Андриана в Поисках Смысла

Андриана в поисках Смысла

или

Блуждая между гравитацией и радиоактивным распадом...

....не сдерживаейте дыхание, кода думаете о времени,

ибо со всем, что есть вне этого отрезка Вас связывает дыхание и никак не время.

ЛилиА.

П о с в я щ е н и е:

России

с безоговорочной любовью, безусловной верой и надеждой –

несмотря на всякую зримую и незримую реальность.

С надеждой на то, что она выйдет из всех передряг и неопределенностей не только сохранив обе головы орла, но и подчинив их общему сердцебиению. Дабы послужить той непростой миссии – стать живым мостом между Западом и Востоком – которую добровольно возложила на себя перед Вселенной. Ибо кажется мне, сегодня человечество нуждается в той миссии столь же отчаянно, сколь потерянной чувствует себя сама Россия в ее исполнении.

***

Человек столь искренне поверил в исключительную божественность интеллекта,

Что там, где не наблюдал присутствие логики, видел отсутствие Бога.

Именно поэтому единственное, что оставалось Вселенной – это в диалоге с ним апеллировать к языку юмора.

Мой собственный <<постмодернизм>>:

Хотелось бы начать словами Ницше: “Что вы знаете? Что можете вы знать о том сколько хитрости

самосохранения, сколько разума и высшей предостороженности содержится в моем самообмане-и сколько лживости мне еще нужно, чтобы я смог сызнова себе позволить роскошь моей правдивости?” Но я точно знаю, читатель знает, ибо живет на стыке веков XX-XXI, когда главная драма – исчезающая гравитация, а одноименный фильм Куарона без лишних слов понятен каждому.

Не имея ни малейшего представления о “хрестоматийном” постмодернизме, тут я хочу провозгласить (или скорее объяснить) свой собственный.

Итак постмодернизм – это внутреннее состояние, когда:

-- математика, которая согласно заветам Аристотеля знает А -- верно, и Б – верно – но не знает как знание это состыковать без диалектики, и не спятить. — философия мертва!

-- механика, стыкуется с квантовой физикой только посредством ОТО Эйнштейна и теории струн.

-- и даже смерть, не являющаяся концом истории (как заподозрил Ницше:))

---->>

---->>

Великим идеям эпохи просвещения (ровно как поколениям верящим в них) остается два выхода:

1. либо признать -- в каждой клетке, как и во вселенной:

а. “вечное” сосуществует с “временным”,

b. то что живет в пространстве, сосуществует с тем, что есть вне пространства.

( однако это меняет все причинно -- следственные свези: ибо это и есть Фентези и Магия))

2. либо признать: весь окружающий мир есть не более, чем одна большая иллюзия. – “ирония” Кьеркегора?? (что наверняка порождает жанр Real RPG?)

Тем не менее имеем, только то, что имеем. -- Наука, ушедшая в эмпиризм, ставшая иронией в адрес несуществующего Неба. Психология, ударившаяся в когнитивизм. Литература, подавшаяся в детективный жанр. Общество, жаждущее чипирования. Склонность к депрессиям, ищущая сверхпотребления. Все это не гротеск, а компенсация: расколотой психики, требующей балласта для заземления.

***

1.в колоде таро 12--ая карта самая трудная. Чтобы пройти ее нужно увидеть весь мир “ с ног на голову”. A главное суметь рассказать всем остальным: за забором разделяющим “все что разрисовано четко и ясно” от того “что в принципе нельзя познать”, есть знания. Они важны потому что умеют интегрировать.

2. с этой точки зрения “Человеческое, слишком человеческое” Ницше и <<Тошнота>> Сартра – уже постмодернизм.

3. 12-ая карта в колоде таро повешенный – самая ленивая карта.

4. 12-ая карта – единственная во все колоде -- гениальная. И это карта не творчества, а знаний. (эдакая карта Обломова грезящего стать Леонардо да Винчи)

Великий Луч Интеллекта. Его капканы и костыли. Экзистенция Востока.

-Великий Луч Интеллекта: его капканы и костыли.

- Нежелательные остановки, вниз "по течению" : где интеллект начинает уступать материи, а не управлять им

- Экзистениция Востока

- Франция, как единственная культура Запада, действующая в рамках Луча интеллекта

Священный Луч Интеллекта. Мне бы хотелось отдельно остановиться на Энергии Интеллекта. В первую очередь потому, что сегодня и Запад, и Восток, и Россия так или иначе рискуют попасть в капкан именно это великой Энергии. И не важно, что у каждой из этих культур в действительности имеются на это свои, индивидуальные причины. — Потому как на Западе, вероятнее всего, действуют компенсационные механизмы; на Востоке, потенциальный капкан заложен напрямую – самим психотипом личности; а в России, сказывается подмена своего исконного мужского психотипа, женской стороной мужского психотипа Востока. — Разница не так важна, потому как результат может быть вполне созвучен.

Итак, великий Луч Интеллекта отвечает за следующие: материю, структуру, общество, закон, интеллект, время и гравитацию. — Выше самого интеллекта тут вероятнее всего находится способность к построению сложных архитектурных форм. Однако есть подозрение, что открывается эта способность в первую очередь там, где интеллект является одним из ведущих Лучей. Это оставляет сам интеллект крайней верхней точкой во всех остальных случаях.

Фишка в том, что на все эти нужды из окружающей среды притягивается одна и та же Энергия . И потому, что при в современном раскладе, мы из всех семи потенциально доступных Лучей все больше и больше требуем именно Энергию нацеленную на интеллект и на общество, все сильнее упрочняются позиции именно материи. Причина проста.

Как интеллект, так и общество в современном мире близки к точке насыщения – что определено географической близостью к точке их глобального максимума. А значит, вся остальная неиспользованная энергия оттекает обратно в материю. И материя все больше укрепляет свои позиции во всеобщем переговорном процессе внутреннего расклада сил и Лучей – как в переговорном процессе, ведущемся между семью Лучами, так и внутри самого Луча Интеллекта – приобретая все большe bargaining power.

Так или иначе, именно внутри этой Эенергии действуют и время и гравитация, и вовсе не удивительно что вся Общая Теория Относительности работает именно внутри этого Луча.

Одной из самых больших проблем в этой Энергии можно считать неумение растворять (ибо является она чисто мужской Энергией). Это в определенном смысле делает действующие на ее вибрациях культуры заложниками пройденного пути. Зато именно этот Луч обладает способностью создавать общественные конструкции на грани фантастики.

И еще одно. В отличие от парнерских отношений на Западе, тут 1+1 всегда 3, и третьей, главной стороной является общество. (будь то в обществе, в семье, или в образовании) . И тут даже Франция в некоторой степени не свободна от данного узора. Возможно менно этим в первую очередь и отличается общественный контракт Руссо, скажем от контракта Локка.

В рамках данного Луча так же не особо верят в Бога (если только превратят Его в Закон Предков), зато верят в общество: единство, равенство, братство и все такое.. или в “меритократию”. ибо “справедливость” должна иметь социальную форму (местами это форма может даже принимать очертания кармы). И это единственная “сентиментальность”, которую данный Луч себе позволяет. Не трудно заметить как идеи социализма могут являться порождением именно этой великой Энергии.

Остановки и капканы на всей протяженности Луча Интеллекта. Суть данного Луча именно в том, чтобы подчинить материю интеллекту, и создавать сложные архитектурные формы. Однако на деле получается: пока еще есть куда взбираться на горе самого интеллекта, интеллект вполне может диктовать свои условия материи – перетягивая притекающую энергию на себя. В противном случае, материя остается за крайнего, берет инициативу в свои руки, и ведет систему обратно к истокам. И если не находится где-то на пути точки равновесия, интеллект окончательно капитулирует перед материей, и система – ровно как и сама материя – буквально распадается в крайней нижней точке, лишая структуры все: включая общество, саму материю, а зачастую и время.[1]

Первая нежелательная остановка на обратном пути -- там, где интеллект начинает поддаваться материи -- наверняка зовется не очень приятным словом: “мещанство”. (К стати любимая тема французов).

Вторая же остановка уже там, где инерция застывших, и приобретших массу, знаний мало по малу заставляет всю систему притормозить свое движение. Ибо эффективность --которая является ведущим принципом данного Луча -- тут вырождается в экономию, и считает, что системе дешевле обойдется придерживаться старых знаний, чем переориентироваться на новые. То есть материя буквально требует, чтобы весь окружающий мир подлаживался под нее. Насколько это отрывает от реальности, не трудно себе представить. И как это превращает географию Луча в “– застывшие во времени -- черные дыры, тоже.

На третьей остановке интеллект окончательно капитулирует и материя (структура) начинает рассыпаться в песок. Появляется жертвенность как обратная сторона террора (к стати еще одна любимая тема в французской литературе). Сам интеллект, когда он находится во главе угла, никогда не терроризирует, поскольку всегда ищет самый эффективный путь развития. Краевую точку ищет именно материя: угловатость навязанных ею отношений объясняется тем, что строить отношения это не ее епархия – даже если и вибрируют она с интеллектом на частотах одной Энергии.

На самом деле данная энергия присуща именно культуре Востока. И поскольку отвечает она за общество (в отличие от Луча Запада, имеющего более экзистенциальную направленность), не трудно увидеть отчего именно тут так часто встает вопрос цензуры.

Однако ирония в том, что именно тут на самом деле необходимо обеспечить беспрерывный приток живых знаний, чтобы держать систему в зоне “живой” динамики, подальше не только от черных дыр, но и от рассыпания структуры.

Психотипы и кризис Востока: живой интеллект и рассыпающаяся в песок структура материи, времени и общества. Что касается Востока, тут возможно хватило бы одной только фотокамеры – с высоты птичьего полета: и даже не нужно космоса – дабы увидеть, как в первую очередь взгляду открывается материя, крошащаяся в песок: то тут, то там. И зрелище это наверняка столь серьезно поразило бы воображение, что второго взгляда уже точно не потребовалось бы. Ибо вот слова продиктованные автору не Западным, а именно Восточным, гением:

“…Он застыл, пораженный… И этот дом тоже почти мертв… Его внутренности уже наполовину проникающий всюду своими щупальцами, вечно текущий песок… песок, не имеющий собственной формы, кроме среднего диаметра в одну восьмую миллиметра… Но ничто не может противостоять этой сокрушающей силе, лишенной формы… А может быть, как раз отсутствие формы и есть высшее проявление силы…” Абэ Кобо “Женщина в песках” (1963)

А зря, потому что “высшим проявлением силы” тут является не “отсутствие формы”, а “текучесть знаний”: живых знаний.

Более того, второй взгляд неизбежно указал бы на то, как проблему эту сегодня пытаются решить переливанием родственной крови. И это могло бы сработать наилучшим образом, если бы не вероятность того, что в поступающей крови можно обнаружить очаги той же болезни: там, где переливание это происходит на механической, гравитационной основе.

Так если рассматривать кризис Востока, в его нынешнем виде, в первую очередь он выглядит как конфликт между интеллектом и материей: двумя ипостасями Энергии вибрирующей на одной и то той же частоте. Другой вопрос насколько эффективными – именно эффективными, так как эффективность является первичной категорией (если можно так выразиться) там, где речь идет об интеллекте, обществе или материи – могут оказаться попытки разрешить конфликт этот исключительно внутренними силами одного психотипа. Потому что конфликт этот разрешается только одним способом: обеспечением (бесперебойного) притока живых знаний. Второго пути тут к сожалению не дано. — Будет ли решать Восток проблему эту в синтезе с Западом –основываясь на архетипы развитые именно на Западе – как пытается делать это сегодня? Или найдет иные: внутренние источники, обеспечения притока этих знаний? Это уже второй вопрос. И хотя в глобальном масштабе он может повлиять на очень многое, тут ответ на него выглядит второстепенно.

На самом деле Восток и сегодня потенциально обладает мощными резервами, комбинирующими Интеллект и Волю. И подключи он волевое начало, это вполне могло бы решить вопрос, если не иммунитета (ибо его воля вряд ли решит), то во всяком случае регенерации. А этого может оказаться вполне достаточно, чтобы подвести динамику развития к этапу гармонизации и трансформации: ибо именно под этим архетипом вибрирует Луч души на Востоке. И тем не менее, сам Луч Гармонизации через Конфликт – как намекает само его название – может на начальных порах провоцировать междоусобные конфликты на Востоке. — Точно так же, как провоцировал Он их на Западе – являясь тут психотипом личности – вплоть до конца второй мировой. К тому же переход этот – от психотипа личности к психотипу души – тут на передний план выведет не Израиль и Китай, а уже Индию.

Что же касается превосходства самого интеллекта, возможно одним из самых наглядных примеров тут может послужить Япония: ибо кажется культура эта может естественным образом – т.е. сохраняя жизнь и способность к развитию – структурировать все, или почти абсолютно все. Точно так же естественно подчиняя все интеллекту и создавая сложные архитектурные формы.

Что касается Китая и его “географических” перспектив в рамках этого Луча, можно просто на глаз посмотреть насколько сильно сегодня там материя починена интеллекту. (Оставляю это на оценку читателя). Замечу только что Япония так завидно умела все подчинять интеллекту -- и даже сложным архитектурным формам, -- что в свое время в США реально задумывались о том, что Япония их может обогнать.

Что касается Франции, как единственной Западной страны с Восточной “геометрией”. Напомню, что “натуралистическим” и материалистическим взглядам западная наука обязана именно французской революции. И что имея вторую Лучевую Энегргию в виде чистой Науки, та же Франция может стоять сегодня перед проблемой демонтажа воздвигнутых стен, разделяющих научный мир на две непересекающиеся части: на то что уже известно, и то, что в принципе нельзя узнать

[1] Если хотите можете сопоставить такую динамку с описанием динамических циклов великих культур О. Шпенглера.

Священный Луч Любви-Мудрости. Хаос, полный творчества. Единство всего и отсутствие координат. Экзистенция Запада.

-- Луч определяющий личность Запада (и душу Востока): Луч гармонизации и искусства, воины и трансформации -- Гармонизация через конфликт. (Луч определяющий Германию и Индию)

-- Душа Запада: принцип Любови Антигоны против принципа Справедливости Креонта (и ни слова о эффективности!). Закон прецедента, дающего шанс, против уголовного кодекса, продиктованного эффективностью. Умение растворять, склеивать и (возможно) …. передавать свое внутренне ощущение “хаоса” … всем вокруг

-- Актуальная проблематика Запада: исчезающая на глазах гравитация. Панический страх перед смертью. Растущее число самоубийств. --И заземления мало, и с космосом связь потеряна -- окружающий мир превращается в иллюзию. --

-- Актуальность опыта Русской революции и Гражданской Войны Испании для Западного человека первой половины прошлого века.

Личность Запада: гармония через конфликт

Сам Луч гармонизации, столь же понятен каждому из нас, сколь сильно отличается в развитии своем в каждом из нас. Поэтому подробно писать о нем не буду.

Скажу только, что Луч этот был ведущим на Западе, вплоть до конца Второй Мировой. Европу тогда потрясали междоусобные войны. — На национальном уровне он сильно действовал в (раздробленных) Италии и Германии.— После Второй Мировой (и Гражданской Войны Испании) на Западе ощущается быстрый переход к Лучу определяющему душу культуры: Лучу Любви-Мудрости.[1]

Именно этим переходом и обоснована потеря гравитации, так остро ощутимая на Западе начиная с прошлого века.— Вспомните хотя бы ”Тошноту” (1934) Сартра или “Гравитацию” Куарона (2013). – Наука превращенная в сплошной эмпиризм и теорию вероятностей. Психология, ударишаяся в когнитивизм. Литература, подавшаяся в детективный жанр (детективы ушедшие в иронию); Общество, жаждущее чипирования; склонный к депрессиям темперамент, ищущий сверхпотребления. И все это не есть гротеск, а – компенсация: расколотой психики, требующей балласта для заземления. Потому что когда попавшему в капкан сверхпотребления человеку, твердят о манипуляциях его психикой, в это трудно поверить не только тем, кто верит в свободу воли, но и тем, кто верит в свободу иронии.

Великий Луч Любви-Мудрости. Душа Запада. Его (ееJ) актуальная экзистенция.

Душа Запада женственна. Она умеет растворять и склеивать.

Душа эта ориентирована скорее на экзистенциальную и метафизическую проблематику, чем на общественную.[2] Именно поэтому:

1. Цензура так хорошо проходит на Востоке и с такой завидной последовательностью часто проваливается на Западе.— Потому что эффективность общества, в итоге есть главный ориентир Востока. В то время как соединение с невидимой стороной видимых вещей; “ потустороннее” объединение и единство всех и всего -- как в культуре хиппи, как в движущейся к бесконечности душе Запада, у Шпенглера – есть стихия души Запада.

2. Его (ее) восприятие “эволюционировало” от понятия “благодати” к понятию науки: основанной на теории (безусловных) вероятностей; построенной (подчас) на голой иронии (в адрес более не раздающей Благодати Неба). Потому как теория вероятностей может быть исключительно Западным изобретением.

3. Чтобы почувствовать Запад, нужно уметь прочувствовать Антигону, со всеми ее актуальными дилеммами. — В этом смысле “In a better World” Susanne Bier (2010) можно рассматривать как еще один пример и ключ, к тому, чтобы прочувствовать дилеммы Запада

Ибо первобытный хаос, полный неструктурированной жизни, есть родная стихия Запада, а структура и закон – Востока. И Запад из всех сил старается наладить структуру, и функционирование закона (именно поэтому подходит он к двум этим процессам исключительно осознано! И именно поэтому выглядят и закон и структура так ровно и красиво на Западе: ибо нанесены они туда осознанно.), там, где ежесекундно беспорядочно зарождается жизнь. Восток же наоборот, изо всех сил старается обеспечить беспрерывное зарождение жизни там, где функционируют закон и структура.

Сегодня Запад часто обвиняют в том, что он “сеет” хаос. Но хаос это именно и есть среда его существования, его жизнь. Это среда в которой собственно существует сама жизнь, способная зачинать что-либо живое. (это -- танцующая звезда, Ницше) Потому что в душе Запада нет структуры, там существует только жизнь в ее чистом виде, -- именно поэтому он и способен оживить любую идею, любую среду! Ибо это -- “хаос” в греческом, первичном понятии этого термина. (Скептично настроенный читатель может взглянуть на Латинскую Америку.)

Вторая ирония Вселенной в отношении Запад-Восток -- в умении принципа “любви” обеспечивать себя иммунной системой. Это не иносказание, и не мораль, это алхимия и анатомия, в которой за иммунитет отвечает именно вилочковая железа.

кризис Запада: жизнь в чистом виде и исчезающая гравитация. Так если бы каким-то чудесным образом, с высоты птичьего полета, или прямо из космоса, удалось сделать сканирование мозга и эндокринной системы Запада, то первым, что бросилось в глаза, наверняка был бы неуклонно растущий панический страх перед смертью. Вторым – как ни парадоксально – ужас перед хаосом, вследствие исчезновения структуры.

Парадоксальность тут в том, что причиной этого ужаса на самом деле не является миграция, или неопределенность растущая на Востоке и угрожающая наводнить столь хорошо организованные институты Запада, служащие основой структуры его существования. Потому что даже если причина и проецируется вовне, она тут индивидуальна настолько, что ужас этот в первую очередь определяется надрывом связанным именно с понятием времени – полностью независимым от того, что творится на Восточных границах – и страхом его растворения… под натиском магнетизма чистой жизни. Оттого что энергия, через которую становится все отчетливее слышна душа, вопреки ожиданиям, конфликтует здесь не с энергией личности – возможно потому что по природе своей пара этих психотипов тут, на Западе, не только может гармонично сосуществовать, но также умеет тихо перейти одна в другую – а скорее с силами обуславливающими гравитацию, то есть все тем же Интеллектом.[3]

Что касается страха перед смертью, объясняется он, скорее всего, другими факторами. А именно тем, что эволюционное развитие тут в прошлом веке по-видимому убыстренными темпами – в той или иной степени – прошла этапы укрощения материи энергией, очистки эмоционального слоя подсознания, и вплотную подошла к освоению ментального плана. Что порождает две существенные задачи. Во первых, эмоциональное наваждение, сменяясь ментальной иллюзией, удивительным образом увеличивает ценность чужой жизни, в тоже самое время обесценивая свою собственную. Такая смена декораций, как правило, резко уменьшает количество убийств: вернее заменяет их растущим количеством самоубийств. Однако парадоксы этим не исчерпываются. Ибо все та же иллюзия вкупе с длительным пребыванием на ментальном плане – а возможно еще и в комбинации с остаточной гравитацией, не в последнюю очередь являющейся, реакцией со стороны недоукрощенной материи – создает ситуацию, где рождается ложная вера в науку и Интеллектуальное начало. Ложная в том смысле, что наука подменяется Интеллектом. Интеллект же в этом случае заменяет собою Волю (поскольку само понятие воли притекающая – “транзитом” – с ментального плана, вынужденно исключается из существования), или по меньшей мере диктует свои условия, ей и всем другим основам (Энергиям) существования. Такой расклад рождает вторую патологию: бесконтрольно растущий страх перед физической смертью, то есть разложением материи (что, в принципе, по большому счету, можно считать одной из вариаций на тему боязни перед исчезающей гравитацией).

Однако на самом деле страхи Запада сегодня куда глубже, и упираются они в неосознанное знание (продиктованное психотипом души): вне структуры есть жизнь. И знание это вкупе с ослабевающей гравитацией, активно борется с тем, чтобы все окружающая жизнь с ее декорациями не превратилась в сплошную иллюзию. И в этой борьбе Запад может неосознанно ухватиться за Восток с той же целью увеличить балласт, а значит – гравитацию. Но только чтобы послужить этой цели Востоку нужно как минимум, не крошиться в песок. К тому же сегодня сам Восток все еще обеспечивает необходимый приток знаний не в последнюю очередь благодаря Западу.

Что касается России и Испании – двух культур, имеющих одни и те же ведущие психотипы, в зеркальном отображении – опыт этих наций, живущих под знаками Энергии и Служения Идеалу, важен именно там, где человечество становится на путь посвящения. Ибо проходит оно первые две ступени развития именно под знаками этих архетипов: подчиняя физическое тело энергетическому, и очищая эмоции.

Так что Западу, там, где он отчалил от ведущей Энергии личности, намереваясь причалить к берегу души, с первой половины прошлого века важен был именно опыт Гражданской Войны Испании и Русской Революции.

[1] Потому что душа Востока действует через тот же Луч Гармонизации, переход к душе тут так же может ознаменоваться всплеском растущего числа междоусобных конфликтов. Хотя нужно признать к тому времени развитая личность культурыдолжна способствовать более Гармонизации Луча, нежели Движению через конфликт.

С другой стороны: К тому времени, как на Востоке активируется именно Луч Гармонизации, на передний план выйдет Индия, организованная именно под этим лучом. (и возможно западу тогда легче станет напрямую строить отношения с Востоком?)

[2] Разумеется мне придется согласится со всеми возражениями и на тему того, что общество на Западе сегодня важнее всего, и на то как проблематика эффективности там вырывается на передний план и бьет в глаза. Однако с точки зрения психологии – это все происходит в рамках компенсационных механизмов.

[3] Нетрудно заметить, как вся тема гравитации теперь на Западе звучит не как естественное ограничение, которую тщатся превозмочь, а с определенной долей надрывности и где-то даже с ностальгией. Опять таки вспомните картину “Гравитация”, Альфонсо Куарона.

Война: Энергии с материей. Мужского начала с женским. Экзистенция России

Россия. Война: энергии с материей, мужского начала – с женским. В Росси дилемма выбора между гравитацией и радиоактивным распадом по-видимому стала актуальна с тех самых пор, как появились научные открытия в ОТО и ядерной физике, если не раньше. И дело не в том что СССР являл собой одну из основных ядерных держав. Или даже не в том, что в России противятся диверсификации ВНП как только умеют: в смысле как умеют только в России.— На канате между гравитацией и радиоактивным распадом русского человека часто перебрасывает с одного конца в другой. Такие колебания это груз и дар доставшихся нации психотипов. Потому что в России материя всегда будет в подчинении энергии, даже если все остальное подчинить материи. Так что наилучшим путем развития видится путь, где просветленная воля научится управлять энергией. Потому что когда в стране эволюционирует личность, и на передний план выйдет раскрывшаяся душа, актуальнее всего другого станет именно волевое и сознательное (сверхсознательное) управление энергетическими потоками. Управление, которое интегрирует Россию в мир, а не изолирует ее: поскольку, если кто и изолирует, то только личность – душа всегда только интегрирует.

Тут укрощать материю энергией и очищать эмоциональный план, означает тоже самое, что прорабатывать два своих ведущих архетипа. Однако все это в определенной степени скорее затрудняет, нежели упрощает общую проблему укрощения и очищения. Ибо “более или менее” укротить и/или очистить уже не прокатит. К тому же, чтобы справиться с процессом, России необходимо по меньшей мере не подменять свои психотипы, психотипами Востока: активно вовлекаясь в конфликт между материей и интеллектом. Хотя бы потому, что такая подмена не решит ее внутренней гендерной поляризации, вызванной нерешенным конфликтом между энергией и эмоциями. Более того, такая подмена еще сильнее усложняет процесс уже двойной подменой: потому что при первой подмене России каким-то путем удается вовлеч во всю эту аферу и свой исконно женский психотип Служения Идеалу. Женская же сторона, чисто мужского, архетипа Интеллекта как раз и выглядит как материя: или как подчинение интеллекта материи. То что происходит дальше совсем нетрудно угадать. Ибо нетрудно заметить потенциально возникающую цепную реакцию: в которой получившийся в итоге этой подмены продукт в дальнейшем непременно выступит одной из активных сторон в конфликте между энергией и материей – в конфликте навязанном уже собственным психотипом души.

В глобальной же политике России, для раскрытия ее темперамента и осуществления цели открывается широкий спектр инструментов и стратегий. И лишь с малым ограничением того, чтобы не налегать особо на гравитационное взаимодействие. Именно потому что согласно психотипу своей души, экспортировать она в итоге может в первую очередь волю – но не лично свою, а согласованную со Вселенной – или точнее энергию через которую срабатывает эта самая Воля. И даже если оставить в стороне тот очевидный факт, что экспортировать волю на принципах гравитации исторически не удавалось ни Германии, ни Англии у России на эти противопоказания есть – свои, особые причины. Потому как любые гравитационные взаимоотношения рано или поздно ставят во главу угла материю. А в России материя неизбежно должна быть подчинена энергии: даже если все остальное и подчинить материи. Так что когда она строит внешнеполитические отношения основываясь на ресурсно--географическом фундаменте теперь уже обязательно срабатывает чувство юмора Вселенной – поскольку действующий все с нарастающей силой закон абсурда непременно об этом заботится – и весь товарно-денежный оборот неизбежно выливался в экспорт энергоресурсов. Потому как именно тут, по видимому, и происходит подмена исконно Российского архетипа общевосточным – в котором материя должна быть подчиниться интеллекту. Что происходит в итоге – это верная попытка подмены воли интеллектом. В результате и то и другое впихиваются в материю. И получается то, что получается: не совсем убедительная попытка экспортировать интеллект, подкрепляемая материальным аргументом, управляемым непросветленной энергией.

То, что необходимо России на самом деле – это проработать два своих ведущих архетипа по отдельности. Что в первую очередь требует сбалансировать женское и мужское начало. И затем подчинить сбалансированное мужское начало просветленной воле, которая одна только умеет управлять архетипом энергии. (Возможно именно с этой стороны влияние германского темперамента, введённое в традицию Петром I давало положительные ростки, поскольку влияние это заставляло прорабатывать именно волю. И чтобы увидеть, как примерно работает сбалансированное женское-мужское начало в России достаточно взглянуть на Екатерину Великую.)

Двуглавый Орел России есть ни что иное как напоминание о взятой на себя миссии – связать Запад и Восток живым мостом: подчинив общему сердцебиению. Конечно же сегодня Россия может сидеть сложа руки и устремив взгляд только на восток: в ожидании восходящего солнца. Но тогда пейзаж, который солнце это озарит, нас всех сильно удивит: ибо вряд ли он сможет иметь нечто общее с взятой на себя миссией. И только проработав Луч собственной личности, коим является Служение Идеалу. И только совместив его с Лучом души – который требует подчинения энергии просветленной воле (интегрирующей в глобальную систему, и никак не изолирующей), а материи: просветленной энергии – сможет Россия служить, той безусловно трудной миссии, которую возложила на себя перед лицом Вселенной.

Пролог (часть I): О Хаосе и Танцующей Звезде

“Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос,

чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду.”

Ф. Ницше “Так говорил Заратустра”

I

Ритмичные шаги с одинаковым оптимизмом дружно отмеряли прошлое и будущее. Строгий порядок и повиновение законам механики и гравитации все еще исключали какую бы то ни было игру тени или света. На гладком, лакированном теле времени лиловым бутоном – не без вызова! – распустился закон абсурда. Ритмичные шаги дружно отмеривали обратный отсчет и время подхода к конечной остановке. Ибо таков был обычай Вселенной, перед тем как где-то кардинально менять декорации. Она редко насылала противников более тяжелой весовой категории, вопреки ожиданиям всяких рационалистов и сторонников законов Ньютона. Еще реже насылала Она болезни и голод или оглашала ультиматумы, вопреки ожиданиям религиозных фанатиков. Все что Она делала – это попросту давала распуститься лиловому бутону закона абсурда, на лакированном теле времени. Потому что закон абсурда – это открытые двери. Это приглашение к диалогу. Который может быть веселым и легким, как смех младенца в минуту засыпания. Или же нудным и навязчивым как хруст глины под зубами и сознание того что хрустом этим крошится и время и собственное тело. Закон абсурда – как кольцевая в московском метро: им можно воспользоваться чтобы пересесть на нужную линию, а можно так же бесконечно кататься по замкнутому кругу. Ибо закон этот – улыбка математика, заметившего как вышенаписанное, в общих чертах описывает математический хаос. Потому как хаос – это отнюдь не недостаток знания о том, что и где лежит. Хаос – это условие при котором находясь в двух бесконечно близких точках можно инициировать движение, следуя принципиально разным (иногда заранее неизвестным) траекториям.

Утро 19 августа 1991 года выпадало на понедельник. Летом начало рабочей недели казалось в два раза неприятнее, нежели в любое другое время года. Однако нежелание работать не самая сильная эмоция, которую испытывали люди тем утром на улицах Москвы. Парализованные видом тяжелой военной техники, браво маршировавшей по улицам города, они часто и невольно производили жесты беспомощности. Среди прохожих можно было даже заметить женщин со слезами на глазах. То были слезы разочарования и бессилия. Теперь, когда Берлинская стена была демонтирована уже почти два года, и «Ветер перемен» стал одним из самых популярных баллад по всей Европе, эти военные машины на улицах города грохотом своим ненавязчиво давали понять, что для страны, которая только номинально существовала под названием Советский Союз, появилась разумная доля вероятности на возрождение и возврат на международную политическую арену. Перспектива изоляции от остального мира еще на несколько десятилетий теперь вырисовывалась столь ощутимо, что казалось, насмешкой своей дразнила людей прямо тут, на улицах, по всей Москве.

Ибо во истину странные тогда были потребности у человека. Потому как сильнее чем перспектива самоизоляции его отпугивала только вероятность истинной интеграции. Более того, дилемма эта в действительности как будто бы по умолчанию работала на всех уровнях существования, какие только можно было себе представить. На личном уровне она едва ли не автоматически срабатывала с семьей, соседями и коллегами; на национальном – когда речь шла об интеграции в мировое сообщество; и на общечеловеческом – когда требовалось интегрироваться во вселенную. И надо признать, что в те запутанные времена дилемма эта выглядела чуть ли не самой серьезной и самой невероятной из всех дилемм когда-либо стоявших на пути человека до и после: будь то в благополучной семье или несчастной, богатой стране или бедной.

Тем более, что значение она имела отнюдь не теоритическое, и вполне даже ориентировалась на практическое применение. Потому что стоило человеку становиться на скользкий путь интеграции, как тут же появлялись сотни чужих интересов, точно пары глаз какого-то неизвестного прячущегося в кустах племени охотников, норовящие наводнить горизонт своим навязчивым узором. И тогда бедняга терялся не только в продвижении по пути осуществления своих намерений, но и собственно в осознании этих самых намерений. А потом, апофеозом всему рождались общегрупповые ценности: радости, вдохновения, удовольствия, печали и разочарования, которые в большинстве случаев ни одним хирургическим скальпелем невозможно было отчленить от истинных эмоций самого человека. Так что в итоге бедолага чаще всего терял какое-либо понимание того, что именно из себя представлял вне этой самой группы.

Тем не менее, стоило человеку уйти в самоизоляцию, как перспективы его становились еще невероятнее. Ибо он тут же лишался твердой почвы под ногами. Более того, он на полном серьезе начинал блуждать – и даже теряться! – в представлениях о себе и своих же собственных границах: будто бы превращаясь в полную иллюзию, в чистый мираж. Так, будто ему нужны были другие люди, чтобы отражаясь в их взгляде примерно набросать для себя свой же собственный силуэт. Однако на самом деле, казалось пугала его даже не перспектива оставаться наедине с самим собой, а вероятность оставаться наедине со вселенной. Ибо тогда и вселенная, чего доброго, могла превратиться в иллюзию. И получалось так, будто ему нужны были другие люди, чтобы видеть в их взгляде подтверждение общих иллюзий о вселенной. А в итоге выходило так, как получалось всегда: независимо оттого в какую в именно сторону сворачивал человек, стоило только углубиться и уйти достаточно далеко, как оказывалось что все гениальные траектории вели к одной и той же точке – к точке в которой он лишался иллюзий. Ибо таков был, возможно, главный посыл вселенной. Потому как из всех видов гравитаций, иллюзии сильнее всего остального пристегивали к земле: и чем грубее иллюзия тем надежнее она работала. Так что страх срабатывал лучше, чем что-либо другое. “Откажитесь от иллюзий и у вас вырастут крылья” – все ночи напролет шептала в те дни Вселенная. “Что за чушь?” – Отмахивался от нее человек – “И что за крылья без мечты? Что за абсурдный источник раздает такие абсурдные советы?”. “Мечта нужна для того чтобы появилась цель: только она и дарит отвагу, потому как мало иметь крылья, на одних только крыльях без отваги не полетишь.” – Шептала в ответ Вселенная – “Я есть источник любви: откажитесь от иллюзий и вы познаете истинную любовь”. “Что за нелепый тезис?” – Еще энергичнее отмахивался человек — “На что нам любовь без иллюзий?”.

И тогда он с удвоенным энтузиазмом уходил в построение того, что призвано было служить одновременно и мостом, соединяющим два берега, и спасательным жилетом: по видимому на тот случай, если бы мосты не выдержали тяжести иллюзий. А именно в то, что назвалось чувством долга на Востоке и служением сообществу – на Западе. И хотя при удачном стечении обстоятельств первое безусловно означало сознательную интеграцию в окружающую среду, там, куда определила человека судьба (т.е. собственная душа еще до рождения), а второе – интеграцию туда, куда он добровольно выбрал интегрироваться уже после рождения; при неудачном стечении обстоятельств и сопутствующем археологическом копании в особо глубоких масштабах, как один так и другой путь норовили стать чреватым освобождением от иллюзий в особо крупных размерах, а значит потерей гравитации – даже если и временной…

Что касалось Вселенной, Она тогда уже играла с человечеством в ту странную игру, в которой изъяснялась с человеком на языке абсурда. И хотя практике той уже давно перевалило как минимум за полвека, применялась она в щадящем переменном режиме, который едва ли не случайно включался то в Африке, то в Европе, то в Латинской Америке, а то и вовсе в Азии. И только изредка создавалось впечатление, будто охватывал режим этот всю землю одновременно. Что же касалось человека, он казалось был не менее последователен: в выбранной тактике отмашек от навязываемой ему игры. Ибо подобно туристу уверенному в том, что лежащий в кармане билет гарантированно включает все местное наследие ЮНЕСКО, он заведомо отказывался от каких бы то ни было приглашений на свадьбу ли, похороны, демонстрации протеста или вечеринки устраиваемые аборигенами. Прикрывался при этом одной общей фразой – мол языка не понимаю. И справедливости ради нужно заметить, что тут он ничуть не кривил душой. Потому как в те времена, когда уже существовали словари чуть ли не переводящие на человеческий язык перестукивания хвостами бобров, и крики дельфинов, на всей земле едва ли нашелся бы хоть один разговорник, пытающийся расшифровать язык абсурда Вселенной. Тем не менее нужно признать, что пробел этот не имел под собой ни злого умысла, ни тени неуважения ко Вселенной. Скорее всего он попросту отражал тот очевидный факт, что в наборе дихотомий, которыми тогда буквально дышало человечество, Вселенная и язык абсурда по умолчанию находились в двух разных концах одной прямой, помещенной в Эвклидово пространство. То есть два эти понятия в психологии человека гарантированно не пересекались. Ибо само наличие языка абсурда уже неизбежно наталкивало человека на мысль о несостоятельности вселенной как чего-то представляющего единое целое: тем более разумное. И там, где Вселенная все еще прилагала усилия, пытаясь общаться с человечеством на языке своего юмора, человек ответил Ей своей собственной шуткой. Он попросту взял и придумал теорию вероятностей, дабы высчитать траекторию телодвижений вселенной в условиях предполагаемого отсутствия какой-либо целостности: условиях заданных заранее. Правда, ранее чего – не совсем понятно. Так что в те бравые времена, когда религия все еще считала, что человек сотворен по подобию Бога, а наука уже утверждала, что произошел он от обязаны, одно можно было констатировать наверняка: человек и Вселенная однозначно имели разное представление о юморе.

В городе Москве в то историческое утро беспомощности и бессилию не долго пришлось висеть в воздухе токсичным раствором, разделяя общую картину города на два непересекающихся лоскута: эфемерной прозрачности, лишенной какой бы то ни было твердой почвы под ногами, и коричневой грузности, рассыпающейся вдребезги под тяжестью собственного веса. Поскольку на самом деле понадобилась только пара часов, чтобы гнев и решительность взяли на себя лидирующую роль и начали генерировать электричество. Последнее, в свою очередь, заставило два разодранных лоскута, разрывающих воздух во все известные и неизвестные стороны, сконцентрироваться в одной точке: превращая растерзанную картину обратно в целостный город. Бессмысленные жесты и фразы, которые незнакомцы бросали солдатам, сменились теперь решительным молчанием, обволакивающим прохожих грузным пледом, и обернулись нитью Ариадны – указывающей им путь к еще не совсем осознанной цели.

Люди без какой-либо видимой координации начали двигаться по направлению к зданию правительства Российской Федерации. Ибо по странной логике событий именно зданию правительства России суждено было в тот день стать главным бастионом сопротивления тем силам, которые утверждали, что обход конституции ими рассматривался как крайний, однако абсолютно необходимый шаг для реанимации развалившегося Союза. Эта явная оплошность в логике событий была ни первой и ни последней, поскольку в те дни абсурдность уже стала своего рода универсальным законом – путеводной звездой: одновременно указывающей путь к поставленной цели, и гарантирующей ее доступность. Воздух тогда столь сильно пропитался этой абсурдностью, что казалось перестал подчиняться законам четырехмерности. Впрочем, что касалось понятия времени, оно как будто бы исчезло сразу же: чуть ли не мгновенно.

Абсурдности же уже затвердевшую, материализовавшуюся сущность можно было увидеть – а при желании даже пощупать – без особого труда. Более того, это именно она – одним своим дыханием и присутствием – казалось утвердила людей в их вере, будто универсальные законы физики, химии или чего угодно могут пасть в одночасье, высвобождая место для чуда. Потому как именно эта космическая абсурдность – как ничто иное – сподвигла смертных к мысли, будто они могут бросить вызов самой Вселенной со всеми Ее законами и закономерностями. Ибо апеллирование к законам естествознания являлось удобным лишь там, где оно позволяло человеку предсказывать результаты и риски его собственных действий. Однако стоило абсурдности стать универсальным законом, как сразу же все точки отсчета теряли свою актуальность, и чуть ли ни каждый начинал думать, что сможет дотянуться до любой точки, без каких-либо ограничений: стоит только бросить вызов Вселенной со всеми Ее законами. Вот именно эта абсурдность, возведенная в статус вселенского закона, и заставляла людей в те дни чувствовать и действовать опрометчиво, с храбростью выходящей далеко за пределы здравого смысла, вести себя так, как если бы они жили в вечности и на просторах Вселенной, а не на Земле, ограниченные временем и пространством.

Посудите сами. Ближе к концу дня, когда колонна из четырех танков прибыла к дому правительства для обеспечения безопасности тех, кто находился в здании – по их же просьбе – дом уже был окружен множеством людей, которые пришли сюда с той же целью обеспечения той же безопасности, тех же лиц. Однако, когда появились танки, одни из собравшихся людей стали немедленно ложиться под гусеницы машин: дабы не дать им подобраться ближе к зданию. В то время как другие – начали толкать машины обратно, в той же попытке предотвратить их дальнейшее продвижение к зданию. И казалось никто из собравшихся не имел и смутного представления о том, что боевые машины официально преследовали ту же цель, которой собравшаяся толпа обязала себя по собственной инициативе: помочь находившимся в здании людям выстоять. Более того, по той же иронии событий, на следующий день, когда танки инициировали отход, толпа на улице начала спонтанно украшать пушки цветами тут и там взрываясь аплодисментами, в то время как в самом здании восприняли этот отход как сигнал к предстоящей атаке, и стали готовиться к обороне.

Был ранний вечер 20 августа. Танки уже давно и надежно покинули центральную арену действий развертывающейся драмы, оставив людей обороняться самостоятельно. Вооружаясь кусками арматуры, народ начал устанавливать баррикады. Те же немногие которым удалось вооружиться появившимися Бог весть откуда автоматами, пошли в здание, главным образом для того, чтобы обеспечить безопасность парадного входа и лестничной клетки.

Одинокий мужчина стоял на противоположной стороне улицы поглаживая бороду, курил сигару и наблюдал за собравшейся толпой, которая разбирала булыжники мостовой: на скорую руку строя баррикады. Не зная, что думать и чего ожидать от грядущих событий, он созерцал процесс их развертывания настолько беспристрастно, насколько позволяла человеческая порода: по возможности воздерживаясь от оценок и предсказаний, он все же внутренне удивлялся разношерстности толпы в которой можно было равным образом встретить школьников и старушек с одинаковой ловкостью разбирающих булыжники мостовой. Мужчина, в свои 60 с чем-то лет казалось больше всего походил на какого-то американского профессора конца двадцатого века.

-- Выглядит вдохновляюще, не так ли? – раздался неожиданно женский голос в относительной тишине этой стороны улицы.

-- Прошу прощения!? – произнес мужчина почти машинально, не обращаясь к оратору: ибо у него было странное ощущение, будто голос прозвучал в его собственной голове.

-- Я имею в виду это один из тех случаев, когда можно не бояться того, что массы перерастут в толпу. – ответил голос. – Знаете ли, со мной редко случается: наблюдать массы и не ощущать, как смутно зарождается фобия относительно толпы.

“Никогда не можешь угадать, с какой из диких идей можешь столкнуться на улицах в этой стране”: подумал мужчина.

-- Как вы полагаете, это из-за осознания чувства ответственности? Нечто вроде чувства коллективной ответственности? – продолжал женский голос.

-- Ерунда. – ответил мужчина. – Нет такого понятия, как коллективное чувство ответственности.

-- Возможно. – проговорил голос задумчиво, и спустя пару секунд добавил. – Если эволюция человека лежит от стадного чувства к индивидуализации и дальше к групповому восприятию, как полагаете что случится, если в одной системе закрыть группу людей со стадным и групповым восприятием?

-- В смысле, чтобы вторые вели первых? – поинтересовался мужчина.

-- Нет. Если просто случайно распределить роли в социуме. – ответил голос.

-- А-а. – Протянул мужчина отстраненно. – Ну тогда точно ничего не произойдет, просто вторые тихо сбегут, предоставив первым насладиться собственной компанией и образом жизни.

-- Тогда Вы точно не ошиблись. – отозвался голос, и даже ничуть не разочаровываясь. – Нет такого понятия, как групповое чувство ответственности. Вы вероятно правы и в том, что это была дикая идея. – Добавил он неожиданно. Но потом вдруг спросил. – Так Вы не доверяете групповым мотивам в принципе, или не верите, что к ним можно прийти минуя стадию индивидуализации?

--Я не вижу, почему эти люди должны взять на себя ответственность за кого-либо еще. Мне кажется достаточным, если они сделают то, что наилучшим образом служит их индивидуальным интересам.

-- Это и есть вероятно то, что принято называть “быть по ту сторону свободы и достоинства”? – Вежливо поинтересовался женский голос.[1]

-- Это просто суть человека, полагаю. – бросил мужчина коротко и почти не раздражаясь.

-- Так вы для человека отрицаете какой бы то ни был мотив свободной воли? – Не отставал от него голос.

-- Свобода чего? – Переспросил мужчина не скрывая удивления. – Я не уверен, что все древние боги вкусили этого экзотического фрукта, прежде чем пасть.

В голове же его подспудно пронеслось: “невероятно сколь…”

-- Претенциозными могут быть люди в таком месте как это? – прервала его мысль женщина. – Это правда. Такова своеобразность изолированных мест, как вы знаете.

Претенциозными – вот точное слово, которое мужчина собрался было произнести в уме прежде чем его прервали. Внезапно появилось сильное искушение повернуть голову и взглянуть на источник голоса. Однако он не поддался импульсу. Возможно единственное оттого, что ему почему-то казалось, будто женский голос добавлял целостности картине этого – как ожидалось – выдающегося вечера. И чем менее ожидаемое направление принимала беседа, тем сильнее становилась его решительность не смотреть на говорившую.

-- Я, если честно, не вижу особой разницы между стадным чувством и групповым восприятием. – признался мужчина. Правда в его устах фраза это прозвучала не как признание, а скорее, как “независимая точка зрения”.

-- Может разница и невелика, но она есть. – Мягко возразил голос. – разница в индивидуализации. Поскольку там, где работает стадный инстинкт, человек требует от окружающей среды, но не от себя. Там же, где в силу входит коллективное восприятие, он себя считает ответственным за окружающую среду. Это как если рыба, плавающая в воде, в первом случае убежденно бы плавала, считая, что это водоем должен обеспечить ее комфорт, поскольку как качество ее питания, так и вкус мяса, а так же температура среды обитания зависят исключительно от водоема. Потому как во втором случае она убеждена, что это качество воды в водоеме зависит от ее манеры плавания.

-- И что же тогда думает о воде ваша рыба плавая, когда она только индивидуализирована? – Поинтересовался мужчина.

-- А она о ней тогда и вовсе не думает. Поскольку убеждена, что воду ей все равно не изменить, но и вода тоже изменить ее не сможет. Так что единственное остается: изучить среду обитания и пробивать себе путь собственными плавниками.

-- Ну что ж, мудрая, должен признать, рыбешка. Та что индивидуализирована, я имею ввиду. – улыбнулся мужчина. – Так или иначе, я не совсем уверен, что смогу ответить на Ваш вопрос. – Добавил он достаточно вежливо. – Поскольку не знаю точно, какой именно смысл вы вкладываете в эту претенциозную фразу. О свободе воли, я имею ввиду.

-- Скажем так, это свобода добровольного выбора между тем чтобы нежиться в тени или двигаться вперед вопреки всем преградам к одному тебе известной цели.

-- Ну тогда все в порядке. – ответил мужчина нарочито успокаиваясь. – Думаю, что такой свободной воли и у меня временами кое-где наблюдается. Более того, я знаю, как минимум, с полусотни людей у которых тоже в той или иной степени наличествует такая свобода воли. Так что мой ответ на ваш вопрос будет скорее положительным, чем отрицательным. – Улыбнулся он слабо, так и не поворачиваясь лицом к собеседнице.

-- Возможно. – Продолжал голос вполне серьезно. – Только для такой свободы воли нужно уметь двигаться параллельно, а иногда и поперек ритму и правилам установленным в обществе. В смысле, можно даже сказать: такое движение порой выходит само по себе.

-- Давайте посмотрим. – отозвался на слова ее, мужчина. – Вы хотите, чтобы Ваш человек со свободной волей оставил изнеженное место в тени ради чего-то неизвестного, которое он получит неизвестно когда? Сомнительная инвестиция скажем прямо. Но мало ли игроков которые теоретизируют шансы выигрыша в рулетку. Я одно не пойму, зачем Вашей свободной воле обязательно идти поперек законов общества, ведь в некоторых обществах они и вправду могут быть достаточно либеральными. И уж тем более не вижу, как подобное движение может получиться “само собой”.

-- Затем, что если не выйти из тени общества невозможно двигаться к своей цели. А двигаться вопреки как бы само собой получается, оттого что в самом обществе человеком движет гравитация, в то время как вне его – электромагнитное, или даже местами сильное взаимодействие.

-- Вы же не полагаете на самом деле, что где-нибудь или когда-нибудь будет общество, которое бы установило свои правила таким образом, чтобы позволить своим среднестатистическим членам безнаказанно нарушать эти правила? – спросил мужчина теперь уже нарочито удивленно. – А что касается электромагнитного или сильного взаимодействия, я сильно извиняюсь, однако невольно создается впечатление будто бросаясь знаниями физики, занимаетесь этим откровенно вслепую: наугад. Вы уж меня извините еще раз. – “А впрочем, чего уж там извинять? – Женщина, что тут поделаешь.”: Подумал он подспудно. – Если так, то возможно лучше бы сработал радиоактивный распад, не так ли? – Добавил он последнее, четвертое, известное физике взаимодействие, уже в открытую рассмеявшись. – Вот какая сила точно в состоянии двигаться вопреки обществу и гравитации.

-- Конечно же не полагаю. – Произнесла женщина в ответ, ни на грамм не теряя терпения или самообладания. – Я не говорила, что свобода воли доступна среднему члену общества, потому что это не так. Ибо свобода воли это свобода именно от материи и материального плана. Воля это всегда осознанность, а осознанность – это всегда ответственность. По крайней мере согласно космическим законам. – голос теперь улыбался как ни в чем не бывало. – Средний член общества как раз и двигается благодаря гравитации. В то время как “женщина”, – теперь и она рассмеялась легко и открыто, будто бы апеллируя к самим его мыслям, – и правда в первую очередь предпочитает двигаться согласно магнитному импульсу, поскольку поддерживающий гравитацию закон эффективности ей навязан искусственно: извне. И все же должна признать радиоактивный распад случается именно тогда, когда сопротивляешься всему остальному: слепо следуя гравитации. И это тоже согласно космическим законам.

-- В чем же тогда свобода вашей воли? Не уж то в выборе и его доступности? – Процедил мужчина тоном, в котором вежливость из последних сил тщилась удержаться от пренебрежения.

-- Воля начинается там, где осознанно сопротивляешься закону эффективности.

-- Никогда не думал, что она столь глупа. – Буркнул мужчина.

-- Глупа, – улыбнулся голос, – согласно законам интеллекта, потому что у нее свои законы. И независимость от инструментов манипулирующего интеллекта один из них. Однако в конечном счете свобода воли – в умении оставлять гравитацию, хватаясь за вектор судьбы. Ибо второй закон воли изрекает, что сопротивляясь важно не объявлять войну, а именно идти своей дорогой. И всегда до конца. Потому как Вы сами наверняка знаете, какой иногда до неприличия тонкой ощущается грань разделяющая свободу воли от тугодумного, слепого игнорирования здравого смысла. И кстати обозначает эту грань единственное осознанная ответственность.

– Так или иначе, за отсутствие свободной воли красноречиво говорит тот факт, что все мы являемся продуктами общества и наши цели как минимум определены этим фактором. – заметил мужчина не то что в свое оправдание, а именно весомо и со всем знанием дела.

-- Именно поэтому нужно только выйти из тени общества за пределы действия его пояса безопасности, чтобы закинуть во Вселенную свою веревочную лестницу свитую из воли и веры. Поскольку дальше уже придется идти одному и только на свой страх и риск. Потому что гравитация это не то чтобы коллективный риск, или коллективная ответственность, а скорее риск и ответственность исключительно перед коллективом.

-- Всего и делов-то? – воскликнул мужчина не скрывая иронии. – И на что же, скажите на милость, человеку плод – даже будь он стократ доступен! – с которым и боги порой не знали, что делать?

-- Затем, что он перерос общество с его гравитацией и ремнями безопасности. – ответила незнакомка, тихо и просто.

-- Так уж и перерос!? – голос его теперь казалось был озадачен неожиданностью сделанного вывода. – Думаю Вы льстите человеку. – Заключил он наконец, не менее лаконично.

-- Возможно это Вы его недооцениваете? – Спросил тогда голос с улыбкой.

-- Допустим. И что?

-- Свобода воли – это когда жизненный путь превращается в судьбу и диктуется не обстоятельствами материального плана, а собственной Звездой. – Повторил давешнюю свою мысль голос.

-- Не вижу в этом ни свободы, ни воли. – процедил сквозь зубы мужчина.

-- Немудрено. – не теряя легкости отозвался голос.

-- Это отчего же, позвольте спросить?

-- Оттого, что с наблюдательной башни индивидуализации и пост-индивидуализации, освещение совершенно другое, и соответственно пейзаж иной.

-- Какое же там освещение, позвольте узнать?

-- Неспособное увидеть очевидных фактов. – Если искренность улыбающегося голоса рассчитывала растопить лед, теперь было самое время признать, что расчет этот как минимум ничем не оправдан: ибо улыбка ее каждый раз вызывала в нем в первую очередь волну раздражения и решительной готовности к противостоянию.

-- Вот только не надо мне говорить о коллективном счастье и о коллективной судьбе. – бросил мужчина раздраженно. – С меня знаете и двух браков за плечами хватает, чтобы не верить в “звезду” совместного счастья. Двум людям, знаете ли, не удается найти общий путь в одной лодке под ярким дневным солнцем. Куда уж там под неясным мерцанием звезд?

-- И все же если найдется человек способный превратить жизненный путь в судьбу, – спросил голос осторожно, – что Вы на это скажете? Что почувствуете? Настороженность? Посчитаете его монстром каким-то или, даже чудаком? Потому как увидите в этом в первую очередь угрозу господству закона гравитации?

-- Ну-у...– помялся мужчина – Это видите ли зависит от многих факторов. А-а кажется я понял. Речь идет о возможности реконструировать общество? Хотите сказать: чем больше его представителей будет выбиваться из общей массы, тем с меньшими издержками и большей вероятностью сумеют они динамично трансформировать и повести за собой остальное общество, оттого что их цели не уйдут слишком далеко от существующих норм?

-- Тогда согласно тем же законам статистики, – спокойно возразил голос, – чем меньшее число будет выбиваться из общей массы, тем основательнее оно выбьется: с большим потенциалом добраться до отдаленной цели.

-- Вот тогда во истину бойтесь, что родятся монстры и чудаки! – предупредил мужчина со всей серьезностью в голосе.

-- Вот он, – ответил ему на это голос так же неожиданно в неподдельной своей серьезности, – корень моего беспокойства.

-- В чем именно? – Раздраженно поинтересовался мужчина, не скрывая того факта, что не в состоянии уследить за теми виражами, что чертит мысль его собеседницы беспорядочно передвигаясь во времени и пространстве.

-- Когда Сократ направил внимание человека внутрь себя самого, тогда еще стоики способны были доверять целям Вселенной. – Начал голос так, будто подводил итог событиям недельной давности. – Именно поэтому им с их волей и верой хватило бы сил дойти куда угодно. Ибо их общественно-политические воззрения полагались на космополитизм, исключительно в буквальном смысле этого слова. Однако дальше появились экзистенциалисты: с присущей им верой в человека и чувством покинутости, с привычкой прикрывать иронией всю глубину недоверия к себе и ко Вселенной.

-- О-о как Вы все повернули, с ног на голову. Ну тогда нужно признать, что экзистенциалисты со всеми их вечными страхами, склонностью к рефлексии, недоверием – это же так человечно. Это, можно сказать, и есть само определение человечности. – Бросил мужчина не без вызова.

– А то что человечно должно непременно вызывать у Вас симпатию. Ведь это так? Потому что опыт долгого общения с людьми редко позволяет мне ошибаться в том к какому именно типу людей собеседник относится: во что он верит и, соответственно, чего ищет.

-- Они и вызывают. – Коротко согласился голос. – Но только на одном бунте, иронии и чувстве покинутости вряд ли дойдешь до цели. Вот возможно именно поэтому, дальше, агностики и подхватили известную фразу Канта о “звездном небе и нравственном законе внутри человека”.

-- И? – Поинтересовался мужчина теперь уже вполне искренне в своем недоумении. – Что же плохого в вере в нравственность?

-- Дело не в нравственности, а в одиночестве. – Отрезал голос, просто.

-- В смысле? – Переспросил мужчина недоумевая еще сильнее.

-- Бог не есть нравственность, на то у человека есть уголовный кодекс, Бог это избавление от чувства одиночества. – Отозвался голос так же просто.

-- Ах вот Вы о чем. – Проговорил мужчина так, точно делал собеседнице одолжение. – Возможно. Возможно так оно и есть. Мне как Западному человеку об этом трудно судить.

-- А жаль. – Сказал голос искренне. – Потому что именно на Западе сегодня многие близки к тому, чтобы дотянуться до точки, когда смогли бы уйти из-под тени общества и закинуть свои веревочные мосты во вселенную. Однако вместо этого прозябают в беспрецедентном чувстве одиночества. Жаль, – добавила она сделав небольшую паузу, – ибо всего одно поколение разделяло Аристотеля от Платона, и только два от Сократа.

-- Ну да конечно же, Сократа и Платона. – Подхватил мужчина не оставляя прежней иронии. – Как же не мог я додуматься раньше, что одиночество от которого человек задыхается сегодня, подстроено именно выбором Аристотеля, сделанным двадцать пять веков тому назад. Но Вы не волнуйтесь, человечество не так безнадежно, как кажется на первый взгляд. – Бросился он успокаивать собеседницу, небрежно. – Поскольку в эти двадцать с чем-то веков всякого рода мистиков и идеалистов, с их поисками истины хватало и на Западе. Если только Вы об этом. Если только Вас это успокоит.

-- Может они и встречались, только этого все равно мало.

-- Конечно мало. Нужно было чтоб они спалили Землю?

-- Последствия деятельности “выдающихся материалистов” растягиваются во времени только оттого, что как Вы остроумно заметили, для того чтобы выдвинуться им нужен потенциал не так сильно выдающийся из средней статистики. Но это только вопрос времени. Так ведь? Вы это видите, и все же не сомневаетесь в материи как в главном факторе определяющем траекторию эволюции человека и его истории, не так ли? – Проговорил голос все так же спокойно, если не сказать отрешенно.

-- И где-же это превзошли материю? На Востоке что ли? Не верьте им, потому что они только притворяются когда отрицают ее значимость. – Воскликнул мужчина с иронией искрящейся всеми оттенками пристрастности.

-- Это максимализм ума. – Отозвался голос все так же отрешенно. – Ведь никто не говорит об отказе от материи, или о том чтобы ее превозмочь.

-- Максимализм ума? – Переспросил мужчина. – Тогда Вы, должно быть, полагаете, что максимализмом эмоций на Западе уже не страдают? – Произнес он все так же любуясь искрами своей собственной ироничности.

-- Я полагаю эта болезнь в основной массе своей испарилась в огнях гражданской войны Испании и Второй мировой, а так же в методе многоуважаемого Фрейда. – Улыбнулся голос тихо, но твердо. – Правда страхи и наваждения эмоций вернутся на Запад, когда он приблизится к тому чтобы преодолеть иллюзии ума. Тогда ему предстоит бой с объединенными легионами затемняющих эмоций и дурманящих воображение возможностей ума. Но ведь и опыт тогда будет нешуточный, согласитесь.

-- Так что там насчет Востока? – Не оставлял своих настойчиво любопытствующих расспросов мужчина.

-- Там действуют другие архетипы. – Ответила женщина спокойно.

-- И какие же?

-- Те, которые они унаследовали у Древнего Египта.

-- И что же эти архетипы? Не производят одиночества? Или же не дают закинуть свой мост во Вселенную?

-- А Вам зачем это знать? Вам, Западному человеку. – Произнес голос неожиданно строго, почти сурово. – У вас и своих проблем хватает.

-- Так ведь у нас одна только проблема – одиночество. И с нею мы легко справимся апеллируя к многоуважаемому методу доктора Фрейда. – Сострил было мужчина, возможно оттого что неожиданные ноты в тоне женщины на какое-то мгновение выбили его из колеи.

-- Не справитесь. – Отрезал голос все так же строго. – По крайней мере метод Фрейда в этом не поможет. И проблема не в чувстве одиночества, хотя нужно признать оно сегодня беспрецедентное.

-- И в чем же тогда проблема?

-- В страхе перед смертью. – Отозвался голос.

-- Причем здесь смерть? – Спросил мужчина со смутным чувством, что уходит все глубже в лесную гущу и что обратную тропу может не так легко будет отыскать. Тем не менее от дальнейших мыслей он благоразумно воздержался. – А-нет. Погодите. Дайте угадать. Потому что мне кажется я знаю: все “сверхзнания” и нематериалистические учения, во все времена продавались перед лицом страха и неопределенности связанных со смертью.

-- А материалистические? – Только и спросил улыбнувшийся голос.

-- Неужели и материалистические тоже? – Улыбнулся и мужчина в ответ. – Тогда смерть, нужно признать, лучший рекламный агент из всех ранее известных и неизвестных. Согласитесь, она и правда творит чудеса мерчандайзинга.

-- Тогда и Вы согласитесь, что страх перед смертью сегодня тоже беспрецедентный. – Произнес голос крайне серьезно. – Парадоксально ведь, что никогда раньше человек не тратил столько усилий на то, чтобы изучать мир объективно, и никогда раньше так не боялся, что мир будет объективно существовать после его физической кончины.

-- Если уж на то пошло, можно выделить факты и намного парадоксальнее. – Отозвался мужчина. – Например, никогда раньше человек от страха перед смертью так безнадежно не запирался в одиночестве в стенах общества, и так часто не стрелялся от безысходности одиночества.

-- А Вы ближе к истине, чем полагаете. – Ответила женщина, пропуская мимо ушей явную иронию в его голосе. – Потому что те, кто блуждают в густых туманах эмоциональных наваждений, зачастую приписывают себе право убивать “других”, в то время как те, кто попадаются в капкан ментальных иллюзий, нередко считают, что вправе убить себя.

-- И в чем же она, эта ваша истина?

-- В том что страх перед смертью заставляет человека уходить все дальше в ненужную институционализацию (о ненужном потреблении умалчиваю поскольку и так все очевидно). Возможно ничто так не преумножает ощущение одиночества, как институционализация, затеянная без необходимости.

-- Вы правда так полагаете? – Спросил мужчина голосом чуть пониже, который теперь звучал не только серьезно но и заинтересовано. – Что институты преумножают чувство одиночества?

-- Не всегда, только когда человек перерос необходимость в их поддержке.

-- И Вы действительно полагаете, что человек может перерасти институционализацию? – Поинтересовался мужчина все с той же неподдельной серьезностью интонаций. – Или подобно романтикам- утопистам в стиле тех, что бились в гражданской войне в Испании, начитались Бакунина или кого-то в том же духе. Если так, то помните, что участие Оруэлла в той войне привело к появлению повести “1984”. – Предупредил он.

--Бакунина не читала. – Отозвался женский голос так же бесстрастно. – Что касается институционализации, полагаю, что отдельные люди его перерастают, ну а общества пока еще нет. Ибо институционализация важна, там, где обществом правит индивидуализация.

-- Даже если и так, какова история между смертью и институтами? – Вопрос небрежно оброненный мужчиной более походил на вызов, чем на интерес.

-- Достаточно простая. – Ответил голос точно не слыша вызова. – Тому, кто перерос институты, страховка нужна перед лицом смерти, да и только. Но вовлечься в процесс только перед лицом смерти означает признать свой страх перед смертью, так что приходится впутываться во весь процесс по всем фронтам. И впутываться с закрытыми глазами. Так что никакая тяжесть институтов не утоляет ни жажды, ни нужды. И кстати, – добавила она все также отрешенно, – точно те же аргументы работают в случае с сверхпотреблением. Однако тут все настолько очевиднее, насколько подмена грубее.

-- А чем помогают институты перед лицом смерти?

-- Так ведь чтобы умереть, человеку нужно столкнуться со Вселенной tête à tête, а с институтами за спиной считайте этого никогда не случится.

-- И что? Может удивите и скажете, что помогает. – Поинтересовался мужчина.

-- Только на половину.

-- На какую же?

-- Перед лицом такой тяжелой институционализации уходит жизнь. – Пояснил голос. – Остается, даже не структура, а одна только ее видимость. Не знаю уж отчего, но вид такой конструкции человека по-видимому успокаивает. А возможно где-то на глубоком уровне подсознания работает здравый смысл, утверждающий: раз уж жизни нет, тогда и смерть не грозит, ибо то что не живет и не умирает? Это как если больше не беспокоиться за жизнь находящегося в безнадежной коме больного. А впрочем, одно лишь можно сказать наверняка, – добавила она прерывая свои же рассуждения: – никогда прежде человек не был так близок к тому, чтобы сознательно отрицать понятие смерти, и свобода воли это та цена, которую он по-видимому готов заплатить за такой самообман.

Голос умолк. Тут же над мужчиной сомкнулись сумерки и, доведенное теперь до абсурда, ощущение одиночества. Был ли опять-таки виновен во всем этом вездесущей закон абсурда: наводнивший собой и растворивший все видимые и не видимые нити причинно-следственной связи? Так или иначе, теперь казалось будто звучавший до сих пор голос женщины, был единственной нитью, что связывала его с окружающей реальностью. Повисшее же в вечернем воздухе молчание окутывала мысли и плечи, точно первый снег: выпавший в начале октября. Ибо с одной стороны безусловно веяло неожиданностью и новизной подзабытых ощущений. Зато с другой – однозначным холодом, готовым в любую минуту превратить новизну слабо подконтрольных ощущений в откровенный озноб.

-- Вы, я думаю, переоцениваете роль смерти. – Произнес наконец мужчина. – Говорят, уже сегодня есть места, где люди преодолели смерть.

-- Ерунда. – Ответил голос не задумываясь. – Я знаю, как они это делают. Попросту избавляются от трупов с толстыми повязками на глазах и блокируют все воспоминания.

-- Вы, очевидно, недооцениваете возможности науки. – Бросил мужчина, с чуть заметной страстью.

-- Нет. – Ответил голос мягко. – Это вы, неверно истолковываете суть природы Вселенной. Наука ею приветствуется постольку, поскольку она помогает человеку выдержать tête à tête встречу с Вселенной. Наука не может лишить Вселенную Ее тайн. Она может имитировать, но не создавать. И имитация эта будет приветствоваться до тех пор пока помогает человеку встретиться лицом к лицу с самой Вселенной. Более того, Вы возможно удивитесь, но только, предельную стену возможностям науки чертит в первую очередь страх человека перед смертью. Потому что прими он с легкостью факт смертности своего физического тела, у науки сразу же откроется второе дыхание и она перегруппирует свои силы и возможности.

-- Это без зазрений совести экспериментируя над живым человеком, что ли? – Спросил мужчина: то ли тихо недопонимая, то ли открыто недоумевая.

-- Это без лишних сожалений отказываясь от своих иллюзий, с легкостью расставаясь с нажитой и прирученной материей, как и с получившими определенную структуру накопленными знаниями. – Все так же спокойно проговорил женский голос. – Потому что во Вселенной существует только один закон динамики роста. Согласно ему при движении вперед, когда ориентируешься на то, что находится впереди, ускоряешь и движение и рост, однако когда это нечто уже оказывается сзади оно безусловно тормозит не только рост, но и всякое продвижение. Это – основное правило согласно которому любая правда, загнанная в структуру, со временем неизбежно превращается в иллюзию. – Добавила она, специально выделяя слова любая инеизбежно.

-- Хорошо. И чем же она поможет при встрече со Вселенной? Эта средняя готовность человека продвигать науку. – Спросил мужчина нетвердым голосом, поскольку возможно ему требовалось больше времени на то, чтобы переварить заключительную часть речи собеседницы, и понять свое истинное отношение к ней.

-- Сделает человека сильнее перед лицом неопределенности. – Ответила она коротко. Но так как слова ее повисли в ночной тишине, она чуть подумала и добавила. – Страх перед смертью это страх потери структуры, компенсируется он излишней гравитацией. Хотя то, как все это работает сейчас выглядит определенно иначе: необходимость отказа от части ненужной структуры вызывает у человека иллюзию потери равновесия, ибо кажется, что теряется гравитация. В итоге рождается бесконтрольный страх перед смертью. Требующий компенсации структуры и гравитации.

-- А что религия? Уже не справляется с неопределенностью? – Произнес мужчина возможно сам до конца не осознавая истинного смысла этой своей реплики. Означала ли она, что по его мнению именно религия брала на себя эту исключительную роль: подготовить человека ко встрече со Вселенной. Или же это была чистой воды ирония. Ирония мимолетом намекающая на то, что если все же существует Вселенная, с которой человеку необходимо встретиться, встреча эта неизбежно будет столь волнительна, что без щепотки опиума религии, принятой прямо во вскрытые вены, никак не обойтись. Потому как на трезвую грудь, в твердом уме и здравой памяти такие встречи никак не проводятся. Одно можно было сказать точно: первая часть речи собеседницы ему очевидно показалась понятнее второй, так что он вернул разговор именно к этой части. Потому как в течение всего диалога он выказывал устойчивую привычку: не комментировать ту часть речи собеседницы, которою еще нужно будет обдумать в одиночестве.

-- Религия работает главным образом с символами, в то время как наука действует через формулы. – Ответил голос женщины столь же невозмутимо, сколь неожиданно.

-- Прошу прощения!? – Только и спросил мужчина. И фраза эта позвучала как если бы он в открытую бросил ей в лицо пренебрежительное: “Чего-чего??”. Но потом вежливость, мирно сочетающаяся с нежеланием портить этот особенный вечер, победила, и он так же миролюбиво добавил. – А в чем собственно разница? Ведь в формулах те же символы.

-- Знаки. – Поправил голос, как бы невзначай. – Если значительно упростить и выразиться метафорически, то из пары энергия-информация символы сильнее апеллируют к энергии, а формулы к информации. В результате то что получается при использовании символов зачастую определяется силой и качествами апеллирующего, в то время как формулы дают одинаково предсказуемые результаты в независимости от того, кто их использует. Как-то так. – Улыбнулся голос, видимо собственным словам. – Именно поэтому формулы могут широко использоваться в качестве более или менее нейтральных инструментов, а символы, пока что, нет.

-- Для меня все это звучит как бессмысленная абра-катабра. – Сказал мужчина то ли отмахиваясь от не совсем понятного диалога, то ли извиняясь за свое невежество.

-- Я знаю. – Произнес голос с той невозмутимостью, которая сейчас ему показалась, глубокой и усыпляющей, в своем непоколебимом спокойствии. – Это оттого что Вы человек науки. – Добавила женщина так же просто.

-- А что не так с наукой? – Теперь в его голосе прозвучали ноты нетерпения и неприкрытой страсти. – Она действительно в состоянии изменить окружающую среду без какой-либо абра-катабры и наиболее предсказуемым образом.

-- Мне особо нравится фраза “наиболее предсказуемым образом”. – Улыбнулся голос.

-- Хорошо, думаю я понимаю, что Вы имеете в виду. – Сказал мужчина все с большим нетерпением и страстью. – Но я также уверен, что и Вы знаете что хотел сказать я.

-- Знаю. – Согласился голос без излишнего кокетства. – Однако то как Вы выразились прозвучало курьезно, потому что на миг показалось, будто Вы скептично настроены насчет возможности человека трансформировать общество, однако верите, что он может трансформировать Вселенную.

-- Кто знает, может так и верю. – Ответил мужчина не скрывая задумчивость сочетающуюся с открытым вызовом в голосе. – Никогда над этим не задумывался. Может оттого и отдает себя человек на произвол общества, что общество помогает ему справиться с произволом Вселенной. Из двух зол наименьшее так сказать. Ну а будь человек способен трансформировать единолично и общество и Вселенную он бы превратился в маленького бога, а этого полагаю и Вы согласитесь, что Вселенной нужно менее всего. – Закончил он свою мысль тихой улыбкой никак не скрывающей все тот же вызов.

-- Человеку, чтобы стать как Вы выразились маленьким богом нужно во первых добровольно принять всю ответственность, во вторых взглянуть смерти в глаза; ну а у общества проблемы и с тем и с другим. Вы ведь сами сказали, что нет такого понятия как коллективное чувство ответственности.

-- Я так же сказал, что не верю в индивидуальное чувство ответственности, добровольное и непринудительное то есть.

-- Тогда не быть человеку маленьким богом. – Проговорил голос не то весело не то разочаровано, а может быть и весело и разочаровано одновременно.

-- Ну и слава Богу. – Ухватился мужчина за брошенную фразу нарочито облегченно. – А что касается общества я полагаю, что с развитием науки человеку не будет необходимости противостоять обществу, поскольку общество трансформирует себя само.

-- Я не возражаю против науки, даже если необъятно широкие стены, которыми она пытается отгородиться от Вселенной, имеют немалую лепту в том, что человек чувствует себя также необъятно покинутым и отвергнутым: отвергая в ответ Вселенную. – Заметил голос так, будто это и вправду было в его компетенции принимать привычки человека, или же возражать против них. – Потому что стены эти призваны защищать иллюзии ума. А значит они падут, чтобы науке было куда развиваться дальше.

-- Однако? По закону жанра, тут должно последовать “однако”, или мне показалось?

-- Однако. – Подхватил голос. – Формулы, в отличие от символов, предназначены для массового пользования и должны оставаться таковыми. Наука призвана поднять мощь человека повсеместно и равномерно. И поверьте Вселенная об этом позаботится.

-- Могу я предположить из сказанного, что символы предполагают иерархию? – Спросил мужчина едва ли не осторожно.

-- Символы не предназначены становиться массовым инструментом, оттого они умерли, когда их пустили в массовый оборот. И оттого так широко иронизируются. Ибо знаете ли, народ взял себе за правило иронизировать то, о чем не имеет ни малейшего представления. Будь то здравый смысл, образование или символы. – Проговорила женщина тихо и отстраненно. – Однако есть объективные проблемы при работе с энергиями. Ибо чем сильнее энергии привлекаются, тем сильнее требуют они личной дисциплины, поскольку в обратном случае, все эти энергии, в итоге, вместе с самой волей привлекающей их стороны падут в рабство к материи и форме, потому как энергии не терпят отсутствия власти. А материя – это уже навсегда застывшая структура.

-- Не хотите ли Вы сказать, что наука требует демократического общества, в то время как религия ведет к иерархии? – Поинтересовался мужчина, по-видимому резюмируя то, что он понял из всего того, о чем говорила его собеседница.

-- Хочу. – Ответил голос так же твердо. – С той значимой поправкой, что под иерархией тут полагается иерархия знания и воли.

-- Отчего же тогда религия была во все времена популярна среди отвергнутых и нищих? – Возразил он.

--Неужели так оно и было? – Спросил в ответ голос, и собеседнику его еще раз подумалось не иронизирует ли говорившая. – Вы имеете ввиду браваду Ницше? Да бросьте, не воспринимайте ее всерьез, ибо то был эпатаж, да и только. – Проговорила она весело. – Объективности ради вспомните, что мы находимся в еще советской Москве. К тому же, не вижу, что Вы находите алогичного в аргументе, утверждающем, что закон правления большинства должен идти рука об руку с эмпирической наукой, выведенной из усредненных значений?

-- Не предпочитаете ли Вы, часом, закон крайностей? – Бросил в ответ мужчина почти провокационно.

-- Он имеет свои преимущества. – Медленно улыбнулся голос.

-- Какие же? – Поинтересовался мужчина не веря собственному вопросу.

--Например, высокие стеклянные потолки, что несомненно облегчает существование тех кто выше среднего роста.

-- И Вам ничуть не жаль то большое количество несчастных, которые будут мучиться в своих бесплодных попытках дотянуться до потолка? – Верил ли мужчина в иронию собственного голоса или имел ввиду аргумент свой совершенно серьезно?

-- Нет. – Ответил голос твердо. – Не жаль, ибо они получат преимущество дышать более чистым воздухом.

-- Вы же знаете, что это не так, потому что те, кто претендует на более высокий рост, рано или поздно загрязняют воздух, стоит им урегулировать потолки согласно своему росту. – Возразил мужчина, не скрывая недоверия к словам только что произнесенным. – А если и не они, то злобное дыхание разочарования и зависти. Вы же знаете, ничто так не отравляет воздух как ядовитое дыхание зависти.

-- Загрязняют. – Согласился голос, без особой видимой радости. – Но только не они, а те кому не дотянуться, те у кого рост ниже среднего, те кто застрял в стадном инстинкте: раз за разом проваливая экзамен на индивидуализацию. Они ловко карабкаются друг другу на плечи, в чистом ритме стадного инстинкта, до тех пор пока тот, кому жребий выпал встать последним, дотягивает до потолка и рушит все. Тогда ставят новые потолки ниже среднего роста. Только потолки эти вряд ли можно считать гуманными по отношению к большинству.

--Тогда ваша структура высоких потолков не является ни гуманной ни жизнеспособной. – Заключил мужчина не скрывая некоторого презрения.

-- Это ближе к истине. – Еще раз согласилась женщина. С еще меньшей радостью. – Низкие же потолки, с другой стороны, к сожалению демонстрируют высшую тенденцию к стабильности. Поразительно, но иной раз и правда думается: чем ниже, тем стабильнее. А впрочем, может Вы и правы в своем недоверии к человеку? Может чистый воздух ему и нужен только как очередная мишень для ироний.И прокрустово ложе служит лучшим средством от зависти.

-- Да уж, оно однозначно звучит более обнадеживающе, чем гильотина, которая порой является чуть ли не единственной альтернативой. – Пошутил мужчина.

-- Вы серьезно? – Улыбнулся голос теперь уже с открытой грустью.

-- Вполне. – Бросил он, то ли уже серьезно, то ли все еще стараясь вывести из себя собеседницу.

-- Как может выглядеть оптимистичным общество без ног? Если единственной целью является движение вперед? А разница в росте дается единственное для того, чтобы те, кто ниже ростом, набрались опыта и знаний у тех, кто ими обладает.

-- Да-а. – Протянул мужчина, теперь уже откровенно весело. – Слышал, что в стране этой своеобразно развита космическая программа, но не думал, что до такой степени. Я уже второй час периодически задаюсь вопросом: с какой это планеты Вы к нам прибыли? Вы правда не представляете, что человек безного квакая в болоте может почувствовать себя счастливым от одной только мысли, что и другие так же безного квакают в том же болоте? И сколь глубоко оскорбленным, а значит несчастным, он почувствует себя, если вынужденно будет двигаться за кем-то, видя перед глазами один только затылок, который мелькает все дальше и дальше? ...

-- Не важно с какой именно звезды я пришла. – Прервал его красноречивые размышления голос. – Ибо моя история не так сильно отличается от многих здесь присутствующих. Что же касается человека я вижу в нем принципиально другую тенденцию: ничто так сильно не угнетает его, как отсутствие возможности двигаться вперед. И при этом даже не важно где именно сидит он: в болте или в материальном раю.

-- Снимаю шляпу перед вашим оптимизмом, поскольку мне буквально нечего к нему добавить. – Только и бросил мужчина в ответ.

-- А знаете, чем именно Вас диктатура так отталкивает? – Неожиданно спросил его голос.

-- Чем же? – Поинтересовался мужчина, возвращая себе интонации полные иронии. Ибо вопрос его прозвучал с не меньшим сарказмом, чем если бы он в открытую бросил: “ну давайте, просветите меня в том, что и так очевидно”.

-- Тем что подчиняет Волю Интеллекту. – Пояснил голос, как и прежде оставаясь невозмутимым.

В ответ мужчина сделал неопределенное движение, он открыл было рот, чтобы возразить или хотя бы удивиться, но потом передумал и громко рассмеялся.

-- Интеллекту??? А впрочем Вам виднее. – Бросил он так же иронично, не скрывая улыбки. Но потом не выдержал и все же добавил: – Интеллекту??Ради всего здравого смысла на Земле, вспомните, что Вы все еще в советской России.

-- И что? – Вопросила женщина так же невозмутимо. – А что есть советская Россия если не подчинение воли интеллекту? Не спешите возражать. – Проговорила она заметив нетерпеливое движение собеседника. – Ибо вначале был материалистический реализм, отрицающий не только религию, гендерные различия и психологию, но чуть ли и не генетику. В конце же пошло открытое зарабатывание на хлеб насущный, едва ли не в поте лица. А ведь материя эзотерически и есть интеллект, поскольку вибрирует с ним на одной волне. И только посредине был прорыв “спутника”, – добавила она небрежно, – что в принципе являлось побочным эффектом внешне сложившихся обстоятельств.

-- Вам виднее. – Пробормотал мужчина еще раз. Еще раз стараясь не оставлять открыто ироничного тона. Но потом еще раз не выдержал и добавил: – Вы тут можете утверждать все что хотите, однако диктатура и здравый смысл редко когда совместимы. И это общепринятая истина. Если даже Вам она не известна. – Добавил он ясно подчеркивая слово общепринятая.

-- С этим трудно спорить. – Согласилась женщина. – Ибо подавляющее большинство диктатур строится на терроре и страхе с одной стороны, и ежесекундно жестко просчитываемых интересах малой группы лиц, с другой. И опять-таки не удивительно, что в результате все скатывается в систему, которая вынуждена в поте лица зарабатывать на хлеб насущный. Поскольку и страх и террор и просчитывание материальных интересов работают исключительно на Энергии Интеллекта, конечной остановкой которому – опять-таки эзотерически – есть подчинение все и вся зарабатыванию насущного хлеба в поте лица.

-- Так или иначе, если даже вдруг и удастся вспомнить диктатуру, где во главе угла поставлена воля, мне определенно хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить их все. За всю известную историю человечества. Даже если и включить в этот список Древнюю Спарту. – Заметил мужчина с энтузиазмом. – Потому как чем и славится подобный режим -- это как правило навязыванием воли – и, возможно Вы правы: своего страха – одного придурка, подобно Нейрону, – или группы придурков, подобно другим не менее хорошо известным странам, – всем остальным.

-- Вот именно это и непонятно, – возразил голос, – поскольку иерархическое общество предлагалось Вселенной исключительно как общество в котором, те у которых сильнее проработана воля, помогут тем, у которых она проработана слабее. И уж никак не могло оно предлагаться как средство подавления чужой воли, и подчинения всех и вся своим страхам и прихотям.

-- Вам виднее. – Сухо проговорил мужчина, фразой этой на этот раз уже открыто обозначая некоторое отстранение.

-- Возможно и виднее. – Согласился голос. – Никогда не замечали, как диктатуры плавно отодвигают в сторону принцип справедливости, задвигая его принципом эффективности?

-- Разумеется, замечал. – Вырвалось из уст собеседника фраза, более похожая на невольное признание, нежели на откровенное согласие.

-- А ведь происходит это именно тогда, когда Воля заменяется Интеллектом. Ибо справедливость эзотерически является основополагающим принципом Воли, а эффективность – Интеллекта. Так что может мне и виднее, однако, что касается вас: стоит сейчас поставить интеллект во главу угла общества, и сразу же можете начинать отсчитывать время, ведущее к моменту когда все скатится к открытой диктатуре и простому зарабатыванию насущного хлеба. – Не менее открыто предупредил его голос.

-- Думаю излишне спрашивать с чего это Вы сделали такой “неординарный” вывод, – поинтересовался мужчина открыто раздражаясь, – поскольку ответ и так ясен, скажете: э-з-о-т-е-р-и-ч-е-с-к-и. – Он выделил последнее слово не скрывая своего отношения. – Поэтому еще раз повторюсь: Вам виднее.

На этот раз голос промолчал: возможно единственное желая подчеркнуть – он на риторические реплики не откликается. Так или иначе, в беседе последовала затяжная пауза, длинная настолько, что мужчина вполне мог не только спокойно обдумать, что же ему делать дальше, но и просто взять и уйти.

Однако поступил он иначе.

[1] Она скорее всего имела ввиду известную книгу Б. Скиннера, психолога популяризовавшего бихевиоризм.

Часть I: Россия или Инициация Пути

“…Si yo pudiera, mocito, ese trato se cerraba. Pero yo ya no soy yo, ni mi casa es ya mi casa…”

F.Garcia Lorca “ Romance Somnambulo”

“…Будь то в моих силах, дружище, быть бы той сделке свершенной. Но я уже не я. И дом мой уже не дом мой…”

Ф. Гарсиа Лорка “Сомнамбулический Романс”

Глава 2

Андриана. Так звали девушку – ту самую, на которую в беседе указывала женщина. Студентка факультета психологии, в университете у себя на малой родине: на юге страны. Жаркие события августа того года застали ее с друзьями отдыхающими в Москве. Впрочем они в тот же вечер собирались обратно.

Сейчас же девушка, с присущим ее одной упорством, боролась с иррациональностью: которая казалось тоже была присуща только ей одной. По крайней мере так думала сама Андриана. Ибо наутро, после той знаменательной ночи, стоило ей узнать о гибели трех молодых людей, как земля тут же растворилась под ногами, и показалось все – в глобальных масштабах – потеряло смысл. Во рту появилось непонятное ощущение: будто оказалась она вдруг внутри какой-то игры, которая ночью к тому же закончилась. Однако ее об этом забыли предупредить.

Возможно благодаря именно такому восприятию, хрустальный шар летнего рассвета в считанные секунды рассыпался вдребезги, и осколки его расщепили реальность, изменив все вокруг. Андриана оглянулась, пытаясь понять в каком именно измерении находится. Ибо теперь казалось одежды поголовно скрывали вопросительный знак, запрятанный в пустоту – там, где вчера еще на всю площадь (в унисон) бились сердца.

Однако длинный список произошедших за ночь метаморфозов этим не исчерпывался. Ибо пространство теперь расходилось в разные стороны, тысячей тоннелей. Каждый из которых по отдельности кричал о неминуемом, грядущем одиночестве. К тому же кончались тоннели непременно обелиском. А там, где не наблюдалось обелисков, виднелись деревья: сплошь обвешанные платками.

Что же касалось обелисков: гордо подымающиеся ввысь монументы эти, не имели сейчас ничего общего с солнцем. Поскольку они больше не посвящались богу Ра, как в Древнем Египте. И даже не связывали солнце и ход времени, как на солнечных часах в Древнем Риме. А посвящались они теперь исключительно времени. И то – прошедшему. Потому как наконечниками им служил сейчас сплав не из золота и серебра – но из человеческих деяний, а кое-где: из надежд. И там, где воздвигались они во славу деяний, казалось напоминали – себе и вселенной – сколь далеко за пределы ожиданий могли простираться возможности человека, предоставленного себе самому. Ну а там, где воздвигались они надеждам, непременно – хоть и незаметно – превращались в дерево, со всех сторон облепленное платками.

Время покрылось крупными волдырями. Каждый из которых как будто бы являл собой отдельную, самодостаточную, гарантию того, что все случающиеся события будут циклично повторяться: исключительно по замкнутому кругу. И единственное, что оставалось в сухом остатке – это не ушедшие под тоннели улицы. Однако и тут не обошлось без юмора. Вернее – сатиры. Потому как на улицах этих дома научились, точно передразнивая друг друга, за какое-то мгновение ока превращаться в грибы или, того хуже – в пряники.

Обступившая Андриану новая действительность хоть и пестрила яркими цветами, все же выдавала свою несостоятельность: крошась облупившимися от летнего солнца красками и путаясь, точно линяя под проливным дождем. И если это была новая обступившая со всех сторон игра, Андриане она уже не нравилась. Не нравилась настолько что и правил узнавать не хотелось. Ибо уже сейчас, все выглядело достаточно очевидно – все вокруг казалось отрыто искало себя: неизбежно упираясь ногами в пустоту, и носами в пряники.

Однако, по крупному счету, дело было не в пустоте или пряниках, не в тоннелях или, даже в чувстве одиночества. Все упиралось в смерть. Сознавала она того, или – нет. Ни то чтобы раньше Андриана не знала о существовании смерти, или не пересекалась с ней… Но только раньше она принимала ее как абстрактную идею, и конкретную данность (при этом даже не задумываясь, как два этих восприятия противоречили друг другу). Как нечто с чем нужно смириться, а потом закрыть на нее глаза. Причем чем искреннее смиряешься, тем крепче можно закрывать глаза.

Теперь же все было иначе. Ибо на счету Андрианы это была первая смерть: такая молодая и так близко. И не то, чтобы она столкнулась с ней нос к носу… хотя должно быть та проходила совсем близко – прямо у нее за спиной? – когда приходила забирать свою добычу. Так или иначе, глаза закрывать ей больше не удастся. Ибо это уже не далекая идея… А вполне конкретный… зеркальный шар… крутящийся на потолке и способный изменить все декорации, точно на дискотеке. И если это новая реальность и новая игра, шар этот вполне мог выступать уже даже не общим фоном заднего плана, и даже не главным декоратором, а полноценным игроком. Игроком, способным повлиять не только на ход игры, но и на общую заинтересовать ею.

Только в данную минуту Андриана как ни старалась, как ни вытягивала шею – с неприкрытым любопытством узнать пристрастия вновь объявившегося игрока – все что ей удавалось увидеть, походило на ее собственное отражение. Походило, как в капле воды. Походило столь сильно, что можно сбыло задуматься: а не определяла ли она ее – Андрианы – внешность?

Вот, по какому критерию она выбирала? Нет, пожалуй этого лучше не знать. И думать об этом уж точно не стоит. Друзья, которые (все еще) заселяли ее малую вселенную, а иногда определяли и большую, находились рядом – рукой подать. “Вот если бы с кем-то из них…” – заставляла она себя думать одну и ту же фразу раз за разом: авось поможет! – “A так совершенно незнакомые люди. Надо же как глупо. С этим нужно что-то делать…”: И мысли эти в голове крутились с той усталостью, с которой можно было второй день подряд жевать одну и ту же назойливую жвачку.

Однако, чем больше приводилось доводов, тем меньше сердце их слушалось. Потому как сердце молча вело свою собственную игру: своевольно запустив автономную программу, в поисках причастности к чему-то истинному. К чему-то, что ни в коем случае не выказывало тенденции к тому, чтобы превращаться в грибы, или даже в пряники.

Так или иначе, вся эта вновь зарождающаяся картина, уже успела вывернуть наизнанку не только эмоционально мыслительный процесс но, казалось, и саму анатомию девушки. Ибо в горле у нее теперь звенела кровь, а мысли грохотали где-то в области желудка.

Андриана принялась быстро и бесцельно ходить. Однако заглядывать в тоннели сразу же отказалась. Потому как и без их участия поднимающая голову клаустрофобия вела в ней отчаянную борьбу с желанием укрыться от всех и всего. К тому же обелиски, воздвигаемые героям, как оказалось, не давали ей возможности ощущать себя саму: тем более во весь рост. Так что лучше уж грибы и пряники. “Пряники так пряники” тряхнула плечами девушка, подбирая себе маршрут на блажащий час... другой?… шестой? …

В каком именно направлении? Тоже не важно. Только боковым зрением видела, как пейзажи менялись один за другим, и изредка натыкалась на прохожих. Вот и все что замечала кроме мокрого серого асфальта под ногами. И это странно, поскольку пустилась она в бесцельную ходьбу лишь бы оказаться подальше от того места, лишь бы набраться новых впечатлений: подумать о чем-то новом. И вот теперь парадоксально боялась взглянуть по сторонам, боясь заполучить новые впечатления. Как будто сосуд впечатлений уже был переполнен и еще одно незначительное новое впечатление могло беспощадно взорвать все ее существо.

Ей казалось, она невероятно повзрослела за эти три дня и две ночи (хотя возможно точное слово, которое она бы сама к себе применила было: “постарела”, или по меньшей мере – “бесповоротно помудрела”). Как бы там ни было, один факт не мог остаться незаметным вне всяких сомнений – юность бесповоротно ушла, и колебания всякого рода тоже: потому как все тайны уже узнаны, все чувства пережиты, и впереди ничего не ожидало, кроме однообразия…взрослой жизни.

Дождя уже не было. Приятно светило солнце. В сплошном аромате грибов и пряников вдруг нечаянно послышался новый запах. Ей показалось: это благоухание ладана. Андриана подняла голову, медленно взглянула по сторонам. Перед глазами раскинулся треугольный перекресток, напоминающий маленькую треугольную площадку. Слева виднелся большой гастроном, с торговыми ларьками во дворе. С правой стороны пролегало широкое автомобильное шоссе. На противоположной стороне улицы виднелись вывески банка, парикмахерской, еще чего-то. По крайней мере чисто визуально, ладаном и отдаленно не пахло.

Тем не менее зазвонили колокола. Андриана еще раз оглянулась. Наконец-то, с левой стороны, прямо перед входом в гастроном, заметила маленькую деревянную церквушку.

Она стояла перед Образом Христа. Час, два, четыре… трудно казать. Ибо казалось ей: бесконечно долго теперь она могла смотреть только на пламя огня и на Образ Христа.

Последние два года она научилась молиться. Просто ей где-то на глаза попались слова молитвы, и она заучила их наизусть. Однако в религии, как и в других областях образования, ей явно не доставало системности и целостности. Потому как периодически в поле зрения попадали теории, мысли… люди… которые ее заинтересовывали… И она начинала копать глубже. Вбирала в себя мысли, теории, образы: все что ей было не чуждо. При этом беззастенчиво переделывая все под свою собственную философию, религию и веру. Вбирала только те идеи, которые переводились на язык ее ощущений и мыслей – те, которые будили в ней новые ощущения и новые мысли – все другое бесцеремонно сбрасывала со счетов, рубила не задумываясь, как бы и вовсе не замечая.

Сейчас же она стояла молча, не молясь и не разговаривая: ни с собой, ни с Образом. Потому как стояла, вслушиваясь в собственные ощущения и ждала. Ждала когда исчезнет ком перекрывающий ей дыхание и горло.

Ибо у нее было особое, ей одной присущее, отношение к человеку и к Христу. В человека она верила. Верила в его свободную волю. Верила в то, что всему есть цена, и что если принять цену, то можно бросить вызов и богам и судьбе. Христа она Любила. Любила как Учителя указывающего где ее слабость и где – сила. Учителя, перед Лицом Которого даже в минуты самой безнадежной слабости умела, превозмогая все, вставать и двигаться дальше, даже когда не знала куда идти. Учителя, Который одним только Своим Присутствием указывал в какую сторону двигаться, каждый раз, когда мир ее рушился под натиском новой информации в ее хаотичном образовательном процессе. Каждый раз, когда казалось, что во Вселенной все перевернулось: слева на право, или повисло вниз головой.

Во всем остальном она сама считала себя более язычницей нежели христианкой. И скорее всего не ошибалась, поскольку вера ее откровенно попахивала язычеством. Чего стоила одна только ее уверенность в том, что со Вселенной можно обо всем договориться, нужно только назначить свою цену. Возможно еще более языческим можно было назвать ее отношение к Образу Богородицы. Ибо однажды песня “Ave Maria” затронула ее до слез – “точно на миг перенесла ее во времени и пространстве”. Так после этого случая она часто утверждала, будто Образ Богородицы связывал ее с человечеством: человечеством живущим вне времени и пространства.

Наконец-то ком в горле начал отходить и девушка зашевелилась. Посмотрела по сторонам, заметила стоящего неподалеку священника.

-- Благословите меня Святой Отец. – Подойдя к нему произнесла Андриана.

-- Господь тебя благословит! – Проговорил в ответ священник.

-- Батюшка, поговорите со мной пожалуйста. – Попросила она негромко. Ибо терзавшие вовсю сомнения, видимо все еще не позволяли ей не расстраиваясь слушать собственный голос.

-- Говори, я слушаю. – Ответил ей священник.

-- Я спросить хотела. Как человеку науки вернуться в лоно Святой Церкви? – Начала было Андриана издалека и нетвердо.

-- Никак. – Ответил святой батюшка решительно. – Ибо не бывает человека веры или человека науки, любому ребенку как бы он не любил и уважал родителей нужно уходить в большой мир, набраться своего опыта прежде чем вернуться к родителям.

-- А как тогда человеку веры научиться не страшиться научных открытий в этом сошедшем с ума мире? – Продолжила она тем же нетвердым тоном, невольно давая понять, что большую часть ответа не расслышала.

-- Человеку веры, не пристало чего-либо страшиться в принципе. – Ответил священник словно приспосабливаясь к ее словам.

-- Кроме собственной воли. – Бросила Андриана в раздумье.

-- Это не так. – Все так же терпеливо возразил священник.

-- Я ведь не о том спросить хотела… – Как бы перебила ход собственных мыслей Андриана.

--Я вижу. – Сказал священник спокойно. – Спрашивай о чем хотела.

-- Если я скажу, что не могу принять жертву другого человека принесенную ради меня, даже если косвенно. – Начала было она мешаясь в мыслях и сбиваясь. – Вы ведь скажете, что это гордыня?

-- Верно. Так и скажу. Это гордыня и есть. Ты же не станешь отвергать жертву Господа нашего?

-- О да, батюшка у меня и с этим большие проблемы. Но как принять жертву у тех которым самому хочется отдавать, и отдавать тем, кому давать ничуть не хочется?

-- Так ведь тебя не спрашивают хочется или нет, тебе дается с тем чтобы и ты отдала другим. Кому именно это не тебе решать в большинстве случаев. – Начал было священник строго, а потом добавил уже помягче. – Возможно это одно из самых трудных испытаний для чувствующего и мыслящего человека, потому что мы очень часто берем у одних людей, а возвращаем совершенно другим. И такой обмен нам думается в основе своей несправедливым, однако с этим ничего не поделаешь, поскольку кажется такое нам только от ограниченности нашего кругозора. Ибо Богу в его безграничной мудрости виднее куда и что отдавать. – Добавил он все также строго.

-- Мне этого никогда не принять. – Вырвалось у Андрианы в сердцах.

-- Примешь. – Сказал батюшка спокойно. – Ибо ты жаждешь глубоких познаний, а знания и Учитель приходят, когда уже освоил эту истину и принял ее.

-- Отчего же порой чувствуется, как невыносимо трудно быть человеком? Такая пустота и тяжесть одновременно, что кажется смывает все пути и дороги. И неясно совершенно, как же с этим, со всем, жить дальше. – Проговорила девушка почти машинально, так что не очень-то было понятно себе ли говорила или собеседнику. Однако потом точно очнулась, взглянула на собеседника сдерживая нечто похожее на улыбку полную не то иронии не то самоиронии, и еще более неожиданно прорезюмировала. – Знаю точно, что Вы сейчас скажете. Наверняка в красках и картинках расскажите мне, как видите, что душа моя горит в аду, потому что уныние это смертный грех.

Настроенному на ироничный лад стороннему наблюдателю в последних ее словах вполне могло почудиться нечто вроде вызова, однако сама Андриана чувствовала себя слишком уставшей и слишком потерянной, для каких бы то ни было вызовов.

-- Не скажу, поскольку вижу я нечто другое. – Ответил священник все так же невозмутимо. – Тебе придется пройти трудный путь, прежде чем найдешь любовь которая оправдает все остальное.

-- Вот спасибо Вам, батюшка! – Слова ее буквально вырвались и пронеслись со скоростью пули, не то чтобы прозвучав, а скорее прозвенев какой-то особой легкостью. Сказала, перекрестилась, поклонилась и хотела было выйти, оттого что в голове появилось нечто светлое, нечто светлое и большое, нечто настолько объемное что превосходило размеры головы.

--Еще одно. – Неожиданно обратился к ней священник.

Андриана остановилась, обернулась.

-- Ты привыкла полагаться на волю свою и веру, но считаешь, что воля твоя сильнее чем вера, и если где вера подведет, воля заставит встать на ноги. Однако может случится так, что подведет именно воля, что покажется будто нет сил вставать и идти дальше. Тебе тогда придется вставать и идти, силы найдутся.

Андриана слушала, и можно сказать, что услышала слова священника, но обратила ли на них должное внимание, сложно определить, оттого что перед глазами непослушно бегали солнечные зайчики, от мыслей которые все еще целиком не умещались в голове.

-- Спасибо Вам святой отец! – Произнесла она еще раз. Поклонилась, перекрестилась и вышла.

Во дворе солнце уже клонилось к закату, но было свежо, легко и приятно. Когда проходила у ларька со свечами за калиткой увидела людей, прошедших неся в руках не то иконы не то фотографии. Вернулась, спросила у девушки в ларьке: “кто эти люди и что они делали?”

-- Искали. – Последовал ответ.

-- Что же они ищут?

-- То во что верят.

-- Так мало!?–Произнесла Андриана с максимализмом свойственным исключительно ранней молодости.

-- А ты чего ищешь? – Спросила в ответ девушка.

-- То, что люблю. – Отозвалась Андриана едва ли не с гордостью.

-- Ну и как, нашла?

-- Пока нет. Но найду. Обязательно найду и больше чем искала, теперь я знаю. – Проговорила Андриана с уверенностью, граничащей с недалекостью и опять-таки свойственной одной лишь юности.

Выйдя за калитку она осмотрелась по сторонам, впервые за весь день. Впервые за три дня. Вдохнула полной грудью запах дождя и зелени. Казалось было вернулась к жизни. И даже задумалась в какую теперь сторону идти! Однако слова священника все еще звучали в ушах, и она возвращалась все так же не замечая пути по которому шла. “Любовь, которая оправдает все остальное”! Подумать только! Мысль эта едва умещалась в голове. Даже при всем желании трудно было представить, как все это может выглядеть. И это единственное оправдание тому, что она так и не спросила про Учителя! Вспомнила на полпути, хотела вернуться. Остановилась, сделала пару шагов в обратном направлении, а потом снова передумала и продолжила путь. Думала о том, что “Господу нашему виднее у кого брать и кому возвращать”. “Принцип эффективности? И только?”, с минуту подумала а потом все также в уме произнесла: “Ну и ладно. Могло же держаться все на справедливости. А так даже лучше, потому что когда любишь, принцип эффективности легко переходит в принцип любви.” И сама мысль эта говорила либо о крайне хорошем настроении ее, либо о том, что события последних дней действительно заставили повзрослеть, и под новым углом взглянуть на то, на что раньше глядела исключительно из своего привычного угла.

Андриане было известно всего три принципа на которых держались отношения в обществе и между людьми: три альтернативных принципа в которых так или иначе можно было видеть ценность или смысл. Эти три принципа: справедливости, любви и эффективности. Они часто противоречили или даже взаимно исключали друг друга. Так, что приходилось выбирать на чем именно строить отношения. Правда она знала много других людей, которые верили в теорию вероятностей – верили вопреки всем трем принципам одновременно! – и хотя с ними часто спорила, принцип этот нравился ей только лишь оттого, что пахло от него человеком: закрывшемся в себе, бунтующим против всех и вся, и все же человеком. Потому что стоило теории вероятностей превращаться в принцип, как она решительным шагом устремлялась дальше, и набирая вес, неуклонно занимала вершину, ту самую, на которой имела привычку трансформироваться в религию. И тогда, для того, чтобы сделаться религией, шились ей одежды из чистой и тонкой иронии: иронии к несуществующей судьбе, справедливости, любви, а иногда даже и … эффективности. Иронии, казалось бы ставшей молчаливо одиноким и гордым упреком всем отсутствующим принципам, всему несуществующему небу. Научные работы появлялись как религиозные притчи: ибо своим ярким и колоритным языком они каждый раз популярно и доступно описывали “что” и “как”, но почти никогда не раскрывали “почему” и “при каких обстоятельствах”. Точно так же как и религиозные притчи наиболее яркие из них передaвались из уст в уста словно вплетаясь в народный фольклор, включались в тела новых исследований, становясь основой существующих парадигм. И возможно трудно однозначно сказать насколько вся эта ирония отрицания была более человечна, чем сама вера в Присутствие. Однако тогда она казалась если не единственно человечным, то по крайней мере пиком – или возможно безмолвным криком? – этого самого человечного. Сама Адриана чаще всего старалась действовать согласно принципу справедливости, хотя нужно признать, что при этом питала особое чувство уважения к тем, кто умел естественно и без всякой надрывности действовать согласно принципу любви. Ну а что касалось третьего принципа – эффективности… а что собственно касалось третьего принципа? Стоило ли о нем вообще говорить? Потому как скучно и сухо. Однако сегодня на миг ей вдруг почудилось, как принцип этот может наполниться смысла, когда он полон смысла для того, кого любишь. Андриана остановилась, закрыла глаза и попробовала почувствовать сработает ли тот же самый перенос, если комбинировать принципы справедливости и эффективности. Нет, не работает. А справедливости и любви? Нет, кажется тоже нет. Странно, потому что на миг показалось, что с принципом любви любой другой принцип состыкуется. А с теорией вероятностей? Нет, только не с теорией вероятностей! Потому что стыковать с ней что-либо не имело никакого смысла, так как всегда выходила одна и та же бурда: элементарная арифметика, нонсенс, нуль – самый натуральный из всех нулей. Ибо скажите на милость: какой был смысл в том, чтобы в арифметике складывать веру и отрицание? Возможно другое дело, если попробовать в диалектике? (Или хотя бы в музыке). Однако теория диалектики, вернее сама ее логика отрицалась, в системе вероятностей. Не так ли? Но что есть человек, если не вера и отрицание одновременно? “И сколькие из них живут в диалектике?” – Мелькнуло в голове у девушки. Тогда к черту алгебру. Она ведь и так не работает. Очевидно же. Да… Андриану определенно занесло. И это недвусмысленно намекало на то, что ком, с утра сдавливающий ей горло и грудь, рассосался… А еще, на то, что слова священника о любви тоже уже как-то начали укладываться в ее, все еще воспаленной, голове.

Да кстати, надо бы заметить два принципа, которые она на дух не переносила. Во первых это принцип избегания одиночества любой ценой – который, впрочем можно было считать обратной стороной принципа любви: а вернее его отсутствия. Однако, читателю возможно это и так стало ясно, оттого что в пользу такого отношения уже высказалась одинокая прогулка длиною в Бог весть сколько времени. И еще принцип безвольного попустительства, гласящий: “неважно что, главное задаром” – который вполне можно было назвать частным случаем закона эффективности. Впрочем с принципом этим еще будет время познакомиться поближе.

А еще справедливости ради стоит заметить, что будь Андриана знакома с древним искусством таро, она бы возможно догадалась, что там, где первые семь ступеней человеческой эволюции проходили в мире материи, вселенная казалась крайне детерминистичной: так, что даже укус комара мог оказаться фатальным. И напротив: там, где эволюция эта проходила свои финальные семь ступеней в мире духа, вселенная все основательнее взаимодействовала со свободой духа, давая возможность познавать не только настоящий порядок вещей, но и свою собственную волю. И только там, где посредине пути семь ступеней лестничного пролета пролегали по миру души, на сцену выходили стохастические картины декораций, давая возможность – или даже необходимость? – рождению теории вероятностей. Так что рождением своим теория вероятностей скорее всего была обязана не ироническому складу научного ума, а тому факту, что человечество вступило на зыбкие (и крайне вязкие) семь ступеней лестничного пролета, проходящего по коридорам души. — Кроме того, успешное прохождение двадцати одной ступени открывало карту мастера, которая в том же таро по свободе своей идентична свободе ребенка, находящегося в полном неведении. — Однако искусством таро Андриана не владела: она только недавно научилась молитве, и теперь беспрестанно качалась на безрадостных качелях упирающихся одним концом в материю, а другой – в молитву. И хотя искренне пыталась найти точку опоры, искала его инстинктивно где-то посередине: там, где следуя рациональным ожиданиям, мог бы находится центр тяжести всей этой не очень веселой конструкции. Или вернее сказать, за неимением достаточных знаний, она пыталась, родить эту самую точку опоры из глубины своей души, а может и воли. Более того, где-то не так далеко, накапливающиеся научные познания в области квантовой физики и природы человеческого мозга, давали возможность рождению теории о голографической вселенной. Однако Андриана не знала и этого. И единственным что могло снять ее с утомительно бесконечного катания на качелях, оставались: огонь и образ Христа. Ибо и то и другое неизменно уводили ее в новое измерение, стирая все грани бытия. Однако возвращаясь, она каждый раз с одним и тем же странным звуком плюхалась на качели, стараясь на память нащупать ту самую точку опоры. Как бы там ни было, владей Андриана всеми знаниями искусства таро, и аргументами вновь рождающихся теорий о вселенной: огонь и образ Христа и тогда оставались бы двумя наимощнейшими точками, способными уводить ее в новое измерение – это факт с которым вряд ли поспорит нейрология или даже квантовая физика. Так что насколько действительно фатальны были в то время провалы в ее знаниях об укладе вселенной, оставалось известным разве что самой Андриане.

-- что есть Бог, если не знание, которое нужно принимать без всяких раздумий? –

внезапно прозвучал в голове Андрианы чей-то отчетливый голос

-- и что есть теория вероятностей, если не вероятность которую нужно принимать

без всяких там раздумий? – не менее неожиданно и не менее отчетливо произнес

второй

-- и что есть наука, если не знания… – начал было третий

-- к чему тогда раздумья? – усмехнулся второй

-- я в это не верю! – произнесла в уме Андриана твердо и так же отчетливо

-- на то есть воля твоя. – не без иронии ответил ей третий голос

-- откуда берутся все эти знания? – не сдавалась Андриана

-- на то есть воля твоя. – тихо улыбнулся первый голос.

Девушка еще раз остановилась. На этот раз чтобы перевести дух и дать себе вспомнить в какую именно сторону нужно идти. Взглянула на часы и сказала себе: “На вокзал. Определенно на вокзал.”

Глава 3

Размеренное постукивание поезда звучало не в пространстве и не во времени, а во внутреннем кармане... пиджака реальности. Пускай даже уютном, благоустроенном и теплом... все равно – внутреннем кармане реальности. Сотни разноцветных и разновидных хлопчатобумажных лент свитых из воспоминаний тянулись из окон каждого вагона, как будто бы имея целью обезопасить движение поезда, пришпиливая его к этому самому карману: ибо кто его знал какие там еще могли оказаться внутренние дыры в подкладке пиджака.

Андриана и не заметила, как – из праздного любопытства или же не найдя занятия получше – начала ходить по этим самым лентам, беспорядочно перепрыгивая с одной на другую. Однако вскоре втянулась в занятие это настолько, что теперь уже казалось не замечала самого поезда. И как было ей не втягиваться в это занятие, если из каждого уголка кармана до нее стали доноситься запахи и ароматы наполнявшие ранние годы ее жизни ощущением надежности и уюта: не оставляя места даже для чувства жалости, так часто возникающего по отношению к тому, что безвозвратно утеряно. Но еще чаще рождающегося без всякой причины.

К тому же с земли вместе с ароматом летних цветов поднималось тепло, наполняя тело соками жизни, тоже можно сказать “по самое не могу”. И там, где большую часть времени плоть жила автономно от памяти, теперь создался мощный тандем, способный гарантировать, не только то, что новые впечатления не запечалятся, но и то, что наружные воздушные потоки не доберутся до внутреннего кармана. И лишь две странности можно было при желании заметить во всей этой картине. Вернее сказать: две странности и одну беду.

Во первых, изоляция от внешних воздушных потоков напрочь лишала общую картину звукового сопровождения. Впрочем деталь эта так и оставалась малозаметной, ибо внутренняя память автономно предоставляла обрывки старых записей. Во вторых, безоблачное летнее небо было напрочь лишено звезд, их отрезвляющей прохлады и влаги: однако странность эту Андриана заметила в последнюю очередь. Ну а что касалось беды, так ее Андриана и вовсе не замечала … до поры и до времени. А заключалась она в том, что весь этот багаж отжившего и изжившего себя хлама не позволял ей найти точку приложения той силе и жизненным сокам, которыми так щедро пьянила ее родная земля. Или вернее сказать, эта точка приложения, за отсутствием настоящего и будущего, находилась разве что в бесконечном переделывании прошлого.

Очередной раз прогуливаясь из вагона в вагон по разноцветным шнурам и лентам Андриана, выйдя из купе заметила молодого человека в наушниках: того самого о котором днем раньше говорили мужчина и женщина у дома правительства. Молодой человек, казалось с не меньшим любопытством разглядывал окружающий пейзаж, по грудь высунув голову в полуоткрытое окно вагона. Девушка неожиданно для себя остановилась, с минуту подумала, потом твердым шагом направилась к нему.

-- Привет. – Сказала Андриана, пытаясь дотянуться до одного из его растопыренных ушей, которые казалось бы заботами самой природы были хорошо приспособлены к тому, чтобы улавливать каждый нюанс и шорох. Тут справедливости ради нужно заметить, что дотянулась Андриана ровно настолько, насколько это было возможно принимая во внимание разницу в их росте и тот факт, что прислонившись к окну он сгорбился чуть ли не в полтуловища.

-- Привет. – Сказал незнакомец, поворачиваясь к ней лицом.

-- Если можно я спрошу, что за музыку ты слушал, там на площади перед домом правительства… в толпе…– Молвила она, указывая на наушники, которые все еще висели у него на шее. – Потому как наши лучшие догадки расходились от Бетховена и Вагнера до Beatles и Цоя…? … ни одного попадания?? – Спросила она, с улыбкой прямо и открыто разглядывая его лицо.

Открытое чтение лиц, с вызовом на грани фола, являло собой одно из ее любимых занятий: ставивших в тупик и близких друзей и полузнакомых людей с почти одинаковой частотой. Однако на этот раз, ей похоже нужно было признать, что успеха не будет. “Я сильнее заинтересована в чтении его лица, нежели в самих ответах на интересующие меня вопросы”: перехватила Андриана мысль едва возникшую где-то на периферии подсознания.

Он же ничего не ответил. Молча поднес наушники и нажал кнопку play. Человеческие голоса водопадом полились ей прямо в ухо. Внезапное покалывание, холодное и пронзительное, заставило ее взглянуть на собственные ладони: в них переливались прохладой и светом ночные звезды. Она тут же испугалась: как бы они своим отрезвляющим холодом, не прожгли ей ладони насквозь. Или вообще, чего доброго, своей ничем не оправданной тяжестью и вовсе напрочь оторвали бы кисти рук.

Она зажмурилась, однако все еще ощущала, как смотрит в глубокое ночное небо: полное влажных звезд. Ледяной ком слез, появившись из неоткуда, больно перекрыл горло. Она вдруг осознала, что за последние дни прошла через всю гамму человеческих чувств ни проронив ни слезинки. Ну что ж, теперь музыка справедливо прошлась откровенным диссонансом по вибрациям недопережитых чувств. Как и следовало ожидать: по всем, и скопом. Голосам, прозвучавшим от силы с минуту, удалось одновременно пройтись по немыслимому вороху противоречащих друг другу эмоций, и перекрыть дыхание, подтолкнув ее к самой грани срыва в ледяную прорву слез.

Андриана быстрым движением отодвинула наушники и, следуя какому-то непонятному инстинкту, засунула руки в карманы. Они оказались полны разноцветных шнурков и лент, пуговиц, бисера, кружев, почтовых карточек, пожелтевших обрывков прошлогодних газет, фотографий и всякой другой умиляющей мелочи, которая хоть убей, она не имела ни малейшего представления, как туда попала. Девушка достала руки обратно: на ладонях среди всей разноцветной трогательной мелочи зияли сквозные ожоги. И хотя элементарный инстинкт самосохранения не позволил ей увидеть пейзаж открывавшийся в тыльной стороне ладони, тот же инстинкт неумолимо шептал, что следы оставшиеся от нечаянного и непрошенного посещения, все еще грозили своей заразной невесомостью, и активностью растворяющей все вокруг себя среды, лишить ее собственного веса, или по крайней мере оставить ее без кистей или даже – рук. Андриана сделала значительное усилие, чтоб проконтролировать выражение собственного лица.

-- Кто это? – Спросила она не мешкая, как - будто пытаясь избежать молчания.

-- Стравинский, Симфония Псалмов. – Ответил незнакомец.

-- Я то думала за эти дни мне пришлось испытать всю возможную и невозможную гамму человеческого голоса и не ожидала что что-то еще может вызвать… – Начала было она полушуткой и прервала фразу неожиданно, как если бы искала и не находила подходящее слово.

-- Прорыв? – Произнес он спокойно. – Конечно может.

--Так ты музыкант? – Подхватила Андриана так, будто спешила перевести тему разговора.

-- Фотограф. – Отозвался он указывая на фотоаппарат лежащий на рюкзаке в свою очередь лежащем на полу у его ног.

-- Ну тогда ты должно быть один из тех людей, кто верит, что запечатлев форму можно обессмертить сущность? – Проговорила она с улыбкой в которой проскальзывал открытый вызов.

-- Упаси меня Бог. – Отозвался незнакомец таким же ровным голосом, как если бы здоровался. – Мои амбиции никогда не включали магию такого высокого полета. – Произнес он, как показалось ей, вполне серьезно, и добавил: – говорят будто Вселенная хранит ежесекундные записи с аутентичным духом присущим каждому мгновению. Если это верно, зачем размножать фальшивые копии?

-- Хорошо. – Произнесла Андриана стараясь переварить услышанное. – Зачем тогда фотографировать?

-- Я делаю это, только когда все вокруг неприлично громко. Ты же сама видишь: слишком громко чтобы быть аутентичным. Когда все так громко, какая разница это копия или оригинал? Только тишина может быть подлинной или подделкой, ты же с этим не станешь спорить? – Проговорил он так, будто и правда догадывался о ее страсти спорить со всем вокруг, и бросать всему вызов. Так или иначе, Андриана не совсем поняла насколько он шутил и в какой мере говорил серьезно.

Девушка по-видимому взяла вынужденную паузу: с минуту подумала и медленно перевела дыхание.

-- Хочешь сказать твоя работа заключается в том, что освобождает окружающий мир от излишнего шума? – Спросила она так, будто не верила собственным словам.

-- Можно и так сказать. – Ответил ей собеседник так же спокойно. – Если шум этот норовит стать въедливым и назойливым, почему бы не помочь окружающему миру? – Добавил он все тем же тоном, в котором Андриана затруднялась различить, где шутка, где: нет.

-- Тогда я хочу видеть твои работы. Это возможно? – Спросила она еще более неожиданно.

-- Там и смотреть-то особо не на что. – Ответил он просто.

-- И все же. – Не уступала Андриана. – Могу я на них взглянуть?

-- Почему бы и нет. – Согласился он без лишних уговоров.

-- Тебе негде переночевать, так ведь? – Спросила она тут же, указывая на рюкзак, так будто имела ввиду сказать, что тема с фотографиями закрыта.

-- Это не так уж и важно. – Ответил он тоже взглянув на собственный рюкзак.

-- Само собой. – Сказала девушка. – Учитывая опыт последних дней было бы глупо полагать иначе. Однако у меня и моих друзей отдельное купе, пожалуйста присоединяйся. По крайней мере будет где передохнуть, и с кем провести ближайшие пару дней. То есть если ты не возражаешь… против компании я имею ввиду. – Добавила она вероятно в ответ на собственную мысль, что он должно быть выглядит как типичный одиночка.

-- Думаю компания мне никак не повредит. – Улыбнулся он наконец.

Вот оно! Она неосознанно ждала этой его улыбки в течение всего разговора! Ибо ее посетила эта странная, мгновенная мысль, что он мог по-детски улыбаться – с определенной долей неловкости. Возможно подозрение такое родилось из-за его спокойных глаз широко открытых миру и людям, в комбинации со ртом, который очевидно не так щедр был на слова. Тем не менее, как теперь оказалась, не было ни грамма детскости или неловкости, либо какой бы то ни было робости, в его улыбке: выглядела она дружелюбно, однако дышала выдержанностью.

***

-- Ну вот, даже не верится как все хорошо складывается. – Весело протирая руки, не без задора говорил тем временем один из друзей Андрианы сидя в купе. – Новая страна и новая жизнь. Будем набираться опыта и строить страну одновременно.

-- Подожди Макс, не гони лошадей, я бы еще не спешил с выводами. – Ответил ему второй парень.

-- А чего там ждать? Стране этой все равно уже хана. – Протирал все с тем же азартом руки Макс. – Так что мы построим нашу, такую какая нам хочется.

-- Ты правда думаешь, Тума, что это еще не конец? – Спросила подруга Андрианы обращаясь ко второму парню. Ее мягкий голос, резко контрастирующий с гулом энергии и металлом иронии, слышавшихся в интонациях ее собеседников, прозвучал глубоко и успокаивающе. Так что на миг могло показаться, будто этой глубиной своей и безмятежным покоем он недвусмысленно намекал: даже если и грядут бури, разрушения и неопределенность, останутся в стране глубины, куда мятежу не дотянуться.

-- Я думаю если это и есть конец, то еще не известно, что можно будет построить на всем на этом. – Теперь и голос Тумы прозвучал значительно мягче, чем раньше.

-- Считаешь не хватит ресурсов? – Спросила Федерика неуверенно.

-- Думаю не хватит опыта, а это может быть куда важнее. – Ответил Тума без колебаний.

-- Да ладно тебе Тума, брось, не боись. – Говорил Макс в минуту, когда Андриана с незнакомцем вошли в купе.

-- Ребята это…– Начала было Андриана и осознала, что не знает его имени.

-- Арсений. – Проговорил молодой человек и протянул руку для знакомства.

-- Ты ведь никогда не был трусом. – Продолжал Макс свою мысль, по-видимому направленную к Туме, в то время как автоматически сжимал руку Арсению.

-- Он поедет с нами в купе. – Сумела-таки вставить слово Андриана.

-- Тума, рад знакомству, добро пожаловать. – Произнес второй парень и протянул руку Арсению.

-- Так на что нам может не хватить опыта? – Поинтересовался Макс нетерпеливо.

-- На многое. – Ответил Тума. – Но в первую очередь на то, чтобы построить общество.

-- В смысле?? – Спросил Макс искренне удивленно и без всякого сарказма. – Какие там нужны ресурсы или опыт чтобы построить общество?

-- Не будет ресурсов, могут в ход пойти волчьи законы. – Объяснил Тума тоже без сарказма.

-- Ты правда так полагаешь? Как же так? – Снова прозвучал мягкий голос Федерики. Единственное, что в нем звучало – это искреннее удивление, разбавленное разве что неосознанной боязнью: разочароваться. – Но мы ведь ни дикари какие? Не в лесу же жили все это время? За последние десятилетия в стране зарегистрирована грамотность близкая к сто-процентой отметке. Неужели с такими показателями можно скатиться?..

-- Вот думаю и будет натуральный эксперимент и увидим можно ли скатиться или нет. – Ответил Тума голосом, где мягкость интонации тщилась вытеснить иронию. – А вообще история к сожалению и ни такое скатывание доказывает. И не только история. Кстати за одно можно будет посмотреть насколько было оправдано отрицание генетики и психологии в пользу образования и агитации. – Добавил он задумчиво. Ибо не только специализировался в генетике но и собирался писать по ней диссертацию. Федерика же тем летом подала документы на аспирантуру по истории искусств.

-- Повторяю тебе Тума не боись ты ведь никогда не выказывал трусости.

-- Причем тут трусость? – Воскликнула Андриана более удивленно, нежели раздраженно. – Я тут недавно читала про опыт Аргентины, и других латиноамериканских стран. Так там после провозглашения независимости одного из предводителей ополченцев отравили а тело бросили в океан завернутым в флаг враждебной им Британии, второму – в тюрьме отрезали язык, третьего – навсегда изгнали из страны. А страну до сих пор потрясают социальные, политические и экономические кризисы...

-- Причем тут Аргентина? – Перебил ее Макс. – Когда это было? Ты еще и Древний Рим вспомни.

-- Любишь танго? – Неожиданно обратился Арсений к Андриане: то ли оттого, что его заинтересовал сам вопрос, то ли для того чтоб перебить общую неловкость накаляющейся ситуации.

Однако относительно всего, что касалось накала: собственно, это Арсению ситуация могла показаться накаляющейся. Поскольку у самой Андрианы редко когда случалось, чтоб от накала перехватывало дыхание, или чтобы она терялась не зная, как поступать дальше. Более того, близким ее подчас казалось: она не только жила в накале, но иногда и подзаряжалась им.Относительно же Макса, все было и без того понятно: ибо он время от времени ревновал друга к Андриане и ни с того ни с сего включал режим “соперничество”.

-- Предпочитаю фламенко. – Ответила Андриана всматриваясь Арсению в глаза: прямо и глубоко. Потому как в особых случаях она так проверяла на прочность. Любила как она сама описывала “уходя далеко в глаза собеседника силою воли протолкнуться до самой души и смотреть как ответно зажигается воля в глазах напротив”. Только на этот раз что-то пошло не так, поскольку глаза ее проходили все дальше и дальше, вернее все глубже и глубже, а потом вдруг показалось, что и земли не чувствуется там, куда забрела, так что пришлось с полпути сворачивать обратно, пока еще ноги помнили куда возвращаться.

Андриана была среднего роста, с чуть более крепким нежели стройным, изящно гибким телом, пластичными и одновременно твердыми, подчеркнуто медленными движениями. Большие зеленовато-серые глаза из под густых темных бровей смотрели прямо в лицо собеседника и горели решительностью и юностью: ничуть не портя общую неправильность форм. Темные кудри обрамляли овал бледного, слегка скуластого лица. Алые, чуть поджатые губы и большой рот одновременно дышали и чувственностью и благородной сдержанностью. Во всем ее образе было нечто от кошки: свободной, грациозной и дикой. Так что достаточно легко можно было представить ее танцующей танго. Более того, казалось ее внешний облик сам по себе уже навевал мысли об этом танце. Загвоздка состояла только в одном: чтобы заставить ее поверить в себя, танцующей танго. Потому как грация и пластика дикой кошки ей казалось успешно диктовали соответствующее воображение – гуляющей самой по себе кошки, способной сплясать разве что фламенко. Одной. Перед лицом Вселенной.

-- Не веришь в парные отношения? – Все так же безмятежно поинтересовался Арсений.

-- Не перед лицом Вселенной. – Ответила девушка твердо и так же хладнокровно.

Она в какое-то мгновение ока собрала все желание, всю волю в кулак, и повторила попытку. Однако проталкиваться в его глаза, в этот раз старалась по возможности медленнее: потому как все преимущество эффекта неожиданности очевидно было безвозвратно утрачено. А значит и спешить ей теперь было некуда. Новая же ее попытка имела две простые причины. Во первых, с первого раза она не совсем разобралась в том, как и что именно произошло в прошлый раз. Во вторых, Андриана была не из тех, кто сдавался после первого провала. Фактически же дело обстояло совсем наоборот: ибо в действительности она возможно и не подозревала истинное значение слова “сдаваться”. Так или иначе, Андриане и в этот раз пришлось отводить глаза.

“…Oни знали тайну смерти, но молчали об этом…”: всплыли откуда-то из памяти знакомые слова. Только сейчас она не помнила, где именно их слышала.

-- Не перед лицом же общества? – Проговорил Арсений не менее безмятежно, чем раньше.

--Так ты в принципе не веришь в парные отношения? – Бросил Тума слегка приглушенным голосом.

-- А ты и не знал!? – Вставил свое звонкое слово Макс.

-- Не лезь. – Прервала его Андриана.

-- Не лезь. – Повторил Тума.

-- Я верю во все что живо и дарит жизнь. – Произнесла Андриана решительно.

-- Но не перед лицом вселенной? – Повторил Тума так же глухо.

-- Не перед лицом. – Сказала девушка.

Андриана и Тума уже третий год жили вместе. Со стороны могло казаться, что жили они душа в душу. Ибо умели доканчивать самые неожиданные шутки друг друга: причем доканчивали отнюдь не ординарно. Не менее неожиданно или неординарно подхватывали они самые интуитивные мысли, улавливали тончайшие эмоции и противоречивые мотивы, и даже гармонизировали исключающие друг друга порывы, а так же ощущения и опыт. Однако не все было так гладко, как казалось. Ибо молодые люди потянулись одна к другому на том, что можно было назвать искрой разума, в том безумном эмоциональном сумбуре который их окружал. Правда Андриану трудно было назвать вполне разумной, чего нельзя было сказать о Туме.

Андриана умела поразительно трезво видеть людей и ситуацию, и при этом людей она действительно любила, видя в них их наилучший потенциал и пути его развития. К тому же отношения она строила на том что называла “подсознанием по ту сторону психологии Фрейда и Адлера”. Поскольку считала, что человек готовый к отношениям должен уметь без посторонней помощи разбираться и преодолевать поверхностные слои собственного подсознания, а истинные отношения строятся там, где один партнер может предложить другому тропу ведущую: к себе, к человечеству, ко Вселенной. Насколько Тума готов был предложить ей именно такие отношения в те дни, знало одно лишь время. Так или иначе, все что можно было считать в Андриане светом разума, на самом деле на проверку вполне могло оказаться частично силой воли, частично волей к поиску: в самом чистом и неприкрытом виде.

Совершенно иной была картина с Тумой. К людям он относился со здоровой долей скепсиса, но ладить умел со всеми: оттого что и вправду по возможности был сторонником рационального подхода к жизненным ситуациям. Вселенную и жизнь принимал таковыми, каковыми они были: без глупого спора, без нелепого бунта, со всем интересом молодого ученного готового познать и принять любые законы которые только могли предлагаться и предлагались человеку. Он молча принимал законы эти к сведению, так же молча решая: как же поступать дальше. Андриане иногда казалось, что если где-то были ангелы, они должны были быть именно такими как Тума: такими же легкими, талантливыми и способными покорно, с мудростью, радостью и пониманием принимать все что предлагала Вселенная. В самом начале отношений ей искренне думалось, что если кто-то и способен заставить ее сохранить внутренний огонь не давая ему ни погаснуть ни слишком сильно возгореться – паля окружающих и ее саму – так это точно Тума. Одно было бесспорно, он был намного талантливее ее, во всем: легкий, гармоничный, с утонченным чувством юмора, прекрасно музицировал, мог даже при желании прикосновением своим облегчить физическую боль. И единственное чего искал – это раскрыть скрытые законы природы. Искал методично, со всей мощью человеческого ума и доступных знаний. И когда Андриана порой в два прыжка предлагала какую-то дилемму или решение на первый взгляд кажущееся парадоксальным, он с интересом и удовольствием каждый раз шаг за шагом прокладывал ментальную дорожку свитую из знаний, научного метода и аргумента от своей проблемы к предлагаемому ею решению. Шлифовал аргументы, дорожку и метод. Шлифовал так долго и так усердно, пока дорожка эта не принимала оправданно правильную форму. В самом начале отношений он казалось с удовольствием удивлялся тому, как Андриана умела каждый второй раз вот так в два прыжка проложить тропу там, где он еще и не знал в какую именно сторону двигаться. Однако, чем большей мощью обрастали проложенные им дороги, чем сильнее горели над ними фонари, тем с меньшей охотой следил он за ее передвижениями из края в край по проложенным им же дорогам. И уж совершенно отказывался смотреть, когда она показывала туда, куда не падал свет его фонарей. Ибо первое – и возможно самое важное – противоречие между ними крылось в раз и уже навсегда принятой установке. Она считала: там, где появляется игра парадоксов – начинается дыхание Вселенной. Он видел в этой игре ни что иное, как человеческую глупость. Так что от этого противоречия – следуя его же методу – оставался только шаг до другого вывода: все что есть дыхание Вселенной – не что иное, как человеческая глупость.

Тем не менее, можно сказать, и он и она с самого начала вкладывали в отношения всю страсть на которую только были способны. Однако для нее это была страсть ко Вселенной и человечеству, для него – к конкретному человеку из плоти и крови: человеку на которого можно положиться. Положиться особенно в том, что касалось его затворничества в непровозглашенной – однако бурно протекающей – борьбе со временем и Вселенной. — Ибо удивительно, но факт: со всей его последовательностью, логичностью и методичностью, Тума готов был принять любые законы Вселенной, в первую очередь для того, чтобы использовать их в борьбе с самой Вселенной. И как на любой войне последовательно строил фортификации и баррикады, не менее последовательно и усердно приучая себя к добровольному затворничеству. Однако более удивительно другое: за общим оптимизмом и приподнятостью настроя, тогда – в самом начале отношений – Андриана не замечала ни баррикад, ни бурно развивающихся военных действий. — Она искала таинство знаний, он – радость научных открытий. Она открыто бросала вызов Вселенной. Он же – безропотно принимал Ее законы, тайно закрывался, объявлял Ей войну. И со всею страстью сжигающей ей душу, Андриана по ночам прерывала его сон, чтобы послушать биение его сердца. Ибо биение это тогда казалось все оправдывало и наполняло: и пустоту ночи, и безрассудство дня. Как часто она тогда задерживала свое собственное дыхание, чтобы услыхать его: едва ли не безостаточно растворяясь в этом дыхании. А когда собиралась обратно, как правило оказывалось, что запчастей хватало на более чем одну Андриану. Как часто она дико будила его, хватая губами за ухо, когда хотела поделиться какой-либо идеей или мыслью, или когда хотела пуститься в новое исследование. Нельзя сказать, что Туму не интересовали эти идеи или исследования: как раз напротив. Но только исследования исследованиями а сон сном, и желательно чтобы то и другое мирно сосуществовали не пересекаясь.

Андриана мало-помалу начала одна пускаться в эти ночные путешествия. Искала собеседников, знаний, родственные души. — С ее уникальной склонностью бросать Вселенной вызов там, где виднелась этому необходимость, и тем более там, где такой необходимости отродясь не возникало, ее никак не мог смутить такой незначительный аргумент как километры, десятилетия или даже века, разделяющие ее и ее потенциальных собеседников. Словом Андриану по классификации Э. Фромма смело можно было теперь квалифицировать как be person. — По началу она делилась результатами своих поисков с Тумой. Однако со временем такие затеи все больше теряли смысл, и она перестала. Тума конечно же замечал все это, но только не знал, как с этим быть. Потому что в их отношениях, каждый раз, когда потенциально назревала трещина, или хотя бы небольшое расхождение траекторий – даже если и замечали их оба – именно Андриана умелой рукой устраняла препятствия. К тому же его меньшая приверженность эмоциям делала его хоть и менее страстным, однако более эмоционально привязчивым, чем Андриана. В сложившейся же ситуации он вероятнее всего надеялся на ее умение легко и элегантно протягивать руку помощи, и на ее чувство справедливости. На которое, кстати сказать, всегда можно было положиться: в конце концов за эти три года он не помнил ни единого случая, когда бы ее чувство справедливости дало осечку. Что касалось парных отношений, разумеется Тума знал, как Андриана ни во что не ставила в них роль социума. Она чуть ли ни на каждом углу и ни за каждым поворотом кричала: отношения двоих – это дело только двоих… и иногда только Вселенной. Она не искала ни социальных штампов, ни гарантий. И ему это нравилось. Нравилось? Не совсем так, ибо ему было все равно. Ему было все равно одобряло ли общество, одобряла ли Вселенная, ему нужны были надежные отношения. И по возможности понимающий человек: понимающий именно в том, чтобы бросать вызов Вселенной и времени. Нужен был здесь и сейчас. А все остальное дело третье и пятое. Насколько Андриана подходила под такое описание, тоже со временем становилось все менее понятно. Ибо вызов бросать Андриана любила, да и умела отменно – чего уж кривить душой? Однако при всем при этом закрываться она не стремилась и, возможно, даже не умела. Точно так же она не умела привязываться к чему бы то ни было, что выказывало тенденцию изо дня в день принимать одну и ту же форму. Собственно говоря она в принципе не умела привязываться к формам, хоть этого пока еще не сознавала.

Так или иначе, как бы парадоксально это не звучало, отношения что связывали Туму с Андрианой, можно было смело назвать основанными на ощущении плеча: твердого и родного, а местами и понятного. И длиться им очевидно суждено было столь долго, сколь ощущалось это плечо: твердое, родное, и местами – понятное.

-- А ты что скажешь, друг? – Обратился Макс к Арсению, потому как по-видимому теперь настала его очередь внести свою лепту в борьбу с неловкостью повисшей в воздухе тишины. – Как полагаешь, хватит нам силенок построить наше общество? Или тоже страдаешь экзистенциальной фигней и скажешь, что лучше когда с диктатором?

-- Если уж с диктатором тогда с таким как Марк Аврелий. По крайней мере поучимся мудрости и доблести. – Ответил Арсений уклончиво и непонятно на вполне “конкретный” и “понятный” вопрос собеседника. К тому же он, по-видимому “вспомнил про Древний Рим”

-- Так ведь этот Аврелий твой тоже экзистенциалист. – Отозвался Макс.

-- Скорее стоик. – Мягко поправила Федерика.

-- Какая разница!? – Возразил Макс.– Одна и та же меланхолия в разных бутылках.

-- В принципе небольшая. – Согласился Арсений. – Только стоикам хватило бы воли дойти до цели, но цели особой они не ставили. А экзистенциалисты цели ставят только неизвестно хватит ли им сил до них дойти.[1]

-- Да уж, брат. – Отозвался Макс, демонстративно почесывая тыковку. – Загадал ты нам загадку, что называется: на право пойдешь коня потеряешь, налево пойдешь ничего не найдешь. Да в такой компании уж лучше с Макиавелли. Честное слово: лучше.

-- Вот я этого собственно и опасаюсь, что именно по Макиавелли в итоге и получится. – Все так же невозмутимо произнес Арсений.

-- А какая разница кто будет и с кем? – Вмешался в разговор Тума. – Ведь тому же Марку Аврелию при всей его мудрости и доблести хоть на миллиметр удалось смягчить столкновения с христианами? Которые к тому же проповедовали точь в точь те же ценности, что и он сам. Чем не экзистенция? – Невесело усмехнулся он. – Так что радуйся Макс, как не крути, всюду выходит твоя любимая экзистенция; ибо по-видимому важно не кто будет наверху, а каков будет расклад внизу. А это уже самая что ни наесть экзистенция.

-- Да уж как говорил великий Сократ: “свершайте революцию и если получится как вы планировали, воспитаете сына хорошим гражданином, ну а если получится как получится, уйдете в лес и не будете платить налоги!”[2] – Вставил одну из своих обычных шуток Макс.

-- Думаю Сократ такого сказать никак не мог, разве что Руссо. Звучит вполне в его стиле. – Возразила Андриана почти машинально, поскольку та часть собственного сознания, за которой она все еще могла уследить, казалось составляла теперь всего только одну восьмую долю того, что раньше было единицей.

Осколок с величиной в восьмую часть оригинала, теперь с переменным успехом тщился выяснить, где именно ходили остальные семь восьмых частей. Да еще при этом умудряясь приложить все возможные усилия, дабы сделать процесс расчленения и внутреннего поиска, заряженного все еще подконтрольной частью сознания, по возможности незаметным для остального мира.

Ибо с приметной долей робости и вполголоса, но все же вполне членораздельно, подсознание сигнализировало, что готово выйти за не преступи кольцо внутреннего кармана уже знакомого до дыр пиджака. И если рассудок не помутился при виде того как между бисером, лентами и обрывками пожелтевших газет на ладонях зияли сквозные ожоги оставленные звездами, то наверняка выдержит и все остальное.

Тем не менее. Казалось единственное, что способно теперь различить сознание, в тех странных декорациях в которых оно, можно сказать, оказалось нечаянно – это как его раздробленные части неуклюже спотыкались о покрытую седой пылью кружеву и ленты. Всматривались через сквозные раны на руках, пытаясь выяснить истинную природу подарка, оставленного Вселенной. Подарка, всколыхнувшего чуть ли не весь внутренний мир Андрианы.

-- Интересно а известны истории действительно благодетельные диктаторы? – Спросил Тума.с чистым любопытством, холодно и отстраненно: чисто теоритически. Хотя нужно заметить, что голос его в отсутствии металлического звона иронии звучал почти всегда отстраненно.

-- В новейшей истории кажется был один в Южной Корее. – Сказал Арсений. – И, не повертите: застрелили.

-- Да не боись ты. – Все повторял свой главный лейтмотив, искателя приключений, Макс: весело подталкивая друга в плечо. – Не сработает план А, тут же переключимся на план Б: слава богу страх в России всегда работает! … и клеем и движком… и склеивает общество надежно: надежно как ни что другое! и двигает вперед: тоже как ни что другое. Проверено годами! Годами практики, так сказать. – Закончил он свою глубокую мысль так же весело подмигивая.

-- Вот!! – Отдернул Тума плечо почти машинально, и не то чтобы произнес с тяжестью и нескрываемым отвращением, а скорее выдохнул все отвращение, тяжестью давящее ему на грудь.

-- Вот!!! – Подпрыгнула на месте Андриана. – Запряжете страну опять тройкой страха, отчаяния и бессилия? Тогда к середине следующего столетия стопудово не будете знать где именно вынырнет ваша повозка. И вынырнет ли вообще… а еще меньше будете знать, что в головах у перевозимых пассажиров. Достоевщина страшная сила. Страшная не столько для того кем “управляют” … и кого перевозят… – Добавила она с усмешкой: открытой и мучительной. – Но в первую очередь для тех, кто пытается управлять и перевозить. Не верите? Проверьте еще раз. Ибо на Руси по-видимому одного провалившегося эксперимента всегда бывает недостаточно. – Закончила она свою мысль с мучительной улыбкой, вглядываясь в лица собеседников. Остановила же взгляд свой на Арсении. Либо от крайнего измождения, что почувствовала в ответ на мощный импульс разочарования. Либо оттого что знала: от других ждать особо нечего.

-- Согласен, страх в России работает даже хуже, чем где-то еще. Не оттого, что люди тут меньше боятся, а оттого что “двигаться вперед” и “склеиваться” тут общество должно через веру и служение идеалам вкупе с чистой волей. Волей, которая призвана возвыситься над материей и управляющей ею энергией. Такова задумка Вселенной. – Отозвался Арсений, не тем неуверенным тоном, которым говорят единственное оттого, что от них ждут ответа. А интонацией полной уверенности в собственных словах, уверенности, которая встречается там, где говорящий имеет что сказать. – А страх подменяет идеалы и убивает волю.

-- Вот!! Именно! – Теперь и Макс подпрыгнул, от неожиданности. – В России никогда не боялись материи. И хаоса не боялись. Потому как мы не какие- то там кисейные барышни запада. Единственное чего тут боятся, так это управляемой и управляющей энергии. – Докончил он свою мысль точно в открытую любуясь ее неожиданной красотой.

-- Зачем смягчать и приукрашать правду скажи: “потому что в России нет и никогда не будет здравого смысла”. – Обратился Тума к Арсению.

-- А он ей и не нужен. – Ответил Арсений спокойно.

-- Даже в служении идеалам? – Усмехнулся Тума.

-- Будет чистая (в смысле просветленная) воля и служение идеалам, здравый смысл не понадобится, поверь мне. – Повторил свою мысль Арсений, все так же твердо.

-- Не верю. – Отозвался Тума, и его голос ни на миллиметр не уступал в твердости своей, собеседнику.

-- Вы о чем ребята? Так рассуждаете, будто улицы уже полны неуправляемых бешенных зверей, а полвека жизни в условиях поголовного, тотального образования и развития и в помине не было. – Шептала Федерика: то бледнея, то покрываясь густым румянцем, точно в бреду.

-- И правда, я одного не пойму, ребята. – Перебил их Макс. – К чему такие упаднические настроения? Или вы действительно сомневаетесь, что мы сможем построить такую страну какая нам нужна? И даже если и не сумеем. – Улыбнулся он так же неожиданно переходя к своему шутливому тону, как раньше переходил от шутки к интонации полной веры. – Что с того что не сумеем? Россия Великая страна, Великая и Могучая. Так что примеру ее должны последовать другие страны, многие другие. Есть в этом здравый смысл или нет, многие должны будут вынырнуть за ней там, где выныривает она, будь то в середине следующего века или в конце. А выныривать в компании не так скучно как одному, не правда ли? Даже если компания и не совсем та, которой душа требует! – К концу своей речи он уже плясал, скакал на одной ноге по купе, вглядываясь в лица друзей, скалился не скрывая озорного настроя.

-- Могу сказать только одно, – проговорила Андриана заглядывая в лицо каждому из собеседников, по очереди. – Если не сумеем мы построить страну которую хотим строить, то видит Бог, в этом будет только наша вина, наш провал и наша ответственность.

-- Не соглашайся со мной, мне этого не нужно! – Воскликнул вдруг Макс чуть ли не перебивая ее. – И причем тут Бог? Ты же язычница, язычница до мозга костей! А Бога вспоминаешь только для красного словца! И когда тебе это нужно.

-- Это может быть слишком много ответственности. – Сказал Тума по-видимому тоже обращаясь к Андриане. – Слишком много, на плечи одного человека, на плечи каждого из нас.

Только Андриана кажется не слышала ни того ни другого, поскольку теперь уже нельзя было с определенностью сказать: где именно гуляла последняя, восьмая, часть ее расколотого сознания. Спотыкалась ли она о те же пыльные ленты и бисер – не известно, поскольку сейчас уже некому было регистрировать подобные мелочи. Зато клеточная память, которая за отсутствием более высших инстанций, осталась за главного наблюдателя, не без удивления могла подтвердить, как значительно усилилось освещение в купе – до той поры тонувшего в полумраке – и как в нем дышалось просторнее. Более того, не имеющее ни малейшего представления о квадратных метрах сознание клеток могло в здравом уме и трезвой памяти засвидетельствовать, как в пространстве открылось новое, до селе не известное ему измерение, и ход времени остановился.

-- Насчет отрицания психологии я не так уверена. – Произнесла Андриана как бы выходя из спячки. – Считаете бихевиоризм только на Западе противостоял психоанализу? И экзистенции. В некотором смысле это так и есть. Но от этого думаю не должно быть легче. Фактором ограничивающим применение методов Павлова у нас, скорее всего, являлась ограниченная материальная база. Если строить бихевиоризм на ограниченной материальной базе, возможно, как раз и получишь нашу достоевщину. Плюс усиленную экзистенцию. Проблема лишь в том, что она как раз и увеличивает иррационально-реакционный слой подсознания, тот которому призван противостать психоанализ, в отличие от бихевиоризма: хотя бы усыпляющего этот слой. Ну а как долго продержится такая достоевщина в поколениях при смене внешних условий, лучше спросить у генетиков. Потому что во что она выльется при смене внешней среды, думаю не возьмется предсказать ни один психоаналитик, включая самого Достоевского.

-- России так или иначе нужно проработать этот слой без бихевиоризма, и без психоанализа, по своему. Поскольку к этому обязывают ее ведущие архетипы: обозначая кратчайший путь к себе самой. Путь к тому, чтобы раскрыть душу и открыться миру. – Заметил Арсений неожиданно (по крайней мере для Андрианы).

-- Тоже психолог? – Спросил Макс едва ли не с открытым недоверием.

-- Фотограф.

-- А-а. – Только и произнес Макс.

-- Ничего себе кратчайший путь. – Растерянно выговорила Андриана.

-- Но ведь она его проходит. Даже, если с и переменным успехом. Вот и Достоевский тому свидетель. – Улыбнулся Арсений ни на грамм не теряя спокойствия.

-- Я не хочу в это верить. – Все твердила Федерика. Однако на этот раз голос ее выделялся твердостью, которая, впрочем, прекрасно сочеталась с прежней глубиной. – Неужели образование не просветляет? Неужели можно скатиться так сильно в пропасть?

-- Наверняка просветляет. Эмоции в первую очередь. – Поспешил успокоить ее Арсений. – Но чтобы просветлить материю одних пассивных знаний мало. Нужна воля. России нужно просветлить волю, потому что только через просветленную энергию она сумеет управлять материей.

-- Еще одна революция? – Мрачно поинтересовался Тума.

-- Марк Аврелий? – Медленно, едва ли не застенчиво улыбнулась Федерика.

-- Ребята, не смотрите на меня так, поскольку у меня нет ответов. – Улыбнулся Арсений, и впервые тень неуверенности прошла по его улыбке. – Думаю каждый сам должен пройти свой путь, куда бы он не вел.

-- Вы правда полагаете, нам нужен диктатор-бенефициар, чтобы выбраться из этой ямы? – Все так же мрачно спросил Тума.

-- Думаю лучше обойтись без диктаторов. – Отозвался Арсений. – Бенефициары диктаторы это путь Востока, и Россия когда туда забредает подменяет свой первый архетип, и усугубляет проработку второго.

-- Тогда остается революция. – Выговорил Тума с улыбкой не лишенной горечи иронии.

-- Революция только перетасует материю и взбудоражит грязь осевших на дно эмоций. – Возразил Арсений.

-- Образование? – Раздался голос Федерики: твердый, однако далеко не настойчивый. – Думаете Толстой ошибался в своих ожиданиях, и распространение знания среди масс, так и ничего не дало человеку?

--Думаю когда жил Толстой просветление эмоций было намного актуальней, ибо всякая идея работает там, где она актуальна, а дальше превращается в барьер.

-- И ты полагаешь, что просветление эмоций более не актуально в России? Оглянись вокруг и все увидишь сам. – Бросил Тума все так же с горечью и иронией.

-- И если бы сейчас пришел Христос? Полагаешь Он сказал бы, что Бог не есть Любовь? Только потому что любовь это уже не актуально? – Спросила Федерика уже не скрывая открытого недоверия.

-- Он бы сказал, что Бог это просветленная Воля, которую чтобы познать, нужно сначала познать просветленную Любовь. – Ответил Арсений все так же безмятежно.

-- Э-э, брат, ты точно фотограф? Или дипломат какой? Ты что-то слишком легко сглаживаешь острые углы. – Заметил Макс, тоже не скрывая недоверия.

-- И все же, если мы не сумеем построить страну в этом будет только наша вина, наш провал и наша ответственность. – Заключила Андриана перед тем как окончательно уйти во вновь открывшееся измерение.

-- Это может быть слишком много ответственности. – Повторил за ней свою мысль Тума. – Слишком много ответственности на плечи каждого из нас.

[1] Возможно он намекал на Кьеркегора, как основоположника экзистенциализма. Имел ли ввиду его диссертацию на тему “иронии с постоянным обращением к Сократу”? Или может разорванную помолвку, и мнение его о роли женщины в эволюционном пути мужчины? А возможно – известную фразу Ясперса: “учиться жить и уметь умирать – это одно и то же” ? Или “антисоциальное” понятие свободы, присущее как экзистенциалистам, так и стоикам? А впрочем, могло случиться и так, что Арсений ни про Кьеркегора, ни про Ясперса и слыхать не слыхал, а говорил то что приходило в голову… в смысле: чисто интуитивно.

[2] Очевидно поддавшись своей любимой привычке, он слегка подредактировал известное высказывание великого мыслителя.

Глава 4

Летнее солнце того года отличали две выдающиеся характеристики. Во первых все, что им освещалось, выказывало тенденцию к тому, чтобы значительно вырасти в размерах: все что попадало под его прямое или даже косвенное освещение в разы увеличивалось в блеске, значимости, оптимизме. С ароматом летних цветов пафос разлился по всей земле так, что едва ли не представлялся неотъемлемой частью животворной силы дневного светилы. С другой стороны, теперь, когда его лучи так или иначе освещали все углы планеты, она казалась намного меньше в размерах. Было ли это следствием первого эффекта или же имело свои собственные причины? Ибо возможно таков был неизбежный последний акт движения, запущенного молодежью за два десятилетия до того. Однако это суть не так важно. Важно то, что теперь, с падением всех стен и барьеров, земля представлялась масштабом в ладонь.

Так или иначе, но лето приближалось к концу, и это вводило свои коррективы. Поскольку когда сознание переполнено золотым солнечным светом, а подсознание безжалостно уведомляет, что все пики уже позади, границы – рукой подать, сердце беспрестанно мечется в поисках коридоров ведущих к сверхсознанию: мечется со скрытой целеустремленностью и откровенной надеждой. И к своему немалому удивлению оно их подчас находит. Ибо зачем иначе Вселенной лбами сталкивать закон механики и закон абсурда?

В то же воскресенье Андриана стояла в комнате-студии Арсения рассматривая заснятые им фотографии. За всю неделю она о нем ни разу-таки не подумала. Однако, все это время жила с ощущением нового измерения, неизвестной доселе глубины, и незнакомого освещения. В груди тихо билось знание, что где-то внутри появился прочный канал связывающий ее со Вселенной. Вернее целых два канала, потому что по одному циркулировала жизнь, по другому – сознание. Никогда раньше не ощущала она ничего подобного. Ее жизнь с Тумой скорее напоминала существование двух близких людей в осажденном городе полном теней. Что касалось отношений с самой Вселенной, тут картина пожалуй выглядела еще более запущенной, ибо приходилось каждое утро заново ценой неимоверных усилий прокладывать узкую тропу, свитую из веры и воли: проходящую через нее саму, через окружение, через события, через быт.

“El hueco de una hormiga puede llenar el aire”[1]: проговорила Андриана в уме известные слова из поэмы Гарсия Лорки. Это первое, что пришло ей на ум рассматривая развешанные вокруг фотографии. Вероятно слова эти подчеркивали только очевидное: она не находила в фотографиях и тени крика. Более того, Андриана возможно не очень бы удивилась, сумей она расслышать в них каждый неуловимый шорох.

-- pero tú vas gimiendo sin norte por mis ojos,[2] – по-видимому напомнил ей продолжение начатой строки голос, опять-таки возникший из ниоткуда.

Однако в этот раз девушка даже не обратила на него внимания, поскольку сегодня она не собиралась позволять кому бы то ни было портить себе такой прекрасный вечер. И настроена была она, к слову сказать, вполне серьезно.

-- Они все из горячих точек? – Спросила Андриана вслух.

--Нет. – Ответил Арсений. И Спустя минуту добавил. – Ты особо не напрягайся потому что там действительно трудно разглядеть какие из горячих точек, какие нет.

“Они знали тайну смерти, но молчали об этом…”: еще раз ей вспомнились слова О. Шпенглера о Древнем Египте.

-- И это все что там можно встретить? – Спросила Андриана, видимо решив идти в разведку боем.

-- Нет, не все. Иногда можно увидеть, как две прекрасные женщины танцуют танго: одна в белом, другая – в розовом, и обе обворожительны в своих движениях. А иногда, когда особенно повезет, можно наткнуться только на белую наездницу одиноко скачущую в горах. – Сказал Арсений то ли серьезно то ли передразнивая Андриану.

-- да-а! определенно планета эта сошла с ума, если в горячих точках и то,

единственное, что можно встретить это “двух прекрасных женщин” – произнес голос, который так же по-видимому не собирался сдаваться

-- ага, веселенькая жизнь. прикинь, без лишнего шума, без выпирающих углов:

одни округлые формы, а бежать-то куда? – озвучил свое мнение второй голос

-- с ума сойти! куда катится этот мир? – просуммировал третий.

-- вот именно, что катится: ибо при сплошных округлых формах это

единственный способ передвижения, очевидно.

-- Белую? – Удивленно спросила Андриана с тихой уверенностью, что речь шла о смерти. – Я всегда думала, что она должна быть зеленной… В зеленом комбинезоне то есть.

-- А вас на факультете психологии видимо неплохо учат. Даже больше чем можно было предположить. Хоть на войну не ходи, честное слово. – Улыбнулся Арсений. – Ну что же вынужден признать, что та, которая в зеленой одежде, она встречается чаще, хоть и гуляет пешком.

-- И много их там таких разноцветных? – Спросила Андриана все так же серьезно.

-- Есть еще одна в пурпурно-золотом, но не думаю, что тебе она будет интересна, поскольку она больше двух других навивает тоску.

Почти всю свою сознательную жизнь Арсений жил с матерью. Отца помнил смутно. Мать преподавала язык и литературу старшеклассникам. Была одной из тех женщин, которые распространяют вокруг себя спокойствие и свет, поскольку умеют смотреть и видеть вне пределов собственной личности, взглядом не запятнанным комплексом неполноценности или манией величия. Была одной из тех женщин, мягких в общении и со светлым, сильным стержнем внутри, какою возможно Федерека могла стать в перспективе.

Сам Арсений учился в медицинском и собирался специализироваться в нейрохирургии. И даже подавал определенные надежды. Он только закончил обучение и поступил в ординатуру, когда по стране тут и там начали появляться горячие точки и точки конфликтов. Так что первые пару раз выезд в горячие точки для него случился именно как для будущего врача. Но то, что произошло потом кажется не предвидел никто. Не доучившись в ординатуре меньше года, он забросил учебу взял в руки фотокамеру и начал ездить по горячим точкам и точкам военных столкновений. Поначалу на это закрывали глаза списывая на ситуацию в стране и засчитывая ему эти добровольные командировки как дополнительную мед практику. Однако в один день терпение по-видимому лопнуло и его отчислили из института. Теперь он ездил как официальный представитель нескольких известных отечественных и зарубежных СМИ, и если и практиковал там медицину, то строго по необходимости и скорее по травматологии нежели по нейрохирургии. Денег которые он успел накопить за свою профессиональную деятельность будучи фоторепортером, вполне хватило бы на безбедное проживание, его и матери, еще с десяток лет. Ибо по нищенским меркам по которым тогда жили в стране его заработок можно было считать целым состоянием. И мать просила его вернуться в ординатуру, закончить учебу. Уверяла, что в качестве состоявшегося врача он сможет принести больше пользы в тех же горячих точках. Однако ничто не помогло и он так и не вернулся к учебе. Того что произошло, казалось, не мог объяснить никто. Как бы там ни было, к тому времени, как матери не стало, а случилось это прошлой зимой, он уже был состоявшимся военным фотокорреспондентом, известным в узких кругах как в стране так и за рубежом, и сотрудничал не с одним известным изданием.

-- Ты тоже полагаешь, что с этой страной у нас ничего не получится? – Спросила Андриана неожиданно: видимо выложив то, что ее на самом деле волновало.

-- Думаю в любом случае попробовать нужно. – Ответил он просто.

-- В смысле?

-- Я в том смысле, что мы можем изменить только то, что можем. – Проговорил он так же просто. – Вина будешь? Или предложить что-то другое? Правда больше предлагать нечего, только оливки, сыр и вино.

-- А если не получится? – Спросила Андриана бессознательно стараясь придать голосу своему ту же простоту интонации, что звучала в его голосе. – Здорово. Тащи оливки, сыр и вино.

-- Мне кажется ты слишком требовательна к себе. – Прозвучал его голос где-то из кухни.

-- Знаю. Но я так привыкла. – Ответила она тихо, так будто он сидел у нее под боком. – Иногда кажется, если остановлюсь, все потеряет смысл и вселенная рассыпается на части. По крайней мере до сих пор так казалось. – Добавила она еще тише.

Арсений приволок низенький квадратный столик и два таких же низеньких кресла. Накрыл стол чистой белой скатертью, расставил тарелки, сыр, оливки, вино и протянул ей бокал.

-- Если и рассыпается, ты соберешь все заново, я в этом уверен. Меня удивляет то, что ты в этом сомневаешься. – Сказал он как ни в чем не бывало.

Сердце ее тихо растворилось в вине: маленькими колокольчиками скатилось к кончикам пальцев. А в груди размеренно стучало ощущение того, что все во Вселенной связано невидимыми нитями. И ощущение это настойчиво повторяло, что именно поэтому неважно что и где происходит. Андриана взяла в руки одну из сделанных им фотографий, с минуту всматривалась, потом протянула ему и то ли спросила то ли подтвердила:

-- В них нет дыхания. – На этот раз голос ее прозвучал не так уверенно, видимо оттого что постукивающие на кончиках пальцев колокольчики вдруг возомнили, будто услышали в них некое подобие дыхания.

-- Нет, конечно. – Ответил Арсений не вглядываясь в фотографию. – То, что ты заметила это наверняка отражение твоего дыхания.

-- Я тут подумала, если вдруг фотографии копируют и хранят энергетику, зачем размножать ее там, где войны и беды? – Голос ее вернул свою привычную твердость.

-- Ты же не хочешь, чтобы воздух там медленно разлагался под застывшим слоем крови и гноя? – Спросил он неожиданно.

-- В смысле?

-- Есть война, где ярость одних будит волю других, и есть конфликты где ярость одних будит бессилие и страх других, или еще хуже, где безумие одних будит еще более сильное безумие других. – Говорил он спокойно, однако в голосе слышалась тихая твердость. Такое сочетание все еще приятно удивляло Андриану, поскольку, согласитесь, не каждый день можно встретить растворенность опирающуюся на твердую волю. Что касалось самой Андрианы, она, можно с уверенностью сказать, с этим сталкивалась впервые в жизни. До недавнего времени она чуть ли не убедила себя в том, что два этих качества в природе – по крайней мере в человеческой природе! – несовместимы: ибо одно непременно исключало другое.

-- И что же тогда делать? – Спросила она почти растеряно.

-- Вскрывать вены, чтобы прошла свежая струйка кислорода. – Улыбнулся он все так же невозмутимо.

-- И как же ты собираешься этого добиться?

-- А это не я, это ты: ты сейчас дыхнула на фотку и к ним потекла свежая струя воздуха. – Проговорил он крайне спокойно, можно даже сказать отстраненно.

Точно акварельная краска под проливным дождем – капля за каплей растворились и растеклись дома, деревья, фонарные столбы. Но под ними ничего не оказалось: ни ветра, ни дыма, ни даже чувства усталости. Андриана попробовала настроиться как только умела: однако все напрасно. Умом она точно знала, что границ больше нет, и что все стены порушены, и что все во вселенной взаимосвязано. Однако когда сердце не готово, ничто не имеет смысла: ни то как глаза с любопытством, откровенно безудержным, кричит “полный вперед”, ни то как печень (также откровенно безудержно) подтверждает “я все переварю”.

-- Изящно, но не убедительно. – Улыбнулась Андриана в ответ. – Если конечно тебе не известна еще какая-либо завалявшаяся пара других тайных законов Вселенной. – Добавила она тоном, в котором со стороны могло вдруг показаться, будто слышалась скрытая надежда.

Он медленно поднял правую руку и с улыбкой произнес:

-- Торжественно заверяю, что езжу я туда исключительно как фотограф и никак не в качестве замаскированной шкатулки с секретами и тайнами Вселенной.

-- Хорошо. – Сказала Андриана серьезно. Теперь и в ее голосе слышалась голая воля. – На данный момент поверю. За неимением лучшей информации. – Добавила она чуть погодя, как бы в раздумье.

У нее появилось странное ощущение, будто сейчас с нее также растекаются и скатываются краски, как с домов на фотографиях. А что если и от нее тоже за слоем фасада ничего не останется, как и с тех домов? Кто там и что обещал и когда это было? Ну и что, что во Вселенной все взаимосвязано, а что если это только теории? Стоп. Когда это она искала того чтобы оставлять за собой следы? В действительности, для нее никогда и ничего не звучало страшнее, чем слово “вечность”. Но одно дело не оставлять за собой что-то в вечности, и совсем другое – не чувствовать себя соединенной с тем, что есть за фасадом окружающего ее мира сейчас. Андриана глубоко вдохнула и затаила дыхание. Она ощущала себя в лабиринте, в котором не только не знала, как пройти к выходу, но и не была уверена к какому именно выходу желала выйти.

-- А, как полагаешь, что будет если просветлить эмоции но не материю? – Спросила она неожиданно с нескрываемым любопытством смотря ему в лицо.

-- Думаю нечто похожее на панически неуправляемый страх перед смертью. – Ответил он спокойно.

-- Хочешь сказать, когда энергия запирается в материю не имея силы управлять ею… – начала свою мысль Андриана и не докончила, преднамеренно давая Арсению возможность ее докончить.

-- Получается круг. Или квадрат. – Сказал он просто.

-- Евклидова геометрия?

-- Это то с чем сталкивался я. Поскольку могу утверждать, только то что ощущал сам; или видел, как чувствовали другие.

-- А что получается тогда в противном случае? – В голосе ее любопытство быстро сменялось недоверием.

-- Нечто вроде мандалы. – Отозвался Арсений своим обыденным голосом.

-- Вписанные друг в друга эвклидовы фигуры. – Расплылась Андриана в улыбке полной вызова: тихого, но настойчивого.

-- Присоединенный к обоим концам знака бесконечности символ. – Уточнил он ненавязчиво.

-- Получается, что преодолеть страх смерти можно и когда непросветленно бурлят эмоции и когда просветляется материя. – Поинтересовалась она делая над собой нешуточное усилие, в попытке вырваться из фазы недоверия обратно в зону любознательности.

-- Это ты и так знала. – Улыбнулся Арсений. – Ведь этому учат в психологии.

-- Первую часть по крайней мере. – Согласилась Андриана не раздумывая. – Думаешь война может помочь просветлить материю? Ты с таким сталкивался? – Продолжила она все так же невозмутимо, следя за выражением лица его в упор.

-- Сталкивался. Но к сожалению чаще видел, как баламутит эмоции. – Последовал его немногословный ответ.

“Не то… все это не то…” : думала Андриана снова и снова, едва ли не в течение всего разговора, оттого что сама она совершенно не о том хотела спрашивать. Ибо в действительности ей все это время хотелось спросить, почему именно он так часто возвращался туда: ведь война так плохо вязалась со всем его обликом. Разве что если принять во внимание его способность вмещать. Вмещать все что существует и дышит. Способность, которой она пока не видела предела. “Не идеализируй” : как будто вернул ее на землю голос Тумы полный иронии. “И правда,” – вернулась она в трехмерное пространство – “интересно насколько именно я идеализирую?” – спросила себя Андриана, оттого что чувствовала, как во всем что касалось Арсения, готова была обнаруживать новые измерения и терять привычную почву из под ног. “Ну что ж, растворенность так растворенность, тем лучше: так его возможно и пуля не заметит, и ни одна из его разноцветных барышень, пожалуй.” — По привычке перекрыла она свою ментальную неловкость идеей открыто дышащей застывшим надрывом и залепленной искрящейся иронией. — “И если даже заметят, что с того? Он же с кем угодно договориться сумеет, даже с пулей.” – Добавила она в том же духе: видимо идея о том что договориться он сумел бы и с “разноцветными барышнями” звучала запредельно, даже для ее откровенно ироничного настроя. Однако ирония иронией, а того как он мог выслушать, принять и примирить друг с другом откровенно противоречащие друг ругу идеи, казалось, не умела даже Вселенная. Хотя бы потому, что Вселенной по крупному счету было все равно будут ли дальше идеи эти противоречить друг другу или нет.

А не спрашивала Андриана о том, что ее в действительности интересовало потому, что хотела догадаться сама. Поскольку ей каждую минуту казалось, что вот еще чуть-чуть и она почувствует все так, как оно есть на самом деле. Но важнее было не это, а то, что такие вопросы не задаются вслух, и ответов на них не ждут извне. Потому что если не почувствовать самую суть изнутри, какой тогда смысл общаться? Ибо тогда и вправду выходило, что за растекающимися фасадами домов Вселенная не предоставляет никаких взаимосвязей: ни тех что обеспечиваются с безупречно действующей гарантией, в независимости от твоих собственных действий; ни тех, к которым человеку приходится прокладывать тропу самому, на свой страх и риск. Хотя, нет. Это тоже – всего только часть правды, вторая часть которой на самом глубоком подсознательном уровне упиралaсь в знание: разгадай она ответ на этот вопрос, ей удалось бы открыть весь его ларец с тайнами – его собственными и Вселенной. Как бы там ни было, знай Андриана тогда, сколь много времени пройдет до того, как ей в голову придет первая правдоподобная догадка, возможно она и спросила бы.

-- То, что ты говорил про просветление воли и материи, про архетипы России, тогда еще в поезде, помнишь? – Продолжала Андриана говорить про одно, а думать совершенно про другое. – Думаешь то, что так озадачивает Запад в военной тактике русских, обусловлено разницей психотипов?

-- Думаю с той скоростью, с которой Запад просветляет эмоции не прорабатывая волю, в ближайшее время там должно стать много актуальнее как победить страх перед смертью в мирное время, нежели на войне. А для того, чтобы дойти до его сути, России придется проработать безумное количество воли. И если собираемся просветлять ее исключительно на войне, будем воевать не покладая рук, со всеми подряд, и даже с самой Вселенной. – Отвечал Арсений своим обыденным тоном, в то время как Андриана все глубже ныряла в собственные мысли.

-- Кстати, в Испании та же пара архетипов что и тут, только в зеркальном отображении. Однако тебе, как девушке предпочитающей фламенко, думаю это и так известно. – Добавил он с улыбкой.

-- Ну да, тоже темперамент, так темперамент. И тоже войны так войны. – Отозвалась наконец Андриана: отрешенно, почти автоматически.

-- Тоже искатели приключений, так искатели приключений. – Как бы поправил он ее догадку с тою же улыбкой.

– Французы? – Спросила она машинально, видимо чтобы поддержать разговор, возможно даже и не уловив его последней фразы.

-- Французы? Не-ет. Если и воюют за что-то, то только за свободу. По крайней мере после Жанны Д’Арк. – Пошутил Арсений. – Если честно там трудно разобраться. Такое впечатление, что взяли основной психотип Востока от Вавилона и Египта до Израиля и Китая, и построили на нем идею свободы. А как все работает и на чем держится затрудняюсь сказать, поскольку не совсем чувствую.

-- Не можешь нащупать оголенный нерв? – Рассмеялась вдруг Андриана весело и звучно.

Арсений посмотрел на нее вопросительно и молча.

-- Это оттого, что если он у них есть, то точно такой же, как и у тебя. – Ответила она все также весело смеясь.

-- Неужели?

-- Честное слово!

Однако слово это на проверку оказалось бы не такое уж и честное. Ибо то, что она чувствовала в присутствии Арсения более походило на магнетизм: тихо обволакивающий, дурманящий, ведущий туда, куда она навряд ли бы направилась сама, без его вмешательства. Магнетизм, каким-то непостижимым образом одновременно и оголяющий, и усыпляющий нервы – всю нервную систему одновременно. А то, что она ощущала при слове французы олицетворял легкий танец летнего ветра, даже если это и мог быть ветер свободы. И единственное, что могло объединить то и другое, наверняка, вернее всего определялось словом “неуловимость”.

-- А куда ты поедешь? – Спросила она вдруг, ощущая уже значительно меньше легкости в собственном голосе.

-- На Балканы.

-- В Боснию?

-- Ага.

-- Предпочитаешь Запад? – Она все еще старалась вернуть голосу утраченную легкость.

Но потом взглянула на него и все пропало. Высокой, не очень крепкий, с загорелым лицом и посветлевшими на солнце русыми волосами. Большие, широко раскрытые миру, светло серые глаза смотрели глубоко в собеседника, в тоже время скрывая свою глубину. Слегка проросшее щетиной лицо придавало всему его образу налет мужества и небрежности. Андриана мгновенно представила его в пустынях воюющего Востока, в пыли, под палящим солнцем, в той каше о которой только шепотом доходили слухи. Она впервые почувствовала, как сжалось сердце, так что в неловком порыве и от непривычки чуть ли сама не оборвала – добровольно и в твердой памяти – нечаянно обнаруженные нити: скрывающиеся за фасадом растекающихся домов.

-- Не так уж и легко попасть на Восток. – Произнес Арсений, по-видимому тоже почувствовав определенную неловкость.

-- Ну и Слава Богу. – Отозвалась Андриана коротко.

Растекающиеся фасады домов теперь медленно обрастали мхом и радугой. Так, будто беспрестанно ливший столетиями дождь и вправду прекратился. Застрявшие на кончиках пальцев колокольчики сменили свою угнетающую мелкую военную дробь на тонкий, едва уловимый хрустальный звон: пытающийся без излишнего надрыва балансировать между приторностью и невесомостью. По всему телу, или нет, по всей вселенной, разлилась какая-то доселе неизвестная, необъяснимая безмятежность. Каждая тарелка, бокал, кресло, стена шептала о том, что все что было и все, что случалось, случалось именно так, как должно было быть: как будто все, что существовало имело свою собственную суть и цель.

-- Когда уезжаешь? – Спросила она с трудом улавливая собственный голос.

-- Еще не известно. Я только недавно вернулся. – Его голос так же легко растворялся в хрустальном звоне колокольчиков, в бархатном мхе и огненной радуге, которой обрастала вселенная, а особенно, в не совсем понятном и все равно умиротворяющем шепоте окружающих ее предметов.

Все. Ей больше не хотелось слов. Только так посидеть в тишине. С бокалом вина, не замечая хрустальный перезвон колокольчиков: небрежным движением руки отодвинув его на задний план, и также небрежно сознавая, что звон этот существует. Только наслаждаться новым измерением. И биением сердца. Своего.

[1] “ пустота оставленная муравьем может наполнить воздух”

[2] “ …но ты ушла, бесцельно рыдая моими глазами…” Ф. Гарсия Лорка “ Ноктюрн Пустоты”

Глава 5

Самой своей неприглядной стороной гравитация, наверняка представала вниманию человечества именно там, где в рамках Общей Теории Относительности воздействовала она на понятие времени. Намекала ли такая связь отдельно взятому человеку на то, что там, куда его завлекала материя, поток событий замедлялся (чем сильнее влекла материя, тем сильнее замедлялся)? Возможно на этот вопрос каждый мог ответить исключительно сам за себя, исследуя свой личный опыт. Поскольку здесь скорее всего, речь шла о потоке событий влияющих на внутреннее ядро человека, на его волю, на его самоопределение.Однако в тех исключительных случаях, когда страна – общество, семья – притягивали человека с такой силой, от которой возможно было оторваться лишь набрав ускорение равное скорости света, следовало едва ли не со стопроцентной уверенностью ожидать, что время и поток событий в итоге остановятся. И не важно, имела ли такая супергравитация в качестве основы своей чувство вины, жалости – в том числе к себе самому, – почитания предков, кровной мести или ощущение страха. Важно другое – общество или страна державшаяся например на чувстве страха или вины могли просуществовать веками: единственное что существовать им пришлось бы, по всей вероятности, параллельно. И не только Вселенной, но и ближайшим своим соседям.[1]

Думаю читателю – если только он знаком с людьми, странами или семьями той эпохи – вне зависимости от его опыта, национальности или возраста, не составило бы особого труда лично вспомнить пару-тройку таких стран, семейств или приятелей, которые надежно застряли в параллельном времени благодаря супергравитации эмоционального плана. И вопрос тут даже не в том загнали ли они себя в эту черную космическую дыру сами, или стали жертвой обстоятельств; чувствовали ли они ту невидимую вуаль, которая плотно разделяла их реальность от всего остального мира: оправдывали ли ее существование, гордились ли ею или тщились ее убрать. Вопрос в том, что при эмоциональной супергравитации интеллект точно также работал в автономном режиме. Или вернее сказать: в режиме автономно поддерживающем точку равновесия. Случался этот казус оттого, что основным принципом интеллекту служил принцип эффективности, который в условиях неподвижной реальности выказывал устойчивую тенденцию к тому, чтобы выродиться в принцип экономии. Так что интеллекту теперь становилось легче придумать свою собственную легенду, чем поверить в то, что он жил в реальности Бунуэля: в которой все двери настежь открыты, и каждый норовит выбраться из опостылевшей комнаты, но по какой-то неизвестной себе причине лишь двигается по замкнутому кругу. Ибо реальность эта, как бы эффектно она не смотрелась со стороны, таила в себе силу вполне способную разрушить любую психику. Так что в автономном режиме теперь аварийно запускалась иммунная система. – Однако там, где согласно ведущим врожденным архетипам сердечный центр любви уступал интеллекту – соответственно вилочковая железа уступала щитовидной – иммунные клетки штамповались скорее согласно генетической памяти, а не реальным вызовам окружающей среды. – Более того, интеллект легче придумывал свою собственную легенду, именно тогда, когда застревал в той самой черной дыре находясь в компании большого количества сопровождающих лиц – не удивительно, что странам и нациям, застрявшим в этих дырах веками не удавалось выбраться оттуда. А происходило все это оттого, что интеллект являл собой единственный – более всех других заложенных в человека архетипов – архетип тянущийся к коллективу. Или точнее сказать: он легче и эффективнее других архетипов создавал дихотомию между духоминдивидуализма и духомколлективизма. Что же касалось самого понятия дихотомии, актуальность его ярко выражалась именно на эмоциональном плане. А в условиях эмоциональных черных дыр, актуальность эта принимала уже ярко выраженную навязчивую форму. Потому как геометрия здесь казалось с наибольшей легкостью покидала эвклидово пространство, позволяя двум параллельным прямым без особых трудностей пересекаться на плоскости, а застрявшему между ними человеку бесконечно двигаться по замкнутому кругу.

Именно благодаря той самой супергравитации – или возможно даже вопреки ей! – следующие пять лет развития и существования Андрианы протекли точно во сне. Точно в одном из тех снов, где тягучесть пространства норовила сожрать все: и время, и обстоятельства, и даже освещение. Когда всю ночь куда-то спешила, что-то делала, а утром просыпалась с полным ощущением того, что топталась на месте. Потерялась в незнакомом районе, совершенно не осознавая ни карты местности, ни целей существования, в то время как вокруг туда-сюда сновали троллейбусы и трамваи, а люди передвигались толпами. Ей же самой мерещилось одно из двух: либо маршрута нужного именно ей не было отродясь, либо так и не удалось вспомнить конечную свою цель, дабы узнать, как же туда проехать.

Андриана с любопытством и болью вглядывалась в жизни окружающих людей, и ей назойливо чудилось, будто нигде ничего не менялось. И все же навязчивость эта имела казалось бы поверхностную географию, поскольку в груди у нее назревали совершенно иные мысли. В груди у нее зрело устойчивое представление о том, как вся эта жизнь была накрыта непроницаемым покрывалом, и густая занавесь одновременно скрывала ее и ее окружение от остального мира. В том, что в один и тот же день падут и покрывало и занавесь Андриана не сомневалась. Ждала с любопытством несмышлёного младенца, хотя и точно знала: тогда она увидит, как безвозвратно изменились те, кто визуально не менялся годами. Но важно не это, а другое: ибо тогда она узнает, как совершенно иное освещение, там за занавесью, превратило ее собственное пространство и весь остальной мир в два параллельных существования.

Тем временем иллюминации, которые открывались ее взору сейчас отдаленно напоминали новогоднюю ночь. Ибо точно так же, как если бы оказалась она в новогоднюю ночь на улице, никогда не умела теперь предугадать, где именно выстрелит в следующий раз, – доступный едва ли не каждому встречному, – восхитительный праздник пиротехники. И тем более не возможно было предсказать: с какою силой пронесется выстрел. Но главное – что за зрелище откроется взору в грубой подсветке внешних декораций вперемежку с не менее грубо эмоционально-окрашенными внутренними ожиданиями. Ибо Андриане теперь казалось бесконечное количество точек вооруженных столкновений загоралось то тут, то там. Загорались точно новогодние петарды, потому как никогда нельзя было угадать наверняка, что последует за внешним великолепием: мимолетная ли волна эйфории, или неумение следовать элементарным правилам техники безопасности – плавно переводящее шумное гуляние в бесконечный ночной пожар. Хотя возможно опять-таки все дело было именно в смене декораций? Потому как там, где законы механики сменялись всеобщим законом абсурда, невозможно было угадать или найти действительного сценариста разворачивающихся вокруг событий, дабы выпытать у него: рассчитана ли пьеса на один только акт, или ждать ее плавного перехода в телеэпопею.

Между тем возникающие вокруг точки конфликтов выказывали устойчивую тенденцию к тому, чтобы иметь начало, но не иметь конца. Столкновения с неопределенным противником и с неопределенной целью окутывали воображение со скоростью в разы превышающей среднестатистическую скорость мысли. Не удивительно, что каждая подобная горящая точка, умела проворнее любого уличного шарлатана высасывать все: время, волю, и даже ощущение света. Потому что когда казалось, будто самые важные события происходили именно там, на невидимом и неопределенном фронте, и при этом не представлялось никакой возможности понять куда именно прилагать волю, дабы приблизить конец неизвестной войны – оттого что и конец и конечная цель по крупному счету никому неведомы – создавалось навязчивое впечатление, что и время и воля и водоворот событий уходили именно “туда”: оставляя за собой лишь тягучую массу искаженного пространства способного только принимать неуклюжие, нелепые формы, но никак не запоминать их.

Андриана уже года четыре как получила диплом психолога, и теперь отчаянно пыталась найти точку приложения своим знаниям, энергии, воле. Осталась она в университете, возможно единственное оттого, что здесь освещение казалось более или менее предсказуемым. В том смысле, что в самом университете и в его ближайших окрестностях она лучше всего знала ту или иную географию, которую потенциально могла обнажить любая из иллюминаций: даже самая абсурдная. Хотя нет, прилагательная “абсурдная” не могла иметь сравнительной степени и, тем более, превосходной – тогда уже Андриана это знала наверняка. Тем не менее, поскольку университет находился на самом стыке – том самом, где закон причины и следствия мог пересечься с законом абсурда – создавалась устойчивая иллюзия того, что в самом его здании, или же из его окон, легче угадывались рисунки: те, что выводились калейдоскопом сознания, меняющегося со скоростью, опять-таки в разы превышающей среднестатистическую скорость движения мысли. — Так что единственная молчаливая надежда оставалась на то, что центростремительное ускорение тут окажется действеннее центробежного. ( И это не смотря на – все еще действующий – Третий Закон Ньютона.) Хотя тот небольшой опыт, что скопился к тому времени уже подсказывал: закон абсурда сильнее, а главное эффективнее, воздействовал на центробежное ускорение, чем на среднестатистическую скорость мысли. Возможно по той простой причине, что он быстрее убирал одни центры, с потенциальной целью создать иные? А впрочем нельзя было исключать и другое: он действовал подобно выпускному экзамену –попросту проверяя насколько человек в принципе готов существовать автономно, без центров и посредников: напрямую подсоединившись к Вселенной. Так или иначе и в этом случае здравый смысл подсказывал: максимум, чего закон абсурда мог добиться – это выбрать тех, кто готов, остальным же взамен предлагая новый центр притяжения. — Однако вся эта незадачливая логика работала единственное в том, что скорость меняющегося рисунка здесь, за окнами университета, и вправду возможно уступала скорости смены декораций в других местах. Тем не менее, вновь появляющиеся картины выглядели отсюда ничуть не предсказуемее, чем где-либо еще. Андриана же за эти годы успела поучаствовать уже в нескольких проектах, нацеливаясь на то, чтобы набраться опыта и знаний в психологии при работе с трудными подростками. Проекты появлялись, выполнялись и завершались: оставляя за собой одну лишь пустоту и чувство глубокой неудовлетворенности. Ибо опыт так и не набирался. А львиная доля энергии уходила на инсценировку выполненной работы перед самой собой: и только малая часть – на инсценировку перед спонсорами.

Тума и Федерика к тому времени твердыми шагами приближались к защите своих диссертаций. Арсений, как и прежде, большую часть года проводил в командировках. И только у одного Макса, похоже, просматривался определенный прогресс. Потому как у него появились новые друзья, новые партнеры и новый бизнес. Что касалось отношений между Федерикой и Максом, они как и раньше продвигались с переменным успехом. Андриана точно так же, как и раньше считала, что подруга ее достойна лучшего. Однако, уважала и принимала ее выбор. Хотя все еще тщилась высмотреть на чем именно держались эти отношения: угадать если не саму суть их, то по меньшей мере, механику.

***

Стоял один из тех неприглядно-серых дней, когда расклад подсветок с особой силой подчеркивал временное преимущество закона абсурда над законом причины и следствия. Освещение в самом университете выглядело столь незначительно, что проникающие извне иллюминации казалось сами по себе накладывались одна на другую: превращая само здание университета в нечто похожее на комнату кривых зеркал. Проекции в итоге, нужно сказать, получались по меньшей мере забавные. Ибо попадавшему в центр внимания объекту не оставалось ничего иного кроме того, как вобрать в себя все причудливые искажения окружающих зеркал, что накладывались одна на другую принимая едва ли не фантастические очертания.

В тот день, при входе в университет Андриана натолкнулась на фотографию одного из бывших студентов, погибшего на одном из невидимых фронтов развернутых едва ли не по всей стране. Не то, чтобы она раньше с этим не сталкивалась, и не то, чтобы именно этого парня она знала и помнила лучше других: просто возможно день выдался не совсем удачным. Точно! Должно быть день выдался не совсем удачным. Ибо Андриане – тут же выбежавшей обратно на улицу – вдруг отчетливо показалась, будто дворы потекли в серую уродливую жижу, а гордо стоявшие в них дома, стали еще более гордыми и прозрачно высокими. Или возможно с точностью до наоборот: это дома потекли бесформенной липкой массой, нагло уродуя горную свежесть хрустально-прозрачного воздуха дворов и улиц. Как бы там ни было, Андриана и сегодня могла поклясться, что все еще помнит, как запахло тогда, когда в ноздрях хлюпало дыхание этой уродливой серой липкости. Однако единственно-бесспорная правда заключалась лишь в том, что эта серая липкость уже не первый год комом стояла у нее не где-нибудь, а в самой глотке: растекалась по венам, смазывала нервы и растворяла позвоночник. Это не выговоренное чувство вины и благодарности, неизвестному адресату и неизвестно за что. Если бы она сегодня при виде фотографии почувствовала сожаление! – О, как бы это было в порядке вещей! Но она уже давно не ощущала сожаления за недопрожитую чужую жизнь. Вместо простого и понятного чувства сожаления, каждый раз она ощущала эту ненавистную липкость, ртутью просачивающуюся в кровь.

Не в силах перебороть врожденную неприязнь к серой липкости и принимающим ужасающие формы фантомам, Андриана поняла, что обратно в университет уже не вернется. И не сумела придумать ничего лучшего, как направиться к Федерике. Возможно потому, что успокаивать и умиротворять ее так, как умела Федерика одним только своим присутствием, больше никто не умел. Но более всего потому, что при всей ее бесконечно мягкой доверчивости, различать фальшь и истинную ценность так, как это на самом интуитивном уровне могла Федерика, тоже никто не умел.

-- Скажи мне только одно: когда ты оглядываешься вокруг, что ты видишь? – Спросила Андриана Федерику сидя у нее на кухне с чашкой чая в руках.

-- Боюсь тебя разочаровать, но думаю примерно то же самое что и ты. – Улыбнулась Федерика.

-- Ту же непроглядную липкую серость разодетую в разноцветные петушиные перья и под искусственные иллюминации погрязшую по колено в непроходимой, натуральной слякоти? И ничего кроме? Ничего истинно ценного?? – Проговорила Андриана чуть ли не скороговоркой.

-- Вот ты о чем. – Раздался ровный и спокойный голос ее подруги. Слова ее звучали медленно, будто появлялись из самой глубины. Глубины чего? Ее собственного сознания? Коллективного подсознания? Чего-то более возвышенного: космического? Андриана этого никогда не знала, и хотя пару раз задавалась подобными вопросами, делала это исключительно с профессиональной точки зрения. Потому как с человеческой точки зрения ее вполне устраивал тот факт, что голос этот просто звучал. И что имел он то глубоко умиротворяющее воздействие, которое имел. – Я тоже часто ловлю себя на мысли, что не ощущаю ничего. Будто вокруг одни только декорации и к ним, к слову сказать, забыли даже подобрать соответствующую музыку. Потому что та, которая звучит сейчас, как мне видится, никак не соответствует сопровождающим декорациям. – Добавила Федерика тем же ровным тоном, каким бы делилась с подругой рецептом блюда, которое готовила ежедневно к обеду, или даже к завтраку.

-- Ничего, кроме горечи разочарования. – Прорезюмировала Андриана на выдохе: то ли спрашивая, то ли утверждая, то ли просто резюмируя неутешительный итог. – А какую именно музыку ты слышишь? Правда, интересно: насколько она отличается от той что слышу…

-- Это лично мое. – Мягко прервала Федерика собеседницу. – Потому что это была моя… крайне глупая вера в образование как… в панацею. – Заключила она чуть ли не покрываясь румянцем, так, будто ей было чрезвычайно неловко за наивность свою, даже перед лицом ближайшей подруги.

-- Хорошо. Не спорю. Возможно ты и права. – Согласилась Андриана неожиданно. И голос ее прозвучал крайне задумчиво. – Может только обманутая вера и бьет под дых. В то время как обманутая надежда дает лишний повод сползти в душевную негу и лень. Душевную негу и лень. – Повторила она с ухмылкой. – Ну что ж, тогда я может пойду и понежусь дальше. – Продолжила она мысль свою с иронией, открыто граничащей с надрывом.

-- Тебя накормить? – Спросила Федерика пропустив мимо ушей самоиронию подруги так, будто это было привычное дело. И по обычаю не дожидаясь ответа она уже доставала еду из холодильника.

-- Нет. – Остановила ее Андриана.

-- Это что-то новое. – Улыбнулась в ответ Федерика.

-- В горло ничего не лезет.

-- Случилось что? – Федерика без лишних слов села обратно на стул.

-- Все тоже самое. Все те же оборванные жизни, неотчетливые лица, прямо под боком… и за неприступной чертой. И не разглядеть ничего и не понять. – Неровно заговорила Андриана, текстом который понять могла разве что одна только близкая подруга, и то оттого, что за долгие годы тесного общения научилась догадываться о том, что ей говорят, еще до того, как произнесут все это вслух.

-- Тебе попросту надо перестать вглядываться. – Предложила Федерика своим ровным голосом, так сильно контрастирующим с надрывной иронией подруги.

-- Как же тогда понять кто за что и я за что? – Вырвался у Андрианы вопрос, хоть и искренний, все же риторический: ибо он в ту же секунду безнадежно повис в воздухе. По крайней мере так показалось самой девушке.

-- Вглядываться куда? – Спросил Евгений так, будто стоял тут все это время и слушал разговор их с самого начала. В то время как сам только-что незаметно проскользнул на кухню, и стоял теперь прямо за спиной у Андрианы. – А впрочем тебе не понимать нужно. Зачем тебе понимать? Когда единственное, что нужно это спрашивать. Спроси “за кого мне переживать?”. Ты спроси. Тебе доходчиво объяснят за кого ты должна ратовать и за что. Вот и все искусство понимания, что тебе необходимо знать. – Предложения его, как всегда, звучали настоятельно, поучительно, строго, провокационно и отрешенно. И все это вместе и одновременно: в одном неповторимом его фирменном аккорде интонаций. Точно в букете дорогого парфюма: сконструированного с заоблачными амбициями – дурманить, нацеленного на конкретную цель – внушать уважение.

Евгений – это старший брат Федерики. Андриане казалось она всю свою юность изучала специфику его общения, в то время как он изучал ее саму. Это был достаточно жесткий мужчина, требовательный во всем и ко всем: к другим, к себе, к союзникам, к противникам, к объектам наблюдения (особенно к объектам наблюдения!), к друзьям –впрочем друзей его Андриана ни разу не встречала. Но это не все. Ибо в поведении его она всегда находила некую манипулятивность, некую тенденцию проверять человека на прочность при всяком удобном и, особенно, неудобном случае. С теми, кто давал слабину, он казалось не сильно церемонился, отводя им в своей вселенной место, где они могли молча обеспечить максимальную эффективность конечного результата. Интересующего его проекта, разумеется. Тех, кто пока не давал слабины, он испытывал при каждой новой встрече. Когда-то Андриана полагала, именно так должны были выглядеть настоящие иезуиты, считающие, что цель оправдывает средства. И хотя образ его в целом не до конца был ей понятен или симпатичен, она могла привести по меньшей мере два аргумента в его пользу. Во первых, цели его не всегда отвечали исключительно его личным интересам, хотя разумеется не обходилось и без этого. Потому как с одной стороны она в нем замечала некую долю аскетизма – с определенной претензией на чистоту – правда неплохо сочетающуюся с изысканностью вкуса и некоторой претенциозностью в потреблении. Кроме того, при всей своей требовательности, манипулятивности и высокомерии он казалось не лишен был определенной доли филантропии: даже если и слегка извращенной. Ибо подчас казалось будто он всегда знал, как наиболее практично и эффективно оказать нужную человеку помощь. Работало это даже тогда, когда сам человек не осознавал, что именно такого рода помощь была ему необходима. Однако все, что было в Евгении важнее всего для Андрианы – это бесспорно его беспредельный вклад в воспитании у нее самой выдержки, и в испытании этой самой выдержки. Так что лично для нее он был чем-то вроде если не учителя, то по меньшей мере личного тренера. Андриана наизусть знала его методы, и почти никогда не поддавалась. Вот сейчас… он придет, сядет в другом углу комнаты и начнет нарочито громко перебирать темы которые, как полагал должны эмоционально задеть ее, нарушить внутренний эмоциональный баланс и втянуть в разговор. Если она выстоит, одна тема быстро сменит другую, и закрутится все по новому кругу. Ну а если она все же даст втянуть себя в разговор, тогда уж пусть держится! Потому что в противном случае он достанет блокнот и впишет ее туда, где подробно описывал кто на чем срывался, и как это все выглядело со стороны. Правда последний пункт – скорее догадка самой Андрианы, чем проверенный факт. Впрочем догадка эта имела все перспективы мирного сосуществования с тем фактом, что последние года два Евгений занялся политической, или вернее сказать административной, деятельностью, ибо работал в мэрии, и стремительно продвигался вверх по карьерной лестнице.

-- Не сегодня, Женя. – Попросила Андриана коротко. Перед ее глазами невольно вновь поплыл серый цвет: серые костюмы, с белым овалом неопределенных лиц, в серых сапогах, ровно стояли в ряд, а с противоположной стороны… что же там было с противоположной стороны? Свет? Страх? Болото? Она так и не разглядела… Оставила попытку. Зажмурила глаза.

-- И правда, давай не сегодня. – Поддержала ее короткую просьбу Федерика.

-- А что сегодня за день особенный? Праздник какой? Или случилось что? Отчего мы так разнежились и расплылись в чувствах? – Все тем же железом по стеклу прошелся его фирменный букет интонаций.

-- Знакомый Андрианы погиб на войне. – Проговорила Федерика тихо но твердо.

-- И что? В день очень много кого гибнет. А вам радоваться нужно. Потому что так они отдают свой долг Отечеству.

-- Я одно не пойму, когда это они успели так сильно задолжать? – Не выдержала Андриана. Не то чтобы она не видела, что Евгений ее открыто провоцировал: и все же сорвалась.

-- Это не тебе решать, где и когда. Может это и есть самый светлый поступок в их никчемной жизни. – Сказал Евгений.

“Если это шутка такая, хоть бы улыбнулся что ли” – подумала Андриана – “ибо все лучше, чем эта свинцовая маска.”

Однако сам Евгений по-видимому и не собирался шутить. Лицо его выражало такую серьезность, а осанка выдавала такую прямоту, что со стороны казалось будто на его попечении находилось, если и не все человечество, то уж точно его добрая половина.

-- Пожалуйста, Женя. – Снова попросила Федерика настолько серьезно насколько позволяла мягкая манера ее речи. Хотя со стороны все выглядело очевидно: у нее не было потайных ключей в обращении с братом.

-- Можно ли излечить кого-либо против его воли? – Нет. – наверняка ответили бы врачи; Да. – наверняка заверили бы политики. – Проговорила в ответ Андриана твердо, холодно и отрешенно, почти как сам Евгений.

-- В смысле? – Спросил Евгений не скрывая ощущения того, что теряет нить разговора.

-- Без всякого смысла, просто зарисовка на тему. – Успокоила его Андриана.

-- А что? Я не прав? Служение Родине и людям дорого ценится по любой шкале. – Плавно вернулся тогда к своей обычной гамме интонаций Евгений.

“Удивительно как одни и те же слова звучат точно открытый поиск в одних устах, святая вера – в других, и пыльный лозунг – в третьих” – Устало зашевелилась мысль где-то в голове Андрианы. – “Моя ли это предвзятость или объективный факт?” – Добавила она молча и так же устало.

-- Согласна, дорогого. – Высказалась она вслух. Но потом вдруг еще раз сорвалась и добавила. – Нет такого понятия как долг, его придумали интеллектуалы, чтобы избегать ответственности. – Произнесла Андриана точно делала Евгению одолжение.

-- А почему не политики? – Поинтересовался он своим голосом полным тех же ароматов и букетов интонаций, плюс неуловимо легкий налет осуждения. – Думаешь так звучит оригинальнее. – Добавил он утвердительно так, что скорее ответил сам же на заданный вопрос, нежели задал второй.

-- Интеллектуалы, потому что политики строят отношения, эксплуатируя особенности архетипа интеллектуалов. – Заметила Андриана просто. – Впрочем Точно так же, как большинство родителей не утруждающих себя индивидуальным подходом в воспитательном процессе. Так что они в этом не оригинальны.

-- Какой архетип, что значит интеллектуалы? – Переспросил Евгений с открытым вызовом. – Что касается политиков на оригинальность они не претендуют, она им ни к чему. Это ложная категория, которой не обуешь народ, не накормишь.

-- Это значит, что говоря о долге, имеется ввиду необходимость не какого-либо конкретного достижения, а скорее болезненных отношений, в лучшем случае бесполезных: тянущихся из века в век, ни к чему не ведущих и никуда не приводящих. А интеллектуалы, потому что это именно они ставят целью структуру, или вернее сказать кроме структуры других целей и не ставят. Думаешь единственное оттого, что в большинстве таких структур все живое необходимо гибнет, не оставляя другой цели кроме как сохранение самой структуры? Ибо служи структура определенной цели, она бы неизбежно распалась с достижением этой цели. – Обратилась она к нему с внезапным вопросом, голосом в котором любознательность теперь открыто брала верх над усталостью, не оставляя места ни сарказму, ни хотя бы иронии.

-- Как это никому не нужных и ни к чему не ведущих? – Подхватил тут же Евгений, без того чтобы предварительно настроить интонации на нужный аккорд. Тем самым давая дотошному стороннему наблюдателю лишний повод к тому, чтобы заподозрить будто в этот раз это его втянули в нежелательный диалог. Потому как в открытом диалоге и такое по видимому тоже случалось. – Знаешь ли ты, где мы все были бы сейчас, не сохраняй мы всех этих “никому не нужных” отношений? Не охраняй мы всю эту никуда не ведущую структуру? На чем бы тогда держалось общество? Во что бы оно тогда превратилось? – Заключил он так и не успев перевести дух: то есть вынужденно выговаривая мысли в открытую и искренне.

-- Возможно там, где мы сегодня и оказались. – Заметила Андриана просто: то есть все еще без лишней иронии. – Если окончательно отказаться от мысли, что в каждом человеке заложена свобода воли и необходимость любви. – Добавила она все также медленно и задумчиво.

-- Если ты веришь в такие сказки, как воля и любовь, – открыто усмехнулся Евгений, – то ты намного сильнее оторвана от реальности, чем можешь себе это вообразить. Сказки о том, что общество может обустроиться само собой. Как это нет долга? А как же тогда служение? – Не унимался он. И голос его теперь звучал только строго и назидательно.

-- Служение это совершенно иное, оно строится либо на архетипе воли, либо преданности. Как одно, так другое начало мало что общего имеет с понятием долга. И Слава Богу. – Проговорила Андриана все так же нехотя, будто ее и вправду заставляли выговаривать вслух свою точку зрения. Впрочем она тут же попыталась переменить тему разговора. Возможно оттого, что не раз имела удовольствие спорить с интеллектуалами, и теперь уже знала наверняка: если в спорах с ними, что-то и рождалось кроме головокружения и тошноты, то это исключительно клаустрофобия. – Ты мне вот что скажи: правда считаешь, что в стране этой что-то меняется? Что мы хоть и медленно, но продвигаемся вперед к тому чтобы эволюционировать. К тому чтобы преодолеть изоляцию. И к тому чтобы открыться миру. Потому что я всего этого не вижу.

Федерика в ответ медленно покачала головой как бы подтверждая, что тоже не видит ничего подобного.

-- Так тебе и не надо видеть. На это есть профессионалы. А ты если и увидишь едва ли поймешь, что именно видишь. – С настораживающей симметрией посыпались разноцветные пластиковые слова из яркого пластикового ведерка. Правда в том, что Андриана никогда не понимала предназначения этих слов, и как только Евгений начинал говорить в ее присутствии в подобном русле, она чуть ли не автоматически начинала вертеть головой, пытаясь понять на кого именно нацелены его речи. Ибо она чувствовала себя намного уютнее, когда настраивался Евгений именно на нее, даже если с единственной целью: вывести из себя и взорвать. Потому что тогда, по крайней мере, слова его концентрировались и обретали силу (даже если исключительно интеллектуальную), а не запирались в эти бездыханные пластиковые болванки, яркая окраска которых насквозь воняла недоработанной химией и дешевыми технологиями. – Что касается прогресса, не сомневайся он есть и значительный. В этом уж мне можешь поверить.

Федерика собралась было сделать еще одну попытку остановить брата, но Андриана взглядом ее прервала.

-- Могу тогда тебя кое о чем попросить? – Обратилась она к Евгению еще раз меняя тему разговора.

-- Ага, особенно если это совет. – Сказал в ответ Евгений.

-- Не совет но не менее ценная услуга. Сделай мне кофе, твой фирменный, пожалуйста. – Попросила Андриана, потому что как истинный гурман Евгений умел варить свой особый кофе. В то время, как истинно скромный служитель народа с особой гордостью любил выполнять просьбу народа. Тем более когда результаты трудов его ценились по достоинству. А это несомненно был именно такой случай.

Евгений без лишних слов подошел к плите, Андриана так же молча обняла подругу, попрощалась и на цыпочках выскользнула из квартиры.

Выйдя от Федерики Андриана уже не думала ни о чувстве вины, ни о благодарности, ни о ответственности. Так что эту часть проблемы можно было считать успешно разрешенной. Правда сейчас она думала о том, что же на самом деле скрывало густое покрывало настоящего. Думала столь интенсивно, что пару раз незаметно для себя автоматически сделала движение как бы срывающее то самое невидимое покрывало с реальности. И все же, согласитесь, по сравнению с первой проблемой, такое чрезмерное любопытство – даже если подкрепленное парой неосознанных движений – в действительности выглядело не иначе, как недостойной внимания мелочью. “Неужели они там все такие? “, “те что прорвались в коридоры власти. “, “а что если они и на самом деле выглядят как разные вариации на темперамент Евгения?”: то и дело врывались обрывчатые мысли в ее, и без того склонную к излишним беспокойствам, голову. Однако истина в том, что получи она утвердительный ответ на свои вопросы, все равно не знала бы что с ним делать. Потому что сам Евгений для нее, в принципе, выглядел, как запечатанный черный ящик. Верила ли она в его администраторские способности? Безусловно верила. Верила ли в то, что способности эти будут использованы во благо общества? В большей степени, да. Однако то, что пугало ее на самом деле, таилось именно в определении пресловутой фразы “на благо общества”.

Когда между обрывками двух заблудившихся в голове ее вопросов Андриана наконец оглянулась по сторонам, неожиданно для самой себя вдруг осознала, что стоит перед входной дверью в студию Арсения. В уме так же неожиданно прозвучал его голос: “Вот это-то и пугает, что будет все именно по Макиавелли”. Андриана невольно улыбнулась. Потому что из всех ее знакомых Евгений более всего приближался к “принципам Макиавелли”. И все же в считанные секунды заставила она себя остановиться. Оттого что осознала: сейчас к нему не пойдет. Потому что иначе это было бы слишком легко: подняться к Арсению, ощутить прикосновение Вселенной, выпросить у него его ответы на занимающие ее вопросы. И если она сейчас подымится, то потом уже будет всегда ходить по тому же маршруту: когда растеряна в чувствах, когда обманута в ожиданиях, когда ни черта не видно ни под самым носом ни вдали… Нет, она этого не хочет. Она привыкла одна справляться со своей растерянностью, и слабостью, и раздумьями. И впредь должно быть точно так же! Андриана собрала всю волю в кулак и заставила себя вернуться обратно. Побродила еще пару часов в раздумье и вернулась домой.

Стоило ей только открыть входную дверь, как тут же на деле ощутила всю успокаивающую силу привычной обстановки. Тума работал над статьей. На полу тут и там валялись бумаги, журналы, справочники.

От полноты нахлынувших чувств Андриана не раздумывая достала и откупорила бутылку вина, налила в бокалы: взяла себе, протянула ему. Комната начала медленно наполняться терпким бархатистым ароматом содержащегося в бутылке напитка. Ароматом, который согласно ее эмоциональной памяти умел мастерски сглаживать острые углы в геометрии, и примирять непримиримые контрасты цвета в оптике. В ту самую минуту ей вдруг показалось, что никогда в жизни не ощущала она такого, чтобы сердце в груди стучало в унисон со всеми часами планеты. Хотя если рассмотреть поближе, в ощущении этом на деле было меньше неожиданности, чем казалось на первый взгляд. Ибо, что касалось Андрианы, она на тот момент ничто не видела так откровенно в перспективе динамики как Туму, методично преследующего свои научные цели. Андриана медленно подошла и крепко обняла его. Тут же недвусмысленно ощутила степень родства, какой не ощущала уже давно.

“Родной” – звучало в висках – “даже если не перед Вселенной, то на Земле точно. Родной!”

Однако не успела Андриана расслабиться, как почудилось ей, будто на заднем плане сознания едва зашевелилась мысль. – Боже, как ни к стати!

-- вот это новость! Что значит на Земле точно? – раздался в голове голос уже вполне отчетливо.

“Только не сегодня, уйди, у меня был трудный день.” – Подумала Андриана, сделав поспешную попытку отмахнуться.

-- я-то уйду, но ты ведь все равно не отвертишься…ты в курсе что есть Вселенная? в курсе! значит уже не отвертеться. и кроме того, трудный день это еще не повод для того, чтобы допускать такую вопиющую непоследовательность мыслей. – добавил голос казалось с особым смакованием ситуации.

“я в курсе, ну и отлично. пускай не отверчусь, только уйди.” – Так же поспешно произнесла в уме Андриана.

-- ну вот, – продолжал тем временем голос все также нудно, – тогда ты наверняка понимаешь, что у тебя два выбора: только два! или признать Туму частью себя на земле и жить как прежде точно в осадном положении, и объединенными силами восстать против Вселенной. а кстати он-то на это пойдет? – поинтересовался голос все также монотонно. – или же признать его родным перед лицом Все…

Андриана недослушав надела наушники. Нажала кнопку play. “Страсти по Иоанну” точно животворящей водой полились ей прямо в грудь. И все мысли, все голоса в ней захлебнулись. По крайней мере до следующего поворота.

[1] В этом смысле картину Кустурицы “Подземелье” можно было рассматривать скорее, как следствие ОТО, нежели как чисто творческое воображение, оторванное от законов физики

Глава 6

В ночном мраке комнаты ноты появлялись из всех углов и стремительностью выстрела уходили: куда? – Неизвестно. Пулей в спину, без предупреждения убивали они формы. Возможно в первую очередь потому, что создавали свои собственные, в совершенстве своем превосходящие все другие. Однако в итоге и эти формы уносили с собой. Куда? – Также неизвестно. Тем не менее ничто так не примиряло тиканье маленького будильника, стоящего на тумбочке рядом с кроватью, с незыблемым постоянством Вселенной, как музыка. Точно бальзамом лилась она на нервную систему там, где мозг готов был взорваться в многократных попытках примирить концы параллельных сознаний. Когда Андриана лет в четырнадцать услышала мысль Ницше о том что нужно научиться думать и чувствовать вне ограничительных рамок языка слов, идея эта точно оргазмом просвистела в мозгу: осколками разлетаясь по всему телу, перераспределяя входящие и выходящие энергетические потоки. Возможно и сейчас тоже, мысль эта имела бы для нее похожую силу, – способную перегруппировать всю внутреннюю энергетику, – однако теперь она к ней редко когда возвращалась. И все же одно она знала точно: музыка бывала двух видов – та что лилась сверху вниз, и та, что поднималась снизу вверх. Более того, никогда не умела музыка, та, которая лилась сверху вниз, так разрушать формы, как та, что поднималась снизу вверх. Возможно потому, что в первом случае ноты умудрялись существовать параллельно минутной стрелке часов, создавая иллюзию вечности. В то время как во втором – они перпендикулярно в них вперялись, забирая минуты с собой. Куда? – Неизвестно. Никогда еще формы не подчинялись чему-либо из сознательного арсенала инструментов доступных человеку так, как подчинялись они музыке: должно быть оттого, что дыхание управляло формой, а музыка – дыханием (на самом деле дыханием управляла воля, но человечество об этом в то время видимо только догадывалось).

В ночном мраке комнаты Андриана слушала музыку, видела музыку и чувствовала музыку: и только музыку, когда чья-то рука грубо стащила с нее наушники. Наполнивший комнату густой запах алкоголя мгновенно уничтожил все остаточные мысли и исказил формы: те, до которых музыка очевидно еще дотянуться не успела.

-- Не дрыхни, подруга, время-то еще детское, пойдем покажу, как настоящие мужики живут.

-- Макс? – Произнесла Андриана неуверенно, видимо все еще балансируя где-то между минутной стрелкой часов и незыблемостью Вселенной.

-- Конечно Макс, а кто-же еще? Идем покажу на чем ездят настоящие мужики. – Голос Макса прозвенел с неприкрытым нетерпением и гордостью во все еще в ночном мраке комнаты.

-- Ты что ездил в таком виде? – Неожиданно выросла фигура Тумы в ярко освещенном дверном проеме, который впрочем в данном случае, возможно, и служил естественной границей между миром: там, где правила минутная стрелка, и другим – где существовала Вселенная. Вопрос Тумы тоже не скрывал его эмоций: недоумение граничило с резкостью.

-- А что? Все пучком. Ты же знаешь, брат, я никогда не пьянею. – Проговорил Макс все так же невозмутимо. – Ну пойдем же, не хотите взглянуть какую я себе тачку отхватил?

Макс купил первую свою машину догадались Тума и Андриана без особого энтузиазма, потому как смутно догадывались: кроме новых забот – бросающих вызов едва ли не самым основам их существования – данный факт в их жизни мало что мог добавить.

-- Да хрен с тобой. – Бросил Тума ровно и в то же время бескомпромиссно. Андриана же подумала, что он должно быть сильно волнуется, потому что воспитание редко позволяло ему выговаривать что попало. – Допустим тебе жизнь твоя недорога. Ты же мог на кого-то наехать.

-- Ты что, братан? – Искренне удивился Макс. – Ты же знаешь меня, я фактическиникогда не пьянею. Не дрейфь, пойдем лучше на тачку мою взглянешь. – Он договорил предложение, сделал движение по направлению к двери, о что-то споткнулся и точно без сил ввалился в кресло, что стояло за спиной.

Зажженный электрический свет изменил не только траекторию распространения звука в комнате, но и саму ее географию. Теперь размеренное тиканье часов равномерно раздавалось по всему объему так, будто время спешило воспользоваться тем счастливым фактом, что отпала всякая конкуренция и исчезло уравновешивающее присутствие Вселенной. Так, будто тиканье будильника решило надежностью своей работы вписать в миллиметровую бумагу А4 формата все сущее сразу: каждый предмет, каждый угол, каждое событие, и даже эту бесформенную кляксу, что всей безобразностью назойливо возникающей ситуации появлялась раз за разом с завидной закономерностью, так же завидно и закономерно не умея умещаться в аккуратную разлинеянность листа. Или вернее умещаться умела, но только кое-как, кривобоко: безнадежно замазывая собой все знаки и разметки, что имели неосмотрительность оказаться под ней, или стеснять ее в размерах.

Андриана прислонившись лбом к стеклу молча смотрела в окно, точно хотела воспользоваться его живительной прохладой тщась собраться с мыслями.

“слова, порыв: надрыв…

музыка, звуки, пальцы, игра: обман.. “ -- крутился в голове ее словарный водоворот точно психологический этюд, один из многих, которые с такой легкостью слагались в студенческие годы.

“слова, порыв: осечка, нарыв…

музыка, звуки: дурман…

стремление, бег – гора? –

вода…

слова, порыв: туман…

хождение по кругу? –

восьмерками руки.

опорные точки?–

незрелые почки.

память – реальности дырявый карман.

нежнейший шепот? –

обезглавленный ропот.

земля…дыхание… спина. –

выстрел в порожний стакан.

цена… стена….тишина.”

Однако когда Тума вернулся из кухни, неся в руках минералку и аспирин, Андриана уже сидела на корточках, держа Макса за рукав.

-- Макс, пожалуйста услышь, нельзя так. Бросай пить. – Слова ее звучали тихо и медленно вполне органично сливаясь с тиканьем часов: так же органично намекая, что просьба эта могла теперь бесконечно звучать по замкнутому кругу циферблата.

Не будь Тума так занят собственными мыслями он возможно сразу же заметил бы растерянность Андрианы, поскольку редко приходилось ему видеть ее в таком расположении духа. Ибо выглядела Андриана вконец потерянной будто и вправду не представляла, как поступать дальше. — Во истину чистейший гений Макса не давал осечек: потому как безошибочно умел он служить катализатором ситуаций выводящих за пределы обыденности и дающих возможность найти наикратчайший путь не куда-нибудь, а к себе самому: но только наизнанку. Возможно даже, что случалось все это оттого, что гений этот чаще всего оставлял окружающих наедине с самим собой, без всякого намека на какую бы то ни было поддержку или помощь. И обязательно там, где перед глазами с насмешкой на лице маячили не имеющие решений проблемы. Нет, не с насмешкой: скорее с сарказмом. И к стати сказать создавалось устойчивое впечатление что маршрута этого мало кто мог избежать, когда находился в уютной компании Макса.

Что же касалось самого Макса, он просто закрыл глаза и … мирно захрапел. А вот этого Тума не заметить уже никак не мог. Он в ответ тут же не раздумывая схватил минералку, потряс бутылку пару раз, поднял ее высоко над головой друга: собираясь видимо освежить его брызгами холодной воды. Тем не менее Андриана опередила его: в отчаянии ударив кулаком по полу.

-- Честное слово, хоть гипнотизируй его и кодируй… – Вырвалось у нее в растерянности.

-- Гипнотизируй! – В ту же секунду отозвался Тума твердым голосом. Его рука с минералкой мгновенно замерла в воздухе.

Андриана обернулась к нему молча, своим вопросительным взглядом.

-- Гипнотизируй. – Все так же твердо проговорил Тума.

-- Против воли гипнотизировать нельзя. – Ответила Андриана, еще не совсем понимая, что именно происходит.

-- Будет, тебе его воля, гипнотизируй. – Настаивал Тума очевидно отступать не собираясь. – Будить?

-- Нет. – Ответила Андриана тихо. – Я так не могу.

-- В смысле, не можешь? Ты же практикуешь гипноз. – В голосе его твердость медленно уступала растерянности. Возможно оттого, что он знал: Андриана не Макс. Если упрется рогом, ему вряд ли удастся подобрать нужные ключи к ее воле.

-- Это другое. – Прошептала Андриана так же твердо.

-- Чем же?

-- Не могу я против его воли. – Проговорила она не поднимая голоса, и не уступая в решительности.

-- Я же обещал, что согласие его будет. – Сказал Тума тоже тихо и очень-очень серьезно.

-- Согласие одно, а воля другое, ты ведь сам знаешь. – Он и правда знал. Но знал и другое: для нее разница эта крайне серьезна, а значит уступки уже точно не будет.

-- Какая теперь разница? Это что, этика? – Так и есть: Тума верно уловил ее посыл и теперь под давлением безысходности у него расплывались аргументы.

-- Не могу я свою волю противопоставить его воле, вот так, под гипнозом. Если моя воля окажется сильнее, противостояние может разрушить его волю. Это очень серьезно. – Настаивала на своем Андриана.

Размеренное тиканье часов теперь перекрывалось сопением Макса: острым в краях и неровным в ритме. Так что и время, которое ходило по замкнутому кругу циферблата, точно так же приобрело шершавость в краях и изрезанность ритма: сбившись в небольшом интервале оно словно споткнулось, не умея двигаться дальше. Все углы и предметы – ровно так же как и все остальное сущее – безнадежно выпадало сейчас из размеченного А4 формата: неряшливо и безобразно собравшись в одну кучу, лишенную всякой динамики. Последнее впрочем ненавязчиво намекало, что не будет ни хаоса, ни расходящихся вероятностей. В результате – как оно всегда бывало в таких случаях – картина недвусмысленно подсказывала: если и оставалась хоть какая надежда, разве что только на прорыв, или вернее провал. На то что само пространство вогнется вдруг в себя – если не от тяжести разношёрстной кучи, собранной в одну точку, то хотя бы от безобразия сложившейся ситуации. (А впрочем, как упрямо подсказывал опыт, пространство в состоянии стерпеть ситуации намного более безобразные. Однако на что опыт одинокому человеку запертому в четырех стенах без перспективы динамики? Ибо на что опыт человеку, которому применить его некуда?)

-- А где ты тут волю видишь? Тут и разрушать видимо нечего. – Выпалил Тума в сердцах. – Если дело в ответственности, ты скажи. – Добавил он все так же серьезно. – Я беру ее на себя. В твердом сознании. Как ты любишь.

-- Какая ответственность? Думаешь не загипнотизируй я его сейчас, и разбейся он, по твоей теории вероятностей со стопроцентной вероятностью, ответственности и боли мне не будет? – Прошептала она крайне тихо и медленно.

-- Не делай этого, пожалуйста. – Прозвучал вдруг голос Федерики: спокойный и чистый, способный изменить все внутренние и внешние декорации в перспективе движущегося по кругу циферблата. Ибо проговорила она тверже чем Андриана, тверже чем Тума. — Пожалуйста, не гипнотизируй. Не надо.

Андриана и Тума обернулись, синхронно так, будто чья-то невидимая рука координировала не только телодвижения их, но и выражения лиц. Федерика стояла прямо за их спинами, такая же спокойная как и прозвучавший голос ее: способный остаться незамаранным в вязком киселе времени, заляпавшем казалось бы все пространство комнаты. Как же давно она там стояла? – Этого никто не знал, потому как по привычке своей Макс безраздельно завладел вниманием присутствующих, не оставляя ни Туме, ни Андриане времени оглядываться по сторонам.

-- Не надо играть его волей. – Повторила Федерика с тою же твердостью, способной если не отсечь мешающиеся под ногами углы, то по крайней мере растворить их.

Все что до сих пор твердолобо выпирало из общей картины тут же вернулось в предначертанные рамки: пускай и не в полной гармонии, зато без лишних сопротивлений. Создалось мимолетное впечатление будто комната поплыла в водных глубинах: растеклась вместе с растекшимися аргументами Тумы. — По крупному счету редко когда удавалось Туме сопротивляться Федерике. Потому как даже тогда, когда аргументы ее казались малоубедительными, ему обычно нечего было противопоставлять их чистоте и искренности.

-- А жизнью? – Спросил Тума уже не так уверено, возможно единственное оттого, что голос Федерики его сильно впечатлил. Потому как можно было даже сказать: он вернул его к реальности. – Я вас не понимаю. – Искренне недоумевал Тума. – Жизнь по крайней мере у него точно есть, и даже видима. И жизнью этой он рискует тоже видимо. А вы защищаете какую-то эфемерную волю. Которую он сам-то у себя не знает когда встречал в последний раз.

-- Даже если и так. Не гипнотизируйте. – Все так же тихо не сдавалась Федерика.

Сопение прекратилось: куча рассосалась. Стрелки медленно поплыли по кругу, неровно дыша и спотыкаясь на каждом шагу: а часы уже не тщились распространить свой размеренный ритм по всей комнате. Макс проснулся, возможно от шепота Федерики. В первую секунду он казалось не совсем сориентировался где именно находился. Потом память стала возвращаться. Зато теперь он едва ли сознавал, что засыпал.

-- Что ж, никак не мог предположить, что вы, именно вы, мои ближайшие друзья, не порадуетесь за меня. Пойдем Федерика, тебя прокачу, оценишь нашу новую тачку. – Сказал он обижено и задиристо, потянув Федерику за руку.

-- Если хочешь, езжай один. – Холодно прервал его Тума. – Федерика не поедет.

-- А это уже не тебе решать. – Отозвался Макс все тем же задиристым тоном.

-- Я остаюсь. – Проговорила Федерика тихо, но так твердо, что даже Максу нечего было возразить.

-- Хорошо. – Бросил он и собрался выйти надувшись, точно пятилетний ребенок. Но потом все же вернулся и сделал последнюю попытку. – Так даже лучше, потому что, если разобьюсь, то разобьюсь один, и больше никто не пострадает.

-- Тем лучше. – Ответил Тума не сбавляя тона. – Человечеству от этого совсем невелика будет потеря.

-- Ты будешь ездить очень осторожно. – Все так же тихо проговорила Федерика.

-- Не без тебя. – Макс от души постарался произнести так, чтобы каждое слово прозвучало открытым упреком. Более того, чтобы каждое слово безнадежно повиснув на стрелках часов, поучаствовало в их и без того неровном беге: с препятствиями, по замкнутому кругу.

-- И без меня тоже. – Ответила Федерика так, будто ничуть не расслышала ни угроз его, ни упреков. Тем не менее, голос ее растворил не только препятствия по кругу, но и сам циферблат, отчасти.

Макс вышел больше ничего не сказав: возможно почувствовав, как не в состоянии изменить узор внезапно окружившей его водной стихии. Что осталось в сухом остатке – это желтый квадрат освещенной электрической лампой комнаты, вырезанный из темно-синего куба ночи, где четверо привязанных друг к другу людей бились над проблемой не видя и тени решений. Реальности спотыкающиеся друг о друга – стопроцентная подножка всем реальностям и всем вероятностям, не дающая права на развитие. Что осталось в сухом остатке – это задача лишенная интриги. Судьба без неопределенности: точно скука прокурорской комнаты во время допроса; точно повторяющаяся из жизни в жизнь карма охранника, не оставляющая другого пути развития кроме как в вечности стоять с оружием в руках перед входной дверью, так и не рискнув в нее войти. Разве что, только там, где четыре ритма человеческого дыхания – неподдельного в своей глубине – балансируя и проецируясь в реальности вдоль тонкой нити, резонируя друг с другом лишь редким пунктиром, сталкивались не складываясь в квартет и не рождая новой формы или жизни, но взамен взрывали воздух и все что оставалось в сухом остатке. Взрывали намного сильнее, чем музыка: поскольку пересекаясь взрывали не просто форму, а само пространство. И там, где они в проекциях своих накладывались друг на друга – резонируя ли, диссонируя ли – от интенсивности рисунка в одеждах реальности невольно появлялся неожиданный намек, новая прореха; а в пространстве – расщелина. И дыхания, искренние в своей глубине, когда уходили в ту расщелину – не зная ни рельефа, ни размеров новообразовавшейся местности – неизбежно зачинали жизни: новые по сути своей и форме. Новые по количеству измерений. И хоть Андриана обо всем об этом только догадывалась, она открыто предпочитала расщелину эту музыке, способной убивать формы. И даже одинокому человеческому голосу: в густой концентрации своей умеющему пробиться ввысь сквозь не менее густое атмосферное давление, а потом неискаженным эхом вернуться на землю не сгорая в плотных слоях атмосферы. Предпочитала даже если предпочтение это и не осознавала стопроцентно.

-- А что, если и правда поедет? – В растерянности спросил вдруг Тума, спустя пару минут. Потому как сердитость теперь спадала, уступая место неуверенности и беспокойству.

-- Это если он ключи найдет. – Только и заметила Андриана в ответ, рассеянно.

-- Найдет. – Воскликнули Федерика и Тума в один голос. И голос этот напрочь был лишен каких-либо сомнений.

Еще минут через пять Макс ввалился обратно.

-- Куда ключи мои подевали? – Спросил он ничуть не стараясь сдерживать раздражения.

В ответ Тума тихо взглянул на Андриану, хоть и знал: на нее это отнюдь не похоже.

-- Не смотри на меня. – Тут же возразила Андриана. – Я их в глаза не видала.

Макс в ту же секунду замахал кулаками, давая понять, что ничего знать не желает, и двинулся в ее сторону. Так что Туме ничего не оставалось, как резко перекрыть ему дорогу и толкнуть обратно в кресло. Забавно, что очутившись все в том же кресле, Макс опять-таки захрапел: так, будто бы кресло и впрямь было заколдованно. Тума только взглянул в его сторону, а потом без лишних слов или телодвижений направился к двери.

-- Ты куда? – Остановила его Андриана.

-- Пойду найду эти ключи. Где он их там обронил? А то в следующий раз когда проснется, с его-то феноменальными способностями, вмиг их найдет, где бы они не лежали. – Проговорил он так, что в голосе не послышалось ничего кроме усталости.

-- Хорошо. – Согласилась Андриана.

-- Вернешься домой? – Обратился неожиданно Тума к Федерике. Возможно голос его прозвучал чуть больше настоятельно, чем вопросительно. – Тебя Проводить? Лучше бы, когда он проснется, ты была бы уже дома. Не хочу, чтобы он на нас тобой давил. Гипноза не будет, обещаю. Будь спокойна. – Добавил он твердо, но мягко. – Звать такси?

-- Зови. – Коротко согласилась Федерика.

Тума ее нежно обнял. Федерика дышала настолько ровно, что он ей почти позавидовал. У него рядом с ней в такие моменты часто возникало двойственное ощущение: с одной стороны ему очень хотелось защитить от всех напастей и превратностей судьбы ее, которая не умела защищать себя даже от Макса. С другой же – она редко когда теряла присутствие духа там, где он терялся не находя решений. Чем это объяснялось? Она ведь почти всегда замечала всю глубину проблемы, Тума не раз имел возможность в этом убедиться. Ему зачастую казалось Федерика просто не искала этих самых решений. Вообще не искала – по жизни, можно сказать. Подумать только: замечать проблему, видеть всю глубину, и не искать решений. Он только однажды напрямую спросил себя, насколько должно быть это неудобно поступать по совести и не искать решений. Он бы так точно не сумел, с ума бы спятил, если бы не искал решений – даже заранее зная, что ни одно из них никуда не годится. Хотя быть может тактика эта требовала большей смелости (а может и наивности) принимать решения зная ни одно из них никуда не годится. Как бы там ни было, если бы даже сам он с ума не сошел, Андриана бы точно с ума свела, не ищи он решений.

-- Спасибо, что пришла. И отдельное спасибо за твердость. – Проговорил Тума с тою неподдельной искренностью, с какой обычно выражался.

Ту ночь Макс провел все в том же кресле, поскольку никому и в голову не пришло утрудить себя тем, чтобы перенести его хотя бы на диван. Да и в том состоянии, в котором он пребывал, ему определенно было все равно, где именно отключаться. “Слова, порыв: надрыв……выстрел. цена. стена. тишина”: повторяла Андриана всю ночь про себя точно волшебную мантру. Что касалось Тумы, он тоже не мог уснуть и долго воротился с бока на бок. Однако потом решил, что лучше выспаться, а решения принимать на свежую голову, при дневном свете. И тут же уснул.

***

-- Вчера это ты позвонила Федерике? – Поинтересовался Тума у Андрианы уже утром за завтраком.

-- Я. – коротко подтвердила Андриана.

-- Думаешь стоило подвергать ее этим волнениям? – Спросил он неуверенно.

-- Она хочет принимать участие в его жизни. Хочет ведь? – В контрасте с его интонацией, ее голос звучал той твердостью, которая зачастую граничила с упрямством.

-- Ты это не в том смысле, что Федерика разочаруется и оставит его? – Все так же неуверенно поинтересовался Тума. – Потому что вряд ли она его когда либо оставит.

-- Я в том смысле, что если и есть резон в этих отношениях с ее стороны – это принимать участие в его жизни. Так ведь? – Спросила Андриана все так же упрямо. Но потом сделала над собой заметное усилие и уже тоном, очевидно более готовым к компромиссам, добавила. – Однако если попробуешь объяснить мне еще раз, что именно удерживает ее рядом с ним, я тебя еще раз внимательно выслушаю и попробую понять. – Проговорила она тихо и ровно.

Стоит заметить, что Андриана уже давно и с любопытством (едва ли не профессиональным!) присматривалась к отношениям Макса с внешним миром: ибо безошибочно угадывала в них своеобразно-любопытную арифметику. Дело было не в отсутствие привычки просить о помощи там, где он искренне в ней нуждался. Потому как не просил помощи он единственное оттого, что в своей неподдельной вере считал священным долгом каждого встречного-поперечного угадывать когда нужна ему помощь, и оказывать ее именно в том виде в котором сам Макс ее ожидал. Странность же его арифметики Андриане виделась в другом: чем сильнее ему помогали, тем в большем неоплатном долгу перед ним оказывались. Она давно уже приметила эту интересную деталь строимых Максом взаимоотношений. Теперь же с открытым любопытством вглядывалась в нее с целью высчитать арифметику, ведущую к таким непростым отношениям. И вдруг недавно Андриану осенило: Макс искренне считал, что человек помогал другому не оттого, что тот нуждался в его помощи, а единственное с извращенной целью выглядеть хорошо в собственных глазах. И потому что выглядеть хорошо в собственных глазах – “это самая большая роскошь которую один человек мог позволить другому”: как сам Макс однажды выразился в разговоре – он ничуть не сомневался, что те кому он позволял помогать себе, оказывались перед ним в неоплаченном долгу. Все было крайне просто, как впрочем и весь остальной мир Макса. Но только вот такая бесхитростная арифметика ставила Андриану перед двумя безответными вопросами. Первый вопрос возникал как бы сам по себе и казался вполне закономерным: чем же гасить этот долг – который к слову сказать подчас мог расти быстрее снежного кома – если оказываемая со стороны помощь неминуемо ввергала помогающую сторону в новую долговую яму? Второе наблюдение казалось менее очевидным и звучало оно более риторично нежели вопросительно. Выглядела же ситуация примерно следующим образом. С подобным подходом к человеку и отношениям Макс считал социалистическое общество– в котором провел юношество и раннюю молодость – одним из своих личных врагов. Теперь же его напрягали рыночные отношения. Не удивительно что Андриана сгорала от любопытства узнать какие именно отношения казались ему естественными в свете его фундаментальных убеждений. Однако то, что волновало ее на самом деле, были смутные подозрения, насчет отношений с Федерикой. Все выглядело так, будто Макс строил их именно исходя из этой своей извращенной философии. И единственное, что успокаивало Андриану это вера в то, что если кто и мог в конце концов вырваться из долгового колодца подобных отношений – только Федерика. Что же касалось Тумы, он по умолчанию никогда не позволял Максу диктовать условия в их с ним взаимоотношениях. Так что самому Максу по-видимому оставался не такой большой выбор возможных сценариев. Из всего доступного списка он очевидно выбрал дружбу. Ибо в представлении его вероятнее всего дружба означало одно, а рука протянутой помощи, нечто по определению несовместимое.

-- Она думает, что если оставит его, и не дай Бог, потом с ним что-то произойдет, это будет чистой воды предательство с ее стороны. – Произнес Тума терпеливо и уже, по-видимому, намного увереннее. – Так, будто бы она была за него в ответе.

-- В ответе? Перед кем? Как она может быть в ответе, если и решений-то не принимает? – Каждая фраза Андрианы казалось дышала своим, автономным недоумением.

-- Зато она его ведет там, где он не видит дороги. – Верил ли Тума сам в то, что говорил? Или только хотел в это верить? Так или иначе такой расклад ему не очень-то был свойственен.

-- Она что, ему словно поводырь? Антигона? Антигона слепому… – Повторяла Андриана так, будто сама хотела в это поверить.

-- Антигона. – Подхватил Тума с заметным облегчением.

-- Ты-то в это веришь? – Теперь ее голос звучал медленно и задумчиво. – Потому что тогда многое возможно встало бы на свои места. Думаешь сработает? – Спросила Андриана неожиданно и с заметным интересом.

-- Не уверен. Пока он не возьмет всю ответственность, хотя бы за себя, на себя, вряд ли что-то сработает. – Вот теперь слова его прозвучали действительно правдоподобно, по крайней мере для Андрианы.

-- Где она? – Спросил Макс входя, или вернее сказать: врываясь, на кухню.

-- Кто? – Поинтересовался Тума, тут же придавая голосу вчерашние холодно- отстраненные интонации.

-- Федерика. – Воскликнул Макс как ни в чем не бывало. – Она вчера была здесь, я видел.

-- Тебе померещилось. – Сказал Тума так же отстраненно. – В том состоянии в котором ты был это и не удивительно.

-- Померещилось? Не может быть. – Недоумевал Макс. Однако голос его звучал не очень убедительно.

-- Все может быть. Напейся еще раз до таких чертиков, и увидишь, как все может быть. – Не сдавал своих позиций Тума.

-- Сделаешь мне кофе? – Обратился тогда Макс скорее всего к Андриане не теряя невозмутимости интонаций.

-- Чайник на плите, а где кофе и сахар ты отлично знаешь. – Отозвался на его просьбу Тума все тем же тоном.

-- Ну не горячись, брат, ну выпил я вчера лишку, с кем не бывает. – Без лишнего кокетства пошел на мировую Макс.

Полная тишина воцарившаяся на кухне на короткий миг косвенно намекала: тиканье будильника присутствующим больше не указка и не хозяин. Потому как время теперь в их жизненном пространстве отмеривали тембр и ритм разворачивающихся между ними диалогов.

-- Я все думала, попади ты, каким-то чудом, на год в монастырь, он бы тебя дурака непременно превратил в настоящего мага. – Произнесла Андриана смотря Максу прямо в глаза. Ибо по-видимому это было то единственное решение, до которого она додумалась продумав о Максе всю ночь.

-- Это уже что-то новое. – Отозвался Макс своим обычным тоном. – Так ты веришь, что в монастыре из меня изгнали бы бесов? И что во мне кроме них еще есть нечто ценное? – Теперь он заметно старался придать голосу задиристо-шуточную интонацию.

-- Я верю, что они изгнали бы твою неподдающуюся лечению лень души. – Ответила Андриана просто. – И ты повелевал бы ветрами, и претворял в жизнь мечты. А еще надеюсь, что конкуренция со Всевышним быстро излечила бы тебя от твоей мании бога. И думаю, что не возомни ты себя голубым богом, был бы вполне сносным фиолетовым магом.

-- Ну все, в ход пошли цвета, дальше будут фигуры. Я на этот бред не подписывался и выслушивать его не хочу. – Проговорил Макс с подчеркнутым нетерпением. Был ли это привычный уход от ответа, или искренняя точка зрения? Трудно определить.

-- Хочешь без цветов? – Спросил Тума просто. – Будет тебе без цветов и геометрии: напьешься в следующий раз, близко не подходи ко мне или к дому моему. Так понятно?

“Он оттого говорит так резко, что ничего лучшего чем гипноз так и не придумал.”:

Подумала Андриана борясь с разочарованием.

Тума и Макс дружили со школы. Андриана нередко задумывалась о том, что же держало их вместе. Интересов общих у них не было. Однако возможно это и держало? Потому как и конкурировать не возникало повода. Одно было очевидно: Тума ощущал своего рода ответственность, если не за судьбу друга, то по крайней мере, за его сохранность. Так или иначе, другой очевидный факт подтверждал: Макс обладал феноменальной способностью внушать людям чувство ответственности за свою персону. Нередко в потенциале по умолчанию переходящее в невысказанное чувство вины. Ибо стоило ему пройти рядом, как человек тут же начинал неуловимо ощущать, что ответственен за его дальнейшую судьбу. Как будто не он приручал, а его приручали. И это при том, что решения за себя, а нередко и за других, он принимал исключительно единолично, согласно своей, одному ему понятной логике. Андриану часто интересовало была ли такова особенность всех ленивцев души и воли. Однако ни принять ни опровергнуть гипотезу она не могла, потому как одного только Макса для подобных наблюдений и выводов было явно недостаточно. Даже если во всем остальном его обычно бывало слишком много.

Часть III: Африка или Кризис Востока.

...Одна из самых больших проблем Востока в том, что благодаря выдающейся мощи гравитации структуры тут организовываются сами по себе: едва ли ни в мгновение ока. Что при отсутствии женских психотипов -- способных растворять и склеивать -- в итоге выливается не только в историю длиною в лабиринт, но и в лабиринт, шириной в материк.

И вольно-невольно верится будто там, внутри, сидит минотавр: даже если его там и нет.

Глава 16

“И если этот порочный круг не будет где-то разорван,

то крупинки песка, чего доброго, остановят не только часы, но и само время…”

Абэ Кобо “Женщина в песках”

Африка. “Африка это сон”: говорили Андриане ее знакомые шведы, побывавшие на континенте. “Африка это явь, и ничего кроме.” – думала сама Андриана, едва ли ни с самого момента, когда нога ее ступила на Африканскую землю.Потому как более некуда бежать.Это глина крошащаяся в песок и бездна вместо неба. Вот первое, что она нашла на континенте. Ибо что получалось, когда интеллект капитулировал перед материей? “Чистой воды мещанство” – возможно, ответили бы французы со знанием дела – поскольку знали они об интеллекте определенно из первых рук. Но это скорее всего оттого, что сами французы не встречали ее полной и безоговорочной капитуляции. — Или же встречали? Если “да”, то “французская революция” не прошла бесследно – как для самой Франции, так и для всего Запада – по меньшей мере с точки зрения приобретения опыта. — Потому что полная капитуляция интеллекта перед материей выглядела исключительно, как прах и жертвенность. Это была жертвенность ради самой жертвенности. Жертвенность без эмоций, без сожаления – жертвенность как миссия, как самоцель. Жертвенность самой материи, из которой уходила структура – а значит и время – оставляя на руках один лишь прах, от которого уже не отделаться.

Африка не ставила целей, не чертила стратегий – хотя и могла: ох как могла! – не воплощала идеалов: она просто существовала. Нет – не просто существовала: она материализовывала. Каждый взгляд, каждый вздох, каждое движение тут приобретало структуру, густую настолько, чтобы никогда не раствориться в окружающей среде. И не удивительно, что большинство истинно одиноких сердец, которые в те времена в таком изобилии обитали на Западе, превратило африканскую музыку в гимн своему одиночеству. Ибо ни одна другая музыка не умела так виртуозно создавать такие густые формы в том количестве, в котором создавала их африканская. И стоило какому-либо обладателю одинокого сердца в своем одиноком логове поставить негритянский блюз, как к концу пластинки логово это наполнялось внушительным количеством разнородных теней автономно бродящих по комнате. Так что от былого одиночества у разумного слушателя не оставалось и следа. В некоторых случаях шептали, что тени эти поселялись в доме намного дольше чем длилась музыка (а в других, экстремальных – зависали там навсегда. Однако этих самых экстремальных случаев, слава богу наблюдалось не так уж и много, возможно оттого, что Запад в отличие от Африки умел растворять). Что касалось самой Африки, она умела материализовывать все: все кроме мечты. Нет, она мечтала, но мечты ее тоже получали автономную структуру и вполне автономно бродили по свету: предавая материку ее неповторимый, незабываемый колорит. Африка мечтала, но план осуществления мечты никогда не являлся ее ключом познания Вселенной, ибо ключами этими для нее служили материя, энергия и интеллект. Никогда и нигде двери во Вселенную не располагались ближе, ближе чем в Африке. Но, возможно, именно поэтому, там, где терялись эти двери, казалось будто Вселенной и вовсе не существовало. Тогда появлялось ощущение того, что человек обречен влачить свое одинокое существование, зачастую лишенное как смысла так и чьей либо воли: способной что либо изменить. В отличие от России или Испании, Африка познавала энергию не с плана эмоций, а с плана интеллекта, ибо так распорядилась Вселенная: именно Африке должны были открыться как самые глубинные и сакральные познания о природе материи, так и тайна управления ею, посредством энергии. Вот она – человеческая трагедия во весь рост. Ибо Африка обладала теми золотыми ключами от дверных замков, которые Запад год за годом искал почти вслепую, с таким же слепым упорством. В то время как сама Африка как будто бы потеряла эти самые ключи за тем, что не видела их значимости и истинной ценности: возможно оттого, что так и не нашла замочные скважины, которые ими отпирались. Она превратила их в игрушку, забаву для малолеток, погремушку: с одинаковой удачей умеющую унять как страхи, так и скуку. Так что теперь самый колоритный и трогательный в своем человеческом проявлении материк выглядел как наиболее обреченный и наименее приспособленный. Ибо любой вздох, любой взгляд – почти неизбежно воплощал он в густую материю, а материю дальше превращал в энергию. И стороннему наблюдателю такой круговорот вполне мог с непривычки показаться бурей в пустыне, в которой энергия и материя рождались одновременно. Однако вероятно оттого, что таинство знания было утеряно, прибывающая энергия интеллекта все сильнее служила материи, пока в конце концов, перед нею не капитулировала настолько, чтобы и энергия и воля безропотно начали служить одной единственной, самой значимой цели – добыванию насущного хлеба. В то время как формы, без лишних предупреждений, начали рассыпаться: крошась в песок. Африка, в потенциале обладающая всеми задатками гения инженерного изобретателя, буквально добывала свой хлеб в поте лица. Более того, все в том же потенциале обладая таинством знания как о природе материи так и о управлении ею, она хронически страдала от иммунодефицита. Страдала до помрачения ума: у всего остального человечества. Вот она – божественная комедия во весь рост: в человеческом исполнении. Как бы там ни было, одно Андриана знала точно: когда-нибудь самому сказочному из всех сказочных материков надоест развлекать одинокие сердца Запада своими чудными тенями: ни на что не похожими, и не умеющими растворяться, разве что – одиноко скитаться по свету. И тогда он выпрямит спину и встанет во весь рост, опираясь на чистоту своего интеллектуального гения и изобретательной мысли. Хотя, впрочем и тогда, мир останется полон созданных ею густых теней – одним своим появлением зачинающих произведения искусства – одиноко скитающихся по свету и будоражащих творческое воображение: так легко возбудимое на Западе.

Как известно, уже в те времена, физики утверждали, что про “сидящего в запечатанном ящике кота” не возможно определенно сказать жив он или мертв. Не потому, что наблюдающей стороне не хватало информации, дабы сделать соответствующие выводы, а оттого, что самому сидящему внутри коту не доставало информации: дабы принять ту или иную форму. Волновая энергия – как было известно уже в те дни – без постороннего наблюдения не выказывала тенденции к тому, чтобы принять ту или иную корпускулярную форму. Что давало ей возможность существовать во всех – взаимоисключающих – вариациях одновременно. (К стати с точки зрения Запада: означал ли данный факт, что явления или события приобретали положительную вероятность существования, уже в момент, когда о них задумывались?) Что касалось Африканского континента, в его контексте эксперимент этот скорее всего выглядел подобно тому, когда при распечатывании каждого ящика, из него выпрыгивали и разбегались по разным углам с полдюжины котов: живых и мертвых, полуживых и вполне резвых одновременно. Случалось это по-видимому оттого, что ящики открывались, а наблюдения не фиксировались. Так что к тому времени как на материковую землю ступила любопытствующая нога Западного наблюдателя, ему ничего не оставалось, как разочаровываться: поскольку ящики все уже были распечатаны, а по земле, с одинаковой достоверностью, резвились с дюжины противоречащих друг другу результатов эксперимента. Ибо главная особенность порождаемых в Африке теней заключалась не в том, что они противоречили друг другу, а в том, что они совершенно не умели ни уступать, ни структурироваться, ни растворяться, ни дышать в унисон. Являлась ли особенность эта следствием того, что солнечные лучи падали тут совершенно под другим углом? Или того, что магнитный полюс земли находился ох как далеко? – В те времена было не совсем понятно. Однако такова была особенность интеллектуального психотипа: самого рационального и рационализирующего, самого оптимального и оптимизирующего, самого гениального из всех обладающих задатками архитектурного гения – материализовывал он с такой быстротой, что случалось только интеллекту на секунду уступать материи, как тут же на долгие века становился он заложником собственной истории. Случалось это не оттого, что рождаемые в считанные секунды многочисленные следы бескомпромиссно противоречили друг другу, а потому, что следы эти сами по себе не умели растворяться, и структурировать или подчинять их не умел ни один архитектурный гений. Ни одна война, ни одна теория Дарвина, ни одно Сердцебиение Вселенной, ни одни рациональные требования и ожидания международного торгового рынка, не могли заставить двух ближайших соседей не то чтобы говорить на одном диалекте, а хотя бы понимать какой бы то ни было общий диалект. И один только гений самого интеллектуального психотипа умел собрать весь этот лабиринт в общую картину, и только подчинив материю обратно интеллекту. То, что Андриана встретила в Африке являло собой один из двух основных психотипов великих наций, таких как евреи, китайцы или французы. Однако он казалось был доведен до такого измождения, что у нее в голове невольно вырисовывалось нечто вроде пирамиды Мазлоу, намекающей будто вся накопленная энергия могла уходить на обеспечение структуры, не оставляя места другим побуждениям. Вот оно: проявление чувства юмора Вселенной, и вот оно: игнорирование Ею всяких принципов Дарвина. Поскольку Африка обладала двумя исконно мужскими психотипами, которые если и комбинировались, то скорее всего создавая точку суб-оптимального равновесия в лабиринте бесконечно повторяющихся траекторий. Ибо интегрируй себе Африка, к слову, третий мужской психотип воли – а она возможно и интегрировала бы, если бы не повязли ее исконные психотипы энергии и интеллекта в точке суб-оптимального равновесия – воля, скорее всего, создала бы возможность собрать все расходящиеся свои траектории под флагом одной, общей, цели. Или интегрируй она женский психотип любви и мудрости – он бы без лишних вопросов растворил все траектории создав общее магнитное поле: в добавок еще и скоординировал бы поле это с Дыханием Вселенной. Или интегрируй она другой женский психотип служения идеалу – он бы научил ее доводить мечты до идеала, а не материализовывать в самый момент зачатия идеи. Хотя к чему все эти “или”: история как известно не терпела сослагательного наклонения, даже там, где речь шла о зияющих дырах в великой теории Дарвина. Тем не менее, то, что африканцы которых встречала Андриана в Европе выглядели совершенно иначе, возможно, вполне себе могло намекать на состоятельность дарвинистских или даже бихевирианских гипотез. Однако самой Андриане, казалось одинаково трудно было смириться как с фактами свидетельствующими в пользу действия теории Дарвина тут, на Земле, так и с теми, что свидетельствовали полное игнорирование данной теории в рамках Вселенной. Как бы там ни было, других вразумительных теорий она – как не искала – так и не знала, так что, будь рядом сто тысяч Ариадн с их волшебными клубками, ей все равно единственное, что оставалось, это бесконечно бродить по безумному рисунку существующего лабиринта, так и не добираясь до цели, дабы узнать: сидел ли там какой-либо минотавр, виновный во всех окружающих бедах, или только узор пустого лабиринта сам по себе ошибочно наводил на мысль о существовании такого минотавра – неминуемо выводя на первый план теорию заговора.

Другим выдающимся феноменом Африки бесспорно являлся ее возраст.Ибо этот почтенный возраст – безусловно внушающий уважение не иначе как в глобальных масштабах – так же непреложно превращал культуру в неотъемлемую часть национальной генетики. Так что ни один контракт, ни одно утверждение Запада о том, что без контракта и надежной юридической системы экономики не построить – справедливое утверждение заметьте! – не могли иметь той потенциальной мощи, которая обладала бы возможностью вытеснить культуру, прописавшуюся на континенте на генетическом уровне. Именно вытеснить, потому как культура и контракт в известном смысле служили одной цели, а значит взаимно заменяли друг друга. Что касалось самой культуры, она – как известно – ожиданиями наделяла, но только ожидания эти не стандартизировала. Так что не мудрено было наблюдать, как в результате из черного ящика неустанно появлялась дюжина котов – живых, мертвых, полуживых и полумертвых – и параллельно разгуливало по континенту. А если такая параллельность существования взаимоисключающих ожиданий и грозила навредить целостности рассудка, то заметьте – исключительно западного рассудка: основанного на идее эволюции контракта.

Жертвенность, не подчиняющая материю жизни, а уничтожающая и то и другое. В ее юные годы Андриане часто намекали, что жертвенность это эмоциональный хаос, возникающий при капитуляции интеллекта перед эмоциями. “Бред”: думала сейчас обо всем об этом Андриана. Во первых в эмоциональном хаосе интеллект не капитулировал, а скорее всего отсутствовал; и путать одно с другим тоже самое как записаться в атеисты единственное из протеста против несправедливости бытия. Во вторых, эмоциональный хаос мог породить неразборчивость и грязь или агрессию, включая навязывание чувства вины. И то, что при наличии эмоций жертвенность вызывала комплекс вины, отнюдь не означало, что два этих понятия идентичны, ибо являли они собой иррациональные состояния двух разных психотипов. Другое дело, когда интеллект капитулировал перед магнитным полем архетипа чистой любви. — Тема ночных кошмаров Запада, как думалось Андриане. —Тогда уходили время, и структура, однако оставалась жизнь: в чистом виде, неструктурированная, но все еще благоухающая и животворящая. Жертвенность же, представляла собой иррациональное состояние интеллектуального психотипа и лечилась она не религией, не эмоциями, не гравитацией, а восстановлением контроля интеллекта, именно над материей. И возможно ощущение ее, как иррациональности эмоционального психотипа, исторически являлось общей ошибкой многих империй пытающихся избавиться от нее собственно в рамках эмоционального плана. Когда энергия капитулировала перед материей, оставалось патологическое безволие. Когда перед той же материей капитулировало электромагнитное поле чистой интуиции, оставалось идолопоклонничество и умирали религии. Когда воля – появлялась идея возмездия в стиле “око за око”. Так или иначе, во всех этих случаях самой материей все еще управлял интеллект, даже если и пассивно. Ибо интеллект – это обратная сторона материи. Однако при интеллектуальном психотипе, ввиду отсутствия других сильных архетипов, интеллект и становился жизнью материи, а когда он капитулировал, материя лишалась жизни, и возможности – в крайних случаях даже желания – бороться за жизнь, оставаясь существовать вне времени, в виде праха, взывая к жертвенности. Материя лишалась структуры, целостности, и иммунитета. — Как знать, возможно чудовищная практика захоронения жен и слуг вместе с умершими мужьями и господами, являлась не чем иным, как гротескной формой принятия факта полного отсутствия иммунной системы, утверждающего – или может вернее сказать требующего? – что после определенных ударов жизнь возрождению не подлежит? Андриана в те дни часто вспоминала про Японию – замыкающую восточную границу великой культуры Востока, точно так же, как Африка замыкала ее западную границу. Она вспоминала традицию согласно которой, при падении господина, физически уничтожались все его самураи. Как знать, может иммунная система Запада уходила корнями туда, где военнопленные в античном мире превращались в рабов?Возможно восстание Спартака есть акт становления иммунной системы на Западе? Тогда возможно пленение африканских народов и их борьба за права в новом свете и есть акт становления иммунной системы Востока? “Не исключено.” – Думала Андриана. – “Вселенная свидетель: с тем багажом знания и опыта, что я на сегодняшний день накопила: ничего исключать не смею.” Однако в то время как уступившая материалистическим взглядам наука единогласно – или почти единогласно – могла заключить, будто именно история и послужила тому, что Запад выработал в себе вполне сносную иммунную систему, Андриана чувствовала иначе. Ей казалось это именно психическая и физиологическая предрасположенность Запада к вырабатыванию иммунной системы сформировала историю ее в том виде, в котором она существовала.

Одно было очевидно: Африка – это отсутствие иммунной системы. И вовсе не удивительно, что болезнь иммунной системы поразила в первую очередь этот континент. Ибо выглядело все так, будто, тут совершенно не действовал закон упругости, имеющий своей основой электромагнитное взаимодействие: потому как любая внешняя сила вызывала необратимые деформации. Этим она являла собой полную противоположность Швеции. Возможно именно от этого и казалась она Шведам сном? Но вероятнее всего была и другая Африка. Африка Эмоций. Африка интуиции. И расположены они были в других частях материка. Только Андриана их пока не встречала. Возможно, чтобы встретить их, ей и правда следовало уехать ближе к южному побережью. Ибо тут она спрашивала себя насколько все эти наблюдения объяснялись близостью экватора, точно так же как там, в Швеции, у нее возникал вопрос о роли которую играл северный полюс во всем том, что являлось, или казалось ей, особенностью шведов. Однако потом приходило воспоминание о Древнем Египте, где под тем же психотипом, под самым носом экватора – если только земля с тех пор не меняла направленности своего магнитного поля – интеллекту и структуре подчиняли не только материю и общество, но казалось бы и само время и существование. А ведь подчиняли же интеллекту материю и структуру и даже время, в тех же всемирно известных церквях Лалибэлы, здесь в Эфиопии? Тут Андриана снова терялась в догадках.

***

Первые месяцы по прибытию Андриана помогала в благотворительном госпитале, неподалеку от Аддис-Абебы. Сюда приезжали молодые женщины лечиться от болезни, которая будучи абсолютно незаразной все же имела достаточно неприглядный вид с эстетической, да и гигиенической точки зрения. Ей претило не то, что изнемогая от болезни имеющей вполне доступное лечение, эти женщины до того как попасть в этот госпиталь долгими месяцами терпели унижения не раз всерьез задумываясь о самоубийстве; и не то, что им приходилось, точно прокаженным, покидать свое жилье и семью, и мастерить себе хижины за окраиной поселка, ибо близким их и родным не хватало ни воли ни любви, чтоб удержать их рядом именно тогда, когда они больше всего нуждались в помощи; и даже не то, что причиной болезни чаще всего являлся непосильный труд к которому привыкали уже с раннего детства. Андриану коробило от мысли, что после выздоровления все они вынужденно возвращались обратно. Ибо что могло быть более удручающим, чем картина, где воля не требовала справедливости в виде шанса на то, чтобы что-либо изменить; где сердце не знало радости при встрече других сердец; где память говорила о том, что весь этот нелепый цикл еще сто тысяч раз повторит себя, в том же самом виде без всяких изменений, держась на одном только понятии жертвенности и утверждая, что так нужно. В то время как зрение беспощадно вскрывало нервы, бесцеремонно показывая, как жертва эта не была даже эффективна, ибо круглым счетом никто в ней не нуждался. Из всей истории человечества, известной Андриане на тот момент, более удручающей пожалуй могла выглядеть одна лишь легенда о Сизифе, если только картина эта сама по себе так сильно не напоминала именно ту легенду. Во истину Африка являла собой отсутствие иммунной системы, поскольку именно иммунная система была призвана обучать тому, как вторично избегать одного и того же заболевания.

Ища ответы на недостающие вопросы теперь Андриана подчас вертела головой с таким выдающимся усердием, что со стороны казалось, будто телодвижение это вошло у нее в неотъемлемую привычку. Ибо в исполнении этих круговых движений у нее очевидно и вправду выработалась определенная грация. Тем не менее, все что удавалось ей заметить очередной раз выполняя свое бесхитростное упражнение – это что из двух симптоматичных вопросов: “что делать?” и “кто виноват?”, раз за разом инстинктивно выбирался именно второй. И тогда Восток – словно следуя какому-то неписанному внутреннему ритуалу – по привычке указывал на “тех у кого деньги и власть”: ибо верил в политэкономию сильнее, чем в библию. Запад же молча и многозначительно кивал в сторону бога – или вернее его отсутствия – потому как вполне законно считал себя агностиком. А значит именно в этом отсутствии видел силу развертывающую теорию вероятностей: обеспечивая, тем самым, декорациями мировую историю. Так что самой Андриане ничего не оставалось делать, как идти третьим путем: возможно именно оттого, что к тому времени она никак не понимала к какому именно наследию себя отнести. “В чем смысл требовать, чего-либо от космоса или от других, когда человеку даны и воля и любовь и интеллект?”: твердила она с тем большей самоуверенностью и максимализмом, чем дольше затягивалась ленивая молодость, не способная набраться достаточного опыта, дабы включилась зрелость. Правда и то, что в те дни Андриана все еще не имела исчерпывающего представления о многих мелочах касающихся отношений человек-общество, и уж тем более – отношений человек-вселенная. Возможно именно поэтому решила она тогда, что уйдет из госпиталя в образовательное учреждение, поскольку как ей представлялось, там у нее наверняка могли возникнуть новые возможности для того, чтобы хоть что-нибудь да сделать реального.

И вправду, казалось бы, что могло быть легче, чем задание вернуть материю под покровительство интеллекта, у людей, у которых интеллект этот и так являлся ведущим архетипом?[1] Надо бы только построить школы, просвещать и обучать, надо бы учить полагаться на разум, да и только. Однако в действительности все оказалось далеко не так просто. Ибо интеллект был связан с наукой примерно так же, как искусство программирования с открытиями в квантовой физике. Потому как архетип интеллекта являл собой архетип закона, в то время как архетип науки проявлял архетип знаний. Под первым писались законы – общества, материи, системы, – а под вторым они изучались и познавались: законы природы, законы вселенной. Так что становилось крайне желательно, чтобы первый из этих архетипов в действиях своих руководствовался знаниями, приобретение которых мотивировалось вторым. Однако развитие самого архетипа науки – в те времена в вперемежку с законом абсурда отвечающего за эволюционный процесс знаний – если и уравновешивал интеллект как в случае с Францией – делал это исключительно оттого, что сумел выработать привычку: беспрестанно работая над процессом этим долгое количество времени и поколений. Ибо то, что замечала Андриана наблюдая за Востоком вблизи, очевидно упиралось в надежду создать модель, где живой поток знаний притекал с Запада, обзаводясь структурой на Востоке. Могла ли сработать такая модель в долгосрочном аспекте? Почему бы и нет, если только не три вещи: закон вселенского абсурда – распространяющийся в те дни с такой быстротой, что невольно создавалось впечатление будто само Небо навязывало его Земле – да две курьезные особенности порождаемые самим психотипом Интеллекта.

Первая из этих особенностей скорее всего обуславливалась ведущим принципом интеллекта – принципом эффективности. Потому что когда принцип этот упрощался, он превращался в бесхитростный принцип экономии: в крайнем случае скатываясь к экономии усилий, времени, энергии – тем самым осуществляя механическое сползание в яму консерватизма. В этом случае новые знания блокировались, а система все дальше уходила от реальности. Ибо нужно учесть, что интеллект являл собою не что иное, как приспособляемость формы к внешней среде, включающее в себя изучение и познание этих самых законов. Законы внешней среды и приспосабливаемости к ней – включающие пути наименьшего сопротивления и закон экономии, как частный случай принципа эффективности – вот епархия Энергии Интеллекта. Именно поэтому и служили они общим фундаментальным принципом там, где на первый план выходили: материя, структура, общество, время, пространство... Это бихевиоризм в психологии, и дарвинизм – основанный на чистой теории (безусловных) вероятностей – в биологии. Он не есть трансформация или же эволюция (в смысле необратимых улучшений), он есть только адаптация. И там, где интеллект срабатывал, он адаптировал матерю к своим нуждам: взламывая, вскрывая ее тайны, как делалось это в Древнем Египте. Там же, где материя начинала подчинять себе интеллект, запускался процесс адаптации к самой материи. А там, где интеллект бесповоротно капитулировал, окончательно терялась связь с внешней средой и тем что называли реальностью – возможно именно тут и рождалась жертвенность, поскольку теряла свою ценность не жизнь, а именно реальность. В результате материя требовала, чтобы окружающий ее мир подстроился под ее нужды. Более того, как легко себе представить: требование это не обходило стороной и накопленные знания. Возможно происходило все это оттого, что окончательно утратив связь с реальностью Интеллект начинал мнить себя Волей. — Однако, что касалось самой Воли, когда она ставила себе целью переделать по своему усмотрению окружающий мир, она одновременно приучала себя идти по закону наибольшего сопротивления: ибо начинала изменять внешнюю среду изменяя себя самого. К тому же никогда не подстраивала она под себя знания.

Вторая курьезность обуславливалась тем, что психотип интеллекта являл собою психотип закона, поскольку именно под его эгидой писались законы и следили за их соблюдением. Тем не менее именно этот психотип и порождал самые жесткие законы: жесткие своей оторванностью от реальности и какого бы то ни было здравого смысла. Но и это не всё, ибо в то же самое время порождал он и тенденцию к тому, чтобы считать себя исключением, и ставить вне закона: поскольку любое правило было знаменито тем, что принимало во внимание исключения. — Удивительный факт: архетип мессии в те времена рождался не под эгидой психотипа Любви (ибо здесь изначально все были ровны, а значит одинаково значимы, потому как являлись частью единого целого), и не под эгидой психотипа Служения Идеалу (ибо служение идеалу предполагало исключительность самого идеала, а не роли служащего). Комплекс мессии рождался именно под эгидой психотипа интеллекта: в противоречивости своей природы порождающего как правила, так и исключения. Там, где другие психитпы могли порождать атмосферу конкуретнтности, психотип интеллекта запросто порождал ощущение собственной исключительности. А интегрировать этот лабиринт иллюзий он мог разве что комбинируя свой психотип с психотипами либо Любви, либо Воли. — Более того, та общеизвестная панацея, основой которой служила любовь, тут казалось работала еще меньше. Да, основой иммунной системы являлось магнитное поле чистой любви. Возможно именно поэтому христианские страны исторически обладали сильнейшим иммунитетом. И утверждение это не являло собой метафору, или же намек на небесное покровительство. Утверждение это исходило единственное из алхимии души – основываясь на сущую физиологию – и ничего кроме. Но только с интеллектуальным психотипом иммунная система эта зачастую срабатывала с трудом, или же не срабатывала вовсе. И возможно в факте этом тоже крылась сущая физиология: ибо объяснялось все излишней самонадеянностью наших клеток, считающих что строгое подчинение каждой из них букве закона защищало от каких бы то ни было внешних вторжений надежнее любой иммунной системы? Так или иначе, факт оставался фактом: Интеллект без Любви – тоже самое, что обучаемость без учителя. И это тоже сущая физиология: потому как Интеллект управлял работой костного мозга, а Любовь – вилочковой железы. Тем не менее, интеллектуалы верили в любовь ровно столько, сколько евреи в христианство: и иммунная система срабатывала соответственно. Однако из всего вышесказанного единственное, что привлекло внимание Андрианы к тому времени – это наблюдение намекающее на то, что интеллектуалы воспринимали любовь точно слабость: презирая ее, если не в открытую, то по крайней мере молча.

Так или иначе, там, где балом правили Энергия и Интеллект, человечеству очевидно зачастую не доставало вектора: ведущего его к собственной Звезде. Такого вектора, который обычно ощущался при наличии архетипов Воли или Служения Идеалу. Такого, который трудно остановить при жажде трансмутации, или даже при самом изнеженном и ленивом магнетизме, присущем неструктурированной жизни. И вся энергия – мгновенно материализовываясь – рассыпалась в песок. Каждый раз оставляя за собой неповторимый узор редкостной красоты, и такую же неповторимую боль о судьбе человека, брошенного на поедание беспамятству времени. Во истину Африка – это песнь о необычной красоте человека. Красоте зиждущейся на краткости века, отсутствии смысла, и полной безысходности существования. И возможно именно благодаря этим трем характеристикам: неповторимой красоте… бесспорно! Потому как казалось, что Африка это земля, где ежесекундно прерывалась связь настоящего – обременённого седыми и лохматыми взаимоисключающими тенистыми тропами прошлого – с будущим. Земля, где благодаря этим разрывам не работали причинно-следственные связи: оставляя человека каждый раз только в настоящем. Однако в настоящем не способном ни влиться в вечность, ни изменить ее. А что могло быть трогательнее, чем неизбежное настоящее не вписывающееся в вечность? Разве что человек пожираемый беспамятством времени. Не так ли? Ибо такой расклад при всей своей простоте возможно уничтожал страх перед смертью. На зависть Западу. Где и прошлое и настоящее как будто растворялись в будущем, так и не дожив до вечности.

Андриана перешла работать в сиротский приют. И тут, с самого начала, она – в лучших традициях Запада – наряду со знаниями по естествоведению или математике старалась внушить детям ответственность перед обществом: исключительно в том смысле, чтобы ставить общегрупповые цели и с наибольшей эффективностью и доверием решать их. Ибо ей хотелось во чтобы то ни стало убедить своих подопечных в том, что благосостояние каждого отдельно взятого, напрямую зависело от благосостояния всех остальных. Однако создать нечто, целостностью своей хоть издали напоминающее факультеты Гриффиндор или Когтевран, ей так и не удавалось. И Андриана справедливо подозревала, что такая ее неудача обуславливалась отнюдь не тем фактом, что приют в котором она работала звался не Хогвартс, и дети там жившие являли собой отнюдь не волшебников. Ибо даже если и не волшебников – ну и что? Африка в те дни славилась своим духом солидарности, точно так же как интеллектуальный психотип – своей склонностью к коллективным ценностям. Казалось бы чего же проще? Однако Андриана – что в больнице занимаясь психологической поддержкой, что в приюте организовывая учебу и досуг подопечных ей детей – не могла отделаться от навязчивого ощущения. Потому как она с завидным постоянством все сравнивала себя с Гермионой: ночи напролет вяжущей шапочки эльфам, которые не то чтобы прикоснуться к ним не желали, но и всеми силами старались избегать одного их вида. Более того, сейчас ей казалось она и сама не успела заметить, где именно задохнулась эта самая солидарность, уступая дорогу детально выведенному ландшафту, в котором крайний индивидуализм отчетливо вырисовывался двумя своими обоюдно-исключающими концами: я и общество – и ничего кроме. Возможно это произошло уже там, где начали появляться первые задатки общества? Потому как странным образом общество это за собой не оставляло лиц, одновременно рождая культ личности. Или вероятно там, где Наполеон Бонапарт свернул с тропы ведущей от громких аплодисментов звучавших по поводу его побед, в сторону острова св. Елены? Потому как с завидным упорством, тут, на материке, страны одна за другой повторяли этот маршрут: будь то Кваме Нкрума в Гане, Роберт Мугабе в Зимбабвее или Хайле Селассие в Эфиопии.[2] А впрочем Селассие, являл собой отдельную историю.

Самые чудные метаморфозы стали происходить, и на гендерной почве. Ибо там, где разделение труда диктовалось из-вне и роль материнства свелась к минимуму, парни стали очень активно подлаживать под себя жизненное пространство и обустройство. И дело было даже не в физической силе, а скорее в умении социализироваться: общаться, переговаривать, договариваться, ставить и продвигать общественные цели. В Эфиопии – где в мусульманском Хараре, ровно как в отдаленных поселках христианских и языческих, женщины создавали свои сообщества, созывали собрания, организовывали посиделки – оказалось стоило появиться группам и групповым целям: конкурентным и измеримым, как на передний план стала выдвигаться именно мужская половина. И ни то чтобы Андриана была против стратегических группировок, переговоров, навыков – разумеется нет. Однако хотела она того или нет, вынуждена была заметить, как основные цели в группах, по качеству и скорости исполнения продвигались обратно пропорционально переговорным способностям их предводителей. Ибо именно в тех группах, где лидерам удавалось легче договориться с внешним миром, внутри самой группы легко и очень скоро стали появляться неписанные законы, социальные роли, традиции и стигмы, от которых отделаться становилось гораздо невозможнее чем от нищеты и иррациональных страхов.

Однако более всего Андриану волновало другое: она замечала сильную асимметрию восприятия. Потому как там, где с кем-то случалось нечто плохое, теперь каждый стал видеть, в несчастии этом вину самого несчастного, считая, что с ним самим такого случиться никак не могло. И будь это однородное религиозное общество, можно было бы с полной уверенностью обвинять религию. Однако интеллектуальный психотип единственный из всех, который по большому счету, не верил ни в Бога, ни в теорию вероятностей. Ибо в принципе отказывался верить во что бы то ни было большее, чем он сам. Зато верил, а лучше сказать знал – ибо способность допускать сомнения не входило в список его сильных сторон – свою исключительность. И там, где вера в теорию вероятностей распространилась именно благодаря вере в Благодать Господнюю – ибо избранных счастливчиков угадать на земле наверняка, казалось невозможным – каждый скрытый интеллектуал открыто знал свою исключительность. Следовательно для того, чтобы думать о своей избранности нуждался всего только в вере в Бога и в Его Благодать. Но даже тут он с радостью осознавал, что ни одно ни другое ему в принципе не нужно: ибо к чему ему вера там, где есть точное знание. — Именно поэтому интеллектуалы крайне редко считали себя агностиками: в большинстве случаев встречались убежденные атеисты, реже – убежденные верующие. А еще чаще – пламенные сторонники религии предков, и дело тут касалось не столь религии, сколь предков. Ибо религией интеллектуалам являлось само общество. — К тому же теория вероятностей требовала более или менее симметричного распределения вероятностей по отношению к себе и другим. И вот тут как раз возникали проблемы, поскольку каждый раз чертя матрицу выигрышей – а ее они безусловно чертили, потому как теория игр это несомненно дело рук интеллектуалов – не зависимо от ситуации они чертили ее асимметричной. Так что социальный контракт Руссо должно быть в первую очередь призван был устранить именно эту асимметрию информации, открывая возможность к индивидуализации: потому как индивидуализация, как ничто иное полагала симметричное распределение вероятностей. Однако тот факт, что интеллектуалы не верили ни в Бога, ни в теорию вероятностей, не отменял другого – их вдохновенной веры в идеальное общество: будь оно основано на идее меритократии (как в Китае) или под лозунгом “liberte, egalite, fraternite” (как во Франции). И это единственная слабость, единственный романтизм, единственная лирика с которой истинные интеллектуалы готовы были мириться. Так или иначе, победи тут, в Африке, интеллект свой поединок с материей, и верни к жизни структуру: получилось бы не британское общество основанное на контракте Локка, где один плюс один всегда и при любых обстоятельствах выглядело как два, а такое, где один плюс один всегда выглядело как три, и где третьей — главной — стороной выступало само общество. Ибо там, где двое общались под частотой Энергии Любви и Чистой Жизни возникало партнерство, под частотой Энергии Интеллекта – зарождалось общество. Будь то политика, семья или научно-образовательное заведение. Впрочем, что касалось науки и образования дела тут обстояли слегка иначе. Однако об этом позже.

Теперь Андриану озадачивало еще одно отчетливое ощущение: потому как ей не давала покоя мысль о том, что получившаяся в результате ее собственных опытов конструкция, как ничто иное, препятствовала процессу индивидуализации – тех кто активно учувствовал во вновь появившейся политикой жизни, и тех кто оставался на ее обочинах. Ибо создавалось у нее навязчивое впечатление, будто создавала она не общество взаимной поддержки: делящее ответственность и интересы, а театр – с прописанными раз и навсегда ролями, не подлежащими пересмотру ни при каких обстоятельствах. Казалось вот сейчас самое время ввести общественный контракт Руссо: ибо ничего лучшего уже не придумать. Но, вот еще бы знать, как именно он вводился “вручную”.

И только тут, в Африке, стала Андриана осмысливать глубину своих дискуссий с Карлой. И только тут вынуждена была она признать всю значимость самого понятия этого контракта. И не удивительно, что именно Франция открыла Западу тропу к такой свободе, к такой индивидуализации. Ибо, то куда Китай мог указать дорогу с его парой величественных психотипов, легко могло поразить ее воображение. Однако, Китаю для этого еще необходимо было избежать капкана материи предательски лежащего на пути развития интеллекта, а Андриана к сожалению видела другие расы – не менее величественные! – растратившие значительную часть своих возможностей на капкан материи, куда попадал не один только интеллект, но и воля. А то, что Французский гений открыл Западу являло собой индивидуализацию на выходе из кабалы навязанной человеку не другим человеком, а обществом в целом. И хотела она того или нет, но признавать это Андриана была вынуждена. Ибо одна из очевидных проблем связанных с социализмом (основанном на коммунах) виделась именно в том, что придумали его скорее всего интеллектуалы, и тянулись к нему тоже интеллектуалы. Препятствовала ли такая социальная система процессу индивидуализации, или открывала глазу в основном только проблему интеллектуалов – которые, к слову сказать, в принципе нашли бы сто тысяч замкнутых кругов по дороге к той самой индивидуализации? Тот натуральный эксперимент, которую предоставляла сама история, пока единственное указывал, на то, как вся эта система замкнутых кругов, когда только начинала размыкаться, выходя из тоннеля десятилетий (если не сказать столетий!) к свободе индивидуализации, приобретала форму именно контракта Руссо.

И все же странный привкус стоял во рту у Андрианы все это время. Потому что, если следовать тем соображениям, что философско-религиозные воззрения Востока упирались в представления о карме – как, по крайней мере, выглядела картина перед глазами Западного наблюдателя – то получалось, что кармой самому Западу являлось выработка надежной иммунной системы… к тому же, для всего остального человечества в том числе? Но тогда, выходило и то, что карма Востока упиралась в беспрекословную проработку одной- единственной социальной роли на протяжении всей земной жизни? Однако именно такое следование своей роли и создавало театр драмы – работающий на перманентных автономно заряжающихся батареях – театр: неизбежно выводящий на передний план общество и социальные декорации, а так же мешающий процессу индивидуализации, не так ли? И если все эти ощущения были исконно аутентичны, дилемма эта могла иметь только два потенциальных объяснения. Либо Востоку следовало действительно перешагнуть стадию индивидуализации: ступив из состояния определяемого стадным инстинктом прямо туда, где работало коллективное восприятие. Либо Андриана упускала из виду нечто фундаментально важное, и пробелы ее знаний в отношениях Человек- Вселенная – а может и в отношениях человек-общество – не касались одних только мелочей.

***

Тихо опускавшийся предрождественский вечер медленно окутывал и землю и сознание. В воздухе разлилась безмолвная борьба между той сказкой, которой Африка подчас представлялась всему остальному миру, и ожиданием космического чуда – тем самым, которое являлось неотъемлемым атрибутом предрождественских вечеров во всем христианском мире. Однако, как легко может догадаться читатель, в борьбе этой исход был заранее предопределен. Ибо чудовищна была разница в силах противоборствующих сторон. И не потому, что история христианства в Африке насчитывала меньше лет, чем в других землях. Скорее оттого что дети Африки не верили в чудо и никогда его не ожидали. А как могло чудо – будь оно хоть космическим, хоть вселенским – победить там, где в него не верили дети? И даже тот факт, что до самого рождества оставалось еще дней пять, мало что мог изменить в уже устоявшемся балансе распределенных сил. Ибо не могли же дети научиться верить в чудо за каких-то пять дней? И не надо говорить о доверчивости детской природы, и о том, что порой достаточно и пяти минут чтобы поверить в чудо. Потому как в Африке дети были свободны от этого изъяна – доверчивости. Свободны почти поголовно.

Андриана сидела в комнате, ярко освещенной электрической лампой. В комнате этой сидели еще человек тринадцать, у каждого в руках по стакану со спиртным, и в голове: по четыре тени – своих индивидуальных. — В благотворительный центр съехались с десяток работников из разных интернациональных негосударственных организаций, привезя с собой медикаменты, еду, канцелярские товары, одежду и все такое. И как обычно бывало в таких случаях, вечером вся честная компания собиралась с выпивкой: пообщаться, поделиться опытом, впечатлениями, скоротать темную африканскую ночь.

Сидели только три четверти часа, а комната уже полнилась теней, которые бестолку толпились тут и там, и до смерти скучали. Но даже в мире теней, скука тут, в Африке, проявлялась по своему, потому как время от времени тени эти вдруг быстро срывались: без предупреждения расходились, шатаясь рассыпались в разные стороны, сталкиваясь с людьми и распугивая их своим угрожающим видом, внушительными размерами. И отнюдь нетрудно было понять тех, кто искренне пугался при подобном столкновении: ибо расходившиеся во все стороны тени теперь и отдаленно не напоминали котов, или даже кошек. На деле, это могло быть что угодно, но только не коты. Вот например, расхаживающие по комнате теперь во всю пестрые и навязчивые фигуры, более походили на тени интернационала и парижской коммуны, <<Организации Объединенных Наций>> и <<Международного Валютного Фонда>>, <<Врачей без Границ>> и <<Амнистии Интернатионал>>, организации по спасению детей и защите прав женщин… – сострадания, реже любви… презрения… и даже глубокого безразличия, которое один человек испытывал к другому… а может даже ко всему человечеству в целом. И если чем-то тени эти все еще напоминали кошек, разве что одной лишь живучестью.

-- Тебе лучше всего съездить в Камерун, если ищешь нечто вроде Бразилии или Швейцарии Африканского разлива. – Посоветовал Андриане молодой и приветливый итальянец, когда она поделилась своими опасениями и разочарованиями, попросив совета.

-- Ага, только поторопись, не то там все взорвется гражданской войной еще до твоего прибытия. – Проговорил, не отрывая глаз от содержимого своего стакана, его сосед: мрачный австралиец, в тесной одежде скептика, не лишенный однако своеобразного обаяния.

-- Если там и вправду магнитная защита на подобии Швейцарии или Бразилии, то вряд ли взорвется. – Возразила Андриана особо не раздумывая.

-- Взрывается все, абсолютно все. – Так же мрачно ответил австралиец. – Ливан когда-то говорят слыл за азиатскую Швейцарию, где он теперь? Не очень-то хочу тебя разочаровывать, но та же Бразилия, не так давно взрывалась под военной диктатурой. Не так ли?

Была еще одна особенность отличающая африканские тени – это их контрастность, порывистость и грузность. Ибо в отличие от того обволакивающего тумана, который ореолом восседал в местах скопления преимущественно мечтательного населения, или в некоторых религиозных общинах выказывающих особую сентиментальность поверий, тут тени имели исключительно дискретную форму, и если и сталкивались друг с другом в лоб, то вполне могли отвесить увесистую оплеуху, прежде чем далее пойдут своим путем. А то и вовсе друг друга не замечали, в неведениии спешке проходя друг через друга насквозь. — Вот сейчас, только с минуту назад, громадная тень интернационала: угрожающего вида и с обнаженным оскалом исступленно блестящих разноцветных зубов, под самым носом Андрианы дала в челюсть тени всемирного банка, с треском врезав ему прямо в искривленный усмешкой рот. “Здорово,” – подумала Андриана, – “раньше были голоса, теперь появилась картинка. Вот бы между ними была бы еще общая тема, тогда уж точно можно было бы снимать кино.” — Так или иначе тени тут редко сливались в единую кучу, а если они временно и усиливали друг друга, то исключительно когда накладывались одна на другую. Однако потом как ни в чем не бывало вставали, отряхивались и продолжали каждый свой собственный путь.

-- Как говорит ваш классик все цветы благоухают одинокого, в то время как болота издают не совсем похожие запахи. – По-видимому переиначил слова Льва Толстого итальянец, возможно единственное имея целью разбавить установившуюся пессимистическую обстановку.

-- А кто сказал, что вонь которую они издают сильно отличается одна от другой? – Возразил австралиец.

-- Но ведь важно не это, а то чтобы помнить какой цветок в каком болоте распустился, чтобы не терять в уме то представление каким цветком, какое болото распускается в итоге. – Возразила Андриана.

-- Не напрягай понапрасну память. – Все так же не поднимая глаз со своего бокала посоветовал австралиец. – Это того не стоит. Поскольку “благоухание” это ваше тоже на полпути к тому чтобы завонять.

-- Да уже во всю воняет. – Заметила девушка с германским произношением и голосом скрывающим одновременно глубокую страсть и болезненную неловкость: противоречия если и не примеряемые немецким темпераментом, то по крайней мере объясняемые им. – Я тут недавно из Боливии вернулась, надо было видеть во что превратили там жизнь мультинациональные корпорации продавая населению их же питьевую воду. Это же надо придумать втридорога продавать питьевую воду в стране, где больше половины населения живет за чертой бедности.

-- А к чему так далеко ехать? Тут в Африке своя местная война с интернациональными приватизаторами питьевой воды. – Отстраненно проговорил австралиец.

Другой отличительной чертой африканских теней являлась неспособность дышать: живые или мертвые они лишь вздыхали, и вздохи эти материализовывались, давая возможность населению материка расти геометрической прогрессией. Но прогрессия эта, как ничто иное напоминала музыку, ибо вздохи обладали тремя атрибутами способными создать самую впечатляющую музыку: порывистостью, ритмичностью и увесистостью. Так что Андриане – на которую тени эти нагло теперь пялились в упор: и спереди и сзади, и сверху и даже снизу – на мгновение показалось будто сейчас и комната наполняется ритмом и музыкой.

-- Да ну на фиг эти интернациональные корпорации. – Отрезала немка. – Ни стыда, ни совести. Дома и так каждый раз со стыда сгораешь, когда приходится еду выбрасывать. А тут питьевую воду продавать.

-- Я одного не пойму, чего тут удивительного? – Спросила соседка Андрианы сидящая слева от нее. – Воды и так не хватает, это очевидный факт. Так пусть получает ее тот кто за нее платит, поскольку ему она нужнее.

-- Ты что из всемирного банка? — Поинтересовались несколько присутствующих одновременно. И вопрос их прозвучал столь синхронно, что Андриане вдруг померещилось будто все остальные тени в комнате стали вертеть головами, точно отыскивая глазами тень всемирного банка.

-- Из Бельгии. – Ответила девушка абсолютно спокойно. – Представляю другую интернациональную организацию, работаю над программой по поднятию грамотности и жизненных стандартов в отстающих странах.

-- Во имя справедливости. – Проговорила немка, столь спокойно, что могло показаться будто в голосе ее неловкость окончательно сдружилась со страстью, уже и отдаленно не стесняя хозяйку так, как делала это ранее. – Нужно признаться себе сколько за день воды употребляют бедняки где-то в Боливии и сколько мы.

-- Тем более. – С готовностью согласилась с ней бельгийка – На что бедняку вода?

-- Я и комментировать это не стану. – Бросила в сердцах немка.

-- Действительно. – Предложил итальянец не скрывая иронии. – Давайте продавать им оружие, ведь оно им намного нужнее.

-- Вот-вот. – Заметил из другой стороны комнаты голос, который до сих пор хранил молчание. – Для всемирного банка всеобщая приватизация священнее джихада и крестового похода одновременно.

-- Но только ни христиане, ни мусульмане, ни тем более античные греки имен своих пророков не скрывали. – Произнес австралиец все так же невозмутимо.

-- Раньше монополизировали нефть, теперь воду, дальше воздух? – Озвучил свой заведомо риторический вопрос итальянец.

-- Это если до этого фармакологические гиганты каким-то ложным вирусом три четверти населения не уничтожат. – Произнес кто-то с акцентом отдаленно напоминающим индусский.

-- А что, вполне на это способны. Могут три четверти, а могут и девять десятых. – Прозвучал еще один голос, который до этого кажется не звучал.

-- А что эволюция Дарвина? Ведь должен же быть в ней хоть один, маленький толк? – Поинтересовалась Андриана не теряя прежней безмятежности. До этого она хранила молчание, поскольку знала по опыту: там, где собирались сотрудники интернациональных негосударственных организаций мнения обычно разнились так резко, как ни на одной научной конференции. И лучше было в этот пудинг не встревать. Особенно в предрождественский вечер. Однако там, где в голове ее рождалась мысль о теории Дарвина промолчать она уже казалось была не в силах. – Ведь бытует же мнение, что антибиотики вызвали к жизни микробы к ним устойчивые? Значит и наша иммунная система выработает защиту устойчивую к этим вирусам. Ведь мы же не хуже микробов?

-- Ага. Предлагаешь довериться естественному отбору? Класс! Ну тогда может сразу доверимся пресловутому СПИДу? – Заметил итальянец мрачно. Так, будто бы темперамент его соседа из Австралии и в самом деле был заразен.

-- С Дарвином или без, но только система с одними ястребами без голубей лишена всякого равновесия. И даже если голуби не в курсе, ястребы это точно знают. Так что будьте покойны. – Произнес все тот же австралиец все так же невозмутимо.

-- Война полов. Энергия против материи. – Вырвалось вдруг у Андрианы, неожиданно даже для нее самой, ибо обращалась она скорее к себе, чем к кому-то другому.

-- В смысле? – Спросил итальянец.

-- Очевидно хочет сказать, что СПИД уничтожит то, что подлежит уничтожению. Так, что с водой и со всем остальным и стараться не стоит. – По-видимому пошутила бельгийка.

-- Абсолютно ничего подобного. – Пояснила Андриана не поддаваясь панике. – Я имела ввиду только то, что сказала: если доверимся собственному организму, никакой фармацевтической компании ничего не уничтожить. Если кого и разочаровала, извиняться не стану. Потому как догадки всегда включают в себя риски и издержки для той стороны, кто за тебя додумывает. – Добавила она с улыбкой.

-- И что за война полов? – Поинтересовался итальянец не теряя недавно приобретенных мрачных интонаций.

-- О, это я так, себе сказала, извиняюсь, что вслух. – Пояснила Андриана. И ей показалось, что все присутствующие разом и не без подозрений посмотрели на бутылку южноафриканского вина, что стояла перед ней; ибо все они, насколько она успела заметить, пили либо пиво либо виски.

-- Вообще-то речь шла о войне материи и воды, по крайней мере пока. – Невозмутимо просуммировал австралиец прервав паузу наступившую в общей беседе. – Если только под энергией не полагалась сама жизнь. – Добавил он еще через минуту.

***

Вечера в Африке редко выдавались мягкими или обволакивающими, ибо темнота тут каждый раз своей неожиданной стремительностью опрокидывалась прямо и без всяких промахов оглушая голову. И все же одно небольшое изменение рождественская атмосфера сюда вносила, потому как теперь ближе к ночи тени тут становились если не менее контрастными, то по крайней мере более сговорчивыми. И должно быть именно по этой причине, к тому времени начинали они все двигаться преимущественно в одном направлении. — Ибо кратковременно открывшиеся врата возможностей, оставаясь незамеченными недоверчивым взглядам человека, будто бы отыгрывались тем, что привлекали тени со всех концов света. И не исключено, что добивались такого эффекта с три короба наобещав каждому из них скорейшее осуществление его конкретных намерений. — Вот собственно этим порывом дышал освежающий поток ночного воздуха, который Андриана, возвращаясь домой вдыхала полной грудью вперемежку с собственными мыслями.

“Интернациональные компании будто бы существуют под лозунгом: “интеллектуалы всех стран объединитесь”… а интеллектуалы… – только и успела промелькнуть невполне определенная мысль, где-то в голове Андрианы. – ”Интеллектуалы не верят ни в Бога ни в теорию вероятностей. Поскольку верят они исключительно в свою избранность…”

-- эй чего ты, детка? а ну, не бойся, Земли им все равно не спалить – как будто бы намеренно старался взбодрить ее чей-то веселый голос.

Андриана оцепенела: взглянула по сторонам и остановилась. Она никак не понимала, что же на самом деле происходило.

-- ага, точно. даже если и захотят: не успеют. – согласился с первым оратором,

теперь и второй голос.

-- точно! все дело в производных! потому как необходимо играть на опережение.

– заметил третий.

-- сто пудово! стоит им начать действовать исключительно во имя материи, как

структура начнет разваливаться на части буквально на глазах. хотел бы я видеть

как тогда они сумеют осуществить свои грандиозные планы там, где крошится их

же собственная структура. – все так же саркастично произнес первый.

-- во истину: чистая правда. ибо на частоте интеллекта действует самый быстрый

и эффективный механизм обратной связи. – еще раз согласился с ним второй.

Андриана наконец-то вздохнула. Или вернее сказать перевела дух, и спокойно прошагала дальше. Как же могла она на, самом деле, забыть про существующие эти голоса? Неужели ее отвлекли тени, которыми полнился материк? За всю историю, ее и вправду многое связывало с этими голосами – всегда так беспардонно врывающимися и так же внезапно исчезающими – однако такого незыблемого единогласия слащаво царившего между ними, на веку своем она точно не помнила. Так что теперь возникал один единственный, и вполне законный, вопрос: можно ли было доверять такому единогласию? Более того: можно ли было довериться такому единогласному оптимизму? И будь Андриана, на самом деле, хоть сколь-нибудь заинтересована в ответе на этот вопрос, возможно и догадалась бы, что оптимизму – тем более единогласному – верить можно, и все же: не совсем прилично.

Тем не менее, сама Андриана к тому времени думала уже о другом. В мозгу у нее активно работая локтями, толкая друг друга в спину, пинаясь и брыкаясь, копошились мысли о том, что кроме психотипа управляемого интеллектом существовало еще шесть психотипов. И что все семь должны были бы быть в той или иной степени равномерно распределены между людьми и нациями. Однако – как бы это точнее выразить? – создавалось кривобокое впечатление того, что миром управлял один только архетип интеллекта. И выглядело все так, будто не наблюдалось все это на прямую со стороны, а только отражалось в зале кривых зеркал. Ибо от жертвенности джихада до алчности интернациональных корпораций, от Африки до Европы, казалось бы всюду материя безвозвратно подчинила себе интеллект, заставляя человека – где- бы он ни был – в той или иной степени отрываться от реальности. И если такая картина не являла собой прямое олицетворение той непропорциональной реакции, что последовала за атаками, вплоть до последней декады прошлого века сыпавшимися со стороны энергии на материю, с целью безоговорочного ее укрощения – если она не выражала протест недобитой материи, вылившийся в случайный и кратковременный побег в мир отягчающей гравитации, с отрицанием всех других доступных фундаментальных взаимодействий – тогда можно было на полном серьезе и вполне определенно заключать: картина эта являла собой “клинику” – старческий маразм теряющего рассудок человечества. Ибо как там писал О. Шпенглер? – Когда культура сменялась цивилизацией… дальше твердыми шагами неотступно наступала рациональность, выдвигая в конце конов на передний план экономику… а под самый конец… когда в дряхлой старости наступал маразм, вновь рождалась потребность в мифах и мистике? …

“Война полов. Энергия против материи. – Вот оно!”: подобрала тогда Андриана так неосторожно брошенную и прерванную свою давешнюю мысль. “Энергия против материи. Вот чем Испанская Гражданская война была так актуальна Западу! Ибо то, что сегодня наблюдается, должно быть, являет собой всего лишь отдаленный непропорциональный отклик перепуганной, недоукрощенной, недожатой материи… материи контуженной в той войне: бездумно заброшенной на полпути.”

***

Дома Андриану ждал совершенно иной расклад, в котором вера в рождественское чудо сумела не только изгнать африканские тени, но и заставить позабыть о звучавших по дороге голосах. Однако если чуду этому и суждено было материализоваться в ту ночь, то совершенно не в том русле в котором ожидала сама девушка. Ибо в почтовом ящике ее ждало письмо от Арсения, которое он прислал ей из Бразилии. Да и письмом собственно говоря сообщение это не очень-то являлось, поскольку был там один только абзац да еще прикрепленный видеоролик. Видео: с белым кафедральным собором – тем самым, который Андриана узнала в тот же миг – и группой беспризорных подростков. Подростки танцевали укутавшись в рванные одеяла. В центральном городском парке. Прямо перед храмом: на фоне заката. А за ними, внешним описывающим кругом, стояли полицейские. Стояли неподвижно, никого не трогали. Вероятно из соображений безопасности, поскольку на прилегающей улице толпился народ, спешивший домой по окончанию рабочего дня. Полицейские стояли тихим кругом и ни во что не вмешивались. И только во все стороны городского парка, вместо колокольного звона вырывалась ритмичная басистость рэпа. “Видишь? Все в точности как ты любишь. – Писал ей Арсений. – Когда сталкиваются силы, идеи, материя… из несопоставимых измерений… растворяя пространство и взрывая время. Тут в Сан Пауло чуть ли ни на каждом шагу такое столкновение. Люди семьями спят на улице под дождем. И порой каждый шаг – точно открытая рана… и все же чувствуешь, как пространство становится перманентным перекрестком разных измерений… и время исчезает растворяясь перед всепроникаемостью жизни.”

Андриана читала и перечитывала содержащиеся в письме шесть строк, точно искала что-то, за что можно было ухватиться: что-то о чьем существовании не подозревала сама. Искала и не находила. Ибо теперь атмосферу рождественского чуда из ее комнаты беспощадно изгнали вовсю снующие перед глазами африканские тени. Потому как во истину не было лучшего взломщика внутренним замкам безопасности человека, чем разочарованные ожидания. И теперь казалось повсюду снующие проворные тени эти писали свои собственные комментарии к полученному видеоматериалу: писали не то чтобы подправляя, но в определенном смысле уничтожая исконную атмосферу видеоматериала. Еще чуть-чуть и возможно вернулись бы голоса: всегда с такой готовностью комментирующие все что они видели… а иногда даже и то – чего не видели. И вот тогда уже наверняка не оставили бы они за собой ни ролика и ни Бразилии: по крайней мере в том виде в котором она в эту минуту, все еще открывалась ее ощущениям.

А впрочем, по правде говоря, Андриана не могла, или даже не желала, полностью осмыслять, что и как она сейчас ощущала. Оттого что так долго ждала она подобного письма, и теперь, когда точно узнала о том, что Арсений уже в Бразилии, с трудом представляла, как относится к этому уже свершившемуся факту. Ей было известно, что раньше в своих поездках Арсений помогал и семьям оказавшимся за чертой бедности, и детям оторванным от учебного процесса. Потому что приходилось видеть, как он с этой целью собирал средства и посильную помощь. Однако, что именно делал он там, в Бразилии, она так и не спросила. Она вообще ничего не спросила. Единственное оттого, что не представляла, как и что писать.

[1] Если затрудняетесь представить, как это в Африке интеллект мог представлять один из ведущих психотипов, попробуйте закрыть глаза и постараться вспомнить второго руководителя страны, где бы то ни было, подобно Мугабе Зимбабве имеющему в своем активе семь дипломов высшего образования, полученных в семи разных странах и университетах.

[2] Двумя крайними исключениями избежавшими этой колеи – в то же самое время очерчивающими ее видимые границы – можно было считать, бескомпромиссно воюющих соседей: социалиста Ньерере Танзании, награжденного званием «Мирового героя социальной справедливости» ООН; и военного диктатора Уганды Амина Дада, признанного одним из самых кровавых диктаторов материка, крайнего националиста и трайболиста.

Глава 17

Законы естествоведения согласно которым формировалась цветовая гамма – вот что занимало мысли Андрианы в последнее время. Ибо возможно где-то и существовали страны, в которых цветовая палитра включала только черный и белый, и один цвет оттенял другой: подчеркивая сдержанную строгость или же потенциальную наивность окружающего пейзажа. Однако тут, в Африке, все было иначе. Цветовая палитра тут включала все возможные и даже невозможные сочетания. И все же была тут другая особенность, потому как тени тут отличались большей яркостью окраски, чем предметный мир. Там, где формы не умели накладываться одна на другую, друг на друга накладывались цвета, создавая новый мир, новые ландшафты. И можно было целыми днями гоняться из одного ландшафта в другой, и только вплотную достигая декораций понимать, что они суть простая иллюзия: игра цвета и теней. Более того, подобными характеристиками обладал тут и звук, превращая любой незначительный шорох во всевозрастающее эхо, беспорядочно звучащее то с одной стороны, то – с другой: а то и со всех окружающих сторон одновременно. Так что волей-неволей начинало вериться во всевозможные теории заговора, в кукловодов и их теней. Вот и Андриана готова была в них поверить: ведь должно же было быть какое-то разумное объяснение существованию такого количества иллюзорных ландшафтов. Ибо это безумно и изнурительно целыми днями гнаться из одного ландшафта в другой, единственное для того, чтобы обнаружить, что в новом месте все так же иллюзорно как и на старом. Если не верите – попробуйте сами! Потому как уже десятки раз приходилось Адриане слышать крики и зов о помощи, и каждый раз спешила она на подмогу, и почти каждый раз на глазах у нее происходила чудесная метаморфоза, в которой жертва превращалась в палача. Но разве бывает такое, чтобы одни только палачи – без жертв? Может и бывает, потому что в заговорах как и в сказках может случаться все, все самое плохое. И единственное в чем Андриана была уверена к тому времени, это то что ни в чем не уверена вовсе. Да, и еще кое в чем. А именно в том что великая теория Дарвина тут не работала, не оттого что работала свобода воли, а оттого что всегда существовала невидимая пелена разделяющая человека и окружающий его ландшафт. Служило ли пелене этой основой та яркая цветовая палитра, которая умела создавать сотни иллюзорных ландшафтов, Андриана об этом не имела ни малейшего представления.

Ибо совершенно иначе выглядела картина там, на Западе, поскольку там она всегда – или почти всегда – ощущала себя неотъемлемой частью окружающей среды. И если вдруг среда эта оказывалась иллюзорной, возникал закономерный вопрос: не иллюзорно ли само ее существование? Так что при положительном ответе ничего не оставалось как пенять на бога – не за заговор против всего человечества! – а за иллюзорность его существования. Там Андриана ощущала себя Алисой в Зазеркалье, и подобно Алисе каждый раз изменялась когда узнавала нечто новое об окружающей ее реальности. Тут же, она подобно Гулливеру попадала то в страну великанов, то – лилипутов. Однако дело было не в размерах, а в ее несоответствии окружающей среде, в невидимой границе, которая непременно разделяла ее и окружающий ее мир. Там у нее была свобода действий, зато не было мотивации к этим самым действиям, и приходилось каждый раз смотреть на часы, чтобы осознавать кто ты и куда идешь. Тут, каждое утро просыпалась она со списком свершений, которые ожидали впереди. Зато ночью перед сном приходилось насильно заставлять себя забыться чтобы не думать о уже проделанных свершениях, ибо к концу дня они казались все такими же иллюзорными, как и весь окружающий ландшафт. Там ей порой казалось Вселенная крутилась вокруг нее, а тут ей казалось Она и вовсе не крутилась.

Скучала ли Андриана по тем славным временам, когда жила вместе с Тумой в неприступном замке доказанных знаний, точно в осадном положении? Возможно и скучала, ибо тогда шутка звучала как шутка: без всякой претензии на то, что в один прекрасный день окажется правдой, а причина и следствие оказывались столь же незыблемы, сколь незыблема была вера в них. И вера эта никогда не шепталась: наоборот, при всяком удобным и даже неудобном случае она в полный голос твердила, что когда-нибудь они непременно соорудят фонарь такой мощности, какая необходима чтобы осветить окружающий мир – от самого горизонта и до самого горизонта. И тогда уже можно будет не сидеть больше в осадном положении, в полном неведении, гадая, что же там есть за неосвещенной оградой. А если вдруг не понравятся окружающие декорации, их легко можно будет подправить на те что по душе: твердила все та же вера, подгоняя вперед. Однако если и скучала Андриана по тем славным дням, то скучала по детской сказке, которая казалась удобной и уютной единственное оттого, что в то время, когда ее читали, сама Андриана все еще верила, что жизнь должна быть удобной, или по меньше мере уютной. Потому как теперь она безошибочно осознавала, что выросла из той сказки, полностью отдавая себе отчет в том, что если и был обратный путь в ту сказку, он так или иначе пролегал через тропу самообмана. Более того, сейчас она точно знала и другое: для того чтобы соорудить фонарь освещающий окружающий мир – от самого горизонта и до самого горизонта – нужно будет сперва набраться смелости и выйти за калитку. Нужно чтобы глаза привыкли к темноте, а мозг различал в нем силуэты. Более того, нужно чтобы мозг этот доверял глазам смотрящим в темноту, и чему-то еще... Но только чему мог доверять мозг, свято чтящий только свет фонаря, который он же и соорудил, Андриана пока еще не то что не знала, она скорее всего даже и не догадывалась.

В начале февраля – или вернее амшира: ибо Эфиопия следуя коптским традициям имела тринадцатимесячный годовой календарь, и потому что Андриана не умела произносить амхарское якатит, пользовалась коптскими названиями – получила Андриана очередное письмо от Арсения.

“Мне тут сказали, модель отношений, та которую ты ищешь, возможно ближе всего тем, что есть в Камеруне. Пожалуйста переезжай в Камерун. Возможно тебе там понравится, возможно это действительно то, что ты искала. Не знаю исходя из какой глупости я ляпнул тогда про Эфиопию и ты подобрала мою фразу.”: писал Арсений. Андриана читала. В силу замкнутости на себе и собственных страхах, не заметила она той неуверенности, которой дышало его письмо. А ведь следовало заметить, заметить и признать: чем больше рылась в чужой и собственной психологии, тем меньше видела очевидное – сильнее чем ее собственные страхи, жить и познавать окружающий мир мешало только собственное упрямство.

“Возможно из той же глупости, исходя из которой поехал в Бразилию.”: не удержалась Андриана.

“)))) Возможно. Но только ты обещай, что переедешь в Камерун или ЮАР, или куда-то еще… Эфиопия слишком трудная страна. Слишком трудная, чтобы одной в ней зарыться. Мне будет намного спокойнее знать, что переедешь.”: сразу же пришел ответный мейл.

“Там в Андалузии возможно мы многого еще не знали, но антропологических знаний на двоих нам вполне должно было хватить, чтобы принимать осознанное решение. Как бы там ни было, сюда я приехала вполне осознано.” Отписалась Андриана также молниеносно как и в первый раз.

Она подождала еще полчаса. Ответа не последовало. Скорее всего его уже не будет, должно быть он понял – ее не переубедить.

Андриана ушла на работу. На улице душно: февраль выдался еще более душным чем был январь. Она физически ощущала, как каждая мысль выводилась каплями пота на лбу. Было ли это объективное ощущение или так ей только казалось? Трудно сказать. Ибо таково было ее ощущение с самого начала: с первого дня, тут в Африке, она непременно ощущала, как ее покидала влага. Покидала капля за каплей, зато непреклонно. То, что происходило в приюте ей нравилось все меньше и меньше: теперь она с замиранием сердца ожидала уже не собственных провалов и некомпетентности, но дополнительных знаний о человеческой природе. Ей впервые за всю жизнь хотелось закрыть глаза на реальность и ничего нового не видеть и не узнавать. Нет, неправда. Не впервые … в жизни… а во второй раз за сегодняшний день. Во второй раз за утро мысль ей подсказывала, что как бы ей того не хотелось, ход событий она изменить не в силах; их придется принять и делать выводы: а значит искать силы чтобы пережить все, и двигаться дальше.

Недели с две тому назад пищевой склад приюта частично загорелся и исчезла значительная часть припасов. Администрация, после двухдневной попытки разобраться в чем именно дело, заметив, что подвижек не намечается, решила наказать всех – без разбора и с одинаковой строгостью. В тот же день Андриане кто-то подкинул записку с именами детей из ее группы и коротким сообщением, что их видели последними неподалеку от склада перед тем как там загорелось. Андриана частично возместила материальный ущерб и взамен попросила дать ей время на попытку разобраться, что там на самом деле произошло. Ее тут же предупредили, что это мертвый номер, но она настояла на своем.

На следующий день позвала она к себе пятерых двенадцатилетних подростков, которые благодаря ее стараниям должны были чувствовать себя группой, делить как ответственность так и достижения.

-- Расскажите мне о том что было вечером в прошлый понедельник. – Сказала Андриана

-- А, Вы про пожар? – Сразу же отозвалась Белайнеш, одна из двух девчонок в группе. – Так это Мерима его устроила.

-- Что ты имеешь ввиду? – Спросила Андриана уверенная в том что жесткие ограничения в употреблении языка являются помехой тому, чтобы уловить истинный смысл сказанных слов.

-- Так она сама мне рассказала. – Ответила девочка все также отстраненно.

-- Что рассказала? – Андриана взглянула на Мериму, та молчала, застыла и даже показалось не дышала. Остальные тоже хранили глубокое молчание.

-- Что нашла красивую свечу, оставшуюся после празднования рождества, хотела зажечь, она упала и все вокруг загорелось.

Андриана еще раз взглянула на осунувшуюся застывшую фигуру Меримы и больше ничего не спросила. Она просто отпустила их, решив, что все увиденное должно быть результатом постоянного чувства неуверенности и иррационального страха испытуемого детьми живущими без родителей да еще тут, в Африке. Более того, весь вечер пыталась заставить себя по возможности объективно почувствовать, что значит жить в таком напряжении и неопределенности все время. На следующий день она возобновила ту же тему, стараясь говорить уже в другом русле.

-- Я понимаю, что вы должно быть напуганы неопределенностью ситуации, и боитесь экстремальных мер наказания. Я хочу, чтобы вы знали, что суровости наказания не будет для всех вас, если имя конкретного поджигателя так и не установится. Однако мне так же важно, чтобы вы понимали и чувствовали, что вы группа, и что должны чувствовать важность того, что происходит с каждым из вас. И даже не будь вы группой, все равно не имеете права выкрикивать первое попавшееся имя, без доказательств, без сочувствия, только для того чтобы выгораживать себя. – Она специально говорила очень медленно, подбирая каждое слово.

-- Она сама мне все рассказала. – Твердила все так же Белайнеш.

-- Это правда? – Обратилась Андриана к Мериме.

-- Правда. – Отозвалась девочка.

Исчезли все разноцветные тени, игрою которых Андриана любовалась чуть ли не с самого дня своего прибытия в Африку. Осталась одна только черно-белая тень всемирного заговора: выросшая до угрожающих размеров. Андриана затылком чувствовала ее присутствие, тем же затылком ощущая, как дыхание этого чудовища мешалось под ногами, сбивало с ритма ее собственное дыхание.

-- Хорошо. – Сказала, она, по ее скромным расчетам прибегая к крайним мерам. – Тогда Мерима будет уволена, с сегодняшнего дня будет жить на улице, без права когда либо вернуться обратно в приют.

Мерима так ничего и не сказала, более того она и не пошевелилась.

-- Мы можем уже идти? – Спросил кто-то из парней.

Андриана почувствовала едва заметную тошноту и чуть более заметное головокружение. Ей в который раз навязчиво показалось, что все это время радела она не за создание групп с солидарными друг с другом людьми: поддерживающих друг друга и движущихся к одной общей цели, а театра – с раз и навсегда прописанными ролями, которые своей перманентной неизменностью перевешивали всякую другую цель существования.

-- Можете. Только подумайте над тем, что я сказала, даю вам неделю на размышление. Потом уже будет все так, как я описала.

“Вот он – чистейший принцип эффективности. Чистый от каких бы то ни было примесей любви и справедливости.”: подумала Андриана, когда ушли дети. Однако она все еще не сознавала, что видела только самое начало этого принципа: а возможности его, можно смело сказать, ничем не ограничены.

Всю эту неделю к ней стали подходить девчонки и мальчишки, чуть ли не со всего приюта, рассказывая новые подробности о том как видели Мериму во время поджога. К концу недели сама Мерима подошла к ней с признаниями и – должно быть для большей убедительности – за ней последовал Гемечу. Он признался, что был там вместе с Меримой. На что Андриана всем пятерым твердо объявила, что наказаны будут все и без всяких исключений. И что, даже если она сейчас и не знает точно, как именно их накажет, наказание будет суровым, они могут в этом не сомневаться. Ибо она была уверена, что если кто-то в этой группе и был причастен к поджогу так это Мегристу или Авеке, или оба. Стало быть остальные именно их и покрывают так усердно.

Вернувшаяся тень всемирного заговора закрыла собой все остальное и весь окружающий мир стал черно-белым. Во рту безвылазно поселился привкус палача и жертвы. Кто палач и кто жертва? Может она и есть и тот и другая? Кто его знает? – это слишком сложная формулировка для ее черно-белого восприятия. И как ни омерзительна казалась ей вся ситуация в целом, все же пришлось признаться себе, что два вопроса ее живо интересовали. Во первых она разумеется не против была бы узнать какими именно аргументами удалось Мегристу и Авеке уговорить всех других что нужна жертва, причем нужна для всеобщего блага, ибо ее собственного воображения как оказалось на это не хватало. Во вторых ей почему-то важно было знать кого именно дольше пришлось уговаривать, тех что приняли на себя роль жертвы, или тех, что согласились более или менее сознательно играть роль публики.

Февральский вечер показался Андриане еще более душным, чем было утро. Ее все еще подташнивало, кружилась голова. Теперь еще и начало двоиться в глазах – по-видимому верный признак того, что менялась основная линия декораций, а значит нужно заново корректировать фокус зрения. Сейчас она безошибочно ощущала, как мысли влагой струились по лицу и даже – всему телу. Вся природа, каждый луг, каждый пруд, каждый супермаркет замешаны на крике и крови: однако никакого ощущения жертвы или палача. Лягушка поедает кузнечика, змей – лягушку, орел – змея, и называется это пищевой цепочкой. Вот и все: никакой тошноты или головокружения. Почему же ей так тошно сейчас? Ибо стоило появляться этой серой тени вселенского заговора, как сразу же к горлу подступала тошнота. Так, будто вокруг орудовала не природа, а маньяк какой-то. Появлялось ощущение жертвы и палача. Жертвы и дурака? Чувствовала себя дураком там, где что палач что жертва, все одно – бессмысленно. “Вот! Бессмысленно! Оттого и тошно.”: проговорила Андриана – про себя, но вполне внятно.

-- с каких это пор мы ищем смысла, и успокаиваемся им? – поинтересовался,

в ответ, один из уже знакомых ей голосов, интонацией, которая за годы эти если

стала не родной, то по меньшей мере – приемлемой

-- ищем, но не всегда. – почти вежливо улыбнулся другой голос

-- конечно не всегда, только когда нужно оправдать жертву. – с не менее любезной

улыбкой добавил третий

-- ага, во всех других случаях, смысл нас даже оскорбляет. – уже открыто

рассмеялся четвертый. – например в чувствах.

-- ну и какой в этом смысл? — поинтересовался второй

-- и с каких это пор, смысл оправдывает жертву? – спросил первый

-- жертву не оправдывает, но тошноту снимает – все так же любезно улыбнулся

второй

“Бессмысленно, разумеется бессмысленно! Ибо был бы смысл, тогда каждый кузнечик стал бы орлом”: прошептала Андриана. Коллективное наказание – вот, что маячило за углом, коллективное наказание – это надгробный камень всякому процессу индивидуализации. Именно этого наказания Андриана старалась избежать, когда затеяла свое собственное расследование. И воззвала она тогда: нет, не к Дарвину, а к Руссо. Возможно оттого, что в отличие от Дарвина в его теории ей хоть что-то было понятно.

-- Ну что же, синьор Руссо, Ваша взяла. Где же Вы? Научите же как на практике ввести Ваш общественный контракт! Ведь он призван избавлять от этой маньякальной тяги к роли палача и жертвы, от этой безумной серой тени, вселенского заговора. – Прокричала в уме Андриана от боли и отчаяния. А потом с пару секунд подумала и добавила вопросительный знак. Примерно вот так. – …?

Не успели умолкнуть последние звуки этого немого крика как к ней подошел молодой африканец, работающий в приюте разнорабочим.

-- Ну и шустрый тип этот ваш Мегристу. – Сказал он Андриане, по- видимому увидев, как она с группой ребят выходила из здания.

-- Да, в чем -- в чем, в этом ему точно не откажешь. – Отозвалась Андриана.

-- Я тут сразу же после поджога стал свидетелем его разговора с двумя пятнадцатилетними ребятами из приюта.

Андриана задумалась было над тем насколько она в эту минуту готова узнать содержание того разговора, однако молодой мужчина не спрашивая и не дожидаясь ее согласия, бесцеремонно продолжил:

-- Он им говорил о том как видел их во время поджога, и тут же предложил сделку, мол я вам найду виновника, а вы меня в ответ поддержите тогда, когда понадобится ваша поддержка.

Андриана ничего не ответила. Только струившиеся по лицу мысли пошли течением бешено бурлящим и не менее бешено пенящимся в радиусе нескольких метров. Сопровождающий ее африканец должно быть тоже приметил эту особенность окружающей ее ауры, потому что он тут же спросил:

-- Недоразумения с подопечными? – Произнес он крайне вежливо чуть ли не извиняясь. – Такое бывает. Часто. Намного чаще, чем Вам могло показаться в силу ограниченности вашего опыта. А знаете что? Тут неподалеку живет один старик, у него много опыта. Он может помочь. Он многим помогает. В смысле тем, кто из-за незнания местного колорита не понимает, что делать дальше. А хотите я отведу Вас к нему? – Спросил он так же вежливо и также извиняясь.

-- Хорошо. – Согласилась Андриана: возможно единственное оттого, что не в состоянии была выговорить что-либо еще: тем более, членораздельное.

Дорога показалась ей вечностью. Струящиеся по лицу мысли обжигали кожу так реально, что она ни за что не взглянула бы на себя в зеркало окажись оно рядом. Чтобы заставить себя задуматься о чем-то другом, незаметно для себя Андриана стала чертить в воображении образ старика к которому они направлялись. Представила его этаким обвешанным амулетами мужчиной, в каком-нибудь замысловатом головном уборе, в преклонных летах, с прямой осанкой и колючим взглядом.Потом представила кресло в котором он восседал точно на троне – прямо во дворе, на пыльной земле. Она даже казалось видела уйму народа толкущегося тут во дворе, ожидая своей очереди на аудиенцию.

-- а ты поинтересуйся у сопровождающего тебя африканца, может тут есть какой-то особый этикет поклонов – не скрывая иронии выкрикнул ей первый голос

-- ага, точно, особенно с лицами так или иначе принадлежащими к монархической династии. – добавил второй

-- разумеется нужно, однозначно нужно спросить, а то вспомни когда ты в последний раз встречалась с каким-нибудь представителем этой славной касты. встречалась так, чтобы лицом к лицу. – ответил третий голос.

И Андриана чуть ли не подпрыгнула от прилива ободрения и радости: никогда еще голоса эти не врывались в ее действительность так кстати. И да, разумеется она по привычке пропустила мимо ушей всю их иронию.

-- А как тут приветствуют при этом выказывая уважение. – Поинтересовалась у своего спутника Андриана. – наверное нужен поклон?

Молодой эфиопец чуть заметно улыбнулся:

-- Поклон не обязателен мисс, но если хотите поклониться, тогда нужно чтобы поклон Ваш сопровождал слова приветствия одновременно: не раньше и не позже. А это не такая уж легкая задача, думается мне.

-- Нелегкая. – Согласилась Андриана. — Делать что-то вовремя, это должно быть чисто восточная мудрость.

-- Может и восточная, мисс, но тут она тоже крайне редко случается.

-- Жаль. – Только и ответила Андриана, возвращаясь к своим мыслям.

-- Должно быть Вы сильно устали. – Прервал нахлынувший на нее поток мыслей модой африканец, вглядываясь ей в лицо.

-- Есть немного. – Отозвалась Андриана

-- Нам уже недалеко, мы почти пришли. Только вот завернем за угол. И Вы сможете отдохнуть.

Когда завернули за угол, взору Андрианы открылся небольшой дворик в котором на прямоугольном столе лежали нарды. Тут же двоя немолодых мужчин увлеченно играли в эту игру, несомненно пользующуюся особым отношением умудренных жизнью и годами мужей – любителей раздавать бесценные советы направо и налево. За их игрой молча следил третий мужчина, на вид значительно моложе двух других.

-- Салем, ато Соломон. Мы к Вам за помощью. – Воскликнул сопровождающий Андриану эфиопец. И голос его прозвучал крайне уважительно. Более того создавалось впечатление что слова эти уже не раз звучали тут, в этом ничем не приметном дворике.

-- Недоразумения с подопечными? – Произнес один из немолодых мужчин мимолетом взглянув в сторону Андрианы. И добавил не отрываясь от игры. – Такое бывает. Часто. Намного чаще, чем Вам могло показаться в силу ограниченности вашего опыта.

Это был мужчина неопределенных лет, с морщинистым лицом, в сером балахоне, с неприкрытой лысеющей головой и без единого амулета. Андриана тут же удачно забыла и про поклон и про какую-либо другую форму особого приветствия, только и выдала “салем”. Теперь же она улыбалась: улыбнулась прежде чем осознала, что улыбается. “Ну и кто же из них кого цитирует?”: так же невольно промелькнула мысль в голове у Андрианы.

-- Вы с ними будьте построже, молодая леди. С ними иначе нельзя. Потому как они только с виду кажутся скромными, застенчивыми и уважительными. А так, слегка зазеваетесь и не заметите как сядут они вам на вашу прелестную и хрупкую шею.

-- С подопечными своими я уж как-нибудь сама разберусь. – Едва не прервала его Андриана. Голос ее прозвучал достаточно резко. Более того, в нем слышалось раздражение, которое сама не понимала откуда там взялось. – Вы мне в другом помогите пожалуйста. – Добавила она уже намного более вежливым тоном.

-- Разберетесь сами? Тогда разбирайтесь. А чем я Вам помочь могу? В чем Ваша проблема? – Проговорил старик чуть ли не скороговоркой. И в голосе его задетое самолюбие очевидно перевешивало вполне законное любопытство. Однако игры своей он так и не прервал.

-- Видите ли у меня с недавних пор появились проблемы со зрением: двоится в глазах и кружится голова. – Проговорила Андриана столь вежливо, что за учтивостью тона легко можно было проглядеть надрывность ее самоиронии.

-- И что? Мне чем Вам помочь? Я видите ли не окулист и даже не доктор. – Сказал старик не скрывая своего раздражения.

-- О, доктор мне вряд ли поможет, поскольку голова у меня очевидно кружится от моего неверного восприятия окружающей меня жизни. – Проговорила Андриана медленно и тихо, а потом еще тише добавила. – От очевидного непонимания порядка вещей и сути бытия.

-- А-а, это уже куда не шло. – Улыбнулся в ответ старик.– В чем же твое непонимание? … сути бытия? – Теперь он уже улыбался в открытую, во всю показывая ротовую полость: вполне гармонично сочетавшую как присутствие зубов так и их отсутствие.

-- Вот о чем я думаю все чаще за последнее время. – Начала Андриана так же медленно и тихо, однако в процессе речи в голосе все сильнее пробивалась плохо прикрываемая страсть. – Когда в более или менее благополучных семьях возникают временные трудности и молодое поколение покидает родовое гнездо, дальше оно сравнительно легко находит свою дорогу в жизни, твердо встает на ноги зачастую прокладывая абсолютно новую тропу. А процесс этот проходит под бурные аплодисменты сторонних наблюдателей, под аплодисменты, которые звучат даже там, где поколение это в родовое гнездо уже и носу не кажет. Однако там, где семьи из поколения в поколение перебираются с грехом пополам становясь на собственные ноги – больше падая и валяясь на земле – каждый раз, кода новое поколение порывается покинуть родовое гнездо его непременно сопровождают муки совести и осуждение сторонних наблюдателей, которые звучат тем громче, чем легче поколение это прокладывает себе дорогу в новую жизнь. Если честно я редко встречала молодых людей из откровенно неблагополучных семей которые по собственной инициативе умели или желали порвать со своим родовым гнездом. – Заключила она уже в полный голос и не приглушая внутренней страсти. Ибо Андриана не кривила душой, и всю дорогу ее занимала именно эта мысль: о том как сравнительно легко находили свой путь мигранты из более или менее благополучных стран, и как безнадежно разрывались между новой тропой и родовым гнездом беженцы, которые зачастую покидали дом свой в таком состоянии в котором по большому счету и возвращаться было некуда. И не то чтобы голова протестовала против алогичности такого выбора: скорее душа разрывалась на части от безысходности открывающейся перспективы.

-- Молодец, девочка. – Неожиданно воскликнул старик. И хотя в голосе его удивление все еще перевешивало какие-либо знаки одобрения, сочувствия или уважения, все же игру свою он на время приостановил: ибо кости так и застыли в кулаке готовом к броску, а сам он стал с чуть заметным интересом разглядывать Андриану – впервые с момента их встречи. – Я вижу глаза твои болят не оттого что стараешься не замечать того что происходит вокруг, а оттого что силишься разглядеть суть вещей заглядывая за внешний каркас.Скажу тебе вопросом своим попала ты в самую суть, в яблочко, прямо в десятку.

-- И в чем же эта суть? – Раздражение в голосе Андрианы росло столь бесконтрольно сколь неопределенным был его источник: единственное, подпитывало его беспокойство имеющее такое же неопределенное происхождение.

-- А суть, девочка, в том, что дети которые рождаются в безнадежно неблагополучных, как ты выразилась, семьях, приходят покрыть вековую задолженность и поднять с земли всех тех которые там “валяются”. И если они отказываются платить по задолженности, то лучше бы они в семье этой не рождались: тогда вместо них пришли бы другие души, которые с готовностью заплатили бы по счетам, только потому что обещали это сделать. – Проговорил старик все также спокойно, слегка отстраненно. – Потому что, поверь, есть длинная, очень длинная очередь предков, сидящих на земле и ожидающих этой протянутой руки помощи.

-- Задолженности перед кем? Да пока такую кучу бездельников из дыры их выведешь, сам туда попадешь. Какая глупость. – Не удержалась-таки от резких интонаций Андриана, ибо от раздраженности ее осталось разве что одно только беспокойство, быстро достигающее заоблачных размеров. – Где это написано? И кто сказал, что дети в ответе за ошибки и долги своих родителей?

-- А если попадешь так придут другие, чтобы вызволить тебя. На этом мир стоит, девочка. На этом стоит вселенная. – Контрастом ее воспаленному голосу прозвучал хриплый и холодный голос старика.

-- С каких это пор?

-- С очень-очень давних, можно даже сказать с незапамятных.

-- С незапамятных времен в каждом роду предки в неоплаченном долгу перед вселенной? И этого требует твой бог? Твоя религия?

В ушах у Андрианы точно колокольчиками то и дело переливалось легкое потрескивание, перенося все внешние звуки на второй план, и вынуждая ее каждый раз удостовериться что услышала она ровно то, что произнесли другие. Ибо потрескивание это напрямую вмешивалось не только в ее мыслительную функцию, но и когнитивную, поскольку именно те самые потоки мыслей, что недавно горячими течениями струились по лицу ее, в течении разговора незаметно затянулись льдом, и теперь лед этот беспрерывно потрескивал, то в одном месте, то в другом.

-- На оплате этих долгов завязано все, девочка. И религия и наука. – Старик еще раз улыбнулся: настолько по-видимому ему нравилось наблюдать следы замешательства на лице Андрианы.

-- О чем ты говоришь, старик? – Воскликнула Андриана: глаза же ее, не скрываясь шептали “что ты врешь все, старик, перестань молоть чепуху”. – Какая религия? Какая наука? Хочешь говорить о религии, говори. Но только знай именно поэтому, наверное, многие религии твоей не приемлют. Но науку не тревожь ибо у нее совершенно другие истоки.

-- Не оплатите долги: не откроются знания. Так и будете вечно блуждать вслепую в рабском невежестве. – Еще одна улыбка во весь рот, и Андриана разглядывая в нем чередующееся отсутствие и присутствие зубов подумала: “ в точности как истина в его словах, поди разбери где она присутствует а где нет”.

--Долги оплачиваются в одном конце света, а наука развивается совершенно в другом. – все так же в открытую нетерпеливо проговорила Андриана.

-- Разве? – Спросил старик.

-- Разве, что? – Переспросила Андриана.

-- Разве оплачиваются долги только на Востоке? – Видимо в точности ухватился за мыль о разных концах света старик, ибо на лице у Андрианы вновь отчетливо появились следы замешательства.

-- И разве научные открытия делаются исключительно на Западе? – Своим неизменно вежливым тоном, граничащем с извинениями, спросил молодой эфиопец недавно сопровождавший ее из приюта.

-- Я не то хотела сказать. – Уже не скрывала своего замешательства Андриана.

-- Какая разница, что ты хотела сказать? Если оттого, что ты хочешь или не хочешь сказать законы вселенной ни на миллиметр не изменятся? – Проговорил старик, и Андриане на миг показалось будто говорили с ней навещавшие ее время от времени голоса: ибо последняя фраза старика совпадала с их манерами как по сути так и по интонации. А главное это именно в тех диалогах, Андриана зачастую не могла определить: где правда, а где откровенное издевательство. – Одно могу сказать тебе точно, девочка: в глазах у тебя двоится и кружится голова оттого, что боишься взглянуть правде в глаза – как бы того не хотела – и отказываешься принимать истину вещей. – Добавил он уже открыто назидательным тоном.

Что заставляло Андриану продолжать диалог от которого ее однозначно выворачивало на изнанку? Наверняка осознание того, что уйди она теперь, въедливая полуправда в словах старика способна будет отравить не один месяц – а может и год – ее, и без того не безоблачного, существования. Потому как полуправда эта на корню отличалась от той притянутой за уши истины которую вперемежку с откровенной чушью зачастую нес Евгений. Ибо к той, расчесанной за уши полуправде Андриана давно привыкла, и как бы она не раздражала, в ней вполне можно было существовать почти как дома. Андриана отлично разбиралась в ее ландшафте: знала, как пахнет правда и как воняет ложь, видела откуда брались и то и другое. Тут же дело обстояло совершенно иначе. И не столько потому, что крупицы правды в словах старика ей были так же чужды, как и весь окружающий их вымысел, сколько оттого, что восстань она против этой истины, восстала бы она против вселенной. И хоть не желая того, Андриана вполне отчетливо это осознавала: вот откуда бралась въедливость в словах старика. Ибо истина его подобно его морщинистому рту, на первый взгляд казалась такой же беззубой. Однако стоило ему рассмеяться, как открыто то тут то там виднелись торчавшие в разные стороны зубы, и даже если не служили они общей эстетике или какой-либо конкретной цели, от этого все равно не становились менее реальными.

-- Хорошо, старик. – Проговорила устало Андриана. – Хочешь науку? Бери науку, мне ее не жаль, делай с ней все что хочешь, только веру мою не трогай, ибо в отличие от твоей религии, основана она на свободе воли.

-- Свобода воли, девочка, это когда душа дает согласие, рождаться там, где она рождается, свобода эта не имеет ничего общего с тем, что выкрикиваешь после рождения, отказываясь платить по счетам.

Потрескивание льда, доселе мирно переливающееся перезванивающимися колокольчиками, теперь стремительно трансформировалось в беспорядочный шум более характерный неуемному дыханию стихий. Так что Андриане под час приходилось даже затаивать дыхание, дабы контролировать перепады температур, сопровождающие естественное протекание ее внутренних процессов. Более того, ей теперь приходилось прикладывать максимум усилий, чтобы услышать происходящее на внешнем плане по возможности с малыми искажениями. По сути, ей приходилось прилагать самые большие усилия, для того чтобы не дополнять образовывающиеся пробелы в представлениях об окружающей ее истине, воображаемой истиной.

-- Это твоя правда, старик, и твоя религия. – Проговорила Андриана наконец. – Можешь брать мою науку, мне ее не жаль. Но только веры моей не трогай, ибо Бог мой говорит: если не можешь отказаться от праха родителей и следовать за мной к моей истине, оставайся там, где ты есть и позаботься о прахе родителей, потому как до моей истины ты еще не дорос.

-- И что же это значит? – Поинтересовался старик без всякой иронии, по крайней мере видимой.

-- Ничего кроме того, что способность растворяться в безусловной любви во вселенной снимает необходимость таскать за собою прах предков. – Ответила Андриана подумав с минуту. – Потому как в любви этой вселенная готова открыть тебе доступ к знаниям, даже там, где осталась неоплаченная задолженность предков. – Очевидно приспособила она свою мысль к той чересполосице зубов и зерен истины, которую ощущала в словах собеседника.

-- И часто ты встречала такую растворенность и такую любовь? – Поинтересовался старик если не с открытым вызовом, то с открытой иронией.

-- Встречала. – Воскликнула Андриана быстро, слишком быстро, чтобы можно было доверять ее ответу.

-- Назови мне. Назови три имени хотя бы. – Не унимался старик.

-- Так с кондачка назвать не смогу. Надо подумать. Надо вспомнить. – Сказала Андриана подумав с минуту. – Но точно знаю, что встречала. – Добавила она, возможно уточняя в первую очередь себе самой, и уже потом собеседнику.

-- Ну вот, когда вспомнишь хотя бы три имени из этого несомненно длинного списка можешь прийти ко мне и сказать: старик ты неправ, вот тебе три имени, доказывающих как глубоко ты ошибаешься. – Проговорил старик все с той же нескрываемой иронией. – Ну а пока, будь добра позаботься о прахе предков, и их долгах, если хочешь, чтобы тебе открылись знания. Не то “наукой” придется называть первую попавшуюся под руку чушь. И помни, девочка, как в глазах у тебя двоится, с горла не отходит тошнота, непрестанно мучает головокружение, а все единственное оттого, что не хочешь принимать прописных истин. Вот и все. Ты хотела, чтобы я тебе помог, вот я и помог. – Добавил он уже открыто назидательным тоном, который как показалось Андриане, доставлял ему особое удовольствие.

-- Я вернусь с именами. Обязательно вернусь. Вот только вспомню, и вернусь. – Пробормотала она, вместо того чтобы крикнуть ему в лицо: “хватит издеваться ты, несносный старик, я вспомню имена эти и брошу тебе их в лицо – не сомневайся.”

Дорога домой показалась Андриане длиннее, чем та, что вела к старику. Она как могла, пыталась отвлечь себя от неприятных мыслей. Никогда еще так осознано и с такой надеждой не ждала она эти несносные голоса: возможно хоть они что-нибудь да прояснят. Однако голоса эти видимо еще не выработали свою способность появляться там, где их ждали. Еще меньше – там, где их звали. Когда уже отчаялась ждать, вернулась к первоначальной мысли, согласно которой на помощь звала сеньора Руссо. Ну если и не совсем на помощь, то хотя бы отвлечь, или на худой конец развлечь… Но и тот тоже отказался отзываться. Так что всю обратную дорогу протопала Андриана в гордом одиночестве, наедине с то и дело всплывающими тут и там мучительными подозрениями.

Домой вернулась с единственным желанием: уйти в свою комнату, достать плейер, врубить музыку и ни о чем больше не думать. По крайней мере до утра. Однако тут на голову обрушился новый сюрприз. Дома ее ждало новое письмо, на этот раз от Тумы. “Арсений погиб. Я так и не понял, что там произошло. То ли сам бросился разнимать драку разгоревшуюся между подростками, то ли кого-то из них пытался вытолкнуть из-под ножа, то ли все получилось случайно. Говорят ножевое ранение. Говорят скончался на месте. И ничего нельзя было сделать. Но я думаю, что так ведь не бывает, чтобы случайное ножевое ранение и ничего нельзя было сделать?”

“Бывает”: только и написала в ответ Андриана.

Глава 18

“Если освободиться от сковывающей идеи неподвижного дома, то отпадет необходимость бороться с песком…

… свободный корабль, плывущий по песку… плывущие дома… лишенные формы деревни и города…”

Абэ Кобо “Женщина в песках”

“ Грусть-

и тоска отплыла.

Грудь

штурмом мысль взяла.

Вен

не слышно бреда.

Тень

тихо плоть обрела…

Стон –

но не слышат глаза,

Вонь –

и ноздрей тишина.

Грязь –

и не видно земли…

Гроб –

у побеленной стены.

Лап

волчьих следы,

Кляп

во рту тишины…”

Снова и снова следуя инстинкту приобретенному в студенческие годы спешила Андриана превратить всю давящую на грудь тяжесть пустоты в тоску, а тоску впихнуть в слова. Слова лились водопадом. Тяжесть пустоты, кричащей о том, что ее нет, что она ничто иное как чье-то воображение, чей-то мимолетный сон, исчезала: уступая дорогу механической дихотомии, в которой два непримиримых конца, если и сходились в общую точку, только благодаря тому, что крошились с одинаковой скоростью и достоверностью. И казалось ей, теперь никто не сможет остановить тот универсальный процесс крошения, в котором ее собственное тело сливалось с окружающей ее средой – процесс как ничто другое доказывающий основной закон механики, гласящий: ничто не появляется из пустоты и не уходит в никуда. В мгновение, когда Андриана прочла сообщение Тумы, она отчетливо почувствовала влагу и трепет умирающего тела, и звук, с которым дыхание и струи прозрачной, исчезающей плоти растворяясь навеки вплетались в бессмертную плоть самой жизни: на короткий миг она каждым атомом своего ожившего тела почувствовала дыхание и трепет родного тела. И это все. Потому как потом все вернулось обратно, на круги своя. Туда, где уже восьмой месяц существовало ее крошащееся тело, где-то в безвременном пространстве. Или нет, вернее время было, но тоже крошилось. Как-будто бы дыхание Арсения не только было последней ниточкой все еще связывающей ее с влагой жизни, но и последней силой на которой держалась вся структура ее физического тела, уже давно и надежно отколовшегося от всех других ее тел (по крайней мере тех которые она осознавала: т.е. эмоционального, ментального, частично – духовного). Андриана за все эти месяцы так привыкла к звуку и даже к вкусу этого крошения, что порой ей казалось, будто где-то тут, именно в этом райском саду Господь и слепил Адама и Еву. – Ведь считали же растафари, что Эфиопия и есть рай земной? – И что сейчас они крошились обратно, туда, где еще не сотворилось время. Ибо она готова была поклясться, что чувствовала, как в ней по отдельности крошились обратно разлаженные, расслоенные Адам и Ева. И теперь ей просто показалось, что в какой-то своей части тело ее стало крошиться в разы быстрее: а вернее сказать, разом раздробилось. Потому как Арсений обеспечивал целостность существования: или по крайней мере, ощущение этой целостности. Он вписывал ее в общую картину. Он создавал эту общность картины: вписывал ее, Андриану, в окружающий мир, или даже во Вселенную. Рядом с ним существование обретало смысл – не цель. Ибо целей в жизни Андриане хватало и без Арсения, однако цели ее существовали как будто сами по себе, особо не стараясь вписаться в окружающий мир. Она ходила по ним всю жизнь точно по кочкам раскинутым по воде: передвигалась перепрыгивая с одной на другую, особо не представляя себе куда именно ведет вся эта тропа и зачем ей нужно пройти этот путь. А подчас и откровенно старалась перепрыгнуть с одной кочки на другую только с целью преодолеть скуку, или даже чтобы обмануть ожидания окружающих. А теперь, теперь какая разница где именно оно крошилось? Она так долго воспринимала Арсения частью себя самой, что на самом деле даже не заметила, как заменила неподдельный оптимизм внушаемый ей Тумой, целостностью внушаемой ей Арсением, целостностью, которая если и не искала смысл, то лишь оттого, что знала: он существовал, даже если ты о нем и не подозревал. И теперь все рухнуло, теперь каждая клетка ее тела, каждый миллиметр ее мыслей, каждая секунда ее дыхания существовали в своем автономном ритме, двигались в своем собственном направлении и кричали об отсутствии не только смысла, но и целей. Кричали о том, что ничего нового, и тем более драматичного, не произошло: поскольку теперь она мысленно знала, что его нет, и что тело ее крошится в какой-то своей части ускоренными темпами – вот и все. Наибольшим испытанием ей казалось не то, что нужно было собрать волю в кулак дабы двигаться вперед несмотря на отсутствие веры: в цель ли, в смысл ли. И даже не то, как ту же волю нужно было сконцентрировать по максимуму, чтобы не дать единому ритму сердцебиения прийти к тотальному коллапсу под натиском разнородных ритмов крошения: мириадами теперь доносившихся из каждой части ее же тела – ритмов, что без единого сердцебиения диссонансом своих ударов могли создать какофонию такого уровня, которая вполне себе могла остановить не только центральное дыхание, но и клеточное. Наибольшим испытанием ей казался факт того, что возможно теперь потребуется приложить серьезные усилия дабы не рассесться где-то посреди этой пустыни, зачарованно любуясь всей гаммой доносящихся ритмов: разглядев в ней своеобразную музыку, и извращенно наслаждаясь мыслью о том, что не она создала вселенную лишенной всякого смысла и цели, а значит не она в ответе за эту какофонию разложения. А значит единственное что она может сделать –это не дать себя обманом втянуть в чужую игру. Изощренность такого испытания состояло еще и в том, как особая гордость от мысли, что не дал себя втянуть в чужую игру, лишала человека всякого желания зачать и увлечься своей собственной игрой. Так что слова – это единственное, что сейчас ее как-то успокаивало, и увлекало.

“…Рук

Белизна отцвела.

Круг –

Лишь квадрата дыра.

Смерть

И любовь не спасла,

Крест –

Чистой веры цена…” : Лились слова водопадом, не создавая собственного ритма, и не умея склеить расколотую вдребезги картину.

И умей Андриана думать хоть о чем-то полезном в те минуты, она возможно набрела бы на мысль о том, что не могли слова сработать клеем, потому как служили они не любви а воле. И то: воле служили они только в единственном числе, а водопадом спадали преумножая работу интеллекта. Именно поэтому не лились они теперь искрящимися всеми цветами радуги каплями, а сыпались мелкой бесцветной пылью, преумножая ощущения крошащегося песка во рту, и занавешивая воздух субстанцией, которая мешала не только дышать, но и видеть.

Как бы там ни было, то что действительно волновало Андриану на данный момент, являлось поведение подростков, и ситуация в приюте. Потому как это именно происшествия последних дней не давали ей сомкнуть глаз, сейчас, когда она легла и хотела заставить себя уснуть. И именно мысли об этих происшествиях вынудили ее встать, одеться и несмотря на позднее время уйти на прогулку.

По правде сказать, она и сама не совсем понимала смысла того, что вышла гулять “куда глаза глядели”. Вернее смысл был в привычке. Но только привычка эта теперь довольно странно выглядела. Поскольку раньше, когда она от нестерпимой боли или неопределенности ходила гулять “куда глаза глядели”, делала это с целью раствориться в окружающей среде, и на некоторое время боль свою и неопределенность растворить во вселенной. Но тут, в этом сухом крошащемся песке, казалось бы изолированном от вселенной, и речи не шло о том, чтобы раствориться (ибо где это слыхано, чтобы растворялись в абсолютно безвлажной среде?). И все же она – с присущим одной ей упрямством, доходящим теперь до откровенной глупости – продолжала идти туда, куда глаза глядели. – Глаза: затуманенные водопадом слов, сбивающим с ритма дыхание. – Крошащееся время раздробляло память. Мысли осколками разных идей появлялись и исчезали в голове, сознание дробилось, а потом вдруг собиралось в нечто целое и тогда память ударом ножа врезалась в сердце, замирающее от мгновенной неожиданной боли. Но через минуту-другую сознание опять дробилось, следуя за осколками случайно появляющихся и исчезающих обрывчатых идей, и память исчезала унося с собою боль.

Когда Андриана впервые заметила в небе луну, оглянулась по сторонам. Ей тогда показалось: она покинула город, так как глазу со всех сторон открывалось необитаемое пространство, не таящее в себе каких бы то ни было следов цивилизации. И пока оглядываясь по сторонам двигалась вперед, как-то умудрилась одной ногой по колено провалиться в весьма узкую яму. А потом упав на землю, еще и ухитрилась каким-то образом протолкнуть туда же увесистый камень. Андриана так и не поняла: был ли это такой капкан или просто – нечаянное везение. Сколько времени провозилась она с этой ямой, известно одной лишь пустыне: ибо ее собственные часы крошились сильнее песочных – даже там, где действия вселяли хоть и слабую, но надежду на причинно-следственную связь. Когда все же высвободила ногу, прошла еще пару метров… и все. Дальше идти показалось невозможным. И не потому что боль была нестерпимой, а оттого что казалось нога ее не держала вовсе. Временно отказавшись от дальнейших попыток продвигаться вперед, чувствуя под собой одну только ногу, Андриана уселась и стала глазами лениво искать нечто вроде посоха. Ибо кроме быстро таящей надежды, в арсенале своем имела разве что упорство – открыто граничащее с глупостью. Но даже она сознавала: слабая надежда или слепое упорство – за вторую ногу вряд ли сойдут. И тем не менее, в течение долгого времени инициировала еще массу попыток: встать и пойти вперед. Однако всякий раз дальше, чем шагов на десять не продвигалась. И тогда ей уже ничего не оставалось, как усесться прямо там, где оказалась, и заставить себя всем что имелось к карманах – а имелся там лишь свободный поток спонтанных мыслей, погоняемый грузом заблокированных эмоций – развлечься, по возможности отвлекаясь от обступающей со всех сторон темноты.

Однако теперь вдруг послышался отдаленный шелест. И память, всегда готовая прийти на помощь, с радостью подсказала что-то насчет гиен и койотов. Ибо Андриана знала, что они здесь ходили стаями: более того поговаривали, что за городской стеной их подкармливали по ночам остатками еды накопившимися в городе за день. Или возможно все это поговаривали про Харару? Но какая ей теперь от этого разница? Потому как теперь ее окружала уже не та хорошо знакомая “невинная” и “бравая” история про вселенский заговор – история полная шпионов и ротозеев, агентов, палачей и жертв. Теперь это была совершенно иная история: полная беспросветной тошноты и головокружения – история тошноты, не оставляющей вне себя никого и ничего. Какова вероятность встретить этих отвратительных созданий, здесь, в пригородах Адис-Абебы? Честно? – Андриана не имела ни малейшего представления. Однако раньше одна только мысль о возможной встрече с этими омерзительными существами заставила бы ее собрать всю волю в кулак и, если потребуется, то: полететь, раствориться, устремиться во все четыре стороны одновременно – только бы избежать этой самой омерзительной из всех возможных встреч. Но теперь она должно быть и вправду чувствовала в себе только горстку глины, поскольку ей было все равно чьи именно следы отпечатаются в итоге в этой бессмысленной пыли. – Во истину ничто не изматывало так эффективно и бездарно, как легенды, работающие на автономных источниках перманентной энергии. И ничто не служило лучим автономным источником перманентной энергии, как семя легенды взывающей к борьбе с окружающим, враждебно настроенным миром: падающее на благодатную почву. Само собой, почва была тем более благодатна, чем изолированнее оказывалась местность. И наконец, пожалуй: ничто так эффективно автономно не перезаряжало батарейки легенд, как одновременное наличие комплекса неполноценности и мании величия: вне всякой зависимости от генетики или местоположения – будь то в Африке или Европе, Северной Америке или Антарктиде. Ибо наличие забившихся в отдельные островки психических комплексов зависело не от континента, широты или долготы, а скорее от изолированности места обитания. В конце концов, смотри тогда человек глобальнее, он бы задумался о том, как изолирована сама Земля во вселенной. Потому как вряд ли существовала во вселенной другая форма жизни, которая с таким надрывом противопоставляла себя всему остальному сущему. Или если даже и существовала, на Земле о ней вряд ли подозревали. В ту ночь Андриана, можно сказать, была буквально в двух шагах от последнего вывода, и все же до вывода этого она так и не добрела. Возможно элементарно оттого, что – на то, чтобы осилить не совсем знакомый этот путь – в ту ночь ей не хватало второй ноги. Но возможно и другое: не заметила она единственное оттого, что смотрела вокруг измотанными глазами истощения и измождения.

“Интересно насколько горы дополнительно искажают пространственно- временной континуум. А возможно искажают, или же деформируют как-то иначе чем равнины? Ведь создают же в итоге совершенно другую форму памяти.”: подумала тогда Андриана, поскольку в голову ей лезли всякие бесполезные, бредовые идеи. Раньше она представляла, будто в горах память эхом раздавалась со всех сторон: так, что и невозможно понять где первоисточник, а где искаженная копия. Так, будто бы пространства – а может и временные отрезки?– тут каким-то чудным образом были встроены одно в другое. Более того, как будто бы копии эти со временем вместо того, чтобы угасать только росли в размерах. В то время как на равнинах память, казалось, распускалась цветком, вполне конкретным и даже видимым глазу. Однако наивность всех этих представлений ей теперь казалось очевидной, ибо раньше она еще ничего не знала про долины пыли и глины, на которых могли отпечататься чьи угодно следы. Следы? Да, возможно. Но дыхание: вряд ли. Поскольку в долинах этих по видимому не бывало дыхания. Раньше она и вообразить не могла, что может быть существование без дыхания: будь то в долинах или в горах.

“Какова вероятность встретить ведомый интеллектом психотип в именно засушливых местах?” – Думала Андриана над вторым вопросом, что занимал ее в тот безумный вечер. – “Поскольку если и вправду существует обратная связь между тонкими телами населения и природными условиями страны, то интеллектуальный психотип должен быть одним из лучших кандидатов на заселение земель с засушливым климатом. Или вернее даже не так, а чуть иначе: насколько чисто интеллектуальный психотип без каких бы то других, смягчающих примесей мог осушить до неузнаваемости окружающую экологию? Вот! Потому что, если это так, то Запад ближайшие десятилетия неминуемо ждут засухи, и резкая смена если не окружающего ландшафта, то по меньшей мере климата.” – Подумала она и вздрогнула.

-- Чего ждем? – Чей-то крайне властный голос резко прервал ее столь глубокие размышления.

Андриана взглянула. Перед ней стоял индус средних лет и среднего роста. В темно-синей атласной одежде, голубом тюрбане с овальным сапфиром, коротко стриженной бархатно-черной бородой и карими глазами: горящими намного сильнее сапфира.

-- Я ногу повредила. – Отозвалась Андриана чуть ли не автоматически повинуясь властности в голосе собеседника.

-- И?

-- Возможно перелом. – Прозвучало как-то не особо внятно.По крайней мере так показалось самой девушке.

-- Что за феноменальное безобразие. – Проговорил индус все тем же властным тоном, однако Андриане отчего-то подумалось, что она в голосе его услышала шутливые интонации. – Женщине, всегда гордившейся силой воли мешает ходить какой-то перелом.

“Учитель.” – В мгновение ока пронеслась в голове ее какая-то странная мысль, и дыхание окончательно сбилось с ритма. Однако потом Андриана не мешкая взяла себя обратно в собственные руки и даже подумала. – “Какая глупость. Тут в Африке каждый второй учитель. А на Востоке, так вообще: каждый первый.”

Как бы там ни было, она поняла: несмотря на шутливый тон, говорил он с ней вполне серьезно. Андриана взглянула на опухшую лиловую ногу, но потом молча встала и пошла. Не то чтобы боль утихла, однако было вполне терпимо. И главное нога держалась.

-- Как Вы это? ... Вы … должно быть… наверняка… я думаю… целитель что ли? – Спросила она спотыкалась не ногами, а языком, едва ли не окончательно растерявшись.

-- Так это не я, это ты. – Ответил индус крайне спокойно и без лишних раздумий.

-- В смысле я? – Если бы не его властный тон, ее растерянность вполне могла бы законно смениться любопытством.

-- Ты просто забыла, что воля в первую очередь это вера. Это чистая вера не разбавленная надеждой.

Андриана все так же молча себя ущипнула. Сделала это оттого, что собеседник ее – кем бы он ни был – произнес ни мало и ни много, а в точности ее любимую фразу юности. “Воля не что иное как вера неразбавленная надеждой” – любила твердить она раз за разом чуть ли не ежедневно. Нет, разумеется ее трудно было удивить чтением мыслей. При обычных обстоятельствах. Особенно редко удивлялась она, когда Арсений умело вычитывал ее мысли. Однако то при нормальных обстоятельствах. А сейчас все выглядело как во сне. Или нет, наоборот. Именно сейчас, в эту самую минуту, все что было раньше, в эти, восемь месяцев, стало выглядеть как дурной сон. И ни то, чтобы пейзаж вокруг сильно изменился: потому как стояла она все в том же забытом всеми пустыре. И ни то, чтобы у нее внезапно появилась какая-то определенная цель: потому как никакой определенной цели перед собой она не видела. И ни то, чтобы вдруг почувствовала рядом твердое плечо: потому как твердое плечо, судя по всему, она меньше всего искала в жизни. Андриана вдруг почувствовала себя идущей своей дорогой, по вполне определенной тропе. И какая это была тропа ее на данный момент, казалось, мало интересовало: главное, что это была ее тропа, и вполне определенная. Как будто бы произошла перегруппировка сил и изменилось освещение. И пустырь этот больше не выглядел той горсткой глины, где она медленно, но верно крошилась. Более того, сейчас все это крошение выглядело не то чтобы смешным, но даже нелепым. Ибо было ли дело в этом странном незнакомце или, и вправду, только в ней одной, однако сейчас она вполне могла встать и идти, и не только с переломленной ногой, но пожалуй и с раздробленной: она это знала наверняка. Что же тогда заставляло ее все это время, месяц за месяцем, покорно наблюдать свое собственное разложение? Какая извращенная блажь!? Андриана почувствовала, как от негодования загорелись щеки при одной только мысли.

-- Так Вы не целитель? — Спросила она уже более твердо, или по крайней мере без лишних запинок.

-- Боже меня упаси. – Последовал лаконичный ответ ее таинственного собеседника. – Я военный. Можешь считать меня своего рода миротворцем.

“Час от часу не легче.” – Пронеслось у нее в голове. – “Военный?”

-- В смысле военный? Тут же нет активных военных действий, и миротворцев тоже нет. – Не удержалась от удивления Андриана.

-- Там, где они есть, и без меня хватает и рук и винтовок, в этом можешь не сомневаться. – Проговорил индус властно, и даже казалось бы безапелляционно. Однако в голосе его, ни сейчас ни прежде, не слышалось и тени поучения, патронажа, или чего-то в том же духе. Тут было нечто иное: казалось сам тембр его голоса настолько гармонировал со всем его образом – взглядом, осанкой, движениями – что невольно создавалось впечатление, будто властность эта не в голосе его, а в дыхании. Каким-то непонятным образом ощущалось, что требовательность его являлась естественным продолжением его же внутренней силы. Потому как звучала вся эта интонация так непринужденно, будто являлась несомненной прерогативой: данной ему по рождению, или почему-то еще. Однако именно тут для Андрианы и крылось фундаментальное противоречие. Потому как согласно ее же ожиданиям и глубокому убеждению, властность – в голосе ли, в движениях ли, в поведении ли – являлась либо следствием затаенной внутренней неуверенности и стремления что-то доказать – себе ли, миру ли – либо жестких ограничений кругозора. Или же того и другого вместе взятых. Впервые в жизни ей пришлось встретиться с властностью в которой она каждой клеткой своего существования ощущала внутреннюю силу и глубокие познания. И свидетельством тому то естественное чувство юмора, которое так непринужденно вплетало шутки и требовательность в одну общую интонацию. Андриана не то чтобы растерялась, она просто не знала, как себя вести, потому как расковывающая действия любознательность пока еще не пересилила ощущение непривычности. Во второй раз в жизни встречалась она с человеком, который набором своих врожденных качеств глубоко противоречил ее фундаментальным убеждениям о человеке и его темпераменте. В первый раз это была встреча с Арсением. Однако там все было намного проще: то ли оттого что она была моложе, то ли оттого что любознательность вела ее с самого начала их встречи. Так что если дыхание ее и сбивалось с ритма, то скорее всего от встречи со вселенной, но никак не от незнания как себя с ним вести. Как бы там ни было, очевидным становился другой факт: еще одна такая встреча и она вполне могла без лишних слов сжечь свой диплом психолога, который к тому времени, к слову сказать, уже порядком давил на нее неопределенностью своей первоначальной формы. А впрочем это не так удивительно, потому как в психологии (даже более чем в других областях науки) когда на практике уходили так далеко, что естественным образом забредали в “девственные дебри амазонии”, приходилось выбирать одно из двух: либо осознанно закрыть глаза на все увиденное и резко вернувшись обратно запереться в бихевиоризме и когнитивизме, либо так же осознано перешагнуть через: себя, убеждения, науку, безопасность – и перейти из психологии в парапсихологию. Фактором осуществляющим этот естественный отбор зачастую являлась сила психики наблюдающего: ее способность оставаться целостной в свете нового опыта и новых знаний. Ибо не стоит забывать: человек узнавал ровно столько, сколько сам смел знать. Что же касалось Андрианы, нужно признать, что последние лет десять она совершенно удачно двигалась по замкнутому кругу: перелетая от науки к парапсихологии и обратно. Оправдывала же себя единственное неприкрытой надеждой на то, что рисуемые ею при занятии этом виражи на самом деле являют собою спираль. Открытую, разумеется.

-- И чего же не хватает тут? – Поинтересовалась Андриана едва ли не осторожно. Хотя тем не менее, с каждой новой фразой она неизменно ощущала, как легче втягивалась в общение. Была ли это естественно рождающаяся, крепнувшая с каждой секундой любознательность? Или же рядом с этим таинственным человеком она действительно ощущала себя ближе к “своей тарелке”, чувствовала если не глубокую связь со своим внутренним я, то по крайней мере тропу к ней ведущую? Трудно сказать.

-- Воли. – Ответили ей все так же лаконично.

-- Воли?

-- Если и есть надежда на индивидуализацию при таком раскладе как тут, то только при наличии активной воли. – Пояснил индус.

“Япония” – пронеслась в голове новая мысль, новая ассоциация (пронеслась: ибо Андриана и не предполагала, что может думать – ассоциировать – на таких скоростях. Правда в данном случае возможно стоило использовать простое слово: реагировать. Однако конкретно в данном случае подмена слов по крупному счету мало что меняло.) – “Кажется в средние века там и вправду право на индивидуальное имя имели только самураи? Все остальные довольствовались профессиональными кличками? Во истину: восток – дело тонкое.” – Так же молниеносно улыбнулась она в уме: собственным мыслям.

-- С этим пожалуй не поспоришь. – Согласилась она вслух, без улыбок и без лишних пояснений.

– Можешь считать меня своего рода смотрителем маяка. – Рассмеялся в ответ ее таинственный собеседник. – Поскольку работа моя заключается в том, чтобы не дать равновесию установиться в точке, где слишком мало воли. Слишком мало для индивидуализации, хочу сказать. – Пояснил он собственную мысль. – Потому что в изолированных местах вполне можно закрыться в кругу одних и тех же энергий.

“Вот оно.” – Подумала теперь Андриана с едва уловимой радостью. – “Вот он – феномен Запада: индивидуализация там происходит быстрее только благодаря открытости стран, и никакая карма Востока и никой долг предков перед вселенной тут не причем.”

-- И как же Вы активируете волю? – Спросила она не мешкая, потому как все еще боялась углубляться в собственные мысли. А голос ее теперь уже почти вернул свою прежнюю твердость. В первую очередь именно оттого, что любознательность перевесила все иное. Но так же возможно и потому, что к этому предрасполагали неприкрытая воля и открытость в движениях и интонации собеседника.

-- В ответ на наши действия, мысли, порывы притекает определенный тип энергий. Человек в среднем различает только семь из того списка Великих Энергий на которых построена Вселенная. Когда притекает та или иная из них, она не меняя предрасположенности и навыки человека, выдвигает на передний план грани темперамента, обусловленные именно данным видом Энергии.

-- Так Вы призываете Волю в ее чистом виде? – Чуть ли не воскликнула в удивлении собственному предположению Андриана.

-- Настолько чистом, насколько позволяют силы. –Запросто поправил ее индус.

-- И не боитесь что эта воля в ее чистом виде разбудит жажду к диктату или, еще хуже, развяжет гражданскую войну? Вы ведь сами сказали, что служите миротворцем. А прорабатывать энергию каждому приходится в одиночестве и на свой страх и риск, не так ли?

-- Может и разбудит, такая вероятность не исключена. – Ответил индус так же просто.

-- Может и разбудит? – Переспросила Андриана едва ли не задыхаясь. – Вы же назвались миротворцем. Или под словом этим, подразумеваете “творение” “нового мира”? – Добавила она с открытым недоверием.

-- Да хранит меня Вселенная от такого самодурства. – Проговорил индус все так же серьезно. – Тот кто уважает свою волю уважает и чужую. Ты сама это хорошо знаешь. – Сказал он прямо заглянув Андриане в лицо. – Именно поэтому там, где балом правит воля встречается меньше диктата и гражданских войн. Только там, где безвольно живешь по закону – племени, религии, науки, естественного отбора: какому бы то ни было, не важно – считаешь возможным навязать закон свой другим: в замен их “ошибочного” закона. Вот именно тогда и случаются войны, и диктат. Не так ли?

-- А индивидуализация? – Поинтересовалась Андриана почти невольно, ибо процесс индивидуализации можно было сказать, сейчас волновал ее сильнее всего. Волновал так сильно, что изгнал из насиженный комнаты, в непонятный полумрак окружающей среды, наполненной тоже не очень понятно какой зоологией. Волновал так сильно, что до встречи с ее таинственным собеседником она тщилась, двигаться вперед, за место неработающей ноги вставляя не веру в собственную волю, а собственный бунт: противопоставление окружающей среде. Так будто и правда верила, что воля есть не вера – в собственные силы, в окружающую ее среду, – а простое противостояние (опирающееся на надежду: авось прокатит).

-- С индивидуализацией все намного проще, – тем временем заметил индус, – ибо она учится и умеет договариваться.

-- Тогда нужно признать, что с волей не так просто? – Спросила Андриана с затаенным сомнением в котором не хотела признаться в первую очередь себе самой. – Так ведь?

-- Возможно и так. – Едва заметно улыбнулся ее собеседник. – Воля проходит долгий путь к становлению.

-- И-и?? – Спросила Андриана с неприкрытым нетерпением.

-- На втором этапе она овладевает аскезой, на третьем учится синтезу создавая нечто истинно уникальное и многогранное, а главное открытое всему сущему.

-- А на первом?

-- На первом, – так же неуловимо улыбнулся индус, – а на первом ей зачастую приходится запрягать свою колесницу и белой лошадью и черной, с единственной целью: двигаться вперед и познать окружающий мир. Но это еще не все, поскольку только познавать и признавать окружающий мир ей мало, нужно, чтобы и мир признал ее.

-- Вы это серьезно? – Более не сдерживая себя, воскликнула Андриана.

-- Вполне. – Ответил индус также непоколебимо. – Вспомни, кто из нас безгрешен? Особенно когда еще только начинает познавать окружающий мир, делая первые шаги.

-- Ну тогда остается надеяться на то, что тут в Африке шаги эти первые раздавались еще когда Запад и на четвереньках не полз. – Сказала Андриана каким-то особо миролюбивым тоном, поскольку по какой-то непонятной ей самой причине, с индусом этим ей меньше всего хотелось спорить.

-- Будем надеяться. – Только и ответил ее таинственный собеседник, возможно в первую очередь потому, что почувствовал: к другому ответу Андриана сейчас не готова. А ведь познаем мы ровно столько, сколько готовы познать.

-- Мне бы тоже хотелось уметь привлекать энергию чистой воли. – Проговорила Андриана с минуту подумав, в неожиданном порыве не совсем понятном даже ей самой. Проговорила не стесняясь детской наивности своих не до конца осознанных амбиций. Что в принципе было понятно, поскольку перед своим таинственным собеседником она то и дело ощущала себя маленькой девочкой с торчащими в разные стороны косичками.

-- А ты ее привлекаешь. – Ответил индус неожиданно. – Но только делаешь это по-своему.

-- А по-моему это как?

-- По-твоему это когда через конфликт двигаешься к гармонии.

-- Звучит не сильно обнадеживающе. – Сделала попытку улыбнуться Андриана. Ибо ей самой не до конца было понятно теперь, относилась ли высказанная фраза к диалогу с индусом, или же к памяти, болезненно вспыхнувшей неосознанным воспоминанием: впрочем, тут же подавленным.

-- По-твоему – это когда нужно примирять волю, любовь и высший интеллект с энергией, эмоциями и научным поиском. – Пояснил свою недавнюю мысль индус.

-- Так если всю эту кашу и в состоянии кто-то примирить, то либо алхимия седьмого колена, либо произведение искусства не меньшего калибра. – Прозвучал голос Андрианы полный иронии отчаяния.

-- А кто обещал, что будет легко? – Рассмеялся ее собеседник. И еще раз уловила она в тоне его больше требовательности нежели шутки.

-- Сбалансировать все внутренние голоса в стройное многоголосье и не убить ни одного единственного внутреннего голоса. – Вырвались у Андрианы родные слова, куда-то глубоко запрятанные.

-- Вот именно. – Снова рассмеялся индус, и на этот раз впервые Андриана увидела, как выглядели его шутки, когда не были подкреплены требовательностью его интонации. – Я бы никогда не сказал лучше.

-- К миру ли через войны или к гармонии через конфликт, какая разница? Все равно двигаться некуда, по среди пустыни в которой я каких-то полчаса тому назад рассыпалась на части каждой своей клеткой. – Андриана резко сменила тон, возможно в ответ на тупую боль спровоцированную прорывом нечаянного живого света, пролившегося из всех прощелин неожиданно приоткрывшейся двери памяти.

-- Рассыпалась ты от другого. – Хладнокровно заметил ее собеседник.

-- Отчего же? – Андриана честно пыталась перенять хладнокровие индуса так, будто от этого зависел не климат ее ментального плана а направление движения внутренней боли.

-- От смещённой перспективы.

-- В каком смысле смещённой?

-- Ты не должна допускать, чтобы интеллект, смещал твою перспективу зрения.

-- А когда он ее смещает?

-- В процессе узнавания, не давай себя расшатывать. Ты всегда должна узнавать изнутри наружу. – Пояснил индус. – Будешь узнавать извне во внутрь, знания а вернее среда, где они приобретаются, непременно растворят твой стержень, или по меньшей мере заблокируют его.

-- Но если не растворюсь, ведь не узнаю. – Проговорила Андриана уже не так уверено.

-- Ты путаешь Интеллект с Любовью. – Почти мягко улыбнулся индус. – Это только в Энергии Любви растворение есть знание. С Энергией Интеллекта все работает иначе.

-- Может и так. – Пробормотала Андриана так, будто делала одолжение принимая чужую точку зрения. – Но с Любовью намного легче. Она никогда не блокирует и не растворяет Волю. Мне кажется основы Любви и Воли сочетаются намного более органично, чем основы Воли и Интеллекта. – Добавила она едва ли не торжественно, интонацией хоть и глубоко искренней, однако не так далекой от привычного ушам ее пафоса.

-- Сочетание Воли и Любви, возможно, балансирует женское и мужское начало, в то время как сочетание Воли и Интеллекта вполне может изолировать в мужских энергиях. Однако проблема не в этом, а в том, что отсутствие женского психотипа компенсируется ложно-женскими Энергиями Интеллекта, уводя психотип от истинного развития. — Снова поправил ее индус. – И все же думается мне, что проблема именно в тебе. Это в тебе Воля сочетается лучше с Любовью чем Интеллектом. Возможно потому что Интеллект, который в тебе развит даже сильнее чем Любовь (даже если ты это и отрицаешь) находясь на промежуточной стадии, как чисто мужской психотип выказывает склонность к переоценке своих сил с одновременной недооценкой возможностей других? Не удивительно, что он не приемлет конкурентов. А это потенциально является причиной сотен провалов. Так, что в результате, кроме боли остается опасная смесь: безостановочно подгоняющей вперед многообещающей надежды соревнующейся, и тщащейся оседлать глубоко затаенный страх нового провала. Что же касается Любови, когда она на полпути своего развития и мешается под ногами Воли, то делает это с определенным шармом: всего лишь выказывая чрезмерную тягу к комфорту и удовольствиям. Милый пустяк неправда ли? – Открыто рассмеялся индус под конец своей речи.

И все же с ним, как и с Арсением Андриану не раздражала ни откровенность его наблюдений, ни справедливость критики. Было ли это связано с новизной точки зрения или с тем, что собеседник ее не выказывал привычки к тому, чтобы юлить или вилять хвостом? Как бы там ни было, единственное что ощущала Андриана в течение почти всего диалога, это свое затаенное дыхание, чтобы по возможности все понять и ничего не пропустить.

-- Научите меня, что делать с индивидуализацией. – Попросила она неожиданно, возможно выговорив то глубоко сокровенное, что терзало ее на данный момент. – Потому что там, где она развивается, кажется, что развивается вопреки всем препятствиям. А там, где проваливается, тоже проваливается вопреки всем усилиям. И создается впечатление, что развивается она только сама по себе, независимо от вложенных усилий и ожидающих препятствий. Должна признать я чувствую себя вконец потерянной, не представляя, что же делать дальше.

-- Индивидуализация долгий процесс требующий традиций, дисциплины, поколений. Возможно поэтому тебе и кажется, что ни на что не реагирует. Ничего не поделаешь: стадный инстинкт не так легко отпускает.

-- Тогда подтвердите пожалуйста, скажите, что обратно убить уже состоявшуюся индивидуализацию не так-то легко: тоже требуется не меньше традиций, дисциплины и поколений. – Не то что бы с надеждой проговорила Андриана: она открыто попросила, поскольку для простой беседы слова ее прозвучали слишком эмоционально.

-- Подтверждаю. – Сказал индус не скрывая улыбки. – Преодолеть плоды индивидуализации ох как непросто. Особенно когда нужно двигаться вперед к коллективному восприятию, оставив позади эго.

Матовая спертость пыльной ночной атмосферы незаметно сменилась прохладным зефиром, которому несравненно ближе шелест молодой листвы в ушах, нежели навязчивое потрескивание песка или глины во рту. Воздух стал не только заметно прозрачнее: теперь он казался намного легче. Невесомость потоков будто играла свою особую забаву в волосах Андрианы, неожиданностью своей дразня и бросая вызов на который с одинаковой силой отзывались и ноздри и мысли. Ибо так действовала явившаяся невесть откуда жажда свободы. Свободы от чего? Не совсем понятно. Вернее сказать: совсем не понятно. Однако таково видимо воздействие запаха свежести на ноздри и мысли человека: сначала вытягиваешься во весь рост, затем неизвестно откуда появляются мыли о свободе неотвратимо перерастая в неуловимую жажду и зовут тебя – не конкретно куда-то, а на все четыре стороны одновременно.

Андриана ощущала зябкость по всему телу. Была ли тому причиной смена климата или хода ее собственных мыслей – тоже не совсем понятно. Она ущипнула себя во второй раз. Сделала это с целью избежать путаницы. Потому как во всех этих спешно меняющихся декорациях не так-то сложно было возомнить себе, будто этот почтенный индус, посмевший бросить вызов устоявшемуся десятилетиями климату, являл собой какую-нибудь особую инкорнацию Руссо, проявившуюся по ее же просьбе, с целью помочь ей разобраться с контрактом и индивидуализацией. Потому как если ее представления о Руссо были верны хоть на миллиметр, он должно быть имел мало что общего с этим необычным человеком, сумевшим за пять минут переориентировать весь ее фокус зрения. Или вернее сказать, вернуть его туда, где он должен был быть изначально. Хотя… может и имел. Кто его знает? Андриана – так уж точно к тому времени не имела ни малейшего представления: какую вероятность можно исключать, а какую нет.

-- Нигде не встречала я истинной свободы. – Начала она так, словно все еще вела внутреннюю полемику с Руссо, а не спрашивала совета у своего почтенного собеседника. – На Западе ее ограничивают страхи перед будущим; на Востоке: недостаток воображения обусловленный тяжелым багажом, что тащат за собой из прошлого.

-- Думаешь индивидуализация этому поможет? – Спросил индус вполне серьезно.

-- Индивидуализация? – Переспросила Андриана так, будто ей говорили о чем-то совершенно не касающемся темы разговора. Однако потом подумала и добавила. – Могла бы возможно, если бы формула: свобода это осознанная ответственность, означала ответственность за что-то, а не перед кем-то, потому что индивидуализация которую я встречала почти всегда работала на ответственности перед кем-то. Но ведь индивидуализироваться с ответственностью перед кем-то, это наверное тоже самое, что встать на путь святости, уверовав в Бога от того что Он спас тебе жизнь. – Добавила она подумав еще с минуту.

-- Какая разница каким путем прийти к Богу? – Спросил индус не моргнув и глазом.

-- Вы это серьезно? – Вдруг остановилась Андриана. – Значит нет никакой разницы прийти к Нему в Любви или в благодарности? Раболепно расшибать лоб или служить свободной волей, потому что это то, куда тянет тебя сердце?

-- Разница есть. – Улыбнулся индус едва заметно. – Но только почувствовать ее должна ты сама, именно поэтому ни один учитель на вопрос твой не ответит. – Ты ведь не индивидуализации ищешь? И ни замены страха ответственностью, а ответственности любовью. Ты хочешь узнать можно ли от страха сразу переключится на любовь. – Проговорил он смотря прямо на Андриану.

-- Нет, нельзя. – Ответила Андриана твердо и почти на автомате. – Как это можно? Нет не этого я хочу теперь. Я хочу узнать, как со страха переключиться на ответственность… чтобы была ответственность за себя а не перед кем-то. Потому что знаете, как она выглядит эта ответственность перед кем-то, тут на Востоке? Как провинциальный театр в котором играй хоть античную трагедию, хоть Шекспира, хоть сказки тысячи и одной ночи, хоть народный фольклор, хоть французскую революцию актерам достаются одни и те же роли, которые они изучили до дыр и смогут сыграть роль свою не заглядывая в сценарий. В итоге получается: что французская революция, что крестовые походы, что сказки тысячи и одной ночи, что индустриализация, что компьютеризация, что античная трагедия – все выглядит одинаково, и пахнет одинаково. Так что выходит, ищу я всего-то, как добиться индивидуализации на уровне ответственности перед, минуя тот навеки устоявшийся театр теней. Или даже… – Она вдруг резко остановилась и прервала свою речь. – Или все же, можно? Когда от страха к любви? Потому что театр этот и есть в некоторой степени уже ответственность перед, не так ли? Вопрос только в степени осознанности, так?

Индус молчал и только едва заметно улыбался.

-- Понятно. – Сказала Андриана после минутной паузы, и интонация ее могла показаться не лишенной зерен разочарования после того подъема, что звучал в ее недавнем монологе. – На этот вопрос мне ни один учитель не ответит, нужно чтобы я сама. К тому же никто не обещал, что будет легко. – Добавила она с неприкрытой иронией. – Все же я думаю, между страхом оступиться и свободой любви осознанная ответственность есть неизбежная ступень.

-- Думать еще не значит знать. – Предостерег ее собеседник.

-- Не значит. – Согласилась Андриана.

Всю оставшуюся дорогу они прошагали почти молча. Однако это по крупному счету не играло роли, поскольку свежий ветер и прохлада воздушных потоков, которую Андриана ощущала рядом с этим необычным человеком, казалось все еще диктовали ей направление мыслей.

-- Ответственность за что-то и есть любовь, потому что иначе и ответственности не возьмешь, и любить не сможешь. Ответственность перед чем-то это или страх или уважение, хотя тоже страх… хотя бы потерять уважение… Так что ищу я заменить страх перед чем бы то ни было на ответственность за. – Сказала Андриана, когда они стояли уже перед ее дверью. Речь ее хоть очевидно и являла собой результат мыслей продуманных ею в течении всей оставшейся дороги, все же выдавала глубокую эмоциональность.

-- Думать еще не значит знать. – В ответ предостерег индус еще раз. – А любовь кроме ответственности за может проявляться верой в.Береги ноги, тебе еще предстоит долгий путь. – Улыбнулся он на прощание.

Индус ушел. Андриана вошла в свою съемную комнату. Вчера, когда уходила, она думала никогда уже не сумеет сюда вернуться. И нужно сказать, что в некотором смысле оказалась права. Потому как комната в которую сегодня она вернулась принципиально отличалась от той, которую вчера покинула. Ибо Андриана сегодня была уже не той, что вчера.

Тихими шагами подошла она ко все еще работающему компьютеру, так же тихо выключила его. И единственное, что случилась при этом бесконтрольно неожиданного это закравшаяся ей в голову новая мысль. “Призывает чистую энергию Воли?…”: прозвучало ни с того ни с сего в ее голове. Прозвучало так, будто это была ее собственная мысль, но только подсказанная кем-то другим. “Так вот куда он ездил!” – появилась вторая мысль, относящаяся уже к Арсению. – “Тогда он возможно призывал энергию, чистую Энергию … Магнетизма? Точно!” – воскликнула Андриана, что-то перебирая в уме – “ Энергию Любви и Жизни? Не помню, как именно она там называлась. Но это и не важно. Поэтому так он и с таким упорством ездил туда, где конфликты, потому что мог призывать только энергию Любви и Жизни. В ее чистом виде.” При последних словах она остановилась. С минуту подумала, и вынесла окончательный вердикт: “А что, вполне мог бы!”. Но вот теперь в голову закралась уже другая мысль: совершенно непонятная, но уже точно своя – до мозга костей своя. “Но причем тут Бразилия?” – прокралась в голову ее, мысль: и недавно обретенная твердость стала изо всех сил биться с пустотой сменяемой болью. “В Бразилию-то зачем?? Там этой любви должно быть немерено.”

И теперь, когда новая мысль уже готова была неровным ритмом застучать в висках, боль взяла верх, оставляя осколкам разбившейся вдребезги решительности полдюйма земли: где-то на задворках подсознания. Теперь сердце взорвалось и повисло в непроглядной пустоте. Осколки же решительности глухо бились там же, на заднем плане: в отчаянной попытке собрать себя обратно в единое целое. И выглядело все это почти забавно, ибо именно благодаря двухмерности своих маленьких осколков, решительности удавалось выглядеть столь решительно в черт-знает-сколько-мерном пространстве пустоты.

Не сейчас! Она справится с этой болью. Безусловно справится. Ибо она должна. Но не сегодня. Сегодня она еще очень слаба. Андриана заблокировала все возможные мысли. Остался один только далекий образ индуса. “Хорошо,” – решила она – “если утром мне не покажется, что все случившееся за последние сутки было только сном, значит никакого сна и не было.” Ибо в эту самую минуту, именно последние восемь месяцев ей все еще казались сном.

Наутро она проснулась: как и следовало ожидать, с тяжелым ощущением и гудящей головой, но и с большей решительностью справиться. Справиться со всем… вернее со всей… навалившейся пустотой.

И тем не менее, в последующие месяцы фокус и перспектива зрения еще не раз срывались туда, где освещение было таким чудным, что заставляло думать, будто плоть ее и вправду крошилась.