Андвор. Дороги судьбы.

Предисловие

Знаете, мне до сих пор кажется несправедливым, что именно на мою долю выпала обязанность написать о том, что случилось в мире Андвора в конце Третьей Эры или, как ее еще называют, Эры Конца. Несмотря на мое непосредственное участие в самых значимых событиях, произошедших в то время, я уверен, что совершенно не подхожу на роль летописца. За свою долгую жизнь я встретил множество людей, способных рассказать о событиях того времени языком более красивым и понятным, чем язык старого, потрепанного временем и сражениями наемника. Я не похож на любителя записывать историю, как раз наоборот – я люблю создавать ее, жить, двигаться вперед, чувствовать каждое мгновение окружающей меня действительности, пить до последней капли то время, чтобы мне отведено. Мои руки не покрыты несмывающейся синевой чернил, они покрыты грубыми мозолями и ссадинами, ведь перо я сжимал намного реже, чем свои верные мечи. Мою переносицу не венчают очки из позолоченной оправы с толстыми линзами, отлитыми заботливыми руками мастеров-гномов – отнюдь, я вижу ясно, и до сих пор могу попасть в куропатку на расстоянии в сто шагов, если, конечно, смогу натянуть тетиву лука. Да, я старею, и пусть тело мое слабеет, я не становлюсь немощным старцем, передвигающимся на трясущихся ногах с помощью трости и путающимся в собственной бороде. Ну уж нет! Не найдется того смельчака, кто бросит мне вызов в дуэли, а если вам нужно еще одно подтверждение той силы, что еще теплится в моем стареющем теле, спросите мою жену, если, конечно, осмелитесь!

И когда придет мое время заглянуть в ужасное лицо костлявой, я не позволю ей смеяться. Я встречу ее как давнюю подругу, с прямой спиной и ясной памятью, потому что хорошо ее знаю. Наши пути пересекались слишком часто для одной жизни, слишком многих врагов я направил к ней, и слишком многих друзей она забрала у меня. И я не могу позволить себе предстать перед той, с кем не раз сводила меня дорога судьбы, имея вид умирающего старика, ждущего смерти как избавления от мучительного жизненного бремени. Когда она придет, я сам шагну в ее объятия, и пусть боги закроют глаза, когда мы сойдемся в экстазе! Называйте это главной целью моей жизни, кодой моего существования. Я жду смерти – но не ради избавления, которое она несет, а ради знакомства с той единственной, кто всегда был рядом. Я уверен, что она тоже не может дождаться встречи со мной. Да, называйте меня самовлюбленным эгоистом, но во многом благодаря этому качеству я до сих пор жив. И, конечно, благодаря верным товарищам – тем, кто был со мной на разных этапах моей жизни, кто не побоялся переплести нити своих судеб с моей, кто навсегда остался частью меня и кого я мысленно ощущаю рядом даже сейчас, выводя эти строки в свете догорающей свечи. Наверное, именно поэтому я должен написать о том, что произошло в то время. Не ради тех, кто остался жив, не ради седовласых историков или толстых королей, не ради моих потомков и уж точно не ради себя. Я пишу ради тех, благодаря кому стал тем, кто я есть, ради своих верных товарищей, ради правды! Потому что ее они и хотели бы рассказать. Чтобы их имена остались навсегда вписаны в хроники этого мира. Мира Андвора.

- Неллас Тертон

Пролог

Океан пенящимися волнами накатывал на простирающееся от горизонта до горизонта и открытое всем северным ветрам побережье гегемонии Х’нар, охлаждая нагретые за долгий летний день крупные галечные камни, щедро устилавшие пустой пляж. На самом крупном валуне, сгорбившись и оттого становясь похожей на свой каменный пьедестал, восседала крупная фигура странного существа, не принадлежащая ни к людской, ни к эльфийской, ни к какой-либо другой известной человекоподобной расе. Тем не менее, фигура была закутана в темный плащ из неизвестного материала и зажатым в когтистых лапах посохом выводила в воздухе странные символы, отчего можно было сделать вывод, что фигура скорее была разумным существом, а не случайно выбросившимся на берег морским животным.

Выводимые символы принадлежали к древнему магическому алфавиту, и даже среди расы зи’касс имелось очень мало тех, кто был способен расшифровать таинственные письмена. С каждым новым выведенным символом остальные вспыхивали ярче, собираясь сначала в слова, а затем - в заклинание. Когда концом посоха был нарисован последний силуэт, вся фраза загорелась ярко, вспыхнув подобно яркому костру, накаляя и преломляя воздух вокруг себя. Фигура автора заклинания на некоторое время замерла, словно любуясь результатом проделанной работы, а затем резко взмахнула свободной рукой. Заклинание, только что ярко пылающее, начало гаснуть, пока от него не осталось лишь несколько медленно тлеющих темных линий, быстро растворяющихся в пропитанном солью воздухе.

Старый смотрящий З'Харр набрал в ноздри морской воздух и, посмаковав его почти с минуту, шумно выдохнул. Это заклинание он готовил целых сто солнечных заходов и был уверен в том, что в этот раз все получится, однако будущее упорно не хотело открывать перед ним свои двери. Пусть в этом лунном цикле лишь немногим камнеугодным удалось добиться успеха в ворожбе, З’Харр считал, что способен стать одним из тех избранных, которых уже приблизили к священной кладке гегемонии. Почти всю свою жизнь З’Харр упорно шел к своей основной цели - добиться расположения императора и заслужить право на потомство. Будучи одним из смотрящих, он достиг совершенства в магических ритуалах, умел манипулировать законами мироздания, управлять мыслями и эмоциями менее развитых слуг гегемонии, подчинять огонь, воду и ветер, но образцом навыков смотрящего было умение заглядывать за вуаль времени и видеть предначертанное. Лишь это умение позволяло приблизиться к императорской семье и получить то, что было дано лишь исключительным представителям расы - возможность соединить свою кровь с кровью достойных всепочитаемых зи’касс.

При одной мысли о великих З’Харр затрясся в раболепном благоговении от кончика шипастого хвоста, что двумя кольцами обвивал его чешуйчатое тело, до усеянных десятком колец ушей, венчающих его ящероподобную голову.

Девяносто циклов! Девяносто циклов прошло с тех пор, как он начал постигать азы магии, и еще никогда он не чувствовал в себе столько сил осуществить главную цель своей жизни. Необходимо лишь понять, в чем его ошибка. Для того, чтобы увидеть будущее, требовалось открыть портал времени для своего сознания и забросить его туда, словно невод в серебряные воды священных подземных озер Ярта. Вопреки заблуждениям молодых и неопытных зи’касс, которые только ступали на путь изучения волшебных сил, дальность и срок видения будущего были не важны. Необходимо было лишь войти, открыть эту вечно недоступную дверь, заглянуть в нее… и обязательно вернуться. Сколько было несчастных, к которым судьба оказалась достаточно благосклонной для того, чтобы позволить им узреть то, что будет, но недостаточно благосклонной для того, чтобы вернуть собственное сознание в настоящее! З’Харр собственными глазами видел результат путешествий в одну сторону, и вид собратьев, чье сознание навечно осталось заперто за границей времени, навсегда остался запечатлен в его памяти. Безжизненные глаза, смотрящие в пустоту, тела, которые еще дышат, осязают, реагируют… но уже не живут. Другие видели в этом опасность и даже ставили под сомнение необходимость продолжения экспериментов со временем, но З’Харр считал риск лишь стимулом к самосовершенствованию, и там, где остальные испытывали страх, он был охвачен азартом. По его мнению, ничто не придавало большей важности твоей цели, чем риск умереть. А когда смотрящий вспоминал об обещанной награде, то лишь убеждался в том, что смерть – совсем невысокая плата за возможность стать великим.

Глава 1

Оранжевый диск заходящего солнца опускался в воды Молчаливого океана медленно и с неохотой, в последние минуты отведенного ему времени хватаясь теплыми лучами за покидаемый дневной мир. Скоро ему на смену, заступив на постоянный ночной дозор в темные небеса, поднимется бледно-желтый шар второй из лун Андвора, которая в каждой из многочисленных культур материка именовалась по-разному, но здесь, на западной оконечности Империи, называлась Старшей. Поднимется лишь для того, чтобы устремиться в погоню за своей менее крупной и яркой сестрой, называемой Младшей. Как и повелось с начала времен, Младшая взошла на небе раньше и уже медленно скользила по ночному небосводу, словно дожидаясь свою величественную спутницу и ожидая, когда они, наконец, сыграют в медленные, и оттого словно издевательские салочки, результат которых давно был предрешен и всем известен.

- Все равно она тебя никогда не догонит, - философски изрек Олаф Сингурдинге, переводя взгляд с луны на зажатую в морщинистых пальцах тлеющую самокрутку, волновавшую его гораздо сильнее, чем бесконечная гонка двух небесных тел. Поднеся самокрутку ко рту, обрамленному пышными седыми усами, старый воин глубоко затянулся и замер, смакуя наполнивший легкие табачный дым. Спустя несколько секунд он шумно выдохнул, причмокнул, отчего его густые усы смешно покачнулись, и произнес:

- Отвратительно.

Олаф сжал самокрутку в ладони и даже не поморщился, когда подожженный табак соприкоснулся с грубой мозолистой кожей. Облокотившись на каменный парапет крепостной стены, старик выбросил самокрутку вниз – туда, где на острые скалы утеса Ларатилл набрасывались в бессмысленных атаках воды океана. При ударах о камень вода пенилась и яростно бурлила, создавая впечатление, что океан чем-то искренне недоволен.

Впрочем, Олафа совершенно не волновали капризы водной стихии. Он уже давно находился в том возрасте, когда его волновали только ноющие кости, старые боевые шрамы и подадут ли сегодня к ужину столичное имбирное пиво или опять придется обходиться кислой вишневой настойкой местного производства.

Вопреки своему положению часового, Олаф считал себя счастливым и, в целом, успешным человеком. Еще в годы своей зрелости он дослужился до младшего сержанта и даже имел небольшой опыт командования в одной из многочисленных войн, терзающих Империю. Сейчас он даже под пытками не вспомнил бы причину конфликта, а также его участников – войны происходили так часто, что иногда приходилось за один год вставать под разные знамена воюющих между собой патронов. Олаф всегда считал, что разбираться в причинах конфликтов – удел историков и политиков, то есть людей куда более умных, чем он. Его обязанности были простыми и понятными: надеть кирасу и шлем, повесить на пояс меч, взять в руки копье и щит и храбро погибнуть в бою, если судьба так распорядится. Сингурдинге верил в судьбу, и был уверен, что человек над ней не властен. Именно поэтому он просто плыл по реке жизни, иногда едва не переворачиваясь на ее порогах, но чаще просто отпуская весла и позволяя течению вести его туда, куда оно захочет.

Служба Олафа не тяготила. Всю свою жизнь он провел в армии и другой доли не знал. Прошел несколько войн, получил немало ранений, но боги всегда были к нему благосклонны – все его раны оказались серьезны ровно настолько, чтобы командование оценило его отвагу, но не настолько, чтобы превратить его в мучающегося от постоянных болей калеку. Да, сейчас некоторые шрамы неприятно ныли, особенно в дождливые или чересчур ветреные дни, которые на западной оконечности континента были не редки, но Олаф не обращал на них внимания, считая, что подобные боли – житейская мелочь любого человека, дожившего до преклонного возраста. После очередного ранения – магический огонь сжег плоть на его коже почти до кости, - держать щит он уже не мог. Да и в здоровой руке сил уже едва хватало, чтобы несколько раз взмахнуть мечом, хотя удары и были все еще точны. Военные лекари, наконец, признали, что толку от Олафа в авангарде армии будет не много, а потому отправили его нести службу в один из отдаленных гарнизонов, а по факту – самый отдаленный, ведь западнее Утеса Ларатилл не было ничего.

Одноименная крепость, возвышавшаяся на утесе, была построена почти тысячи лет назад, и уже начинала разваливаться. За десять лет, что Олаф здесь отслужил, не проходило и месяца, чтобы он не находил новую трещину, выпавшую кладку или осыпавшуюся смесь, использовавшуюся для скрепления крепостных камней между собой. Крепость Ларатилл погибала, не в силах справиться с лучшим разрушителем в мире – временем. И если в первые недели службы Олаф писал рапорты и докладывал интенданту обо всех разрушениях, то с течением времени осознал, насколько это бессмысленно. Никто не собирался ремонтировать крепость, потому что некому было на нее нападать. С запада, юга и севера утес омывался водами Молчаливого океана, переплыть который, если верить отважным путешественникам Империи, было невозможно из-за непредсказуемых течений, водоворотов и подводных тварей, чьи размеры лишь возрастали по мере удаления от берега. Но даже если кому-то удалось бы подвести к крепости корабль, забраться на отвесную пятидесятиметровую скалу не представлялось возможным. Для атакующих был доступен единственный путь с востока, по земле, но, во-первых, с этой стороны стены, ворота и башни крепости еще были крепки, во-вторых, крепость была защищена лучшим из возможных способов – в ней не было ничего ценного. В деревне, что находилась неподалеку, жило чуть больше ста человек, в основном – фермеры, и богатствами она тоже не славилась. Поэтому крепость Ларатилл, по сути, была лишь наблюдательным пунктом, выполнявшей еще и функции маяка: вдоль западных берегов Империи курсировали торговые корабли из Торвии и Гротно в Вилью и Сергано и, так как шторма в этой части континента случались не редко, имелся риск разбиться о многочисленные скалы. Именно маяк, по мнению Олафа, и был единственной причиной, почему в крепости до сих пор содержался гарнизон, и почему Империя редко, но выделяла на него золото и людей. Видел старый Олаф что-то символическое в том, что он здесь оказался – доживающий свои последние годы старик в рассыпающейся крепости.

За шестьдесят лет своей жизни старик Сингурдинге не обзавелся ни женой, ни детьми, и, соответственно, не было у него ни внуков, ни правнуков, которые бы нуждались в его заботе. Родителей он похоронил еще в детстве, а всю его семью составляли два брата, скончавшиеся два десятилетия назад от вспышки болотной лихорадки. Был еще пес по кличке Изюм, который уже пятнадцать лет жил в караулке у казармы и, на самом деле, Олафу не принадлежал, но благодаря тому, что воин ежедневно подкармливал оправдывающего свое имя дряхлого черного волкодава, тот предпочитал спать возле его кровати, а не в отведенной ему старой, продуваемой будке. Имелся у старого воина дом и даже небольшой кусок земли с плодородной почвой, пожалованный самим интендантом крепости за долгую и безупречную службу, да только находилась эта земля почти в миле от крепости, в ближайшей деревне, и Олафу быстро надоело тратить время на то, чтобы спускаться и подниматься со скалы. Тем более, что дом всегда встречал своего хозяина темными проемами окон, холодом незажженной печи и угнетающей пустотой, а в казармах крепости у Олафа имелась теплая кровать с мягким матрасом, которой давно принял форму его тела, вечно горящий очаг с аппетитно булькающей похлебкой, за которым следили повара, и сослуживцы, всегда готовые поделиться одной из бесконечного множества солдатских баек. Поэтому со временем принадлежащий воину дом покрылся паутиной и плесенью, а он сам почти прекратил покидать крепость, постепенно превратившись в старейшего из солдат ее гарнизона.

Вечерний обход крепостных стен, входящий в график ежедневных обязанностей Олафа, уже давно превратился не в тягостную служебную повинность, а в приятную прогулку. Олаф знал каждый сантиметр крепости, знал, какие зубцы крепостных стен настолько разрушились от влаги, ветра и старости, что одно прикосновение к ним может обрушить целый кусок фортификационных сооружений, знал ниши, в которых можно укрыться от пронизывающего ветра, знал даже, как по запаху, исходящему из выходящей на крышу казармы кухонной печи понять, что сегодня будет на ужин. Знал он также, кто, помимо него, совершает обход, а потому совсем не удивился, обнаружив на северной стене крепости пухлого мужчину в приплюснутом железном шлеме, облокотившегося на стену и кутающегося в видавший виды кожаный плащ с прострочкой из черного меха животного, опознать которое из-за состояния накидки не представлялось возможным. Мужчина, казалось, не обращал внимания на звук раздавшихся позади него неспешных шагов Олафа, однако, когда тот подошел и встал с ним рядом, произнес:

- Доброго вечера.

Голос у мужчины был тонкий, совершенно неподходящий его грузному телосложению. Олаф отметил, что тот занимается тем же самым, чем занимался он сам менее двух минут назад – аккуратно скручивает папиросу, щедро наполненную темно-коричневым табаком. В толстых, похожих на сардельки пальцах мужчины папироса казалась тоненькой спичкой, готовой сломаться при малейшем неверном движении.

Олаф принюхался.

- Откуда табак?

Толстяк не спешил с ответом. Он боролся с непослушным обрывком бумаги, который так и норовил порваться у него в руках, отчего табачные листья постоянно просыпались, и папироса уже стала тоньше вдвое, по сравнению с тем, какой была изначально. Курильщик тихо выругался и, высунув толстый язык, попытался исправить ситуацию, смочив бумагу слюной.

- Плохая идея, - произнес Олаф, наблюдая за процессом.

Его собеседник опять промолчал. Нахмурив густые брови над маленькими поросячьими глазками, толстяк зло смотрел на то, как мокрая папироса разваливается у него в руке.

- Поделись табаком, и я научу, - произнес Олаф, правда, без особого энтузиазма. Он знал, что его собеседник откажется.

- Ага, ага… - то ли хрюкнул, то ли икнул толстяк. – Столичный табак-то попробовать не дурак, а?

Олаф пожал плечами:

- Дело твое, но я бы делал это не здесь.

- Комендант сам курит, я видел, - парировал толстяк.

- То, что коменданту в радость, рядовому сулит гадость, - изрек Олаф старую армейскую поговорку. А затем добавил:

- Но я не об этом. Есть тут кое-что пострашнее старого хранителя крепости.

Толстяк, не прекращая тщетных попыток спасти разорванную самокрутку, сморщил похожий на картофелину нос.

- И что же? – спросил он.

Неожиданно налетевший порыв ветра заставил его испуганно вскрикнуть. Папироса, и без того неуверенно держащаяся в жирных пальцах, тут же выскользнула из них, а бумага порвалась, обдав толстяка тонкой табачной стружкой. Сам же бедолага едва не потерял свою кожаную накидку, которую успел ухватить в последний момент – та оказалась плохо закреплена на широких плечах здоровяка.

- Ветер, друг мой. - произнес Олаф. Сам он успел юркнуть за зубец крепостной стены, и ветер совсем его не потревожил.

- Тебе стоит иногда слушать, что говорят старшие, Пьетро.

Утес был одним из многочисленных мест, куда отправляли тех солдат имперской армии, кто провинился достаточно для того, чтобы быть обвиненным в нарушении армейского кодекса, но обладал достаточным влиянием в обществе, чтобы его не отправили на эшафот или за решетку. Пьетро Гольдере был одним из таких. Будучи старшим сыном крупного сахарного магната, этот больше похожий на свинью, чем на человека аристократ чем-то досадил своему многоуважаемому отцу еще в молодости, и тот решил убрать сына, чьи перспективы к пьянству и разгулу уже тогда оценивались выше, чем к продолжению семейного бизнеса, подальше с глаз долой. Оказавшись в армии на солидной канцелярской должности, Пьетро расценил свое положение как возможность обогатиться, и довольно быстро был пойман за присвоением себе выделяемого на нужды армии золота. Кого-то другого тут же отдали бы под трибунал или суд с последующим заточением или повешением, но семья Гольдере занимала не последнее положение в имперской иерархии патронов. После трех месяцев бессмысленных судов, на которые никто из представителей семьи аристократов не явился, Пьетро решили перевести куда-то, где он даже при желании не мог бы никому навредить. Так он и оказался на Утесе Ларатилл – месте, достаточно удаленным от всевозможных радостей жизни, чтобы старший сын Гольдере считал, что попал в ад.

Историю эту знали в крепости все, кто имел неудовольствие переброситься с толстяком Гольдере хотя бы парой слов. Пьетро почему-то считал необходимым донести до каждого информацию о том, что является большой шишкой, однако мало кто в действительности верил его словам. Но, судя по тому, что интендант действительно не загружал аристократа обязанностями, история была правдива – иначе как можно было объяснить тот факт, что вся служба Пьетро заключалась в вечернем дежурстве, редкого патрулирования дороги от крепости к деревне и охране склада с продуктами? Олаф, кстати говоря, не сомневался, что на последнюю обязанность Пьетро вызвался добровольцем по вполне понятной причине – поддерживать такую круглую форму на казенных харчах можно было только имея к этим харчам неограниченный доступ.

- Это место с каждым днем вызывает все больше отвращения, - тщетно пытаясь отряхнуть плащ и дубленый камзол от табака, произнес Пьетро. – Каким имбицилом надо быть, чтобы тут служить!

- Даже ребенок знает о порывах ветра с Молчаливого океана, - Олаф засмеялся своим беззлобным смехом. Он был одним из тех, кто умудрялся сохранять с Пьетро дружеские отношения, во многом благодаря тому, что не поддавался на его беззубые провокации.

- Что мы здесь делаем? Этот утес все равно никому кроме чаек не интересен, – толстяк задал вопрос скорее в воздух, чем обращаясь к своему седому собеседнику, но Олаф решил ответить. Разговоры – то немногое, что скрашивало пребывание на этом холодном камне. И теплый ужин, конечно же.

- Это самая западная часть Империи. Было бы странно оставлять ее без защиты. К тому же, за маяком кто-то должен следить – воды здесь опасные, да и шторм частый враг местных мореходов.

- Так и оставили бы только маяк, - Пьетро закутался в накидку в безуспешной попытке согреть дрожащее тело. – От этого гарнизона толку не больше, чем от прыща на моей заднице.

Олаф не был согласен с собеседником, но в спор вступать не стал. Вместо этого старый воин кивнул в направлении западной стены, предлагая замерзшему аристократу заняться делом. Возможно, так получится и согреться – двигаться было явно теплее, чем стоять на одном месте и корить весь белый свет за столь неблагоприятные к тебе превратности судьбы.

Пьетро недовольно шмыгнул носом и окинул взглядом фигуру Олафа, одетого лишь в старый легкий плащ поверх кожаного панциря.

- Как вы, старики, не мерзнете? Это какой-то секрет, который приходит только с седыми волосами?

- Меня морщины греют, - Олаф хрипло засмеялся, довольный собственным ответом. Он начал движение вдоль зубчатой стены крепости, и Пьетро, с секунду подумав, отправился следом. Они сделали круг вдоль крепости и вернулись на ту самую точку, откуда старый воин наблюдал несколькими минутами ранее за закатом солнца.

- Как думаешь, что там, за горизонтом? – спросил Олаф, скручивая еще одну самокрутку. Пьетро жадно смотрел на нее, но сворачивать собственную не рискнул – табак был товаром дефицитным, и рисковать им не хотелось. Лучше покурить позже, в солдатской столовой или во внутреннем дворе, защищавшем от промозглого ветра. Однако завистливый взгляд, которым наградил Пьетро своего товарища, с наслаждением затягивающего едким дымом, красноречиво выдавал желание молодого аристократа тоже согреть легкие. Олаф, выпустив дым в воздух, тяжело закашлялся, и Пьетро чмокнул жирными губами, заметив:

- Курение тебя убьет.

- Старость убьет меня раньше, - парировал старик. Он по привычке хотел выкинуть самокрутку с утеса, однако в последний момент промедлил и протянул ее Пьетро. Тот схватил ее дрожащими от холода пальцами и засунул между жирных губ, закрыв в наслаждении глаза. Затем открыл их и коротко кивнул в знак благодарности.

- Ты их не докуриваешь? – спросил он, рассматривая папиросу. По сравнению с самокрутками, которые лепил Пьетро, эта была сделана аккуратно, и табак лежал в ней точно по центру, занимая ровно такое положение, чтобы равномерно поглощаться при вдыхании. Тем не менее, папироса была скурена меньше, чем на половину.

- Люблю первый затяг, - ответил Олаф. Пьеро пожал плечами и снова затянулся, поморщившись – табак был явно хуже столичного, отдавал смолой и дубовой корой и имел неприятное горькое послевкусие. Тем не менее, он выполнял свою основную функцию – горячий дым грел онемевшее от промозглого ветра тело.

- Я думаю, там край мира, - заметив, что Олаф все еще вглядывается в горизонт, почти неразличимый в накатывающем на запад Империи полумраке ночи, решил все же ответить на его давно озвученный вопрос Пьетро.

- Край мира? – удивился Олаф.

Пьетро осторожно облокотился на край стены, надеясь, что каменная кладка еще достаточно крепка, чтобы выдержать его немалый вес.

- В академии нам говорили, что воды Молчаливого океана не просто так столь опасны. Мореплаватели, которым удалось вернуться из странствий, рассказывали о водоворотах, появляющихся в ясную погоду посреди солнечного дня, о туманах, сводящих с ума всех, кто попадал в него, об островах с неизвестными растениями и животными, сойдя на которые, ты уже никогда не мог вернуться на корабль. Последняя из экспедиций, на которую пошли деньги двадцати богатейших семей Империи, насчитывала почти сотню кораблей. Это был настоящий флот, который нес на борту армию наемников, магов, жрецов и дьявол еще разбери кого. Припасов должно было хватить на пять лет, а единственное, что требовалось – заплыть так далеко, насколько возможно.

- Я слышал о ней. Экспедиция Розверга. Которую еще называют экспедицией потерянных душ, - Олаф вспомнил, что в деревенской таверне кто-то упоминал о об этом невероятном по своим масштабам мероприятии, которое благословил на успех сам архиепископ имперской церкви.

Пьетро хмыкнул.

- Да, мне кажется, историки это название придумали еще до того, как последний корабль вышел из порта. Все верно. Экспедиция Розверга. Самое дорогое мероприятие в истории Ардонианской академии. Говорят, что на выплату семьям пропавших без вести моряков Империя потратила чуть-ли не больше дрейков, чем на постройку флота.

Олаф тяжело вздохнул. Он уже давно не удивлялся историям, в которых огромное количестве людей гибнет ради чьих-то туманных амбиций.

- Но почему край света? Может быть, они пали жертвами стихийного бедствия или какого-то мистического существа? Твари, что водятся в этих водах… Страшно представить, насколько они могут быть велики.

- Я не думаю, что такой флот действительно мог погибнуть, - в голосе молодого аристократа звучало непривычная тоска. – Хоть кто-то должен был вернуться. Я думаю, что они достигли цели. Заплыли так далеко, как никто раньше. Но только обнаружили там совсем не то, что ожидали.

Олаф поднял бровь и посмотрел на толстяка недоверчивым взглядом. Пьетро продолжал:

- Они достигли края океана и провалились в него. А дальше… Бездна. Пустота. Царство Дагона, если ты веришь в мифы. Конец всего живого.

- Мне кажется, что есть тайны, к которым мы еще не готовы, - философски изрек Олаф. Пьетро молчал, и по его задумчивому лицу нельзя было сказать, согласен ли он с заключением своего гарнизонного товарища.

Они молчали. Пьетро смотрел в темный горизонт, то ли думая о своей юности в академии, то ли размышляя о тайнах, скрывающихся в темных водах океана. Олаф сворачивал еще одну папиросу, стараясь не обращать внимание на разболевшуюся спину. В отличие от множества старых боевых ран, поясница болела из-за того, с чем пытались так или иначе справиться все алхимики на протяжении последних тысячелетий - старости. Словно тяжесть всех пройденных лет под конец дня уставала сидеть в теле Олафа и ныла, моля о теплом очаге и удобной кровати.

- Я не силен в географии, но разве западнее нас есть острова? – вдруг произнес Пьетро, вглядываясь вдаль. Вопрос застал Олафа врасплох.

- Западнее ничего нет… - воин удивился предположению товарища, особенно после монолога аристократа, посвященного краю мира. Однако, обратив свой взор на запад, старый воин понял, чем был вызван столь неожиданный вопрос.

На самой границе видимости, едва различимый в отражающемся от воды свете обеих лун действительно появилось нечто, на первый взгляд напоминавшее остров. Олаф даже смог различить очертания высоких скал на его побережье, на которые накатывали холодные волны. Однако еще прежде, чем мужчина сообразил, что каменные утесы имеют удивительно правильную геометрическую форму, а на самой вершине скал можно различить яркие огни, он осознал еще один факт, заставивший его потерять дар речи.

Остров приближался. И вот уже можно было различить, что принятое издалека Олафом за блуждающие стаи местных птиц оказалось огромными парусами, в высоту достигавшими не менее ста метров, а в ширину и того больше. Густой черный клуб дыма немыслимых размеров парил над ними, словно зацепившись за верхушку мачт.

- Это… - ошарашенно произнес Пьетро севшим голос.

- … корабль. – закончил его мысль Олаф.

Корабль был огромен. Пятидесятиметровый утес, являющийся основанием крепости Ларатилл, теперь казался крошечным по сравнению с громадой надвигающегося судна. Правильные геометрические формы преобладали в строении его бортов, создавая иллюзию рукотворного строения, но при внимательном рассмотрении стало заметно, что корабль целиком высечен из камня – словно кусок горы рухнул в море, отрастил паруса и, движимый немыслимой силой отправился вплавь по поверхности океана.

На палубе корабля, возвышающейся на несколько десятков метров над утесом, расположился целый город. Прямоугольные башни лепились друг к другу, напоминая зубчатый частокол, но даже с такого расстояния можно было различить каменные переходы между строениями, свет в отверстиях каменных конструкций и странные хвостатые фигуры, подобно муравьям сновавшие по всей доступной взору поверхности корабля. Каменная громада поглощала лунный свет, и до сих казалась темным и плохо различимым куском земли, который становился все больше с каждой секундой и словно готовился поглотить каменное строение и двух человек, что снизу-вверх смотрели на надвигающееся нечто, разинув от изумления рты. Корабль потрясал и пугал своей нависающей над утесом мощью.

- Зови коменданта, - дрожащим от страха голосом приказал Олаф. И когда Пьетро сорвался с места, не обращая внимания на слетевший с плеч прямо в океан плащ, старый воин со всех ног бросился к сигнальной колокольне, молясь всем богам, чтобы старые конечности не подвели его в самый неподходящий момент. Когда до неизвестного корабля оставалось всего несколько сотен метров, над крепостью вовсю раздавался отчаянный сигнал тревоги.

Глава 2

Закутанная в черную мантию невысокая фигура быстро и решительно двигалась по широким каменным коридорам, освещенным лишь дерганным огнем висевших вдоль стен факелов. Исходящего от них сияния хватало, чтобы вступить в битву с опустившимся на замок ночным мраком, но оказалось недостаточно для того, чтобы одержать над ним безоговорочную победу. Поэтому фигура то растворялась в полумраке переходов, то вновь появлялась на свету, сливалась с собственной тенью, принимавшей в пляшущем пламени мистические формы. Оказываясь на освещенном участке, фигура поправляла норовящий сползти с головы капюшон и ускоряла шаг, словно стремилась нырнуть в темноту как можно быстрее. Редкие часовые, дежурившие в этой части замка, не задавали вопросов, узнавая того, кто был скрыт под мантией, и лишь гадали, что послужило причиной его появления в покоях патрона в столь поздний час. Только у самой двери, ведущей в личные комнаты правителя местных земель, фигура остановилась, замерев будто в нерешительности. Но затем трижды ударила кулаком в черной перчатке о деревянную поверхность и, не дожидаясь ответа, толкнула тяжелую, обитую железом створку.

Несмотря на внушительные габариты, дверь распахнулась удивительно легко. Расположенный за ней большой зал оказался освещен значительно лучше остальных помещений благодаря большому камину, в котором весело потрескивало пламя. Исходящего от очага света хватало для того, чтобы рассмотреть и убранство помещения, и находящихся в нем людей.

На своем излюбленном посту у двери, почти заслоняя ее мощной двухметровой фигурой, закованной в отливающий серебром металлический доспех, замер личный телохранитель патрона. Длинные светлые волосы, высокий рост, крепкое телосложение и пронзительный взгляд голубых глаз выдавали в мужчине выходца из Великих равнин – далеких северных земель, славящихся не только своими воинами и мореплавателями, но и крайне неприветливым климатом. Рассказывали, что порывы ветра в тех местах столь сильны, что сдирают кожу с костей заживо, а мороз превращал в лед даже текущую по венам кровь. Немногие здесь на юге Империи верили в подобные слухи, но одного взгляда на этого немолодого мужчину, черты лица которого было сложно разобрать из-за обилия покрывающих его шрамов, становилось легко поверить, что жизнь в родной стране северянина не предназначена для слабых духом. Ледяной взгляд его глаз, светлых как небо и холодных как снег, заставил замереть вошедшую в комнату фигуру, хотя сам воин не произнес ни слова.

И хоть северянин молчал, помещение наполняли голоса людей, что сновали вокруг разложенной в центре помещения кучи подушек, матрасов и одеял. На этом мягком импровизированном троне полулежала Кристина Тертон – жена местного правителя, уважаемая и любимая народом патронесса. Это была немолодая, но все еще красивая женщина, с черными как смоль волосами, чувственным лицом, словно нарисованным кистью талантливого художника и бронзовой кожей, свойственной всем родившимся в южных септах жительницам Империи. Высокие острые скулы, маленький подбородок, пухлые губы и бездонный омут темно-карих, почти черных глаз до сих пор становились предметом зависти всех знатных дам из ближайших септов и восхищения менестрелей, ежедневно воспевающих красоту первой дамы провинции.

Нагромождение одеял, пледов и покрывал, которыми женщину заботливо укрыли служанки, не могли скрыть ее объемный живот, не оставляющий никаких сомнений в том, что леди Кристина Тертон находилась на последнем месяце беременности. А если судить по количеству служанок, окружающих патронессу и подобно рою пчел снующих по помещению с чистыми полотенцами, емкостями с водой, одеялами и резко пахнущими болеутоляющими отварами, роды должны были начаться в ближайшее время. Но даже в таком нелегком деле, как рождение второго ребенка патронесса проявляла необычайную выдержку – несмотря на прерывистое тяжелое дыхание, за которым женщина скрывала мучительную боль, и выступивший на лице пот, каждые несколько секунд аккуратно убираемый служанками с помощью чистых полотенец, Кристина Тертон не издавала ни стона. Она лишь закрыла глаза от сильного физического истощения, но все равно каждые несколько секунд распахивала их и посылала недовольный взгляд в сторону стоящих у камина людей, что вели разговор столь эмоциональный, что по громкости он превосходил даже переговоры снующих вокруг патронессы слуг.

Громче всех себя вел абсолютно лысый мужчина в простой серой мантии, перевязанной на объемном животе веревкой. Из украшений на нем был лишь амулет на груди, представляющий собой семь линий, вписанных в единый круг - религиозный символ Священного Совета, главной имперской религии. Амулет выдавал в невзрачном с виду мужчине священника, занимающего один из высших религиозных чинов и ответственного за духовное состояние всего септа, а значит и самого влиятельного в нем человека после патрона и его семьи. Рядом с мужчиной, покорно опустив головы, замерли в молчании две женщины в таком же простом монашеском одеянии. Их амулеты изображали женский силуэт с младенцем на руках. Одна из женщин была совсем молодой девушкой, едва вышедшей из детства, другая – седовласой старухой с некрасивым лицом, щедро испещренным морщинами. Они не говорили ни слова, и лишь изредка поднимали взгляд. В основном, когда мужчину с символом Священного Совета перебивал русоволосый молодой человек в дорогом наряде.

Он был молод, если не сказать больше – юн, - но держался со статью и гордостью уверенного в себе аристократа. Юношу можно было назвать красивым. Природа проявила к нему великодушие, наградив привлекательными чертами лица, густыми вьющимися волосами, гладкой светлой кожей и высоким ростом, из-за которого он выглядел старше своих лет. В септе молодого человека знали все, и по популярности он уступал лишь самому патрону – то был Артур Тертон, единственный сын местного правителя. Несмотря на то, что он едва вступил в пору совершеннолетия, в южной части Империи Артур был известен и как отличный фехтовальщик, и как великолепная партия для женитьбы. О чем свидетельствовали не только ежемесячные прошения многочисленных баронов, маркизов и герцогов, желающих связать своих дочерей узами брака с правящей династией септа, но и взгляды молодой монахини, которые она бросала на аристократа из-за спины священника.

Плечо о плечо с сыном стоял сам Марко Тертон, правитель септа Виглиано. Он был старше жены, но, несмотря на солидный возраст, еще крепок телом. Ростом чуть ниже своего сына, он обладал таким же выразительным взглядом голубых глаз, но, в отличие от юноши, имел загорелую кожу и широкое лицо с большим носом, пухлыми губами и некрасивой массивной челюстью. Чтобы скрыть ее, мужчина носил идеально подстриженную бороду и, в дополнение к ней, усы, которые элегантно подкручивал на концах. В свое время Марко Тертон принимал участие во многих битвах, завоевал репутацию прекрасного всадника и до сих обладал фигурой искусного бойца. У него была мощная грудь, могучие руки, короткие, но сильные ноги и почти полное отсутствие жира в тех местах, где он обычно бывает у людей, занимающих столь высокое положение, что физическая нагрузка перестает быть в их интересах. Несмотря на явные признаки старения, проявляющиеся в образовавшейся на голове лысине, седых волосах в бороде и складках морщин на лбу, Марко Тертон выглядел как человек, имеющий столь же сильный дух, что и стоящий рядом с ним сын.

- Я благодарен вам за беспокойство, прелат, но решение здесь принимаю не я, - как полагается человеку его положения, патрон старался держаться уверенно, но испарена на лбу, нервное дыхание и дерганые движения рук, которые то теребили воротник ночной рубашки, то крутили именной перстень на левой руке, с головой выдавали переполнявшее мужчину волнение. Спор, продолжающийся последние полчаса, уже начинал его утомлять, и Марко Тертон явно хотел скорее его закончить, в отличие от священника, который каждую фразу патрона воспринимал не иначе, как личное оскорбление.

- Но магия! – прелат сжимал знак Священного совета на своей груди с такой силой, что костяшки на его пальцах побелели. – Прибегнуть в столь святой момент к темной силе – церковь никогда не одобрит подобный поступок!

- Хорошо, что ее одобрения мы не ищем, - заметил Артур Тертон. Он не сдержал улыбки, когда увидел, как расширились от гнева глаза прелата. Марко положил ладонь на плечо сына и несильно сжал его, надеясь таким образом немного обуздать юношеские эмоции.

- Чудо деторождения – величайший дар богов! Святая Матерь не простит богохульства в столь священный день!

- Так ночь же на дворе… - перебил священника Артур, бросив взгляд на окно, которое, однако, было плотно зашторено. Он пошевелил плечом, почувствовав, что отец снова стиснул его, но мог поклясться, что в бороде старшего из семьи Тертонов проскользнула быстрая улыбка.

- Сир, - несмотря на то, что на лбу прелата вздулась вена от столь неуважительного отношения к проявлению божественной воли, он не оставил попыток изменить мнение патрона и прикладывал все силы, чтобы не поддаваться на провокации его сына. – Позвольте сестрам Маргарет и Бринуэнн облегчить боль вашей жены. Их чары чисты и дарованы самой Девой, покровительницей женщин, матерей и дев. Молитва облегчит и душу, и плоть вашей супруги…

- Фредерик, - обращение по имени подействовало на прелата, и тот замолчал – редко кто называл его так после обретения им духовного сана. Заметив, что святой отец смутился, Марко Тертон продолжил:

- Мы знаем друг друга более двадцати лет. Ты венчал нас с Кристиной перед ликом Создателя, ты проводил обряд чистоты и света, когда боги наградили нас первенцем. Я никогда не сомневался ни в тебе, ни в твоей церкви. Так прошу тебя – не ставь под сомнение решения моей жены. Если она не хочет чувствовать божественное вмешательство во время деторождения – это ее, и только ее выбор.

- Но это не так! – вдруг воскликнула молодая монахиня из-за плеча прелата. Когда удивленные лица патрона и прелата повернулись к ней, девушка смутилась, но продолжила, преисполненная идеей донести до всех свою мысль:

- Дева и Любовь – две неразлучные богини-спутницы беременности. И если дева покровительствует будущей матери, то Любовь благоволит браку и семье. А семья – это всегда больше одного. Возлагать решение о процессе деторождения только на вашу супругу, когда вы вместе пришли к этому благословенному событию – грех, равносильный измене. Но измене не телесной, а намного более страшной – духовной, ибо именно свои души вы связали Любовью перед лицом Создателя.

Произнесенные девушкой будто на одном дыхании слова заставили замолчать даже не скупившегося на издевки Артура. Сейчас он смотрел на девушку совсем другим взглядом – в голубых глазах наследника септа промелькнула заинтересованность. Юная монахиня мигом вспыхнула красным и уткнулась глазами в устланный дорогими коврами пол, что-то тихо зашептав – очевидно, слова молитвы. Марко Тертон тоже молчал, раздумывая над услышанным, и даже прелат выглядел несколько обескураженным. Правда, не столько смыслом произнесенных фраз, который он сам безуспешно пытался донести до патрона, а тем, что голос подала самая юная из монахинь его церкви. Воспользовавшись моментом, прелат предпринял еще одну попытку переубедить главу септа:

- Кто более одинок, чем рожающая женщина, и кто заслуживает заботы больше, чем она? Позвольте Деве облегчить ее мучения своим божественным прикосновением.

Священнику, может, и удалось бы изменить решение патрона, но в этот момент Марко Тертона окликнула жена. Именно она, пока мужчины увлеченно спорили, заметила вошедшую в помещение фигуру. Скрипя зубами и из последних сил не сбиваясь на крик, она тихо позвала мужа, а когда тот проигнорировал ее, не расслышав, ударила рукой по подушкам и закричала от боли и гнева, заставив всех собравшихся притихнуть, а окружающих ее служанок на мгновение испуганно отшатнуться.

- Марко, - через силу дыша, позвала она своего мужчину. – Он здесь.

Только сейчас патрон заметил стоящую у дверей фигуру.

- Элвин! – воскликнул Тертон, жестом прерывая снова открывшего было рот священника. Патрон широким шагом пересек комнату и, положив руки на плечи закутанной в мантию фигуре, одарил ее искренней улыбкой.

- Спасибо, что пришел.

- Я не мог иначе, - голос у гостя был молодой, но очень усталый, словно каждое произнесенное слово давалось ему с большим трудом. Визитер откинул капюшон, явив собравшимся свой облик. Даже исходящий из камина теплый свет не скрывал почти болезненной белизны его худого лица, на котором выделялись потрескавшиеся словно от обезвоживания тонкие губы и глубоко посаженные глаза необычного янтарного оттенка. Взгляд был утомленный и тяжелый, совсем не подходящий возрасту. По человеческим меркам гостю можно было дать не больше двадцати лет, однако рыжая копна густых непричесанных волос не могла скрыть выступающие из них острые уши, выдававшие в прибывшем представителя эльфийской расы.

- Маг, да еще и эльф! Что скажет Орден Маноса, если об этом узнает? – подал голос прелат.

- А разве они как-то особенно относятся к эльфам? – наигранно удивился Артур. – Мне казалось, ваши церковные фанатики ненавидят всех магов вне зависимости от длины их ушей.

Прелат бросил на юношу испепеляющий взгляд, нисколько того не смутив.

- Как представитель духовенства, я обязан поставить в известность Орден о любом несанкционированном использовании магии, - произнес священник дрожащим голосом. Как и остальные служители церкви, приобретавшие магические силы только благодаря молитвам и божественной милости, прелат побаивался и оттого недолюбливал магов, способных по мановению руки повернуть вспять все законы мироздания.

- В таком случае, вы можете не волноваться, - произнес Марко. – Элвин Амалир – ваш брат по вере и клирик Священного Совета, верный слуга Создателя и его доброй жены Эи. Последние два месяца он выполняет обязанности личного целителя моей семьи.

- Я прошу прощения у достопочтенного иерониума, что не оповестил ваше преподобие о своем прибытии в септ. Я приехал по прямому приглашению сира Тертона и с тех пор почти не отлучаюсь из замка.

Эльф, сложив ладони на груди, уважительно поклонился прелату, и этого церковного жеста, кажется, оказалось достаточно для того, чтобы тот убедился в правдивости сказанных патроном слов. К тому же, корректное обращение и правильное произнесение церковного титула – иерониум вместо прелата, более привычного для слуха прихожан, - выдавало в эльфе знатока теологии, что тоже было расценено священником как доказательство причастности того к церкви.

- Не думал, что Тетрархия одобряет служение иным богам, кроме признанных в Аэронии, – больше с интересом, чем с подозрением заметил прелат. Несмотря на одинаковые основы религий равнинных эльфов и людей, их пантеоны имели лишь одного общего бога – всепрощающую Эю. В отличие от людей, эльфы считали именно Эю создательницей всего сущего, в то время как человеческая религия проповедовала о том, что мир был сотворен ее супругом Создателем.

- Я родился в Империи и никогда не был на землях предков, - ответил эльф. – Мои детство и юность прошли в приорате глубокоуважаемого кардинала Астериуса, и веру в Священный Совет я обрел с ранних лет жизни. Когда во мне открылся магический дар, преподаватели отправили меня в Магнификат Империи, и после прохождения обучения я вступил в ряды клириков церкви.

- Но позвольте! – воскликнул прелат. В его голосе звучало неприкрытое удивление:

– Приорат покойного кардинала Астериуса разрушен наводнением больше века назад! Сколько же вам лет?

- Достаточно для того, чтобы понимать, когда разговор о годах прожитой жизни следует перевести в иное русло, чтобы не смущать собеседника, - скромная улыбка тронула тонкие губы эльфа, когда он склонился в еще одном вежливом поклоне. И повернулся к патрону, терпеливо ожидающему окончание разговора двух священнослужителей.

- Сир, если позволите, я бы хотел приступить немедленно. Каждая секунда промедления чревата осложнениями как для ребенка, так и для матери.

- Спасибо, Элвин, - подала голос Кристина, - Приятно осознавать, что хоть кто-то здесь заботится не только о благосклонности богов, но и о простых смертных.

Окруженная служанками, стремящимися сделать все, чтобы их леди чувствовала себя комфортно, женщина переводила недовольный взгляд с мужа и сына на прелата и ежесекундно гладила выдающийся живот. Схватки начались больше трех часов назад, и в последние несколько минут участились. Терпеть их становилось невозможно, и если бы не целебные отвары, которыми отпаивали роженицу, помещение давно потонуло бы в ее громких криках.

- Если только у прелата больше нет вопросов, - произнес Артур Тертон. - Вы готовы терпеть магию, если она будет направлена руками волшебника одной с вами веры?

- Я вовсе не… - начал было прелат, но его неожиданно перебил эльф:

- На самом деле, ваше преподобие, мне не помешала бы помощь сестер. Распределение магической энергии позволит мне сконцентрироваться на процессе, и божественная магия двух опытных служительниц Девы усилит заклинание.

Монахини перевели взгляд на прелата и тот, подумав с секунду, кивнул. Женщины тут же последовали за эльфом к Кристине, внимательно слушая его указания, а Марко Тертон жестами предложил сыну перейти в соседнюю комнату, чтобы не мешать духовникам, повитухам и слугам.

Наступило утро, но крики Кристины не утихали. Служанки мельтешили вокруг нее, выполняя команды эльфийского целителя, взявшего на себя роль дирижера в спектакле по возникновению новой жизни. Монахини, сложив руки на груди и припав к полу, читали молитвы уже пятый час к ряду, но в этот раз божественной силы хватало лишь на то, чтобы облегчить страдания будущей матери, но не способствовать скорейшему появлению новорожденного на свет. Сам эльф сидел на коленях в изголовье ложа и, склонившись над лицом леди Тертон, произносил слова заклинания. Патронесса еще час назад сорвала голос, и теперь ее крики срывались на хрип. Слезы текли по красивому лицу женщины, и, несмотря на все старания жриц и целителя, силы Кристину покидали. Это было заметно и по ее медленному рваному дыханию, и по взгляду, наполненному теперь не решимостью, а невысказанной мольбой о том, чтобы мучения, наконец, прекратились. Старая и опытная повитуха пыталась подбодрить роженицу, но та уже слабо реагировала на любые слова, обращенные к ней. После еще нескольких попыток привлечь ее внимание, повитуха поймала взгляд эльфа, сконцентрированного на колдовстве, и покачала головой:

- Она сдается. Ребенок не выходит.

- Я буду поддерживать в ней жизнь столько, сколько придется, - Амалир был сосредоточен. Несмотря на текущий по лицу пот, его руки были тверды, и магическая энергия, переходящая из его пальцев к голове Кристины, не иссякала ни на секунду. Даже отвечая повитухе, мысленно он сочинял сложные конструкции древних заклинаний школы помощи, призванных придать сил измученной женщине.

- Это не поможет Ребенок убивает ее, и если его не вытащить, то она сойдет с ума от боли. Милосерднее дать ей умереть…

- Смерть не бывает милосердна! – крик Элвина был столь яростен, что повитухе пришлось замолчать, вернувшись к своим обязанностям. С ладоней эльфа сорвались зеленые волны волшебной энергии, окутав сначала голову роженицы, затем ее плечи, грудь и, наконец, живот. Кристина застонала, хватаясь руками за все, что находилась поблизости: подушки, одеяла, руки целителя... Заклинание сбилось от ее касания, и волшебная энергия начала медленно увядать, покидая тело женщины.

- Нет-нет-нет! – Элвин повторял магические слова, но торопился, сбивался с ритма и чувствовал, как иссякает творимое им магическое поле. Кристина начала затихать, дышала все реже, ее прекрасные глаза закрылись, биение сердца почти остановилось. Поддерживающая жизненные силы магия пропала, и уставшая сопротивляться Кристина Тертон медленно умирала.

- Я знаю, что делать, - вдруг подала голос молодая жрица Девы. Ее сестра все еще неистово молилась, склонившись в раболепном поклоне, и Элвин ощущал, как волны божественной магии не позволяют сердцу Кристины Тертон остановиться окончательно.

- Я сегодня присутствовала при родах, - юная монахиня поднялась с колен и поморщилась – они явно затекли за несколько часов в одной позе. – Ребенок перевернулся в утробе. Есть способ… Я смогу.

- Что может знать девственница о рождении детей? – возмутилась повитуха. – Я принимала роды еще когда твоя мать под стол ходила!

Однако так и не разгоревшийся спор оказался прерван человеком, чей голос услышать уже никто не ожидал.

- Мне наплевать, сколько родов ты приняла! – глаза Кристины Тертон были широко открыты, голос срывался на гневный хриплый крик. - Если ты не можешь вытащить из меня ребенка, пусть девчонка сделает это!

Спорить с патронессой повитуха не стала, уступив юной жрице место у ее ног. Девушка вела себя уверенно, и эта уверенность передалась Элвину. Он поймал ее взгляд и вдруг ощутил, что смотрит в глаза не молодой монахини. То был взор существа куда более могущественного, обладающего почти безграничными возможностями. Кого-то мистического, кого-то… Божественного. И Элвин вдруг понял, кого именно. Эльф мигом осознал, что роль руководителя процессом деторождения теперь принадлежит не ему.

- Что мне делать? – спросил он одними губами.

- То, что должен, - последовал ответ. И эльф все понял. Символы возникали в его голове словно по наитию, складываясь в безукоризненные сплетения сложнейших магических слов. Придав правильный ритм и направление магической энергии, целитель положил ладони на плечи патронессы и задрожал, ощутив какая мощь оказалась вложена в созданное им заклинание. Кристина вскрикнула, когда энергетический поток прошел через ее тело. Женщина выгнулась дугой, не в силах контролировать переполнявшую ее тело силу, и в этот самый момент молодая жрица погрузила в нее руку.

Марко Тертон сидел на лавке, обхватив голову ладонями. Он не знал, сколько часов провел в такой позе. Все это время он находился в соседней комнате, слушая раздававшиеся из-за двери крики жены и молясь всем богам, которых знал. Патрон не считал себя сильно религиозным человеком, но сейчас готов был просить о помощи даже жутких морских божеств, которым приносили дары жители южных островов Элата. Лишь бы те могли облегчить страдания его возлюбленной. Единственный сын патрона тоже был тут. В отличие от отца Артур Тертон нервно ходил от окна, через шторы которого пробивались лучи утреннего солнца, до двери, к которой припадал ухом и весь обращался в слух. Каждый раз, когда его мать издавала очередной крик боли, молодой человек хотел было броситься к ней на помощь, но замирал, натыкаясь на тяжелый взгляд патрона и вспоминая, что тот строго запретил мешать жрицам, эльфу и служанкам выполнять свою работу. Прелат, каменным изваянием замерший рядом, шептал слова молитвы, пальцами рисуя в воздухе религиозные символы и окутывая помещение едва различимым божественным песнопением, придававшим духовные и эмоциональные силы. Священник справедливо считал, что помощь сейчас нужна не только Кристине Тертон, но и ее любящим мужу и сыну, а потому остался с ними и пытался сделать все возможное, чтобы облегчить их волнение. И лишь стоящий у стены телохранитель, кажется, сохранял спокойствие, отрешенно наблюдая за собравшимися в комнате людьми.

- Сир.

Патрон не сразу сообразил, что обращаются к нему. Погруженный в тревожные мысли, он не заметил, как открылась дверь и в комнате появился Элвин. Рядом с ним стояла молодая жрица. Она едва стояла на ногах от изнеможения, а ее мантия была изрядно испачкана кровью. Заметивший это Марко вскочил на ноги, с ужасом переводя взгляд на Элвина, но на еще более усталом чем обычно лице эльфа сияла улыбка. Только сейчас патрон обратил внимание, что в руках юной монахини, закрыв глаза и недовольно нахмурив крошечный лобик, ворочался закутанный в пеленки новорожденный малыш.

- У вас мальчик, сир.

Облегченный выдох Марко едва не превратился в рыдание, и лишь благодаря невероятной силе воли он удержался от того, чтобы не взвыть от счастья. Его глаза наполнились слезами, и соленые капли потекли по щекам, теряясь в густой бороде. Ощутив, как с плеч спала гора напряжения, мужчина почувствовал, что ноги вдруг отказываются ему служить. Он бы непременно рухнул на каменный пол, если бы не сын, поспешивший подхватить патрона под руку. Благодарно похлопав Артура по плечу, Марко протянул было руки к ребенку, но в последний момент остановился.

- Что с моей женой? – тревога вновь появилась в его голосе.

- Она жива, - ответила юная жрица. – Без сознания, но жива. Сестра Маргарет с ней, молится за спокойствие ее души. Сейчас ей как никогда нужен покой.

- Сестре Маргарет не помешает помощь, - произнес прелат, отрываясь от молитвы. – Прошу прощения.

Священник исчез за дверью, оставив в комнате лишь патрона, его сына, монахиню и молчаливо застывшего у стены телохранителя.

- Я тоже должен ее увидеть, – произнес патрон.

- Конечно, - ответил эльф. – Но прежде, сир, я бы хотел напомнить об обещании, что вы дали.

Марко Тертон замер. Он так и не протянул руки к своему ребенку, словно наткнулся на невидимую преграду. Его сын стоял рядом и переводил недоуменный взгляд с отца на эльфа, не понимая, почему в воздухе вдруг повисло такое напряжение.

- Отец? О чем он говорит? Какое обещание? – Артур заглянул в мрачное лицо Марко, словно надеялся прочитать ответ по его нахмуренным густым бровям. Патрон помолчал с мгновение, а затем севшим голосом произнес, обращаясь к Элвину:

- Сейчас?

- Чем дольше вы будете откладывать расставание, тем сложнее оно будет для вашей семьи.

- Расставание? Отец, что происходит? – Артур обладал многими добродетелями, но спокойствие в их число не входило. Вот и сейчас он заметно нервничал, понимая, что стал свидетелем разговора, смысл которого пока оставался для него загадкой. Вдруг юного Тертона пронзила догадка. Бросив потрясенный взгляд на отца, он перевел взгляд на ребенка в руках целителя и прошептал, озвучивая собственное немыслимое предположение:

- Ты хочешь отдать ребенка?

- Желание в данном случае не играет роли, - голос Элвина был тверже металла.

- Отец? – взгляд Артура требовал немедленного ответа.

Марко, наконец, поднял на сына взор. Он был так тяжел, что молодой человек, не выдержав, отвел глаза.

- Иногда приходится действовать против своей воли, - слова, раздававшиеся из уст патрона, звучали как приговор. - Ради безопасности семьи я пойду на все. Даже если для этого потребуется перешагнуть через собственные убеждения.

Затем Марко повернулся к эльфу.

- Элвин, ты уверен, что это необходимо?

- Сир, - голос эльфа дрогнул, будто произнести следующие слова ему было нелегко. - Я прошу вас исполнить самое сложное для любого любящего родителя обещание. Если бы имелась другая возможность, я непременно использовал бы ее. Но вы не хуже меня знаете, что иного пути нет. Это наш единственный шанс.

Марко покачал головой, пытаясь отогнать сомнения. Они терзали его душу подобно коршунам, раздирающим на части мёртвое тело. Да и может ли душа после подобного остаться живой? Патрон не знал ответ на этот вопрос. Но знал, что произойдет, если не выполнить клятву – и пойти на такой риск не мог. Пусть даже ценой была судьба ребенка. Его ребенка.

- Я выполню обещание. – произнес он.

- Отец, нет!

Марко вдруг повернулся к Артуру и схватил его за грудь, заглянув сыну в лицо. В этот раз молодой человек смог выдержать взгляд патрона, и тот даже мысленно испытал гордость за своего наследника. Однако голос старшего Тертона не допускал никаких возражений.

- Ты не не понимаешь! – процедил он. – Это намного важнее нас.

- Это мой брат! – парировал Артур, недоумевая, почему ему вообще приходится объяснять такие очевидные вещи.

- И мой сын. – Марко слегка ослабил хватку. – Не думай, что это решение дается мне легко.

- Ты говорил, что семья для тебя важнее всего!

- И это так, Артур, - спокойный и твердый голос Элвина разительно отличался от повышенного тона голосов патрона и его сына. – В это сложно поверить сейчас, но я уверяю тебя - твой отец думает только о своей семье. И пусть это решение кажется безрассудным, ты будешь убежден в его справедливости, когда придет время.

Молодой человек покачал головой. Он переводил взгляд с отца на эльфа, затем посмотрел на жрицу, словно пытался найти поддержку в ее взгляде, но та сделала шаг назад, показывая, что не собирается вмешиваться в диалог. Имперская церковь, считавшая своим долгом строго карать за преступления против богов, имела в Империи еще одну отличительную особенность – нейтралитет. Несмотря на то, что религия была прочно вплетена в политическую жизнь государства, церковь старалась не вмешиваться в интриги дворянской жизни. Семейные разборки аристократов давно стали привычным делом в Империи и даже превратились в неотъемлемую часть ее насыщенной культуры. Долгое время церковь являлась беспристрастным судьей в дворянских делах, но после череды обвинений высших представителей духовенства со стороны влиятельных семей Империи в предвзятости, шантаже, и даже распутстве, императору пришлось на законодательном уровне разграничить понятия светской и церковной жизней.

Лишь в одном аспекте жизни дворян у церкви имелись все полномочия – она строго контролировала использование любых магических сил, вела учет волшебников, наказывала за применение запрещенных заклинаний и вела настоящую охоту за нелегальными колдунами и ведьмами. Именно поэтому прелат был так против использования магии при родах. И потому же позволил пользоваться чарами Элвину, узнав, что тот принадлежит к духовенству – сама церковь не чуралась использовать магию, правда официально отдавала предпочтение только тем школам, где преобладали целительные и восстанавливающие заклинания.

Как и ожидалось, действия жрицы как нельзя лучше показывали позицию церкви – придерживаться нейтралитета в вопросах, кающихся семей аристократов. Артур знал об этом, и все равно покачал головой, не в силах поверить в происходящее.

- Я отказываюсь в этом участвовать!

Он повернулся на каблуках и направился к выходу из комнаты, но неожиданно перед ним возникла огромная фигура телохранителя его отца. Несмотря на высокий рост юноши, северянин был выше его на голову и почти вдвое крупнее. Отодвинуть или обойти закованную в доспехи гору мышц не представлялось возможным.

- Ты можешь быть не согласен с моими решениями, - произнес Марко, глядя в спину сыну. - Но тебе придется их принимать. Если не как указания своего отца, то как повеления своего патрона.

Артур замер, обдумывая слова отца. Затем повернулся, в его глазах блеснул огонь:

- А как же мама? Она знает о твоем обещании?

Марко тяжело вздохнул. Он ждал этого вопроса. Однако прежде, чем он ответил, голос подал Элвин:

- Как бы ужасно это не звучало, состояние вашей матери сыграло нам на руку. Она потеряла сознание сразу после того, как малыш появился на свет. Она даже не видела новорожденного.

- И вы думаете, что она о нем забудет? – Артур нервно засмеялся. - И про девять месяцев мучений тоже?

- По этому поводу у меня тоже есть определенные мысли.

Элвин вдруг повернулся к жрице Девы, которая нежно баюкала малыша и заметно растерялась, увидев обращенный на нее взгляд эльфа.

- Сестра Бринуэнн, вы говорили, что уже присутствовали при родах сегодня.

- Да, это так, - тихо ответила жрица.

- Не подскажете, кого боги одарили своим благословением?

- Владельцев книжной лавки, чету Дэнко, - монахиня улыбнулась, словно воспоминания о семье книготорговца вызывали у нее только положительные эмоции.

- Скажите, новорожденный - мальчик или девочка?

- Мальчик, сир.

Жрица вдруг замерла, словно что-то осознав. Затем зашептала так быстро, что слова почти слились в скороговорку:

- Законы церкви не позволяют мне продолжить этот разговор.

- Ничего страшного, сестра, ты не сделала ничего плохого, - губы Элвина тронула грустная улыбка, когда он повернулся к Марко.

- Сир?

Патрон закрыл ладонями лицо. Это был самый сложный выбор в его жизни. К тому же, он чувствовал на себе взгляд сына и мог поклясться, что ощущает в нем презрение и ненависть. Но с этим Марко мог смириться. Его сын молод и вспыльчив, но далеко не глуп - он все поймет позже, когда придет время. Поймет, что его отец принял единственное правильное, пусть и невероятно тяжелое решение. Возможно, Артур даже сможет его простить. Но, разумеется, не сейчас.

Марко Тертон убрал руки от лица. Три пары глаз выжидательно смотрели на него, ожидая ответа. Патрон тяжело вздохнул, словно физически ощутил вес ответственности, тяжким грузом упавший на него за еще не оглашенный, но уже сделанный выбор.

- Забирай ребенка, Элвин. Другой малыш должен быть здесь до полудня.

Марко почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза.

Глава 3

Снег падал такой плотной стеной, что весь окружающий мир превратился в сплошную белую пелену. Ветер ревел со столь бешеной силой, словно сами великие боги решили сдуть с хоста мироздания весь сотворенный ими мир, разочаровавшись в нем и решив создать новый с чистого листа. Ноги проваливались в сугробы по колено, и каждый следующий шаг давался с непомерным трудом. Ориентироваться в таком буране было невозможно, но Акхорум Альтьяргьярл уверенно шел вперед.

Он не оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли кто из его отряда. Все отобранные им воины родились в этих пустошах, охотились в них с того самого момента, как их руки научились держать копье. Они знали каждое дерево, каждый камень, каждую неровность промерзлой земли, и могли отыскать в снежной белизне правильный путь даже с закрытыми глазами. Это были лучшие сыны племени Хелхи, готовые на все, чтобы выполнить возложенную на них миссию. Они не страшились смерти, и Акхорум не без гордости вспоминал, как отбирал смельчаков для выполнения задания. Желающих отправиться с ним было немало – в племени нет недостатка в храбрых воинах. Но когда он поведал о смертельной опасности, грозящей любому, кто решится отправиться с ним, число добровольцев возросло вдвое.

Они вышли рано утром, когда рассвет еще не занялся над заснеженными шапками деревьев, и скрылись в темноте леса, плотным кольцом окружавшем холм, служивший клану Хелхи местом для лагеря. Шли долго, и лишь спустя сутки непрерывной ходьбы отряд остановился на первый привал. Костер разводить не стали, чтобы оставаться незамеченными, а тепло во время сна сохраняли, завернувшись в шкуры и плотно прижавшись друг к другу. Их путь продлился три дня, в течение которых воины почти не разговаривали, предпочитая болтовне лишние минуты отдыха. Шаманы клана не обманули – как они и предсказывали, последней ночью началась сильно ограничивающаяся видимость буря, и пробираться через заснеженные перевалы становилось труднее.

К подветренной стороне лагеря противника Акхорум спустился с холма, покрытого толстой коркой заледеневшего снега. Он не боялся оставить следов, прекрасно понимая, что метель заметет их за считанные секунды. Воин слился с местностью, спрятавшись под валуном у подножья искусственной насыпи высотой в два человеческих роста. Судя по сложенным прямо на снегу заостренным стволам деревьев, метель прервала подготовку врага к укреплениям позиций, и сейчас лагерь был обнесен частоколом лишь наполовину. Та сторона, что еще не спряталась за деревянной стеной, оказалась защищена лишь наспех воткнутыми в склон насыпи заостренными копьями, предназначенными сдержать возможное наступление врага. Задержись его отряд в пути хоть на день – и им пришлось бы думать, как перебраться через стену. Но сейчас единственной преградой, отделяющей Акхорума и его воинов от шатров лагеря были два опирающихся на копья часовых, что грелись возле жаровни, в котором трепыхалось обезумевшее от порывов ветра пламя костра. Стражники явно больше были заняты разговорами, чем изучением окружающей лагерь снежной пелены.

Наивно было полагать, что клану Лаугар, знаменитому своими разведчиками даже за пределами Великих Равнин, неизвестно о находившейся в ста километрах к северу армии противника. Непримиримые враги, кланы Лаугар и Хелхи, вели изнурительную воину на протяжении последних пяти лет, и давно изучили имеющиеся друг у друга на вооружении тактики. Клан Хелхи предпочитал прямое противостояние на поле боя, в то время, как клан Лаугар чаще действовал из засады, не стремясь ввязываться в открытое сражение. Диверсии, ночные вылазки, нападения на караваны с припасами – так выглядел стиль ведения войны кланом Лаугар, и оттого был так хорош план Акхорума – он шел в разрез с тем, как обычно вел войну его клан, и больше походил на то, как воюет его противник. Такого воины клана Лаугар не ожидали, что объясняло их спокойствие и немного пренебрежительное отношение к обороне – Хелхи никогда не нападали среди ночи, не осуществляли вылазки в стан врага и предпочитали действовать более прямолинейно.

Снег стал падать реже, позволив притаившемуся воину лучше рассмотреть местность. Как он и ожидал, все его люди были на местах. Пятнадцать человек растворились в рельефе местности, спрятавшись за деревьями, редкими кустами или камнями и замерли, словно саблезубый тигр, который уже увидел добычу, но выжидает наиболее удачного момента для атаки. Акхорум не видел лиц воинов, но знал, что все они как один ожидают его приказа – быстрого взмаха руки было бы достаточно для того, чтобы начать безжалостный танец смерти и окрасить ночь в кроваво-красные цвета.

Торопиться он не стал. Дождавшись, пока снег снова повалит непроглядной стеной, Акхорум поудобнее перехватил секиру и, убедившись, что остается невидим для глаз часовых, крадучись направился в их сторону. Насыпь он преодолел быстро, поднявшись на нее по неаккуратно сваленным бревнам, которые клан Лаугар не успел использовать при возведении укреплений. Пригнувшись, воин прошел вдоль недостроенного частокола, заглянул за него, чтобы убедиться, что за деревянной стеной никто не скрывается в засаде, и спустя несколько мгновений возник перед стражниками, появившись из снежной пелены подобно снежному духу. Первый удар он нанес по противнику, стоявшему к нему лицом. Мужчина успел только широко распахнуть глаза, сообразив, что появившаяся из метели фигура вполне реальный человек, а не морок. А потом лезвие топора пробило его шлем и череп, разрубив голову почти до подбородка. Бросив застрявшую в противнике секиру и не дожидаясь даже, пока тот упадет на землю, Акхорум сорвал с пояса маленький топорик и прежде, чем второй часовой успел вытащить меч, нанес быстрый удар сверху внизу, дробя врагу челюсть и сдирая кожу с нижней части головы. Стражник упал на землю, схватившись за лицо, но прежде, чем из горла раненого вырвался крик боли, Акхорум резким ударом топорика перерезал оппоненту шею.

Сражение заняло не больше пяти секунд. Воин вытер лезвие топорика о плащ мертвеца, одновременно с этим вглядываясь в раскинувшиеся перед ним шатры лагеря. Клан Лаугар был одним из крупнейших кланов запада, и выставил на войну против Хелхи немалое войско, состоящее по меньшей мере из двух тысяч воинов. Стройные ряды палаток стояли друг от друга на равном расстоянии, уходя вдаль настолько далеко, насколько хватало взора. Конец лагеря терялся в снежной пелене. Между шатрами не наблюдалось никакого движения, а значит появление в лагере противника осталось незамеченным.

Вытащив секиру из черепа поверженного противника, Акхорум подошел к жаровне, достал из нее факел и несколько раз взмахнул им над головой. Он сомневался, разглядят ли его воины сигнал за белой стеной вновь набравшего силу урагана, но спустя несколько секунд пятнадцать вооруженных фигур окружили командира полукругом и замерли в ожидании приказов.

- Берите факелы, - Акхоруму пришлось почти кричать, чтобы его слова можно было разобрать среди шума ветра. – Истмур, Хенбьерн и Кьярфи, двигайтесь по правой стороне и когда поднимется тревога поджигайте все, что видите. Андестар, Эйт и Карндар, ваша задача такая же, но возьмите на себя левую сторону. Атель и Хральд, остаетесь здесь, спрячьте трупы и возьмите их плащи. Если подойдет смена караула – убедитесь, чтобы никто не поднял тревогу. Остальные – за мной!

Поредевший вдвое отряд вошел в лагерь, растворившись в бушевавшей межу рядов палаток снежной пурге. Двигались быстро, стараясь до рассвета забраться в недра вражеского стана как можно глубже. План Акхорума не включал в себя этап отступления – по сути, все воины понимали, что это путешествие в один конец. Потому никто из воинов не волновался о том, как они будут выбираться из центра лагеря, полного врагов. Но для реализации своей миссии им требовалось добраться до цели незамеченными – если тревога поднимется раньше времени, воинов Хелхи ждет смерть, не достойная быть воспетой скальдами. Поэтому каждый из храбрецов, что шел сейчас за Акхорумом вдоль палаток военного лагеря, был благодарен погоде за то, что сегодня она решила во всей красе явить свою мощь жителям Великих равнин.

Часовые попадались редко, а те, что все же встречались им по пути, не представляли никакой опасности. Большинство из них удавалось обойти без боя, и лишь на одном перекрестке Акхоруму пришлось вновь пустить в ход свою секиру. Патруль, состоящий из двух стражников, вышел из-за угла палатки и буквально врезался в диверсантов, не сразу сообразив, что перед ними не собратья по оружию, а представители враждебного клана. Промедление стоило им жизни – Акхорум нанес удар еще до того, как противник вытащил оружие. После того, как оба врага оказались на земле, добить из оказалось делом одной секунды – этим занялись шедшие позади Акхорума воины. Сам же лидер отряда ускорил шаг – шанс оказаться обнаруженными возрастал с каждой секундой.

Еще одна схватка с противником произошла за пару перекрестков до цели их путешествия. Тут силы оказались почти равны, и если бы воины клана Лаугар смотрели по сторонам, как и следовало часовым, а не толпились вокруг костра, на котором весело булькала кастрюля с похлебкой, то сражение могло доставить Акхоруму и его отряду неприятности. Но скученность противника сыграла на руку воинам Хелхи. Они налетели из снежной пурги на не ожидающего атаки врага вшестером, не издав ни звука и молчаливо собирая кровавую жатву своими мечами и топорами. Трое врагов пали замертво в первую секунду боя, остальные запоздало постарались оказать сопротивление, но мешали друг другу и даже перевернули котелок в тщетных попытках занять удобное положение для обороны. Похлебка вылилась на костер, затушив его, поднялся пар, и в начавшейся неразберихе воины клана Лаугар потеряли еще одного воина. Сообразив, что победу им не одержать, один из стражников хотел было закричать, поднимая тревогу, но сделать это с перерезанными горлом оказалось невозможно. Тщетно пытаясь остановить ладонью смертельную рану, из которой хлестала кровь, воин повалился прямо в горячие угли. Последний противник, совсем молодой, еще подросток, бросился было наутек, даже забыв в панике закричать, чтобы разбудить хоть кого-то в соседних палатках. Ему удалось пробежать почти пять метров, но затем что-то сильно ударило его в спину между лопаток. Парень упал лицом в снег и затих. Из спины у него торчала рукоять метательного топорика – с такого расстояния Акхорум не промахивался.

- Быстрее, - резко бросил он членам отряда, занявшимся добиванием раненых, и, вытащив топорик из спины мертвеца, махнул рукой, призывая товарищей следовать за собой.

Наконец, цель их миссии возникла перед ними. Шатер вождя, как и принято в культуре варваров Великих равнин, стоял в самом центре лагеря и представлял собой одновременно и жилище предводителя клана, и зал собраний, и ставку командования, в котором генералы обсуждали стратегию и дальнейшие военные действия. Как и следовало ожидать, это было самое крупное строение и, по сути, представляло собой не палатку, а построенное вокруг нее сооружение, сложенное из крупных стволов деревьев и укрепленное валунами и камнями. Над входом развевалось на ветру полотно с изображением золотого меча - герб клана Лаугар. На копья при входе нанизаны головы тотемных животных: лисицы и волка. Здание хорошо охранялось – помимо двух закованных в броню воинов, стороживших вход, Акхорум увидел сразу два отряда дозорных: первый, состоящий из пяти человек, как раз завернул за угол здания, а второй, с такой же численностью, вышел из него.

- Двигаются навстречу друг другу, обходят здание примерно за минуту, - произнес один из воинов по правую руку от Акхорма. Они спрятались за ящиками, сложенными возле одной из палаток, из-за которых открывался неплохой обзор на расчищенную площадку перед входом в главное строение клана Лаугар.

Акхорум прикинул расстояние до шатра. Предстояло преодолеть около пятнадцати метров по открытой местности. Как всегда непредсказуемая погода Великих равнин снова решила проявить себя во всей красе, и метель неожиданно закончилась. Все еще дул сильный ветер, поднимая в воздух снежную пыль, но ее было слишком мало для того, чтобы остаться незамеченным для глаз неприятеля. Акхорум не сомневался, что в открытом бою его воины одержат верх даже против превосходящих сил противника, но если поднимется тревога, то они рискуют увязнуть в сражении со всем кланом сразу, что идет в разрез с ранее разработанным планом.

- Наши действия? – один из его воинов, верзила с пышными рыжими бакенбардами и изрисованным ритуальными знаками лицом припал к земле рядом с вожаком. Его взгляд горел решимостью, руки крепко сжимали рукоять топора – прикажи ему Акхорум напасть в одиночку на часовых, пожертвовав собой ради успеха миссии, и храбрый сын Хелхи сделает это без промедления. Но план Акхорума был иным. Лидер отряда поднял взгляд к горизонту и заметил первые признаки рассвета. Он улыбнулся – возможно, все пройдет даже лучше, чем он ожидал.

- Рассредоточьтесь вокруг шатра. Дальше я пойду один. Ждите, когда поднимется тревога – и делайте то, для чего появились на свет.

Воины не спорили – авторитет Акхорума как лидера был непоколебим, и его указания не обсуждались. Рыжеволосый гигант кивнул и дважды ударил в нагрудник. Остальные воины повторили его жест, отдавая должное смелости собрата по оружию.

- Мы еще попируем у врат снежной богини, брат!

- И отведаем меда с ее обнаженной груди, - хмыкнул Акхорум. Он крепко сжал плечо рыжеволосого воина и кивнул ему, испытывая гордость за то, что его племя воспитывает столь смелых и отважных воинов. Даже если им суждено погибнуть сегодня, клан Хелхи ждет большое будущее. Храбрость сынов клана станет основой для его величия.

Акхорум осторожно выглянул из-за ящика. Оба стражника у входа казались усталыми, а один, кажется, и вовсе дремал, опершись на алебарду – скорее всего, их должны сменить на рассвете, а значит они провели на посту не меньше шести часов. Есть все основания полагать, что их взгляд уже не столь сосредоточен. Отряд часовых как-раз направлялся к углу здания, а значит сейчас был самый подходящий момент для осуществления той авантюры, которую задумал Акхорум. Припав к покрытой снегом земле, он бросился к шатру вождя, надеясь, что никому из отряда часовых, за спиной которых он сейчас оказался, не приспичит по неизвестной причине посмотреть назад. Воин заранее приметил слабое место в конструкции здания – бревна в одном месте были сложены таким образом, что по ним можно было легко залезть, что Акхорум и сделал. Не сбавляя скорости, он запрыгнул на первый ствол, поскользнулся на ледяной корке и едва не рухнул назад, в последний момент ухватившись правой рукой за край стены. Он почувствовал, как холодный камень стесывает кожу с пальцев и ломает ногти и выругался сквозь зубы, с трудом перенося вес своего тела, чтобы сохранить равновесие. Ему пришлось приложить неимоверное усилие, чтобы подтянуть свое громоздкое тело вверх, но ему это все же удалось. Стараясь не обращать внимание на дикую боль в кровоточащей руке, мужчина вытащил кинжал из ботинка, одним движением разрезал ткань шатра в том месте, где он оказался не скрыт стеной, и юркнул внутрь, придержав оторванный лоскут ткани так, чтобы снаружи было невозможно увидеть разрез.

Акхорум замер, прислушиваясь. Снаружи палатки раздались неспешные шаги нескольких человек – второй дозор прошел мимо и, судя по их спокойным переговорам, не заметил ни воина Хелхи, ни пореза в палатке. Дождавшись, пока голоса стихнут за шумом ветра, Акхорум нащупал в складке доспеха несколько заранее заготовленных крючков и, проведя несложные манипуляции с тканью шатра, закрепил ее надежнее. Конечно, при тщательном рассмотрении порез все равно будет обнаружен, но если не приглядываться, то теперь дыру в ткани обнаружить было почти невозможно.

Наконец, воин огляделся. Он оказался в крошечном помещении, больше напоминающем склад – здесь хранились ящики с продовольствием, бочки с элем и медом, мешки с сухарями и солониной, одежда, шкуры различных животных, посуда и прочая утварь, о предназначении которой воину думать было некогда. От остальных помещений шатра комнату отделяла занавеска из плотной ткани, отодвинув которую, Акхорум осторожно заглянул внутрь и не сразу смог поверить своей удаче.

Перед ним находилось просторное помещение, настолько роскошное, насколько это было возможно в военном походе. На выложенном деревянными досками и утепленном сеном полу валялись многочисленные шкуры животных, а одну стену и вовсе целиком занимала шкура убитого медведя таких размеров, которых Акхоруму видеть еще не доводилось В палатке преобладала деревянная мебель – роскошь, которую могли себе позволить далеко не все лидеры кланов. Стол из редкого красного дерева, явно добытый в одном из походов, был завален письмами, картами и исписанными листами бумаги. Рядом со столом – манекен, на котором висели начищенные и готовые к бою доспехи: рогатый шлем, сделанный из головы северного кабана, кольчужный нагрудник с шипастыми наплечниками, поножи и обитые стальными вставками меховые ботинки, к которым был прислонен круглый щит с нарисованным гербом клана. Двуспальная кровать тоже оказалась деревянной, матрас заменяли сложенные друг на друга шкуры, которые использовались также в качестве одеял, а подушки представляли собой грубо связанные мешки, набитые сеном.

В кровати спали двое. Факелы, вставленные в высокие подставки по периметру помещения, уже догорали, и в их неярком свете рыжие волосы молодой женщины, занимающей правую половину кровати, переливались так, словно в них горел самый настоящий огонь. Женщина была абсолютно обнажена и лежала на боку, обняв спящего рядом с ней светловолосого мужчину. Его мощная грудь вздымалась в такт глубокому дыханию, а мускулистые руки, одна из которых обнимала девушку, а вторая лежала на рукояти прислоненного к кровати меча, покрывали выведенные черной краской знаки.

Акхорум плохо разбирался в религиозных символах, но смог узнать некоторые из них. Вот, к примеру, символ топора, который должен способствовать точности нанесенных ударов, а вот рисунок из трех волнистых линий - знак ветра, по преданиям, придающий силу и скорость ногам. Сам Акхорум слабо верил в шаманские знаки, считая, что щит и шлем защищают намного лучше, чем несколько рисунков на заднице, но даже среди народа Хелхи многие считали иначе, иногда покрывая рисунками все свое тело. Вождь клана Лаугар явно относился к числу тех воинов, которые относятся к религии с почтением.

До этого момента Акхорум видел вождя Эльмунда только на поле боя, закованного в доспехи и сеющего смерть своим мечом, носящим имя Холодный жнец. Идея давать оружию имена казалась Акхоруму такой же бессмысленной, как и покрывать свое тело рисунками в надежде на защиту богов, однако меч обрел свое название в песнях скальдов после сражения, которое отпечаталось в памяти воина на всю жизнь. Именно в тот день он потерял отца и брата, и хоть за их смерть Акхорум отомстил в том же бою, забыть вождя клана Лаугар было трудно. Тогда Хелхи одержали верх, но сразить Эльмунда, прозванного чуть позже Бессмертным, казалось невозможно. Он с несколькими воинами занял позицию на холме и отбивался несколько часов, не зная ни усталости, ни боли – казалось, что он не чувствует наносимых ему ран, и даже потеряв правый глаз не собирался сдаваться. А чуть позже и вовсе прорвал окружение и, прикрываемый своими воинами, совершившими геройское самопожертвование, умудрился соединиться с остатками своего войска и организованно отступить. И пусть большинство северян поражению предпочитали славную смерть в бою, лишь самые злые языки могли называть вождя клана Лаугар трусом. Несмотря на то, что два клана являлись непримиримыми врагами, почти весь клан Хелхи считал Эльмунда Бессмертного достойным воином.

И оттого тяжелее была ноша, возложенная на Акхорума.

Стараясь как можно тише наступать на уложенные доски и надеясь, что звук его шагов будет приглушен шкурами животных, воин медленно подошел к кровати. Прислушался. За палаткой ревел ветер – видно, стихия снова разыгралась не на шутку. Не было слышно ни панических криков, ни тревожного звука горна – никто в клане Лаугар, кажется, не подозревал об опасности, грозящей их лидеру.

Закрепленную на спине секиру Акхорум снимать не стал – размахивать ей в помещении было не удобно, поэтому воин перехватил в здоровой руке кинжал, которым ранее разрезал полог палатки. Помедлил мгновение, словно принимая какое-то важное для себя решение, а затем приставил лезвие к шее вождя. Тот открыл глаза – точнее, единственный глаз, потому что второй был потерян в той самой битве и сейчас на его месте зиял плохо затянувшийся шрам. Эльмунд дернулся, намереваясь встать, но лезвие у горла заставило его замереть. Взгляд вождя клана Лаугар выражал поразительное спокойствие. Акхорум заметил, что рука вождя крепче обхватила рукоять Холодного жнеца, но не пытается им воспользоваться – он просто хотел в последний момент жизни ощущать свое оружие. Достойное воина желание – снежная богиня Несверди будет довольна.

- Делай, что должен, - прошептал Эльмунд.

Порез вышел чистым. Кровь хлестнула на обнаженное тело, и, пока жизнь покидала вождя, тот не спускал с Акхорума спокойного взгляда голубых глаз, в которых не было ни страха, ни злости – ничего, что ожидаешь увидеть у умирающего человека. Эльмунд Лаугар по прозвищу Бессмертный встретил смерть смело и с оружием в руках. Пусть ему и не удалось им воспользоваться в последний момент. Акхорум не отводил взгляда от лица вождя, наблюдая за тем, как жизнь покидает тело Эльмунда. Вот он в последний момент рвано вздохнул, издал тихий хрип и, наконец, затих. Сжимающая меч рука разжалась, и оружие непременно упало бы на пол, но Акхорум подхватил его.

Это был отличный клинок. Прямой и широкой, придающий руке приятную тяжесть. Крестообразная гарда без украшений, обернутая в кожу горного барана, оказалась достаточно большой и придавала мечу идеальный баланс. На эфесе имелись несколько драгоценных камней темных оттенков: вставленный в навершие опал и миниатюрные черные агаты, покрывающие крестовину по краям. Само лезвие оказалось простым, без каких-либо выгравированных узоров или магических символов. Оно оказалось покрыто несколькими неглубокими царапинами – следами прошедших боев, которые гораздо больше говорили о качестве оружия, чем какие-либо украшения.

Мужчина поискал глазами ножны и обнаружил их рядом с доспехами вождя. Тихо поднял их и обвязал вокруг пояса. Затем еще раз обернулся на кровать, на котором все еще лежало два тела. Только в отличие от так и не проснувшейся рыжеволосой женщины, вождь больше не дышал. Кровь стекала по его мощному телу и разрисованным рукам, капая на устланный шкурами пол со свесившегося с кровати запястья.

- Увидимся у врат богини, вождь клана Лаугар, - прошептал Акхорум с почтением. Он направился к выходу, однако именно в этот момент с улицы громко и протяжно раздался звук сигнального горна. И в то же мгновение в покои вождя, едва не содрав занавешенный шкурами полог, ворвался один из часовых. В его голосе проскакивали нотки паники.

- Мой вождь, Хелхи атакуют! Их войско подходит с востока и…

Воин замер, обнаружив, что Эльмунд лежит без движения и весь покрыт свежей кровью. Разбуженная шумом женщина открыла глаза и, переведя взгляд с часового на мертвого вождя, издала истошный вопль. И ее крик только усилился, когда Акхорум, успевший переместиться в тень помещения, неожиданно появился на свету, взмахнул Холодным жнецом и одним сильным и точным ударом отрубил часовому голову. Та упала на пол и прямо в шлеме покатилась к кровати. На лице часового так и застыло выражение удивления. Тело еще секунду стояло на ногах, а потом рухнуло на пол. Тяжело и грузно, шумя сочленениями доспехов и едва не опрокинув стол с бумагами.

- Хороший меч, - одобрил Акхорум. Он взмахнул клинком, стряхивая кровь, и убрал оружие в ножны. Не обращая внимания на крики женщины, воин направился к выходу из шатра. Снаружи раздавались крики и призывы к оружию, кто-то отдавал приказы. Сигнальный горн не замолкал, а в общем шуме выделялись чьи-то отчаянные крики:

- Пожар! Палатки горят!

- И с другой стороны! Несите воду!

- Это Хелхи, они уже в лагере!

Акхорум улыбнулся – все шло по плану. Войско Хелхи, как и следовало плану, подошло на рассвете к лагерю противника – охваченному пламенем, рассредоточенному и лишившимся своего вождя. Победа будет легкой и быстрой. Солнце еще не успеет полностью осветить заснеженные просторы, а над лагерем уже будет возвышаться штандарт клана Хелхи с изображением шестиногого дракона.

Акхорум протянул было руку, чтобы откинуть полог шатра, но в этот момент кто-то напрыгнул на него сзади. От неожиданности мужчина едва не упал лицом вперед, но с трудом все же смог устоять на ногах. Он почувствовал, как чьи-то когти больно царапают ему лицо, стремясь добраться до глаз. Яростный женский крик раздался у самого уха и едва не оглушил Акхорума. Когти оставляли глубокие кровоточащие порезы на щеках, носу, губах и бородатом подбородке, и мужчина завертелся на месте, тщетно пытаясь сбросить с себя противника. Наконец, ему удалось ухватить женщину за волосы и перебросить через себя. Та пролетела по комнате и врезалась в манекен. Раздался дикий грохот, а Акхорум яростно взглянул на клок рыжих волос в своей ладони.

- Ах ты сука! – взревел он. Он хотел было выхватить меч, но не успел – женщина на удивление быстро пришла в себя и снова набросилась на него, на этот раз спереди, крича словно гарпия, а царапаясь даже сильнее. Она обламывала себя ногти, стремясь добраться до незащищенных доспехами участков тела Акхорума, и ей это в какой-то мере удалось – и лицо, и шею воина покрывали уже десятки кровоточащих глубоких порезов. Мужчина тщетно пытался стряхнуть женщину с себя, но это оказалось невозможно – та крепко обхватила его обнаженными ногами и не давала даже вздохнуть, нанося удары со скоростью дикой кошки. Улучив момент, она наклонилась и сильно укусила его за нос, едва на откусив его.

- Да пошла ты! – мужчина нанес рыжей бестии сразу несколько ударов кулаком в область живота. Затем сорвал спрятанный в складке доспеха кинжал и, сильно размахнувшись, воткнул его женщине между ребер. Почувствовав, как ослабевает ее хватка, Акхорум схватил женщину одной рукой между ног, а второй за шею и, размахнувшись, отбросил в сторону..

- Вот ведь бешеная, - Акхорум провел ладонью по лицу и поразился количеству крови – расцарапали его знатно. Кровь из порезов на лбу и рассеченной брови заливала глаза, а из носа и щек попадала в рот, оставляя неприятный металлический привкус. Мужчина сплюнул и, наконец, вытащил меч, поворачиваюсь в ту сторону, куда откинул женщину. Увиденное заставило его замереть.

За тканью палатки, куда отлетела женщина, оказалась еще одно ранее не замеченное Акхорумом помещение – совсем крошечное, предназначенная лишь для одного предмета, стоящего на щедро выложенным шкурами полу. Это была детская деревянная люлька, покрытая красивой резьбой и покачивающаяся на изогнутых ножках. В люльке лежал ребенок – закутанный в полотно из козьей шкуры, сжимающий в крошечных ручках набитую детскую плюшевую игрушку то ли волка, то ли собаки. Это была девочка. Она не спала, очевидно разбуженная шумом сражения в комнате, но и не плакала, внимательно смотря прямо на Акхорума глазами такого же небесно-голубого цвета, что были у ее отца, лежащего на кровати с перерезанным горлом. Огненный цвет нескольких волосиков на голове девочки не оставляли сомнений в том, кем ей приходится рыжеволосая женщина, уже снова поднявшаяся на ноги. Мать девочки была бледна и, очевидно, смертельно ранена – удар кинжалом пришелся в легкое, и изо рта женщины текла густая струйка крови – пройдет меньше минуты прежде, чем она захлебнется в собственной крови. Акхорум поразился ее стойкости и впервые в своей жизни почувствовал, что не может найти в себе силы нанести решающий удар. Ему доводилось убивать женщин – достойных воительниц было немало почти во всех кланах, и сражались и погибали они наравне с мужчинами. Но одно дело – война. И совсем другое – мать, защищающаяся собственного ребенка.

Из-за своего промедления Акхорум не сразу заметил, что губы женщины двигаются. Взгляд ее был направлен точно на мужчину, а окровавленные, лишенные ногтей и покрытые кровью пальцы переплетаются в символы. Обнаженное тело охватило едва различимое мистическое свечение, что свидетельствовало только об одном.

Магия.

Акхорум понял, что женщина дочитает заклинание до конца прежде, чем он успеет сделать к ней хотя бы шаг. Поэтому он сделал единственное, на что оставалось время – почти без размаха метнул меч в ее сторону. За мгновение до того, как клинок вошел в ее тело, женщина, выпалив конец заклинания с отчаянием человека, понимающего, что это последние слова, произнесенные в ее жизни, выбросила руки вперед. Акхорум почувствовал, как ноги отрываются от земли, а вместе с ним приходит в движение и все пространство вокруг – и мебель, и убранство палатки, и мертвые тела вождя и часового… Все поднялось в воздух. Акхорума обдало настолько холодным воздухом, что воин ощутил, как замерзают его легкие, покрываются инеем волосы и кожа, а стекающая по лицу кровь превращается в лед. А затем он и весь мир вокруг с невиданной силой отбросило куда-то назад. В полете Акхорум сильно ударился головой обо что-то твердое, и последнее, что он запомнил прежде, чем все вокруг погрузилось в темноту – это пронзенное мечом тело молодой рыжеволосой женщины, опускающееся на пол.

Обоняние было первым пробудившимся в нем чувством. В нос ударил тяжелый запах гари, к которому примешивалась вонь жженой плоти и крови. Нос инстинктивно скривился из-за резкого запаха и тут же дернулся снова, когда в ноздри полезли грязные волосы, облепившие лицо. На помощь носу пришел рот, а точнее язык, который показался его владельцу невообразимо толстым и непослушным. Терпкий металлический вкус заполнил замутненное сознание, пока язык исследовал внутреннюю сторону щек и губы, в которые, как и в ноздри, лезли вездесущие волосы. Сообразив, что без помощи рук не обойтись, замутненное сознание отдало решительную команду поднять их.

Это было ошибкой.

Едва правая рука поднялась вверх, грудь ее владельца взорвалась дикой болью, волнами разошедшейся по телу вверх и вниз подобно набирающему силу цунами. Дойдя до нижней части ног, боль, сжигая на своем пути все внутренние органы, вернулась к груди, где встретилась с другой волной, которая проделала аналогичный путь к голове страдальца и обратно. Встретившись, волны боли превратились в огненный смерч. Чтобы хоть как-то унять пламя, терзающее его изнутри, пришлось резко перевернуться на бок и закашляться: громко отхаркиваясь и раздирая горло. Лишь вдоволь откашлявшись и едва не выплюнув собственные легкие, Акхорум открыл глаза.

Он находился в развалинах строения, которое ранее являлось палаткой вождя клана Лаугар. Сейчас это было месиво из рваных кусков ткани, поломанных бревен и камней, перемешавшихся с мебелью и различными предметами некогда богатого интерьера. Акхорум отлетел не так далеко, как ожидал. Его полет особо крупный валун и, судя по тому, с каким трудом давался каждый вдох, платой за резкую остановку оказались несколько сломанных ребер. Сильно болела голова и, ощупав волосатую макушку, мужчина нащупал запекшуюся кровь. Затем попробовал встать и пройтись – это ему удалось, хотя при любом движении голова отзывалась дикой болью, а правая нога почти не сгибалась и двигаться приходилось медленно и осторожно, чтобы не споткнуться о валяющиеся тут и там доски и камни. Свою секиру мужчина обнаружил неподалеку – она была цела, хотя и застряла между двух крупных поломанных брусьев. Акхоруму пришлось приложить немало усилий, что вытащить ее, но в конце концов у него получилось. Использовав оружие в качестве костыля, мужчина попытался сориентироваться и понять, что происходит.

Судя по стойкому запаху гари и густому дыму, плотным слоем закрывающему небо, пожар потушить так и не смогли. Он не слышал звуков сражения, а значит оно либо еще не началось, либо уже закончилось. Последнее было более вероятно – судя по обугленным останкам палаток вокруг и груде оставленных в панике вещей, с момента начала пожара и атаки Хелхи прошло не менее пары часов. Все звуки тонули в шуме ветра и гуле разгоняемого им ненасытного огня, до сих пор пожирающего остатки лагеря неприятеля и окружающий его недостроенный частокол.

Акхорум прикинул, в какой стороне должно было находится его войско и направился туда, припадая на раненую ногу. Правая рука у него болела еще с момента проникновения внутрь шатра, и воин ее почти не чувствовал, опираясь на костыль левой. Сделав несколько шагов, Акхорум остановился. Его взгляд уцепился за огненно-рыжие волосы. Они принадлежали той самой женщине, чья магия разнесла шатер вождя на куски и едва не погубила воина. Женщина лежала на земле, а рядом с ней, страшно переломанное и придавленное остатками кровати находилось тело Эльмунда. Судя по следам на земле, женщина из последних сил доползла до тела возлюбленного, где и умерла, обняв его точно так же, как обнимала ночью. На ее голом теле без движения лежала закутанная в теплую шкуру маленькая девочка с тоненькими рыжими волосиками на голове.

Акхорум подошел ближе. В том, что женщина мертва, он не сомневался – слишком много бездыханных тел он видел, чтобы ошибиться в том, что лежать так умиротворенно может только мертвец. А вот ребенок… Сначала воин подумал, что ребенок тоже погиб, но тот вдруг завертелся и закряхтел, наморщив миниатюрный лоб. Девочка спала. И была жива.

- Акхорум! – раздался сзади громкий голос. Обернувшись, мужчина увидел воина из своего отряда. Тот сжимал в руках меч и выглядел так, словно только что выбрался из ожесточенной схватки. Доспехи и оружие измазаны кровью и грязью, на щеке воина сиял свежий порез, а левую руку он прижимал к груди. Однако, завидев Акхорума, издал радостный крик.

- Неужто живой, сукин сын!

- Так не терпелось справить по мне тризну, Адольхейм? – крикнул в ответ Акхорум.

- Думал забрать твою долю добычи, но раз ты еще не сдох, придется повременить!

Адольхейм подошел ближе и замер, увидев переломанное тело вождя клана Лаугар.

- Это…?

- Бессмертный, собственной персоной. Мертв. Уж прости за каламбур, - Акхорум сплюнул на землю густой комок бурой слюны.

- Хорошая новость для клана Хелхи, - кивнул Адольхейм.

- И плохая для всего народа северян. Он был достойным воином.

- Вождь распорядится о его достойном погребении. Это его жена?

- Не знаю, - пожал плечами Акхорум. – Но она явно его любила. Это их ребенок.

Адольхейм, кажется, только сейчас увидел девочку, которая, потревоженная голосами мужчин, недовольно захныкала.

- Живая, - предвосхищая следующий вопрос товарища, ответил Акхорум.

- Это ненадолго, - Адольхейм вытащил меч и сделал шаг к беззащитному ребенку.

- Стой, - произнес Акхорум. Адольхейм повернулся.

- Ты хочешь оставить в живых дочь вождя клана, с которым мы сражались на протяжении пяти последних лет? Вождь это не одобрит.

- Тогда пусть поцелует мою волосатую задницу, - выругался Акхорум. Он подошел к малышке и, закряхтев от боли, с трудом взял закутанный хныкающий кулек в руки.

Адольхейм лишь покачал головой.

- Сражение закончено, - произнес он. - Клан Лаугар сражался отчаянно, но был обречен с самого начала. Наши потери незначительны, а у них треть воинов сдалась в плен, а остальные убиты. Вождь приказал казнить каждого второго за трусость, а остальных забрать на невольничий рынок. Это великий день для народа Хелхи, и он стал возможен благодаря тебе. Вождь щедро наградит тебя за храбрость.

- Не сомневаюсь, - хмыкнул Акхорум. Девочка на его руках неожиданно распахнула веки. Голубые глаза посмотрели прямо на воина, и тот устало улыбнулся. Ребенок открыл крошечный ротик и издал странный возглас, показавшийся мужчине одобрительным.

- Да ты ей понравился, - хохотнул Адольхейм.

- Значит, не только твоя жена находит меня привлекательным, - устало засмеялся Акхорум и болезненно поморщился, когда Адольхейм ударил его в бок.

- Что ты будешь с ней делать?

- Посмотрим, - туманно ответил Акхорум. Он не собирался признаваться, что у него нет ответа на вопрос товарища по оружию.