Ангел-хранитель

Глава 1. Обычный день

Нужно было сегодня вообще не вставать.

Все началось с того, что я проспала. Вот сколько раз, ну сколько раз я уже клялась себе, что в воскресенье, накануне рабочей недели, буду ложиться спать пораньше, и что? То позвонит кто-то с потрясающими новостями – и часа на два; то фильм любимый, сто лет не виденный, поставят в программе часов на одиннадцать (они там что, не знают, что людям на работу в понедельник?); то еще лучше – нужно спать ложиться, а сна – ни в одном глазу, и энергия бьет ключом.

Вот так вчера и вышло. По телевизору – ничего, все друзья почему-то приутихли, никаких дел по дому не осталось – так радуйся же, лови редкий момент, когда сама судьба складывает для тебя полезное для здоровья расписание. Нет. Сначала я решила посмотреть в Интернете прогноз погоды на ближайшие дни. Оказалось, идет существенное потепление. Отлично, пришлось вытащить все весенние вещи и – разумеется – перемерять их. В процессе примерки выяснилось, что кое-что из них кто-то осенью выстирал, да так и положил в шкаф. Ладно, что за проблема – плащ выгладить? Но если плащ этот сох в течение всей долгой зимы, то любое прикосновение утюгом он воспринимает, как наглое вмешательство в устоявшийся стиль жизни, и сопротивляется до последнего. В такие моменты главное – помнить, что человек – царь природы, и ему – благодаря терпению и смекалке – удалось подчинить себе даже диких зверей, не говоря уже о какой-то неодушевленной вещи.

Сражение это закончилось очередной победой разума над материей – но к полуночи. Некий мудрый голос прошептал мне, что семь часов сна – это тот минимум, который требуется, чтобы завтра иметь более-менее приличный вид. Но я решила еще минут десять - пятнадцать почитать перед сном. Честно говоря, в своей жизни я не могу припомнить ни единого дня, когда бы я не прочитала хотя бы пару страниц, так что решение это было для меня совершенно естественным.

Но кто же знал, что глава, на которой я остановилась, окажется такой длинной и такой насыщенной событиями...

Вот так я и открыла глаза в понедельник со смутным ощущением, что что-то не так.

Будильник, судя по всему, звонил. Я вспомнила какое-то неприятное ощущение в ухе, но в тот момент я как раз досматривала последний сон и решила, что ощущение это было его частью.

И вот ведь что обидно. Проспала бы я на час, тогда – делать нечего – пришлось бы звонить на работу и врать что-нибудь: кран, например, сорвало; приеду, как только дождусь аварийку. А так – всего полчаса – первой мыслью у меня было: «Сейчас быстро соберусь и успею».

И ведь знаю, знаю же, что когда опаздываешь и начинаешь спешить, все получается только медленнее. Голова, что ли, за руками не поспевает? В ванной у меня из рук выскользнуло мыло (три раза!), с зубной щетки свалилась паста; волосы во сне запутались так, что двумя-тремя взмахами расчески не обошлось. Оделась я быстро, но свитер впопыхах натянула задом наперед (хорошо, хоть заметила, когда подошла к зеркалу краситься).

И в этот самый момент я поняла, что нужно остановиться и сделать три глубоких вздоха. Все тот же мудрый голос моего подсознания подсказал мне, что – если и дальше так пойдет – то меня ждут куда более крупные неприятности. На помощь подсознанию пришло воображение, оно тут же услужливо подсунуло мне мгновенную картину, как, выходя из двери, я цепляюсь ногой за порожек и падаю, ломая себе какую-то конечность. Или вообще забываю второпях запереть входную дверь и, вернувшись домой с работы, вижу, что воры оставили ее гостеприимно открытой.

Я всю свою жизнь была признательна природе, наградившей меня живым воображением; благодаря ему картины реальной жизни всегда казались мне лишь умеренно впечатляющими.

Я медленно переоделась. Еще три глубоких вздоха. Медленно накрасилась – если ткну тушью в глаза, будет дольше: опять умываться придется. Еще три глубоких вдоха. Нет, про завтрак, пожалуй, можно уже забыть. Ладно, на работе выпью кофе и как-нибудь дотяну до обеда. Так, теперь кроссовки, плащ и ключи – главное, ключи! Схватив сумку, я осторожно переступила порог родного дома и заперла дверь, внимательно следя за тем, сколько оборотов делаю каждым ключом.

Так, а вот теперь, похоже, можно и побежать. До лифта. Потом опять ждать, благо недолго – дом у меня девятиэтажный. Снег на улице уже сошел, и сегодня – слава Богу! – мне не нужно было надевать туфли на каблуках, так что до остановки можно и вприпрыжку пройтись. И нечего мне рисовать ужасы очередного падения и последующего сотрясения мозга, сказала я своему воображению. Такую пробежку вполне можно расценить здоровым утренним физическим упражнением. Как там раньше говорили: «Бегом от инфаркта»? Вот именно, с такой утренней нервотрепкой инфаркт человеку обеспечен куда раньше, чем в среднестатистическом возрасте.

Приободрившись от мысли о том, что не бегу на работу, а делаю полезную для здоровья зарядку, я принялась искать и другие плюсы в сложившейся ситуации. Хотя, справедливости ради, нужно заметить, что я принялась не так искать их, как вспоминать, поскольку опоздания в моей трудовой биографии случаются не так редко, как мне бы того хотелось. К счастью, я – не врач, которого ждали бы в такой ситуации пациенты. На работе мы с коллегами имеем возможность прикрыть друг друга, а начальник наш не слишком придирчив с дисциплиной – лишь бы работа вовремя делалась.

Итак, если я опаздываю, то народа в транспорте должно быть поменьше. Один плюс. Да и машин – тоже. Два. А значит, должно быть меньше пробок, и мы доедем быстрее. Три. Нет, последнее сомнительно. Появление пробок на дорогах – это некое абстрактное явление, подвластное высшим, космическим силам. Они, как циклоны, порождаются сущей чепухой, разрастаются до невероятных размеров, круша планы, надежды и психологическое здоровье нации, и затем – по никому не понятным причинам – рассасываются, словно облака после летней грозы.

Уф, хоть маршрутка быстро пришла. Я боялась даже думать о том, что если основная масса трудящегося населения уже схлынула, то она могла увлечь за собой и основную массу перевозящего это население транспорта. И народа в ней действительно поменьше. Сегодня, наверное, придется задержаться на работе – неудобно опаздывать, а потом уходить вместе со всеми – значит, и домой добираться будет попроще. Кто сказал, что понедельник – день тяжелый? Одни преимущества. Главное в жизни – уметь видеть ее светлые стороны.

На работу мне ехать недолго – с полчаса, и без пересадок. Самая бездарная часть дня: читать в такой толпе не получается, разговаривать – не с кем и не о чем (люди в транспорте в час пик напоминают мне шоколадки: стоят впритык в одной коробке, но каждая – в своей обертке), воткнуть наушники в уши и слушать музыку – становишься похож на зомби с отрешенным взглядом. Остается только думать. И хорошо, если на работе дел невпроворот, или планы какие-то строишь – тогда это время в транспорте еще можно провести с какой-то пользой. Если же нет – наступает сеанс психического самоанализа.

Вот примерно как сейчас. Мне – двадцать восемь лет. Время безоговорочной уверенности в своей гениальности и непобедимости уже прошло. Блестящая учеба в университете непрозрачно намекала на блестящие перспективы в будущем, но – когда подошло время искать работу – вышеупомянутые перспективы остались там, где им и положено находиться – на горизонте. Путь к нему не близок, а кушать в дороге очень хочется. И встал банальный выбор между сытой невзрачностью и страстным (от голода) блеском в глазах.

Да нет, дело даже не совсем в этом. После учебы можно было остаться на кафедре, со всем юным энтузиазмом ринуться в научные изыскания филологических дебрей (благо, на выбор два языка было), потратить на них лет пять-шесть, защитить диссертацию и затем гордо добавлять к своей фамилии громкий титул «Кандидат наук». Но вот потом-то что? Год за годом вбивать крохи знаний в головы очередного поколения будущих филологов, периодически испытывая желание придушить бездельников и прогульщиков, пописывать статьи на всю ту же, вдоль и поперек изученную тему и ждать честно заслуженной научной пенсии.... Мне хотелось большего, я знала, что способна на большее.

Ну что ж, люди, знающие два языка, оказались нужны. Проходя собеседования, я честно предупреждала, что не знакома со спецификой работы той или иной фирмы, но поскольку вся проблема стояла в терминологии, то решить ее можно было просто и быстро. И вот, наконец, мы встретились: я и моя фирма. Фирма эта была небольшой (и остается таковой до сих пор), работала напрямую с европейскими производителями и занималась поставками предметов интерьера на наш некапризный рынок. У меня потекли слюнки. Ах, переговоры, живое общение с европейскими партнерами. Ах, работа с красивыми вещами, облагораживание вкусов родных соотечественников. Ах, перспектива командировок в Европу, встреча лицом к лицу с ее культурой и бытом. Ах, развитие моей (уже моей!) фирмы, выведение ее на уровень законодателя моды...

– Девушка, Вы не могли бы передать за проезд?

Глава 1.1

Я вздрогнула. Оглянулась. Свободных мест для сидения все еще не было, но в проходе, кроме меня, стояло всего три человека. Один из них – парень лет двадцати – с вежливой улыбкой протягивал мне деньги. Между мной и водителем открывалось свободное для маневра пространство.

– Вы предлагаете мне отнести деньги водителю?

– Если Вам не трудно.

– А вам не трудно самому это сделать?

– Я боюсь Вас случайно толкнуть.

– Попросите передать деньги тех, кто сидит.

Все сидящие в противоположном ряду внимательно на меня посмотрели.

– Парень, давай я передам, если этой два шага сделать трудно, – подала голос грузная дама средних лет, сидящая напротив меня.

Стоящий рядом с нахалом парень вдруг взял у него деньги и молча пошел к водителю. Когда он возвращался, ни на кого в особенности не глядя, я с трудом выдавила из себя «Спасибо». Он молча кивнул.

– Вот такие-то с утра тебе настроение и перепортят, – доверительно сообщил окружающим сосед грузной дамы.

Ах, реальность... Тебя просят сделать что-то за другого человека, ты отказываешься, поскольку он сам вполне способен сделать это; значит, ты – хам. Интересно, как бы отреагировала эта толпа, если бы я попросила его отнести водителю мою плату за проезд? Наверно, сказали бы, что я – лентяйка нахальная. Я уже много лет пытаюсь понять, во мне ли дело, или людям просто легче точить зубы о тех, кто слабее?

Да, в моей фирме реальность тоже оказалась не совсем такой, как рисовало ее мое воображение. Хм, пожалуй, я не всегда признательна судьбе за столь живое воображение. Да, были встречи с европейскими партнерами, были переговоры по поставкам новых коллекций, были обсуждения спорных вопросов, но совсем не так часто, как мне представлялось вначале. В современном мире большинство деловых вопросов решается через электронную почту или по телефону, и чтобы выяснить, какого числа отправлена очередная партия товара и каков крайний срок оплаты за нее, вовсе не обязательно блистать знаниями языка. Большую же часть времени я работаю так же, как и все остальные в нашем небольшом офисе: беседую с клиентами (в основном по телефону), принимаю заказы, объясняю преимущества той или иной модели, обсуждаю сроки и условия доставки... Часто доходит до смешного: говоря с клиентом о выбранной им полочке или занавесках, я зачитываю ему информацию с нашего же сайта, где он их и нашел. К полному его удовольствию. Мне часто хочется спросить, почему зачитанное мной описание кажется им понятнее, но вежливость входит в список моих должностных обязанностей. Вот так и щебечу я день за днем соловьем заводным по телефону. Иногда даже забываю – выйдя с работы – отключить этот тон воркующий.

Так, ладно, ныть-то я с чего начала? Работа у меня действительно несложная, коллектив – не скандальный, не завистливый, начальник – понимающий, что подчиненные – тоже люди, и не только кнутом их, но и пряником. Кстати о пряниках. Квартиру мою не назовешь, конечно, выставочным залом предметов европейского интерьера, но денег от зарплаты до зарплаты я давно уже не считаю, и с материальной стороны мне в жизни ... уютно.

Интересно, почему мое внутреннее чувство времени так прекрасно срабатывает в транспорте? Все мои размышления по дороге на работу – или домой – всегда приходят к определенному логическому выводу ровно за две минуты до нужной остановки – чтобы я успела до двери добраться. Вот чтобы так же и по утрам, вместо будильника...

Окна офиса выходят прямо на остановку. Так, подобрать лицо: выражение в меру озабоченное, в меру раздраженное. Походка деловая: быстрая, но не торопливая. Взгляд на часы, покачать с досадой головой... Фу, наконец-то в дверь зашла, можно отдышаться. Так, на третий этаж – по лестнице или лифт подождать? Лучше пешком – я ведь прекрасно отдаю себе отчет в том, что на полчаса опоздала, надо чуть запыхаться.

Офис наш состоит из двух комнат. Одна из них – большая, в ней стоят столы всех сотрудников (нас – девять человек), между которыми нет никаких перегородок; все – друг у друга на виду, но и искать никого долго не нужно, если помощь нужна. Вторая комната – кабинет шефа – маленькая, и дверь из нее выходит прямо в нашу комнату. Кстати, дверь эта почти никогда не закрывается, разве что когда шефу нужно какой-то личный разговор по телефону провести. Так что мы – не только на виду друг у друга, но и у него – под надзором. До сих пор не пойму, нравится мне это или нет. С одной стороны, расхолаживаться – чайку попить, поболтать-посплетничать – как-то не получается; с другой – возникает ощущение, что шеф наш – не Бог, сидящий где-то там, в заоблачных высотах, а вроде как один из нас: к нему всегда можно запросто прийти с любым вопросом, и не нужно пробиваться через броней непробиваемые заслоны секретарши.

Нельзя, конечно, сказать, что атмосфера у нас напоминает торжественную тишину научной библиотеки, где каждый углубился в свои изыскания и даже дышит вполголоса. У нас постоянно звонят телефоны, постоянно ведутся переговоры с поставщиками и клиентами, постоянно возникают вопросы друг к другу, да и посторонние постоянно крутятся. Курьеры, например, постоянно заходят с документами по доставке, или особо взыскательные клиенты желают побеседовать с менеджером лицом к лицу, а не по телефону. В общем, есть надежда, что даже в начале рабочего дня мне удастся проскользнуть на свое место, не слишком привлекая к себе внимание.

Я быстро юркнула к своему столу и тут же включила компьютер. Пока он подумает, сумку – в угол, пальцы – над клавиатурой, на лице – сменить озабоченное выражение на сосредоточенное. Фу, вроде, пронесло.

– Ну ты чего, сегодня-то? – раздался справа от меня голос Гали Изотовой.

Как я уже говорила, работой своей я вполне довольна: шеф – хороший, коллектив – маленький и, наверно, поэтому довольно дружный; мы даже иногда ездим куда-то все вместе на выходные, не говоря уже про всякие дни рождения и юбилеи. В такие дни не остаться на час-два после работы – почти невозможно. И не в том дело, что на тебя коситься потом начнут, а просто – как-то не получается. В кафе мы обычно не ходим – компания великовата – большое застолье у нас устраивать просто негде; вот так и ставим еду где придется и просто разговариваем. Так сразу даже не скажешь, о чем. Народ у нас, в основном, молодой (до тридцати) – энергии еще хватает на то, чтобы просто радоваться жизни, и главное, что нет среди нас зависти. Если рассказывает кто-то, что съездил в отпуск в заморские страны или купил себе какую-нибудь диковину, лица не наливаются желчью, а начинаются расспросы: как съездил, что повидал, где купил и зачем. Интересно людям узнать подробности, может, и себе пригодится.

Но для меня самой удачной оказалась встреча именно с Галей. Она – из тех редких людей, которые живут не умом, а сердцем. Рядом с ней всегда чувствуешь себя очень уютно; у нее даже внешность такая, располагающая к себе: все у нее кругленькое – и лицо, и щечки, и фигура, даже волосы у нее вьются мелкими светлыми колечками. Хотя она – на четыре года младше меня, работать в нашей фирме она начала намного раньше; после школы закончила какой-то техникум, и затем – прямо на работу. И недостаток образования не помешал ей разобраться в таких технических дебрях, в которые я – со своим филологическим складом ума – даже заглядывать боюсь. Вот так и выручает она меня в тех случаях, когда требуется объяснить клиенту, почему внешне столь сходные модели так разнятся в цене.

– Проспала, – ответила я ей одними губами, отвернувшись, на всякий случай, от двери в комнату шефа.

– Опять?

– Галь, потом. Меня кто-нибудь искал?

– Да вроде нет. Звонил твой клиент по угловым полочкам, но опять – с вопросами. Я ему еще раз все объяснила, и он пошел дальше думать.

– Спасибо.

– Да ладно, мне что, трудно, что ли. Ты бы все равно его ко мне отправила – больно въедливый. Но ты все же готовься, он может сегодня с заказом, наконец, позвонить.

– Хорошо.

А что это мой компьютер так долго думает? Я глянула на экран и с ужасом увидела вместо знакомого запроса пароля входа какие-то строчки с абсолютно непонятными мне буквами и цифрами. Так, Галю больше отвлекать неудобно, она уже погрузилась в свою работу. Придется звать Алешу. Нет, звать нельзя, у меня уже полчаса все должно работать. Лучше пойти позвать его.

Глава 1.2

Я посмотрела в сторону стола в самом дальнем углу нашей комнаты, за которым сидит наш компьютерный гений – Алеша Молчун. Между прочим, Молчун – это его фамилия, а не прозвище, но в обычной жизни она как нельзя лучше ему подходит. Я сомневаюсь, чтобы кому-нибудь из нас хоть раз удалось вытянуть из него нечто большее коротких, односложных ответов. Обычно, когда с одним из компьютеров что-то случается и мы обращаемся к нему за помощью, разговор звучит примерно так:

– Алеша, у меня опять компьютер не работает.

– Чего нажимала?

– Да ничего. Он просто перестал реагировать.

– Совсем ничего?

– Да нет, работала, как обычно, а он вдруг...

– Понятно, пошли.

Он вздыхает, направляется к забастовавшему компьютеру, садится, задумчиво смотрит на него – и начинается некое магическое действо. Руки его летают по клавиатуре, на экране молниеносно сменяют друг друга различные окна, и при этом он бормочет что-то вполголоса и периодически цокает языком. Однажды я смотрела передачу по телевизору: знаменитая ворожея исцеляла какого-то горемыку различными пассами и заговорами. Очень похоже, только то, что бормочет про себя Алеша, не очень похоже на молитвы. Затем он вдруг встает и, хотя с виду на экране ничего не изменилось, говорит:

– Все. Работает.

– Алеша, а чего там было-то? Может, я в следующий раз сама...?

– А, тебе это не надо.

Все. Конец общению. И не то чтобы он старался держаться от нас подальше; он с удовольствием участвует во всех наших мероприятиях после работы, помогает, если нужна его помощь, улыбается и смеется вместе со всеми, слушает рассказы других... Но спроси его о чем-то, не связанном с компьютерами, он посмотрит на тебя словно сквозь иллюминатор подводной лодки, а ты – рыба по ту самую сторону этого иллюминатора. Кстати, слушая его разговоры, связанные с компьютерами, чувствуешь себя именно этой самой рыбой. Дело в том, что у него – две работы, и в то время, когда он не реанимирует нашу технику, он пишет какие-то программы для своей другой работы. И, разумеется, ведет иногда разговоры на эту тему по телефону. В такие моменты у меня возникает ощущение, что он принадлежит к некой совершенно иной человеческой расе – многие слова понятны, но в единое целое никак не складываются. И эмоции прорываются как-то в неправильных местах.

Ну конечно, именно сегодня должен быть тот самый день, когда Алеша уехал на другую работу. И что теперь делать? Ну вот сейчас, прямо сейчас позвонит какой-нибудь клиент, которому срочно потребуется информация из этого моего, задумчивого... Я принялась внимательно рассматривать клавиши на клавиатуре, на которые обычно и внимания не обращала. Так, по-моему, он всегда нажимает какую-то с буквой «F»... Но какую? Что ж их так много-то! И, по-моему, даже не одну. А что если их все перепробовать?

В этот момент от Галиного стола до меня донесся самый восхитительный запах – кофе. И я тут же вспомнила, что сегодня ничего еще не ела. Ладно, выпить кофе никогда не помешает – может, голова прояснится. Я направилась к кофеварке у входной двери, сварила себе кофе и медленно вернулась к своему столу, решив, что терять мне уже нечего, так хоть кофе свой спокойно выпью. Медленно потягивая свое реанимационное снадобье, я вдруг отчетливо вспомнила, что на системном блоке есть еще одна кнопочка, к которой Алеша обращается, когда никакие пассы и заговоры не помогают. А может...? По крайней мере, она там хоть одна...

Уф, заработало. Слава Богу. И кто после этого говорит, что кофе – вреден человеку? Так, будем надеяться, что запас неприятностей на сегодня исчерпался.

Не тут-то было.

До обеда все было тихо и спокойно – обычный рабочий день обычной рабочей недели. С обедом, кстати, дело у нас поставлено очень здорово. Его нам приносит любимая наша Валентина Макаровна, которая живет в соседнем доме, и которую шеф нанял, чтобы мы не бегали в кафе и не давились принесенными из дома бутербродами. Обеды у нее очень простые, но готовит она отлично, и посуду с собой привозит, и мыть ее потом домой забирает. И стоит это все не дороже, чем в кафе. Так что все довольны: она работает, не выходя из дома, мы же обеда такого ждем с нетерпением, и после него трудовой наш энтузиазм шефа только радует.

Так вот, в конце обеда кто-то предложил сходить в субботу в кино. На экран наконец-то вышла очередная «Миссия невыполнима» – столь долго ожидаемая, потому что зрителям, с одной стороны, хотелось все-таки дождаться воистину невыполнимой миссии, а с другой – покинуть кинотеатр в твердой убежденности, что для настоящего героя невыполнимых задач не существует. Мне тоже хотелось лишний раз поверить, что невозможного в этой жизни – мало, поэтому я с удовольствием согласилась, но предложила перенести поход в кино на пятницу. Я с жаром уговаривала сотрудников, что на выходные желающих пойти в кино окажется намного больше, и купить билеты может оказаться той самой невыполнимой миссией... Но – по правде говоря – все дело было в том, что в эту субботу у моей лучшей университетской подруги Светки Замятиной день рождения, и она уже пригласила меня к себе на дачу – первая весенняя вылазка на природу. Мне резонно возразили, что в пятницу, после работы, хочется только одного – домой, чтобы морально подготовиться к двум дням честно заработанной свободы. Так я и осталась в меньшинстве.

Ну и ладно. Сама я в кино вряд ли пойду, так что подожду, пока фильм выйдет на диске, и посмотрю его дома, в уютном кресле, кушая торт и запивая его чаем. И буду предвкушать это все то время, когда они будут обмениваться впечатлениями и жалеть меня, все еще не приобщившуюся к очередным высотам мирового кинематографа.

После обеда, однако, случилось нечто более неприятное.

– Таня, зайди ко мне, пожалуйста, – раздался голос шефа.

Наш шеф – Александр Александрович – старше любого из нас, конечно, но ни облик его, ни манеры общения не вызывают желания стоять в его присутствии. В костюме и галстуке мы видели его всего лишь один раз – на банкете по случаю десятилетнего юбилея фирмы. И то только до тех пор, пока он не закончил произнесение обычной вступительной речи, после которой он – прямо у микрофона – стащил галстук через голову и с облегчением сказал: «Так, все, ребята, теперь отдыхаем». Ростом он невысок, чуть лысоват, чуть полноват, одет всегда в джинсы и то ли свитер, то ли футболку – по сезону. Но работать с ним просто замечательно: проблемы он видит издалека, всегда подскажет, как к ним подступиться, но и к мнению нашему прислушивается, и в тактической свободе не ограничивает. Совершил ошибку – исправь; не знаешь, как – спроси; не можешь – найди того, кто сделает это за тебя; но если работа не сделана в срок – тогда держись. И как-то так само собой получается, что общение с ним строится на самом настоящем уважении. Он – единственный человек в офисе, которого все – даже за глаза – называют по имени-отчеству. Их, правда, пока выговоришь, язык сломаешь, поэтому все мы называем его Сан Саныч.

Так, неужели заметил, что я опоздала? Но у меня же никаких неоконченных дел с прошлой недели не осталось, и с утра меня никто не разыскивал... Может, я о чем-то забыла? Вряд ли. Что-то мне тон его не нравится. Ладно, сейчас узнаю.

– Да, Сан Саныч.

– Таня, мне только что звонили. В четверг приезжает Франсуа с новой коллекцией гардин.

Черт. Вот тебе и конец неприятностей на сегодня.

Обычно все – не столь уж частые – переговоры с производителями нужной нам продукции проводились по-английски – для этого меня и на работу-то брали. Но узнав, что я говорю как по-английски, так и по-французски, Сан Саныч пришел в восторг. Теперь-то мы покажем этим французам, что тоже не лаптем щи хлебаем, теперь-то мы их обаяем. И неважно, что наш английский – уж никак не хуже, мы их и родной-то их речью уважим. Я была только рада такой возможности. До встречи с этим самым Франсуа Дювером.

– Сан Саныч, но он же по-русски неплохо говорит. Я ни в коем случае не отказываюсь, но мне кажется, что такую первоначальную беседу лучше Вам провести.

– А я ее и проведу, Таня, но только в твоем присутствии. Вдруг он напутает что-то, по-русски, а нам нужна четкая картина. Нам потом разбираться, что он хотел сказать и что мы поняли, совершенно незачем. И потом, ты же его знаешь. Он по-деловому разговаривать не умеет, ему же нужно кружева вокруг наплести.

– Вот именно.

– Так, Таня, давай без капризов. Дело есть дело, а если зарываться будет, осадишь его, как там у французов принято.

– А если он не понимает?

– Значит, осадишь по-нашему. Кстати, расширит свои познания в богатом и могучем.

– А потом Вы меня уволите за срыв важной сделки?

– Нет, Таня, я тебе потом выходной дам – за моральный ущерб.

– Ну конечно. Значит, я встречаю его в аэропорту и привожу в гостиницу; в пятницу перевожу Вам его предложения, затем сажаю его в такси – назад в гостиницу. Потом перевожу Вам материалы по его новой коллекции.

– Таня...

– Сан Саныч, о культурной программе даже не начинайте.

– А если он попросит?

– Я ему франкоязычного гида найду.

– А платить ему кто будет?

– Вы. Спишем на представительские расходы. Если я от него с нервным срывом слягу, Вам переводчика нанимать придется – дороже станет.

– Ну ладно, ладно, что-нибудь придумаем.

– Когда он улетает?

– В понедельник вечером. На самолет тоже ты его посадишь.

– Значит, во вторник – у меня выходной.

– Если всю коллекцию переведешь. Мне же нужно знать, о чем с ним говорить, в понедельник-то.

– Все основное – переведу, а детальное обсуждение заказа все равно по электронной почте пойдет.

– Тань, ты знаешь, за тебя я в жизни спокоен.

– Спасибо, Сан Саныч.

Глава 1.3

Все. Пропала неделя. Чтобы понять, в чем состоит проблема с Франсуа, нужно увидеть его и хоть с полчаса с ним поговорить. Нет, сейчас я даже думать об этом не хочу. Сейчас мне придется убить два дня на то, чтобы подготовить все материалы по имеющимся у нас гардинам и аксессуарам к ним. Чтобы посмотреть, что из них можно – и разумно – заменить на новые модели, которые привезет Франсуа.

Разговор наш с Сан Санычем, похоже, многие слышали. В нашей комнате меня встретили сочувственные взгляды. Вот спасибо, помогли – а то я сама не знаю, что меня уже можно начинать жалеть. Ладно, спокойно. Они-то здесь причем?

– Галь, возьмешь на себя моих клиентов до конца недели?

– Да уж поняла.

Так, радости особой в голосе ее не слышно, но уж извините, на работу меня-то переводчиком брали. Можно подумать, я этого Франсуа сюда вызвала, чтобы от ежедневной рутины отлынивать. Если уж очень хочется, пусть на него и дуется.

До конца рабочего дня – полтора часа. Начинать возиться с гардинами, или лучше завтра, на свежую голову? Да нет, надо хоть план действий сегодня составить, а то завтра опять что-нибудь на голову свалится. Так, сначала – что у нас вообще есть, затем – что с чем комбинируется, а потом – проанализировать спрос... Черт, я этими гардинами последний раз месяца два назад занималась. Ну, ладно, поехали, главное – начать...

Вот так и закончился этот день. На работе я, конечно, задержалась – и вовсе не порядка ради, не бросать же то, что начала, на полдороге. Как и думала я утром, толкучки в транспорте уже не было, но пришлось все равно стоять.

И вот что интересно. В такое время уже не так люди с работы едут, как молодежь направляется гулять куда-нибудь. Вот как этот, например, юноша, который сидит прямо возле меня. Ну не может он с работы ехать – мордочка слишком свеженькая. И вот все равно сидит – даже мысли в голову не приходит место уступить. Я, конечно, все понимаю: с нашей нынешней сумасшедшей жизнью за день все так устают, что к концу его с ног валятся. Оставим в стороне вопрос о том, кто – физически сильнее; согласна, негде мужчинам мускулы развивать в этой самой ненормальной жизни. Но ведь знают же, знают наши дорогие мужчины, что женщина едет с работы к плите, посуде, глажке, не говоря уже о детях с их домашней работой и неприятностями в школе. И что? И ничего – заблаговременно занятые места обмену и возврату не подлежат.

Кто-то слева от меня рывком открыл люк в крыше маршрутки. Ну вот, только снег сошел, а ему уже жарко. Хоть бы окружающих спросил – для приличия. Сидящий возле меня парень рефлекторно вскинул голову и глянул на меня. Ну смотри-смотри – твоя будущая жена тоже однажды так стоять будет, из последних сил за поручень цепляясь.

– Девушка, присаживайтесь, пожалуйста, мне скоро выходить.

Я что, так плохо выгляжу? Голова моя сама собой качнулась из стороны в сторону, отказываясь. Черты лица расползлись в вежливую улыбку, да так и одеревенели. Что же это творится? Если мне уже в понедельник место уступают, на кого же я буду похожа в пятницу, после двух дней общения с Франсуа? Так, глядишь, скоро «женщиной» в транспорте называть начнут. В спортзал, что ли, походить?

– Да нет, спасибо.

– Садитесь-садитесь, уступить место такой красивой девушке – одно удовольствие.

Что ему от меня нужно? Этого мне еще не хватало, после работы-то. Так, где там моя – уже слегка запылившаяся – маска «Осторожно, злая собака»? Вскинуть одну бровь, вздернуть подбородок, чтобы за поручень цеплялся, вставить в глаза – как линзы – надменность и холодно эдак:

– Благодарю Вас.

– Да не за что. – Парень снова вставил в уши наушники, и взгляд его сделался отрешенным; он уже вновь погрузился в мир ... того, что бы он там ни слушал.

Тьфу. И надо было оборону раньше времени выстраивать? На всякий случай, я повернула голову к окну, словно наблюдая за мелькающими за ним картинами вечерних городских улиц. В них всегда есть что-то завораживающее; словно художник крупными мазками набросал выступающие, освещенные части, а что в тенях скрывается – сам додумывай. Но на самом-то деле, я быстро вгляделась в свое отражение в окне. Да нет, вроде на изможденного инвалида пока не похожа. Чего же он тогда место уступил-то? Может, настроение у него хорошее, к девушке на свидание едет, и со всем миром готов радостью своей поделиться?

А может, все намного проще? Может, действительно хороших людей намного больше? Просто обычно на них не обращаешь внимания? Просто доброта и отзывчивость кажутся настолько обыденными, что вспоминаешь о них только тогда, когда столкнешься с грубостью и хамством? Какая же она яркая и впечатляющая, грубость-то! Одного столкновения с ней хватает, чтобы помнить о нем днями, если не неделями. И все это время проходишь мимо тихой, неброской вежливости, не замечая ее. И появляются мысли, что вот так и надо в жизни – криком брать, а то ведь под асфальт затопчут.

Хорошо хоть не получается этим мыслям последовать.

Обычно я твердо верю, что хороших людей намного больше – когда сижу дома. Вот, кстати, и до дома, наконец, добралась.

Войдя к себе в квартиру, я сразу же заметила, что мигает лампочка автоответчика. Странно. Вроде, никто звонить не должен был. Ох не нравятся мне эти сюрпризы. Первым моим побуждением было пойти и прослушать сообщение, но словно что-то остановило меня. Новости и так прождали меня какое-то время – десять минут ничего не решат. Было бы что-то срочное, разыскали бы меня на мобильном.

Я неторопливо разделась, пошла на кухню, поставила чайник. Пока закипит, можно пойти послушать автоответчик. Господи, пусть это будет кто-то, кто просто ошибся номером. Ну не хочу я больше никаких неприятностей сегодня. Ладно, лучше пойти и узнать, что они там наговорили, а то воображу себе сейчас невесть что.

Я вошла в гостиную, направилась прямо к телефону и нажала на кнопку воспроизведения. После стандартного «Одно новое сообщение» (и на том спасибо, что только одно!) из динамика понесся скороговоркой Светкин голос.

– Танечка, тут у нас немножко все поменялось. У Олежки температура поднялась, надеюсь, просто простудился, но Бог его знает. В субботу на дачу мы точно не поедем, да и дома, пожалуй, не до праздников будет. Так что день рождения мой пока откладывается; как только мы поправимся, я тебе позвоню.

Отлично. Нет, просто великолепно. Всего несколько часов назад я отказалась пойти с ребятами в кино – из-за этого дня рождения. Может, сказать завтра, что у меня планы поменялись? Да нет, уже неудобно; я так настаивала на пятнице, так их всех уговаривала, да и билеты они уже заказали. Может, другим девчонкам позвонить, тем, с которыми мы к Светке собирались? Может, просто так в кафе встретимся, поговорим? Опять некрасиво получится: вроде мы и без нее прекрасно обойдемся – в ее-то день рождения – а она пусть с больным ребенком возится...

Замечательно. Значит, выходные придется мне провести дома – одной, судорожно придумывая, чем себя занять ... да еще и после двух дней общения с Франсуа!

Засвистел чайник. Я медленно встала с кресла и поплелась на кухню. Там я, наконец, заметила следы утренней спешки: чашка с недопитым кофе – на столе, полотенце рядом валяется, сахарница возле мойки стоит (а крышка от нее где?), тапочки на полметра друг от друга разлетелись... Хорошо, хоть позавтракать не успела, а то бы еще и посуда грязная в мойке стояла. Нельзя сказать, чтобы я за порядком в квартире следила с религиозным фанатизмом – на выходные я и вещи могу повсюду разбросать, и посуда может у меня два дня копиться, пока я ее вымою – но когда вот так возвращаешься с работы, как-то это все в глаза бросается...

Я приготовила себе чай и села за стол, осматривая самое любимое место в своей квартире. И почему женщины так кухню любят? Вроде и работы там больше всего, и результаты у нее странные: приготовила кушать, затратив кучу времени, съели все максимум за двадцать минут, и что? Гора грязной посуды, и будто ничего и не делала. Так нет же, самое уютное место в квартире – кухня. Откуда бы домой ни вернулся – сразу на кухню. В гости кто-то пришел – на кухню. Телевизор на кухне – необходимый предмет интерьера, ведь большую часть времени проводим на ней, любимой.

Так, надо что-то поесть. Обеды на работе у нас, конечно, знатные, но даже на них весь день не проживешь, а я еще сегодня и не завтракала. Может, подобрею, когда поем. Как же мне ничего не хочется делать! Ну совсем ничего. До конца недели – ни одного светлого проблеска, ничего такого, чего хотелось бы ждать с нетерпением. А чем следующая будет лучше? Может, спать пойти? Тогда завтра хоть не просплю....

Стоп. По-моему, с утра у меня была замечательная жизнь. С тех пор не произошло ни одной катастрофы, ни одной трагедии, ни одного крушения ... ну, надежд, например. Тогда откуда взялся этот кисель на стуле? Подумаешь, Франсуа приезжает! Не хватало еще раскисать до его приезда. Ах, он себя здесь добрым самаритянином воображает? Ах, он сюда приезжает, чтобы прививать вкусы и манеры недоразвитым аборигенам? Ах, он уверен, что ради очередного контракта все здесь на все готовы? Ну я ему покажу манеры – в частности недоразвитых аборигенок. Жаль, что зима кончилась, я бы ему организовала еще одну пешеходную экскурсию по городу часика так на три... И Сан Саныча – гидом. Пусть обсудят варианты зимних гардин, вносящих теплую ноту ожидания лета в белоснежный пейзаж.

А на выходные – напьюсь. За Светкино здоровье. По-моему, с Нового Года коньяк остался. И приготовлю себе, любимой, что-нибудь необычное, так и время пройдет. И праздники мы себе устраиваем сами!

Вот-вот, надо поесть. Кстати, что там по телевизору?

Решительно встав, я направилась к холодильнику.

Глава 2. Необычная работа

Ну, с ней не соскучишься, подумал я. Прислушиваясь к грохоту посуды на кухне, я осторожно пробрался в ванную, чтобы отдышаться и проверить заодно, не появились ли у меня седые волосы. У меня-то им, впрочем, откуда взяться? Но проведя рядом с ней последние три года, я уже понял, что с полной уверенностью могу ждать от жизни чего угодно.

Взять хотя бы вечную проблему воскресного вечера. Сколько раз нужно человеку наступить на грабли, чтобы смириться с неизбежностью того, что в ответ эти самые грабли стукнут его по лбу? Откуда в ней берется эта уверенность, что в один прекрасный день грабли устанут всякий раз вскидываться и давать отпор наступающему? И ведь не глупая же она, сама все прекрасно понимает. Не раз я слышал, как днем в воскресенье она бродит по квартире, бормоча себе под нос: «Нет-нет, сегодня никаких ночных бдений, а то завтра опять не встану». И что? Приходит вечер, и она вспоминает о существовании телевизора, или – еще лучше – о ней вспоминают друзья. Как можно часами просиживать перед этим дурацким ящиком, зевая и поглядывая на часы? Как можно столько болтать по телефону? И хоть бы интересно ей было, а то нет: вечно садится смотреть уже сто раз виденный фильм, который наизусть знает. Смысл-то в этом какой? Телефонные разговоры вообще выходят за пределы любого понимания. Я ведь все слышу: ее участие в разговоре сводится к «Да ты что?», или «Кошмар!», или «А ты что сказала?» – примерно каждые десять минут. При этом она перемещается по квартире, переставляет вещи с места на место – в общем, создает видимость полезной деятельности. Нет, чтобы прервать словоохотливого собеседника, сказать, что занята, напомнить, что завтра – на работу...

Что я уже только ни делал: и телепрограмму прятал (ну, наскучит же ей пультом щелкать!), и провод телефонный из розетки незаметно выдергивал (черт, еще ведь и мобильный есть – проклятие рода человеческого!), и звук в этом самом мобильном отключал (все равно он у нее где попало валяется – есть надежда, что вибрацию не заметит)... И что? А то же самое, что и вчера случилось.

Вчера, убрав из ее поля зрения все потенциально опасные предметы, я позволил себе немного расслабиться. Скорее всего потому, что, судя по выражению ее лица, она была весьма решительно настроена вести себя как взрослый, ответственный человек. Мог бы и вспомнить, что слова «ответственность» и «женщина» никак не рифмуются. Решимость и настойчивость присущи им только тогда, когда нужно добиться того, чего им безумно хочется (зачем хочется, и что с этим делать, когда перехочется – они будут разбираться потом).

После ужина она вымыла посуду и принялась курсировать по квартире. Это не вызвало у меня ни малейшего беспокойства – к такому ее вечернему моциону я уже давно привык. Я воспринимал эти блуждания как своеобразную подготовку ко сну: нужно осмотреть все свои владения, заглянуть во все углы, чтобы убедиться, что все везде в порядке – иначе, уже засыпая, она может подхватиться с воплем: «Вот черт, сумку забыла сложить!», и прощай спокойствие и сон на час-полтора. И все же не могу назвать эту часть дня своей самой любимой. Мне совершенно не обязательно держать ее все время в поле зрения, да и на глаза ей попадаться в моменты эдакой сосредоточенности вовсе ни к чему – поэтому и мне приходится перемещаться с места на место.

Кстати, всякий раз в такие моменты мне хочется заглянуть в глаза проектировщику таких домов и таких квартир, как та, в которой живет моя Татьяна. Гложет меня любопытство: откуда страсть-то такая к симметрии, к балансу, к уравновешенности? Квартира у Татьяны небольшая и абсолютно обычная: две комнаты (спальня и гостиная), кухня, ванная, туалет и коридорчик. Коридором его назвать язык не поворачивается, в сознании проектировщика он, должно быть, является той тоненькой перекладиной весов, к двум концам которой прикреплены две здоровые чашки, которые нужно уравновесить, иначе вся конструкция рухнет. При входе в квартиру сразу в этот коридорчик в четыре шага длиной и попадаешь. Он, пожалуй, и мерой безопасности тоже служит: два человека в нем разойдутся с трудом; поэтому гости входят в дом по одному, гуськом, и хозяева, прижавшись к стенке, имеют возможность отследить, чтобы в дом не прокрались нежелательные личности.

Почти сразу у входной двери, направо по коридорчику – дверь в гостиную. Это – самое большое помещение в квартире, и я не перестаю задаваться вопросом: зачем? Зачем людям такие большие гостиные: в гости друг к другу они ходят все реже, а если и ходят, то, как правило, очень небольшими компаниями, и сразу – шасть на кухню. Читают они в спальне, вечером полчасика, чтобы лучше засыпалось. Почти все время проводят они на кухне – и телевизор там уже обязательно стоит, и диванчик удобный... Так что же в гостиной-то делать?

Ладно, вернемся к балансу. Гостиная – самая большая комната, и вся остальная квартира – спальня, кухня и санузел – успешно ее уравновешивает. И ничего смешного. Зачем человеку большая спальня – он же там только спит? Зачем человеку большая кухня – он же там только ест (как предполагалось изначально)? Поскольку эти две комнаты служат удовлетворению двух самых важных жизненных физических потребностей человека, от которых никуда не деться, сделаем эти две комнаты примерно одинаковыми.

Стремление инженерной мысли к симметрии на этом не остановилось; спальня и кухня не только примерно одинаковы по размеру, они еще и расположены абсолютно симметрично в конце коридора, друг против друга. Вообще, конец коридорчика в Татьяниной квартире явно создавался под влиянием старинных русских сказок: направо – кухня, налево – спальня, прямо перед носом – ванная и туалет. «Направо пойдешь – довольство и сытость найдешь; налево пойдешь – покой и умиротворение найдешь; прямо пойдешь...». Дальше не помню.

Вот и пришлось мне лавировать за ней по этому симметричному лабиринту: она – в гостиную, я – за ней, она – на кухню, я – в спальню, благо оттуда вся кухня просматривается. Уж лучше бы она телевизор села смотреть; она – на диван, я – рядом в кресле пристроился, и можно пару часов передохнуть. И когда она уже угомонится?

Устав бродить по квартире, она подошла к компьютеру (кстати, вот чего он в спальне стоит?) и задумчиво уставилась на него. У меня все внутри похолодело. Господи, только не играть, только не играть! Я же тогда ее до утра за уши отсюда не оттащу! Фу, пронесло. Она зашла в Интернет – ага, погоду на завтра смотрит. Ну, похоже, все, явно дело ко сну. Я осторожно глянул на экран поверх ее плеча. О, еще лучше, завтра начинается потепление, похоже, зиме – которую она терпеть не может – пришел-таки конец. Это просто не может не улучшить ей настроение – значит, заснет скорее, ворочаться от всяких треволнений меньше будет.

Выключив компьютер, она отвернулась от него, и я с ужасом увидел у нее на лице оживленное, почти вдохновенное выражение. По-моему, я что-то пропустил. Теплу она радуется – это понятно; но ведь это будет завтра, откуда сегодня-то такое воодушевление?

Чтобы ответить на мой безмолвный вопрос, ей понадобилось не более десяти секунд. Бодрым, решительным шагом – словно видя перед собой цель жизни – она направилась к платяному шкафу. Нет. Нет-нет-нет-нет! Катастрофа. Стихийное бедствие. Неуправляемая сила природы. Теперь, пока все не перемеряет, не успокоится. И вещей-то у нее немного, но когда она начинает примерять одно с другим, потом с третьим, потом третье – с пятым... Кто сказал, что комбинаторику изобрел Лейбниц? Он ей просто название дал. Женщины ею с незапамятных времен пользовались, не утруждаясь терминами и правилами: кто бы еще умудрился на трех составляющих – картошка, соль, растительное масло – составить книгу под названием «О вкусной и здоровой пище в период экономического кризиса»? Так, теперь можно некоторое время не беспокоиться о том, что она может на меня наткнуться. Теперь можно сесть здесь, возле компьютера, и слиться с интерьером. Да и это – не обязательно; засветись я сейчас, как новогодняя елка, она меня все равно не заметит.

Перед зеркалом она крутилась примерно час. Выбрав, наконец, что ей завтра надевать, она закрыла шкаф и пошла на кухню. Так, похоже, разгулявшаяся стихия успокаивается. Сейчас чайку попьет и спать... Подождите-ка, а что у нее в руках-то было? Плащ?!

На кухне что-то загремело. В мгновенье ока я пронесся по спальне и коридорчику (благо, пару шагов всего-то) и замер на входе в кухню.

Гладильная доска. Плащ на ней. В руках – утюг, словно лом стенобитный. На лице – выражение, с которым берут занятую неприятелем крепость одной молниеносной атакой.

Молниеносная атака растянулась еще на час. Ну если не сдается эта крепость, чего головой-то – раз за разом – в стены биться? Отступи, перемени тактику, зайди с тыла, подкоп, что ли, пророй... Возьми не числом, а умением. Нет, пыхтит над этой чертовой тряпкой – пар уже из ушей идет, что у твоего утюга – да еще и бормочет что-то о диких животных ... себя, что ли, царицей саванны вообразила? Так, пора принимать меры, иначе завтра она целый день в истерике будет биться, а мне ее успокаивай.

Как же мне ее убедить-то? Проспит завтра? Так она и сама это уже знает, вон чертыхается вполголоса. На работу опоздает? Тоже не в первый раз – соврет что-нибудь: ключ в замке застрял, или кран в кухне сорвало. Без завтрака останется? Да она и так ест, как цыпленок; желудок, наверно, уже в кулачок стянулся – до обеда и не заметит, что пустой. Что голова будет болеть? Что бледная будет от недосыпа? Нет, таблетки от головной боли у нее всегда под рукой.

Насколько мне было бы проще, если бы я мог читать мысли у нее в голове и периодически вкладывать туда свои. Жили бы мы с ней душа в душу – в полной любви и взаимопонимании. Но нет, извольте догадываться, о чем она думает, по выражению лица и влиять на нее незаметно, исподволь, волнами подкатывая к ее сознанию правильные мысли – так, чтобы она их за свои приняла. Да еще и запасные варианты продумывать – вдруг выражение ее лица разгадал неправильно.

Стоп. Что это там за идея про бледный вид промелькнула? Вот это, пожалуй, перспективно. Скажи ей, что завтра она от перенапряжения в больницу попадет – и ухом не поведет; но внешность – это совсем другое дело. Сосредоточившись, я принялся мысленно рисовать два образа, пристально глядя на нее и подталкивая эти образы к ее сознанию. С одним не было никаких проблем: я просто представил себе ее лицо таким, каким она видит его утром в зеркале, когда считает, что процесс нанесения боевой раскраски успешно завершен. Со вторым ... я, пожалуй, слегка перестарался. Припухшие веки, мешки под глазами, да и сами глаза – красные, землистый цвет лица, щеки обвисли, волосы тусклые висят лохмами... Ничего-ничего, быстрее подействует. К каждому образу я прикрепил коротенькую мысль: к первому – «Восемь часов сна», ко второму – «Меньше семи часов сна».

Глава 2.1

Она замерла, нахмурившись. Поморгала. Встряхнула головой. Критично глянула на плащ. Махнула рукой. Отключила утюг. Убрала гладильную доску. Метнулась в спальню. Метнулась в ванную. Назад в спальню. Уф, угомонилась, наконец.

Теперь у меня есть семь часов (почти), чтобы восстановить силы. Не могу сказать, чтобы отдохнуть – даже в это время тишины и спокойствия мысли в голове крутятся, как заведенные. Вспоминается весь прошедший день, все его наиболее яркие моменты, думается о том, что я сделал не так, и как избежать подобных ошибок в будущем (как будто она не придумает что-то новенькое!) – просто думается, думается, думается... О том, например, почему мне достался такой подарок, как Татьяна. Почему другим удается жить рядом с людьми, которые в состоянии мыслить здраво и самим о себе заботиться в мелочах повседневной жизни? И сколько мне еще с ней биться, пока она станет вот таким здравомыслящим человеком? И смогу ли я хоть когда-то не думать о том, что живу на пороховой бочке – не отрывая глаз от запального шнура, который вспыхивает, когда ему заблагорассудится, и всякий раз мне нужно хоть наизнанку вывернуться, но потушить его... Скучать мне, конечно, не приходится, да и опыта такая сумасшедшая жизнь дает намного больше, но как же иногда хочется, чтобы вспышки эти не такими спонтанными были, чтобы не нужно мне было жить в постоянной боевой готовности, чтобы оставалось время вокруг себя оглянуться, пейзажем полюбоваться, о вечном подумать...

О, будильник прозвонил. Естественно, никакой реакции. Как и следовало ожидать. Ладно, у него есть еще две попытки. После второй подключусь и я. Так, второй звонок. Ноль внимания. Ладно. Нужно подготовить почву для третьего.

Я принялся чуть подергивать за ее подушку. Так ее, конечно, не разбудишь, но чувство дискомфорта возникнуть должно. А тут и третий звонок будильника подоспеет. Вот он, подоспел – безрезультатно. Хмурится, губами жует, желваками играет – но спит. Мысли ей сейчас внушать бесполезно – за сны примет. Потрясти ее я не решался – еще инфаркт от испуга приключится. То же самое, если прикрикнуть – заикой сделается. Одеяло с нее осторожно стащить – так холодно еще, простудится. А если на нее подуть? Ну, конечно, решит, что во сне на пляже нежится, под ветерком-то с моря. А если в ухо? Ветер в ухо – это неприятно. Ладно, попробуем.

Она хрюкнула, заворочалась, пару раз тряхнула головой и раздраженно пробормотала: «Да встаю-встаю» – слава Богу! – и снова замерла. Ну, все. За три года что я только не перепробовал, все – бесполезно. И мысли разумные навевал, и ужасы всякие нашептывал, и волосы шевелил, один раз даже водой чуть-чуть побрызгал – и все равно всякий раз приходилось ждать, пока она сама проснется. А сегодня и подавно – сознание ее еще с вечера утвердилось на семи часах здорового сна. Я знал, что теперь произойдет – но знал также, и что мне делать. Я осторожно выбрался на кухню и принялся ждать неизбежного.

Через полчаса тишина в квартире взорвалась бешеной активностью. Охнула Татьяна. Затем охнула кровать. Стукнули о пол босые ноги и тут же затопали в сторону ванной. Понятно, тапочки нам надевать некогда, мы морозов не боимся. В ванной зашумела вода. Сейчас мне за ней следом ходить незачем, да и не безопасно это. С тем, как она будет сейчас метаться по квартире – снесет на полном ходу и не заметит. Лучше я здесь посижу, в укромном месте между холодильником и диванчиком, здесь она на меня точно не наткнется. Посижу и подожду того момента, когда мне уж точно вмешаться придется. И момент этот наступит скоро – по опыту знаю.

В ванной раздался глухой стук (дважды), и спустя мгновенье оттуда до меня донесся бессловесный отчаянный вопль. Шум воды стих. Рывком распахнулась дверь. Торопливый топот ног в спальню. Что-то зашуршало. Опять зашуршало. По-моему, подпрыгнула два раза, наверное, джинсы надевает. Треск «молнии». Опять топот ног. Влетела в кухню. Осматривается вокруг дикими глазами. О, вот он – мой момент.

В те дни, когда она не слышит звонка будильника и носится потом по квартире, пытаясь наверстать упущенное время, всегда наступает момент, когда нужно вспомнить о книге «Законы Паркинсона», в частности, главу из нее под названием «Закон миссис Паркинсон». В ней говорится о том, что, вскипев после первой неприятности, произошедшей утром и – уже или вообще – не зависящей от нас, всю последующую цепь несчастий и катастроф мы генерируем сами. В такой момент нужно остановиться и сделать три глубоких вздоха. Или три коротких вздоха. Или просто на мгновенье закрыть глаза. Все что угодно – лишь бы разорвать эту цепь нервных движений и суматошных метаний. И в такой-то момент ей и нужен я. Именно поэтому я и сидел здесь, на кухне, тихо забившись в тесное пространство между холодильником и диванчиком и копя энергию. Потому что в такой момент ей нельзя ничего нашептывать, ей нельзя подсовывать нужные образы – в нее нужно выпалить короткой, сконцентрированной волной чистого внушения: «Три глубоких вдоха».

Не было еще случая, чтобы этот способ не сработал, хотя нашел я его не сразу – боялся так резко на нее воздействовать. Но, в конечном итоге, он оказался очень действенным; ведь дают же человеку, бьющемуся в истерике, пощечину. Вот и я придумал такую вот психологическую оплеуху. Вроде успокоилась. На завтрак она, конечно, уже рукой махнула – как я и предполагал. Но лицом своим занялась (черт, надо было вчера тот первый, очаровательный образ попроще рисовать!) и даже свитер, задом наперед надетый, сама заметила. Слава Богу, не придется ее опять к зеркалу подталкивать.

С одеждой неприятности у нее случаются редко, но бывает. Если еще летом майку впопыхах шиворот-навыворот натянула, это – полбеды. В любой подъезд заскочила и мгновенно переодела ее. Но однажды она умудрилась вообще забыть юбку надеть! И даже туфли надевая, вниз не глянула. Так наощупь ноги в них и всунула. Что прикажете делать? Пришлось ей каблук подбить, чтобы нога подвернулась – тут уж, хочешь – не хочешь, вниз посмотришь. В общем, вышла она тогда из дому в приличном виде, и даже по улице первое время шла осторожно – вдруг опять что с каблуком.

Вот умница, сама еще раз три вдоха сделала! Вот умеет же правильные выводы делать, когда захочет. Теперь – рутинная литания при выходе из дому: «Небрежно закрыть дверь значит тяжко и долго работать, чтобы восстановить все украденное». Так, все закрыла и даже проверила. Молодец. Пока ждет лифт, еще одна литания – покороче, но посерьезнее: «Бежал – споткнулся – упал – очнулся – гипс».

Ну вот и выбрались из дому. На улице мне с ней всегда и легче, и – одновременно – труднее. На улице всегда есть люди, и на людях она ведет себя куда сдержаннее. Она очень не любит привлекать к себе внимание, поэтому и ходит осторожнее, и руками не размахивает, и говорит очень мало – значит, больше времени остается думать и поддаваться моему влиянию. Но, с другой стороны, в окружении незнакомых людей она обычно тут же замыкается в себе, словно на подводной лодке все люки задраили, достучись потом до нее.

Вот как сейчас, взгляд отрешенный, губы поджаты, уже не идет, а почти трусцой бежит; опять занервничала. Ладно, возвращаемся к миссис Паркинсон. Прервав цепь следующих одно за другим несчастий, следует вывернуть каждое из них наизнанку и убедиться, что изнанка эта – серебристо-сияющая. Блузка любимая порвалась? Отличный повод купить новую. Соседка накричала, а ты в ответ и слова-то не нашла? Прекрасно, ты в скандале проявила достоинство, а она – склочный характер. Зарплату задержали? Замечательно, целее будет. На работу проспала...? Ну, светлые стороны этого события ей нужно просто напомнить, она их все сама прекрасно знает.

Ну вот, вроде и просветлело личико-то. А тут и маршрутка подошла.

Народу в ней сегодня действительно немного, и мне вовсе не обязательно держаться к ней поближе, следя за тем, чтобы ее не очень толкали. В транспорте меня мало беспокоит то, что она может на меня наткнуться; в этой толчее все и так друг в друга тыкаются – особенно на поворотах. Но сейчас я могу просто стоять в двух шагах от нее и наблюдать за ней.

Мне нравится смотреть на нее, когда она вот так задумается. Раньше я тревожился, когда она глубоко уходила в свои мысли. Я ведь до сих пор не знаю, что у нее там вертится – в этих мыслях-то. Только догадываться могу. Может, вспоминает все обиды, перебирает в уме все неприятности, накручивает себя – вот так злость в человеке и копится. Но потом я успокоился. Лицо у нее в такие моменты какое-то ... особенное. О чем бы она ни задумалась, видно, что уходит она тут же в нечто абстрактное, как-то сверху на события смотрит, по полочкам их, что ли, раскладывает – уходит как-то от мелочности своего мира. Глаза светлеют, легкая улыбка на губах появляется. Явно на душе ей лучше становится. И без всяких посторонних внушений.

Мне нетрудно понять, почему она не любит привлекать к себе внимание. Потому что внимание на нее действительно обращают. Особенно, когда она смотрит вот так – широко раскрытыми серыми глазами – куда-то вдаль, и по лицу видно, что видит она там что-то светлое.

Хороша моя Татьяна, когда замирает в неподвижности. Росту в ней – метр шестьдесят, не больше; и все остальное этому росту соответствует. Руки-ноги – маленькие, плечи – узенькие, как и талия, – пальцами обхватишь. Фигурой она вообще скорее на девочку-подростка похожа, а не на взрослую женщину. Лицо – продолговатое и худощавое, никакой славянской широкоскулости и в помине нет. Брови, темные и тонкие – вразлет, нос – обычный, не прямой и не курносый, самый обыкновенный аккуратный такой носик. Губы тоже – в самый раз к ее лицу подходят: не пухлые, чувственные, но и не в тонкую ниточку вытянуты. Если бы еще не поджимала она их так часто. Волосы у нее, как и брови, темные и прямые, ниже плеч спускаются. Я уже давно заметил, что она с ними ничего не делает: не завивает, не укладывает – слишком непослушные. Дома, когда убирает, завернет их в пучок на затылке – так если полчаса тот пучок продержится, и то хорошо.

Глаза у нее – серые, и не просто серо-голубые, в зависимости от погоды, а какие-то серебристо-серые, лучистые. Рядом с темными волосами и бровями, темными же ресницами – не длинными, но мохнатыми – глаза эти просто притягивают к себе взгляды. И поскольку из-за роста своего небольшого почти на всех ей приходится снизу вверх смотреть, то глаза эти распахиваются на того, кто к ней обращается, как два окошка. Без занавесок. И все-то в них видно – каждая мысль, каждое чувство... Вот и пришлось ей научиться маски на лицо надевать – с глазами нарисованными – да почаще вдаль смотреть.

Когда не шевелится Татьяна, есть в ней что-то от статуэтки античной. Все тело замерло в гармонии, голова чуть откинута, словно взлететь ей хочется, на лице – ожидание чего-то необыкновенного. Но кто-нибудь когда-нибудь пытался представить себе богиню греческую, в мраморе запечатленную, которая вдруг с места стронулась и пошла вперед размашистым шагом? Вот так и Татьяна. Ходить она не умеет, только бегает, причем ноги у нее вечно за головой не успевают. Вот так и носится везде, вперед наклонившись – а мне каждый день литанию ей петь про переломы. Да еще и руками при этом размахивает, как мельница ветряная. Нет уж, мне намного спокойнее, когда она не двигается. С дороги у нее вечно отскакивать не надо, расслабиться можно, на нее полюбоваться, да и на окрестности тоже...

– Девушка, Вы не могли бы передать за проезд?

Да святые же отцы-архангелы, будет у меня хоть минута покоя в этой жизни?!

Глава 2.2

Она вздрогнула. Моргнула. Оглянулась вокруг. Вернулась в реальность. Ох, что-то не нравится мне ее лицо. Видно, только что о высших ценностях думала – сейчас начнет за справедливость бороться.

– Вы предлагаете мне отнести деньги водителю?

– Если Вам не трудно.

– А вам не трудно самому это сделать?

– Я боюсь Вас случайно толкнуть.

– Попросите передать деньги тех, кто сидит.

Ну все, сейчас начнется. Последующую реакцию собратьев-пассажиров предсказать нетрудно. И что мне делать? Вмешиваться в скандал напрямую я не могу – только масла в огонь подолью. Они вон и так уже все к ней повернулись.

– Парень, давай я передам, если этой два шага сделать трудно.

Интересно, почему людям всегда нужно оскорбление унижением приправить? Почему, совершив нормальный поступок – она же сидит, ей действительно легче деньги эти передать! – нужно обязательно обставить его так, что ты – молодец, а другой – подлец? Так, все, придется вмешиваться, а то у нее вон уже губы дрожат. Сейчас отнесет эти деньги, и будет потом полдня мучиться – думать, что нужно было сказать.

Я молча взял у парня деньги и пошел вперед, к водителю.

– Вот такие-то с утра тебе настроение и перепортят, – донеслось до меня сзади.

Опять не понимаю. Ну ведь все уже, все – конфликт исчерпан. Почему людям нужно сбиться в кучу и доклевать-таки слабого цыпленка до конца? Бросить-таки вслед пару реплик, выплеснуть-таки благородное негодование, заставить-таки всех услышать свой непреклонный голос? Чувство единения у них потом, что ли, возникает: я – с народом, я – как все?

На обратном пути, проходя мимо нее, я услышал сдавленное «Спасибо», но глаз она не подняла. Ну, ладно-ладно, обошлись малой кровью, вон уже подъезжаем.

Выйдя из маршрутки, она встряхнулась, вся подобралась – так, понятно, к выходу на сцену готовится, в роль входит. На лицо надела в меру раздраженно-деловое выражение, походка – такая целеустремленная; значит, настраивается врать про замки или краны. Сейчас точно по лестнице пешком пойдет, на месте ей уже не стоится.

Зайдя в офис, она быстренько шмыгнула на свое место и – зырк-зырк – глазами по сторонам. Ну сейчас-то чего уже напрягаться? Можно подумать, что она сама не знает, что все вокруг уже давно поняли, что ждать от нее безукоризненной дисциплины – это то же самое, что от рыбы ждать соловьиной трели. Ну не умеет она жить по расписанию, так что теперь? Если всех таких работников увольнять, так сначала нужно производящую роботов промышленность развить до невиданных высот. Роботы, кстати, ломаются чаще, чем люди, а чинить их кому? Другим роботам? Бывают, конечно, дни, когда она попадается шефу под горячую руку; но если бы сегодня был такой день, он бы ее уже при входе на ковер вызвал.

Так, уселась, компьютер включила, теперь сводку боевых действий у коллеги принимает. Нет, пожалуй, покручусь я возле нее еще немного, пока она совсем успокоится.

Проще всего мне находиться рядом с ней на улице, но и в офисе тоже неплохо. Места там хватает, просторно, есть куда отступить, чтобы меня с ног не сбили, да и народа там крутится предостаточно. Обычно я устраиваюсь возле кофеварки у входной двери, туда они все подходят не так часто, и уж никогда – большой толпой, но сегодня мне туда еще рановато. Обзор оттуда хороший, но если что случится, пока я до ее стола долавирую, она уже что-то натворит...

Что она делает? Нет, ну что она делает? Зачем, разговаривая с Галей, руки-то на клавиатуру опускать? Она же не умеет говорить, не шевеля руками! Сейчас... Ну все, ткнула-таки пальцем куда-то. На экране появилась абсолютно незнакомая мне картинка – ей, между прочим, тоже, в чем я ни секунды не сомневаюсь. Сейчас начнется.

Она повернулась, наконец, к своему компьютеру, и на лице ее словно слайды замелькали. Деловая озабоченность сменилась настоящей (значит, тоже не знает, что теперь делать). Затем на лице ее вспыхнула было надежда, и она быстро глянула на Галю – надежда схлынула, уступив место отчаянию (ну, конечно, Галя уже своими делами занялась). Отчаяние быстро сменилось смирением, и она неохотно повернула голову в сторону стола в самом дальнем углу (да, дорогая моя, нечего было пальцами размахивать – теперь придется доктора звать). То, что этот стол сегодня пустует, мы увидели одновременно. Черт! Теперь уже не доктор, теперь уже реанимация потребуется!

Лицо ее застыло в маске отчаянной решимости. Когда у Татьяны появляется такое выражение, я чувствую себя так, словно на меня несется табун диких мустангов, и мне нужно остановить его. Стоя на краю обрыва.

Она склонилась над клавиатурой, прищурившись и внимательно разглядывая клавиши. Затем она принялась водить пальцами над верхним рядом, неуверенно дергая ими от одной клавиши к другой. Что она...? Только не это – только не это – только не это! Ну пусть хоть ручку возьмет, записывает, что за чем нажимает. Ей же сейчас не к Гале за помощью, ей же к шефу придется идти с докладом, чтобы Алешу срочно разыскивали! Что же мне делать? Может, ей со стола что-нибудь сбросить? Ну испугается, ну подпрыгнет, но хоть технику ломать перестанет. Может, Галю подтолкнуть, чтобы на нее глянула? Это, конечно, уже за все рамки выходит, но если очень нужно...

В отчаянии я глянул на Галю ... и вот оно – спасительное решение. Главное – отвлечь внимание неистовых мустангов. На столе у Гали исходила парком чашка кофе. Для Татьяны этот запах – словно валерьянка для кота.

Я метнулся к столу со спасительным напитком, занял стратегическую позицию – присел так, чтобы голова моя оказалась на уровне чашки, а чашка – на прямой линии между мной и Татьяной – и подул. Галю тоже, конечно, зацепило, но это – такое дело: мало ли кто дверь открыл, и сквознячком потянуло. Она даже глаз от экрана не отвела.

Татьяну же словно током электрическим ударило. Она резко выпрямилась, голова ее рывком повернулась в сторону божественной амброзии, глаза засветились фанатическим блеском. Слава Богу, она сегодня не завтракала! По-моему, она об этом тоже вспомнила.

Она тут же встала и направилась к кофеварке. Я решил остаться на своем посту у компьютера, на всякий случай, не бегать же за ней туда-сюда! Она сварила кофе, повернулась лицом к комнате, прислонилась к столу и сделала первый глоток. Зажмурилась – нужно было за ней пойти; точно мурлычет сейчас от удовольствия, как кот. Она неторопливо вернулась к своему столу, села и принялась – медленно-медленно, маленькими глоточками – отхлебывать черную жидкость. На лице ее расплылось выражение полного довольства миром; что-то из серии: «Ах, семь бед – один ответ».

Вдруг она вздрогнула, моргнула и – не успел я даже охнуть – нагнувшись, нажала что-то на системном блоке. Уй...

Ты смотри, заработало. Определенно, на магические деяния Алеши она обращает больше внимания, чем я.

И в тот момент я понял, что у меня есть небольшая передышка. Я заработал ее – непосильным трудом! Сегодня еще и полдня не прошло, а я уже весь взмок. С такими темпами меня не то что надолго – меня и до вечера не хватит. Правду говорят, что нужно прислушиваться к поговоркам – они являются плодом человеческого опыта. «Понедельник – день тяжелый». Это я слышал не раз. Не каждый, слава Богу, понедельник, но почему-то, когда на тебя со всех сторон валятся проблемы в любой другой день, это не вызывает такого прилива чувств. Пойду-ка я посижу в уголке. Вон уже бумажками зашуршала, мышью заерзала – до обеда, надеюсь, доживем без катаклизмов.

Дожили. И даже обед пережили. Интересно за ними во время обеда наблюдать. Я уже давно заметил, что у большинства людей настроение, моральный дух, работоспособность – а ведь далеко не все киркой или кузнечным молотом работают – напрямую связаны со степенью наполненности желудка. Споров нет, еда абсолютно необходима для жизнедеятельности организма; в этом смысле организм человеческий химическую фабрику напоминает. Но что же они столько столетий спорят: что, мол, первично – дух или тело? Что же из них может быть первичным, если живут они в обнимку? Разъедини у человека душу с телом, и что получится? Душа – объект эфемерный, ей оболочка нужна, чтобы на земле удержаться, иначе взлетит к высотам, как пар невидимый, да и развеется там. А тело без души рухнет, как дом, из которого главную несущую стену изъяли. Вот так и получается: нашла душа свое тело, устроилась в нем, да и запустила все нужные химические процессы. О чем спорить-то? Точно так же можно спросить: «Кто важнее – дом или хозяева?». Не существует их друг без друга. Дом без хозяев зданием станет, а хозяева ... чего же они тогда хозяева?

Ладно, это я отвлекся. После обеда они все подобрели, глаза загорелись благодушием, умиротворением, чувство единства появилось, и, конечно, терять его не хочется: кто-то и предложил всем вместе в конце недели в кино сходить. Как же важно нужную идею в нужный момент высказать – вот и рождаются тесные, сплоченные коллективы; вот так и достигаются наилучшие результаты с наименьшими потерями энергии на убеждение, ... напомнил я сам себе. Кстати о потерях, что это моя Татьяна занервничала? Она что, с ума сошла? Кто же это пойдет в пятницу, после работы, в кино? Сама ведь еле домой доползает – с одной мыслью: выспаться. Ах, да, ей ведь в субботу к подружке на день рождения идти. Да, не любит она становиться перед выбором, не любит. Ей бы так, чтобы везде поспеть, во всем приятном поучаствовать – или уж пусть за нее судьба решает. За нее и решили. Ничего, Татьяна, посмотрим мы с тобой этот фильм позже, но зато дома, в уютном кресле – так и мне спокойнее будет.

Когда после обеда ее вызвал к себе шеф, я даже обрадовался. О конфликтах в таких разговорах можно не беспокоиться – уважает она его, да и есть за что. Очень умная личность. Все дела в голове держит – и не просто память у него хорошая; из этого невероятного скопища информации постоянно у него идеи интересные рождаются. А дальше еще лучше: ни одна идея в устах его приказом не звучит – он ею перед подчиненным, как морковкой, помахивает, чтобы у этого подчиненного глаза разгорелись, и потом ему нужно всего лишь добавить: «Давай, вот так попробуй». И дает попробовать, ежеминутным контролем глаза загоревшиеся не тушит...

Я сначала даже идти за Татьяной к нему в кабинет не хотел – тесно там так, что мне и приткнуться-то негде – но потом передумал. Нужно послушать, что он там еще придумал; если развивать его идею придется, лучше мне понимать, о чем речь. Я у двери постою: там и слышно все будет, и она – прямо у меня перед глазами. На всякий случай.

Не успел я еще подойти к двери, как услышал: «Франсуа». Ого. Когда он там приезжает? В четверг? Значит, на интенсивную терапию у меня есть два дня. Не густо. Случай уж больно тяжелый. А уезжает когда? В понедельник. Значит, перерыв будет – на выходные; ничего, восстановимся. О, молодец, во вторник выходной отвоевала. Ладно, не в первый раз нам от этого типа отбиваться.

Не могу сказать, что Франсуа Дювер мне нравится, но почему он ее в такую депрессию вгоняет – это выше моего понимания. Встречались мы с ним одновременно – я при всех разговорах, конечно, присутствовал, иногда даже рядом с ней становился, чтобы за ним понаблюдать, вряд ли пропустил что-то за спиной. Не понимаю. Мне он напоминает муляж: гамбургер такой на магните, который на холодильник крепят. Глянешь на него – слюнки текут: яркий, сочный, аппетитный... А прикоснешься – пластмасса пластмассой. Ведет он себя безукоризненно: вежливый, улыбчивый, галантный, да и дело свое знает, время рабочее на пустую болтовню не слишком тратит. Чего же она так злится? Ладно, в четверг еще раз присмотрюсь.

Глава 2.3

Она уже, конечно, причислила себя к лику мучениц международного бизнеса. Вон сидит – надулась, как мышь на крупу. С Галей уже, естественно, договорилась, всю текучку на нее перебросила, а подготовкой документов для встречи заниматься нам ох как не хочется. Судя по ее лицу, ей сейчас хочется заснуть и проснуться ровно через неделю, чтобы Франсуа просто ручкой перед самолетом помахать. Так, это нужно поломать. Если она сейчас делом не займется, то нервный срыв ей обеспечен до его приезда. Главное – начать, главное – начать, Татьяна... Затем подключится упорство. Жить по расписанию она, конечно, не умеет; поэтому ей труднее всего между большими делами. Начало таких дел ей лучше не планировать – обязательно все переменится. Если окна решит в субботу помыть – в субботу будет дождь. Если в парикмахерскую решит в среду пойти – все кресла будут заняты. Если поход в банк на пятницу запланирует, чтобы кредитку перевыпустить – там сбой в компьютерной программе обязательно будет. Ей на все время нужно – чтобы созреть, прийти в нужное настроение: вот прямо сейчас – или никогда. И тогда у нее все получается, любое дело словно само с места сдвигается. Но если уж она начала что-то – дальше за нее можно не беспокоиться: обязательно закончит, не выдохнется, не бросит на полдороге, не отложит. В этом отношении она – словно бульдог: если уж вцепилась во что-то зубами, то не успокоится, пока не дожует.

Так и есть, с работы ушла, когда все первичные материалы на завтра подготовила. На полтора часа позже всех. Точно бульдог. Или тетерев. Когда она вот так работает, ничего вокруг себя не слышит и не видит. Клацает, клацает, клацает, мышью по столу возит – и вдруг замерла. На экран нахмурилась, губы поджала, потом покачала головой, хмыкнула, губами пожевала, за нос себя подергала, и опять что-то клацает.

Так, судя по ее лицу, последнюю страницу распечатывает. Сложила их все в стопку, вздохнула, оглянулась по сторонам... Охнула, взгляд на часы – и завертелась в вихре движений. Одной рукой технику выключает, другой – сумку схватила, расческу там, наверно, нашаривает. Все – домой.

Выйдя вслед за ней из офиса, я предвкушал поездку домой. Маршрутки опять уже полупустые – можно будет за ней просто понаблюдать. Посмотреть, как ныряет она в свой мир, ускользая от неприятностей, как светлеет ее лицо...

Видно, новости о Франсуа оказались слишком неприятными, что-то не светлеет у нее лицо. Никак не сойдет с него усталость. И глаза что-то вдаль не смотрят, то и дело опускает она их на мальчишку, перед ней сидящего. Ах, вот оно что! Да ты же только что целый день сидела! Сиденье в этой маршрутке, что ли, мягче? Или дело в принципе – мальчик тетеньке место не уступил? А может, просто за окном – темно, и смотреть там не на что, и, опуская глаза, она думает о чем-то совершенно другом? Ладно, сейчас проверим.

Я рывком открыл люк в крыше маршрутки. Мальчишка возле нее автоматически вскинул голову.

– Девушка, присаживайтесь, пожалуйста, мне скоро выходить.

Похоже, я ошибся. Вон на лице уже возмущенное негодование кипит, вежливой улыбкой чуть прикрытое. И чего она возмущается-то? В век поголовного равноправия мальчик вспомнил, что он – мужчина, что ему положено быть сильным и выносливым, так порадуйся за него, дай ему возможность почувствовать себя джентльменом. Нет, сейчас отнекиваться начнет.

– Да нет, спасибо.

– Садитесь-садитесь, уступить место такой красивой девушке – одно удовольствие.

На какое-то мгновенье она растерялась. Затем черты ее лица начали укладываться в противотанкового «ежа». Отношение этих женщин к комплиментам у меня вообще в голове не укладывается. Ведь нравится же им, когда ими восхищаются: чуть ли не четверть отведенного им в жизни времени тратят они на одежду, макияж, маникюр, парикмахерскую, кремы всякие с духами; утром из дому не выйдут, пока отражение в зеркале не доведут до полного совершенства. К чему столько усилий, если – стоит кому-то вслух оценить их плоды – из всех частей тела иголки на полметра во все стороны выскакивают? Ведь до чего уже дошло: утром, перед зеркалом сами себя уговаривают: «Я – самая обаятельная и привлекательная», но если такое мужчина скажет – в пяти словах семь смертных грехов услышат. Когда на работе их за удачно завершенный проект похвалят, радуются, по праву собой гордятся; но скажи им, что смотреть на них – одно удовольствие, голову откусят. Вон и мальчик этот почувствовал, что лучше – молчать; в ответ на ее «Благодарю Вас», с заоблачных высот сброшенное, кивнул и опять в свою музыку углубился. Вот так он и запомнит, что комплименты нужно говорить только тогда, когда ему поругаться захочется.

Она, правда, тут же успокоилась. Села, в окно уставилась, и начало, наконец-то, лицо светлеть. Может, действительно сесть хотела, и я все правильно сделал? Ладно, уже неважно. Она все равно уже в свой мир ушла, об обороне своей – никому не нужной – забыла, о высоком думает. Да и до дома уже недалеко.

Дома нас встретила лампочка автоответчика – мигает, словно сигнализация при аварии. Неужели еще не все на сегодня? Она дернулась было к телефону, но я мысленно забормотал: «Не спеши – не спеши – с этим успеется – разденься сначала – отдышись», выстреливая в нее каждой фразой. Вроде послушалась. Пошла на кухню, чайник поставила. Выдержит, пока он закипит? Ну да, конечно, выдержит она!

Слушая вместе с ней сообщение подруги, я внимательно следил за ее лицом. Что-то мне это не нравится. Оно ... словно потухло; так в большом зале свет выключают – накатывает темнота рывками, от одного ряда ламп к другому. Вот так и у нее: плечи поникли, улыбка угасла, лицо опустилось, а потом и глаза – ясные, лучистые – закрылись.

Вот в такие моменты и говорят о последней капле или последней же соломинке... Нет, последняя капля мне больше нравится – там ничего не ломается. Как и у большинства людей, у Татьяны – два внутренних мира: один – верхний, другой – нижний. В верхний устремляются они, когда все вокруг светло и радостно, и душа поет; в нижний обрушиваются, когда все вокруг кажется им беспросветной черной мглой. Интересно, как часто они задумываются над тем, что душа их пребывает там, куда они сами ее и отправляют? В отличие от большинства людей, Татьяна намного чаще уходит в свой верхний мир. Из него на грешную землю сама жизнь людей выдергивает, хочешь – не хочешь, возвращайся; а вот из нижнего, мрачного, мира человек может только сам наверх выкарабкаться. Как же я не люблю эти моменты, благо, хоть редко они случаются. Когда Татьяна с головой уходит в темноту, я чувствую себя совершенно бессильным: ни помочь ей, ни достучаться до нее не могу. Остается только ждать, пока она оттуда вынырнет, и говорить при этом самому себе: «Она – сильная, она не утонет, ее так просто не возьмешь».

Засвистел чайник. Она встала и медленно пошла на кухню. Похоже, кризис прошел. В двери она остановилась и принялась осматриваться. Поморщилась – а, беспорядок заметила. Я специально ничего не трогал; пусть хоть на это отвлечется. Может, убирать начнет? Нет, не начала – значит, кризис-то прошел, но состояние больного еще неустойчивое. Ладно, забьемся пока в любимый уголок между холодильником и диванчиком – посидим, подождем; она меня не подведет.

Сделала чай, села с чашкой к столу... Сгорбилась, глаза в чашку уставила, ложкой в ней еле-еле шевелит. Ну-ну, терпения мне не занимать. Давай, Татьяна, ниже нижнего мира уже некуда; теперь тебе одна дорога – наверх. Барахтайся, колоти вокруг руками и ногами, карабкайся к поверхности – а там и я помогу, хоть и не слышишь ты меня сейчас.

Она вдруг подняла голову и прищурилась, глядя прямо на меня. Вот черт! Так, без паники, простое совпадение – мы просто одновременно об одном и том же подумали. Вот оно – включает моя Татьяна свет в обратном порядке: в глазах чертики запрыгали, щечки подобрались, ямочки на них заиграли, губы сложились в бесшабашную усмешку, сама вся на стуле выпрямилась. Ложкой в чашке заколотила, словно крем взбивает. Сделала глоток, вскочила, метнулась к холодильнику, схватила там что-то, потом – к плите....

Ну, слава Богу, пошло дело на поправку.