отсутствующие двери. Она тоже двинулась следом за нами в сумрак, и вскоре оттуда донеслись весьма отчетливые голоса. Морок спал, я неловко приподнялся со своей лежанки и прислушался. В этот раз я мог бы поклясться остатками не вернувшейся памяти, что голоса звучали самые настоящие, и я даже смог расслышать отдельные слова.
«Негодяй! – донеслось до меня, - так вот что стоит за этими твоими осторожничаниями! Ты утверждал, что заметаешь следы, а сам таскался к этой девке?!»
Очевидно тот, кто был назван негодяем, сделал какой-то упреждающий знак, поскольку рулады и трели зазвучали с новой силой.
«Так ты мне отплатил за все труды?! И нечего сейчас прикидываться невинной овцой! Три месяца! Три месяца я играла в твои игры, и что? Ты обещал оформить отношения, ты обещал мне сказочные богатства, ты клялся, что как только этого придурка упекут за решетку, мы заживем открыто и счастливо. Два месяца идиот отдувается за твои грехи, а что получила я? Обещания и больше ничего?»
Негодующий голос звенел, набирал силу, переплетаясь с негромким и почти вежливым другим, уговаривающим успокоится и прийти в себя. Однако разошедшуюся бабу остановить было так же невозможно, как и разогнавшийся локомотив, но в этом были свои преимущества. Разозленная дама неслась на всех парах, вываливая собеседнику все новые шокирующие подробности.
«Неужели ты думаешь, что теперь, когда несчастный придурок гниет в тюрьме вместо тебя, ты вышел сухим из воды? Мне ничего не стоит прямо сегодня рассказать о твоих шашнях с законом, милый!»
На мгновение гневные ремарки исчезли, сменившись заполошным визгом и пугающими хрипами. Дело обретало весьма душевный оттенок, и я почувствовал необходимость вмешаться. Я спрыгнул с наваленных тюков и тут же был прижат к стенке неизвестно откуда появившемся адвокатом Павлом, крепко зажавшим мне рот сильной ладонью.
«Не высовывайся, Сима, - прохрипел он мне в ухо, - подождем немного.»
Я даже не сразу сообразил, что уже больше не Степан, вопросительно уставившись на вездесущего адвоката. От переживаний моя голова взрывалась вспышками боли, и мне становилось чрезвычайно трудно оценивать происходящее. Наконец, выждав театральную паузу, Пашка решил внести немного ясности, рванувшись на место событий. Я двинулся следом, держась на некотором расстоянии и уже мало что соображая. В самом темном углу огромного помещения развернулась целая трагедия. Стройный высокий тип в синих джинсах со вкусом навалился на приземистую гражданку, пытаясь заставить ее замолчать весьма кардинальным способом.
«Остановись, Степан Филимонович! – прикрикнул Пашка, бросаясь на помощь гражданке, - еще одно преступление только увеличит срок. Послушайся голоса разума, ты и так увяз.»
Названый Степаном резко обернулся, и холодно процедил, не меняясь в лице:
«Что вам здесь нужно? Кто вы такой? И почему вы называете меня именем, которое я слышу впервые?»
Однако его уравновешанный тон никак не мог скрыть нервозность, сквозившую в каждом его движении.
«Странно слышать подобные вопросы от своего недавнего доверителя, - хмыкнул Пашка, - впрочем, вы отказались от моих услуг, меня больше не связывает профессиональная этика. Прежде, чем сюда сбежится наряд ОМОНа, я расскажу вам одну историю. Ну чтобы ожидание не было таким тоскливым.
Не так много лет назад в глухом провинциальном городе жила молоденькая девушка, страстно мечтавшая о карьере актрисы. Впрочем, ее сложно за это осуждать, девушка была сказочно красива, и однажды она решилась воплотить мечту в жизнь. Она приехала в Москву, однако очаровать столицу целиком ей не удалось. А вот сердце молодого перспективного юноши Филиппа покорилось ей без труда. Когда он торжественно объявил влиятельным родителям о своем решении сменить гражданский статус, те дружно рявкнули категоричное «нет» и заставили единственного сына заняться карьерой. Филипп умел убеждать и очень скоро молодые сыграли скромную тихую свадьбу, разрешенную папенькой с единственным условием. Пока под ногами молодого семьянина не ощутится твердь успешной карьеры, ни о каком потомстве не может быть и речи. Филипп послушно кивнул, но через положенный срок в доме появился новый жилец. Новоиспеченные бабка с дедом приняли нового члена семьи холодно и равнодушно, всячески отказываясь принимать участие в воспитании и становлении незапланированного отпрыска. Правда наградили малыша звучным именем Серафим и пригрозили молодым родителям карьерным крахом. Малыш рос, радуя родителей неизменными тройками, пугливым мягким нравом и полным отсутствием характера. Однако, за этими неприглядными талантами молодой отец рассмотрел недюжинные способности маленького недоумка в химии и в положенный срок заткнул его в медицинскую академию. Парень оказался податливым, как пластилин, и не оказал никакого сопротивления в навязанном будущем. Карьера, о которой так пеклись старики-родители состоялась, и жизнь можно было бы разукрасить сияющими красками, если бы одно обстоятельство не так больно давило на совесть удачливого чиновника. Все чаще господин Филипп вспоминал о своем втором сыне, оставленном в родильном доме, и все чаще проклинал себя за слабый характер. Появление Симы вызвало неподдельный гнев строгого папеньки и недвусмысленную угрозу разрыва карьеры, что произошло бы при знакомстве старшего поколения с его братом близнецом, страшно было себе даже представить. Наверняка, молодое семейство отправилось бы обживать тесную коммунальную комнатуху, лишившись многих преференций. На такие жертвы продуманный господин Филипп пойти не рискнул.
Близнецы вышли очень красивыми, поэтому второй малютка не долго оставался на государственном обеспечении. Степан обрел семью, однако очень скоро попал в дурную компанию, покатился по наклонной и был торжественно возвращен обратно в детский дом. До самого выпуска молодой негодяй, обиженный на судьбу, мотал нервы воспитателям, и когда пришел срок расставания, оно вышло не слишком трогательным. Воспитатели перекрестились, а Степан загремел за решетку, успев незадолго до этого обзавестись верной и любящей супругой Аленой. Та дышать боялась, глядя на расчетливого холодного эгоиста, но ради него была готова на любую подлость. Хитрый пройдоха еще в детском доме выяснил подробности своей невеселой биографии и решил провернуть весьма умный ход, подставив вместо себя свою идентичную копию. Аленушка разработала целый план по отлову и одурманиванию наивного придурка Симы. Преступные супруги готовились прибегнуть к старому доброму фармацевтическому вмешательству, но тут судьба усмехнулась им шакальим оскалом и отобрала у Симы воспоминания. План оказался вполне жизнеспособным и мог бы сработать, если бы на сторону невезучего Серафима не встала сама судьба в лице адвоката, нанятого для Степана верными подельниками. Я познакомился с Симой задолго до описываемых событий, но все же хорошо помнил скромного парня, способного повестись на любую фигню. Наше знакомство нельзя было назвать зарождением крепкой дружбы, однако что-то в наивном парне заставило меня запомнить его весьма яркий образ. В первое наше свидание в качестве деловых партнеров, так сказать, я и сам был готов поверить в то, что передо мной сидит мой давний знакомец, его новое имя меня не смутило, поскольку Сима мог его легко поменять, но вот некоторые несоответствия в его поведении сразу бросились в глаза. Демонстративный отказ от услуг адвоката и последующий побег только упрочил мои сомнения, и я, используя не вполне легальные способы, принялся выяснять подробности биографии моего несостоявшегося клинта. Первая же информация о государственном учреждении, где воспитывался мой подзащитный, заставила меня отправиться на поиски Серафима. Уже тогда я предполагал, что задумал хитрый Степан, однако, достоверных доказательств не имел. Думаю, господин Бондарев был не слишком рад появлению защитника в принципе, раз изначально готовил побег. О том не знал никто, кроме верной Аленушки. Степан, зная о полной Симиной неспособности оценивать реальность, не стал отсиживаться и тут же натянул на себя личину близнеца, явившись к своим биологическим родителям. Те не заметили подмены, поскольку больше пяти лет не виделись с сыном, поддерживая отношения через телефонные разговоры. Верная Аленушка, не без помощи негодяя-супруга, вышла на его подельников, продемонстрировав им якобы Степана, к которому у последних накопилось немного вопросов. Я очень боялся не успеть, но, счастью, мне повезло, и тщательно продуманный план дал трещину. Могу предположить, что у беглого Степана-Симы не было планов снова связывать себя узами брака с верной Аленушкой, и это стало его самой главной ошибкой. Обещанные деньги, светлое будущее и беспечная жизнь не так волновали милую дамочку, как окрыляла возможность вновь воссоединиться с любимым. Но у Степана невелик опыт в межличностных отношениях, и он не имел даже гипотез, как сыграть на этом поле. Повторяю, все могло бы получиться, если бы не я.»
Степан во время обличительной речи своего бывшего защитника только недовольно хмурился, видимо еще не до конца осознав всю неприглядность своего положения. Когда Пашка произнес заключительную фразу, Степан негромко усмехнулся и проговорил почти моим голосом:
«Ты прав, если бы не ты, все получилось бы, но ты больше не мой адвокат и не имеешь полномочий. Тебе никто не поверит. Недоумок Сима, ныне занявший мое место на нарах, с его непрекращающейся амнезией моя гарантия.»
Пашка гордо задрал смешную рожу и не удержался еще от одной ремарки.
«Умелое использование информационных источников творит чудеса, Степа. Это я убедил тебя в завершении розыскных мероприятий, не спрашивай, как я это сделал. Главное, что это сработало. Твои дружки, от которых ты так грамотно отсекся, не успели расправиться с Симой, но ты убедился в его полной изоляции и решил воспользоваться припрятанным капиталом. Вот только боюсь, он тебе больше не понадобиться»
Одновременно с этими словами с улицы послышался глухой топот и помещение в один момент наполнилось людьми в форме. Степан пытался сохранить лицо, однако его подводила бесконтрольная ненависть, направленная на весь мир в целом и на Павла Викторовича в частности. Стражи скрутили несопротивляющегося Степана и спустя довольно короткое время огромная площадь заброшенных цехов вновь погрузилась в вязкую тишину.
«Вот все и закончилось, Сима,» - проговорил Павел и жестом предложил мне выйти из сумрака. Мое появление вызвало неподдельное изумление на посиневшей физиономии верной Аленушки и бурю восторга у притихшей Динары.
«Пашенька,» - едва слышно прошептала она, делая шаг в мою сторону, а я только замотал головой. Немодное дурацкое имя Серафим мне теперь почему-то нравилось больше.
Глава 17.
Изрезанный оврагами и покрытый сухой степной травой местный ландшафт не располагал к длительным прогулкам. Ноги нещадно ломило от долгой ходьбы, а высокое летнее солнце прожигало до костей. Я обессиленно опустился на пыльную растрескавшуюся от жары грунтовку и закрыл глаза, воскрешая в памяти события недельной давности.
Красочное изложение биографии моего преступного братца настойчивым адвокатом, подкрепленное весьма впечатляющими спецэффектами, не убедило меня в искренности намерений прыткого правоведа. От обилия новой информации, а также от полуголодного прозябания на территории заброшенного завода в моих мозгах образовалась совершенная каша, не позволившая мне адекватно оценить происходящее. Мне то казалось, что прямо сейчас отряд вернется обратно и скрутит и меня тоже, как сообщника и пособника, то внезапно приходила уверенность в неизбежном возмездии со стороны совершенно растерянной Аленушки, которую я по-привычке все еще воспринимал как законную супругу. Словом, если Павел Викторович ставил цель вернуть мне душевное спокойствие, то его старания канули втуне, наградив меня новой порцией неконтролируемой паники.
«Пойдем, Сима, - расслышал я его негромкий напевный голос и невольно вздрогнул, ожидая подвоха, - все закончилось, а меня ждут дела. Если ты не возражаешь, могу тебя подвезти.»
Слова и жесты наглядно демонстрировали олимпийское спокойствие, уверенность и показное равнодушие со стороны деятельного юриста, явно рассчитанное на замерших в оцепенении невольных зрительниц. Возможно они и поверили в тщательно разыгранный фарс, но вот более внимательный зритель наверняка бы разглядел нервно подрагивающие кончики пальцев и глубокое дыхание, выдававшее неподдельное Пашино волнение. Я коротко кивнул и, не оглядываясь на недавний театр правовых разборок, зашагал к выходу. Мне отчаянно хотелось оказаться как можно дальше от разрушенной заброшки, от настырного адвоката и всего того, что в считанные минуты перестало иметь ко мне любое отношение. Однако, от Павла Викторовича избавиться было не так-то легко. Его неуемная энергия толкала на реализацию новых идей, к тому же я не имел четких планов и ехать мне было решительно некуда. Поэтому спустя несколько минут дороги мы с Павлом дружно топтались в просторной прихожей его съемной двушки на Кутузовском.
«Что дальше, Серафим? – вскользь поинтересовался юрист, сбрасывая на пол пыльные кеды, - по моим сведениям, у тебя в столице живут любящие родители, весь последний месяц гостеприимно принимающие в просторных стенах своего однажды забытого в родильном доме второго сына. Им, разумеется, было невдомек, что не в меру обходительный Сима, ежевечерне поддерживающий с ними обязательные беседы, является их оставленным тридцать лет назад преступным отроком, обиженным и обозленным на весь белый свет. Думаю, ты, со своей амнезией, достойно заменишь им утраченное.»
Из невнятного Пашкиного бормотания я не понял ни слова, но тупо помотал головой, стремясь побыстрее отвязаться от адвоката. Теперь, когда с точки зрения законодательства, ко мне вернулась девственная непорочность, а моя, едва не оборвавшаяся в результате преступных махинаций, свобода обрела полную неприкосновенность, на меня обрушилось странное равнодушие. Мне было больше неинтересно знать о перспективах, я не строил перед собой четких целей, по-прежнему ощущая в мозгах пугающую пустоту. Идти на побывку к родителям, так избирательно любящим своих чад, мне не хотелось, а куда идти еще, я не знал. Всезнающий Павел не обладал той информацией, которая рассказала бы мне о моей жизни в последние несколько лет, хотя и обещал порыться в базе. Павел был отзывчивым парнем, добрым и внимательным, и мне не хотелось злоупотреблять его полезными качествами. Однако, поддавшись на уговоры, я согласился пожить в его квартире пару дней, не до конца представляя, чем мне может помочь это пребывание. Пашка отвел для меня просторную гостиную, а сам отправился на кухню, прихватив по дороге ноутбук. Пара дней незаметно превратилась в пару недель, поскольку излишне доброжелательный правовед никак не желал со мной расставаться, строя планы на мое успешное излечение от беспамятства. Как-то вернувшись вечером, Пашка сообщил мне, что отыскал способ узнать про меня всю правду и упомянул какого-то важного приятеля. Я чувствовал себя неловко в его компании, отчасти из-за весьма свежих воспоминаний о недавних приключениях. Мне все еще казалось, что Пашка мне многое не договаривает, что в его глазах я по-прежнему опасный преступник, поэтому оставшееся до утра время я попытался посвятить разработке собственных планов на ближайшее будущее. Занятие оказалось на редкость утомительным, и уже через пару минут после его начала, я сладко сопел в подушку, махнув на все рукой.
Мне снилась огромная башня неясного назначения, выполненная из красивого резного камня, на самой вершине которого крепился золоченый колокол размером с продовольственный ларек. Колокол мерно покачивался, издавая унылый однообразный звон, ввинчивающийся в мозги. Звон нарастал, менял тональность и скоро приобрел все признаки обычного дверного звонка, возвращающего меня в реальность. Я разлепил веки и уставился на пыльную люстру, свисающую с высокого белого потолка. Настойчивый звонок резко оборвался, прогнав сон и предлагая начинать новый день.
Я нехотя приподнялся с неудобного ложа и неожиданно замер, привлеченный посторонним звуком, донесшимся из прихожей. Пашкина входная дверь сложностью не отличалась, а его замки и вовсе носили чисто номинальное назначение, поэтому непрошенным гостям не составило тяжелого труда просочиться в просторную Пашкину прихожую. Воров было двое, и одного из них я уже однажды встречал в полузаброшенной хатенке с громоздким отоплением и дырявой крышей. Это он навещал меня в моем вынужденном изгнании и обвинял в нарушении пацанских норм и принципов, а также грозил заточкой. В тот раз рядом очень удачно оказался мой адвокат, вовремя избавив меня от многих проблем. Сейчас адвокатская квартира наличием хозяина не радовала, и мне приходилось принимать решение в одиночку. Очевидно, гости знали, кого навещают, поскольку моему присутствию не удивились, а только пригрозили вполне настоящим ножом, бесцеремонно приставив остро отточенное лезвие к моему неподготовленному горлу.
«Дернешься, пожалеешь,» - невнятно прошипел мой старый знакомый и подтолкнул к стене, предлагая подельнику пошевеливаться. Тот не стал долго себя упрашивать и весьма грамотно обнюхал все углы и закоулки съемной Пашкиной двушки. От меня требовалось сохранять молчание и соблюдать озвученные предписания относительно полной неподвижности. Однако, мне до одури надоели преступные игры моего внезапно обретенного братца, и я, повинуясь неуместным эмоциям, бодро двинул хама под дых, лишая прежнего пафоса. Тот, не ожидая от меня подобной прыти, глухо охнул, но тут же обрел утраченную уверенность и без затей полоснул меня своим орудием труда по животу. Белая майка окрасилась красными разводами, а перед глазами запрыгали невнятные тени. Тип, проводивший ревизию, едва слышно выругался и, бесцеремонно столкнув меня на пол, пригрозил неминуемой расправой в случае обнародования их визита.
«Из-под земли достану, угробище! Тебя и твоего дружка.»- пообещал напоследок тип и скрылся за дверью, грубо выталкивая наружу своего подельника. Цель их посещения оставалась мне не ясна, но одно было очевидно. Адвокату Павлу нужно срочно съезжать с квартиры. Эта разумная мысль подтолкнула к активным действиям.
Кое-как поднявшись и зажав ладонью пульсирующий порез, я двинулся в гостиную, отыскивая телефон. Из моей головы совсем вылетел тот факт, что за время скитаний все мои приметы цивилизации надежно растворились на пыльных дорогах, там же был посеян и мой мобильник. Бестолково покружившись по квартире, я принял не слишком дальновидное решение отыскать Пашку лично и сообщить ему о загадочных визитерах.
Перетянув неглубокий порез найденной в душевой марлей, я смело ринулся на улицу, очевидно полагая, что неугомонный адвокат будет терпеливо поджидать меня на первом же перекрестке.
Предположения не оправдались. Перекрестки шумели разноголосьем, но адвоката не демонстрировали. Я, шатаясь, брел вдоль проспекта, присматриваясь к пешеходам и ворочая в мозгах единственно справедливую мысль о полном собственном неадеквате.
«Я ведь даже не знаю названия Пашкиной конторы, не говоря уже о точном ее адресе, - думал я, борясь с подкатывающей тошнотой, - как я собираюсь оповещать его об интересе преступных дружков моего близнеца?»
Почему-то сам факт наличия последнего не оставлял в моей смятенной душе заметных отпечатков. Вероятно, байки про неделимость и родственную связь кровных братьев сильно преувеличены, поскольку никаких эмоций беспринципный красавчик-близнец во мне не пробуждал.
«Сима, дружище! – отвлек меня от раздумий чей-то веселый голос, - какими судьбами? Сто лет тебя не видел!»
Рядом со мной притормозила довольно приличная иномарка, с водительского сидения которой на меня скалилась уморительная рожа незнакомого мне человека. Судя по той неподдельной радости, что демонстрировал мне владелец тачки, я когда-то считался его закадычным приятелем, возможно, так оно и было, вот только никаких подробностей я не помнил. На всякий случай я сдержанно кивнул, выражая ответное счастье от встречи, и замер, в ожидании продолжения. Незнакомец бодро выскочил на тротуар и ухватил меня за руку.
«Как ты, приятель? Как живешь, чем занимаешься? Наверняка, стал великим ученым, а, дружище? – сыпал вопросами тип, продолжая мять мою ладонь. – а я, видишь, деловой торгаш. Ну не мое все это, наука и милосердие. Впрочем, если разобраться, то, чем занимаюсь я, тоже приносит ощутимую пользу и создает вам, докторам, здоровую конкуренцию. Жрать-то нужно всем, как думаешь? Вот то-то и оно!»
Случайная встреча давала мне призрачный шанс разузнать о себе подробности прошлого, и я охотно принял приглашение отметить негаданную встречу в более приличном месте. Приличным местом, по мнению жизнерадостного типа, стала небольшая харчевня, расположенная в полуподвальном помещении, на редкость уютном и маленьком. Как я понял из непрерывных восторгов моего негаданного собеседника, когда-то мы вместе покоряли научные дебри, причем я значительно опережал приятеля по очкам.
«А ты чего такой потерянный? – наконец сообразил поинтересоваться невнимательный сокурсник, - случилось чего?»
И не дожидаясь моих откровений, парень принялся озвучивать свои планы на предстоящие выходные. От его болтовни темнело в глазах, а неаккуратно завязанная марля противно липла к телу, не давая сосредоточиться на новостях.
«Ты не знаешь, где я могу отыскать адвокатскую контору?» – вклинился я в бесконечный словесный поток приятеля.
Мой невинный вопрос вызвал на его улыбчивую рожу много эмоций, разом погасив все веселье.
«Тебе для чего?» – тут же напрягся он, опасливо косясь на закрытую дверь.
Мое больное воображение мигом нарисовало новую криминальную картину, теперь уже с участием забытого навсегда однокурсника, и я отделался ничего не значащими фразами. Как выяснилось, в том районе, где мы предавались щемящей ностальгии, таких контор насчитывалось около десятка, для детальных поисков требовались уточнения, о которых я сказать ничего не мог.
«Если тебе требуется помощь юриста, - по-деловому отозвался приятель, - могу познакомить с одним, грамотный, из любого дерьма вытащит. Берет много, но оно того стоит. Ну так как, что решил?»
Я не успел ничего озвучить, а тот уже тянул меня к машине, вероятно желая немедленно свести с грамотным правоведом.
«Мне нужен не юрист, как таковой, - пробормотал я, удерживая активиста, - его услуги мне не требуются.»
«Сейчас не требуются, через час потребуются, - настырно отозвался тип и гостеприимно распахнул пассажирскую дверь. – Сима, полезные знакомства нужны всегда, запомни это. Ты не изменился, дружище, все такой же простой и наивный. Просто удивительно, как ты выживаешь в этом мире?»
И тут же внимание приятеля, все еще остававшегося для меня безымянным, отвлекла яркая легковушка, резво выруливающая из-за угла.
«Сима, знакомство придется отложить, - непонятно пробормотал дальновидный торгаш, заваливаясь на сиденье и поминутно озираясь по сторонам. - встречи с конкурентами в мои планы не входят. Садись, дружище, прокатимся с ветерком. Если оторвемся, отвезу к правоведу, обещаю, Серафим!»
Мое стремление вернуть себе воспоминания оказалось сильнее здравого смысла, поэтому я без вопросов последовал приглашению.
Мы неслись по загруженным дорогам, виляя в потоке, и очень скоро яркая тачка растворилась среди себе подобных. Тип легко выдохнул и довольно пробормотал:
«Пусть думают, что Константин Брониславович слишком занят собственными делами, чтобы тратить время на недоумков!»
Во фразе мне стало понятно только то, что моего студенческого приятеля зовут Константин, и что он влез в неприятности. Имя ничего для меня не прояснило, но теперь я мог обращаться к другу детства, не опасаясь вызвать ненужные вопросы.
Глава 18.
Обещанный супер юрист жил в просторном трехэтажном коттедже в пригородном поселке, в получасе езды от шумного мегаполиса. Костя лихо притормозил возле высокого крыльца и гостеприимно махнул рукой, приглашая выходить.
Я выбрался на ровную гравийную дорожку, ведущую вдоль участка и только сейчас подумал о всей неуместности визита. Друг детства Костя выглядел как рекламная картинка и органично вписывался в интерьер, чего нельзя было сказать про мою непрезентабельную персону, облаченную в откровенно грязные вытертые джинсы и смятую футболку с пугающим бурым пятном на животе. Я неловко переступил с ноги на ногу и решил отказаться от навязанного рандеву.
«Да не журись, Сима, - весело заржал Костя, оценив мое смятение, - Никифор парень простой, несмотря на внешний лоск, вполне демократичен. Пойдем, дружище, не заставляй ждать занятых людей!»
Настойчивость Константина Брониславовича била все рекорды, но выглядела вполне дружелюбно, и я послушно шагнул на широкие ступеньки. В прохладном холле было пусто и одиноко, никаких консьержей и мажордомов на встречу непрошеным гостям не торопилось, и непоседливому приятелю пришлось брать инициативу в свои руки.
«Посиди тут, Сима, - бормотнул он, подталкивая меня к глубокому креслу, - Никифор, очевидно, совсем заработался, раз не признал гостей. Я скоро, Серафим, пойду растолкаю правоведа!»
Константин унесся в прохладные недра коттеджа, а я от нечего делать, принялся рассматривать интерьер. Когда мной до молекул была изучена последняя царапина на безупречно отделанных стенах, я ощутил откровенную скуку.
«Какого черта я подписался на эти авантюры? – вползла ожидаемая мысль, - мне даже рассказать нечего про возможную область применения этого самого юриста. Чем я занимался до того, как стал подсадной уткой для законников? Костя говорил что-то о научной деятельности, но эта скудная информация не открывала никаких дорог.»
Я медленно поднялся и направился к выходу, решив на этом закончить наведение полезных контактов.
Шагнув за порог пафосного строения, я в замешательстве замер, отыскивая глазами Костину иномарку и ту самую гравийную дорожку, на которой она была припаркована. На всем видимом глазу пространстве простиралось бескрайнее, изрезанное буграми и оврагами поле, сплошь заросшее сухой выжженной солнцем травой. Ни иномарки, ни соседних домов больше не было, вместо них я видел дрожащее марево, свозь которое проступали неясные очертания неровного горизонта.
«Что за черт?» – подумалось мне и внезапно захотелось поделиться наблюдениями с непоседливым Константином. Но, как выяснилось минутой позже, с этим тоже возникали сложности. Коттедж, равно как и Костина машина, растворились без следа, оставив меня в одиночестве предаваться размышлениям и гасить нарастающую панику. Позади меня виднелось едва различимое глазу крохотное поселение, состоящее из считанного числа вросших в землю домишек. И все это никак не могло считаться коттеджным поселком. Покрутившись на одном месте, я на всякий случай ощупал руками сухую почву, пробежался по местности и совершенно по-детски зажмурился, наивно предполагая, что, открыв глаза, увижу людей, дома и Константина, которому, вероятно, набью морду за непредсказуемые приключения.
Когда опыт не сработал, я, не желая мириться с незавидным положением, двинулся к поселению.
Чем дольше я шел, тем дальше казались мне крошечные избушки. Все они были разбросаны как попало, поселение не имело четких границ и сверху выглядело необитаемым. Неровность ландшафта не располагала к долгим прогулкам, а нещадно палящее полуденное солнце требовало немедленного привала, желательно в тени или возле водоема, которых в раскинувшейся степи не было и в помине. Я просто присел в пыль и закрыл глаза, ощущая себя полным придурком. В голове искрилось и гудело, перед глазами плыли туманы, а порез отчаянно пульсировал, требуя фармацевтического вмешательства. Все это сопровождалось сожалением о совершенной невозможности рассказать Павлу Викторовичу о незваных гостях, обладающих способностью просачиваться на частные территории без приглашения.
«Чертов Костя, - с досадой подумал я, - кем бы он не был!»
С этими мыслями мне удалось выбраться на узкую грунтовую дорогу, извилисто ведущую к избушкам. Повсюду то и дело взметались маленькие пыльные облачка, поднятые порывами сухого ветра, пыль набивалась в рот, оседала на волосах и лезла в глаза. Когда спуск был преодолен, ветер утих, и передо мной замаячили темные деревянные домики с проваленными крышами и проржавевшими заборами. О том, что деревушка обитаема, мне сообщили неровные надписи на железных заборных листах, предлагающие всем желающим купить домашнее молоко, сметану и яйца. Указанные цены подтверждали актуальность предложений, однако было не похоже, чтобы желающие находились. Пройдя поселение насквозь и не обнаружив ни одной живой души, я остановился перед самым внушительным строением поселка – высокой деревянной не то церквушкой, не то сельским магазином. Точнее определить назначение серого обветшавшего здания было сложно по причине отсутствия отличительных признаков. Крыши здание не имело, ярких вывесок - тоже, но до самых окон заросло крапивой и сорняками. Из любопытства я пробрался сквозь колючки к разбитым высоким окнам и с удивлением обнаружил, что широкая железная дверь наглухо закрыта, а сквозь распахнутые слепые створки видны обломки нехитрой мебели, которой обычно обустраивают казенные учреждения. От облезлых стен веяло долгожданной прохладой, и я, не слишком отдавая себе отчет в задуманном мероприятии, легко перемахнул на заброшенную территорию. Меня встретило настороженное молчание и тишина, разбавляемая скрипом половиц и потрескиванием деревянных элементов интерьера. В углу комнаты, куда я бесцеремонно пробрался, высилась широкая и круглая железная труба, очевидно выполнявшая некогда роль печки. О том же говорили небольшое окошко с дверцей, встроенное в самое основание трубы, и кучи пепла, смешанного с пылью и песком. Вдоль стены громоздился простой фанерный стол, окруженный разломанными школьными стульями. Интерьер навевал откровенную тоску, но позволял мне немного передохнуть и обдумать свои дальнейшие шаги.
Я осторожно присел на покрытый пылью пол и закрыл глаза. Хоровод мыслей, тут же набившийся в пустую голову, медленно укачивал, навевая крепкий здоровый сон и я, не в силах ему противиться, послушно задремал.
Меня разбудил громкий отчетливый шум голосов, доносившийся ко мне через окна, и уверенный топот ног, раздававшийся за стеной. Я не сразу сообразил, как оказался среди высоких деревянных стен, а когда сообразил, мгновенно вскочил на ноги, прогоняя сон и озираясь вокруг. В свете вчерашнего уходящего солнца местные интерьеры казались мне более запущенными и бесхозными, по сравнению с картиной, открывшейся мне ранним утром. В углу по-прежнему красовалась железная труба, но теперь она выглядела новее, а ее кирпичное основание больше не рассыпалось от времени. Фанерный стол и стулья тоже были на месте, но и они значительно изменились. Теперь стол был украшен кипой бумаг, стеклянным пузырьком с торчащим из его горлышка огрызком ручки, и внушительного вида печатью. Все это было расставлено в особом порядке, и я некоторое время ломал голову, пытаясь объяснить себе, почему не увидел всего этого вчера вечером. Мои мыслительные процессы были приостановлены широко распахнувшейся дверью, ведущей в соседнее помещение. На пороге торчал невысокий крепкий человек, затянутый в кожаную косуху и облаченный в высокие хромовые сапоги. Почему сапоги были именно хромовые и что это могло значить, я объяснить не смог, определение пришло спонтанно и в комментариях не нуждалось. Человек сурово окинул взглядом мою незапланированную персону и рявкнул, тяжело шаркая подошвами:
«Какого черта вы делаете на вверенной территории? Кто вы такой и как сюда попали?»
В голосе незнакомца звенела сталь, и я подумал, что мой рассказ про открытые незастекленные окна и полную бесхозность помещения принят не будет. Тем более, что окна нынче сверкали не слишком чистыми, но вполне целыми стеклами, а комната, послужившая мне ночлегом, выглядела очень обитаемо. Мое молчание было расценено суровым господином как знак раскаяния, и я был выдворен прочь из вверенного помещения. Там, где я очутился стараниями господина, во всю кипела деятельность. Правда, на мой взгляд, деятельность была странная и вызывала много вопросов. Вдоль таких же высоких деревянных стен располагались стулья, на которых восседали удивительного вида тетки, обмотанные немыслимым количеством платков и облаченных в плетеные лапти. Большинство из них держало в руках котомки, свертки и мешки, о практическом назначении которых мне оставалось только догадываться. При моем появлении тетки зашевелились, заинтересованно уставясь на меня настороженными глазами. Я, не слишком демонстрируя охватившее замешательство, двинулся вдоль стен к распахнутым настежь дверям, возле которых скучал еще один гражданин в похожей кожаной куртке.
Тот вопросов задавать мне не стал, тяжело проводив меня молчаливым взглядом, и я без помех оказался на высоком крыльце. К моему несказанному изумлению, трава, достигающая вечером разбитых окон, была аккуратно скошена, а крыльцо радовало наличием всех ступенек. Списав все вчерашние видения на усталость и беспамятство, я двинулся прочь от на удивление обновленного здания.
Сонная деревушка, тонувшая в анабиозе, проснулась и зашевелилась, демонстрируя небывалую активность. Активность выражалась в шумном перекрикивании селянок, реве недоенных коров, визге поросят, местных ребятишек и скрипе телег. Я недоуменно пялился на кипучую энергию местных и никак не мог сообразить, что в открывшихся пейзажах рождает у меня чувство неправильности. Возможно, меня смущали вызывающе простые и немодные наряды селян, а возможно – манера жителей выражать эмоции и мысли. Этому я находил объяснения в особенностях местного диалекта, но и они звучали не слишком убедительно. Все обитатели деревушки подозрительно косились в мою сторону, бросая на меня явно осуждающе-оценивающие взгляды, но заговаривать не решались. Одна молодуха, затолкав в калитку смешного карапуза, тревожно обернулась и вызывающе пробормотала:
«Приветствую. Мой-то с рассвета на работу подался, с вечера толковал мне про то, что председатель нынче сход собирает. Все отработает, вы не тревожьтесь, так ему и передайте, ступайте-ка лучше, сейчас мужики с обжига вернуться!»
Озвучив непонятное напутствие, молодуха скрылась следом за карапузом, а я принялся перебирать в голове обрывочные знания о услышанных понятиях.
«Председатель «чего» затеял собирать сход, чем бы он ни был? И что такое «обжиг» в данном контексте?» - думал я, не двигаясь с места.
Пока я предавался лексико-грамматическому анализу, со мной поравнялась телега, до верху нагруженная сухими наломанными ветками. Лошадка, везущая хворосту воз, осуждающе фыркнула и, встряхнув ушами, поволокла повозку дальше, обдавая меня теплым и ядреным запахом трудового энтузиазма.
«Чего застыл? – расслышал я над ухом голос, показавшийся мне смутно знакомым, - двигай шибче, а то зашибу!»
Я поднял голову на звук и удивленно присвистнул, узнав в строгом извозчике неугомонного адвоката. Правда, сейчас об адвокатской практике Павла Викторовича не напоминало ничего. Юрист был наряжен в не слишком чистую рубаху, перетянутую в поясе веревкой и просторные холщовые штаны с вытянутыми коленками. Павел Викторович был бос, румян и лохмат, крепкими руками ловко придерживал широкие вожжи и с нескрываемым любопытством жрал меня глазами.
«Пашка, ты что тут делаешь? Ты ж в Москве сейчас должен быть, разве нет? – не удержался я, все еще не до конца веря в истинность встречи. – но это хорошо, что я тебя нашел. Степановы дружки активно интересуются твоей персоной, советую съехать с квартиры, да не тянуть. Я так и не понял, что им от тебя нужно, но они не постеснялись взломать твои замки и обшарить квартиру.»
По мере изложения информации, лицо возницы вытягивалось, а в огромных темно-синих глазах росло непонимание.
«Ты о чем толкуешь? – наконец проговорил он, отыскав паузу. – какую квартиру? Как я, по-твоему, до Москвы доеду? Да и что мне там делать? И вообще, я тебя в Белогорье впервые вижу. Ты шпион?»
Я незаметно ущипнул себя за руку, невольно поморщился от ощущений и наудачу уточнил:
«Ты же Пашка, верно? Павел Викторович, вот фамилию твою не знаю, но ты работаешь в адвокатской конторе, вел дело Степана Бондарева, в результате которого нашел меня и спас от тюрьмы. Так?»
Возница с нескрываемым интересом выслушал очередную порцию моих сказок и задумчиво протянул:
«Ну, да, правильно, я Пашка, вот только батю моего Гурием кличут, а фамилии у меня никакой нет. Наш род охотой промышляет, а контора у нас одна, там едошку насчитывают. Туда так просто не влезешь, блатная должность. А про Степана Бондарева я не слыхал, знаю одного только Степана – стекольщика, но тот дед уже, ему та самая контора без надобности. – Пашка помолчал и с сомнением уточнил, - ты точно не шпион? Слова больно мудреные знаешь»
Я помотал головой, припоминая свою амнезию и все ее побочные эффекты, и в свою очередь, поинтересовался у бесхитростного парня:
«Не все мудреные слова мне известны, - признался я, - что такое «обжиг» и как на него попасть?»
Пашка весело засмеялся, знакомо блеснув на удивление крепкими зубами, и махнул лохматой головой, приглашая меня в телегу.
«Садись, подвезу, - просто отозвался он и подвинулся, освобождая мне место, - вот только я бы туда не больно-то рвался. Видишь, печь торчит? Ну вот там известь обжигают, не сладкое занятие, скажу. Мне повезло, я к печи топливо подвожу, а вот соседу моему и братану кровному там ежедневно приходиться хрип гнуть. Мало радости, скажу.»
Пашкина речь немного напоминала ту, к которой я привык за время своих противоправных скитаний, однако сейчас звучала она все же по-другому. Уютно и по-домашнему, что было очень нехарактерно для резкого в суждениях прыткого адвоката.
Павел оказался прав относительно работы на обжиге. Особенное впечатление произвела на меня травильная яма, глубиной метров шесть. Крепкие загорелые мужики ловко подкатывали груженые тележки и, вывалив на землю их содержимое, укатывали обратно на склоны. Пашка спрыгнул с телеги и принялся раскидывать привезенные ветки. Его движения отличались уверенной силой и приводили к пониманию, что такая работа давно ему знакома, привычна и доведена до автоматизма. Я помог адвокату с разгрузкой и, опорожнив телегу, приготовился ехать обратно, поскольку работа на обжиге не нашла для меня много привлекательных черт. Пашка весело свистнул огромному мужику в замызганной рубахе и дернул поводья, предлагая лошадке шевелиться.
«Ты откуда тут взялся? – поинтересовался Павел, когда наша повозка вырулила на относительно ровную дорогу, - с Заречья пришел? И откуда меня знаешь?»
Я не знал, где находится неведомое Заречье, но на всякий случай кивнул, внимательно разглядывая своего знакомца. Скорее всего, веселый возница был прав, его я видел впервые и адвокатом селянин никак быть не мог, но мое не в меру богатое воображение никак не могло отделаться от мысли о тщательно спланированном розыгрыше, в котором правовед играл главную роль.
«Сколько тебе лет, Пашка?» – вместо ответа, поинтересовался я, и внезапная мысль подготовила еще пару десятков вопросов, адресованных веселому извозчику.
«Много, - хмыкнул тот, - кто их считает? А на кой тебе это знать?»
И тут же разродился целой тирадой о невеселом сельском житье, о тяжелом ежедневном труде и паразите-председателе, то и дело зажимающим полагающиеся харчи.
«Скряга и жмот, - резюмировал Пашка, длинно сплевывая в траву, - церкву еще моя бабка помогала строить, так приспособил ее под склад, ирод! Церкву, а не бабку. Теперь свои порядки там развел, зерно и овощи ему надобно свозить, а он после норму рассчитывает и выдает съестное, кто сколько заслужил. Бабы с рассвета очередь занимают, пока их мужья известь возят. Поговаривают, скоро строительство библиотеки развернет. Вот только на кой она нужна, библиотека та, если от зари до зари все на обжиге ломаются, да со скотиной возятся. Вот скажи, ты грамоте обучен?»
Я рассказал Пашке о своих невероятных умениях читать и писать, чем вызвал у него первобытный восторг.
«Вот ведь, - поражался он, не сводя с меня сияющих глаз, - у нас собирались школу открыть при церкви, да только все осталось на красивых словах, жратва главнее, заявил председатель и открыл там приемку. Теперь каждая семья раз в две недели обязана сдавать туда собранный урожай, даже если на твоем дворе растет только сухой бурьян. Какой урожай, у меня домочадцев двенадцать душ, а земли – кот нассал. Сам видишь, что за земля – рытвины да овраги. Я ему излишки дров привожу, пусть подавится, а он мне за это отсыпает полмешка зерна, которого мне хватает на месяц, и то, если детвора не слишком прожорлива окажется.»
Высказавшись, Пашка поинтересовался моей дислокацией и пригласил в гости, узнав, что последний раз я ночевал в той самой ненавистной жрачной конторе.
Жил беспокойный селянин в крепком саманном доме, снаружи имевшим добротный и ухоженный вид, однако внутри домик оказался тесным, низким и очень темным, и мне было откровенно непонятно, для чего гостеприимный Пашка притащил в его стены еще одного постояльца.
«Ты хочешь, чтобы тебя на улице зарубили? – без затей поинтересовался он в ответ на мои сомнения, - тут народ простой, чужаков не любят. А лишний рот и вовсе не жалуют, так что располагайся, мои тебя не тронут, не бойся.»
Пашкиными домочадцами являлись старики-родители, два его родных брата со своими женами и шестеро разновозрастных ребятишек, успешно ютившимися под одной крышей. Сейчас в доме была только сгорбленная старуха, седая и сморщенная, которая перебирала кривыми пальцами серую крупу, рассыпанную на единственном столе, выполняющим роль мебели. На вошедших она не посмотрела, сосредоточенно не отрываясь от своего занятия, и мне на секунду показалось, что бабка пересчитывает перебранные зерна, откладывая их в сторону.
Сам Пашка был не женат, детей не имел, но охотно кормил всех, развозя топливо для обжигной печи.
«Ненавижу урода, - делился со мной хозяйственный селянин, когда с наступлением ночи в хате собралось все его многочисленное семейство. – три дня прошу у него зерна в долг отсыпать, скоро лапти от голода склеим, да все бестолку. Сволочь!»
Как я понял, председателя в Белогорье мало кто любил, но все откровенно боялись, приписывая страшному господину способность читать чужие мысли. Поэтому при встрече либо низко кланялись, либо обходили по широкой дуге, стараясь не поднимать головы. Председатель надолго куда-то уезжал, якобы решать производственные вопросы, Белогорье навещал от случая к случаю, но всякий раз его визиты вызывали у местных нездоровое оживление. С харчами в Пашкиной избушке и правда было напряженно. На ужин старуха приготовила пустую похлебку из той самой крупы, что перебирала накануне, но даже это скудное варево считалось тут за деликатес. Один из братьев, крепкий жилистый мужик, по виду старше Пашки раза в два, гневно пробормотал о нецелесообразности расходов и чрезмерной расточительности. Правда выразил он все это парой забористых непечатных фраз, но суть была понятна и так. Мне было неловко напрягать своим присутствием небогатое семейство, и по окончании жиденькой трапезы я отвел Пашку в сторону и поинтересовался у него местной фауной.
«Зайцев тут немеряно, - тут же согласился Пашка, и его глаза радостно блеснули, - да вот только председатель все взял под свой учет, любая живность, отловленная в полях, обязана быть представлена ему на опись.»
Я пробыл в Белогорье меньше суток, но уже отчаянно ненавидел неведомого председателя, не имеющего имени.
«Пойдем Пашка, отловим зверушку. – предложил я, вытаскивая рачительного хозяина на улицу, - председатель спит, а мысли читать он не умеет, это научно доказано.»
Бродить в темноте по косогорам было не самым приятным занятием, но итог с лихвой окупил все неудобства. Рукастый Павел соорудил из веревки хитрое приспособление, отдаленно напомнившее мне силок для ловли птиц, и предложил немного подождать. Очень скоро веревка натянулась, а из высокого бурьяна донесся пронзительный писк пойманного зайца. Подивившись простоте и незамысловатости охотничьих приемов, я помог Павлу отвязать невезучего зверя и торжественно поволок животину к саманной избушке. На пороге молодая румяная баба только взмахнула руками, увидев нашу добычу и мелко забормотала что-то на непонятном мне языке, очевидно прося прощения у местных богов или у грозного председателя. После чего метнулась в хату и вскоре вернулась с внушительных размеров кастрюлей. Домочадцы, не зажигая скудного освещения, наощупь расправились с добычей, лишив ее шкуры и побросав в емкость щедро нарезанные ломти. Вскоре по тесной хатёнке поплыл одуряющий запах свежего вареного мяса, а румяная баба даже на радостях затянула какую-то заунывную песню. До самого рассвета суетливое семейство наслаждалось сытным ужином и воспевало оды ловкому пройдохе Павлу. Под утро, сытые и довольные домочадцы повалились на солому и весело захрапели, забыв о ежедневных обязанностях и строгом председателе.
Глава 4
Глава 19.
Расплата за самоуправство настигло несчастливую семью в день раздачи едошки, как называл сданные в «церкву» собранные на полях харчи неунывающий Пашка. Поднявшись до рассвета, извозчик- дрововоз вытянул из закромов изрядно потрепанный холщовый мешок и резво направился к серому деревянному зданию без крыши. Там уже толпились бабы, вооруженные знакомыми котомками и узелками. От нечего делать я увязался с Пашкой, ловя на себе любопытные взгляды местных. Я так и не обзавелся подходящей одежкой и своим нестандартным видом вызывал у местных много вопросов, однако все они предпочитали не слишком демонстрировать любознательность и эти вопросы мне не озвучивали. Вообще, жизнь в Белогорье напоминала мне декорацию к старинному фильму, а деятельность местной знати расценивалась мною как откровенное самодурство. Иногда в мою голову забредали несмелые мысли о временной дыре, в которую я так неосторожно провалился, но я старался эти мысли не культивировать, предпочитая прятать голову в песок. На все мои вопросы о текущих сроках и датах, Пашка только махал жилистой рукой и нехотя бормотал о нецелесообразности летоисчислений.
«На кой тебе сдалось знать, какой нынче год? – неизменно спрашивал он и недовольно кривил смешную рожу, - ну будешь ты это знать, так что, полегчает?»
Знаменитым председателем оказался высокий белобрысый молодой мужик, крепкий и властный. Его цепкий и умный взгляд выдавал в нем человека образованного, а правильные черты неожиданно привлекательного лица могли бы назваться красивыми, если бы не надменное выражение ослепительно синих глаз. Одет председатель был в добротную суконную куртку и, несмотря на одуряющую жару, неизменные сапоги. Пашка, дождавшись своей очереди, неловко всунулся в знакомую мне комнату с круглой железной печкой и, потоптавшись на пороге, протянул мужику принесенный мешок.
«Приветствую, Игнат Митрофанович,» - неожиданно смиренно проблеял Павел и замер в ожидании реакции. Та не замедлила проявиться в пугающе тихом отзыве, от которого стыла кровь.
«Значит, явился за продовольствием, Павел Гурьевич? – медленно и с паузами прошипел Игнат и внимательно окинул просителя с ног до головы. – а известно ли вам, уважаемый, что нарушение предписанных уставов и регламентов исключает всяческую возможность обеспечить нуждающихся в требуемом?»
Растерявшийся Пашка обернулся ко мне, явно не уловив суть сказанного, и неожиданно вздрогнул, встретившись глазами со мной. Я не понял этой эмоции, поскольку суровый председатель бесцеремонно выставил несчастного работягу за дверь, не пожелав комментировать изложенные постулаты.
«Что это значит? – растерянно бормотал Павел Гурьевич, так и не получив причитающуюся его семейству долю зерна, - может, зайти попозже, как думаешь, Серафим?»
Я думал, что повторные визиты к негодяю-председателю ситуацию не изменят, о чем прямо заявил побледневшему Пашке.
«Как же так? – прошептал он, и до него стал доходить смысл услышанных витиеватых фраз, - выходит, в этот месяц мы останемся без харчей? Но почему, Серафим? В чем мы провинились? Я, как проклятый, таскал на эту чертову печку хворост, не разгибая спины, а мой братан исправно возил эти чертовы тачки. В чем дело?»
Я вспомнил неосторожно съеденного измученным семейством отловленного зайца, которого нужно было ставить на учет и контроль, и в моем сердце неожиданно вспыхнуло незнакомое доселе чувство. В народе обычно эту эмоцию называют ненавистью, но моя пустая голова растеряла важные знания. Не оглядываясь на обалдевшего Пашку, я сделал было шаг в сторону продовольственной конторы, но вовремя сообразил, что прямо сейчас ничего не добьюсь, а только осложню Пашке жизнь. Поэтому отложил разборки до более подходящих времен.
До самого дома Павел бросал на меня настороженные взгляды и непривычно молчал, комкая в ладонях не пригодившийся мешок.
«Кто ты такой, Серафим? – в который раз поинтересовался мой попутчик и неожиданно зло закончил. - Ты же с ним заодно, правильно? Все вы одинаковые!»
После чего ускорил шаг, и я понял, что грядущую ночь проведу на улице. Чем была вызвана подобная реакция, до меня так и не дошло, поскольку ни словом, ни жестом я не демонстрировал свое превосходство. Да и о каком превосходстве могла идти речь в случае с человеком, оказавшимся неизвестно где, не способным рассказать о себе даже пары предложений и в целом напрямую зависящим от случайных знакомцев.
Рабочий день вовсю заявлял о себе непрерывным гомоном и шумом, мимо меня деловито прошмыгивали селяне и селянки, торопясь по своим делам. Я же неприкаянно торчал посредине улицы, перебирая в голове недавние эпизоды, пока на меня не наскочила бойкая девчушка лет десяти.
«Ой, простите, Христа ради, - испуганно защебетала она, отпрыгивая назад, - никак не гадала вас тут встретить, Игнат Митрофанович»
Извинившись и снова поклонившись мне в ноги, девчушка метнулась в сторону и понеслась вдоль пыльной улицы, сверкая босыми пятками. От неожиданности я даже не сразу понял, что бойкая барышня обратилась ко мне по имени-отчеству, вот только метрические данные мне не принадлежали.
Усмехнувшись странному совпадению, я наконец-то отмер и медленно побрел по улице, без интереса поглядывая по сторонам. Когда жилая зона оборвалась крутым оврагом, я остановился и решил, что лучше места для ночлега просто не придумать. Потом мне припомнился заяц, незаконно сожранный голодным семейством, потом перед глазами мелькнула испуганная девчонка и завершила ретроспективу сцена с Пашкой, завуалированно обозвавшим меня скрягой и негодяем. Я не был ни тем, ни другим, но не осуждал замотанного трудами бедолагу за резкость определений. Его семья, по сути, осталась голодать отчасти и по моей вине, мне не стоило подталкивать наивного крестьянина на противоправные действия, тем более мне хорошо знакомые. Я тяжело вздохнул, и в голову внезапно пришло решение, не исправляющее ситуацию, но немного восстанавливающее справедливость.
Я решительно развернулся и зашагал в сторону церкви.
В неосвещенном помещении царила приятная прохлада, пугающая тишина, и витал устойчивый запах пота. По углам громоздились мешки и ящики с провизией, а возле приоткрытой двери дремал виденный мной ранее приземистый мужик, вероятно исполняющий в конторе разные функции.
«Стой! Кто идет?» – рявкнул он, вскакивая на ноги и сонно озираясь по сторонам. Спросонья мое появление показалось ему настолько пугающим, что необязательный сторож не поленился воткнуть в мой живот некое подобие ружья.
«Свои, - мирно пробормотал я, отводя от себя грозное оружие, - на месте Игнат Митрофанович?»
Очевидно, таинственный Игнат Митрофанович изрядно запугал всех в радиусе километра, поскольку страж вытянулся в струну и по-военному рявкнул:
«Так точно, товарищ! Он в кабинете, подождите тут, я доложу»
Я не стал анонсировать свое появление и приказал товарищу сторожу оставаться на месте. После чего решительным шагом направился к председателю. Как и полагается ответственному работнику, председатель не спал, торопливо занося в широкую тетрадку какие-то цифры. На мой визит он отреагировал недовольно-отрешенной рожей, будто вместо меня в его рабочую келью влетела назойливая муха.
«Что вам угодно? – невнятно проговорил он, нехотя отрываясь от своего занятия, - кто вы такой?»
«Кто я такой, вам знать не обязательно, - невежливо отозвался я, - а угодно мне пересмотреть ваше решение по обеспечению населения продовольствием. Полмешка зерна, которое вы любезно предоставляете семейству из двенадцати человек, явно маловато, чтобы поддержать в них трудовой дух. А если вы станете лишать их харчей просто в наказание, то очень скоро работать на ваших предприятиях станет некому, уважаемый Игнат Митрофанович.»
Упомянутый тип медленно поднялся на ноги и вплотную подошел ко мне, внимательно вглядываясь в мое лицо. Игнат был со мной одного роста, одной комплекции, и если бы я имел желание нарядиться в сорокоградусную жару в суконную куртку и высокие сапоги, то вполне мог бы занять его место без ущерба для населения. Я смотрел на председателя, а видел свое отражение. Очевидно, Игнат Митрофанович тоже уловил сходство и уже менее пафосно заявил мне о бесполезности экспедиции.
«Вы мало знаете этих людей, - задумчиво проговорил он, усаживаясь на место, - из двенадцати душ на моем производстве работают всего двое. Мешок зерна - это их заработная плата. Согласитесь, никто не станет разбазаривать средства только потому, что один идиот решил наплодить легион дармоедов. Я деловой человек, и не желаю впустую тратить бюджет.»
«Но вы заставляете их сдавать то, что и без того принадлежит им, а это, согласитесь, граничит с самодурством,» - не отставал я, все еще цепляясь за призрачную надежду добыть для Пашкиного дома немного провизии.
«Это семейство не сдает урожай, - тут же парировал тип, - они предпочитают горбатиться на обжиге, вместо того, чтобы возится со скотиной или возделывать землю. От них я не видел и горстки картошки, так согласитесь, с каких закромов я обязан их кормить?»
Логика озвученного была мной утрачена сразу же после первого звука, произнесенного Игнатом Митрофановичем. Какой смысл отбирать до последней крошки и делить то, что уже однажды и без того было заработано другими? Если речь шла о налогообложении, то председатель явно не был знаком с его основами. Игнат продолжал упорствовать, излагая детские истины и не слушая здравый смысл. Я утомился искать в его речах скудные зачатки оного и утратив самообладание, без затей засветил в красивую рожу кулаком. Наверно, так делать не следовало, но уж больно снисходительно цедил надоевшие тезисы надменный господин.
«Немедленно выпиши той семье продовольствие! – сопроводил я весомый аргумент, - иначе все селяне пошлют тебя на хрен, не считаясь с твоей высокой должностью!»
Вероятно, я был первым, кто дерзнул противиться политике правящей деревенской верхушки. Игнат потрясенно уставился на меня и даже не сразу отвесил мне сдачи. Некоторое время мы весьма решительно отстаивали свои интересы, пока я не двинул упрямцу очередной раз. От удара Игнат пошатнулся и неловко осел на пол, мерно покачиваясь в разные стороны. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что важный господин попросту придуривается, играя в неваляшку. Я не был сторонним наблюдателем, мало того, мои утраченные в амнезии научные знания, сейчас негромко подсказывали мне, что с председателем имеет место быть некий приступ, вызванный не в меру всколыхнувшимися эмоциями. Игнат раскачивался еще некоторое время, после чего тяжело обвалился на пол и затих. Я во все глаза смотрел на развернувшуюся трагедию, а точнее, на наливающиеся синяки и кровоподтеки, вызванные моими ударами. Наверно, обустроить событие как несчастный случай не выйдет, мелькнула быстрая мысль и погнала меня к распахнутому окошку. Я не был знаком с местным законодательством, я вообще не был уверен, что на территории Белогорья действуют какие-то законы, установленные не Игнатом Митрофановичем, однако проверять это на практике у меня желания не возникало.
Выскользнув в окно и больно ударившись о кирпичи, надежно скрытые разросшимся на заднем дворе бурьяном, я со всех ног рванул к оврагу, отчаянно надеясь, что недалекий товарищ сторож не сразу сбежится на шум.
Овраг устрашающе чернел глубокими провалами и природными изгибами, но это в данной ситуации пугало не слишком.
«Вот же ситуация, - с досадой думал я, катясь с крутого склона, - едва миновал одну тюрьму, как тут же замаячила следующая.»
Овраг оказался на удивление бескрайним. Я успел качественно ободрать бока и отбить все, что возможно, а его покатые склоны все еще любезно распахивали мне навстречу свои неласковые объятия. Наконец я достиг дна и, тяжело рухнув в колючие заросли, обреченно выдохнул.
«Ну вот и все, - думалось мне, - остается только подождать, когда Белогорцы сложат два плюс два и отправятся на мои поиски»
Глава 20.
Ночь, проведенная в тальвеге, показалась мне слишком короткой. Не успел я зажмуриться, призывая сон, как тут же откуда-то возникло яркое солнышко, возвещающее приход нового дня.
Прислушавшись к окружающим звукам, я с облегчением отметил, что местные трудяги не торопятся восстанавливать справедливость, отыскивая негодяя, лишившего их предводителя. Повсюду царила умиротворенная тишина, разбавляемая далеким щебетом невидимых птиц.
Я приподнялся на ноги, прислушиваясь к ощущениям. Мои вчерашние полеты не оставили заметных следов в организме, меня немного тревожил не заживший шрам, а больше не тревожило ничего. Ну, за исключением ночного кровавого преступления, невольным пособником которого я стал.
Потратив на подъем по склонам пугающе долгое время, я наконец оказался у истоков широкой неровной степи, приютившей на своих просторах крохотное, но шумное поселение. В моей пустой памяти откуда-то появилась цитата, содержащая в себе идею возвращения убийц на места преступлений. Руководствуясь идеей, я побрел в сторону продовольственного склада, сам еще не придумав, что хочу там увидеть.
Рабочий день был в самом разгаре, однако до моего слуха больше не доносилось ни звука. Белогорье, обычно оживленное и деятельное, снова погрузилось в спячку, лишившись своего председателя. Такова была моя первая мысль, когда я ступил на пыльные деревенские улочки. Продовольственный склад был закрыт на железную двустворчатую дверь, а крыльцо снова радовало отсутствием ступенек.
«Что за дела? – думал я, с любопытством рассматривая в одночасье обветшавшее здание, - еще вчера тут бурлила жизнь. Неужели потеря Игната Митрофановича так подкосила местных селян, учитывая их всестороннюю к нему любовь?»
Покружившись вдоль стен, я принял единственно правильное решение выяснить нюансы из первых рук. Пашкина вчерашняя отповедь, наверняка забылась, не такой он человек, чтобы культивировать обиды. Так думал я, шлепая по пустым и тихим улочкам.
Пашкин домик располагался в самом центре поселения и был огорожен ровным забором из струганных досок. Так было вчера, а сегодня на меня глядели голые стены с пустыми проемами окон и дверей и полным отсутствием кровельных перекрытий. Забор отсутствовал тоже, как и все многочисленные обитатели тесной избушки. Не веря увиденному, я перелез через остатки стены и уткнулся взглядом в проваленный земляной пол, некогда заботливо устланный свежей соломой.
«Куда подевались местные?» – пробормотал я и неожиданно услышал за спиной заунывный голос, извещающий меня о давнем расселении и полном запустении когда-то перспективной деревеньки.
Обернувшись, я увидел странную фигуру, появившуюся в калитке уцелевшего дома, расположенного напротив. Фигура принадлежала женщине и была замотана в темные одежды, напомнившие мне монашеские облачения.
«Тут семья жила, - наудачу пробормотал я, не особо рассчитывая на информацию, - три брата, их семьи и старики родители. Не скажете, куда они уехали?»
Монашка неожиданно весело расхохоталась, совершенно по-мирскому всплескивая худыми руками.
«Вы считаете, что такая прорва народа станет жить в этой избушке? - глухим голосом поинтересовалась селянка, - конечно, они уехали. Наверняка очень давно, судя по состоянию их дома. А вот куда, не скажу. Я сама тут живу не слишком долго, и трех лет еще не прошло. Еще не со всеми знакома.»
Поведав мне столь интимные подробности, монашка скрылась в доме, плотно притворив за собой скрипучую дверь. Постояв на дороге, я снова двинулся к церкви, на время забывая о ночных злодеяниях. Рабочий кабинет Игната Митрофановича выглядел таким же, каким я увидел его в свое первое посещение странного здания. Фанерный стол, обставленный разломанными стульями, больше не выполнял функцию рабочего, медленно ветшая в окружении растрескавшихся от времени стен. Круглая труба печки местами проржавела и выглядела очень непрочно. В замешательстве я приоткрыл дверь в соседнее помещение и поразился разоренному интерьеру, с трудом сохранившему в своих стенах остатки деревянных покосившихся стеллажей. Кроме них по полу были раскиданы куски фанеры, разломанные пополам доски и все это было покрыто внушительным слоем пыли, собранным за десятки лет.
Я вернулся в рабочий кабинет Игната Митрофановича и осторожно опустился на пол, приваливаясь к стене.
«Что происходит? – равнодушно толкалась ленивая мысль, - почему все, что меня окружает, меняется каждые сутки? Куда подевались продовольственные запасы, товарищи в кожаных куртках и хромовых сапогах? Куда исчез веселый возница дров? Может, я сплю, и все эти эпизоды мне попросту снятся? Или я сошел с ума? Возможно, так оно и есть, возможно, это сказываются последствия не вылеченной амнезии. Сейчас я усну и снова что-нибудь изменится. Все просто!»
Однако уснуть мне не удалось. Стоило мне прикрыть глаза, как до моего слуха донесся едва уловимый шорох, и тут же следом за ним меня обдало ледяным потоком, отдаленно напомнившим мне движение воздуха в мистических полях, где мой адвокат прятал меня от возмездия. Явление длилось считанные секунды, но теперь мне больше не хотелось оставаться в заброшенной церкви даже пару минут. Я бодро вскочил на ноги и неожиданно замер, привлеченный неясной тенью, мелькнувшей за трубой. Это наверняка было игрой света, движением воздуха, а также результатом моего разыгравшегося воображения, однако я продолжал пялиться в угол, упрямо отыскивая источник шорохов. В первую минуту я не увидел ничего, кроме наваленного горой мусора, и уже приготовился облегченно выдохнуть, как вдруг тень появилась снова. Теперь она была не просто тенью, а имела все признаки и очертания обычного человека, притаившегося в углу. Идею заговорить с обитателем заброшенной комнаты я отбросил сразу, поскольку тень снова исчезла. Я всегда позиционировал себя прожженным прагматиком, во всяком случае, то, что барахталось в остатках моих воспоминаний, увлечений эзотерикой не предполагало. Однако прямо сейчас я был готов поверить во все бабкины суеверия сразу, отчетливо различив прозрачные очертания призрака. Он то появлялся, то снова пропадал, будто играясь и не давая мне возможности хорошенько рассмотреть его черты. Привидение не рождало страх, но погружало меня в необъяснимое оцепенение, мешающее покинуть загадочную территорию. Когда тень показалась в очередной раз, я успел заметить, что она принадлежит высокому довольно молодому мужчине крепкого телосложения. Тень задержалась, словно раздумывая, и наконец показалась полностью. Я с возрастающим изумлением разглядел сурово насупленные брови, тонкий правильный нос, светлые волосы, неаккуратно топорщившиеся над ровным гладким лбом. Его тонкие губы были презрительно поджаты, а неровная щетина, украсившая щеки и подбородок, делала призрак похожим на пирата. Я незаметно ущипнул себя за руку, желая проснуться, но даже эти усилия не прогнали призрак, позволяя мне как следует рассмотреть потустороннего гостя.
Тот будто специально демонстрировал мне свои внешние данные, продолжая неподвижно стоять возле печки. В его прозрачном лице угадывалось что-то нереально знакомое, виденное совсем недавно, однако некая незримая сила мешала мне вспомнить, кем он когда-то был. Очевидно, потусторонние сеансы связи с общественностью имеют свой лимит, поскольку призрак, постояв еще пару секунд, недовольно шевельнулся и растаял, оставив мне чувство недосказанности. Мое оцепенение прошло, подкинув в вены изрядную порцию адреналина. Я опрометью бросился к распахнутому настежь окну с выбитыми стеклами и, не помня себя, рванул вдоль пыльной дороги, клятвенно обещая себе не при каких обстоятельствах не возвращаться в страшную заброшку.
Меня больше не интересовали судьбы обитателей маленького поселения, мне были безразличны пути и маршруты дружного семейства, насчитывающее в своем составе чертову дюжину домочадцев. Мне хотелось увидеть обычных людей, из плоти и крови, раскатывающих на блестящих легковушках и поедающих на завтрак шаверму с курицей. Ничего этого мне на пути не попадалось, но я упрямо держался зубами за собственный энтузиазм и видел цель. Наконец, спустя невероятное количество времени на моей дороге возник пыльный смерч, поднятый движением той самой легковушки, о которой я так мечтал. Некто, желающий острых ощущений, пронесся мимо меня к низеньким вросшим в землю домикам, рождая во мне уверенность в существовании где-то неподалеку обычной трассы. Уверенность росла и крепла, а когда в сотне метрах показались знакомые очертания дорогих и вполне современных коттеджей, я облегченно выдохнул и остановился. Поселок оказался тем самым, где проживал оставшийся мне неизвестным чудо-адвокат, я легко узнал яркие крыши коттеджей и витиеватую архитектурную планировку некоторых из них. Само собой, ветреный друг детства Константин Брониславович давно уехал, расставшись с мыслью о моих полезных знакомствах, но даже эти факты не смогли омрачить моей радости от встречи с цивилизацией.
От современности меня отделяло небольшое препятствие в виде мелкого рва, поросшего густым сухостоем. Мне было достаточно просто перепрыгнуть канавку, чтобы добраться до территории коттеджного поселка.
Я глубоко вздохнул, отступил на пару шагов назад, оттолкнулся и … оказался на знакомой пыльной улице, которую покинул некоторое время назад, спасаясь от призраков. Прямо передо мной вместо высоких добротных домов в три этажа топорщилась покосившимися стенами деревянная избушка с просевшей крышей. Та дорога, которая привела меня к границам загородного поселка растворилась словно по-волшебству, и теперь под моими ногами извивалась пыльная узенькая грунтовка, по обеим сторонам которой доживали свой век старые заброшенные избушки. Не веря увиденному, я сделал еще одну попытку добраться до коттеджей, но всякий раз меня оттаскивало на знакомую до тошноты тропинку к древним строениям. Истратив весь запас энергии на бесполезное занятие, я негромко выругался и злобно зашагал к бывшему дому веселого дрововоза. Я никого не желал видеть и, если бы прямо сейчас в саманных стенах обнаружилась кипучая деятельность беспокойного семейства, вряд ли бы тому обрадовался. Пробравшись в едва держащиеся стены, я присел на прохладный земляной пол и крепко задумался.
Глава 21.
Павел Евагрин с детских лет придерживался правила о том, что данные однажды обещания всегда нужно выполнять. Именно поэтому он уже битый час уговаривал важного приятеля дать добро на посещение архива, ссылаясь на особо важное поручение. Важный приятель кивал, вздыхал, но распахивать врата святая святых вверенного ему предприятия не торопился. Где-то в глубине души справедливо полагая, что никаких поручений на долю не в меру любопытного Павла Викторовича не выпадало, и что просьба, в разных вариациях озвученная господином Евагриным, к правовой деятельности последнего не относится. В чем-то важный приятель был прав, любопытство Пашки носило сугубо личный характер и ставило цель выяснить необходимый минимум о невезучем постояльце, так не вовремя лишившимся всех воспоминаний. Потратив рекордное количество времени на бесполезные уговоры, Пашка вежливо попрощался с приятелем и медленно выполз на вечернюю улицу.
«Придется Серафиму самостоятельно восстанавливать утраченное», - мелькнула быстрая мысль и пропала, изгнанная неясным беспокойством. Евагрин был довольно впечатлительным парнем, поэтому новое ощущение насторожило его и погнало в сторону дома. Пашкина бессменная иномарка теперь отдыхала от трудов в автомобильном раю, и осиротевшему владельцу приходилось вторую неделю пользоваться общественным транспортом. Поэтому, когда перед глазами замаячила знакомая высотка на Кутузовском, на землю опускалась полноценная ночь.
Тихий постоялец, желая сгладить неловкость от своего присутствия, иногда готовил Пашке ужин, чем вызывал в суровом юристе массу язвительных комментариев. Со временем такая ненавязчивая забота стала привычной, Пашка избавил Серафима от двусмысленных шуточек и с удовольствием хавал не слишком вкусно приготовленное варево. В предвкушении очередного угощения, Павел Викторович бодро шагнул на порог и замер, оглушенный непривычной тишиной. Скромного постояльца не было. Вместо него по полу были разбросаны обрывки каких-то тряпок, в одной из которых озадаченный юрист признал разорванную Симину футболку, измазанную чем-то бурым и пугающе напоминающим кровь.
Пашка обладал богатым воображением, тут же подкинувшим ему весьма красноречивые картины. Обойдя квартиру и не найдя нигде следов жестокой расправы над невезучим Серафимом, Пашка сделал правдоподобный, но, увы, ошибочный вывод о том, что застенчивый парень попросту сбежал, не желая напрягать малознакомого человека. А кровь на футболку могла попасть в результате банального пореза. К тому же у Евагрина были жесткие основания придерживаться именно этой версии, поскольку Пашка имел соседей-пенсионеров, на все лады склоняющих неконфликтного арендатора на предмет шумного житья. Иногда Евагрин позволял себе пригласить в гости немногих приятелей, воспитанных и интеллигентных, пьянки с которыми никогда не выходили за рамки приличия, однако бдительные соседи еще неделю напоминали юристу о местных порядках. Если бы в его отсутствие в квартире случился захват, похищение, убийство, драка и прочие прелести криминальных разборок, Евагрин узнал бы о событии раньше Серафима и долго бы потом объяснялся со всеми пенсионерами подъезда.
Успокоив себя основательными аргументами, Пашка наскоро закинул в рот остатки вчерашнего ужина и повалился на освободившейся диван. Сон не приходил. Евагрин, не имея других забот, принялся перебирать в голове эпизоды только что завершившейся эпопеи с отловом пройдохи Степана, и все его размышления так или иначе возвращались к исчезнувшему Серафиму. Тот мог быть где угодно, но, не имея денег, документов и памяти, ему было весьма сложно отыскать для себя наиболее комфортный вариант. Павел его не гнал, мало того, всячески намекал на готовность оказать содействие и помощь, поэтому было непонятно, что именно потащило Серафима в глухую ночь. Мысли плавно качали Пашку на своих неторопливых волнах, становясь тягучими, ленивыми и убаюкивающими. Ночью деятельному юристу приснился пляж. Это был не совсем обычный пляж, вместо привычной вышки для прыжков в воду на его берегу высился огромный утес с совершенно отвесной стеной. На его вершину Пашка забирался с примерным упорством, после чего раскидывал руки в разные стороны, разбегался и летел навстречу зеленой мутной воде, отражавшей в своей неподвижной глади проплывающие по небу облака. За этим занятием Пашку застало наступившее утро, сон растворился и выпихнул Евагрина в новый день.
Адвокатская контора доживала последние дни. На пятерых действующих юристов приходился один клиент, и тот всегда доставался не в меру серьезному толстому господину, владеющему модными очечками типа пенсне. Пашка равнодушно таращился на редких посетителей, неизменно присаживающихся возле удачливого коллеги, и ловил себя на мысли, что всему виной то самое пенсне. Утомившись ожидать богатой клиентуры, Евагрин от нечего делать листал в телефоне примерные варианты модных очков, когда по его душу возникло физическое лицо, требующее консультации. На самом деле никой консультации лицо не требовало, оказавшись старинным Пашкиным приятелем, однажды придумавшим себе смешную кличку Квадропупс.
«Приветствую, Пашка, - прохрипел посетитель, присаживаясь к стеклянной конторке и освобождая рожу от складок жира, - как жизнь, трудяга? Насилу тебя отыскал.»
После получасовых погружений в беззаботное прошлое, Квадропупс, в миру Тимофей Звягинцев, предложил откровенно растерявшемуся юристу отвлечься от насущного и составить ему компанию в морской прогулке.
«Дружище, не поверишь, - тарахтел Тимон, колыхаясь всем телом, - развернулся, яхту купил. Теперь вот старых друзей собираю, хочу закатить вечеринку. Давай, приятель, не журись, заслужил!»
Пашка, за всю свою богатую на события биографию, еще ни разу не катался на красивой лодке, поэтому без раздумий согласился, уточнив условия.
«Да, брось, дружище, - тут же загудел Квадропупс, - какие там условия! Все свои соберутся, ну единственно, о чем попрошу, давайте оторвемся в чисто мужской компании. Без жен и детей. Сказать честно, был бы рад и вовсе отделаться от всей этой назолы, но, положение обязывает.»
Пашке некого было приглашать в качестве подружки. Так исторически сложилось, что, начиная со студенческих времен, Евагрину катастрофически не везло с представительницами прекрасного пола. Все те, с кем знакомился Павел, искали в небогатом кавалере экономическую выгоду, и, не обнаружив оную, покидали веселого и внешне привлекательного парня. Единственной знакомой, не требующей небесной манны и искренне любившей молодого правоведа, оказалась его коллега, худая и нескладная барышня, периодически напоминавшая о себе нечастыми визитами. Пашка откровенно терялся от ее присутствия, не находя подходящих случаю слов, его настораживала манера поведения странной дамочки, и он старался свести тоскливое общение к стандартному минимуму. Последнее время барышня перестала появляться на горизонте, и ветреный Евагрин счастливо про нее забыл.
Объявленная морская прогулка незаметно обрела статус речной, как только необразованный Квадропупс сообразил, что не укладывается во временные рамки и до моря доплыть не успевает. Пашка был не в обиде. Ему было все равно, где проводить свободные от работы четыре дня.
Ранним утром возле Пашкиного подъезда притормозила блестящая машина и, погрузив немудреные Пашкины пожитки, повезла гостя к красивому причалу, отделанному желтым тиком. Квадропупс не обманул. С момента их последней встречи он действительно приподнялся и стал обладателем шикарной белой яхты с мудреным названием. На борту уже собралось несколько человек, которые весело переговаривались, разбавляя беседу взрывами безудержного хохота. Сам хозяин выглядел весьма уморительно, и неподготовленному Евагрину пришлось собрать все самообладание и на заржать при виде огромной туши, облаченной в белые короткие шорты.
«Приветствую, - улыбнулся Пашка, протягивая важному Квадропупсу раскрытую ладонь, - ты чего так вырядился? Твоя жопа требует более щадящих гардеробов, приятель.»
Звягин не обиделся, подал знак к отправлению, и речная прогулка началась.
Чисто мужская компания в первые пару часов напилась до невминоза, к диалогам оказалась не способна, и трезвому Пашке пришлось развлекать себя самостоятельно, с интересом рассматривая пейзажи за бортом.
«Ну рассказывай, как живешь, Сима,» - раздался над ухом знакомый голос, и Пашка испуганно вздрогнул, в замешательстве уставившись на подсевшего рядом приятеля. В первую секунду Евагрину показалось, что он ослышался и, помотав головой, на всякий случай переспросил:
«Ты о чем, Квадропупс?»
Тот весело заржал, толкая тощего Пашку в бок увесистым кулаком.
«Надо же! – пьяно воскликнул он, наваливаясь всей тушей, - помнишь еще! Я вот тоже не забыл, какое дурацкое прозвище ты придумал себе однажды. Ну так что, Сима, как жизнь?»
Пашка непонимающе уставился на колыхающуюся необъятную массу, считавшуюся Тимоном.
«Я не придумывал себе прозвищ, - растеряно пробормотал он, невольно отшатываясь от Звягинцева. – тем более таких дурацких. А живу я нормально, веду дела и недавно расквитался с криминальным типом, завалившим трех подельников. Его упекли на долгий срок, добавив лет и усилив охрану. Я собой гожусь, Тимон!»
Квадропупс слабо соображал ввиду полной и качественной прострации, но важно кивал головой, выражая одобрение.
«Молоток, приятель, ты нормальный адвокат, - бормотал он, - я тоже тобой горжусь. И уважаю. Пойдем, выпьем!»
Что было потом, Пашка помнил очень смутно. Единственным ярким воспоминанием, отразившимся в его звенящих мозгах, стала незапланированная остановка и шумное купание в какой-то зеленой и мутной жиже.
Очнулся Евагрин на берегу непонятно чего от палящих солнечных лучей. Над его головой нависало нечто белое и отвесное, а рядом вяло плескалась та самая зеленая жижа, в которой с таким воодушевлением Пашка плавал накануне. Яхты нигде не было видно, так же не было видно и остальных участников речного забега. Евагрин приподнялся, огляделся и бесстрашно засунул голову в мутные воды, добиваясь полного осмысления ситуации.
Когда, отфыркиваясь и поминутно встряхиваясь, Пашка обрел призрачную способность соображать, к нему пришло понимание, что вдрызг пьяные приятели попросту забыли его на узеньком клочке каменистой земли, под гигантским белым утесом.
Еще не до конца поверив в негаданную проблему, Пашка, уверенно пошатываясь, поднялся и оглядел себя с ног до головы. Беглый осмотр неуместно напомнил Пашке детский стишок, переделанный из классики. «Ходит он в белой футболке и кепке, знак ГТО на груди у него, больше не носит он ничего».
В отличие от прославленного парня из стишка, на адвокате не было значка ГТО, кепки, так же не было штанов, а вместо значков с Пашки свисали ошметки водорослей. Появляться в таком виде в приличном обществе Евагрину мешали основы законодательства, но где раздобыть недостающие детали гардероба, Евагрин не знал.
Побродив по пустынному берегу, Пашка отряхнул некогда белую футболку и отправился вдоль утеса искать цивилизацию.
Глава 22.
Очень скоро отвесная белая стена сменилась глубоким ущельем, образованным двумя склонами, поросшими сухой степной травой. Пашка нырнул между высокими природными отложениями и попал на извилистую дорожку, круто забирающую вверх. Возможно, Евагрину не стоило так далеко уходить от зеленой воды, оставалась надежда, что невнимательный друг детства очухается и заметит пропажу. Однако палящее полуденное солнце не давало времени на подбор вариантов, прогоняя невезучего адвоката в приятную тень, от которой, к слову, не было никакого прока. Нагретые отвесные скалы отражали впитавшееся марево и создавали для Пашки идеальные условия для качественной всесторонней обжарки. Пашка стряхивал с пыльной рожи капли пота и упрямо шел дальше, затрудняясь сформулировать цель своего маршрута. Когда скалы, наконец-то, закончились, перед адвокатом открылась дивная картина замысловатого природного ландшафта, включавшего в себя многие элементы. Тут нашлось место и бескрайней степи, покрытой выгоревшей травой, и покатым склонам неглубоких оврагов, и низеньким холмам, изрезанным продольными ложбинами. Венчало природное безумство серое плоскогорье, отличавшееся от всего остального совершенно лысой поверхностью. Евагрин только присвистнул от охватившего восторга, забывая на мгновение про собственные потери.
«Куда меня занесло?» – пробормотал он и наткнулся взглядом на приземистые домишки, приютившиеся на одном из склонов наиболее покатого холма.
По мнению начитанного адвоката, в домах должны жить люди, а значит они могут поспособствовать отправке любителя пафосной халявы на большую землю. Придерживаясь родившейся идеи, Павел Викторович приободрился, натянул пониже чудовищного вида футболку и смело двинулся вперед, на всякий случай придумывая наиболее правдоподобную легенду, объясняющую его непрезентабельный вид. Пока в его голове рождались сюжеты, варьирующиеся от нападения злых бандитов, до изгнания из дома ревнивой женой, впереди показались первые избушки. Глубоко вздохнув, Пашка протянул руку к железному забору и с неудовольствием увидел, что в избушке отсутствуют окна. Точнее, окна сохранились и даже имели резные ставни, вот только стекла в них были выбиты, а значит надеяться на живых обитателей дома не приходилось вовсе. От разочарования Павел Викторович напрочь забыл об отсутствии важных деталей гардероба и тяжело опустился прямо в дорожную пыль, почувствовав небывалую усталость. Предаться нирване Евагрину помешала стая гусей, неторопливо вывернувшаяся из-за крутого поворота узенькой улицы, а следом за ней показалась, очевидно, их владелица, наряженная не по погоде в темные тяжелые одеяния. Заметив незнакомца в откровенно фривольном наряде, дамочка вскрикнула и смущенно заслонила тощей ладошкой суровое личико без признаков косметики. Пашка торопливо поднялся и, прикрываясь футболкой, вежливо извинился за неподобающий вид.
«Меня ограбили и отобрали все, до чего смогли дотянуться, - проникновенно врал он, не желая озвучивать истинную причину полуголых скитаний. – чудовищные варвары, скажу я вам.»
Странная дамочка, стараясь не смотреть в сторону Евагрина, недоверчиво уточнила:
«Ограбили? Кто ограбил? Неужели вот так вот все и отобрали?»- бормотала она, а воодушевленный посторонним вниманием Евагрин принялся добавлять в рассказ новых красок. По мере поступления обновленных данных, заалевшее личико незнакомки приобретало недоуменное выражение. Когда Павел Викторович, убрав из повествования неравный бой с десятком вооруженных головорезов, наконец-то остановился, завершив рассказ обычными угрозами и несильными побоями в адрес своей несчастной персоны, дамочка ожила и неслышно пробормотала:
«В эту деревушку иногда заезжают дачники, вполне достойные люди, пожилые и интеллигентные, а больше в этой глуши никто не живет. Да и грабить и совершать набеги тут не на что. Сами поглядите, степь да ухабы. А домики, те, что еще сохранили свои стены, давно пустые стоят. Да и кому нужен этот хлам?»
Павел Викторович, утратив творческие порывы, только понимающе улыбнулся, соглашаясь с каждым словом и сочувственно кивая головой.
«Вы совершенно правы, - протянул он, - никому нет дела до российской глубинки, молодежь все больше крупные города осваивает, а наши исторические корни глохнут в забвении. Нет ли у вас каких-нибудь штанов?»
Дамочка засуетилась, загоняя гусей в распахнутую настежь калитку, попутно бормоча об отшельничьей жизни и полном бытовом аскетизме.
«Я и уехала-то сюда только из-за того, что места тут глухие, суета мегаполисов невероятно напрягала, да и вообще.»
Незнакомка многозначительно замолчала, бросая на притихшего Пашку косые взгляды, и становилось понятно, что многоликое «вообще» иллюстрирует проблемы личного характера.
В приземистом домике добровольной изгнанницы все говорило о том самом отшельничестве, к которому стремилась его хозяйка. Роль мебели в единственной комнатке выполнял старинный деревянный сундук с плоской крышкой, служивший дамочке столом, одежным шкафом и постелью по мере надобности.
«Это мне от прежних хозяев осталось, - смиренно поделилась дамочка бытовыми подробностями, - может там и найдется вам одежка.»
Пашка подивился показательному равнодушию странной хозяйки. Он сам бы в первую же возможность перерыл древнее старье просто из банального любопытства.
Одежка, хранившаяся в сундуке, относилась, вероятно, к эпохе становления советских колхозов, поскольку извлеченные на божий свет холщовые штаны никак не иллюстрировали современность. Это были тяжелые и грубые портки, провонявшие сыростью и тем особым запахом, что выдает в предметах их принадлежность к ушедшим временам. Евагрин был невзыскателен и с благодарностью принял подарок, тут же натянув на себя. В сочетании с немытой шевелюрой и грязной футболкой Павел Викторович никак не мог внушить утонченной отшельнице нежных чувств, однако та, рассмотрев наконец, страдальца, неожиданно засуетилась и предложила нечаянному гостю разделить с ней скромную трапезу. С похмелья Пашкина голова гудела, а организм требовал алкоголя для поправки состояния, однако дальновидный адвокат не стал демонстрировать свои не самые лучшие качества и послушно присел на край сундука, выражая согласие. Дамочка расстелила на плоской крышке вышитую салфетку и принялась раскладывать на ней нехитрые харчи. Как выяснилось из ее сопроводительных фраз, за снедью она раз в неделю ходит в соседнее поселение, относя на обмен свежие гусиные яйца. Поселение находится за десяток километров и тоже стоит на грани вымирания, но насчитывает около трех сотен жителей. Про всякие сопутствующие элементы жизни, типа поликлиник и магазинов, Пашка предпочел не спрашивать, справедливо полагая, что это не его дело.
«Так уж никто и не живет? – интересовался любознательный адвокат, вежливо перемалывая каменный ломоть заплесневевшего хлеба, - совсем никто?»
Дамочка, представившаяся Пашке Дорофеей, смиренно качнула головой, предлагая гостю огромное гусиное яйцо.
«Вообще-то я видела тут одного, - заговорческим шепотом поведала Дорофея, оглядываясь на дверь, - на дачника не похож, думаю, он немного не в себе. Ходит к старой церкви, подолгу что-то рассматривая в выбитых окнах. Но появляется не каждый день. Последний раз я видела его дня три назад. Каждый раз думаю, может, ушел насовсем. Боязно мне что-то. Хоть он и безобидный с виду, да кто знает, что у них на уме, ущербных этих?»
Пашка только усмехнулся резкости суждений таинственной хозяйки. Дорофею тоже было сложно назвать эталоном психического здоровья, глядя на ее сундук, черные монашеские облачения и образ жизни в целом.
За разговорами и скромной трапезой пролетел день. Рассчитывать на гостеприимный ночлег Павел Викторович не рискнул, тем более, с наступлением сумерек разговорчивая Дорофея уверенно выставила вон ненадежного гостя. Правда, пригласила заходить при свете дня. Пашка спорить не стал, поблагодарил за предоставленную жратву и одежку и медленно выполз на улицу.
Решать проблему ночлега Пашке предстояло самостоятельно, но, учитывая наличие заброшек и отсутствие местных, проблема виделась незначительной. Убогого странника-неформала, окучивающего местную церковь, Павел Викторович, как препятствие, не рассматривал. На пыльной пустынной улице внимание Евагрина привлек маленький саманный домик, без окон и дверей, годившийся в качестве места пересидеть ночь. Павел, не раздумывая, перепрыгнул полуобвалившуюся стену и рухнул на земляной пол, не слишком заботясь о удобствах и санитарии. Среди ночи его разбудил невнятный шепот, спросонья показавшийся Пашке глухим голоском вернувшейся Дорофеи. Шепот настойчиво интересовался у не до конца проснувшегося адвоката нынешним местом проживания его многочисленной семьи. Пашкину семью сложно было назвать многочисленной, по причине отсутствия семьи как таковой, но, желая побыстрее отвязаться от настойчивого голоса, Пашка сообщил, что отвез всех в столицу. Голос успокоился и замолчал, а Пашка снова погрузился в беспокойный сон. Наутро все приключившееся в саманной избушке показалось Евагрину полупьяными видениями, и он не стал придавать звучавшим в ночи голосам большого значения. Вместо этого он озадачился насущной проблемой, как ему выбраться из этого захолустья, отыскать наглеца Тимона и набить ему рожу за все причиненные страдания. Определив себе цель, Евагрин поднялся с земляного пола, стряхнул ошметки налипшей на холщовые портки земли и выбрался наружу, осмотреть окрестности и отыскать владельцев каких-нибудь автомобилей. Повсюду царила умиротворяющая тишина, разбавляемая едва слышным щебетом птиц.
«Эх, красотища!» – выдохнул впечатленный зрелищем адвокат и заметил невдалеке высокий силуэт, неподвижно застывший посередине дороги. Пашка обладал не слишком острым зрением, но сумел разглядеть, что силуэт принадлежит стройному мужику спортивной комплекции, и что облачен тот в летнюю одежку, грязную и изношенную. Мужик тоже заметил Павла Викторовича и неторопливо двинулся навстречу, словно сомневаясь в правильности решения. Когда расстояние между ними сократилось до пары метров, Пашка с изумлением узнал в пешеходе внезапно пропавшего Серафима, очевидно и бывшего тем придурком, о котором упоминала Дорофея.
«Приветствую, Пашка, - прохрипел Сима, даже не удивившись встрече, - ты чего вернулся?»
Слова, интонация и весь вид потеряшки наводили на разные размышления, одним из которых были сомнения в психическом благополучии несчастного Серафима. Следующая его фраза только укрепила возникшие подозрения.
«Ты напрасно вернулся, он теперь набрался храбрости и по ночам скитается по деревне. Я не могу повлиять на него, поэтому прошу тебя, подумай о благополучии племянников, возвращайся обратно. Тебя он выпустит, ты тут не при чем,» - бессвязно бормотал Сима, цепляясь длинными худыми пальцами за совершенно озадаченного Павла Викторовича и торопливо озираясь. Пашка почувствовал, как по позвоночнику пробежался обжигающий ледяной вихрь, оседая в районе поясницы. У Пашки не было племянников, во всяком случае тех, о чьем благополучии он бы тревожился, но в одном Сима был прав. Евагрин с удовольствием бы последовал его совету и охотно покинул бы таинственную деревеньку. Упоминание загадочного господина, посмевшего разгуливать по ночным улицам вызвало у адвоката живой интерес, и Пашка рискнул задать несколько уточняющих вопросов.
«Неужели ты ничего не слышал? – пораженно прошептал Серафим, все еще терзая многострадальную Пашкину майку, - или вы уехали той ночью? Игнат Митрофанович никуда не исчез, я узнал его на третью ночь, когда тот проявился полностью. Это он, Пашка, могу в том поклясться. Я не знаю, что ему нужно от меня, но с той ночи он постоянно бродит где-нибудь неподалеку, молчит и чего-то ожидает. Я виноват, Пашка, но мне опять нужна помощь.»
Было не понятно, чью помощь запрашивал Серафим и о каком Игнате Митрофановиче в данном случае шла речь, но то, что совет хорошего психиатра был бы не лишним, сомнений не вызывало. У Пашки не было большого опыта общения с сумасшедшими, поэтому он просто взял Серафима за руку и со всей убежденностью мягко проговорил:
«Поедем домой, Сима. Игнат Митрофанович пусть поскучает в одиночестве.»
Реакция Симы оказалась предсказуемой.
«Да как же ты не понимаешь, дружище, - воскликнул он глухим шепотом, - председатель не отпустит меня, даже и пытаться не стоит. Иди, Пашка, иди один.»
За время их недолгой разлуки Сима очень изменился. Из относительно уверенного в себе парня он превратился в худого трясущегося индивида неопределенного возраста. Яркие Симины глаза потускнели, обросшая рожа то и дело кривилась в странных гримасах, а нездорово тонкие пальцы своим непрерывным движением напоминали паучьи лапки. Выглядел Серафим пугающе, но Павел Викторович был смелым мужиком, и наплевав на приличия, обхватил мало сопротивляющегося приятеля за плечи и уверенно поволок по пыльной дороге. Куда угодно, только подальше от чертовой деревни.
Глава 23.
Белая грунтовая дорога уводила путников наверх, покрывая их уставшие рожи тонким слоем песка, взбаламученного порывами горячего ветра. Непривычные босые Пашкины ноги давно уже были покрыты ссадинами и царапинами, а подаренные Дорофеей штаны то и дело съезжали на тощие бедра, оказавшись на пару размеров больше. Словом, радости путешествие не приносило, осложняя впечатления непонятным Симиным поведением. Чем дальше позади оставалась деревушка, тем сильнее волновался дерганный Серафим. Он то оглядывался по сторонам, застывая столбом, то наоборот, ускорялся и почти бегом преодолевал значительные дистанции. Павел Викторович больше не пытался воззвать к рассудку своего нестабильного спутника, махнув рукой на все странности и сосредоточась на итоговой цели пути. Когда перед ними мелькнули силуэты вполне современных домов, выстроенных в виде небольшого поселка, Пашка приободрился и сжал Симины плечи в предвкушении скорых перемен. Перемены не заставили себя ждать, но оказались совсем не такими, на которые рассчитывал адвокат. У самого края какой-то неглубокой канавки Сима исчез. Минуту назад Пашка крепко держал его за костлявые плечи, а спустя мгновение уже нежно обнимал воздух, густой и горячий. От неожиданности Пашка негромко выругался.
«Что за шутки? Сима! Где ты? Отзовись, больной ублюдок! Слышишь, …?» – Павел Викторович прибавил несколько непечатных обращений, не сумев справиться с эмоциями.
Евагрин рассчитывал, что заигравшийся неадекват тут же вынырнет из-за кротового холмика и от души вкатит наглецу-адвокату за непочтительное к себе отношение, Пашка отвесит сдачи, порядок восстановится, и они продолжат путь.
Ничего такого не произошло. Павла окружала бескрайняя степь, пыльная дорога и красивые коттеджи в отдалении. Симы не было. Обежав для порядка окрестные холмы и канавы, Пашка остановился и погрузился в раздумья. С одной стороны, ему до одури хотелось покинуть эту глухомань, тем более, что перед ним открывалась для этого возможность. Уговорить местных олигархов прокатиться с ветерком до столицы за кругленькую сумму Пашке не составило бы труда. Он всегда считался красноречивым и убедительным. Но с другой стороны, оставлять несчастного бедолагу бродить среди руин, виделось Пашке неправильным. Ему было откровенно жалко незадачливого парня, снова вляпавшегося в приключения. Повздыхав, Евагрин развернулся и поплелся обратно, не забывая по дороге заглядывать под каждый куст.
«Если этого полудурка не окажется в деревне, - размышлял Пашка, гася неясную тревогу, - пошлю его к черту и уеду домой. Серафим достаточно взрослый, чтобы самому устанавливать границы невминоза.»
Мысли Павла были злыми, но несерьезными. Серафиму необходима помощь, это было понятно без слов, а Пашка никогда не отказывался помочь. Даже если и не видел в том для себя практической выгоды.
Серафим отыскался в саманной избушке. Он сидел на земляном полу, а в его тусклых синих глазах плескалось отчаяние.
«Думаешь, я сумасшедший? – пробормотал он, едва Пашка показался в проеме отсутствующей двери, - иногда я сам так думаю. Когда я тебя увидел ночью в этом домике, я решил, что веселый возница вернулся, действительно отправив свою семью, к слову, состоящую из двенадцати душ, куда-то прочь из проклятой деревни. Я даже начал задавать тебе разные вопросы, которые, наверняка вызвали у тебя другие, относительно моего рассудка. Я и сейчас не до конца понимаю, кто ты такой. Ты же не он, правильно?»
Внезапно оборвал себя Сима и уставился на Пашку испуганными глазами. Евагрин и сам давно не понимал, что хочет ему сказать свихнувшийся бедолага и только покачал головой. Тогда Сима рискнул продолжить свое повествование, не сводя с Павла серьезного и на удивление вдумчивого взгляда.
«В местной библиотеке я отыскал записи, в которых упоминается председатель правления, Игнат Митрофанович Мажников, самодур и хапуга. Так, во всяком случае, отзывались о нем местные жители. На самом деле, судя по тем же летописям, Мажников отличался суровым нравом, но обладал деловыми качествами, позволившими наладить строительство многих объектов за пределами деревушки. Он занимался обжигом извести, которой в этих краях было немеряно, по его приказу была построена та самая библиотека, в которой я откопал эти записи. Правда, строилась она уже без него. Он умер, едва отметив свое тридцатидвухлетие. Я здорово поспособствовал этому событию, и вот сейчас он не отпускает меня, что-то требуя взамен»
До последних фраз рассказ Серафима выглядел стройным и логичным, и Пашка даже заинтересовался его содержанием, ровно до тех пор, пока доморощенный историк и следопыт не коснулся темы вины и искупления.
«В каком году происходили события?» – стараясь не выдать своего замешательства, поинтересовался Евагрин.
«Это случилось в тридцатых годах прошлого века, - охотно отозвался Сима и принялся рыться в украденной из библиотеки книжке, - вот, тут указаны точные даты. Летом тридцать шестого года сотрудник правления обнаружил Игната Мажникова в рабочем кабинете без признаков жизни. Так написано в документе. Смерть наступила в результате обширного инфаркта, но эти сведения не точны, экспертизы не проводилось, но по словам очевидцев, Мажников был крепким мужиком, на здоровье не жаловался, а всю жизненную энергию тратил на производство извести. После него остался сын Степан. Единственный ребенок, что по тем временам было удивительно. После смерти родителя мальчик остался сиротой и был отдан в приют, поскольку родственников у Мажникова не было.»
Павел Викторович внимательно выслушал складные выкладки и снова засомневался в сделанных выводах. Все, что говорил Сима, было интересно с точки зрения истории, но как не в меру впечатлительный парень мог поспособствовать гибели человека, жившего почти сто лет назад, оставалось для Евагрина загадкой.
«Я убил его, - без затей отозвался Серафим. – я пытался воззвать его к пониманию и требовал выписать семье возницы пропитание, которого те лишились по приказу председателя. Мы поспорили, потом спор перешел в драку, я ударил Игната, но попал в район солнечного сплетения, чем, вероятно, спровоцировал приступ. Он умер на моих глазах. А после стал призраком.»
«Давай отдохнем, Сима, - предложил Пашка единственное, что пришло в голову, - ты слишком много времени проводишь на солнцепёке, а твое состояние требует внимательного к себе отношения. Ложись, Сима, скоро стемнеет.»
До темноты было еще далеко, но Пашке от присутствия приятеля стало откровенно страшно. В том, что Серафим свихнулся, Евагрин больше не сомневался ни секунды, поэтому теперь только от него одного зависело их благополучие и возможность возвращения домой.
«Я идиот, - корил себя Евагрин, наблюдая, как послушно укладывается на земляном полу его неадекватный друг, - мне нужно было не рыться по архивам, а тащить беднягу в больницу. Я же видел, что парень не в себе, какого черта я тянул так долго.»
Придя к решению при первой же возможности заказать консультацию специалиста, Пашка осторожно прилег рядом с Симой и закрыл глаза.
Ночи стояли жаркие, от неподвижного воздуха плавились мозги и мешали заснуть. Поэтому, когда до Пашки донесся приятный прохладный поток свежести, он сладко завозился и подставил потную рожу под бодрящее дуновение. Однако через минуту резво вскочил на ноги и настороженно уставился во тьму, привлеченный новым ощущением. Прохладный поток рождал необъяснимую панику, сковывал движения и лишал воли. Пашка во все глаза пялился в проем отсутствующего окна и с ужасом узнавал неясный силуэт, плавно перемещавшийся по дороге вдоль домика. Вполне вероятно, все виденное было плодом разыгравшегося воображения, разбуженного Симиным рассказом, однако неясная тень принимала все более материальные очертания, и скоро возле окна Евагрин мог отчетливо наблюдать высокую мужскую фигуру, крепкого сложения, облаченную в добротную суконную куртку и высокие сапоги. Сима, утомившись переживаниями, крепко спал, однако, было похоже, что пугающая фигура явилась по его душу. Мужик за окном внимательно вглядывался во тьму и вообще, вел себя как обычный среднестатистический гражданин, прогуливающейся среди ночи в одиночестве. Некоторое время он стоял неподвижно, затем решительно зашагал прочь, пропадая во тьме.
Павел Викторович видел его так же, как видел стены домика, спящего Серафима, свои руки и все, что окружало его в данную минуту. Он не мог списать это на галлюцинацию, поскольку появление высокого мужика сопроводилось тем самым холодом, что был уже знаком Пашке по мистическим полям.
Не в силах далее выдерживать присутствие потусторонних сущностей в одиночестве, Пашка бесцеремонно растолкал приятеля, чтобы поделиться наблюдениями.
«Он приходил? – почти равнодушно уточнил Сима и тяжко вздохнул, - он приходит так каждую ночь, где бы я не находился. Прошлой ночью я ночевал под утесом, возле самой воды, так он присел рядом с моими ногами и выжидательно рассматривал меня до тех пор, пока его чары не спали, и я не обрел способность двигаться. Я взлетел на вершину этого утеса по весьма крутой дороге за считанные секунды и, возможно, установил какой-нибудь новый рекорд. Я избавился от его общества, но все равно чувствую его присутствие даже днем. А днем он не приходит.»
Теперь, после всего случившегося, Пашке все реже стала являться мысль о Симиной нестабильности. Он даже припомнил свои юношеские увлечения эзотерикой, когда в компании полупьяных приятелей пытался вызвать духа чьего-то родственника. Тогда кто-то на полном серьезе утверждал, что для отправки сущности обратно в ад требуется жизненная энергия рода. Тот спиритический сеанс прошел без последствий, дух так и не появился, однако озвученное кем-то условие прочно засело в Пашкиных мозгах.
«Сима, что тебе известно о жизненной энергии рода?» – просто ради интереса озвучил Евагрин, чтобы не молчать.
«Ничего, - тут же отреагировал Серафим, обрадованный уже тем, что в Пашкиных глазах покинул ряды идиотов. – для чего тебе это знать?»
Пашка вкратце поведал о давних увлечениях, но в конце добавил, что всерьез их не воспринимает и ничему не верит.
«Значит, - сделал очевидный вывод приободрившийся Серафим, - нужно отыскать прямого потомка этого Игната и загнать его обратно. Возможно, провести какой-нибудь обряд. В любом случае, я больше не желаю лицезреть эту рожу всякий раз, как наступает ночь. К тому же, я хочу домой, даже если и не помню, где он находится.»
Глава 5
Глава 24.
Настойчивое нежелание призрака расставаться с моей персоной рождало глухое бешенство. В течение недели я ежедневно достигал чертовой балки и сразу же возвращался обратно, даже не замечая самого процесса перемещения. Когда в мою деревенскую жизнь самым чудесным образом ворвался адвокат Павел, от удивления я не сразу сообразил поинтересоваться причинами его появления, и вероятно, выглядел в его глазах совершенным идиотом. Все его поведение доказывало мне справедливость моих выводов, но я настолько задолбался попадать домой, что решил и вовсе никак не реагировать на его многозначительные взгляды и двусмысленные намеки. Передо мной стояла вполне конкретная цель, и я к ней шел. К моему несказанному изумлению, на территории заброшенной деревни продолжала существовать вполне приличная библиотека, своим интерьером откидывающая посетителей на пятьдесят лет назад. В ее растрескавшихся от времени стенах хранились весьма сносные стеллажи, наполненные едва державшимися в переплетах древними книжками. Среди них я отыскивал то, что могло пролить свет на события вековой давности и вернуть мне душевное спокойствие. История с Игнатом немного вышибла меня из привычной отрешенности, заставив поверить в чудеса, а появление тени только укрепило мою в них уверенность. Теперь я озадачился следующей проблемой. Упоминание Пашкой энергии рода натолкнуло меня на идею отыскать возможных потомков почившего председателя и вернуть того в преисподнюю. Сам адвокат в поисках участвовать отказался, привычно обозвав меня идиотом.
Помещение единственного источника информации выглядело непрочно, полы под моими ногами ощутимо проседали и наступил момент, когда гнилые доски не выдержали и отправили меня в пыльное нутро подвала, разломившись пополам. Подвал под библиотекой оказался на удивление глубоким и занимал почти всю подпольную территорию. Я едва не переломал там все конечности, пытаясь нащупать дно и сориентироваться в огромном пространстве, обвешанном грязными гирляндами вековой паутины. Со мной не было ничего, что помогло бы рассмотреть внутренние интерьеры и какое-то время я просто хлопал глазами, привыкая к темноте. Когда зрение немного восстановилось и стало различать окружающие предметы, я понял, что снова вляпался в очередное приключение. Глубина подвала достигала более трех метров, повсюду валялись покрытые мхом доски, палки, ошметки каких-то тряпок, а в воздухе кружили хороводы потревоженной пыли. Все это напрягало не так сильно, как осознание того факта, что без посторонней помощи мне отсюда не выбраться. Щедро наваленное на пол гнилье мало чем могло мне помочь, а всякого рода приспособления для подъема в подвале категорически отсутствовали. К тому же дыра в проломленном мной полу давала слишком мало света для комфортного здесь пребывания. Я наудачу подпрыгнул, пытаясь дотянуться до обломков досок, но потерпел неудачу, сорвавшись и больно ободрав в кровь обе руки. Положение становилось незавидным. Пашка оставался где-то на территории деревушки и явно не был в курсе моих спонтанных планов, а других кандидатов в спасатели у меня не находилось. Я медленно прошел вдоль чудом сохранившегося перекрытия, наощупь прокладывая себе дорогу. Само здание не отличалось витиеватостью постройки и никаких потайных ходов не предполагало, поэтому мне ничего не оставалось делать, как снова вернуться к истокам. К этому времени я уже довольно прилично ориентировался в подвале и даже сумел различить неясные нагромождения, сваленные горой возле противоположной стены. Мое не вовремя проснувшееся любопытство поволокло несопротивляющегося меня к загадочной куче, при более внимательном рассмотрении оказавшейся обычным тряпьем, собранным за десятилетия. Успокоив любопытство, я направился обратно, но внезапно моя нога натолкнулась на какое-то препятствие, издавшее в гулком пространстве весьма узнаваемый звук. То был приглушенный хруст сухих досок, палок или чего-то на них очень похожего. От неожиданности я отскочил назад и, приглядевшись, различил неясные очертания какого-то ящика, установленного рядом с наваленной кучей. Изучить его содержимое у меня не вышло, во-первых, по причине скудного освещения, а во-вторых из-за раздавшегося откуда-то сверху долгожданного голоса.
«Сима, ты здесь? Отзовись, приятель! Не молчи!»
От радости я тут же забыл про свою находку и со всех ног рванул к выходу, игнорируя всяческие предосторожности.
«Где тебя носит, чертов скаут? – не слишком вежливо встретил меня у разлома обозленный Пашка, вытягивая меня наверх. - Сколько тебе лет, Серафим? На твоем месте любой другой давно бы делал карьеру, нянчил спиногрызов и раскатывал на дорогой иномарке, гордясь собой. А ты, нелепое существо, шаришься по подвалам и заставляешь занятых людей тратить на тебя свободное время!»
Адвокат мог бы упражняться в красноречии и дальше, если бы не мой откровенно растерянный вид.
«Что ты там увидел? – прервал свои рулады Павел Викторович, - новое привидение? Вот что, дружище. Из-за тебя я потратил все выходные и прихватил пару рабочих дней, но терять свою работу я не намерен. Собирайся, приятель, я отыскал нам извозчика, он согласился отвезти твою бесполезную тушку до столицы»
Спорить с решительным адвокатом смысла не было и я, наскоро отряхнувшись, послушно потрусил вслед за приятелем.
Во дворе перед саманным домиком нас, действительно, поджидала весьма сносная легковушка, до верху груженая каким-то барахлом. Как выяснилось, местные дачники, любезно отловленные неутомимым Павлом, согласились вывезти нас к цивилизации совершенно безвозмездно, учитывая наш устрашающий вид.
Погрузившись в тесный салон и кое-как разместившись среди коробок и мешков, мы неторопливо покатились по извилистой дороге, навстречу цивилизации. Выбравшись на более-менее ровную дорогу, машина попыталась набрать скорость, но неожиданно взвизгнула, буксуя на одном месте, а меня с невероятной силой вжало в сиденье. Мой сосед испуганно покосился на меня и внезапно заорал что есть сил, почему-то обращаясь ко мне:
«Стой, тормози!!!»
После чего меня накрыло непроницаемой темнотой.
Глава 25.
«Сима, очнись, приятель, ну ты чего?» – бесполезно бормотал Пашка, встряхивая за плечи безвольно мотавшуюся фигурку. Фигурка не желала реагировать на столь заманчивые предложения и выглядела очень страшно, имея синюшный цвет лица и приоткрытый в угрожающем оскале рот. Евагрин изо всех сил старался обнаружить в Симе признаки жизни, наклоняясь к его лицу и вслушиваясь в отсутствующее дыхание.
«Ну что же ты, друг?» – растерянно повторил он, и, наконец, поняв бесполезность попыток, устало присел рядом.
То, что произошло на дороге, ведущей в поселок, Евагрин старался не вспоминать, настолько пугающей выглядела картина. Перепуганный дачник конечно затормозил тогда, но к тому времени от Симы осталась только безвольная оболочка, на удивление легкая и податливая. Пашка, догадываясь об истинных причинах трагедии, кое-как вытянул Симу наружу и на все предложения вызвать неотложку только хмуро качал лохматой головой. Врачей Пашка не любил, к тому же не существовало такого врача, который мог бы излечить от навязчивого влияния неведомой сущности. Дачники покрутили у виска пальцем, погрузились в машину и медленно отчалили восвояси.
Теперь Пашка отчаянно жалел, что не обратился за квалифицированной помощью. Он был уверен, что как только Серафим окажется на территории деревушки, к нему вернется прежняя бодрость и живость. Прошло уже три часа с момента возвращение Симы в саманный домик, а та самая живость и бодрость продолжали отсутствовать.
Адвокат был готов откусить себе руку, чтобы вернуть упущенную возможность помочь приятелю. При всей своей начитанности и эрудиции, Павел Викторович не учел особое состояние Серафима, его амнезию и психические нюансы характера и теперь пожинал плоды собственной недальновидности. До самой темноты он рассматривал неподвижно лежащего перед ним невезучего друга и горестно вздыхал, ожидая перемен. Когда в саманные стены просочились первые сумерки, Сима открыл глаза и приподнялся, усаживаясь на земляном полу.
«Что я тут делаю, любезный? – проговорил он, обращаясь к замершему в оцепенении Пашке, - какое вы имели право так бесцеремонно распоряжаться моим телом? Вы за это ответите, обещаю вам и клянусь!»
Высказавшись, Серафим поднялся на ноги и уверенно вышел в отсутствующую дверь. Пашка не успел никак отреагировать на событие, торопливо отыскивая в гудящей голове все известные ему случаи побочек от невылеченных сотрясений и травм головы. Евагрин не был врачом, о медицине он знал из краткого обязательного курса, прочитанного ему в институте, поэтому прямо сейчас затруднялся ответить самому себе, почему обычно тихий и доброжелательный голос его приятеля звучал теперь гневно и властно, а в привычных мягких движениях появилась уверенная сила.
Очнувшийся Серафим бодро шагал по едва различимой в темноте дороге, направляясь к заброшенной церкви. Пашка бежал следом, гадая про себя, что на этот раз понадобилось приятелю в пыльном строении. Серафим поднялся по скрипучим ступенькам и рванул на себя запертую дверь. Ожидаемо, дверь не поддалась, чем вызвала на точеном лице воскресшего искателя приключений недовольную гримасу.
«Что это значит, любезный? – с нотками гнева проговорил Сима, обращаясь к своему сопровождающему, - я отдал распоряжение круглосуточно вести наблюдение за объектом, по какой причине не исполняются требования?»
Пашка немного пришел в себя от внезапных Симиных перемен и уже более уверенно уточнил, едва сдерживая рвущийся наружу ржач:
«Кому ты дал распоряжения, идиот, и для каких целей?»
Пашке показалось, что приятель попросту валяет дурака и решил ему подыграть. Однако прозвучавшая следом реплика напрочь погасила желание веселиться и вернула Пашке прежние сомнения.
«На каком основании вы придерживаетесь фривольного тона в общении с представителями власти, любезный? – тихо, но угрожающе прошипел Серафим, - Ваше дело возить дрова, кормить свое бесполезное семейство и не вмешиваться в дела, которые вас не касаются. Но раз уж вы решили всунуть сюда свой нос, разыщите мне управляющего!»
Просьба Симы прозвучала настолько необычно, а интонация, сопроводившая выступление, оказалась настолько пугающей, что растерявшийся Пашка только хлопал глазами, в замешательстве разглядывая некогда скромного приятеля.
«Чего застыли? – рявкнул тот, - живо исполнять!»
«Что с тобой, Серафим?» – проблеял вконец ошарашенный Евагрин и сделал попытку оттащить Симу от запертой двери.
Невинный по содержанию вопрос всколыхнул в ранимой Симиной душе волны праведного гнева, выразившегося в созвездии весьма замысловатых сочетаний.
«Пошел прочь, остолоп! Какой я тебе серафим?! А ну, катись отсюда, харя, исполняй то, что велено!» – бушевал Сима, сверкая глазами, неожиданно ставшими яркими и злыми.
Пашка послушно скатился со ступенек, но на розыски неведомого управляющего, разумеется, не пошел, с научным интересом наблюдая за проявлениями чудачеств непредсказуемого друга с безопасного расстояния. Произойди подобные метаморфозы в столице или в любом другом городе с сотовой связью и приметами цивилизации, буйного управленца давно бы вязали санитары, однако в диких условиях мертвой деревушки Пашке оставалось только надеяться на собственную изобретательность и скоротечность невиданного приступа.
Тем временем обновленный Сима без труда выломал внушительную дверь и исчез в темноте церкви. Пашка резво просочился следом, рисуя в голове самые разнообразные сюжеты. Заброшенная церковь была признана памятником деревянного зодчества, так, во всяком случае, значилось на приделанной к стене потускневшей табличке, однако внутри строение ничем не напоминало культурное наследие и выглядело уныло и грустно. Пробравшись через наваленный горой строительный хлам, Пашка оказался возле невысокой, гостеприимно приоткрытой деревянной двери. Серафима нигде видно не было, но Пашка был почему-то уверен, что именно за ней обнаружится не в меру деятельный друг.
Доносившийся из-за двери глухой шум только подтвердил Пашкины предположения. В образовавшуюся щель Евагрин увидел весьма любопытную картину душевного Симиного разлада. Тот с негодованием раскидывал валяющиеся на полу стулья, вполголоса бормоча неясные проклятия и попутно роясь в куче мусора, наваленного возле широкой железной трубы, едва различимой в темноте. Выудив из хлама какую-то книжку, Сима уселся к расшатанному фанерному столу и принялся эту книжку «читать». При отсутствии подходящих условий этот процесс мог бы вызвать затруднения у любого, но не у упертого Серафима. Тот разложил едва видимый в сумраке трофей и уставился в его раскрытые страницы, время от времени переворачивая их и что-то чиркая рукой на поверхности стола. Это занятие настолько увлекло несчастного придурка, что даже появление Евагрина в дверях рабочей кельи не вызвало много гнева.
«Отыскали управляющего? – не отрываясь от «чтения», поинтересовался Сима, - похвально, Павел Гурьевич. А теперь ступайте, да позовите мне этого остолопа, сколько можно ждать?!»
Взывать к его рассудку именно сейчас, когда Серафим обрел относительный покой и увлекательное хобби, Павел Викторович посчитал нецелесообразным и осторожно прикрыл дверь, оставляя Симу наедине с книжкой.
Когда в разбитые окна протиснулись первые солнечные лучи, Евагрин рискнул проведать Симу и осторожно просунулся в его рабочий кабинет. Сима спал на полу, смешно поджав ноги и уложив под щеку крепко сжатый кулак. Шум разбудил его, и Пашка приготовился к новой отповеди от потревоженного владыки.
Прозвучавший следом хрипловатый ото сна голос, мягкий и тихий, немало озадачил Пашку и вызвал немного позитива.
«Паша? – озираясь по сторонам бормотал Серафим, - как мы тут оказались? Что я тут делаю?»
Пашка мог бы отыграться за все свои ночные страхи и в красках описать приключения страшного Серафима, представителя власти и грозе всех управляющих и возниц, но вовремя сдержался и без затей протянул ему руку, предлагая подняться.
«Как ты себя чувствуешь, дружище? – наудачу поинтересовался Евагрин, - что снилось?»
Сима скривил утонченное лицо, демонстрируя попытки активизировать восприятие, и неуверенно протянул:
«Нормально, вроде. Сны не запомнил, но думаю, что они как-то связаны с какой-нибудь активной деятельностью. Как будто и не спал вовсе.»
«Это и неудивительно, - промелькнула в Пашкиной голове быстрая мысль, - после стольких забот и волнений»
А вслух произнес:
«Сима, как тут насчет харчей? Чем ты питался все это время?»
Суровый управленец, под покровом ночи раздающий налево-направо грозные указания, заметно смутился и сделал попытки убедить любознательного приятеля, что и вовсе обходился без еды всю прошлую неделю. Костлявые формы Серафима могли бы наглядно подтвердить жаркие уверения, однако Евагрин позволил себе не поверить сказанному.
«Сима, я безмерно хочу жрать, - поделился он сокровенным, - и, если ты скажешь, что способен и дальше питаться воздухом, я поеду домой и закажу себе шаверму. Или даже две. Так, что тут с харчами?»
Из невнятного бормотания сдувшегося Серафима вырисовывалась любопытная картинка. Как выяснилось, прыткий чудила беззастенчиво таскал харчи у наивной Дорофеи, выгадывая моменты, когда эпатажная дамочка выгуливала свое гусиное стадо.
«Ну, а что мне оставалось, - гундел он, - магазинов здесь нет, а местная природа не богата разносолами. Не сдавайте меня властям, Павел Викторович!»
Сима откровенно кривлялся, но что-то в его интонации подсказало проницательному правоведу, что недавний подозреваемый отчаянно боится снова попасть под прицел законников. Вздохнув, Пашка усадил Серафима под забором, а сам направился в сторону единственного обитаемого домика.
Глава 26.
Дорофея была поглощена созданием лужи для своих питомцев и не сразу заметила гостя. Гуси важно переваливались неподалеку и первые встретили Пашку дружным гоготом, от которого у Евагрина екнуло сердце, настолько оглушительно прозвучало приветствие.
«Ох, Пашенька! – воскликнула гусиная хозяйка, отрываясь от своего занятия и всплескивая тонкими ручками, - какими судьбами! Проходите, мой дорогой, располагайтесь. Сейчас я закончу тут со своими оглоедами и поднимусь к вам!»
Очевидно, затворническая жизнь все же напрягала Дорофею, поскольку, едва Пашка шагнул на порог, гуси были навсегда забыты, а гостеприимная хозяйка уже вовсю суетилась возле своего сундука, натаскивая угощения. Ее больше не смущали обстоятельства их знакомства, даже наоборот, теперь она весело хохотала над незадачливым путешественником, в деталях припоминая все то, о чем Павел Викторович старался побыстрее забыть. Когда не в меру впечатлительная дама перевела свои мемуары на третий виток, Пашка набрался храбрости и вскользь озвучил основную причину своего визита.
«Понимаете, Дорофея, - проникновенно начал он, тщательно подбирая слова, - обстоятельства моего спонтанного путешествия сложились таким образом, что я вынужден задержаться в этих краях на неопределенное время. А ввиду того, что я оказался тут совершенно не подготовленным в плане материального обеспечения, то вынужден прибегнуть к вашей бескорыстной помощи, рассчитывая на ваше понимание и душевное расположение»
Дорофея, очевидно отвыкшая от человеческой речи в принципе, смятенно замерла, не сводя удивленных глаз со сладкоречивого гостя, и просто кивала головой. В витиеватом Пашкином обращении она поняла только то, что гость голоден и пришел с единственной целью, подхарчиться нахаляву. Когда-то давно, бунтарка Дора всячески презирала тех, кто пытался кататься на чужом горбу, называя их дармоедами и альфонсами. Вероятно, по тем же причинам прогрессивной активистке пришлось расстаться с идеей семьи и брака и свалить в дикую глушь. Однако сейчас, прожив в одиночестве три долгих года, Дорофея пересмотрела свои взгляды и была согласна пойти на некоторые уступки. К тому же ей невероятно приглянулся невезучий краснобай, в первую же минуту знакомства невольно продемонстрировавший все свои скрытые достоинства.
«О чем речь, Пашенька, - пропела она, едва Пашка захлопнул рот, - приходите в любое время, я ведь понимаю, что в этой глуши невероятно сложно прожить, не имея под рукой элементарных удобств.»
Такой расклад совершенно не устраивал Евагрина, ни на минуту не забывавшего о несчастном Серафиме, в эти мгновения подпиравшем забор на пыльной улице. Пришлось перекраивать просибельную речь на ходу. Дорофея, судя по всему, не слишком вслушивалась в содержание, а только механически повторяла: «Ну, о чем разговор, Пашенька, о чем разговор?»
Поэтому, когда, ободренный достигнутым успехом переговоров, Павел бодро сгреб остатки харчей и раскланялся, Дорофея только охнула и приоткрыла рот, очевидно собираясь озвучить ответную речь. Евагрин ее опередил, вежливо поклонившись, и, пожелав всех благ, скрылся за дверью.
«Вот знаешь, - невнятно бормотал Сима, с жадностью запихивая в рот принесенную Пашкой добычу, - меня все никак не отпускает тот подвал, ну тот, в который я провалился. Почему-то мне думается, что он скрывает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд»
Историко-поисковые идеи, излагаемые время от времени нестабильным Серафимом, давно уже намотались Евагрину на кишки, но, помня о душевных особенностях приятеля, Пашка согласился исследовать подвал просто для того, чтобы не спровоцировать отказом очередной приступ Симиного неадеквата. Расправившись с обедом, Пашка решительно поднялся и, не дожидаясь сигналов, направился к поселковой библиотеке. Сима благодарно тащился позади, снова пытаясь отыскать в придуманной затее историческую основу.
«А вдруг там скрыта та самая информация, которая поможет нам избавиться о влияния призрака и загнать его за горизонт, - торопливо делился Серафим очередными выкладками, - ты же говорил об энергии рода, так может именно там…»
Пашка резко притормозил и, обернувшись, весьма невежливо заявил развернувшемуся в научных исканиях Серафиму:
«Сима, я просто помогу тебе выбраться из подвала. Это все, что я готов сделать для тебя в этой экспедиции. Поэтому, будь добр, избавь меня от своих нудных речей!»
Серафим обиженно замолчал и до самой библиотеки не произнес ни звука.
В зале выдачи книг все оставалось ровно таким, каким было пару дней назад. Из всех малочисленных обитателей деревушки никому и в голову не приходило навещать пыльные стены, несмотря на то, что библиотека носила едва заметные следы обитания. Одним из таких следов можно было назвать серый листок печатной бумаги с заявленным графиком работы явно непопулярного заведения. В прошлый раз Павел был слишком поглощен задачей отыскать приятеля и на подобные мелочи внимания не обращал. Сейчас, бродя по единственному залу, он с видимым интересом рассматривал посеревшие от времени самодельные плакаты, агитирующие посетителей читать и набираться ума. Пока Пашка проводил сам себе познавательную экскурсию, Серафим покорял просторы подвала. На этот раз погружение выглядело менее пафосным, а меры предосторожности были приняты со знанием дела. Пашка прислушивался к Симиной подпольной возне и думал о том, чем может в целом закончиться эта эпопея. Самым приемлемым вариантом Павел считал помощь из вне, и даже рассматривал варианты вызова специалистов, однако тут же отбрасывал идею, рассчитывая все же лично отыскать грамотных психиатров. Ему все чаще вспоминался сюжет о клиенте, которому требовалось медицинское заключение, и сколько времени пришлось потратить ответственному адвокату, отыскивая мастера своего дела. Так и не придя ни к какому решению, Пашка неожиданно замер, расслышав под ногами изумленный возглас.
«Паша! – донесся до него приглушенный голос, - Паша, ты здесь? Спустись вниз, приятель, я кое-что нашел!»
Глава 27.
Спускаться в пыльный подвал Пашке категорически не хотелось.
«Ну что, кроме мусора, мог обнаружить там неугомонный приятель? - думал прагматичный Евагрин, нехотя подходя к узкому лазу. – Наверняка, горе-поисковик наткнулся на очередное скопление древних манускриптов, рассказывающих о бесчинствах местной знати в послереволюционные годы.»
Предусмотрительный адвокат опустил в разломанный лаз найденную в одном из опустевших дворов полусгнившую лестницу и, мысленно обозвав любознательного Симу великовозрастным мудаком, осторожно спрыгнул на пыльный подвальный пол. На Евагрина обрушились тучи потревоженной пыли и восторженный шепот приятеля, донесшийся из угла.
«Смотри, Паша, - бормотал он, роясь в темноте, - здесь множество документов, правда я не берусь судить о их исторической значимости, но готов утверждать, что они подлинные.»
Как упертый бандерлог умудрился в почти кромешной темноте опознать подлинность документов, Пашке было невдомек, да и в целом, вся экспедиция напоминала ему детскую игру. Евагрину хотелось побыстрей вытащить полудурка на божий свет и снова попробовать пересечь границы поселения. Внезапно тяжелый взгляд Павла Викторовича выхватил из темноты невнятные очертания дверного проема, расположенного напротив единственного источника подвального освещения. До этой минуты ему казалось, что местная архитектура проста и незамысловата, как грабли. Однако нечаянно сделанное открытие пробудило весьма искренний интерес, и Паша, не прислушиваясь к бормотанию своего нестабильного друга, уверенно направился вперед. Привидевшийся проем, действительно, оказался дверью, наглухо забитой метровыми коваными гвоздями. Так, во всяком случае, подумал Евагрин, когда попытался сдвинуть ее с места.
«Что это?» – донесся до него заинтересованный полушепот оживившегося Серафима. В какой-то момент у Павла Викторовича мелькнула мысль о принадлежности непостижимого искателя к бесчисленной братии археологов и следопытов, настолько отчаянно Серафима тянуло ко всякого рода загадкам и тайнам.
«Это дверь, - охотно отозвался приземленный Евагрин, - и я пытаюсь ее открыть»
Сделать это в темноте без подручных средств казалось совершенно невероятным, но окрыленный новой находкой Серафим предложил прибегнуть к старому доброму подкопу, благо, что их ноги местами проваливались в рыхлую сухую землю.
«Тебе настолько важно знать, что скрывает за собой эта рухлядь? – искренне поразился Пашка, с трудом различая сияющую Симину рожу, - думаешь, там сокрыты сокровища партии?»
«Не думаю, что партии была нужда прятать там свои сокровища, - без затей отозвался Сима, - просто что-то подсказывает мне, что эту дверь неспроста так грамотно прикрыли. Видно, знали, что прятали.»
Идея была так себе, но теперь спорить с психическим идиотом Павел Викторович не рискнул, поэтому неопределенно согласился и в свою очередь предложил основательней подготовиться к процессу.
«Пошарься по дворам, Сима, - дружески посоветовал он, - возможно, там отыщется инструмент, а если повезет, то и какая-нибудь лучина. Не собираешься же ты возиться здесь налегке? Это утомительно и непродуктивно»
Евагрин прикалывался, снаряжая Симу в противоправные походы, справедливо полагая, что испуганный наивный парень не станет снова дразнить законодательство. Однако, Евагрин не учел неожиданно проснувшееся упрямство скромного поисковика. Серафим охотно выполз к свету, по дороге прихватив нарытые в разоренном ящике подлинные источенные временем документы.
Аккуратно разложив находку в саманном домике, Серафим и в самом деле направился к железному забору, ограждавшему наиболее сохранившееся строение. Павел только хмыкнул и направился следом, про себя приходя к выводу, что присмотр за ватагой шумных трехлеток, наверняка, менее утомителен.
На их счастье, двор и дом оказались пустыми, но сохранившими отпечатки недавнего человеческого присутствия. Необходимых инструментов и лучин на территории не обнаружилось, зато глазастый Сима нашел вполне современный фонарь, работающий от солнечных батареек. Очевидно, они вломились на участок, приспособленный под дачу, а может, им просто повезло. Захватив трофей, Сима не стал терять время и снова отправился к зданию церкви. Его тянуло туда магнитом, требуя ежесекундного личного присутствия. Сама библиотека располагалась на заднем дворе, пристроенная к одной из стен памятника зодчества. Очевидно те, кто задумывал это строительство, решил открыть в деревушке некий культурный центр, совместив все значимые объекты в одно целое.
Евагрина валили с ног бесполезные перемещения, однако он терпеливо таскался за Серафимом, дожидаясь момента, когда тому надоест играться в «Зарницу», и он попросится домой.
Очутившись снова в библиотечном подвале, неутомимый Серафим вооружился обломком доски и приступил к реализации задуманного плана, подсвечивая себе фонариком. Евагрин, снисходительно понаблюдав за процессом, внезапно почувствовал щемящую жалость к несчастному недоумку, теряющему остатки мозгов. Он присел рядом и принялся помогать Серафиму в бесполезном занятии. Когда под тяжелой дверью образовался приличный лаз, Сима бесстрашно просунул в него обе руки и невольно охнул, вытягивая их обратно.
«Там что-то есть, Паша, - взволнованно прошипел он, сияя глазами, - что-то мягкое.»
«Сима, там наверняка закрыта очередная куча тряпья, - сдерживая непонятную эмоцию, проговорил Пашка, - дверь нам не открыть, давай вернемся и попробуем снова сбежать отсюда. Мы можем выбрать другую дорогу, уйти водоемом, да что угодно, Сима, не валяй дурака, приятель. Пойдем, ну…»
Серафим не успел ничего ответить, поскольку в образовавшуюся щель вывалилось нечто, имеющее вид небольшого матерчатого свертка. Пашка с интересом уставился на находку и, не отдавая себе отчет в задумке, принялся разворачивать тряпье. В его руках оставались истлевшие куски некогда плотной материи, скрывавшие в своих слоях довольно страшное содержимое. Отмотав последний покров, Пашка негромко выругался, отталкивая от себя мумифицированное тело, скукоженное и на удивление небольшое. Его одежда давно превратилась в труху, а местами сохранившаяся кожа, обтянувшая высохшие кости, в свете неяркого фонарика выглядела почерневшей.
«Б…ь,» - повторил Евагрин, а Сима только вздохнул. По его реакции становилось понятно, что найденные останки его не удивили, что его пошатнувшаяся психика оказалась куда более крепкой, и что он знает немного больше того, что озвучивает.
«Что это такое? – прошептал потрясенный Евагрин, немного приходя в себя, - как оно тут оказалось?»
Пашкины вопросы Сима воспринял как руководство к действию и принялся со знанием дела рассматривать иссушенные останки. Освещение и обстановка в целом не способствовали проведению детальных анализов, однако вчерашний дурачок отважно вцепился в древние кости.
«Это женский скелет, Паша, все говорит за то. Вот посмотри, форма черепа, видишь, лоб гладкий и покатый, а надбровные дуги почти незаметны, тазовые кости широкие, ключицы небольшие, указательный и безымянный палец одной длины и… погоди, что это? – неожиданно воскликнул Сима, бесстрашно наклоняясь к останкам, - видишь эти наросты? Это неправильно сросшиеся реберные кости. То есть, они были сломаны и срослись без хирургического вмешательства. Вот еще, Пашка, смотри!»
Серафим энергично совал под нос вконец обалдевшему правоведу развалившиеся части неупокоенного скелета и проводил ему краткий курс травматологии, указывая на значительные неровности и искривления. По всему получалось, что несчастная дамочка ломала кости с завидным постоянством и ни разу не прибегала к медицинской помощи. Пашка только хмыкал, забывая про Симину амнезию и пересматривая свои ранние выводы о принадлежности придурка к археологической когорте.
«Ты врач, Сима?» – поинтересовался Евагрин, не выдерживая научного напора. Своим вопросом он перекрыл информационный канал и вернул оживившемуся Серафиму прежнюю заторможенность. Тот растерянно замолчал, осторожно укладывая элементы находки на сгнившие тряпки, и помотал головой.
«Я не знаю, - нерешительно пробормотал он, - то, что говорил я сейчас, появлялось откуда-то само, очевидно, мне раньше были знакомы все эти понятия, но связаны ли они с моей основной деятельностью, я не помню. Что будем делать, Паша? Наверно, нам нужно куда-нибудь сообщить о находке?»
По правилам, конечно нужно было сообщить администрации поселения, если таковая вообще имела место быть, вызвать соответствующие структуры и долго париться, отвечая на многочисленные вопросы. Так было бы правильно и законно. Однако, Павел Викторович никак не мог придумать связной версии, по какой причине им пришлось рыть подкопы и портить казенное имущество деревушки, поэтому обнародование события он решил отложить на потом.
«Пойдем, Сима, - предложил он единственное возможное решение, - что толку пялиться на древние останки. И к слову, раз ты такой умный, не скажешь, сколько лет этому скелету?»
Однако на эти вопросы неожиданно поумневший Серафим ответить затруднялся. Они осторожно завернули находку обратно в рванину и уложили у входа в импровизированный склеп. У начитанного и подкованного в подобных делах юриста рождалось множество предположений, носивших как откровенно криминальную основу, так и имевших отсылку к обрядовым традициям и культовым захоронениям. От всего происходящего голова шла кругом, тем более, что Серафим снова принялся демонстрировать чудеса неадеквата. Пока они возились в старом подвале, на землю опустились сумерки, и возвращение в саманный домик неожиданно украсилось новыми элементами.
Выбравшись наружу, Серафим замер, обхватывая испачканными ладонями голову, и медленно закачался в разные стороны, никак не реагируя на Пашкины ремарки. Такому состоянию он посвятил некоторое время, после чего тяжело обрушился в дорожную пыль. Евагрин успел подхватить обмякшее тело и осторожно уложил его на дорогу, невольно припоминая недавний найденный скелет. Серафим продолжал валять дурака, не проявляя активность в течение довольно длительного времени. Но как только на улице стемнело окончательно, Серафим резко встал и, не обращая внимания на выдохнувшего Пашку, снова зашагал к церквушке.
«Да ладно, Сима, - бормотал вслед Евагрин, едва сдерживая отборный мат, - пойдем отдыхать, дружище, завтра мы вернемся к прекрасной незнакомке и продолжим изучать ее переломанные мослы!»
«Думай, что говоришь, любезный! – спустя некоторую паузу отозвался неугомонный исследователь, - я сам тебе мослы переломаю, смерд!»
И развернувшись, замахнулся на некстати подвернувшегося под раздачу приятеля. Пашка только взвизгнул и перехватил Симину руку, задерживая удар. Однако изрядно похудевший на нечастых харчах приятель проявил недюженную силу и ловко опрокинул легкого Пашку на землю.
«Проваливай, остолоп, - рявкнул он, отряхивая ладони, - твое дело маленькое, пошел прочь!»
Пашка подскочил на ноги и уставился на переменившееся лицо Серафима. Теперь оно демонстрировало полное презрение ко всему окружающему, а тонкие губы злобно кривились в снисходительной усмешке. Сима еще раз оценивающе оглядел Евагрина и молча зашагал дальше. Выждав паузу, Пашка двинулся следом, гадая про себя, чем еще удивит его несознательный друг. Серафим решительно вломился внутрь притихшего здания и скрылся в темноте. Евагрин был уверен, что Серафим продолжит вчерашнее занятие по чтению, однако в рабочей келье было пусто, только раскиданные по полу обрывки мусора сиротливо мерцали в потемках. Звук донесся до Пашки со стороны левого крыла. Заколоченная наглухо дверь была сорвана с петель, а нетерпеливый друг был занят выкорчевыванием из пола сохранившихся досок.
«Ты чего, Сима? – ахнул Евагрин, притормаживая на пороге, - остановись, дружище, мы и так отыскали достаточно, чтобы…»
Договорить Пашка не успел, прерванный прицельным ударом переломанной пополам доски. Серафим, будто не слыша его речей, с размаху влепил добавочную плюху и буквально выкинул прочь своего бессменного сопровождающего. Терпеливый Еваргин почувствовал досаду. «Сколько можно нянчиться с недоумком,» - промелькнула мысль, и он пошел в наступление.
В результате кратковременного, но жесткого сражения, Серафим был повержен и обездвижен при помощи собственного ремня.
«Остынь, приятель, - зло процедил Пашка, отпихивая разошедшегося поисковика, - не думай, что моя доброта безгранична!»
Сима, не желая мириться с навязанной участью, бессильно извивался в импровизированных оковах, поливая Евагрина замысловатыми проклятиями, многие из которых тот слышал впервые.
«Развяжи меня, фуфлыга! – шипел Серафим, предпринимая бесполезные попытки подняться на ноги, - божедурья захухря!»
Голос Серафима приобрел глухие, низкие ноты, а глаза метали злые искры. Насмотря на потешность звучания оскорблений, Пашке было не по себе от интонации, которой поверженный хам сопровождал свои непочтительные речи. По мере того, как разбитые окна окрашивались нежным розоватым светом нового дня, силы Серафима слабели, голос звучал все тише, и под конец он попросту обмяк в оковах и хрипло засопел.
Глава 28.
От неудобной позы ломило все тело, а голова гудела и искрилась, готовая разорваться на тысячу элементов. Я сделал попытку пошевелиться и обнаружил, что мои руки крепко стянуты за спиной, что вместо саманных стен меня окружают древние своды заброшенной церкви, и что Павла Викторовича нигде нет. Последнее обстоятельство не сильно меня смутило. Гораздо больше вопросов вызвало насильственное ограничение моих возможностей.
«Что происходит? – барахталось в мозгу, - какого черта я снова сижу в этом ненавистном здании и наблюдаю картину полного разорения?»
Вокруг меня валялись разбросанные ошметки строительного мусора вперемешку с выломанными из пола досками. Но больше всего остального меня пугала моя полная неспособность воссоздать картину произошедшего накануне. Последнее, что осталось в памяти, была наше с Пашкой исследовательская экспедиция, окончившаяся весьма любопытными находками. От этих воспоминаний меня бросило в дрожь и прогнало остатки сна, подняв на ноги. Я кое-как выбрался из туго стянутого на запястьях моего собственного ремня, водрузил элемент гардероба на законное место, неловко вылез наружу и прислушался. Никаких посторонних звуков, способных объяснить мое загадочное пребывание в церкви, до меня не доносилось. И никаких не доносилось. Деревня снова погрузилась в анабиоз и признаков жизни не демонстрировала. Быстрым шагом я добрался до саманного домика, который начал принимать за свою собственность, и наткнулся на сваленные в углу подлинные документы, захваченные мной из библиотечного подвала. Большинство из них были рукописными записями каких-то расчетов, на что указывали стройные ряды цифр, выцветших от времени. Их изучение мне ничего не дало, и я с досадой отбросил в сторону пожелтевшие страницы.
«С чего я решил, что это может иметь какую-то историческую ценность?» – думал я, рассматривая добытый материал. Внезапно мой взгляд выхватил из наваленной в беспорядке кучи небольшую тетрадку без обложки, исписанную убористым ровным почерком. Прочитанные вскользь записи не напоминали квартальные отчеты и учет выдачи продовольствия. Все они были аккуратно пронумерованы, датированы и выглядели дневниковыми записями, какими, собственно и являлись.
Первая заметка была совсем короткой и состояла всего из одного предложения. Из его содержания выходило, что 30 марта тридцатого года некая пара в Саратовском отделении ЗАГСа официально оформила отношения. На этом летописец сделал значительный перерыв, очевидно, обживаясь в новом статусе, и следующее событие зафиксировал спустя год. Автор дневника, по всей вероятности, отличался весьма суровым нравом, поскольку такое явление, как рождение сына, вызвало в его душе коротенькую ремарку. «14 марта, 31 года – сын Степан.», значилось в ней и больше никаких комментариев не рождало. Однако спустя пару месяцев в жизни неведомого мне молодожена произошло что-то, что дало пищу к многим размышлениям, вылившимся на полторы страницы убористого текста.
«Как жестоко я ошибся, - значилось в третьей записи, - я искренне рассчитывал, что Анастасия станет мне верной подругой, соратницей и помощницей, однако вместо того, чтобы проявлять заботу о молодой семье, налаживать быт и приносить обществу пользу, она целыми днями сидит, уставившись в одну точку. Малой исходится криком, и мне приходится ночами менять ему пеленки, поскольку днем меня ждет общественная работа. Анастасия часто повторяет мне, что чувствует чье-то чужое присутствие. Я добился личной охраны в лице пары чекистов, они ежедневно обходят улицы, но ничего подозрительного не обнаруживают.»
«Июль, 31 года. Вчера Анастасия поднялась среди ночи и принялась бродить по квартире с церковной свечой. Этого мракобесия я вытерпеть не мог и пригрозил ей товарищеским судом, на что она заявила мне о существовании чего-то более страшного, чем товарищеский суд и закрылась от меня в пустой комнате. На все мои попытки достучаться до ее разума, она отвечала мне гневными отповедями и горьким плачем. Капли, что приписал ей уездный фельдшер, пользы не принесли.»
«Июль 31 года. Затворничество Анастасии продолжается. Теперь ее сидение за закрытой дверью сопровождается дикими воплями о бесах и непонятным грохотом. Я каждый раз нахожу ее лежащей на полу, но Анастасия упрямо не подпускает меня к себе даже на шаг, поднимая истошные вопли. Я не имею права рассказывать доктору об истинных причинах ее помешательства, опасаясь за ее благополучие. Да и сказать мне, по сути, нечего. Моя жена видит бесов? Я коммунист и партиец и даже в мыслях не могу допустить, что все это не глупый розыгрыш.»
«Июль 31 года. Меня назначили председателем правления в деревне Белогорье. Нужно со следующей недели приступать к обязанностям. Анастасию я оставить не могу, но также не могу взять ее с собой. Кто знает, что приключится с ней в дороге. У меня есть пара дней, чтобы решить эти вопросы»
«Той же ночью. Анастасии как будто бы немного полегчало. Она даже согласилась вернуться ко мне из своей добровольной тюрьмы, и на какое-то мгновение я увидел свою прежнюю дорогую жену. Она нежно обняла меня и пообещала, что все будет в порядке, чтобы я не тревожился и уезжал спокойно. Я поверил ей и уснул, убаюканный обещаниями и надеждами. Среди ночи меня разбудила возня, раздававшаяся из коридора. Постель была смята, а одеяло валялось в дверях. Анастасию я увидел сидящей в углу на корточках, растрепанную и испуганную. Она закрывала ладонями лицо и повторяла несвязное «Уходи, исчезни, проклинаю!»
В первую минуту я подумал, что пожелания относятся ко мне, но приглядевшись, понял, что жена разговаривала с кем-то, невидимым мной, и убеждала того оставить ее в покое. Меня она не замечала вовсе. Так продолжалось несколько минут, после чего она обессиленно рухнула на пол. На утро она не помнила ничего, все так же испуганно озираясь и мелко крестясь.»
«Август, 31 год. Я все же заступил на должность, привезя с собой свое семейство. Нам выделили домик на самой окраине деревни, по моему настоятельному требованию. Первые дни жена обустраивала быт и воспитывала сына, не проявляя больше своих чудачеств. Я начал склоняться к мысли, что деревенская жизнь пошла ей на пользу, но новое событие лишило меня этой уверенности. В конце первой недели нашего житья я снова увидел прежнюю картину, вернувшись с работы. Анастасия лежала в сенях и трудно дышала, на все мои попытки помочь, она только шипела и отползала в сторону. Я в замешательстве»
На этом записи обрывались, но исходя из некоторых ремарок, нетрудно было догадаться, кем является автор сего творения. Мое проснувшееся любопытство приказало более тщательно изучить истлевшие листочки, и я, не в силах ему противиться, принялся рыться в куче, забывая обо всем. Мое занятие было прервано глухим голоском, прозвучавшим из-за окна.
«Приветствую вас, мой дорогой! – прощебетало явление, завернутое в черную холстину. – не подскажете, как мне увидеть Пашеньку?»
«Глазами, - вполголоса пробормотал я, но, внезапно вспомнив о хороших манерах, лучезарно улыбнулся. – я вам этого не подскажу, милая, поскольку сам теряюсь в его перемещениях»
Очевидно, моя вежливая речь зародила в душе соседки неясные эмоции и желание наладить тесное общение, потому что милая дама вломилась ко мне на территорию и с любопытством уставилась в разложенные бумаги.
«Ой, как интересно! – не в меру восторженно воскликнула она, - это ваше?»
Само собой, я не собирался знакомить прекрасную незнакомку со своими исследованиями, но среагировать был обязан.
«Разумеется, я занимаюсь научной работой, - убежденно проговорил я, ревниво пряча листочки, - изучаю историю края…»
Дамочка наигранно заинтересованно кивнула и пробормотала едва слышно:
«Он обещал заглянуть на днях, странно, что не заглянул»
И тут я вдруг вспомнил, что чудесное явление зовут Дорофеей, и ей мы с Пашкой обязаны продовольственной поддержкой.
«Очевидно, он решил свалить из этих мест, - доверительно поведал я, с интересом наблюдая за недовольной гримасой, рожденной моими словами, - а, чтобы я не увязался за ним следом, он связал меня и закрыл в заброшенной церкви. Но я выбрался и решил остаться тут навсегда!»
«Ой как интересно! – снова воскликнула недалекая барышня, окидывая меня с ног до головы, - вы это знаете наверняка? Он точно уехал и связал вас? Но почему? Что послужило поводом?»
Я уже жалел, что развел неуместную дискуссию, но положение обязывало, и поэтому вынужденно мусолил банальную пошлятину, развлекая заскучавшую в изгнании мадам. В конце нашей вялой беседы Дорофея, за неимением Пашеньки, пригласила на ужин меня, и я решил не капризничать. Пашка как-то упоминал про чудовищный сундук и социальные убеждения своей новой знакомой. И то, и другое поразило меня исключительной замшелостью, но я, не подав вида, вновь принялся озвучивать заезженные фразы. Меня ожидали харчи, и я стоически держался. Дорофея оказалось весьма грамотной барышней, наизусть цитируя мне классиков и убеждая в постулатах, с которыми я не собирался спорить.
«Как вы считаете, - внезапно перевела тему разговорчивая гусевладелица, - существует ли магия приворота?»
«А вам зачем? – не слишком вежливо поинтересовался я, набивая рот угощением, - хотите кого-нибудь приворожить?»
На мое полушутливое предположение Дорофея совершенно по-девичьи покраснела и пробормотала вполголоса:
«А вы не в курсе, Пашенька женат?»
От внезапности темы я весело заржал и посоветовал Дорофее не экспериментировать с потусторонними явлениями, особенно в отношении моего друга.
«У него, знаете ли, богатое воображение, кто знает, что он там себе напридумывает от применения подобных чудес, - проржавшись, поделился я наблюдениями, - очаруйте его естественным путем. И да, он не женат.»
Так, за разговорами незаметно пролетел световой день. Когда за маленькими окошками Дорофеевой избушки заструились первые сумерки, я нехотя поднялся и принялся раскланиваться с гостеприимной хозяйкой.
«А то остались бы, - неожиданно предложила она и снова покраснела. – места немного, но все лучше, чем на земляном полу под открытом небом. Вы кажетесь мне приличным, правда, немного странным. Ну да это ничего.»
За окном окончательно стемнело, и я подумал, что Дорофея очень права, считая, что спать лучше под крышей.
Утро встретило меня возле огромной лужи, в которой весело плескались Дорофеины питомцы. Сама хозяйка обнаружилась неподалеку, но ко мне не торопилась и смущенно прятала покрасневшие глаза. На все мои приветствия Дорофея только хмурилась и фыркала, не желая поддерживать диалоги. Я с трудом поднялся, оглядел себя с ног до головы и, придя к выводу о полном ажуре, поспешил откланяться. Чем была вызвана реакция некогда приветливой дамочки, я не знал, а строить догадки опасался.
К тому же я все еще не отказался от мысли отыскать продолжение дневника председателя и выяснить, как сложилась его семейная жизнь. С этими мыслями я вернулся в саманный домик и продолжил прерванное накануне занятие. Среди вороха разнообразных записей мне попались отдельные листочки, небрежно вырванные из той тетрадки, что была дневником. Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы разложить их в нужном порядке и продолжить чтение.
Следующая запись была датирована сентябрем того же, 31 года и содержала весьма обрывочные сведения.
«Сентябрь. 31 года. Меня накрывает неоправданной злостью, а ведь я всегда считался очень сдержанным человеком. Иногда мне хочется придушить кого-нибудь из местных, а иногда попросту напиться. И того, и другого делать категорически нельзя, но я не могу себя контролировать.»
«Сентябрь 31 года. Вчера ночью Анастасия забралась на чердак, спасаясь от чертей. Она кричала, чтобы те оставили ее в покое и размахивала руками. Я кое-как стащил ее с опасной высоты и запер в чулане, опасаясь огласки»
«Сентябрь 31 года. Жена спросила меня, люблю ли я ее. Я не слишком часто завожу такие разговоры, считаю их буржуазным наследием, но жену я люблю, о чем прямо и сказал. Она покачала головой, не поверив в мои слова, и вышла во двор. Мы сошлись с ней быстро, познакомились в общей компании, но я никогда не думал о высоких материях. Иногда, правда, мне становится неуютно рядом с ней, но я списываю это на ее сумрачное состояние»
Дальнейшие записи несчастного председателя в разных вариациях иллюстрировали нестабильное душевное состояние его супруги. Мне запомнились несколько последних заметок, датированных январем 32 года.
«Январь 32 года. Мне с каждым разом все труднее хранить эти тайны. Анастасия нынче бросилась на меня с ножом, обвиняя меня во всех своих несчастьях. Было большой удачей, что Степан в это время играл в кухне и трагедии не застал. Я снова запер ее в чулане, пообещав себе позвать местного фельдшера завтра утром.»
«Той же ночью. Анастасия пришла в себя и снова заговорила о своей вине передо мной. При этом она целовала меня в обе щеки и спрашивала, люблю ли я ее. Я не любил ее так, как год назад. Да и вовсе не уверен, что когда-то любил. Но жили мы с ней дружно целый год. Не ссорились, не ругались. Да и к чему это?»
«Январь 32 года. Утром я зашел к фельдшеру и под предлогом осмотра Степана пригласил его вечером в гости. Как только я зашел в контору, Анастасия бросилась мне в ноги и умоляла не звать доктора. Как выяснилось, она, разгадав мои планы, потащилась за мной, оставив ребенка в хате одного. Я наорал на нее из-за Степана и потребовал объяснений. Плача и поминутно крестясь, она рассказала мне, что однажды, встретив меня на каком-то собрании, влюбилась безоглядно, но почему-то решила, что недостойна меня. И отправилась к местной не то колдунье, не то ведьме, с просьбой помочь ей с этим вопросом. Ведьма что-то нашептала ей на стакане с водой, дала выпить, и рассказала, что нужно делать дальше. А после рождения сына ей стали мерещиться черти, требующие платы за содеянное. Я успокоил ее, сказав, что все это бабкины сказки и что чертей не существует, и отправил обратно к Степану. Однако она вывернулась из моих рук и заявила, что никуда не пойдет, пока я ее не прощу. После этих слов на мой рассудок наползла пелена того гнева, что был причиной всех моих конфликтов с местными, что толкал меня на самые неподобающие поступки. Я ударил ее.»
«Вечер того же дня. Все кончено. Моя бедная жена покоится под сводами древней церкви в тишине и умиротворении.»
«Февраль 32 года. Кого я обманываю? Она лежит в подполе, завернутая в рогожку, не отпетая и не оплаканная. Убитая мной в порыве необузданного гнева. Я скрыл это от всех, продолжая занимать ответственную должность и отговариваться срочными делами, каждую свободную минуту навещая сироту Степку.»
Это были последние записи из дневника председателя. Признаюсь, они произвели на меня некоторое впечатление, но больше этого поразило понимание того, чей именно скелет отыскали мы с Пашкой в темном библиотечном подвале, стены которого напрямую граничат с заброшенной церковью. Получается, что несчастная Анастасия, действительно не отпетая и неоплаканная, до сих пор дожидается своего часа? У меня не было большого опыта в делах погребения, да и вообще никакого опыта не было, однако я резво подскочил на ноги и быстрым шагом направился к зданию библиотеки. Молясь про себя, чтобы никто из посторонних не помешал мне исполнить задуманное.
Беспокоился я совершенно зря. Никаких посторонних в радиусе десятков километров не наблюдалось, и я беспрепятственно нырнул в пыльное подвальное нутро. Оставленная Пашкой лестница так и продолжала торчать из разлома, поэтому мне без усилий удалось вновь оказаться возле заколоченного дверного проема. Свернутая тряпка с останками Анастасии темнела у двери, в пыли и забвении.
«Очевидно, тут требуются какие-то особенные обряды, - думал я, раскидывая обломком доски рыхлую землю, - обрядов я не знаю, зато с уверенностью могу сказать, что именно нужно от меня беспокойному призраку. Он тоже ждет, пока кто-нибудь не исправит его чудовищную ошибку и поможет обрести его жене долгожданный покой.»
Вырыв в мягкой земле подходящую яму и потратив на это усилие весьма долгое время, я со всей осторожностью приподнял рассыпавшийся от времени сверток и аккуратно уложил в приготовленную могилу. Она получилась не слишком глубокой, но достаточно вместительной, поэтому я, полюбовавшись на результат усилий, тщательно забросал землей последний приют Анастасии. Придав холмику некую форму, я пробормотал единственную молитву, которую помнил и, зачем-то поклонившись, двинулся обратно. Кто знает, может было нужно похоронить останки на высоком утесе, а может было необходимо отыскать прямых родственников гражданки Мажниковой. От волнения все мысли выветрились из моей головы, и я, сделав то, что сделал, отправился назад, в саманный домик.
Глава 29.
Распластавшись на земляном полу, я старался убедить себя в том, что все сделал правильно, что по-другому сделать попросту бы не вышло. Однако сомнения все равно постукивали маленькими молоточками в мое растревоженное сознание. Мне повсюду мерещились какие-то тени, слышалось едва различимое шарканье и осуждающий шепот, требующий справедливости. Наконец, устав насиловать и без того слабые мозги бесполезными сожалениями, я поклялся, что при первой же возможности отыщу родственников Анастасии Мажниковой, и пусть они сами разбираются со всеми проблемами. Где и как я собирался их искать, оставалась за кадром, поскольку кроме имен, зацепиться мне было не за что. До темноты я возился с растрепанными записями, выискивая соответствия и строя воздушные замки, пока, наконец, это занятие не утомило меня, и я начал погружаться в дремоту.
Мне снилась Анастасия, она тянула ко мне руки, чтобы вручить детскую пеленку, и при этом ласково улыбалась, не забывая повторять однообразное «не в себе, говорю же вам, совершенно не в себе!» Я вежливо отказывался от предложенного, прятал за спиной руки и старался сбежать от настойчивой дамочки, пока ее голос не обрел угрожающие нотки и не стал пугающе похож на голос гусиной хозяйки. Я распахнул глаза и уставился в утренние серые сумерки.
«Я ничего не утверждаю, гражданин следователь, но скорей всего парень, действительно, не в себе. Он мне все время казался очень странным,» - расслышал я приглушенный голос Дорофеи, доказывающей кому-то о чьем-то коматозе. Ей вторил еще один голос, который утверждал о серьезной травме, которая могла повлечь за собой необратимые последствия. Когда голоса наконец затихли, я рискнул приподняться со своего импровизированного ложа и выглянуть в отсутствующее окно. На улице, как раз напротив моего дома стояло трое ранних прохожих, двоих из которых я без труда узнал. Дорофея, во все времена кутающаяся в темные тяжелые тряпки и аккуратно одетый, причесанный и выбритый Павел Викторович беседовали с важным человеком в темном явно дорогом костюме с тонкой папкой в холеных руках. Внезапно, в моей памяти возникло самое начало подслушанного разговора, когда активистка Дорофея назвала ухоженного господина гражданином следователем. В предмете их оживленного диалога сомневаться приходилось не сильно, слишком много было озвучено ими нелестных отзывов в адрес умственных способностей некоего идиота с травмой головы. Возможно, речь шла обо мне. Вот за каким чертом объявился здесь тот самый следователь, так внимательно вслушивающийся в непрерывный поток повествования? Что еще успел натворить я за время пребывания в этой глуши? Убийство председателя не в счет, это не доказуемо, убеждал я сам себя, прислушиваясь к невнятному разговору.
«Он не мог далеко уйти, - хрипло заявляла Дорофея, вертя во все стороны нечесаной головой, - да и куда тут пойдешь? Если только он не сбежал нынче ночью. Я его видела вчера днем, он все возле библиотеки кружился. Кто знает, чего там вынюхивал?»
«Он болен, господин следователь, - вторил ей Пашка, и я невольно вспомнил о его профессии адвоката, - болен давно, ему требуется серьезное лечение. Я могу поручиться за каждый его жест. Но прежде, нам нужно его отыскать, это несомненно.»
Что мешало Пашке заглянуть в саманный домик, в котором мы с ним ночевали все то время, пока Пашка еще был мне верным приятелем, думал я, вжимаясь всем телом в невысокие обломки стен. Вероятно, Пашка дает мне возможность скрыться от представителей закона, это не вызывает сомнений. В подтверждение этой мысли, Павел Викторович предложил Следователю осмотреть территорию библиотеки. Тот с явной неохотой кивнул и невнятно что-то проговорил, обращаясь почему-то к Дорофее.
«Он там все время обитает, - тут же откликнулась гусиная мать, - даже представить себе не могу, чем так привлекают его эти развалины?»
И Дорофея бодро зашагала следом за стремительно удаляющейся парой искателей. Когда их голоса затихли в отдалении, я, прихватив записи, неслышно выскользнул из домика, и тенью метнулся в сторону огороженного металлическим частоколом длинного здания. Из-за густых плодовых деревьев, весело разросшихся на территории двора виднелся силуэт памятника, очевидно являющегося местной достопримечательностью. В саду было тихо и пустынно. Старые стены длинного здания давно уже никто не посещал, и про него болтливая Дорофея не сказала ни слова, а значит остается шанс пересидеть поиски здесь. Не станет же важный господин обшаривать в деревне каждый дом? Или станет? Все зависит от того, с какой целью он меня разыскивает. Если бы Пашка не оказался бы таким предателем, я мог бы выкроить минутку и поинтересоваться у него. Но теперь я точно убедился в его двуличности и обращаться с подобными просьбами больше не хотел. Место, которое я себе выбрал, идеально подходило для игры в прятки, но никак не было приспособлено для наблюдений. Через густые ветки я едва разглядел пару непрошенных гостей, теперь изучающих церковные пределы. Вот черт, билась мысль, так вот почему Дорофея в то утро отказывалась даже смотреть в мою сторону. Очевидно я в своем очередном беспамятстве натворил нечто такое, ради чего такой важный господин не поленился прикатить в глушь и обдирать дорогие костюмы о местные исторические памятники.
Пока они предавались научно-криминальным играм, я решил рискнуть. Будь что будет, думал я, выбираясь из душных зарослей. Попробую пересечь границы Белогорья, и, если мне это удастся, подамся на юг. Весьма смелые планы, но других я придумать не успел. Бег по крутой дороге, ведущей вверх, лишал меня последних усилий. Мое дыхание сбивалось, а легкие были готовы взорваться от любого движения. Преодолев большую часть пути, я внезапно понял, какого свалял дурака. На открытой местности я был виден как на ладони, и это сыграло на руку моим преследователям. Они заметили меня, когда до заветной канавки оставались считанные метры.
«-С-и-и-м-а-а-!!!!» – расслышал я приглушенный Пашкин голос. Очевидно, он рассчитывал, что я тут же брошусь обратно, навстречу гражданину следователю и новым заботам. Но в том он круто ошибся. Возвращаться я не собирался. Я глубоко вздохнул, надрывая легкие, и, разбежавшись, легко перемахнул неглубокий ров, бывший для меня камнем преткновения все прошлые попытки. Оказавшись на территории коттеджного поселка, я значительно приободрился, и, немного отдышавшись, двинулся дальше. Последние пара дней были посвящены строгому и категоричному голоданию, поэтому прямо сейчас мои силы стремительно таяли, не давая возможности исполнить задумки. Я остановился, опираясь ладонями в согнутые колени, перевел дыхание и тут же был настигнут дорогой иномаркой, с визгом притормозившей возле моего бока.
«Сима, остановись, имей совесть, - раздалось с пассажирского сидения голосом моего некогда лучшего приятеля. – послушайся голоса разума, нет смысла сбегать, тем более от меня. Я достану тебя из-под земли, дружище!»
«Я тебе не дружище,» - совершенно по-детски отозвался я и неожиданно рухнул на колени, потеряв равновесие.
Важный господин выбрался на белый свет и протянул мне руку, предлагая подняться.
«Рад видеть вас, Серафим Филиппович, - улыбнулся он, а я впервые за последние полгода узнал свое отчество. – Павел Викторович прав, нет смысла сбегать, да и глупо это, разумеется. Садитесь в машину, доедем с комфортом!»
Я оглядел свою чудовищного вида одежку и, махнув рукой на приличия, тяжело грохнулся на сидение. С комфортом, так с комфортом. Павел Викторович обернулся ко мне и неожиданно серьезно проговорил:
«Да, приятель, наделал ты делов. Да и я хорош, не стоило было отпускать тебя так надолго.»
Важный господин только хмыкнул и резво покатился в столицу.
Иномарка привезла нас к высокому серому зданию с неприметными колоннами и государственном гербом на фасаде. Важный господин вежливо предложил мне выметаться прочь и повел меня полутемными коридорами к одному из многочисленных кабинетов, ровными рядами выстроившихся вдоль высоких стен. Все мои соображения относительно причин моего пребывания тут, рассыпались пылью, не выдерживая никакой критики. С опасным преступником вряд ли бы церемонились так почтительно, но с другой стороны, совершенно невиновному человеку и вовсе нечего тут делать.
«Присаживайтесь, Серафим Филиппович, - пригласил следователь и присел сам, внимательно вглядываясь в мое лицо. Непостижимый Павел Викторович просочился следом и тоже уселся, только без приглашения. Следователь заметил у меня кипу прихваченных из подвала документов и закономерно протянул к ним руки. Я побоялся, что больше никогда не увижу записи, и очевидно, мое лицо отразило опасения, потому что суровый гражданин неожиданно дружелюбно улыбнулся, продолжая перебирать источенные временем листочки.
«Изучаете историю края? – непонятно поинтересовался он, бегло осмотрев некоторые странички, - похвально, Серафим Филиппович. Всегда любопытно изучать чью-нибудь родословную. Я вас в этом очень понимаю.»
«К сожалению, я не знаю, чья именно это родословная,» - вздохнул я, справедливо опасаясь, что навязчивый следователь начнет копаться в подробностях.
«Ну почему же не знаете? – тут же протянул он и, перехватив Пашкин взгляд, спохватился, - ах, да, разумеется. Тогда, я вам немного помогу. Вам наверно любопытно знать, по какой причине мы пригласили вас сюда? Пару недель назад нам поступила заявка о розыске очень важного человека. Так, во всяком случае было сказано в заявлении. Некто Филипп Степанович озадачился поиском своего сына Серафима, бесследно исчезнувшего с радаров больше месяца назад. Филипп Степанович пытался отыскать его своими силами, но потерпел неудачу и тогда обратился к нам. На мое счастье, у меня в друзьях ходит весьма настойчивый господин, озадаченный целью помочь своему другу обрести утраченные воспоминания. Я некогда специализировался на разного рода психологических приемах восстановления памяти, а сейчас я скромный сотрудник архива. Но это к делу не относится. Ваш друг оказался очень настойчив и все-таки заставил меня отыскать всю информацию, касающуюся его приятеля. Я провел в архиве день и выяснил, что по счастливому стечению обстоятельств заботливый Филипп Степанович имеет самое прямое отношение к тому приятелю, о котором так беспокоился господин Евагрин. Это значительно упростило поиски, как вы сами видите, первая часть работы выполнена. Но остаются ваши воспоминания. Возможно, некоторая информация подтолкнет их, и вы вспомните главные факты.»
Я не слишком понимал, как сухая запротоколированная информация поможет мне воскресить утраченные эпизоды, и какое ко мне отношение имеет Филипп Степанович, но с готовностью кивнул, соглашаясь послушать.
«Я начну не из седых эпох, а со времени, довольно близкого к современности. - усмехнулся следователь, - В одна тысяча девятьсот тридцать шестом году в Саратовский приют попадает весьма смышленый мальчишка, оставшийся круглым сиротой. Степа очень легко преодолевает азы наук, заканчивает среднюю школу с отличием и посвящает жизнь медицине, считая, что самое важное в жизни это карьера. Тоже самое он пытается внушить и своему единственному сыну Филиппу, родившемуся в шестьдесят третьем году, когда Степан Игнатьевич уже твердо стоял на ногах. Однако ветреный сын не прислушивается к дельным советам и в девятнадцать лет производит на свет того самого Серафима, которого спустя тридцать лет будет безуспешно разыскивать. Ну в целом, мне больше нечего добавить, эта вся информация, что храниться в судебных архивах. Возможно это как-то помогло вам, Серафим Филиппович?»
К сожалению, то, что озвучил мне следователь, нисколько не прояснило ситуацию. Мне ничего не говорили услышанные факты чужой для меня биографии. Я даже свою фамилию вспомнить не мог, чего там говорить о таких тонкостях.
«Ну с этим проблем не возникнет, - улыбнулся следователь, - ваше полное имя Серафим Филиппович Мажников, а ваш беспокойный родитель будет рад увидеть вас снова. И если вы вдруг решите прибегнуть к альтернативным методам возвращения воспоминаний, милости прошу. Готов помочь.»
Я, не до конца веря тому, что мои активные поиски не носили откровенно криминальной основы, вежливо поблагодарил господина следователя, поднялся и степенно выплыл в коридор в сопровождении неотвязного Пашки. И только оказавшись вне поля зрения сурового, но доброжелательного господина следователя, неожиданно осознал важность его сообщения.
«Как давно ты понял, что я являюсь однофамильцем негодяя-председателя, Пашка?» – поинтересовался я и с изумлением увидел, как меняется его смешная рожица.
«Если честно, то прямо сейчас, - усмехнулся он, - ты мало рассказывал мне о себе, дружище. Впрочем, на мой взгляд, в том нет ничего предосудительного, думаю председатель в свое время просто выполнял свою работу, поэтому и не снискал любви селян. Забудь о нем, Сима. И кстати, что ты нашел в тех записях? Ну, кроме, разумеется, потерявших актуальность квартальных отчетов господина Мажникова?»
Пару дней назад я охотно поделился бы с Пашкой всем тем, что занимало мои мысли на протяжение последней недели, однако рассказ следователя внес в мои планы небольшие корректировки.
«Ничего особенного, - легко отозвался я, - обычные рабочие записки. Пойдем, Паша, все же нехорошо заставлять ждать человека, проявившего ко мне столько участия»
Подытожил я и отправился к Филиппу Степановичу.
Глава 6
Глава 30.
Филипп Степанович оказался высоким подтянутым мужиком, выглядевшим много моложе своих лет. Он весьма сдержанно поприветствовал меня на пороге, критически оглядев мой нетоварный вид и едва заметно покачав головой.
«Рад видеть тебя, Сима,» - глухо изрек он, и было непонятно, насколько искренне прозвучали его слова.
Я совершенно не помнил этого человека, и признаваться в этом досадном факте посчитал малодушным, решив про себя выяснить необходимые подробности из возможного диалога.
«Как продвигается твой бизнес, сынок? – непонятно поинтересовался Филипп Степанович, меряя шагами просторную гостиную. – ты правильно сделал, что ушел из травматологии. Это место не для тебя, Серафим. Впрочем, то, чем занимаешься ты сейчас, тоже на мой взгляд, нельзя назвать перспективным»
«А чем я занимаюсь?» – хотелось спросить мне, и в голове возник образ холеного негодяя, целый месяц исполнявшего мою сыновнюю роль. Однако, Филипп Степанович продолжил сетовать на мою недальновидность, и из контекста я понял, что Степан Бондарев наградил меня почетным званием торгаша-перекупа, промышляющего извозом.
«Мне стоило намного раньше обратить внимание на твою карьеру, - продолжал тем временем мой заботливый родитель, - мой отец, твой дед, в свое время много сделал для того, чтобы я стал тем, кем я стал. Я благодарен ему за труды, и сейчас хочу исправить ошибку, которую допустил в отношении тебя, Сима. Я понадеялся, что ты вырос самостоятельным и деловым человеком, но это не так, мы оба это знаем, поэтому я хочу предложить тебе следующее.»
Меня откровенно раздражал менторский отцовский тон, а его оценочные суждения наводили тоску. Почему все, кого я встречаю на своем пути последние полгода, вменяют себе в обязанности обвалять меня в перьях, указав на мои интеллектуальные огрехи? Попробовали бы все они, умные и успешные, пожить пару дней с абсолютной и совершенной пустотой в гудящих мозгах. Пока я самозабвенно жалел себя, от моего внимания ускользнуло то главное, ради чего, вероятно, мой мега значимый родитель затеял мои масштабные поиски.
«Что? – переспросил я, желая вклиниться в ход истории, - о чем ты?»
Филипп Степанович на минуту прервался и, скривив непонятную гримасу, дал себе труд повторить сказанное.
«Мои компаньоны открывают дочернее предприятие в соседней области, - снисходительно поведал он, не отпуская гримасу с утонченного лица, - они предложили мне возглавить клинику, однако некоторые обстоятельства вынуждают меня отказаться от возложенного доверия. На это место я отправляю моего ученика и верного человека, но ему нужны сотрудники. Клиника аффилирована сетью наших предприятий, нам приходится сохранять статус. Я предлагаю тебе занять должность заведующего хирургией, и, если ты скажешь, что эта миссия для тебя невыполнима, я тебе не поверю. Пока я занимался твоими поисками, минуя официальные структуры, я узнал о тебе много нового, Сима. Твоя муниципальная травматология на все голоса пела тебе оды, называя хирургом от Бога. Я склонен с этим согласиться. Ты очень талантлив, сынок, к этому выводу я не раз приходил и сам, наблюдая за твоими успехами во время учебы. К слову, не совсем понятно, почему ты оставил медицину, отдав предпочтение банальной торговле. Этим может заниматься, кто угодно, впрочем, не буду зря сотрясать воздух. Ответь мне, Серафим, ты готов возложить на себя эту ответственность?»
Сдержанные похвальные ремарки в исполнении сурового родителя никак не отозвались в моей душе, возможно по причине полного непонимания озвученной темы. Я не чувствовал в себе того призвания, о котором с таким придыханием вещал родитель, а про травматологическую клинику я не помнил вовсе, однако его слова возродили в голове другие воспоминания. Перед моими глазами замелькали темные тени старого подвала, скрывающие под прогнившими сводами страшные тайны. Тени сменились удивленным Пашкиным голосом, прозвучавшим прямо в моем мозгу. «Ты врач, Сима?» - услышал я напевное и негромкое, после чего привычно заломило в висках, и я устало откинулся на высокую спинку гостиного кресла. Предложение отца звучало заманчиво, к тому же я не видел других вариантов поддержания скудного бюджета, поэтому коротко кивнул, соглашаясь.
Филипп Степанович заметно оживился и принялся знакомить меня с основными моментами моей грядущей деятельности. От усталости и нестерпимой боли в голове я мало что соображал, но почтительно кивал, опасаясь разочаровать делового родителя своей непонятливостью. Про себя я решил позже ознакомиться со всеми нюансами, которые непрерывным потоком лились на мои неподготовленные мозги. Очевидно, отец был слишком прагматичным человеком, чтобы размениваться на долгие семейные посиделки за вечерним чаем, и сразу взял быка за рога. До полуночи он рассказывал мне об этапах становления нового детища, совершенно забывая про время. Когда я негромко всхрапнул, выражая самую полную заинтересованность звучавшей темой, Филипп Степанович усмехнулся и отпустил меня восвояси, напоследок не забыв напомнить, что как рачительный хозяин я не состоялся вовсе.
«Во что ты превратил свою квартиру, Сима? – больше для разговора, чем с практической целью, поинтересовался он, вручая мне чистые домашние вещи и выпроваживая в гостевую спальню, - я был там, это же невероятно, за все это время ты не удосужился даже обзавестись нормальной мебелью. Я не говорю о той антисанитарии, что ты развел на территории своего жилища! Иди спать, Серафим, я поговорю с тобой утром!»
Пашка упоминал о моем тридцатилетнем возрасте, однако папины слова отправляли меня прямиком в ясельный период, когда я, вероятно, был бит за неубранные игрушки и не вымытую посуду. Я клятвенно пообещал себе завтра же утром вернуться в тот свинарник и больше никогда не переступать порог отчего дома без особой нужды.
Несмотря на насыщенный событиями день, мой уставший организм совершенно не торопился в объятия ночных сновидений. Я пялился в темнеющий в сумерках потолок и перебирал в голове возможные сюжеты моей дальнейшей жизни. Меня ожидала карьера, настоящая и серьезная, и по этой причине я изо всех сил желал восстановить утраченные знания и умения. То, что получалось у меня спонтанно, в моменты больших душевных потрясений, не в счет. Это не талант и не результат успешной учебы, о которой говорил мне Филипп Степанович. Это случайность, на которую нельзя опираться на таком важном посту. Измаявшись бессонницей, я включил маленький ночник и вытянул из кармана джинсов прихваченные записки господина Мажникова.
Среди бесконечных ровных рядов цифр я различил едва заметную убористую запись, сделанную на полях.
«Вариативность бесконечна, знания неисчислимы»
И чуть ниже, прямо среди расчетов и столбиков, - «Время многогранно, слоисто и подвижно»
Я несколько раз прочитал расплывшуюся от времени фразу и удивленно присвистнул. До этого момента суровый коммунист Мажников казался мне фанатиком новых веяний своего времени, не допускающим любых сторонних понятий, выходящих из установленных рамок.
«Как раньше я не замечал этих надписей?» – удивился я, наконец-то проваливаясь в полудрему.
«Серафим, - ворвался в мой крепкий утренний сон холодный голос Филиппа Степановича, - поднимайся, сегодня долгий день!»
В компании моего отца любой день показался бы мне нескончаемым, думал я, слушая за завтраком новые вводные. Как выяснилось из контекста, моя захламленная и неухоженная квартира скучала без меня в Питере, и чтобы навести там порядок, мне требовалось проделать значительный путь. К тому же, для погружения в новый статус мне так же предписывалось выполнить ряд формальностей, для чего мне требовались вещи, документы и деньги. Которые, как выяснилось, тоже ожидали моего возвращения в северную столицу.
«Я могу одолжить тебе свою машину», - не слишком радостно пообещал Филипп Степанович, и я тут же вызвался ехать на общественном транспорте. Я не хотел быть обязанным этому человеку больше, чем того требовали обстоятельства. И еще я очень сомневался, что самостоятельно осилю путь за рулем.
«Как скажешь, - тут же облегченно выдохнул Филипп и протянул мне руку для прощания. – не будем терять время, сынок. Оно дорого и обмену и возврату не подлежит.»
«Оно многогранно и слоисто,» - неожиданно вспомнил я прочитанную ночью фразу, но, разумеется, промолчал.
На шумном вокзале меня ждало лютое разочарование. Ближайший рейс до Питера, на который мне предоставлялась возможность купить билет, планировался только на следующий день, и где проводить окончание текущего, я не имел ни малейшего представления.
«Эй, парень! – окликнул меня хрипловатый голос водителя- частника, - до Питера за компанию довезу с ветерком. Обычно я попутчиков не беру, но уж больно вид у тебя потерянный, приятель!»
Водитель выглядел обычным работягой, возвращающимся домой после вахты. Такие самаритяне попадались мне не часто, можно сказать, и вовсе не попадались, поэтому я с сомнением поглядел на мужика и уточнил:
«Заплатить могу только по цене билета, дружище. Больше денег нет.»
Я не врал. Прижимистый родитель, не желая баловать великовозрастное дитя, отсчитал мне весьма незначительную сумму, очевидно, в счет моих будущих гонораров на посту главхирурга. Водитель негромко рассмеялся.
«Ничего, всегда рад помочь, а ты, я смотрю, человек неплохой, хоть и с придурью, прости мне мою откровенность,» - вынес тот невеселый вердикт и приветливо распахнул дверцу.
«Сима, дружище! Ну где бы еще встретились, приятель!» – прозвучал новый голос и грубо нарушил мои планы. За моей спиной маячил неотвязный и вездесущий Павел Викторович, чье постоянное присутствие начинало меня настораживать.
«Приветствую, Паша, - улыбнулся я, - извини, занят. Филипп нагрузил делами, ни минуты времени. Извини, еще раз!»
Павел Викторович значительно кивнул, улыбнулся в ответ и решительно захлопнул дверь ожидающей меня машины.
«Он поедет на метро, - озвучил он откровенно обалдевшему водителю и добавил немного непонятно. – будьте осторожны на дорогах, и удачи вам!»
Водитель не стал долго выяснять ситуацию и, взревев движком, стартанул до северной столицы без меня.
«Какого черта, Паша? – зло процедил я, - этот человек согласился подвезти меня совершенно бесплатно. До Санкт-Петербурга, на минуточку. Следующий рейс только завтра после обеда, Филипп не слишком рвется видеть меня снова, поэтому скажи, где мне провести это время?»
Очевидно, моя интонация отразила все оттенки негодования, поскольку Пашка разом сдулся и смущенно забормотал, нехарактерно отворачивая рожу:
«Не знал, дружище, серьезно. Но если ты и правда опаздываешь, могу помочь с машиной, мой приятель живет недалеко, я мог бы…»
Неожиданно я почувствовал нарастающее раздражение от одного только присутствия навязчивого типа.
«Благодарю, Павел, дальше я сам!» – оборвал я неуверенное блеяние и зашагал к стоянке такси. В конце концов, так даже лучше, я никому ничем не обязан. С этими мыслями я отыскал свободную машину и, оформив заказ, плюхнулся на сиденье.
«Чертов Паша, - провертелось в голове, когда водитель познакомил меня с суммой поездки, - вечно он не вовремя!»
Пока мы выбирались за пределы города, таксист развлекал меня местными новостями, в красках передавая подробности своего дорожного бытия. Я задумчиво кивал головой, думая о том, что вот рядом со мной сидит человек-специалист, в тонкостях разбирающийся в деле развоза клиентов, а я не могу вспомнить ни одного научного определения, ни одного термина, присущего моей собственной профессии. Потеряв нить повествования, я невежливо оборвал водителя немного неуместным вопросом о нормальной неврологической клинике, где лечат травмы головы и восстанавливают память. Водитель юмор оценил, испуганно обернулся и до финиша обиженно молчал, внимательно вглядываясь в дорогу. Он озвучился единственный раз, когда мы надолго застряли в пробке из-за серьезной аварии, случившейся в паре десятков километров от столицы. Несколько машин, собравшись в одну большую покореженную кучу, медленно догорали под прицельными струями пожарных брандспойтов. Вереницы проезжающих легковушек рывками катились мимо, пугливо объезжая место трагедии. Я с сожалением рассматривал груду железа и неожиданно выхватил глазами из металлического месива знакомые очертания, бывшие часа три назад машиной доброго самаритянина, возвращавшегося с вахты. Что стало с хозяином автомобиля, я выяснить не успел, поскольку мы плавно вырулили на относительно свободную трассу и под неумолчные вздохи водителя понеслись дальше.
С наступлением ночи я добрался до своего жилища, поминутно сверяясь с оставленным отцом адресом. Распахнув дверь, я едва сдержал восторженный мат, рожденный открывшейся картиной. Я не мог сказать точно, сколько времени моя квартира стояла без хозяина, но строгий Филипп Степанович, описывая ее состояние, явно пожалел красок. Во-первых, в комнатах совершенно отсутствовала мебель, а ее место выгодно занимала вековая пыль, слоями покрывшая всю территорию жилища. Я побродил по комнатам, рисуя в воображении грядущую ночь, и неожиданно почувствовал невероятную усталость, вызванную поездкой и невзрачными перспективами. Вместо того, чтобы налаживать быт, приводить себя в порядок и совершать другие, подходящие ситуации действия, я присел на пол и вытащил из кармана потрепанные листочки старинных записей. Меня тянуло к ним магнитом, несмотря на то, что это были всего лишь стройные ряды цифр. Среди их растекшегося многообразия я рассмотрел новую запись, снова повторяющую мысль о бесконечности знаний.
«Мне бы отыскать те, которые у меня уже есть,» - мелькнула быстрая мысль, и я буквально воткнулся глазами в очередную ремарку, оставленную между строк.
«Всякое знание имеет цену только тогда, когда оно делает нас способными к действию. Знание без действия – чудовищно»
Мой далекий предок был несомненно прав, фиксируя мудрые мысли, вот только, следуя его собственным утверждениям, какой с них был прок? Они звучали красиво, но бесполезно. Так думал я, выискивая новые изречения. Однако кроме ровных и уверенных расчетов, мне на глаза больше ничего не попадалось. Занятие утомило меня, и я, повинуясь природе, уснул прямо у стены в окружении ошметков бурой пыли.
Мне снились цифры. Они были огромны и неповоротливы, однако я с упрямством одержимого тяжело ворочал с места на место неуклюжие фигуры, выстраивая из них некие алгоритмы, которые оставались за пределами моего понимания.
Наутро я проснулся разбитым и не выспавшимся. Обрывки ушедшего сна еще некоторое время плескались в моих растревоженных мозгах, вызывая у меня чувство досады. В пустой комнате на полу стоял удивительно пыльный баул, очевидно бывший моей дорожной сумкой, в недрах которого я отыскал свой паспорт и водительское удостоверение. Там же я обнаружил совершенно разрядившийся телефон с невероятным количеством пропущенных вызовов. Мне нужно было начинать новый день, однако я продолжал воскрешать в голове эпизоды ночных сновидений и никак не мог заставить себя вернуться в реальность. Автоматически я нацарапал на облупившихся обоях ту комбинацию цифр, что еще неуловимо отсвечивала в памяти и нехотя поднялся на ноги.
Глава 31.
Евагрин долго корил себя за проявленную невнимательность к своему странноватому приятелю, озвучивая в свой адрес самые нелестные эпитеты. По его справедливому мнению, Серафим вполне был способен вляпаться в очередную историю, учитывая его интересное состояние и неутихающий интерес к нему Степиных подельников. Проведя ночь в тревожных сомнениях, Павел Викторович с первыми лучами зари отправился к Филиппу Степановичу узнавать адрес Симиной Питерской квартиры.
«Я не совсем понял вас, молодой человек, -настороженно проговорил тот, едва Павел озвучил свою просьбу, - если вы, как утверждаете сами, являетесь приятелем моего сына, что вам мешает позвонить ему и уточнить место его нахождения? И вообще, к чему такие тревоги?»
Вопросы были оправданы. Павел Викторович совсем не собирался рассказывать неосведомленному Симиному родителю о всех приключениях, что настигли младшего Мажникова в последние полгода. Пашкины источники информации были достоверны, но не всегда легальны, а об отказнике- близнеце Степане Бондареве Пашка узнал и вовсе нарушая все морально-этические нормы. Поэтому озвучивать истинную причину своего беспокойства Пашка не рискнул, ограничившись самыми нейтральными отговорками. Филипп не поверил ни слову, однако вынул телефон и набрал Серафиму сам.
«Вы правы, Павел, - задумчиво протянул он, утомившись слушать гудки, - Серафим на редкость рассеянный, требующий постоянного контроля и опеки. Он такой с детства, с этим ничего не поделаешь. Но вы и меня поймите. Я занятой человек, от моего решения зачастую зависят не только судьбы, но и жизни многих людей. В данную минуту меня ждут дела, я не имею ни секунды времени навещать его в Питере. И уж если вы так заботитесь об этом остолопе, вынужден вам уступить. Поезжайте к нему, да не забудьте напомнить, что дела не ждут, время идет, и от Симиной расторопности зависит его карьера и будущее!»
Высказавшись, безмерно занятой господин Мажников протянул Пашке скомканный листок с нацарапанным адресом и выпроводил прочь.
«Люди не меняются, - усмехнулся Пашка, спускаясь по крутым ступеням, - надутый индюк ровно, как и тридцать лет назад ставит свою чертову карьеру выше, чем судьба и, возможно, жизнь его единственного оставшегося ребенка.»
Озвучив последнюю фразу, Пашка негромко засмеялся, представив Серафима в образе младенца, и отправился к очередному приятелю за помощью.
Добираться до северной столицы Пашка предпочел на частном транспорте, с которым мог ему помочь тот самый приятель. Транспортным средством оказалась насквозь проржавевшая иномарка с весьма красноречивой черной надписью, сделанной обычным баллончиком. «Я люблю бобров», гласила надпись и притягивала магнитом всех местных гаишников. Парень давал покататься на чудо мобиле абсолютно безвозмездно, поэтому Евагрин решил не кривляться.
«Береги ее, - проникновенно изрек приятель, вручая Евагрину тяжелую связку ключей, - сцепление не сожги. А, впрочем, черт с ней. Разобьешь, так скажу тебе спасибо.»
Дорога до Питера показалась Пашке короткой и быстрой. Возможно, этому поспособствовала ржавая рухлядь, неравнодушная к бобрам, оказавшаяся способной развить довольно приличную скорость. К Симиному дому Евагрин подъехал далеко за полночь и теперь топтался в раздумьях. Хорошее воспитание не позволяло ему вламываться в жилище к человеку, чей статус для себя он пока не определил. Безответного Симу можно было обозначить лучшим другом и без затей вломиться к нему в глухую полночь на ночлег, а можно было бы подождать утра, сидя на лестнице.
Как выяснилось спустя некоторое время, беспокоился Евагрин совершенно беспочвенно. В поздний час Сима не спал, о том, во всяком случае, свидетельствовала приоткрытая в квартиру дверь и льющийся из-за нее приглушенный свет. Пашка осторожно протиснулся в образовавшуюся щель и негромко присвистнул, оценивая интерьеры. Из мало-мальски чистого парадного незваный гость попал в пустую, но чрезвычайно замусоренную прихожую. Пол был истоптан грязными башмаками, усыпан обрывками бумажек, клочками тряпок и в целом имел вид неухоженной помойки. Пашка несколько раз сверился с написанным от руки адресом и снова присвистнул, теперь бросив взгляд на стены странного жилища. Все они от верха до низа были исписаны непонятными знаками, закорючками и цифрами, закономерность написания которых Пашка так и не определил, как ни старался.
«Сима! – негромко окликнул он весьма рассеянного обитателя, - ты дома?»
Сима не отозвался, а в Пашкину смятенную душу вползла безотчетная тревога. Все же не стоило отпускать его одного, снова мелькнула мысль и позвала на осмотр территории. Осмотр не выявил ничего, кроме откровенной грязи на полу и новых рядов цифр на стенах. В какой-то момент Пашка подумал о новом веянии интерьерных решений, но неожиданный хлопок прогнал около эстетические раздумья. Евагрин обернулся и присвистнул в третий раз. Прямо перед ним шатался совершенно обалдевший хозяин неприглядной хатенки. В первую минуту Пашка решил, что Серафим Филиппович безбожно пьян, настолько потерянным и мутным был его расфокусированный взгляд.
«Пашка? – с долей удивления произнес Сима и несмело коснулся Пашкиной руки, - это в самом деле ты? Настоящий?»
Пашка ни минуты в том не сомневаясь, легонько хлопнул по плечу своего невменяемого приятеля, подтверждая свою подлинность.
«Как ты тут оказался? – прохрипел Сима и пугливо заозирался по сторонам. – никак не думал тебя тут увидеть.»
«Впрочем, - помолчав, добавил он, - я вообще не ожидал увидеть ничего из всего этого. Наверно, мне повезло…»
Пашка снова подумал об опьянении и рассказал Симе про беспокойства и тревоги чрезмерно занятого родителя.
«Филипп Степанович беспокоится о тебе, Сима, - проговорил Пашка, наблюдая, как меняется выражение утонченного Симиного лица. – он отправил меня за тобой.»
Серафим внимательно выслушал вводные и неожиданно весело засмеялся.
«Беспокоится любезный Филипп Степанович о новом проекте, который они с компаньонами запускают на днях, - переводя дыхание, сообщил он, - и твоя командировка скорей всего ставит цель проследить, как я выполняю все его предписания по заключению договоров. Но спасибо, что заглянул, Паша.»
Сима помолчал, вновь сделавшись необычайно серьезным и махнул рукой в сторону.
«Располагайся, - усмехнулся он, - ничего комфортного предложить не могу, не успел, знаешь ли, навести красоту!»
Сима кривлялся, однако за его наигранной бравадой слышалась растерянность и недовольство. Чем были вызваны эти эмоции, Евагрин решить не смог, но без затей присел на пол, приваливаясь к стене.
«Давно ты тут живешь?» – поинтересовался он, снова замечая перемены в настроении нестабильного хозяина. Того явно что-то тревожило, что-то такое, чему не находилось объяснения. Сима присел рядом и не отвечая, задал встречный вопрос.
«Хочешь, я расскажу, где только что был? – пробормотал он, не глядя на собеседника. – ну, если ты не хочешь, конечно, сначала перекусить с дороги, принять душ и все такое. Знаешь, я не слишком гостеприимный хозяин, но ты не стесняйся, будь как дома.»
Сима замолчал, очевидно забыв о желании поделиться наболевшим, и Евагрин, не имея большого любопытства, послушно направился в ванную. Дорога до Питера оказалась хоть и не долгой, но довольно утомительной, и Пашке настоятельно требовался отдых. По пути к ванной комнате он еще раз загляделся на исписанные знаками стены, перебирая варианты их истинного содержания.
«С них все и началось, - прошептал Серафим, когда чистый и немного отдохнувший Пашка озвучил свой интерес. – понимаешь, те записи, что я нашел в подвале, выглядели скучными и обычными. Но так казалось только на первый взгляд. Расчеты, которые проводил Игнат, не давали мне покоя, заставляя в который раз перечитывать размытые строчки. Когда я вытянул записи в десятый раз, я почувствовал необходимость выписать некоторые цифры, что густо покрывали желтые листки. Почему именно эти, я не знаю. Оно получилось как-то само собой, я как под гипнозом, расписывал стены, не имея под рукой более подходящей основы. Мой отец дал мне пять дней, чтобы я уладил тут организационные вопросы, в моем распоряжении осталось их всего два, но я не уладил ничего. Цифры, а точнее, то занятие по выписыванию их на стену, поглотило меня с головой. Я потерял счет времени, но, когда я записал последний ряд, все изменилось.»
Серафим многозначительно замолчал, покосившись на своего слушателя и уставился в стену напротив. Когда молчание немного затянулось, засыпающий на ходу Евагрин рискнул поинтересоваться продолжением.
«Все изменилось, - повторил Сима и для большей убедительности изменил звучание голоса тоже, - стены, на которых я писал, они исчезли.»
«Исчезли? – тут же проснулся Пашка и воскресил в памяти телефон более, менее грамотного психиатра. – Как исчезли? Куда?»
Как выяснилось из торопливого рассказа непостижимого Серафима, стены квартиры стали совершенно прозрачными и превратились в широкую пыльную дорогу, на которую ступил искатель приключений.
«Я и сам не понял, где очутился, - добавив в интонацию испуганных нот, зашептал Сима, - в Питере такого точно не сыщешь. Меня окружало бескрайнее поле, до края заросшее лебедой. В ушах свистел ветер, а кожу обжигало палящее солнце. Сейчас сентябрь, Паша, откуда тут обжигающее солнце? Откуда тут солнце вообще?»
Сима отчаянно хотел казаться убедительным, украшая повествование разными подробностями в виде описания той самой лебеды. Однако прагматичный Пашка неосознанно отыскивал в рассказчике признаки опьянения и прогрессирующей шизофрении.
«Я здоров, Паша, - немного обиженно проговорил Сима, заметив реакцию гостя, - здоров, насколько это возможно. Я видел эту чертову степь так же, как вижу сейчас тебя. Я пробыл там совсем немного, но посмотри, видишь?»
Сима, волнуясь, стащил с себя футболку и продемонстрировал Пашке весьма отчетливый свежий загар, неровно покрывший красивый спортивный Симин торс. Там, куда смогло дотянуться то самое палящее солнце, кожа выглядела обгоревшей, красной, да и румяное лицо Серафима очень подтверждало все сказанное выше.
«И что было потом? – все еще не веря в истинность, пробормотал Пашка. – как ты попал обратно?»
«Я стоял и пялился в пространство, до тех пор, пока меня не накрыл откровенный страх. Почему-то я отчаянно боялся оборачиваться назад, понимая, что, если обернусь, дороги назад уже не найду.»
Серафим, забыв одеться, в волнении маячил перед Пашкой, то и дело бросая на него нечитаемые взгляды. Он несколько раз повторил описания своих ощущений и неожиданно остановился.
«А потом я оказался дома. Степь исчезла, а вместо нее я увидел все те же исписанные стены. Ну и тебя тоже. И не могу сказать, чему я обрадовался больше.»
Евагрин ободряюще кивнул, решив соглашаться с каждым Симиным словом и предложил ложиться спать.
«Завтра мы поедем домой, Серафим, - голосом, не терпящим возражений, проговорил он, - те организационные дела пусть твой отец решает сам, а тебе нужна помощь специалиста. Не спорь, Сима, твоя амнезия выдает все больше приколов, и все они становятся довольно опасными. Ложись, приятель, отдыхай!»
Пашка растянулся на голом полу и попытался заснуть. С его приземленной, практической точки зрения все было предельно ясно. Симу нужно лечить. Но некоторые эпизоды все же заставляли Евагрина сомневаться в последних выводах. Мажников продемонстрировал ему загар, который нельзя приобрести в солярии или намазавшись особым кремом. Это был естественный солнечный загар, характерный для местности средней полосы России. «Что-то не сходится,» - подумал Евагрин и неожиданно крепко заснул.
Пашке снился саманный домик, где они с Серафимом проводили свои степные деревенские каникулы. На этот раз домик имел весьма сносную крышу, окошки, завешанные белыми застиранными занавесками и крепко сбитую деревянную дверь. Кроме этих обязательных атрибутов домик имел обитателей, среди которых Евагрин с изумлением обнаружил свою скромную персону. В жизни Пашка избегал длительных привязанностей и шумных семейных сборищ, однако сейчас, во сне, на его попечении оказалась дюжина галдящих домочадцев, за которых Пашка нес ответственность. Эта самая ответственность гнала семьянина за пропитанием, однако вместо ожидаемого пайка, неподготовленный Пашка отхватил знатных кренделей от пары огромных громил, суровых и неподкупных. Они что-то настойчиво внушали не в меру настырному Евагрину, не забывая сопровождать устные наставления увесистыми пинками. Пашка уворачивался, давал сдачи, но силы были явно неравны, тем более, что громилы имели власть, и открыто нападать на них было чревато последствиями. Один из верзил отбросил легкого Пашку в сторону, видимо, утомившись внушать селянину о бесполезности запросов. Тот, больно ударившись о какую-то корягу, слабо взвизгнул и затих, рассматривая звездное ясное небо. Внезапно на месте своих обидчиков Пашка увидел невысокого крепкого мужичка, наряженного в просторную белую рубаху, доходящую старцу до колен.
«Поднимайся, Пашка, - мягко проговорил он, - тебя ждут дела и обязанности.»
Однако несмотря на столь настойчивые просьбы и ласковую интонацию, Пашка не находил в себе сил просто пошевелиться. Он сделал несколько попыток, но каждый раз его тело игнорировало сигналы и продолжало безвольно валяться возле высокой деревянной стены. Тогда старец протянул к нему скрюченную руку и легко приподнял над землей.
«Ты многое не успел, Пашка, - прогудел старец, и его голос стал глухим и низким, - в том твоей вины нет, на твоем попечении двенадцать душ, но больше ты ничем помочь им не сможешь. Я понимаю и не осуждаю тебя. К тому же всегда есть шанс исправить свои ошибки. У тебя еще появиться возможность вернуться, но с определенным условием, которое ты должен будешь выполнить. И если у тебя получиться, ты останешься.»
Старец с глухим голосом неожиданно исчез, а Пашка распахнул глаза и уставился в серый потолок Симиной гостиной.
«Присниться же такое!» – промелькнула мысль, и Пашка недовольно зашевелился, начиная новый день.
Серафим растянулся во весь свой немалый рост вдоль окна и сладко сопел, игнорируя удобства и комфорт. Пашка только усмехнулся, глядя на отрешенную безмятежность, написанную на совершенном лице приятеля. Внезапно Евагрину вспомнились слова несравненного Филиппа Степановича о полной рассеянности и необходимости постоянного контроля за несмышленым остолопом. В словах, а, точнее, в интонации заботливого родителя, сквозило явное презрение к человеку, не оправдавшим его ожидания. Сима виделся успешному Филиппу необходимой обузой, которую нужно тащить в свет и ставить на ноги, используя всяческие подпорки.
«Как можно быть таким равнодушным к собственному сыну?» – промелькнула мысль и исчезла, сменившись более практическими размышлениями. Им предстояла долгая дорога, которая требовала небольшой подготовки.
«Пашка, мне нужно сделать тут кое-что, - пробормотал Сима, когда нетерпеливый Евагрин растолкал его, приглашая в путешествие. – отец просил навестить его компаньона, это недолго, мне нужно просто подписать кое-какие бумаги.»
Но прежде чем подготовить необходимые к работе документы, Серафим тщательно собрал с пола пожелтевшие листки и аккуратно сложил в дорожную сумку. Пашка только вздохнул, наблюдая за сборами, и отправился прогревать «любительницу бобров».
«Классная тачка! - резюмировал Серафим, забираясь на пассажирское сиденье, - купил, Пашка? Или тебе ее дали на сдачу?»
Евагрин не стал комментировать чужое имущество и молча запустил мотор.
Глава 32.
Пашка не поверил моим торопливым и неубедительным рассказам о непонятной локации, внезапно оказавшейся среди стен городской квартиры. Впрочем, я не мог его за это винить. Услышь я сам подобную ересь, я, не задумываясь, вызвал бы санитаров, поэтому Пашкина реакция выглядела еще очень гуманно. Евагрин мало рассказывал мне о своей миссии, и в целом, выглядел настороженным и неразговорчивым. На мои настойчивые просьбы притормозить возле офиса, указанного в недлинном списке моего родителя, Евагрин только хмыкал, явно считая лишним погружаться в деловые вопросы такому неадеквату, как я. Однако, пожелание выполнил и дождавшись моего возвращения, даже поинтересовался итогом встречи.
«Послушай, приятель, - важно проговорил я, довольный результатом переговоров, - прекрати видеть во мне идиота. То, что я поделился с тобой увиденным, не дает тебе повод корчить из себя психиатра со стажем. Завязывай, братец, иначе можешь считать, что твоя наблюдательно-воспитательная миссия подошла к концу.»
Пашка, заслушавшись моим обращением к дворянскому собранию, совсем перестал следить за дорогой и не заметил, как прямо из-за угла под колеса забавной тележки с кривыми надписями вдоль бортов, метнулась лохматая тень. Евагрин наступил на тормоз, выругался и вынесся наружу, осматривать место трагедии.
На асфальте в шаге от рыдвана распласталось нечто, укутанное в разноцветные тряпки и лоскуты. Пашка ловко наклонился над потерпевшим и без усилий приподнял измазанную в дорожной грязи нашу давнюю знакомую, мою «супругу» Аленушку, злобно метавшую искры в адрес своих обидчиков.
«Что с вами? Где болит?» – проявил участие Пашка, а мне внезапно подумалось, что сострадательный Еваргин слишком оперативно жмет на тормоза. Аленушка была грязна, растрепана, зла, но совершенно здорова. Во всяком случае, Пашкин экспонат не нанес ей никаких видимых повреждений и даже не задел.
Внезапность встречи не сразу развязала язык моей нетактичной «супруге», и она некоторое время напоминала рыбу, выброшенную на берег. Когда способность извлекать звуки к ней все же вернулась, первое, о чем она сообщила, была весьма надежная информация о том, что мы оба сгнием в тюрьме. В это утверждение мне верилось весьма охотно. За тягостный период своего семейного бытия я успел узнать градус решительности моей недавней второй половины.
«Зафиксируйте сначала степень повреждений, - хмуро пробормотал Евагрин, видимо поймав ту же мысль, - соберите доказательства. Если хотите, приложите к делу записи с моего регистратора, где ясно заметно, что вы вынеслись на тротуар, игнорируя правила и здравый смысл. Но в любом случае, давайте дождемся представителей закона, и я расскажу им, что послужило основанием для вашей предвзятости. Тюрьма нам не грозит, любезная, учитывая ваш боевой задор.»
Евагрин был неплохим профессионалом, умело жонглирующим всякими понятиями и терминами. Во всяком случае, разгневанная Аленушка быстро сообразила, что не стоит дразнить гусей и волочить на белый свет то, что она охотно бы закопала поглубже.
«Негодяи, - прошипела она, - я вам этого так не оставлю. Вы заплатите за все!»
После чего, не дожидаясь встречи с властью, решительно зашагала прочь, даже не прихрамывая.
До самой столицы Пашка сохранял суровое молчание, бросая в мою сторону редкие взгляды. Очевидно, случившееся все же отразилось в его ранимой душе, поскольку сразу же после приезда, Пашка поволок меня в какой-то кабак, развеивать тоску.
«Ты классный парень, Сима, - бормотал он спустя час, наваливаясь на меня тощей тушкой, - правда немного идиот. Не обижайся, приятель, такие люди, как ты…»
Об исторической значимости себе подобных я узнать не успел, поскольку пьяный Евагрин заснул прямо на столе, напрочь проигнорировав приличие и манеры. Из его невнятных бормотаний я понял, что с квартиры на Кутузовском он съехал, а где обитает сейчас, осталось для меня за кадром. Терпеливо прождав до закрытия кабака Пашкиного пробуждения и закономерно не дождавшись, я сгреб на удивление легкого приятеля в охапку и потащил на улицу, прикидывая дальнейшие планы. Планы были просты и очевидны, и через рекордно малое количество времени мой беспокойный родитель встречал на пороге нежданных гостей, требующих кров и ночлег. В отличие от Евагрина, я пил мало и поэтому сумел насладиться гневной папенькиной отповедью о никчемных людях в целом и бесцельном своем существовании в частности. Сложив Пашку в гостиной, я еще некоторое время послушал матушкины причитания, подкрепленные суровыми папенькиными инсинуациями и веселым Пашкиным храпом, доносившимся из гостиной. После чего тоже отправился спать.
На утро папа решил продолжить образовательно-воспитательные беседы, а я никак не мог отвязаться от мысли о весьма комфортном житие двух снобов, счастливо рассуждавших об идеальных отношениях и искренно негодующих моим «отвратительным» поведением, отсутствием деловой хватки, несгибаемости духа, твердости убеждений и прочих других качеств, мне не присущих.
«Вот любопытно, - думал я, привычно отключая звук, - какую степень отвратительности эти чинуши присвоили бы своему второму сыну, если бы дали себе труд поинтересоваться его жизнью?»
Почему-то возникшая мысль нивелировала все возможное уважение и сыновнюю любовь, о которой я сейчас имел весьма смутное представление. Слив желчь, папенька принялся расспрашивать меня о продуктивности моей поездки к его партнерам, компаньонам и прочим важным людям. Мне нечем было порадовать родителя, кроме единственного подписанного соглашения.
«Прости, папа, я снова не оправдал твоих ожиданий,» - немного неискренне вздохнул я и собрался прервать аудиенцию, когда внезапно в наш диалог вклинился сидевший молча адвокат Павел.
«Мне очень неловко прерывать вашу беседу, - напевно затянул он, не обращая внимания на скривившуюся физиономию Филиппа Степановича. - к тому же я здесь человек новый, однако я считаю, что не стоит столь критически оценивать людей, не соответствующих вашему о них представлению. Уверен, что найдутся люди, которые смогут по достоинству оценить скромность нрава и мягкость характера тех, кого вы считаете третьим сортом, простите мою резкость. Оставьте в покое Серафима, он такой, какой есть, другим ему не стать. Отыщите в нем те качества, которые ему присущи и оцените их.»
Я был уверен, что Павел Викторович своей ремаркой распахнул ворота для новой дискуссии, с дракой и поножовщиной, однако мой надменный родитель только усмехнулся в ответ на справедливые речи и сделал вид, что не слышал их вовсе, оставаясь при своем мнении.
«Отправляйся к себе,» - заявил мне папа, поднялся, давая понять, что диалог закрыт, и покинул чат.
«Сима, почему ты никогда не прислушиваешься к его мудрым словам? – огорченно протянула матушка, очевидно взявшая себе в привычку всегда подпевать отцу, - почему ты не хочешь стать немного позубастее? Научись хотя бы отвечать на колкости, не привлекая к этому своих приятелей.»
«Вероятно, потому, что я давно покинул пеленки и научился жить так, как живу и нет смысла впустую сотрясать воздух,» - хотелось ответить мне, но я привычно промолчал, не желая раздувать конфликт. Люди, которых я должен был назвать своими родителями, были мне чужими, мне были безразличны их оценочные суждения, я жил, как хотел, не прислушиваясь к словам посторонних. Я коротко кивнул на матушкины слова и поднялся, отправляясь в комнату, считавшуюся моей. Я не удивился бы, если бы она до сих пор носила название детской. Пашка пообещал звонить мне и, оставив свой новый адрес, тоже раскланялся.
Когда Евагрин упоминал о богатстве, значимости и всяких прочих достижениях моего родителя, я и представить не мог, насколько он был далек от истины. Квартира, где жили мои родители, и где когда-то, очевидно, жил я, представляла собой сказочный дворец, до краев напичканный дорогущими приспособлениями, являвшимися показателем достатка. Немудрено, что незабвенный Филипп Степанович так ревностно трепещет над понятиями «карьера», «финансовое благополучие» и «деловые перспективы».
Осторожно присев на широкую кровать, я выудил из дорожной сумки знакомые записи и снова уткнулся в их неровные строчки. «Очевидно между теми надписями, что теперь украшали стены моей Питерской халупы и моим перемещением на выгоревшую под солнцем степь существует прямая связь», - подумал я и достал из недр огромного письменного стола чистый печатный лист.
Глава 33.
1936 год.
«Настасья! – раздался из хаты звонкий голос - а ну, быстро за водой! Сколько можно повторять, лодырница! А опосля в горнице подметешь, ишь, скоро женихи сватать заявятся, а она и делать- то толком ничего не может. Эх, ты, фефела!»
Получив такое лестное напутствие Настя нехотя поднялась с нагретого солнцем крыльца и побрела в сени за бадьей.
Весь последний месяц подобные реплики часто слышались от смешливой матери и, временами, от молчаливого немногословного отца. Причиной тому стал визит какой-то дальней родни, среди которой оказался нескладный толстый парень, представленный Ефимом. Ему невероятно шло это мягкое имя, отражавшее рыхлость и сговорчивость его обладателя. Настасье он напоминал теленка, которого на веревке выводят на луг. Дальняя родня, погостив для приличия пару дней, сговорилась с Настиными родителями, и к осени ожидались те самые сваты, о которых теперь часто упоминалось во всех разговорах. Настеньке был безразличен выбор родственников. В их селе так было принято и никто никогда не возражал против раз и навсегда установленных правил. Ее старшие подружки точно так же обзаводились семьями, рожали младенцев и вели хозяйство, никогда не жалуясь на судьбу. Такое размытое и абстрактное понятие, как любовь, изредка появлялось в долгих тягучих песнях и представлялось Настасье чем-то вроде наказания за не вовремя сделанную работу. Некоторым ее подружкам доставались в пару веселые бойкие парни, которые, впрочем, очень скоро превращались в угрюмых степенных мужиков, замотанных тяжким трудом. Село, в котором жила Настасья, считалось зажиточным, богатым, несмотря на жесткие поборы нового председателя и продовольственные нормы. Да и девчонки в селе жили красивые, поэтому в женихах никогда не было недостатка.
Настасья, желая угодить матери и доказать отцу свою небывалую хозяйственность, подхватила вторую бадью и резво побежала на берег. Там, возле воды она на минуту присела на гладкий сырой валун и задумалась о грядущем. Насмотревшись на подружек, Настя не слишком стремилась менять свой социальный статус, но к ее желаниям прислушиваться было тоже не принято, и тяжко вздохнув, она принялась за работу. Ловко зачерпнув бадьей зеленоватую воду, Настя выпрямилась и невольно вскрикнула, заметив в стороне непонятно откуда взявшегося незнакомца. В их селе все друг друга знали почти с пеленок, и появление высокого красивого молодого парня уж никак не могло бы остаться незамеченным. Тот, не обращая внимания на Настасью, растерянно рассматривал высокий склон, поросший высохшей травой, и его лицо отражало многие эмоции. Настенька была не сильна в психологических тонкостях, да и в целом, грамоте была не обучена, но сообразила, что незнакомец чем-то напуган и озадачен.
Он не был похож на тех проходимцев, что время от времени появлялись в селе под видом каких-нибудь агитаторов-просветителей и беззастенчиво обносили дворы, воруя нехитрую утварь. Просветители тоже были здесь частыми гостями, нагружая замотанных трудовыми буднями селян новыми веяниями современной жизни. Ни тех, ни других в селе не жаловали, по причине их крайней навязчивости и бесполезности. Молодой не был похож ни на тех, ни на других, и выглядел очень необычно. Настасье хотелось заговорить с парнем, однако, ее природная бойкость и веселость неожиданно растворились в ярких синих глазах незнакомца. Насте еще не приходилось видеть таких красавцев. Все ее идеалы прекрасного ограничивались нескладными крепкими парнями, стриженными в кружок, а верхом изысканности манер считалось у кавалеров наличие носового платка.
«Как называется это место, милая?» – донесся до Настеньки негромкий вежливый голос. От неожиданности девушка выронила огромную бадью, которую все это время держала в руках. Емкость с глухим плеском стукнулась о землю и перевернулась, окатывая водой ноги незнакомца.
«Ох! – наконец-то отмерла Настасья, - простите великодушно, вот уж я неловкая! А место наше Заречьем кличут. Село это.»
И не зная, что еще прибавить к сказанному, Настя смущенно примолкла. Парень тоже не спешил к разговорам и внимательно рассматривал селянку. Настенька считалась красавицей, обладая пышными крепенькими формами и румяной щекастой физиономией. С ней частенько заигрывали местные парни, грубовато толкая при встрече и долго после этого извиняясь. Это был один из способов межличностного взаимодействия и устраивал всех. Парень, увиденный Настенькой на берегу, ничего такого не делал, он просто смотрел на ее внезапно раскрасневшееся лицо и молчал, вызывая непонятное смятение.
«Ну так я пойду? – пробормотала селянка, в замешательстве подхватывая ведра и пятясь назад, - прощевайте, мне недосуг тут с вами, дела ждут.»
С этими словами Настенька опрометью бросилась по склону, напрочь забывая про эти самые дела. Парень проводил ее пустым взглядом и навсегда растворился в вечерних сумерках. До самой темноты Настенька перебирала в голове все возможные варианты, объясняющие появление красавца, но ни один из них не казался ей правдоподобным. Придя к выводу завтра расспросить о новеньком у знакомых, Настенька потушила свечку и улеглась на широкую лавку, застеленную лоскутным цветастым одеялом.
Во сне она гуляла под ручку с молодым незнакомцем по шумным городским улицам, разукрашенным разноцветными огнями и вывесками, и о чем-то доверительно рассказывала, не отводя глаз от милого лица. Во сне окружающие пейзажи казались ей привычными и много вопросов не вызывали, однако после пробуждения Настеньку охватил почти мистический страх. Ничего из увиденного во сне не было знакомо обычной сельской девушке, с рождения не покидавшей пределы Заречья. Она вспоминала яркие блестящие автомобили, бесшумно проносившиеся по широким гладким дорогам, светящиеся картины, то тут, то там украшающие яркие улицы, и ее бросало в дрожь.
«Как будто сказка приснилась,» - пробормотала она вполголоса и украдкой перекрестилась.
Настасью ждал долгий трудовой день, бескрайнее поле, мешки обмолоченного зерна и тяжелые обязанности, ставшие частью ее почти взрослой жизни. Улучив минуту, Настя рванула к берегу, желая проверить, не вернулся ли таинственный незнакомец. Теперь она была настроена решительно и пообещала себе выяснить хотя бы его имя, однако оказавшись у самой воды, была вынуждена поменять свои планы. Берег был пуст, никаких незнакомых красавцев поблизости не нашлось, зато обнаружилась скандальная бабка Тараториха, прозванная так местными за невоздержанный свой язык и склочный нрав.
«Чегой-то Настасья, от работы бегаешь? – тут же обозначилась бабка, - все наши на полях давно, а ты чегось прохлаждаешься? А ну как не запишут тебе трудни, останешься без довольствия!»
Голос Тараторихи звучал почти ласково, но Настасью не обманул. Уж если склочная ведьма всунула куда свой нос, оттуда добра не жди. Настасья, ополоснув прохладной водой раскрасневшееся от быстрого бега лицо, вежливо поклонилась старухе и метнулась обратно, зарабатывать ненавистные «трудни». События, развернувшиеся следом, на время вытеснили чарующий образ незнакомца. Третью неделю погода радовала нестерпимым пеклом, заставляющим селян с особым вниманием придерживаться правил пожарной безопасности. Но, как и везде, в правилах присутствуют исключения. В этот раз автором досадного просчета оказался не в меру деятельный пролетарий, участник революционных сражений и беспробудный пьяница со смешным прозвищем Жмых. В это утро он, стремясь к трудовым свершениям, опрокинул зажженную керосинку, разом избавив себя от нудных повседневных обязанностей собирать скошенное сено. На помощь неловкому обывателю бросились все соседи и случайные свидетели, но их заполошные метания только осложнили дело, и к обеду от приземистой Жмыховой хатенки остались дымящиеся головешки. Настасья, припозднившаяся из-за личных переживаний, оказалась как раз в эпицентре событий и вместе со всеми заливала полыхающую избу. Когда беда была устранена, а самые разговорчивые и деятельные селяне разбрелись по своим делам, в гудящую Настину голову снова просочился пленительный образ, и она, присев прямо на обгоревшее бревно, тяжко вздохнула. На все ее наводящие вопросы о новых жителях Заречья, звучали только невнятные расплывчатые ответы и ясной картины не давали.
Целую неделю взволнованная барышня наведывалась на крутой бережок в надежде вновь встретить предмет своих размышлений, однако повезло ей только на десятый день.
Ранним утром Настасья, махнув упитанной ручкой на пустые страдания, подхватила пару ведер и отправилась исполнять строгие мамкины наказы.
«Доброе утро, - расслышала она, едва опустив в воду первое ведро, - простите мое любопытство, не скажете, какой нынче год?»
В шаге от нее стоял все тот же незнакомец, при свете дня показавшийся неизбалованной Настеньке ослепительным и неповторимым.
Его странный вопрос не вызвал у безграмотной Насти недоумения. В Заречье считалось нормой не разбираться в ученой грамоте, а знание более точных наук приветствовалось не слишком, поэтому барышня, обрадовавшись возможности завязать диалог, охотно отозвалась:
«Нынче одна тысяча девятьсот тридцать шестой.»
Парень как-то странно посмотрел на раскрасневшуюся собеседницу и уточнил:
«Заречье?»
Весь вид незнакомца в сочетании с его вопросами у более наблюдательного человека мог бы вызвать настороженность и недоумение, поскольку одет незнакомец был в узкие синие штаны, явно заграничного производства, на ногах имел странного вида белые башмаки, а его холеная рожа наводила на мысль о шпионах и международных преступниках. Тем более, что загадочный парень никак не желал покидать крутой берег, продолжая прятаться и вести в высшей мере непонятные разговоры. Однако наблюдательности Настасья была лишена, а в настороженном поведении видела скромный нрав и покладистый характер.
«Заречье, Заречье! – звонко захохотала она, находя в интересе невероятно смешные стороны, - а вы кто ж будете-то?»
«А Белогорье, выходит, не здесь?» – не отвечая, вновь поинтересовался парень, и в пустую Настину голову забрела мысль, что возможно, парень просто заблудился, а в Белогорье идет к подружке. Это простое объяснение погасило Настин азарт и вызвало на румяную физиономию недовольную гримаску.
«Белогорье за десять верст отсюда,» - без особого энтузиазма пробормотала Настя и, подхватив ведра, побрела обратно. Уже возле калитки ее осенило новым пониманием, насколько она была неправа в быстрых своих выводах. Странный человек мог, действительно, оказаться шпионом, заграничным преступником, иначе, для чего ему нужно целых десять дней скрываться от людских глаз? Те самые просветители, что время от времени забредали к ним в Заречье, упоминали о подобных скользких личностях и их коварных планах, вдруг вспомнилось Насте, и от нового понимания барышня вздрогнула.
«Нужно будет сказать председателю, - решила она окончательно, гася в душе зарождающуюся романтику, - и чем раньше, тем лучше!»
Оставив на крыльце тяжелые ведра, Настя поправила косынку и глубоко вздохнув, направилась в правление.
Новое руководство размещалось в обычной избе, отнятой у одинокого мужика, похоронившего все свое семейство. По мудрому и справедливому решению сельсовета, такой просторный дом был совершенно не к чему невезучему одиночке, и не успевшего оправиться от обвалившихся несчастий селянина отправили доживать век в маленький покосившийся дом на окраине села. Настасья постояла немного у затоптанного крыльца пару минут, снова глубоко вздохнула и шагнула в полумрак сеней.
«Тебе чего? – отозвался сурового вида человек, сидящий за широким дубовым столом. - по какому вопросу?»
Настасья мучительно покраснела, и перед ее глазами вновь возник образ тихого и растерянного парня, с мягким доброжелательным голосом и вежливыми манерами. По дороге барышня несколько раз отрепетировала вступительно-обличительную речь, звучащую в ее мысленном исполнении убедительно и правильно. Однако сейчас, стоя перед грозным руководством, ее энтузиазм угас и оставил только неясное сожаление о задуманном.
«Я хотела попросить разнарядку на поля для уборки сена,» - неожиданно для себя озвучила Настя и легко выдохнула. Председатель с одобрением кивнул и что-то черкнул на клочке бумажки и протянул активистке.
«Дело говоришь, - усмехнулся он, - Жмых этот совсем от рук отбился, а время идет, скоро дожди начнутся, не сбережем сено, зимой останемся без молока. Верно мыслишь, Настасья!»
Барышня машинально забрала разнарядку и медленно побрела прочь, гася набегающие сомнения.
Председатель не зря считался в Заречье самым образованным мужиком среди местного населения. В свое время он отучился на курсах рабочей молодежи и был хорошо подкован в вопросах внешней и внутренней политики. Для удобства управления огромным хозяйством, ответственный властитель обзавелся штатом агентов или по-простому, стукачами, освещавшими обстановку в селе и настроения селян. Одним из таких осведомителей считалась бабка Тараториха, ежедневно таскающая сведения суровому руководству. Всю последнюю неделю вздорная бабка не уставала намекать про нездоровый интерес молодой девки к отсутствующим новеньким, якобы появившимся в Заречье.
«Отродясь тут никого не появлялось пришлых, а глупая девка все уши прожужжала, - тарахтела бабка, воровато оглядываясь на дверь, - неспроста это, помяни мое слово! Вот тебе истинный крест, неспроста!»
Атеистичный председатель выгнал бабку, запретив ей даже думать о мракобесии, а сам вызвал к себе заместителя и приказал усилить охрану и наблюдение.
«Всех подозрительных личностей, новеньких, пришлых, всех, словить и доставить мне, смотреть в оба! Да за Настасьей приглядывайте.» - озвучил пожелание председатель и вернулся к разложенным на столе бумагам.
Глава 34.
Вопрос с моим карьерным продвижением все еще оставался открытым. Питерская командировка не принесла тех результатов, на которые, очевидно, рассчитывал мой деловой отец. Его компаньоны продолжали выдерживать паузу, на контакты шли неохотно, чем невероятно злили и без того обозленного господина Мажникова. На мои предложения лично повидаться с возможными партнерами по бизнесу, отец реагировал длинными ремарками, посвященными моей совершенной бесполезности в текущем вопросе. Для их озвучивания он подбирал самые нецензурные слова и речевые обороты. Я вынуждено терпел его выступления и его общество в целом, поскольку идти мне было некуда, а жить не на что. В чем-то мой несдержанный родитель был прав, пользы от меня, действительно, было немного. На третий день своего никчемного сидения в шикарной родительской квартире я набрал Пашке и попросил свести меня с гениальным архивариусом, специализирующимся в психиатрии.
Евагрин сработал оперативно, и уже на следующий день я торчал в знакомом кабинете, отвечая на всякие каверзные вопросы господина врачевателя. За два наших свидания он так и не представился, предпочитая сохранять интригу.
Закончив опрос, любезный архивариус предложил мне расслабленно сесть в глубокое кожаное кресло и закрыть глаза. Учитывая специфику заведения, а также весьма устрашающий интерьер кабинета, расслабился я не слишком, но послушно зажмурился, готовясь к чудесам.
«Как только почувствуете головокружение, - донесся до меня негромкий голос моего целителя, - дайте мне знак»
После чего принялся водить над моей головой чем-то невесомым, создающим легкое дуновение. Обычно головокружения настигали меня в самые неподходящие моменты, однако прямо сейчас мои мозги оставались кристально свежими, и никаких отклонений не демонстрировали. Утомившись махать руками, господин следователь-архивариус предложил мне лечь на спину. В кабинете не было ничего, что позволило бы мне выполнить предписание, не вызвав вопросов случайных посетителей. Тогда, не желающий сдавать позиции доктор широко махнул рукой на свой письменный стол и запер на ключ кабинет.
«В достижении цели хороши все средства, вы согласны? – улыбнулся он и предложил мне располагаться прямо на столе. – я прибегну к методике, которая довольна опасна с точки зрения официальной медицины, но по моим многократным наблюдениям, она весьма эффективна в случаях, подобных вашему.»
Я подумал, что хуже, чем есть сейчас, вряд ли будет, и послушно распластался на неудобном столе. В этот раз голова закружилась без посторонних воздействий, но я благоразумно промолчал, с интересом ожидая продолжения представления.
Мой доктор набросил мне на лицо какую-то тряпку и забормотал нечто в высшей степени непонятное. В моем воображении тут же возникло полуголое языческое племя с острова Маврикий, плотным кольцом окружившее пылающий очаг с подвешенным над ним каким-то европейцем. Картинка меня от души позабавила, но вызвала опасения в чрезмерной результативности опасной методики.
«Что вы видите? – подтверждая мои слова, поинтересовался следователь, - опишите все, что возникло сейчас перед вами»
Я старательно передал видение, и моему взору моментально предстал потолок кабинета в результате сорванной с рожи тряпки.
«Не работает, - с явным сожалением пробормотал архивариус, присаживаясь в кресло, - что же с вами приключилось?»
Этого я сказать не мог. Томография, сделанная по настоянию моего адвоката Павла сразу после нашего возвращение к цивилизации, отклонений не выявила, анализы, сделанные сразу же после этого, хором подтвердили мое стопроцентное здоровье. Архивариус протянул мне руку, помогая подняться и посоветовал резкую эмоциональную встряску. На мой дилетантский взгляд, эмоциональных встрясок за последние полгода мне было вполне достаточно, но я снова промолчал. То, что я знал, я черпал большей частью из собственных наблюдений и тех обрывков, что периодически возникали в голове. Мои самые главные знания, полученные в результате семилетнего обучения медицине, растаяли безвозвратно, и эти факты беспокоили меня больше всего.
В коридоре меня дожидался мой верный Евагрин, по моей кислой роже мигом догадавшийся о результатах опытов.
«Ну, скажи мне максимальную дозу инфильтрационной анестезии? – усмехаясь попросил Пашка, протягивая для чего-то мне руку, - ну или на худой конец, формулу спирта»
«Скажи мне лучше, где мне перекантоваться, пока господин Мажников не уладит дела с открытием клиники? – пробормотал я, отчаянно не желая видеть трагическую рожу своего родителя. – в качестве вспомогательной терапии архивариус предложил стресс, эмоциональный коллапс и тому подобный драматизм. Очевидно, он не так хорошо знаком с Филиппом Степановичем. Эти способы не работают, Пашка. Я проверял»
Евагрин весело заржал и предложил мне перекантоваться в его съемной квартире, поскольку, начиная с завтрашнего дня, он впрягается в новое дело и скорей всего дома будет появляться только после полуночи. Вариант был вполне приемлем, и я согласился, с условием позже оплатить ему аренду.
На моей банковской карте сохранилось немного средств, позволяющих мне не напрягать Евагрина с лишними расходами, и, успокоив свою совесть, я проводил вечера, дни и ночи за изучением старых манускриптов, найденных в подвалах церкви. Однажды в мою пустую голову пришло смутное понимание о некой закономерности тех бесконечных соединений из знаков и цифр, которое гласило о четкой взаимосвязи количества рядов и длине строк выбранных сочетаний. Чем длиннее строка, чем дальше во времени оказываюсь я, при условии исчезновения стен, разумеется. Чем больше количество рядов, тем дальше от исходной точки перебрасывает меня загадочный алгоритм. Мои наблюдения выглядели сырыми, требовали проверки и уточнений. Однако, помня о категоричных наставлениях Евагрина о полном запрете магии и всяких тому подобных развлечений, мне приходилось верить себе на слово. У меня сохранился тот вариант, после составления которого я оказался в жаркой степи под палящем солнцем. Этот факт никак не мог покинуть мои мозги, доводя их до кипения. Однажды, дождавшись пока Пашка умотает на очередное слушание, я достал листок и аккуратно скопировал полученную формулу, тщательно следя за правильностью написания. Теперь размытые очертания стен не вызывали у меня ужаса и непонимания, скорее наоборот, когда по завершению длинного ряда стены Пашкиной двушки не потеряли свою целостность, меня охватила досада. Я переписал ряд еще раз, потом еще, пока до меня наконец, не дошло, что в данном эксперименте учитывается все, включая основу, на которую помещен алгоритм. Мысленно извинившись перед приятелем, я выбрал самое неприметное место в квартире и нацарапал три ряда знаков прямо на стене, не до конца веря в справедливость собственных выводов. В этот раз серые оштукатуренные стены послушно растворились, открывая мне дорогу в неведомое. Вместо широкой полуденной степи передо мной раскинулось водное пространство, с небольшой полоской белой каменистой земли, позволяющей мне довести до конца весьма опасное мероприятие. Я смело шагнул вперед, даже приблизительно не представляя, где я окажусь на этот раз. Я надеялся, что мои перемещения останутся незамеченными, учитывая заброшенность открывшегося ландшафта. Однако я ошибся. В шаге от себя я заметил молодую девушку, упитанную и румяную, наряженную в серую мешковатую юбку и цветастую кофту. От неожиданности встречи я не сразу подобрал подходящие случаю фразы, и вероятно, немало изумил своим появлением барышню. Та, действительно не ожидала моего визита и резво окатила меня тепловатой водой из огромного деревянного ведра. В качестве извинений она объявила мне, что вокруг меня простирается село Заречье, после чего растворилась в вечерних сумерках. Из состояния анабиоза меня вывел негромкий хлопок, раздавшийся сразу со всех сторон, и я вновь увидел знакомые стены Пашкиной квартиры. Кроме стен я увидел Пашку, невероятно злого и взволнованного.
«Какого черта, Сима? – прошипел он, явно напуганный моим появлением, - Что за игры ты тут устраиваешь? Что за идиотская привычка появляться из ниоткуда? Я предупреждал тебя, и скажу еще раз. Если тебе так необходимо валять дурака, ты можешь делать это где угодно, кроме моей квартиры, запомнил?!»»
Внезапность встречи не позволила мне доходчиво объяснить неизвестно откуда взявшемуся Евагрину, что мое дуракаваляние имеет почти научное объяснение, сформулировать которое я пока не берусь. А еще мне бы хотелось знать, какого черта он появился так не вовремя?
Пашка на секунду заткнулся и с видимым интересом оглядел меня с ног до головы, после чего негромко хмыкнул.
«Я задержался всего на пару часов, - со значением протянул он, - мой клиент оказался немного занят, чтобы явиться на встречу в назначенный час. Но если это тебя успокоит, все эти часы я думал только о тебе, дорогой!»
Кривляясь, издевательски закончил он, а я непонимающе уставился за окно. Я отправлялся в свое так называемое путешествие ранним утром, я помнил это очень отчетливо и мог бы в том поклясться на чековой книжке, если бы она у меня была. Сейчас же за окном висели поздние сумерки, грозящие превратиться в ночную мглу. В этом я тоже убедился только что. Выходит, я потратил на трехсекундное стояние у воды в прошлом целый день? Что было бы, если бы я решил прогуляться по Заречью и пообщаться с местными? Сколько бы времени в моем настоящем я потратил бы на это мероприятие? От осознания своих непродуманных шагов меня бросило в жар, и я даже не слишком отреагировал на Пашкины кривляния.
«Что с тобой, Серафим? – уже серьезно проговорил Пашка, и я расслышал в его голосе беспокойство. – что за фокусы ты вытворяешь? Где ты прячешься, а главное, для чего? Почему я вернулся в пустую квартиру, где не было и намека на твое присутствие, а спустя пару часов ты вдруг материализуешься прямо у меня под носом? И если ты снова начнешь мне рассказывать про прозрачные стены, я тебе не поверю.»
Пашка вызывающе развернулся и отправился на кухню готовить себе ужин. Я некоторое время топтался на месте, пытаясь собраться с мыслями и наконец пробормотал:
«Время нелинейно и многослойно, и, кажется, я нашел способ путешествовать в прошлое»
Глава 35.
Евагрин увлекался мистикой в период ранней юности, тогда ему казалось невероятно крутым пугать девчонок страшными рассказами с визуализацией. Их дворовая компания частенько собиралась на чердаке какого-нибудь новостроя и с упоением пересказывала истории, привезенные из детских оздоровительных лагерей. Девчонки весьма искренне визжали и тесно прижимались к Пашке в поисках поддержки и участия. Со временем Евагрин научился более эффективным способам налаживать межличностные контакты и о мистических увлечениях теперь вспоминал со снисходительной усмешкой. Симины рассказы про покорения временных слоев Пашка воспринял как очередное проявление дурости и только тяжко вздохнул, не имея других вариантов.
Новое дело, сказочным образом подвернувшееся Пашке, отнимало все свободное время и не оставляло сил на поддержание дружеских бесед с невольным постояльцем. Евагрин даже не всегда мог сказать, дома ли его нестабильный друг, занятый собственными заботами. Вернувшись как-то с очередного слушания, Пашка решил все же продемонстрировать чудеса гостеприимства и окликнул Серафима, надеясь завести с ним диалоги. Ответом ему послужила глухая тишина. Пашка мельком бросил взгляд на часы и рысью пробежался по углам, отыскивая постояльца. Симы не было. Господин Мажников-младший был отчаянным домоседом и рассчитывать на его затянувшиеся полуночные прогулки не приходилось совершенно. Евагрин набрал Симин номер, послушал бодрую трель, прозвучавшую с кухни и почувствовал, как где-то глубоко внутри шевельнулось оправданное беспокойство. Симины вещи, телефон, даже бесценные истлевшие бумажки, исписанные ровными цифрами, были на месте, самого же их хозяина видно не было, и это вызывало много вопросов.
«Снова принялся за свои игрушки?» – неразборчиво пробормотал Пашка и присел на диван, ожидая развитие событий. События развиваться не торопились, а нарастающая тревога вновь погнала Евагрина на осмотр территории. В его съемной двухкомнатной клетушке, по невероятной задумке архитекторов, предполагалось наличие третьей комнаты, на усмотрение хозяев способной исполнить роль кладовки, по причине малой площади. Комнатушка стояла пустой, лишенная мебели и практического применения. Евагрин осмотрел ее полутемные углы и негромко выругался, заметив на самой дальней, темной и глухой стене ровные ряды тех самых цифр, что целыми днями изучал Серафим. Пашка к этим занятиям относился крайне снисходительно, считая их баловством. Но вот испорченные стены чужого жилища баловством уже не являлись. Пашка, подсвечивая себе телефоном, увидел витиевато расписанные комбинации, состоящие из знаков и закорючек, в точности повторяющих записи на обоях Питерской Симиной хаты.
Вся стена до самого пола пестрела невнятными символами и вызывала лютое раздражение. У Пашки росла малолетняя племянница, одно время изводящая мать подобными наскальными росписями. Сейчас девочка готовится к школе и ничего похожего больше себе не позволяет, в отличие от великовозрастного остолопа, не находящего себе достойного применения.
До рассвета Евагрин просидел в гостиной, прислушиваясь к посторонним звукам. Когда в окна втиснулись лучи нового дня, он решительно поднялся и вновь отправился к Филиппу Степановичу.
Филипп Степанович принял раннего гостя весьма корректно, и даже некоторое время вежливо поддерживал ничего не значащую беседу, пока, наконец, его терпение не иссякло.
«Все же, позвольте поинтересоваться, что привело вас ко мне в столь ранний час?» – не выдержал он протокольных расшаркиваний.
Евагрин, не желая сдавать Серафима грозному родителю, для начала решил самостоятельно убедиться в его отсутствии на территории отчего дома. Адвокат вяло тянул пустые диалоги, настороженно прислушиваясь к внешним звукам, и от проницательного доктора не укрылись столь прозрачные Пашкины задумки.
«Если вы снова рассчитываете узнать что-нибудь о Серафиме, - сухо проговорил он, - не трудитесь. Будем считать, что вы развлекли меня пустопорожними сплетнями просто от нечего делать, поскольку удовлетворить ваш истинный интерес я не смогу. Серафима здесь нет, и я очень сомневаюсь, что когда-нибудь снова буду готов его увидеть. Мне не нужны сотрудники, так легкомысленно относящиеся к своим обязанностям, так ему и передайте при случае. Сима очень изменился, готов с этим согласиться. И эти перемены не идут ему на пользу, однако не в моих правилах вмешиваться в его жизнь, уважаемый Павел Викторович. Разрешите расстаться с вами на этом!»
Господин Мажников проводил Пашку до порога и решительно захлопнул за ним дверь, не давая шансов на дополнительные вопросы. Пашка только хлопал глазами, осмысливая полученные данные. Ему на память приходили эпизоды собственного детства, когда вечно пьяный родитель брался за его воспитание. Результатами педагогических порывов становились Пашкины ночевки за гаражами, в ожидании момента, когда суровый воспитатель проспится и обретет человеческий облик. Скитаясь по улицам, маленький Пашка представлял себе, что однажды наступит день, когда его отец займет высокую должность и станет уважаемым человеком. Пашке казалось, что в семьях, подобных семье Мажниковых, не бывает по-настоящему серьезных проблем. С этим убеждением Евагрин жил ровно до момента, пока на его пути не возник негодяй Степан Бондарев. Тогда уверенность в постулатах пошатнулась, а спустя полгода растаяла как белый дым.
Три дня Пашка безрезультатно шарился по подвалам и чердакам, отыскивая Симу. В его растревоженную голову лезли разные мысли, самыми частыми из которых становились убеждения в мстительности Аленушки, так не вовремя рухнувшей под колеса его арендованной тележки. На четвертый день на пороге его адвокатской конторы показалась бледная тень отца Серафима. Филипп Степанович держался молодцом и изо всех сил делал вид, что просто заглянул на огонек, прогуливаясь неподалеку. Однако наблюдательного Евагрина не смогли обмануть темные тени под опухшими синими глазами и глубокая складка у рта, выдававшие бессонные ночи и вполне искренние тревоги.
«Я не отниму у вас много времени, - скороговоркой пробормотал нежданный гость, будто и в самом деле не желал задерживать Евагрина дольше, чем требовали обстоятельства. – скажите, Сима не объявлялся? Может, он звонил вам, или вы знаете, где он сейчас?»
От высокомерной надменности господина Мажникова не осталось и следа, а негромкий голос дрожал и срывался. Пашке нечем было порадовать Филиппа Степановича, а внезапное появление последнего вносило в добрую Пашкину душу небывалое смятение, усиливая тревоги.
«Бог наказывает меня, - после довольно продолжительной паузы вновь заговорил гость, - когда-то очень давно я совершил ошибку, в которой раскаиваюсь ежечасно. Это не отпускает меня больше тридцати лет и вряд ли когда-нибудь даст свободно вздохнуть. Вы адвокат, Паша, так вот, скажите мне, как адвокат, стали бы вы защищать человека, заранее зная, что он негодяй? Наверняка, стали бы, это ваша работа и способ существования. Я не виню вас. Я несколько раз пытался выступить в этой роли, ревностно отыскивая себе оправдания. Те жалкие крохи, что находились в мою защиту, не могли убедить меня в правильности моего давнего выбора.»
Филипп замолчал, бессмысленно уставясь перед собой, а Евагрину захотелось дать этому человеку увесистого пинка и прогнать из конторы. Если господин Мажников решил выжать из Пашки скупую мужскую слезу, растрогав его щемящей историей, то он круто ошибся в аудитории. На своем адвокатском веку Евагрин слышал и не такие откровения, но профессиональная этика заставляла выслушивать стенания негодяев и даже строить линии их защиты.
«Мой сын теряет рассудок, - тем временем продолжил Филипп Степанович свою исповедь, - я говорил вам, что он изменился, и перемены эти не в лучшую сторону. Я врач, Паша, и хорошо заметил, чем вызваны эти изменения. Отыщите мне Симу, ему нужна помощь, я прошу вас, сделайте это для него. Я заплачу вам, если хотите, я могу посодействовать вашему продвижению, в моих силах помочь вам тоже. Я не забуду вам этого.»
Филипп Степанович еще долго бормотал на тему оплаты, пока Евагрина не скрутило лютое отвращение.
«Убирайтесь, - холодно прошипел он, поднимаясь из-за конторки, - если я отыщу Симу, я сделаю это совершенно бесплатно. Я наберу вам, если что-нибудь узнаю о нем. А сейчас, уходите, мне нужно работать.»
Мажников произвел на Евагрина весьма размытое впечатление. С одной стороны, он правдоподобно разыграл образ обеспокоенного отца, но финал оказался смазанным. Филипп все на свете мерял деньгами, не стал стесняться и в этот раз, оценивая благополучие своего сына в денежном эквиваленте. Пашка поперекладывал с места на место раскиданные по столу документы и на всякий случай набрал Серафиму. Несмотря на свой расчетливый прагматичный нрав, Пашка был весьма впечатлительным мужиком. Трогательные откровения господина доктора насторожили его и спустя час Пашка входил в пустую съемную клетушку без признаков присутствия посторонних. Побродив по пустым комнатам, Евагрин принял самое очевидное решение и отправился к старинному приятелю, владельцу «любительницы бобров».
Дорога до Белогорья заняла у Евагрина остаток светового дня и в полупустую деревушку сморщенная тележка привезла его с первыми ночными сумерками. Устраивать поиски в подобных условиях означало впустую потратить силы, однако для очистки совести Пашка побродил по знакомым улицам, прислушиваясь к тишине. Осенние дожди внесли некоторые коррективы в местный ландшафт, и теперь вместо узкой пыльной дороги Еваргин мог насладиться непролазным месивом, пересекающим Белогорье пополам. Кое-как добравшись до саманного домика, Пашка убедился в полной его заброшенности и горестно вздохнул. Каким бы идиотом не казался преподобный Сима, вряд ли он потащится в такую грязь для своих научных исканий, мелькнула быстрая мысль, но, чтобы до конца убедиться в справедливости выводов, Евагрин дополз до деревянной церкви и заглянул в разбитое окошко. Открывшаяся картина если не рождала мистического ужаса, то смело нагоняла жути. По сырым стенам тянулись длинные тени, а порывы ветра трепали по прогнившему полу обрывки хлама, создавая иллюзию присутствия. Церковь выглядела необитаемой и таковой являлась, как выяснил Пашка, обходя ее мрачную территорию и сшибая ноги о наваленные гнилые доски.
Конечно, оставались еще овраги, подвал библиотеки, десяток заброшенных домов, где мог отыскаться неугомонный Серафим, если бы ему пришла нужда навестить Белогорье. Евагрин, чувствуя себя полным идиотом, выбрался наружу и с сожалением оглядел разорванные джинсы.
«Идиот,» - отчетливо произнес он и направился к оставленной у дороги машине. Проходя мимо единственного обитаемого домика, Пашка немного притормозил, посмотрел на тускло освещенное окошко и решительно повернул к калитке.
«Пашенька! – прозвучало в кромешной темноте в ответ на его уверенный стук, - какими судьбами, мой дорогой! Проходите, располагайтесь!»
Дорофея, никак не ожидавшая ночных визитеров в целом и Евагрина в частности, знакомо засуетилась, усаживая гостя на привычный сундук и поминутно всплескивая руками.
«Что привело вас в эту глушь? – наконец поинтересовалась она, заставив свободное пространство сундука нехитрым угощением, - неужели снова Серафим?»
Поражаясь проницательности гусиной хозяйки, Пашка очень вкратце описал предшествующие поездке события, упомянув о научных потугах своего приятеля.
«Он не выходит в эфир почти неделю, - усмехнулся Евагрин, - его отец поднял на ноги всех, до кого сумел дотянуться. Ну а мне досталась командировка в Белогорье.»
«Вы зря потратили время, Пашенька, - вздохнула Дорофея, и почему-то покраснела, - Симы здесь не было. Такое явление я бы не пропустила, уж поверьте. Этот парень слишком деятельный, вряд ли бы он прятался по углам, рискнув на такую поездку. Как живете вы, мой дорогой?»
Пашка хотел было рассказать о своей удачной карьере, о новом перспективном деле, но неожиданно сладко зевнул и отвалился к стене. Долгая дорога, поисковые приключения, завершившиеся сытным ужином, вызывали крепкий здоровый сон, и Пашка, опережая зачатки воспитания, неожиданно попросил:
«Могу я остаться у вас на ночь? – и глядя на заалевшее личико хозяйки спешно уточнил, - я хочу сказать, пересидеть ночь под крышей. Сейчас идет дождь, и возвращаться в столицу равносильно самоубийству, на моей-то машине.»
Дорофея суетливо кивнула и снова развила бурную деятельность. В ее хате была всего одна комната и один сундук, который она при необходимости превращала в разные предметы мебели. Сундук был длинный и широкий, но Пашке отчаянно не хотелось смущать хозяйку, поэтому он остался ночевать на полу.
«Просыпайтесь, Пашенька, - ворвался в его сон глухой голос Дорофеи, - уже утро. Вы просили разбудить вас с первыми лучами зари.»
Пашка нехотя завозился и едва удержался на самом краю широкого сундука, на который попал самым мистическим образом. Его изодранные джинсы, куртка и толстовка были неаккуратно свалены у стены, а сам он являл себе весьма настораживающее зрелище. Отогнав очевидные выводы, Евагрин кое-как натянул недостающие детали гардероба и выбрался из пестрого одеяла.
«Доброе утро, - пробормотал он, ощущая некоторую неловкость, - спасибо, что разбудили.»
Дорофея ласково кивнула, не сводя с Евагрина сияющих глаз, и пригласила завтракать. В этот раз угощение было размещено на высокой табуретке и составляло, вероятно, годовой запас Дорофеиных харчей.
«Вот черт, - пронеслось в гудящей Пашкиной голове, - нехорошо как вышло. И почему я ничего не помню? Чертова Дорофея!»
Натянув на себя сырую грязную одежку, Евагрин, как мог вежливо отказался от завтрака и попросился домой.
«Меня ждет работа, - бормотал он, - мое нынешнее дело, которое я веду, ограничено весьма недлинными сроками, а мне еще нужно подготовить материалы.»
«И отыскать Серафима, - подсказала Дорофея и снова покраснела, - я понимаю, Пашенька. И не держу. Но если ваш Серафим снова потеряется, милости прошу, заходите в гости.»
Пашка не раз проводил ночи у своих многочисленных подружек, случайных и тех, с кем его связывали длительные отношения, но ни разу еще он не чувствовал себя таким негодяем, как в это утро. Отогнав грустные мысли, Евагрин еще раз поблагодарил Дорофею за приют и бодро направился прочь, стремясь оказаться от тесного домика за тысячу километров.
Занятый новыми впечатлениями, Пашка не сразу обратил внимание, что в его квартире за истекшие сутки не изменилось ничего. Симы по-прежнему не было, и где его искать еще, версий не возникало. Побросав на пол изгвазданные шмотки, Пашка первым делом направился в душ, приводить себя в порядок. Ехать в контору не было смысла, и Евагрин решить посвятить остатки дня заслуженному отдыху.
Однако стоило ему выбраться из ванной, как в его планы стремительно ворвался безнадежно потерянный Серафим, материализовавшись в гостиной. От неожиданности Пашка даже не озвучил тот привычный набор эпитетов, что бережно сохранял исключительно для своего невменяемого приятеля.
Сима, пошатываясь, молча озирался по сторонам, странно поводя при этом руками, как будто пытаясь избавиться от невидимых оков. Некоторое время он стоял, не произнося ни звука, после чего странно всхлипнул и без сил повалился на пол, зачем-то прикрывая руками голову. Евагрин рванулся к приятелю, переворачивая того на спину и внимательно осматривая на предмет физических повреждений. Сима был цел, относительно невредим, если не считать широких припухших шрамов, украшающих его запястья. Такие шрамы могут оставить туго стянутые веревки, удерживающие тело в подвешенном состоянии. Сделав единственные и пугающе очевидные выводы, Евагрин потянулся к телефону, намереваясь вызвать неотложку.
«Подожди, - донесся до Пашки слабый голос, - никого не нужно. Со мной все в порядке, Паша.»
Евагрин с сомнением поглядел на распластанное в гостиной тело и неразборчиво пробормотал:
«Я бы так не утверждал, дружище. Где ты был все это время?»
Сима неловко приподнялся, и убедившись, что, действительно, находится дома, настороженно проговорил:
«В Белогорье.»
Глава 7
Глава 36.
Первые мои перемещения заканчивались для меня относительно благополучно, однажды мне удалось даже наладить меж временной контакт с местной селянкой, весьма доброжелательно отреагировавшей на мое появление. И я осмелел. Планируя свою следующую вылазку, я рассчитывал расширить горизонты путешествий и немного побродить по окрестностям. Так думал я, вычерчивая на стенах очередную вереницу символов, однако в мои планы вкрались внезапные корректировки.
Стоило Пашкиным стенам привычно раствориться в воздухе, передо мной показалась знакомая дорога, берущая начало у воды. Я смело шагнул на нее из своего времени и тут же был схвачен двумя дюжими молодцами, притаившимися в кустах. Очевидно, они ожидали именно меня и не сомневались ни минуты в моем появлении, поскольку действовали слаженно и четко. Не предполагая подобной встречи, я в первую минуту позволил им без помех скрутить мои руки за спиной и, получая весомую поддержку в виде весьма болезненных пинков, двинулся вверх по дороге. Оба моих конвоира держались у меня за спиной, и я не имел возможности разглядеть своих спутников. Однако по их отрывистым фразам и довольной интонации, я понял, что они всего лишь исполнители, и исполнители добросовестные. Мое перемещение состоялось одновременно с наступившими сумерками, поэтому наше шествие осталось незамеченным местными. Меня привели к темному добротному сараю, втолкнули внутрь и собрались было покинуть мое ослепительное общество, но неожиданно одному из моих конвоиров пришла в голову гениальная мысль.
«Сбежит, сволочь!» – коротко резюмировал он и достал откуда-то тяжелую крепкую веревку. Ловко перекинув ее через балку, он задрал кверху мои руки и стянул запястья, приподнимая меня над полом. Я хотел было поинтересоваться причиной негостеприимного приема, но передумал, столкнувшись глазами со своим тюремщиком. Широкая румяная рожа не выражала ни единой мысли, а глубоко посаженные глазки метали гневные искры и к диалогу не располагали. Приняв меры предосторожности, оба вышли, заперев за собой дверь и оставляя меня в полном одиночестве. Болтаясь над полом, я теперь мог обстоятельно обдумать свое положение и рассмотреть дальнейшие свои шаги. Это самое положение, помимо непонятного ареста, осложнялось еще одной проблемой. Как я выяснил из ранних своих путешествий, каждая минута, проведенная в прошлом, приравнивается к часу в моем настоящем. Нетрудно догадаться, на сколько времени я выпал из общественной жизни в двадцать первом веке, и как на мое исчезновение мог среагировать мой беспокойный арендодатель. К тому же теперь я был не уверен, что вовсе смогу вернуться назад. Для того, чтобы осуществить обратное перемещение, мне требовалось вернуться в исходную позицию, что в нынешних условиях было сделать весьма затруднительно. До рассвета я проболтался в сарае, потеряв способность ощущать свои затекшие конечности, и, если бы прямо сейчас мне предложили сбежать, вряд ли я смог это сделать незамедлительно. С первыми лучами ворота распахнулись, и в широком проеме показались те самые фигуры, что скрутили меня на берегу.
«Шевелись, интервент!» – грязно выругался один из вошедших, и принялся разматывать мои оковы. Когда была снята последняя веревка, я мешком обвалился на устланный соломой пол и тут же вскочил на ноги, не позволяя молодцам применять ко мне силу.
«Вы кто такие? – рискнул я пойти на контакт, - и почему держите меня здесь?»
Ожидаемо, диалога не случилось, поскольку меня тут же выкинули на улицу, приправив действие непечатным словцом.
Наш путь лежал к высокому крепкому дому, обнесенному деревянным забором, за которым меня с нетерпением поджидало ответственное лицо. Это самое лицо сидело за широким письменным столом, аскетично украшенном одинокой чернильницей и выжидательно пялилось на гостей.
Кем был этот тщедушный низкий человечек, я догадался без труда. Совсем недавно, при похожих обстоятельствах я уже сталкивался с представителями сельской власти, однако почивший моими стараниями Игнат Митрофанович значительно выигрывал по очкам у местного председателя. Этот напомнил мне злобного гнома, сходство с которым усиливала высокая кожаная кепка, плотно сидевшая на плешивой голове.
«Кто таков? – гневно прошипел человечек, выныривая из-за стола, - цель нахождения в Заречье?»
Я негромко усмехнулся, представив реакцию заморыша на озвучивание истинной цели моего нахождения, поэтому решил ограничиться метрическими данными.
«Серафим Мажников, - смело произнес я, глядя, как меняется рожа гневного гнома, - цели не преследовал, просто гулял.»
Гном резко подорвался с места, обежав меня со всех сторон и внимательно рассматривая мои непривычные председательскому глазу наряды.
«Увести! – по результатам осмотра заключил он, - глаз с него не спускать!»
Дюжие парни послушно подхватили меня за руки и поволокли обратно, на этот раз не издавая ни звука. Несмотря на начало дня, улицы были относительно пустынны, только возле одного из домов я заметил скрюченную старуху, замотанную в серые тряпки и с любопытством поглядывающую на процессию.
В сарае меня снова подвесили к балке, дополнительно замотав еще и ноги, и оставили одного.
«Положение незавидное, - думал я, болтаясь в оковах, - сколько еще они планируют держать меня здесь и на что рассчитывают?»
Как я помнил из учебников, со шпионами в эти времена был разговор короткий, их обычно сразу вели в расход, долго не церемонясь. Если гном рассчитывает извлечь из меня агентурные данные и прославиться в веках, то ему придется очень постараться. Фантазия у меня богатая, а время неограниченно. При мысли о времени, я загрустил. Последнее утверждение было в корне не верно, мое время уходило, и уходило быстро. Мне нужен был план.
До обеда план не придумался, а в полдень ко мне снова заглянули знакомые уже рожи. Они молча отвязали меня от балки, вытолкнули на улицу и весьма грубо закинули в стоящую на дороге телегу, запряженную парой лошадок. Мои ноги продолжали оставаться связанными, поэтому некоторое время мне пришлось потратить на придание себе удобной позы. Куда в этот раз пролегал наш путь, снова осталось загадкой, поскольку натренированные верзилы продолжали сохранять молчание, время от времени тыкая мне в спину какое-то ружье. Мы долго тряслись по выжженной степи, пока, наконец, перед нами не замелькали приземистые домики, утопающие в густой зелени.
От усталости и жары я не сразу сообразил, что однажды уже видел эти домики, а также знакомой мне показалась высокая труба обжигной печи, поэтому я легко сделал вывод, что приехали мы в соседнее Белогорье.
Телега притормозила возле очередного сарая, куда мои сопровождающие без затей затолкали страшного интервента, коем я являлся в глазах суровых исполнителей.
Этот сарай был не таким огромным и кроме меня, там уже кто-то сидел, ожидая своего часа.
«Ты кем будешь-то? – раздался хриплый глухой голос, когда я тяжело рухнул на застеленный соломой пол, - вроде, не местный?»
«Меня зовут Серафим Мажников,» - привычно представился я и наконец рассмотрел своего соседа. Им оказался крепкий мужик неопределенных лет в изодранной рубахе. Он только удивленно присвистнул, услышав мои данные, и глухо завозился на полу.
«Ты из этих что ли?» - непонятно поинтересовался он и ощутимо насторожился.
«Из каких, этих?»
На мое искреннее недоумение сосед разродился весьма обстоятельным рассказом, повествующим о местных недавних событиях, развернувшихся в Белогорье. Как выяснилось, председатель, занявший место Игната Митрофановича, не приглянулся селянам, по причине небывалой жестокости и введения новых разнарядок. Некоторые смельчаки, недовольные новыми веяниями, посмели выразить недовольства и были нещадно биты. С тех пор новая знать тщательно следит за порядком и бьет всех, кто не желает исполнять предписания.
«Я вон решил прибавки попросить, с дури отправился к руководству, так теперь вот грехи замаливаю, сижу. Но мне еще повезло. Охотника нашего так вообще, того… - горестно поведал мужик и тяжко вздохнул. – двенадцать душ осталось. Да теперь и его семейство не в почете, так-то, Серафим Мажников.»
«Охотника? – переспросил я и нехорошее предчувствие зашевелилось внутри, - какого охотника? Убили его, что ли?»
Из нового витка повествования я узнал, что местный дрововоз, снабжающий печку топливом, рискнул добиться справедливости и тоже отправился к руководству. Как развивались там события, никто толком сказать не может, да только утром несчастного парня нашли с перебитой спиной возле стен церкви. Отныне местные опасаются открыто выражать недовольства.
От полученных новостей мое сердце тоскливо сжалось, поскольку в убитом дрововозе без труда угадывался Пашка, заботливый и беспокойный семьянин, имеющий на попечении дюжину домочадцев.
«Почему он охотник?» – тупо переспросил я, вспоминая нашу с ним давнюю вылазку за зайцем.
«Ну а как же, - охотно отозвался мужик, - ему в том деле не было равных. Мог любого зверя изловить, без ружья. Мировой был ловчий. Эх, жалко мужика!»
Вздохнул мой сосед и надолго замолчал.
До самой темноты мы просидели, погружаясь каждый в свои мысли, а с наступлением первых сумерек у сарая раздались уверенные шаги. Мужик заметно вздрогнул и вскочил на ноги.
«За нами явились, ироды, - прошипел он, поглядывая на дверь, - прощай, Серафим, не держи зла.»
Вошедшие не обратили на мужика никакого внимания, разом направляясь в мою сторону.
«Поднимайся!» - рявкнул один из гостей и рывком поднял меня с соломы, очевидно забывая о мерах предосторожностях в виде накрученных на мои руки и ноги крепких веревок. Спотыкаясь, я неуклюже побрел на выход, гадая про себя, чем еще решили развлечь себя грозные правители.
Мы миновали знакомую церковь, глубокий овраг с печной трубой, прошли мимо всех жилых домов и направились к крутой дороге, ведущей к берегу. Наконец-то мне стало понятно, что задумали негодяи, упиваясь властью и безнаказанностью. У меня не оставалось шансов как-то повлиять на ситуацию, поскольку любое движение давалось с трудом, а рассчитывать на чудесную помощь свыше больше не приходилось.
Конвоиры дотолкли меня до узкой полоски берега, притаившейся под огромным утесом и приказали повернуться к ним спиной. Я продолжал стоять неподвижно, глядя в их суровые тупые рожи и мысленно усмехался, ощущая себя настоящим героем, подыхающим ни за что. Один из верзил, торопясь исполнить задуманное, выхватил из штанов какое-то оружие, не различимое мной в темноте и направил его мне в голову. Все это он делал раздражающе молча, без сопровождающих речей и напутствий, и наверно, поэтому, время казалось мне неподвижным. Наконец, он нажал на курок, но звука выстрела я не услышал. Меня отбросило назад, и в следующий момент я увидел перед собой знакомые стены Пашкиной съемной квартиры. Не веря увиденному, я пошатнулся и обрушился на пол, интуитивно прикрывая руками голову.
Глава 37.
Рассказ Серафима получился складным, однако прагматичный Евагрин не поверил ни одному слову. Человечество еще не изобрело способов пересекать время, думал Пашка, наблюдая за немного оживившимся приятелем. Если бы так было, любой желающий мог бы мотаться туда-сюда, вызывая неудобства окружающих. К тому же это здорово бы могло облегчить жизнь преступникам.
Придя к такому выводу, Пашка привычно списал нездоровые Симины бредни на его интересное состояние, а спонтанные возникновения - на хитрые фокусы и предложил поужинать.
«Твой отец здорово беспокоится, - пробормотал Евагрин, возясь с кастрюлями, - он даже обещал мне небывалое вознаграждение, если я до заката представлю ему твою неповрежденную тушку. А еще он планировал…»
«Ни о чем он не беспокоится, - невежливо перебил Серафим, скривившись от полученных новостей, - его единственная тревога, это чертова карьера, ради которой он может пожертвовать жизнью. Правда, не своей.»
Не дожидаясь ответных ремарок, Сима принялся ковыряться в телефоне, давая понять, что разговор окончен и интереса не вызывает.
Евагрин, только что вспомнив об обещании, данном Филиппу Степановичу, оставил в покое кастрюли и нехотя потянулся за аппаратом, радовать новостью господина Мажникова.
«И где же вы отыскали пропажу?» – весьма сдержанно поинтересовался Филипп Степанович, отозвавшись после десятого гудка. По его интонации было не похоже, что новость его обрадовала.
Пашка не стал пересказывать нелепый Симин треп про путешествия во времени и ограничился нейтральным сообщением о затянувшейся прогулке.
«Не волнуйтесь, с ним все в относительном порядке, - ободряюще произнес адвокат, поражаясь олимпийскому спокойствию собеседника. – но было бы лучше, если бы вы выполнили свое обещание»
На том конце провода что-то хрюкнуло, и до Евагрина донеслось:
«К сожалению, мои нынешние возможности весьма ограничены, я никак не ожидал, что обстоятельства изменятся не в мою пользу. Однако я помню о своих словах и обязательно поговорю с нужными людьми, когда улажу проблемы,» - пообещал Филипп Степанович и сбросил вызов.
«Я был прав? – с усмешкой пробормотал Серафим, прислушиваясь к диалогу, - папенька и карьера близнецы-братья?»
И тут же скривился от проведенной аналогии.
Очевидно, последнее приключение здорово напугало Серафима, поскольку в течение целой недели он даже не вспоминал про свои записи, на стенах не рисовал, про временные слои не рассказывал. Он просто молча сидел, не двигаясь с места и сохраняя на утонченном лице каменное выражение. Пашка время от времени взбалтывал приятеля, то пичкая в него наскоро приготовленный ужин, то знакомя с новинками адвокатской практики. Однажды он даже рискнул поделиться впечатлениями от своей командировки в Белогорье, однако данная тема отклика не нашла, и даже упоминание гусевладелицы Дорофеи не вызвало на замершую Симину рожу никаких эмоций.
Еще через десять дней Пашкину контору посетил Филипп Степанович. На этот раз он даже и не пытался делать вид, что его дела идут прекрасно. За тот неполный месяц, что Евагрин не пересекался с суровым карьеристом, в последнем произошли едва уловимые перемены. Вместо надменного снисходительного выражения, обычно украшавшего рожу важного деляги, Евагрин увидел отражение почти человеческих эмоций. Впрочем, это досадное недоразумение тут же сменилось прежней каменной маской, мешавшей обозначить истинную причину появления Филиппа Степановича. О ней, о причине, гость поведал сам, важно присев на край Пашкиного рабочего стола.
«Я хочу обратиться к вам с деловым предложением,» - с места в карьер начал господин Мажников, и Пашка подумал о нависшей необходимости присмотра за невменяемым Серафимом. Однако Филипп о том даже не вспомнил, сосредоточив внимание адвоката на необычной просьбе.
«Вы по роду своей деятельности имеете доступ к архивам и тому подобным организациям, - уверенно продолжил визитер, не обращая внимания на озадаченную рожу своего собеседника, - так вот. Суть моей просьбы состоит в следующем.»
На этом Филипп Степанович, поперхнувшись собственной значимостью, надолго замолчал, с почти научным интересом рассматривая Пашку. Очевидно, он все еще не решался раскрыть тайну обращения, взвешивая шансы. Евагрин, не имея свободного времени, мягко намекнул посетителю, что неплохо бы поторопиться, и многозначительно покосился на бумаги, завалившие всю оставшуюся рабочую поверхность стола.
«Возможно, то, что послужило поводом навестить вашу контору, имеет вполне банальное и ничего не значащее объяснение, - продолжал мусолить Филипп Степанович, - однако я не привык к недосказанности и желаю знать, что кроется за всем этим. Последние две недели на мою почту ежедневно приходят сообщения от некой Мавриной Е.Т. Они не несут глубокой смысловой нагрузки, выглядят весьма топорно и примитивно, однако именно это и настораживает меня. Среди моих партнеров, а также близких друзей и родных не принято излагать мысли при помощи нецензурной лексики и подзаборных метафор. Поэтому я хочу разобраться»
Филипп примолк и уставился на Пашку в ожидании ответных ремарок. Если бы Пашка был каким-нибудь секретным осведомителем или частным сыщиком, возможно тогда бы рассказ негаданного гостя и заинтересовал его, но поскольку Евагрин по уши был загружен делом, не имеющим к россказням Филиппа никакого отношения, история осталась неуслышанной.
«Чем я могу вам помочь? – пробормотал Евагрин, досадливо морщась от стремительно ускользающего впустую времени. – возможно, вас прессуют конкуренты. Такое случается в большом бизнесе. Советую не обращать внимания, тем более, что с момента появления этих посланий, пустых и нестрашных, ничего не изменилось. Ведь так, я прав? Меня однажды так доставали подельники моего неоправданного и засаженного на долгий срок клиента. Это неудобно, но не смертельно. Забудьте о том»
Но, как оказалось, осторожный гость видел в происходящем почти мистическую составляющую.
«Раньше ничего такого не случалось, - упрямо повторил он, - я взрослый человек, грамотно и безупречно веду дела и слежу за своим реноме. К чему эти игры? Павел Викторович, я попрошу вас разобраться с этим, в вопросах оплаты не сомневайтесь. Как только вы выясните, кем является неведомая Маврина Е.Т., я отблагодарю вас, в том можете не сомневаться.»
То, что Евагрин не имел никакого отношения к частному сыску, а также не обладал временем, навыками и желанием ковыряться в надуманных проблемах, милейшим доктором в расчет не принималось ни секунды.
«Я по-прежнему не вижу повода к беспокойствам, - недовольно отозвался Пашка, отсекаясь от предложения. - к тому же я не вхож в государственные архивы без официального на то разрешения. Что послужит поводом к запросу? В тех сообщениях звучали угрозы? Оскорбления? Унижения вашего достоинства? Что? С чем я пойду в архив? Озвучьте хотя бы одно из них.»
Однако вполне обоснованная просьба вызвала в надменном Филиппе Степановиче небывалое волнение. Он слез со своего насеста и принялся мерить небольшое пространство широкими шагами, поминутно останавливаясь и снова пронзая Пашку настороженным взглядом.
«О том не может быть и речи, - остановился он наконец, - это глупые и пошлые заявления, не имеющие к делу никакого отношения.»
Евагрин послушал испуганную отповедь и неожиданно громко заржал, наконец-то проникнувшись очень значимой просьбой.
«Мы же с вами не дети, - переводя дыхание заявил он, - и знакомы с ненормативной лексикой. Намекните, какие стороны вашей жизни задела Маврина Е.Т., забрасывая вас записками.»
Однако рассчитывать на дальнейшую откровенность не приходилось вовсе, очевидно, господин Мажников решил, что и без того наговорил слишком много. Он, переобуваясь на ходу, предложил навсегда забыть о только что озвученной просьбе и пригрозил Евагрину жесткой расправой, в случае утечки информации. После чего покинул контору, не прибавив более ни слова. Евагрин посмеялся еще немного, но вскоре забыл про загадочный визит, погружаясь в дела.
Работа с материалами, свидания с подзащитным, слушания и заседания вытеснили из Пашкиной головы странные диалоги. Теперь они виделись ему способом скучающего богача убить время и большого пиетета не пробуждали. К тому же Пашка не уставал беспокоиться за своего постояльца, с тревогой прислушиваясь к наличию последнего в исписанных стенах съемного жилища. С того памятного исчезновения прошло больше двух недель, но Серафим больше не предпринимал попыток поиграться в прятки, и Пашка почти успокоился, позволив себе выдохнуть. По вечерам они вели с Симой долгие беседы, имеющие перед собой единственную цель – расшевелить и выдернуть на поверхность пропавшие воспоминания. Время от времени Евагрин таскал слабо упиравшегося приятеля на разного рода тестирования и психологические погружения, обещавшие полное восстановление утраченной информации. Вежливые и серьезные сотрудники Центра изучения работы мозга терпеливо ковырялись в Симиной опустевшей голове, пичкая ее обладателя все новыми методиками, однако цели не достигали. Сима продолжать равнодушно взирать на мир, проводя все свое время в полном анабиозе. Иногда он начинал свои рассказы про слоистость времени и его много вариативность, Пашка вежливо слушал, но интереса к теме не демонстрировал.
Такое размеренное существование длилось до одного осеннего утра, когда явившегося на работу Пашку, вызвал прокурор.
«Доверитель отказался от ваших услуг, - знакомо проговорил большой босс, - попрошу сдать дела.»
Однажды что-то подобное уже случалось с не в меру ответственным правоведом, поэтому особой тревоги не вызвало. Пашка послушно провел опись документации, подшил все имеющиеся дополнительные бумаги и торжественно уложил на стол весьма внушительную папку. Где-то в глубине души шевельнулось сожаление о впустую потраченном времени, но вскоре исчезло, сраженное новыми вводными, прозвучавшими на следующее утро.
Адвокатская контора, вяло тянущая свое существование, приняла решение сократить участников до необходимого минимума, исключив из ее состава господина Евагрина.
Отец-основатель смущенно прятал глазки, отдавая Пашке последние распоряжения, из чего наблюдательный Евагрин сделал вывод, что хитрые коллеги вынашивали этот план, преследуя какие-то собственные цели.
«Ладно, - думал Евагрин, собирая вещи и стараясь не пересекаться с бывшими коллегами, - существует множество организаций, отчаянно нуждающихся в людях, способных заключать соглашения с сопутствующими организациями. К тому же господин Мажников обещал посодействовать.»
Обращаться к заносчивому господину Пашка не планировал при любом раскладе, но ему было приятно думать, что за его спиной стоят такие значимые люди.
Глава 37.
Мое ежедневное бесполезное заседание в Пашкиной квартире невероятно напрягало меня. Терпеливый Евагрин всячески старался не подавать вида, что вынужденное мое соседство доставляет ему массу неудобств, и даже развлекал меня беседами различной тематики, стараясь выглядеть гостеприимным. Разумеется, я поддерживал эти диалоги и был бесконечно благодарен Пашке за его попытки изобразить научный интерес к моим Белогорским исследованиям.
«Я уверен, - почти правдоподобно заявил он однажды, - что найденные тобой записки председателя когда-нибудь сыграют весьма весомую роль в ходе истории в целом и семьи Мажниковых в частности.»
Несмотря на многолетний опыт ораторского искусства, Пашка так и не научился врать, и его пафосные заявления не смогли отразить даже подобие искреннего интереса. Я пожал плечами, и в свою очередь поинтересовался происхождением его собственной фамилии.
«Да я как-то и не придавал ей особого значения, - усмехнулся Пашка, - фамилия как фамилия. Ну, правда как-то узнал, что было в древней Греции имя Евагрий, означающее «удачливый в охоте». Но насколько я знаю, среди моей родни охотников не было. Мой вечно бухой отец промахивался даже тогда, когда планировал убить муху.»
Пашка невесело засмеялся, а перед моими глазами возник мой сосед по сараю, с горечью рассказывавший мне о судьбе дрововоза Пашки. Я помотал головой, отгоняя очевидные и невероятные аналогии и тоже усмехнулся.
Пашка изредка рассказывал мне эпизоды своей адвокатской практики, и в моем воображении рождался образ весьма грамотного специалиста, разбирающегося во многих вопросах. Поэтому я здорово удивился, когда вернувшийся однажды в обед Евагрин забросил сумку к стене и тяжело опустился на гостиный диван.
«Поздравь меня, Сима, - отрешенно пробормотал он, - теперь я свободен и нищ. Адвокатская контора решила, что справится без меня.»
Я был убежден, что такой, как он, легко отыщет ей замену. Однако спустя месяц Пашка все еще маячил перед глазами, с каждым днем становясь все более резким. С работой выходили сложности, а мое пребывание наверняка выбешивало.
«Хочешь, я поговорю с отцом, - предложил я после того, как Евагрин в очередной раз послушал вежливые отговорки возможных работодателей. – я плохо его знаю, но думаю при его возможностях нетрудно подыскать тебе нормальное местечко. Во всяком случае, попытаться стоит.»
«Не надо, - невежливо прервал мои посулы Пашка, - с него-то все и началось. Думаю, в чем-то ты прав, он человек больших возможностей»
Пашкины речи звучали непонятно и интригующе, но на все мои уточняющие вопросы Евагрин стоически отмалчивался, предпочитая придерживаться образа великого страдальца. Со временем покров таинственности утомил деятельного Пашку, и я услышал любопытную историю. Как выяснилось, на следующий день после официального увольнения Евагрину позвонил Филипп Степанович и, едва сдерживая рвущиеся эмоции, пообещал лишить Пашку адвокатского статуса, поскольку, по его убеждениям, таким как Евагрин не место в правовых структурах.
«Очевидно, это случилось из-за того, что я не стал выяснять адрес чокнутой дуры, закидывающей твоего ранимого родителя невнятными посланиями, - резюмировал Пашка и тяжело вздохнул. – Филипп Степанович в этот раз не стал задерживаться с исполнением обещаний, и через два дня меня вызвали на заседание совета палаты и зачитали приговор.»
Я не врал Пашке, утверждая, что не знаю Филиппа Степановича, однако за ту пару дней, что я провел в отчем доме, я успел создать для себя весьма отрешенный образ, не способный на мелкие козни. Решив выяснить обстоятельства из первых уст, следующим утром я направился к родному порогу.
«Убирайся! – не стал церемониться добрый папенька, увидев меня у дверей, - не хватало мне выслушивать твои претензии! У меня для тебя ничего нет, клиника отошла моему ставленнику, оказавшемуся моим конкурентом. Спрашивай с него, Серафим. И если встретишь Павла Евагрина, передай ему пламенный привет, и скажи ему, что он легко отделался, негодяй!»
Филипп Степанович метал искры и сыпал ядом, упоминая несчастного адвоката. Произнесение одного его имени вызвало у папеньки эмоциональный коллапс и пригрозило сложным приступом.
«Успокойся, - посоветовал я, не особо надеясь на результат, - и объясни толком, в чем провинился этот Евагрин? Не думаю, что…»
«Ты вообще никогда не думаешь! – сбавив градус негодования, буркнул родитель, - потому что нечем. А этот негодяй воспользовался положением и наплевал на профессиональную этику. Таким, как он не место в адвокатуре.»
Прозвучавшее пояснение мало что пояснило, а только еще больше запутало. Пашка не вел дела Мажникова, у него в производстве был совсем другой материал, обвинять его было не в чем, однако мне так и не удалось убедить закусившего удила папеньку в предвзятости. Спустя час Филиппа Степановича отпустило, и я, наконец, узнал про ту чокнутую дуру, о которой уже слышал от Пашки.
«Я попросил его расследовать это дело, - вновь набирая обороты, начал Филипп, - а Евагрин, вместо того, чтобы грамотно разобраться во всех вопросах, не только не исполнил мою просьбу, но и растрепал о содержании этих посланий, выставив меня идиотом. Мои конкуренты, ухватившись за возможность, обозвали меня переборчивой нянькой и слили ушаты дерьма, упиваясь собственным могуществом. Простись с клиникой, Сима, и с карьерой. Возможно со временем страсти улягутся, но случай упущен.»
Высказавшись, отец мгновенно сник, разом превратившись в старика. Ремарки, обращенные к моему родителю, могли включать в себя что угодно, тем более, что мне не были знакомы содержания тех посланий. Но почему-то я готов был поставить сто к одному на то, что в записках речь шла о Степане Бондареве. Я, не желая выдавать свои секреты, натянул на рожу изумленное выражение и переспросил, сохраняя отрешенную интонацию:
«Переборчивой нянькой? Что это значит?»
Обычный вопрос, прозвучавший из праздного интереса, вызвал у Филиппа совершенно непредсказуемую реакцию.
«Убирайся, Сима! – рявкнул он, закрывая тему, - я не нуждаюсь в сочувствующих. Особенно, если эти соболезнования исходят от пустоголовых кукол!»
Я не выражал ему соболезнования, мало того, я не разделял его горя. Однажды он сделал свой выбор и должен был быть готовым к возможным последствиям. Называя меня пустоголовой куклой, Филипп явно использовал расхожее выражение и не слишком вдумывался в его смысл. Однако невольная аналогия, рожденная моим воображением, погасила желание находиться с ним на одной территории.
«Все уладится, - дежурно пробормотал я, не вкладывая в сообщение никакого смысла, - обычная конкуренция»
Спустя пару дней я начисто забыл об этом разговоре, как, впрочем, и о многом другом, что успело произойти со мной за этот краткий период. Моя амнезия прогрессировала, избавляя меня от самых незначительных эпизодов, случившихся несколько часов назад. Пашка интересовался ходом моих дел, но мне нечем было его порадовать. Чтобы удержать в стремительно пустеющей памяти самое необходимое, я принялся записывать все, что еще оставалось в моей голове. Евагрин, наблюдая за моими потугами, непонятно кривился, отрешенно покачивая головой и больше ничего не комментируя.
Потеряв работу, Евагрин целыми днями торчал в гостиной, мусоля телефон, выискивая в нем что-то понятное ему одному. Однажды, пролистывая очередные новости, он негромко присвистнул и сунул мне под нос какую-то статейку, датированную вчерашним числом.
Автор пассажа, пожелавший остаться неизвестным, гневно возмущался некоторыми несознательными гражданами, стоящими на страже здоровья и благополучия граждан.
Из нагромождения витиеватых фраз я сумел вычленить основной смысл, заключавшийся в строгом отлучении от всего сущего людей, способных бросить на произвол судьбы тех, за которых им самой природой назначено нести ответственность.
«Что это за бред? – пробормотал я, возвращая Пашке телефон, - с какой стати мне нужно это знать?»
Евагрин, забывая привычно проехаться по моим аналитическим умениям, терпеливо и доходчиво пояснил, что в статейке речь идет о совладельце ведущей столичной клиники, высококлассном хирурге и просто богатом человеке, добровольно отказавшемся от своего новорожденного сына во славу карьеры.
«Знакомый сюжет? – усмехнулся Пашка, наблюдая за моим непроницаемым лицом. – речь идет о господине Мажникове. Вероятно, он здорово насолил своим коллегам и конкурентам, раз они не поленились откопать историю тридцатилетней давности. Но это дало плоды. Прочитай комментарии к статье. Они красноречиво повествуют о высоких моральных планках всех без исключения читателей этого опуса и всеобщем их желании немедленно закопать негодяя. Они называют его стяжателем и требуют показательной казни. Народ очень легко взбаламутить, если проштрафился кто-то посторонний.»
Я попытался вспомнить упомянутого господина, но мои усилия сумели только наградить меня нестерпимой головной болью, разорвавшей голову изнутри.
«Я не помню, кто это, - прохрипел я, сжимая пальцами виски. – фамилия кажется мне знакомой.»
Евагрин нечитаемо уставился на мою побледневшую рожу ипотянулся к телефону.
Глава 38.
Следующие несколько недель я провел в окружении пищащих приборов и капельниц, заботливо расставленных вдоль моей супер современной койки в неврологическом отделении первой клинической больницы. Пашка время от времени появлялся в дверях моей палаты и долго рассматривал мою замотанную в трубки и провода похудевшую фигурку.
С точки зрения современной медицины я был здоров. Анализы, тесты, сканирования и другие замысловатые исследования в один голос заявляли о полном соответствии с утвержденными показателями.
Мои клетки делились и размножались так, как это было принято для человека моего пола и возраста, однако я стремительно отсекался от действительности, все чаще выпадая в астрал. Иногда на пороге палаты возникал высокий худощавый человек, светловолосый и синеглазый. Он перебрасывался парой слов с маячившим неподалеку дежурным, после чего подходил к моей койке и внимательно рассматривал мое лицо. От его пристального взгляда мне становилось не по себе, приборы за моей головой выдавали пугающие показатели, и человек исчезал, каждый раз странно кривя лицо. Иногда вместо него ко мне приходила очень красивая женщина, грустная и не в меру серьезная. Она тоже подходила к моей кровати, но подобных эмоций не вызывала, рождая странное умиротворение. Она только гладила мое обросшее лицо тонкой ладонью и тихонько вздыхала, повторяя единственную фразу о том, что скоро все изменится к лучшему.
Слова незнакомой для меня женщины очень скоро сбылись. Врачи, утомившись безрезультатно возиться с моими мозгами, решили выпустить меня на волю. По странному стечению обстоятельств, единственный человек, который оставался для меня знакомым и незабытым, был Павел Евагрин, добровольно взваливший на свои плечи заботу о пустоголовом неадеквате.
За время своего отсутствия я напрочь забыл, как выглядит его съемная клетушка, поэтому первый день после возвращения я посвятил ознакомительной экскурсии. Павел на время оставил меня одного, взяв с меня честное слово о невмешательстве в его внутренние дела и сохранении целостности чужого добра. Я кивнул, не вполне понимая озвученные требования, и, выпроводив его за порог, принялся изучать окрестности. Пашка жил очень скромно, из мебели предпочитая одинокий диван и кривую древнюю раскладушку, притулившуюся в соседней, совершенно пустой комнате, очевидно выполняющей роль спальни. Третья комната, обнаруженная мной, была крепко заперта, и все мои попытки справиться с дверью, результата не принесли.
Блуждания утомили меня, и я осторожно опустился на ту самую раскладушку, что обнаружил в спальне.
Спать в привычном понимании этого понятия, я не хотел, поскольку выспался в больнице на пять жизней вперед. Однако на меня навалилась странная усталость, погрузившая в некое подобие дремоты, сквозь которую я различил высокого светловолосого человека, похожего на моего постоянного больничного посетителя. Однако, в отличие от него, человек не вызывал у меня негатива. И ничего не вызывал. Он молча протягивал мне исписанную ровным почерком толстую тетрадку без обложки и на мое заторможенное бездействие заметно сердился, знакомо кривя лицо. Видение длилось считанные секунды, пугливо растворяясь от щелчка входной двери.
«Как жизнь, Сима? – донесся до меня бодрый голос Павла Евагрина, вернувшегося в приподнятом настроении. – у меня так отлично. Я отыскал себе работу, отныне я являюсь штатным юрисконсультом в социальной конторе, обеспечивающей нуждающихся разными плюшками. Здорово? Яхту по результатам своей деятельности, по всему видать, я не куплю, но с голоду не сдохну, уже хорошо.»
«Паша, - прервал я своего приятеля, - ты не помнишь, где мои записи, они должны быть где-то тут.»
На самом деле, я не помнил ни о каких записях, но настойчивый господин с тетрадкой продолжал беспокоить мое сознание, и я рискнул немного приукрасить стершуюся действительность. Мой невинный вопрос разом погасил сияние счастья на роже Евагрина, вернув ему обычное тревожное выражение, которое невероятно меня бесило последние пару недель.
«Не помню, - резче необходимого отозвался он, и я понял, что он мне врет, - точнее, даже не знаю, о чем ты говоришь. Все твои вещи стоят в гостиной, поищи среди них.»
Разумеется, никаких тетрадок я среди вещей не обнаружил, зато мои поиски здорово напрягли моего беспокойного соседа.
«Для чего они тебе? – даже не пытаясь скрыть непонятную тревогу, поинтересовался Евагрин, - если ты о своих конспектах, то за ними лучше обратиться к Филиппу Степановичу. Но я не думаю, что он сможет чем-то помочь.»
Пашка был начисто лишен актерских навыков, заметно переигрывая в попытках изобразить равнодушие. Разумеется, он знал про записи, но почему-то никак не желал делать их достоянием гласности.
«Это очень важно», - на всякий случай пробормотал я и замер, осененный новой мыслью. Перед моими глазами замелькали стройные ряды цифр и символов, самостоятельно выстраивающихся в длинные цепочки. Повинуясь внезапно накрывшему меня порыву, я схватил валявшийся на полу карандаш и принялся записывать прямо на стене то, что рождалось в моей голове. Со стороны это выглядело демонстрацией чистого безумия, но мне было все равно. Краем глаза я заметил, как резко побледнел Пашка, даже не делавший попыток остановить меня. На долю секунды мне стало жалко этого невероятного человека, тратившего свое время и средства на совершенно постороннего гражданина с явными отклонениями. Сожаление появилось и исчезло, сменившись новой эмоцией. Закончив писать последнюю комбинацию цифр, я недоуменно уставился на испорченную стену и неожиданно понял, что больше ее не вижу. Прямо передо мной блестела солнечными бликами заснеженная улица, незнакомая и чужая. Стоя у самого ее края, я отчетливо ощущал порывы ледяного ветра, охватывающего мои босые ноги, и непреодолимое желание пересечь ее границы. За моей спиной отчетливо прозвучал знакомый голос, требующий остановиться, и в то же мгновение меня вытолкнуло на искрящийся снег. Я в замешательстве обернулся и увидел высокие серые здания, освещенные холодным зимним солнцем.
«Куда меня занесло? – метнулась закономерная мысль, - какого черта я делаю на этой улице?»
Мои ноги скрючило от холода, и я невольно огляделся в поисках более теплого пристанища.
В паре десятков метров от меня высилось еще одно здание, тоже серое, но в отличие от остальных, украшенное парой высоких колонн и несколькими ступеньками, ведущими к дверям, обитым вагонкой.
Совершенно замерзнув и не видя других вариантов, я решительно вбежал по ступенькам и толкнул потертую дверь.
Я оказался в светлом просторном холле, через который мне навстречу торопилась невысокая старушка, наряженная в не слишком чистый белый халат.
«Ты чего тут забыл? – беззлобно шикнула она, взмахивая на меня руками, - нельзя тут, как ты не понимаешь? А ну, шагай отсюда, да побыстрее, пока главный не увидал. Ишь, какой!»
Подбадривая меня непонятным напутствием, старушка опустила взгляд на мои ноги и принялась охать по-новой, выражая целую гамму эмоций, оставшихся за пределами моего понимания.
«Ох уж эта молодежь! – непонятно заключила она. – стой тут горемычный, никуда не уходи!»
От прозвучавших приказов меня разорвало когнитивным диссонансом, и я, повинуясь требованиям замерзшего организма, решил исполнить последнее предписание.
Вновь появившаяся старушка принесла мне пару стоптанных башмаков, давно потерявших былую привлекательность и негромко зашептала, поминутно оглядываясь на дверь.
«Прямо ступай, там лестница на третий этаж. На все про все тебе пятнадцать минут. Опосля тем же ходом обратно вернешься. Да не задерживайся, милок! Ох уж, молодежь!» - снова резюмировала бабка, подталкивая меня к упомянутой лестнице.
Я миновал холл и, действительно, обнаружил лестницу. Куда вел этот секретный ход, и почему бабка так быстро сменила гнев на милость, я решил выяснить эмпирическим путем и осторожно шагнул на первую ступеньку. Чем выше я поднимался, тем больше звуков проникало ко мне сквозь белые стены. До меня доносились чьи-то приглушенные голоса, металлический лязг и торопливые шаги, многократно отражающиеся от высоких стен. Очевидно, я попал в какую-нибудь лечебницу, поскольку некоторые фразы мне были знакомы по моим последним больничным приключениям. Миновав второй этаж, я почуял запах готовых обедов и сообразил, что добрался до столовой. Неожиданно дверь, ведущая на этаж, распахнулась, и мне навстречу бодро выскочил весьма взволнованный тип, бережно прижимающий в груди пластиковый пакет. Увидев меня, тип многозначительно подмигнул и резво понесся по лестнице, перескакивая ступеньки.
«Эй, погоди, - окликнул я ускользающего парня, - постой, что это за место такое?»
Тип охотно притормозил и насмешливо оглядел меня с ног до головы.
«А ты как сюда попал?» – весело поинтересовался он.
Мне нечего было сказать приветливому парню, поскольку я и сам раз десять уже задал себе похожий вопрос. Моя прогрессирующая амнезия не позволяла предаваться мемуарам, а мои спонтанные выбросы в астрал и вовсе мешали создать четкую топографическую картину моих маршрутов. Я пожал плечами, искренне надеясь, что тип не заподозрит меня в шпионаже и не закроет до «выяснения» за проникновение на частную территорию.
«Пойдем отсюда, брат, - принял решение незнакомец и потянул меня за собой, - тут начальство строгое.»
Я послушно двинулся следом, от нечего делать рассматривая своего нечаянного попутчика. На вид ему было лет восемнадцать, и он выглядел совершенным студентом, однако в его манере вести диалоги угадывалось воспитание и отголоски врожденной утонченности.
Тип привел меня к тому выходу, с которого началось мое восхождение и неожиданно пригласил в гости.
«Я тут недалеко живу, у тетки, - сообщил он и тут же поправился, - точнее, мы живем, с женой. Предки отчаянно не желают видеть у себя под боком суетящееся семейство. Ну да как малыш родится, нам все же придется вернуться. Ничего не поделаешь, им все нужно держать под контролем.»
Парень весело усмехнулся и внезапно перемахнул через парковую скамейку, демонстрируя избыток энергии.
«Ты чего такой смурной? – снова поинтересовался он, вталкивая меня в подъезд, - на работе проблемы? Или в семье?»
Мне не хотелось вовлекать жизнерадостного парня в свои проблемы и рассказывать о неурядицах, к тому же я мало что мог ему рассказать по причине своей редкой забывчивости. Парень жил в трехкомнатной квартире «улучшенной планировки», как он гордо поведал мне, знакомя с жилищем. То обстоятельство, что квартира принадлежала его тетке нисколько не смущало молодого хозяина, скорей всего на свете не существовало явлений, которые бы скосили на корню жизнелюбие моего нового знакомца.
«Как мне к тебе обращаться? – поинтересовался он, роясь по кухонным шкафчикам. – меня Фил зовут, а ты кто?»
«Серафим,» - задумчиво проговорил я, уже сомневаясь даже в этом.
Непосредственный Фил громко рассмеялся, потом резко оборвал невежливый ржач и покаянно пробормотал:
«Ты извини, приятель, просто мы с моей Настей на днях имя пацану придумывали, хотим, чтобы он Федором был, а моя матушка свой нос всунула и предложила малого Серафимом назвать. Я думал, что такое дурацкое имя вообще никто не носит. Еще раз прошу прощения»
На мой взгляд, Фил был еще слишком молод, чтобы обзаводится потомством, и вероятно мои удивления отчетливо отразились на лице, поскольку мой приятель смутился и, словно оправдываясь, поведал мне о совершенно неземной красоте своей невесты.
«Ты даже представить себе не можешь, - сразу сделавшись серьезным, решительно озвучился Фил, - какая это девушка! Я не мог себе позволить упустить такого человека.»
«Жаль только мой отец меня не понял.», - через паузу добавил Фил и тут же переключился на насущные дела.
«Ты наверно, есть хочешь? – решил он проявить чудеса гостеприимства, - невесело, наверно, по такому морозу в одних джинсах прогуливаться. Кстати, где ты умудрился достать такое сокровище?»
На полном серьезе озадачился он, сжирая сияющим взором мои непрезентабельные шмотки.
Мне были откровенно непонятны восторги Фила по поводу моих заношенных и вытертых штанов, и я, скрывая усмешку, поведал ему страшную тайну о наличие магазинов, где подобное сокровище представлено десятками вариантов. Фил напрягся и с любопытством уставился на мою загадочную физиономию.
«Тебе крайне повезло, что у тебя есть доступ к таким магазинам. – сокрушенно вздохнул Фил, закончив осмотр, - мой отец не перестает мне повторять о необходимости завязывания нужных знакомств, связей, он считает, что такие люди всегда пригодятся. В целом, я с ним совершенно согласен, в этой жизни нужно уметь вертеться. Кем ты работаешь, Серафим?»
Не удержавшись, я наплел не в меру ухватистому парню об удавшейся карьере дипломата, и повинуясь мальчишескому порыву, прибавил еще несколько слов о ежемесячных зарубежных командировках, чем вызвал у малолетнего деляги эстетический коллапс.
«Уважаю, - со значением проговорил он и протянул мне тощую ладошку, чтобы закрепить уважение дружеским рукопожатием, - я планирую заняться управленческой деятельностью. Отец прочит мне место в министерстве, но ставит ряд условий. В целом, его можно понять, и я склонен с ним согласиться. В восемьдесят пятом я заканчиваю медицинский и скорей всего…»
Планы честолюбивого Фила не слишком вызывали мой интерес, и я сквозь полудрему слушал про его вдаль идущие планы, однако последняя фраза заставила меня насторожиться.
«В восемьдесят пятом? – переспросил я и незаметно ущипнул себя за руку, - ты хочешь сказать, в пятнадцатом? Или может, в двадцать пятом? Где ты учишься?»
Теперь пришла пора удивляться моему знакомцу. Он почти испуганно уставился на меня и принужденно засмеялся, скрывая замешательство.
«Я учусь в медицинском, отделение хирургии и травматологии – с сомнением повторил Фил, - я поступил в прошлом году, после еще пару лет интернатуры, потом практика, но не думаю, что это займет столько времени. Ну возможно после этого продолжу обучение в институте управления. Его недавно открыли, считается очень востребованным учебным заведением. Но тут я еще не решил.»
Фил продолжал мне говорить что-то еще, а перед моими глазами почему-то возник Павел Евагрин, тоже в свое время закончивший институт управления. Это понимание пришло ко мне спонтанно, вряд ли Пашка стал бы делится со мной такими подробностями своей биографии. Странное видение было прервано звонкой трелью, заставившей меня подпрыгнуть на месте.
«Слушаю, - донесся до меня голос Фила, в котором я отчетливо расслышал напряженные ноты, - да, да, конечно, понимаю. Сделайте все возможное, доктор. Спасибо.»
Фил осторожно опустил на рычаг допотопную трубку и потерянно уставился на меня.
«Звонил Настин лечащий врач, - едва слышно пробормотал он, - сказал, что что-то там пошло не по плану, и ее сейчас готовят к операции. Как думаешь, мне нужно идти к ней?»
От внезапности информации я не сразу вспомнил, что скорее всего молодая супруга Фила сейчас в родильном отделении, поскольку он упоминал об ожидающемся пополнении. Я согласно кивнул, одобряя решение и неожиданно для самого себя, попросился сопровождать его.
«Я понимаю, мое присутствие может показаться лишним, но наверно, тебе нужен кто-то, кто сможет поболтать с тобой, пока идет операция?» – предположил я и снова вспомнил Евагрина, от души ненавидевшего больницы в целом и врачей в частности.
Фил испуганно кивнул и метнулся в прихожую, на ходу хватая с вешалки куртку.
«Вот, возьми, - сунул он мне в руки тонкую брезентовую накидку с капюшоном, - январь на дворе, не дело рассекать в свитере по морозу!»
В просторном полутемном коридоре серого здания с высокими колоннами мы проторчали с Филом до полуночи, пока шла операция. Малоподготовленный к подобным испытаниям Фил то и дело принимался нарезать круги, в панике маяча перед глазами, изредка замирая передо мной и повторяя как заведенный:
«Как думаешь, долго там еще?»
Я, как умел, уговаривал не в меру впечатлительного парня не пороть горячку, выдохнуть и принять на веру тот факт, что врачи знают, что делают и сделают все возможное, чтобы все закончилось благополучно.
Без пятнадцати двенадцать белые двери приоткрылись и на пороге показался уставший доктор, с отеческой снисходительностью и теплотой окликнувший замершего в ожидании Фила.
«Молодец, мужик! – улыбнулся доктор, стаскивая перчатки, - поздравляю. Сразу двое богатырей, такое не каждому удается. С Анастасией все в пределах нормы, она сейчас отходит от воздействия наркоза, но к завтрашнему вечеру ее можно будет навестить. Пацаны здоровы и веселы, тут же разорались, радуясь белому свету!»
Объявив новость, доктор развернулся и скрылся в операционной, оставив ошарашенного Фила осмысливать услышанное.
«О чем он? – наконец обрел вербальные способности молодой отец, - какие пацаны? Почему их двое?»
Внутренне усмехнувшись столь сырой подготовке к обретению нового статуса, я принялся рассказывать растерявшемуся Филу о таком медицинском явлении, как близнецы.
«Такое случается, Фил, - улыбнулся я и непонятная тревога слабо шевельнулась в моем пустом сознании, - и прими мои поздравления, приятель!»
«Но этого не может быть, - повторил он, медленно опускаясь на стул, - Серафим, это просто невозможно.»
Полученная новость скосила молодого отца на корню и не было понятно, что именно вызывает у него эмоциональный ступор. Я начал было рассказывать ему о необходимости переждать некоторое время, чтобы осознать новую ответственность, что родительские обязанности - это прекрасно и прочее в подобном духе, однако ничего из озвученного не касалось сознания огорошенного Фила.
«Все, что ты говоришь, Сима, это я знаю и так, - неожиданно проговорил он, наконец-то реагируя на мои лекторские усилия, - я много читал по теме, дело в другом. Я рассказывал тебе о своих планах? Мне не хотелось бы, чтобы из-за недоразумения они были нарушены. Мой отец вхож во многие структуры и имеет вес в определенных кругах. Ты не знаешь, каков он, Серафим. От одного его жеста может решиться судьба целого предприятия. Он все может.»
Когда-то мне уже приходилось слышать о финансовых магнатах и экономических воротилах, все это слабо отзывалось в моей памяти не столько фактами, сколько едва заметным пониманием. Однако даже такие скудные данные не могли убедить меня в серьезности нависшей над Филом проблемы.
«Он закроет мне дорогу в деловой мир, - в отчаянии проговорил Фил, оглядываясь на дверь операционной, - ты не слышал, как он орал, узнав о моем решении связать судьбу с Настей. Я убежден, он выполнит угрозу, и я останусь за бортом. Это чудовище, если речь заходит о деловых сторонах жизни. Сима, почему их двое?»
Внезапно меня охватила злость на этого сморчка, льющего слезы по загубленной карьере. Там, за дверью операционной спали его дети, его продолжение, а он размазывал сопли, пугаясь гнева папеньки.
«Если у тебя отыщется немного мозгов, ты сам сделаешь эту чертову карьеру, - заявил я, подхватывая за тощие плечи расклеившегося недоумка, - а если и не сделаешь, то у тебя будет крепкая семья, которая поддержит тебя. Что ты намерен делать? Сдать их в детский дом?!»
Я мог бы говорить еще очень долго, повинуясь какому-то внутреннему порыву, но внезапная резкая боль прервала мое выступление. Я замолчал, чувствуя, как мою голову рвет на молекулы, а мой растерянный слушатель испуганно отшатнулся, почуяв неладное.
«Ты чего, Серафим? – пробормотал он, не зная, как вернуть мне прежнее состояние, - Серафим, эй, приятель, что с тобой?»
Стены операционной казались мне чересчур ослепительными, а едва слышный голос разволновавшегося придурка чрезмерно оглушающим. Мне было необходимо избавиться от навязчивых элементов, мешающих мне жить, и я, обхватывая ладонями гудящую голову, шагнул навстречу внезапно образовавшейся пустоте.
Глава 39.
Утро встретило меня ослепительным солнечным светом, нахально ворвавшимся в незашторенные окна моей спальни. Я нехотя заворочался на кровати, планируя начать новый день и неосознанно прислушиваясь к доносившимся из коридора невнятным звукам.
«Пошевеливайся, Сима! – раздалось из-за двери и на пороге показался высокий белобрысый парень, тощий и наглый. – сегодня мы добираемся до академии самостоятельно, у отца срочные производственные вопросы. Будь добр, не заставляй меня ждать!»
Парень некоторое время потоптался у входа, после чего решительно подошел к окну и задернул плотную штору.
«С ума сойти Серафим, как ты вообще выдерживаешь эту жару?» – снова разговорился он, не замечая моего ошарашенного вида. Где-то на задворках сознания барахтались несвязные обрывки моей счастливо забытой жизни, и парень, шарившийся по ящикам письменного стола показался мне смутно знакомым.
«Степан?» – пробормотал я, приглядываясь к своему негаданному соседу.
«Что с тобой, Сима? – весьма искренне удивился он, - ты вроде вчера трезвый пришел. Я уже больше двух десятилетий как Степан, почему тебя это удивило именно сегодня? Я жду тебя пятнадцать минут, сегодня зачетные лабы, забыл?»
Я встряхнул сонными мозгами и неожиданно подумал, что Степан прав, скоро экзамены и практика, не стоило валять дурака накануне диплома.
Наскоро собравшись и придав себе приличный вид, я подхватил сумку и скатился следом за Степаном по подъездным ступенькам.
«У отца проблемы на работе?» – поинтересовался я, все еще находясь в заторможенно- сонном состоянии. Мне почему-то показалось, что именно сейчас должно произойти что-то значительное, важное, однако к какой области это значительное могло бы относиться, я припомнить не мог.
«Какие там могут быть проблемы? – снисходительно хмыкнул Степан, - ну разве что какой-нибудь алкаш сломает вместо одной ноги сразу пару. Впрочем, отец говорил что-то о расширении сферы деятельности. Возможно, что их травматологию перекроят под какой-нибудь оздоровительный центр и сделают платный вход.»
Я слушал негромкий треп своего близнеца и никак не мог отделаться от мысли, что упустил что-то важное. Важное для меня самого.
Мои тягучие размышления внезапно были прерваны резким пинком и отборной руганью, завершившийся пронзительным скрипом тормозных колодок. От неожиданности меня развернуло, и я грохнулся на пыльный газон под заполошные взвизгивания редких прохожих, явившихся свидетелями происшествия. Перепуганный водитель долго ощупывал мои ноги на предмет повреждений, пока наконец не был отправлен по известному адресу моим нетерпеливым братцем.
«Довольно, приятель! – озвучился Степан, утомившись наблюдать за около медицинскими процедурами, - найди себе подружку и лапай ее, а с Серафимом все в порядке, я уверен.»
Водитель еще несколько раз извинился и взвизгнув шинами, умчался прочь.
«Ты как, Сима? – вскользь бросил Степан, косясь на мою растерянную рожу, - в норме? Если да, предлагаю поторопиться, до лабораторной осталось десять минут»
Пока мы добирались до академии, Степан с подозрением косился на меня, сохраняя многозначительное молчание. За пару метров до широкого академического крыльца его самообладание дало трещину, и он наконец-то рискнул озвучить наболевшее.
«Ты сегодня прямо сам не свой, - с некоторой долей тревоги проговорил Степан, - проблемы?»
Я не стал бы называть то, что творилось в моей голове, проблемами, скорее, это выглядело отголосками давно виденного сна и возникающего в памяти обрывочными эпизодами.
«Степа, помнишь, мы путешествовали по Мальте? Я тогда еще сорвался с белой скалы в море. Пришлось вызывать спасателей.» – наудачу озвучил я и откровенно испугался Степиной мгновенной реакции.
Тот уставился на меня ярко-сияющими глазами и медленно кивнул.
«Разумеется я помню, - неожиданно согласился он, - мы тогда еще незадолго до путешествия приобрели недвижимость в Греции и долго ругались с агентами по поводу первого взноса. Ты вообще про что? Какая Мальта, Сима? Единственное путешествие, которое мы могли себе позволить, была поездка в деревню к отцовой родне. Там ты действительно рухнул в реку, но спасатели не пригодились, тебя вытащил местный пастух.»
«Значит, ничего этого не было? – потерянно повторил я, все еще удерживая в памяти странные эпизоды – и ты не был знаком с Аленой Бондаревой? И не мотал срок за тройное убийство? И детский дом, он тоже плод моей фантазии?»
Озвучивая эти нелепые факты, я отчетливо нарывался на неприятности, однако мой близнец оказался весьма выдержанным мужиком и даже проявил к моим рассказам видимый интерес.
«Ты мечтал оказаться в детском доме? – хмыкнул брат, меняясь в лице. – а с Аленой Бондаревой мы учимся на одном курсе, и да, я с ней знаком. А что касается тройного убийства… да, ты прав, я с радостью бы грохнул некоторых, однако мотать за них срок категорически не согласен. Откуда у тебя вообще вся эта информация?»
Скорее всего то, о чем я рассказывал Степану, действительно больше походило на чересчур реалистичный сон. В жизни такого просто не может быть, думал я, вспоминая спонтанные перемещения во времени и мои поисковые мероприятия в Белогорье. Чтобы не провоцировать у Степана приступы остроумия, я решил перевести разговор в новое русло, тем более, что мне и самому стало казаться случившееся слишком неправдоподобным.
«Ты всегда отличался излишней впечатлительностью, - усмехнулся Степан, не желая покидать любопытную тематику, - я помню, в детстве ты всегда подбивал меня на разные авантюры, предлагая поменяться именами и сбежать из дома. Ты был очень непоседлив, мой дорогой Серафим. Да и прошлой ночью ты бормотал во сне какую-то херню, называя себя Квадропупсом. Ну, возможно, ты обращался так к своему лучшему другу, который возник в твоих мозгах под влиянием крепких напитков. Хотя, повторяю, вчера ты вернулся с гулянок относительно трезвым.»
Степины рассудительные речи вернули мне былую уверенность и вытеснили приключения на второй план, тем более, мне было, о чем подумать в течение дня.
Постепенно в мою голову возвращались эпизоды моего настоящего детства, где нашлось место и моему близнецу. Для очистки совести я полистал в телефоне записи разных пустеньких шоу, опровергая свои последние ложные воспоминания, и не найдя роликов со своим участием, успокоился окончательно.
В отличие от сказочных доходов моей семьи, рожденных моей бурной фантазией, наш нынешний реальный бюджет был достаточно скромным, поэтому любое загородное путешествие принималось нами как самое настоящее событие. В первые же выходные, случившиеся после моих реалистических видений, меня пригласил на дачу мой студенческий приятель, по прозвищу Жмых. Я никогда не задумывался над историей возникновения такого звучного имени, однако всегда не мог сдержать усмешки, когда слышал эту погремушку где-нибудь в разговоре. У Жмыха была собственная дача, чем он небывало гордился. Она располагалась на берегу небольшого озера, выглядела невероятно пугающе, но имела одно неоспоримое преимущество – дача не имела соседей. Собираясь на пьянки, мы могли заниматься тем, что придет в голову, не опасаясь вызова нарядов ОМОНа бдительными дачниками. Жмых не напрягался благоустройством территории, возведя вместо домика подобие сарая, правда оснащенного приличной мебелью. Кроме того, сарай был с чердаком, пристроенным рукодельным Жмыхом в периоды деловой активности. Мне нравилось там ночевать, поскольку из криво сколоченного окошка открывался невероятно красивый вид на озеро, в котором временами плавали гуси.
На этот раз на Жмыховой даче собралось десятка полтора сокурсников, поскольку для того был значимый повод. Романтичный хозяин решил сменить статус и отметить помолвку разудалым весельем, о чем предупредил всех заранее. Натаскав в сарай немыслимое количество харчей, алкоголя и праздничных подарков, заготовленных для молодоженов, гости заняли исходную позицию и начали веселиться. К ночи градус радости превысил разумные пределы и позвал присутствующих к берегу озера. Потом случились танцы, а ближе к рассвету, утомившиеся богатой культурной программой, гости расползлись по кроватям. Я привычно занял полюбившийся чердак и незаметно начал проваливаться в сон, попутно гадая, чем еще порадует меня мое неуемное воображение. На этот раз в мои одурманенные алкоголем мозги не пришло ничего стоящего, кроме, пожалуй, сна о костре, весьма живо освещавшим мои полупьяные видения. Сон снова показался мне реалистичным, поскольку, помимо сухого треска дров, я отчетливо ощущал резкий удушливый запах, проникающий отовсюду. Запах разрастался, мешая нормально вдохнуть и когда я, наконец, открыл глаза, то стало понятно, что мой привидевшийся костер весьма органично проник в реальность и превратился в настоящий пожар. Где-то внизу до меня доносились заполошные крики очнувшихся кутил, кто-то что-то кричал, требуя зачем-то ломать стены, и это многоголосье окончательно вернуло меня в грешный мир. Когда мои затуманенные дымом и остатками алкоголя мозги обрели способность соображать, я отчетливо понял, что самому мне с чердака не выбраться, а также я сообразил, что спасать меня никто не рвется. Скорее всего, про меня забыли в суете. Дверь, ведущая ко мне, трещала в огне, разбрасывая искры, а кривое окошко рукастый Жмых сколотил, вкладывая в процесс всю душу. Мои старания отломать от крошечного проема хотя бы доску не привели ни к чему. Доски под моими ногами опасно проседали, грозя обрушить меня прямо в пылающее пламя, от жара и духоты мозги отказывались принимать решения, и я малодушно прислонился к еще целой стене, размышляя про себя, что прожил неплохую короткую жизнь, наполненную ярким фееричным ничем.
Внезапно меня привлек посторонний шум, не вписывающейся в общую какофонию. Та стена, что выходила на озеро и оставалась относительно целой, неожиданно пошатнулась и в проломленные доски протиснулось подобие монтировки. Я встретил монтировку туманным взглядом, туго соображая от царящей вокруг атмосферы и с остатками удивления увидел, что тот, кто находился снаружи, весьма ловко расправился с несколькими досками, проделав в стене довольно сносный лаз.
«Не валяй дурака, Сима, - донесся до меня смутно знакомый голос и чьи-то сильные руки вытянули меня на относительно свежий предрассветный воздух. За кривым окошком оказалась лестница, которой и воспользовался мой невидимый спаситель. Он ловко стащил меня на весьма крепкие ступеньки и сделав со мной пару шагов вниз, под конец грубо обвалил на траву и, не удержавшись, рухнул сверху.
«Все в порядке, Сима, - проговорил ловкий парень и легонько встряхнув меня за плечи, попросил держаться и в бессознанку не уходить. Я желая последовать совету, пялил глаза на склонившееся надо мной лицо, показавшееся мне смутно знакомым. Я мог поклясться, что не видел этого парня среди гостей, для моих сокурсников он выглядел слишком взрослым, но тем не менее он откуда-то меня знал. Убедившись, что со мной все в относительном порядке, и что я не собираюсь прямо сейчас умереть от отравления и страха, парень присел рядом со мной и непонятно произнес:
«Вот все и уладилось, Сима. Больше с тобой не случится ничего, что потребует моего вмешательства, а значит, свою миссию я выполнил. Мне говорили, что в этом случае я смогу остаться. Что ж, поживем, увидим. – парень ненадолго замолчал, не сводя с меня внимательных глаз, и после паузы добавил. – А ведь я оказался прав, Сима. Записи сыграли свою роль если не в мировой истории, то в истории семьи Мажниковых. И я этому очень рад, дружище. Мне пора, приятель, сюда идут, не нужно, чтобы меня кто-нибудь увидел.»
С этими словами странный парень исчез в предрассветном сумраке, а в моей голове промелькнула фраза, объяснения которой я отыскать так и не смог и списал все на воздействие удушливого дыма.
"Увидимся, удачливый охотник!" - произнес я эту фразу вслух и закрыл глаза.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге