Ангел

Глава 1

Ангел

Глава 1

Волны моря бьются о скалы.

Море говорит. Оно поёт — нежно, будто мать в полночь убаюкивает своего ребёнка. Так же ласково, так же тихо… Но разве море не шумит? Разве можно сравнить его рокот с колыбельной? Волны грохочут, разбиваясь о холодные камни, будто в их движении больше нет смысла, будто это просто бесконечное падение — снова и снова.

А на скалах — густой, непроходимый лес. Сквозь его ветви каждый день пытаются пробиться золотые лучи солнца, но тщетно. Слишком плотная листва, слишком глубокая тень.

Она сидела на траве, смотрела на море, которое, казалось, пело только для неё. Ориан. Так её звали. Волнистые пшеничные волосы играли с ветром, нежно-голубые глаза — устремлены вдаль, туда, где небо сливается с водой. Смотрела так, будто искала ответы на вопросы, которых… никогда и не было.

Имя.

Единственное, что у неё оставалось.

В памяти всплыл тот самый день - первый, смутный, но наполненный странным спокойствием.

В тот день, когда появилась Ориан, небо разверзлось громом. Жуткая буря обрушилась на город, и казалось, сама природа скорбит – тучи лили воду, словно небо оплакивало что-то безвозвратно утраченное. Люди попрятались по домам, улицы опустели, и только рёв ветра нарушал гнетущую тишину.

А потом – удар.

Ослепительная молния ударила в сторону церкви, и на мгновение всё вокруг озарилось неестественно ярким светом, будто наступил белый, безжалостный день. Когда вспышка угасла, на мокрой траве, в месте удара, лежала она.

Ориан.

Как? Почему? Никто не знал.

Первым её увидел уборщик храма – старик лет шестидесяти, одинокий и бедный, зарабатывавший на жизнь тем, что мыл полы в единственной церкви их небольшого городка. Сама церковь была древней, почти ветхой, но внутри хранилось настоящее сокровище – старинные иконы, произведения искусства, расписные кресты, к которым съезжались люди со всего мира. Они верили, что, прикоснувшись к этим стенам, можно ощутить дыхание многовековой истории.

И вот, когда грохот грома стих, старик, собиравшийся уже уходить, заметил в траве что-то.

Что-то небольшое.

Что-то белое.

Что-то... словно не от мира сего.

И, пересилив страх, он медленно направился к месту, где молния оставила свой след.

Там лежала она.

Ориан.

Белая, как первый снег, хрупкая, как утренний туман, и совершенно... чужая.

Ее волнистые волосы закрывали лицо, белоснежная кожа будто светилась изнутри.

На ней было белое платье. Длинное, без единого шва, складки или украшения. Гладкий округлый вырез. Ни рукавов, ни декора — только чистая белизна, как утренний туман над водой.

Ориан лежала босая.

Но было в этой девушке что-то, что с самого начала поразило старика — белоснежные крылья, словно у белой голубки, распластавшиеся по мокрой траве.

Перья переливались жемчужным блеском даже в тусклом свете, будто впитали в себя лунный свет. Каждое движение крыльев, даже самое незначительное, вызывало лёгкий шелест, похожий на шёпот камыша у реки.

— Крылья… — прошептал он, прищурившись, не веря собственным глазам.

Старик вытер глаза ладонью, шагнул ближе — и вдруг снова сверкнула молния. Он вздрогнул, инстинктивно присел, озираясь по сторонам. Сердце бешено колотилось.

Осторожно, словно боясь обжечься, он протянул руку и коснулся ее кожи кончиком пальца.

— Теплая…

Девушка не реагировала.

Старик взял ее руку, прижал пальцы к тонкому запястью.

— Пульс есть.

Потом приложил палец к ее носу.

— Дышит.

— Она жива… — пробормотал он себе под нос, и в голосе прозвучало нечто большее, чем просто констатация факта — почти благоговение.

Он снова коснулся ее руки, слегка толкнул плечо.

Незнакомка не шевелилась. Лишь грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась в такт дыханию.

— Спит… или…

Мысль осталась недоговоренной. Ветер внезапно стих, и в наступившей тишине старик услышал собственное сердцебиение.

— Что же с тобой делать?

Над головой, сквозь разорванные тучи, проглянула луна. Ее бледный свет упал на лицо Ориан — и на миг показалось, что ее губы дрогнули в едва уловимой улыбке.

Немного подумав, старик решил, что нельзя оставлять её здесь. Хоть он и не богат, бросить бедное дитя он не мог.

Он аккуратно поднял её, усадил себе на спину. И ноги он потянул вперёд, обвив ими свой торс, и удерживал одной рукой, второй фиксируя её запястья, чтобы она не соскользнула. Крылья мягко колыхались у него за плечами, время от времени задевая его по бокам.

Как можно скорее старик направился к своей хижине, стоявшей неподалёку от церкви.

Дом был небольшой — печка, стол, стул, да кровать. Хотя на дворе стоял 21 век, дед жил без телефона и прочих новшеств, в старом деревянном доме, который за долгие годы пропитался запахом дыма и сушёных трав. Ему хватало того, что он имел. Тем более что в их глухом городке даже мобильная связь ловилась с перебоями.

Семьи у него не было. Жена умерла лет десять назад — неизлечимая болезнь скосила её за несколько месяцев. Детей Бог не дал. Вот и жил он один, будто время обходило его стороной.

Осторожно уложив девушку на пол возле печки, он укрыл её поношенным, но чистым одеялом, затем принялся готовить еду — наскоро нарезал картошку в чугунок, добавил щепотку соли.

Затем вернулся к незнакомке и начал осмотр. Врачом он не был, но за долгие годы работы в церкви научился основам — и раны перевязывал и лихорадку травами лечил.

— Ни царапин, ни синяков... — пробормотал он, проводя грубыми пальцами по её бледным запястьям. — И крылья... настоящие.

Он провёл рукой по перьям — мягкие, живые.

— Ты — ангел, — сказал он почти тихо, но с уверенностью.

Печка потрескивала, наполняя хижину теплом. За окном дождь затягивал землю серебристой пеленой, а внутри было тихо — только ровное дыхание девушки да потрескивание дров.

Старик вздохнул, поправил одеяло и подбросил в огонь ещё пару полешек.

Он уселся на печку и принялся есть.

Ориан почувствовала тепло. Спина и крылья прижимались к чему-то горячему. Ноги утопали в старом, но уютном одеяле, пропахшем дымом и солнцем.

Она медленно открывала глаза.

Тусклый свет керосиновой лампы резал зрение. Моргнув несколько раз, Ориан привыкла к полумраку и принялась осматривать комнату. Голова её оставалась неподвижной — только глаза, широкие и любопытные, бегали по хижине, выхватывая детали:

— потрескавшиеся бревенчатые стены, почерневшие от времени;

— иконку в углу, тускло поблескивающую в свете лампы;

Она разглядывала всё с наивным интересом, будто щенок, впервые попавший в новый дом. Каждая трещинка в досках, каждая тень казались ей важными, словно она пыталась запомнить этот мир с самого начала.

Затем она подалась вперед — спина и крылья больше не касались теплой печи. Медленно стянула с себя одеяло, оставаясь в белоснежном платье, белом, как облака в ясном небе.

Сев на колени, Ориан опустила ладони на деревянный пол. Кончиком пальца осторожно провела по шершавой поверхности, ощущая каждый узелок и трещинку.

Медленно, с видимым усилием, попыталась встать.

Как ребенок, делающий первые шаги, поначалу шаталась, но постепенно выпрямилась во весь рост. Спина выгнулась, крылья плавно расправились в стороны, словно пробуя свою силу. Перья шевелились от каждого движения воздуха, рассыпая по хижине легкий серебристый отсвет.

Старик, все это время сидевший на печи, наблюдал за ней, не вмешиваясь. В его взгляде не было ни страха, ни настороженности — только тихое удивление и какое-то непонятное даже ему самому чувство покоя.

Что-то в ней — в этом хрупком создании с крыльями за спиной — заставляло верить, что здесь, в этой старой избе, он в полной безопасности.

Ориан медленно повернулась всем телом, слегка опустив крылья. Старик смотрел прямо в её глаза — глубокие, синие, как море перед штормом. Девушка сделала шаг вперёд, наклонила голову набок и с детским любопытством принялась разглядывать старика.

— Ты голодна? — робко спросил он, сжимая в руках деревянную ложку.

Ориан молча кивнула.

Старик сполз с печи и под пристальным взглядом девушки начал накладывать в глиняную миску дымящуюся похлёбку. Руки его слегка дрожали — не от страха, а от странного волнения, будто он кормил не незнакомку, а лесную фею из бабушкиных сказок.

— Держи, — аккуратно протянул он миску, — садись на стул.

Отодвинул грубо сколоченную табуретку и широким жестом пригласил её за стол. Ориан бережно взяла миску, её пальцы на миг коснулись старческих рук — тёплых, шершавых от работы.

Она уселась и, склонившись над едой, деловито зачерпнула ложкой. Старик в это время не мог оторвать глаз от её крыльев:

— перья шевелились в такт дыханию;

— самые длинные маховые задевали пол;

— на свету они отливали жемчужным блеском.

В избе стояли только звуки ложки о глину да потрескивание дров в печи.

—Как тебя зовут? — спросил дед.

Девушка медленно опустила ложку. Подняв голову, она замерла на мгновение — губы чуть приоткрылись, будто сама мысль о речи требовала усилий. В избе повисла протяжная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи.

— Ориан, — наконец ответила девушка, и имя прозвучало как колокольчик в лесной тиши. Она тут же снова склонилась над едой.

— Ориан значит... золото, — пробормотал старик, проводя рукой по своей седой щетине. В уголках его глаз собрались морщинки — то ли от улыбки, то ли от задумчивости.

Девушка не ответила, сосредоточенно вылавливая ложкой последние кусочки картошки.

— Спать будешь тут, — сказал он, направляясь к узкой кровати у стены.

— Правда, не знаю, поместишься ли... Он бросил взгляд на её крылья, которые даже в сложенном состоянии казались слишком большими для этого угла.

— Помещусь. Спасибо тебе. — голос Ориан прозвучал удивительно мягко, как тёплый ветерок после дождя. Она аккуратно поставила пустую миску на стол.

Старик потушил керосиновую лампу и улёгся на печь, свернувшись под старым тулупом.

Ориан осторожно легла на узкую кровать. Жёсткий матрас, провалившийся посередине, неожиданно показался ей мягким — будто облако, нежно принявшее её тело. Раздался протяжный скрип металлического каркаса, пружины застонали под непривычной тяжестью крыльев.

Она накрылась ими, как куполом — перья шелестели, укладываясь вокруг неё тёплым покровом. И прежде чем старик успел перевернуться на печи, её дыхание стало ровным и глубоким.