Анатомия стальной дружбы -5 Путь в пекло

Глава 1

Глава 1. Направление главного удара

Полковник Зимин смотрел на парней, а те — взволнованно на него. Это напоминало своеобразное противостояние. Вероятно, внутри каждого бушевал огонь нетерпения. Молодецкая страсть переполняла их, им не терпелось узнать, зачем их собрали в этом неожиданном месте.

Зимин начал с вопроса, адресованного Северцеву. Не чтобы поставить юношу в тупик или сбить с него спесь, на которую тот, возможно, рассчитывал. Ему просто надоело блуждать в догадках. Слухи и полуправда запутали ситуацию так, что нервы натянулись до предела. Он превратился в сгусток готовности, способный рвануть в любой уголок белорусской земли по первому приказу. Но прежде нужно было расставить все точки над «i».

Неточности здесь не допускались. Ему самому надоело ошибаться. Он хотел знать точно: куда, зачем и ради какой цели его позвали. Рядом стояли товарищи, и врать им, упоённо лжесвидетельствовать, он больше не мог. Пришло время прозрения. Только ясность позволяла решать сложнейшие задачи. Всё остальное — сомнения, недомолвки, переработанные «ошибки» — можно было смело смывать в унитаз бесконечного стока. Слова нужны были для того, чтобы распутать клубок ситуации. Чтобы стало понятно, почему он здесь, а не в каком-нибудь другом, более уютном месте.

Полковник дал паузу. Да и самому необходимо было подобрать слова, понятные молодому сердцу.

Несколько дней назад он получил приказ подготовить операцию по высадке солдат в центр столицы. Туда, где прогремели два мощных взрыва, откуда пополз туман с отравляющими примесями. Отряд спецназа был готов — надёжные ребята всегда под рукой. Но что-то смущало. Что именно, понять не удавалось, но интуиция подсказывала: тщательно продуманная операция может провалиться. Сегодняшний день требовал особой осторожности. Боялся совершить непростительную ошибку.

Загубить отряд проще простого. А вот сохранить людей и выполнить задачу — гораздо сложнее. Именно тогда он вспомнил о Северцеве. Решил привлечь его небольшой отряд. Эти гражданские пережили тяготы жизни в разрушенном городе, а это дорогого стоит. Опыт получен непосредственно на территории «пустыни», состоящей из обломков бетона и кирпича.

После всего пережитого парням трудно было начинать такой разговор. Они были ранены, уставши, им грезился отдых. Но времени в обрез. Никто не знал, что ещё уготовил противник в складах, на которые случайно наткнулись метростроевцы при прокладке линии метро. Необдуманные действия уже привели к беде: весь коллектив строителей погиб. Информации было кот наплакал. Лишь то, что они успели передать перед смертью, пытаясь вскрыть потайную комнату.

Как настроить парней на неизбежность? Да, там повышен радиоактивный фон. Добираться до комнаты придётся долго, с трудом преодолевая завалы. Для человеческого организма это практически гарантированная гибель. Времени мало, дел много.

Президент поставил перед военными срочную и важную задачу. Он надеялся обезопасить тех, кто ещё жив в стране. Искренне боялся, что там тлеет бикфордов шнур, способный поджечь ещё более мощный заряд.

Как сказать об этом парням, которые, несомненно, хотят жить? Им предстоит совершать действия, направленные на самоуничтожение. Самопожертвование, конечно, в крови белорусов, но подвергать себя такой откровенной опасности?

— Что же ты молчишь? — поинтересовался Пётр Степанович Зимин, подойдя вплотную к Константину.

— А я думал, вы мне расскажете, — ответил Северцев.

При первой встрече полковник продемонстрировал демократичное отношение к простому человеку. Он и сейчас пропагандировал простоту в общении. Хотел, чтобы люди приняли его вместе с понятием «воинский долг». Долг этот, несомненно, довлел над полковником, давил своими тяжёлыми крыльями, прижимал к земле. Но он умел встряхнуться, сбросить непосильный груз. Хотел и умел быть человеком целеустремлённым.

У Северцева была своя ноша — коллектив единомышленников. Парни стояли по обе стороны от него. Это не было уставным построением, просто так получилось, что он оказался в центре. Зато к нему было удобнее всего обратиться.

— Да, у меня есть что тебе сказать, — произнёс полковник и тут же поправился: — Вам сказать.

Он осмотрел людей, стоявших по стойке смирно. Они вслушивались в каждое движение, в малейшее колебание воздуха, в редкое дыхание, раздававшееся в строю.

«Тем и отличается от младших офицеров, что слышит себя и не стесняется вносить поправки», — подумал Северцев.

Он не сводил взгляда с полковника. Тот тоже пронзал взглядом слизистую оболочку глаз парня, проникая внутрь мозга, пытаясь внедрить туда свои идеи.

— Вот только не знаю, все ли готовы услышать мою просьбу, — сказал Зимин, специально сделав ударение на последнем слове.

Парням должно было стать ясно: приказывать он не имеет права. У них существует сложный выбор между требованием времени и желанием творить по собственному разумению.

Невысказанная просьба затронула товарищей Северцева. Сойкин нарушил строй, повернул голову в сторону своего командира, которого сопровождал повсюду. Он не собирался капитулировать, он хотел знать мнение Константина. А тот молчал, словно проглотил язык.

Данилкин тоже не остался равнодушным. Он притронулся к плечу Северцева. Константин не отреагировал внешне, но нутром почувствовал: товарища смущает каждое слово, сказанное «переговорщиками». Данилкин был готов высказаться, если его попросят.

— Да уж... — послышалось самостоятельное высказывание из уст бывшего заключённого.

Он дал понять, что находится рядом, настроен на решение проблем самого высокого полёта. Стоит только сказать — и он найдёт слова для утешения или подскажет, как ликвидировать угрозу. У него есть методы, когда потеть не придётся. Революция для этого не нужна.

— Товарищ полковник, вы бы сказали уже, в чём дело, — посоветовал Щербаков. — Здесь все свои.

Петрович прожил достаточно, поэтому ему не пристало кувыркаться на волнах юношеских сомнений и стоических претензий к словам. Он умел держать удар в любой форме.

После этих слов Константину оставалось лишь кивнуть, разрешая продолжить разговор. Он сделал это потому, что полковник не сводил с него глаз.

Бесцеремонное вторжение постороннего человека, к которому полковник напрямую не обращался, не изменило отношения офицера к процессу общения. Наоборот, ему понравилось, что эти люди составляют единый организм: дышат одним воздухом, питаются одной пищей, берут соль из одной солонки, за одним столом обсуждают проблемы.

Полковник Пётр Зимин ещё раз взглянул на строй верных товарищей, которым всё по плечу. Это было ясно и без слов. Они не чужие, как могло показаться сначала, а единый механизм, способный преодолеть любые преграды. Вот только место для брифинга было неудачным. Открытый плац. Не утихающий шум вертолётных лопастей усугублял ситуацию. Сильные порывы ветра бесконечно играли с лицами собранных по его приказу людей. Волосы парней взъерошились, разметались по головам. Но юноши терпеливо молчали. Ведь с ними говорил сам полковник.

— Капитан, — вдруг обратился Зимин к Константину Фёдоровичу Осипову. — Отведи парней в казарму. Там мы и поговорим.

Зимин понимал, что это отсрочка. Нужно было ещё раз собраться с мыслями. Требовалось сказать так, чтобы парни прониклись положением города. Поняли, что задача предстоит грандиозная. Не по количеству затраченных сил, а по своей сути. Это было так важно, что, казалось, не существовало слов, способных это объяснить. Поэтому он и придирался к каждой мелочи. Никогда ещё его не останавливал шум моторов, ветер или местность, где кроются враги.

Капитан указал на казарму, находившуюся в двух шагах. Знакомые стены, знакомая обстановка, привычный оазис спокойствия. Туда и направились все, кто находился на плацу.

Полковник Зимин чуточку отстал, чтобы переброситься парой слов с капитаном. Он хорошо знал Осипова и поручил ему наладить первичный контакт с коллективом.

— Как они тебе? — поинтересовался полковник, желая убедиться, что «ставит на лошадку» правильных людей.

— Парни как парни, — осторожно ответил Осипов.

Давать гарантии группе, которую видишь всего сутки, слишком опрометчиво. Зимин воспринял мнение офицера с пониманием. Но оказалось, что тот не всё сказал. Было ещё нечто, припасённое напоследок.

— А вот Северцев... тот ещё фрукт, — сказал капитан.

— Как это? — остановился полковник, не ожидая подобной характеристики.

— У него есть стержень, который, как алмаз, ещё не огранён. Он сам этого пока не осознаёт, но будущее у него явно имеется.

— Ясно, — с облегчением вздохнул Зимин.

Этот стержень он ощутил при первой встрече. Иногда такое бывает: случаются необъяснимые казусы, когда с первого взгляда оцениваешь человека по шкале пригодности и даёшь высшую оценку.

Они подошли к зданию, куда уже вошли все парни. Другого большого помещения для масштабных встреч в здании не было. Офицеры вынужденно прекратили разговор, хотя кое-какие детали полковник хотел уточнить. Но отложил это на потом. После разговора станет понятно, нужны ли эти детали вообще.

Наши герои расселись по кроватям, чувствуя плечо товарища. Это сразу приглянулось полковнику. Он вновь увидел, что парни сблизились настолько, что готовы внутренне чувствовать друг друга, вместе слушать учителя, в котором, несомненно, видели авторитет.

— Итак, — произнёс Пётр Зимин, когда понял, что минута икс наступила. — Я рад вас видеть и разговаривать с людьми, сумевшими организовать настоящее товарищество. С тем, чтобы жёстко выступать против врага, который случайно образовался на территории города. Но ваше время прошло. Не потому, что вам отказано в праве выполнять подобную задачу с честью. Нет, вовсе нет...

Полковник ещё раз осмотрел ребят. Они внимательно слушали, впитывая каждое слово. Хотели понять, чего от них хотят, раз собрали в таком месте. Неожиданно Щербаков поднял руку, сигнализируя о вопросе. Но полковник жестом показал отложить выступление.

— Я отвечу на все ваши вопросы, а пока о главном, — сказал Зимин, и вновь у него перехватило дыхание.

Ему было жаль этих парней. Им придётся идти в самое пекло, оставленное после себя фашистами. Никто не знает, что ещё уготовили людям эти гниды. А то, что эти создания способны порождать пакости, не считаясь с нормами, — нет сомнений.

— Парни, я не могу вас заставить, принудить или проявить насилие. То, что я озвучу далее, является просьбой, ибо она направлена на избавление людей от ещё худшей напасти. Мне нужны добровольцы, которые выполнят моё поручение и будут точно знать, что сделали очень важное дело.

— Товарищ полковник, что вы с нами, как с детьми, — сказал Щербаков, который действительно был далёк от детского возраста. Он не тянул руку, не просил разрешения говорить. Ему стало ясно: офицер медлит, потому что сомневается. И так как его никто не перебил, он продолжил: — Говорите всё как есть.

— Хорошо, — обошёлся полковник без замечаний и перешёл к основной части беседы.

Всё же ему потребовалось сконцентрировать максимум сил, чтобы озвучить то, ради чего он собрал молодых людей.

— Нами проведена разведка места взрывов. Люди, вернувшиеся из эпицентра, сообщили, что там уничтожены все следы, которые могли бы подсказать, что ещё уготовано белорусскому народу по расписанию фашистского отребья. По оперативным данным, там наблюдается яма чудовищных размеров, нагромождение металлических конструкций. Собрать воедино то, что отыскали строители, не представляется возможным. Но... Они нашли металлическую дверь. Большую. Она выдержала удар заряда. Закрыта. Как мне доложили, вход может быть открыт взрывным зарядом определённой мощности. А вот то, что находится за дверью, и составляет суть задачи. Нам нужно понять, что там, раз её так тщательно сохраняли и предусмотрели защиту от взлома. Они что-то спрятали от любопытных глаз. Фашисты умеют хранить тайны. Но эту тайну мы должны раскрыть, чтобы не попасть в ситуацию, которая разрушит наш город ещё раз. Допустить этого нельзя. Поэтому...

Полковник опять замолчал. Он созерцал лица парней, естественно удивлённых прозвучавшей информацией. Ничего подобного они в своей жизни ещё не слышали, не сталкивались, не понимали всей важности названной тайны. Что есть идеи, любящие тишину, а они вторгаются на её территорию, чтобы избавить народ от худшей напасти.

Полковник прав! Белорусы и так вечно страдают от врагов вокруг и рядом. А тут такой эксцесс?!

— Поэтому штаб армии принял решение, и я сделаю всё, чтобы задание было выполнено. Нужны добровольцы, которые вновь отправятся в эпицентр взрыва, вскроют дверь, войдут внутрь, разведают обстановку и обязательно вернутся, чтобы доложить.

— Вы видите в нас добровольцев? — спросил Северцев, чувствуя, что офицер подводит черту.

— Отряд спецназа готов направиться к месту взрыва. Они без сомнения выполнят поставленную задачу. Но по-военному, без учёта нюансов, которые неизбежно возникнут. У вас же есть опыт общения с жителями, пострадавшими после заражения местности вирусом. Вы понимаете, кто они и чего стоят. Я предполагаю, и не только я, что в катакомбах, выкопанных немецким командованием, могут существовать сущности, которые ещё хуже тех, с которыми мы ведём непримиримую борьбу. С этим нужно разобраться сейчас, чтобы не дать им шанса возродиться и натворить ещё больших бед.

— Неужели мы такие опытные, чтобы входить так запросто в эпицентр взрыва? — спросил Ванёк.

Он, как всегда, спросил открыто, не таясь и не вдаваясь в подробности, чтобы не исказить положение. По-своему интерпретировал сложность и опасность, которой они подвергнутся, если дадут согласие на подобный эксперимент.

— Вы можете отказаться. Я пойму, — ответил полковник.

Он дал понять парням, что варианты есть, но их лучше не озвучивать. Когда цена имеет слишком высокую планку, всё остальное приобретает второстепенное значение. Да и человеческая жизнь опускается ниже плинтуса.

Северцев готовился пойти в преисподнюю, но эпицентр — это гораздо хуже. На горизонте маячило заболевание, которое вряд ли излечимо.

— Иначе я бы не стоял перед вами, — честно признался Зимин.

Он видел, как мечутся мысли в головах участников собрания. Оно и понятно: они молоды, красивы, только начинают жизненный путь. Им повезло пройти сквозь испытания, не прячась за спинами товарищей. Они доказали, что настоящие герои в масштабах своей страны.

— И ещё: у вас есть время, две недели, чтобы привести себя в порядок, выдохнуть все тревоги, которые собрались под вашим зонтиком, — полковник впервые улыбнулся.

Ему понравилось сравнение, пришедшее в голову. Он изредка выдавал нечто подобное, и товарищи по службе умели это ценить. Парни смотрели без выражения, угрюмые лица свидетельствовали о внутреннем напряжении.

— Обсудите то, что услышали, и через капитана доложите о результате, — сохраняя видимое спокойствие, сказал полковник.

А у самого душа была на части. Сердце сдвинулось в груди, по телу пошли нервные спазмы. Тогда он решил, что зря так волнуется. Не захотят поддержать план — значит, так нужно. Может быть, даже лучше. Меньше проблем. Но где-то в глубине души осознавал: без них не обойтись. Некое чувство подсказывало: нужно искать консенсус с этими гвардейцами. Тогда план получит вдохновляющий вектор.

— Есть вопросы? — поинтересовался Зимин, прежде чем завершить встречу.

Тот факт, что он даёт время на раздумье, создал необычный прецедент: никто не раскрыл рта, чтобы разгромить шаткую платформу военных аргументов. У каждого парня было своё видение. Но одно знали точно: их отправляют в пекло мощного взрыва. А это плохая вещь. Ничего общего с процветанием здоровья не имеет.

— Оставайтесь здесь, — приказал парням Осипов, заметив, что полковник направляется к выходу.

Он проводил начальника, потому что так положено по уставу, так требовал этикет, да и самому хотелось, ведь недосказанность текла ручьём под каждый камень на дороге.

Пётр Степанович спускался по лестнице молча. Он был недоволен беседой. Парни его не поняли или не захотели больше нервничать по поводу спасения населения города. А значит, он не сумел подобрать нужные слова. Получилось как-то спонтанно. Хотел о многом сказать, а ничего толком не разъяснил. Приоткрыл двери тайны, внёс сумбур в головы молодёжи, намекнул на то, что хочет сделать. И всё!

Двигаясь к вертолёту, он на короткий миг остановился, чтобы сказать:

— Присмотри за ними. Докладывай обо всём. Или, лучше сказать, обо всех. Мне важно знать их настроение.

— Обязательно, — пообещал Осипов.

Он бы и без команды это делал. Но особое указание полковника сделает его работу более ответственной.

Попрощавшись, полковник быстрым шагом пошёл к летательному аппарату. Пилот расположился так, чтобы видеть происходящее на плацу. Обнаружив, что полковник выходит из здания и идёт точно к нему, он заранее завёл двигатель. Прогревать не требовалось, но полковник не любил «черепах». Особенно тех, кто думает часами, чтобы сделать дело за секунду. Поэтому, когда офицер открывал дверь салона, лопасти уже вращались в усиленном режиме. Не прошла и минута, а машина стала набирать высоту.

— Не было печали, так черти накачали, — вслух подумал капитан, наблюдая за взлётом вышестоящего начальства.

Нет, он не ныл и зря не печалился. За долгие годы службы он проникся пониманием истоков своего дела. Знал, что выполнить приказ всё равно придётся, без этого никак, а потому рассуждения в сторону.

Какое-то время постоял на краю плаца, там, где остановился по указке полковника. Потоптался, выискивая признаки или направление действий, которые помогут выполнить долг перед Родиной и людьми. Ничего существенного не отыскал в многообразии мыслей. Поэтому развернулся и пошёл. Ему захотелось ещё раз взглянуть на парней, которые не понимают, что полковник способен отдать прямой приказ, и они отказаться не посмеют. Все они дали присягу своему народу. В минуту опасности как раз вовремя об этом напомнить.

Когда он заглянул в комнату, парни всё ещё сидели на двух кроватях, не разорвав взаимную связь между собой. Они были крайне удивлены. Их лица красноречиво говорили об этом. Пребывание в шоковом состоянии, конечно, не лучшее решение. Но и бушующая страсть не аргумент. В такие минуты истина, как правило, уходит глубоко в сознание, чтобы никогда не возродиться. Выходит, будущее у этого коллектива будет. Пока только намётки. Как рваные облака, они расположились на огромной территории, не имея ни малейшей возможности собраться вместе.

— Ребята, — сказал капитан, решив дать им совет.

— Капитан, оставь нас, — прервал его Северцев, желая остаться один на один с коллективом.

— Рядовой, что вы себе позволяете? — почти ругнулся Осипов.

Офицер был из тех, кто в обязательном порядке доносил свои мысли до служащих и подчинённых. Доля у него такая. Он обязан это делать по уставу, даже если кто-то этому противостоит. Поэтому для него ничего не значили слова, сказанные под напором волнения парня.

— Полковник снизошёл до вас..., — начал говорить Осипов, но со своего места поднялся Щербаков.

Он потёр усы и решительным тоном остановил желание капитана высказаться.

— Капитан, неужели ты глухой и не слышал, что сказал наш командир?

— Какой командир? — теперь уже возмутился Осипов, потому что кроме него здесь не было офицеров. Что за муть мутит пожилой человек?

— Наш командир, — поднялся со своего места Петров.

Из его уст это прозвучало так вызывающе, что Осипов сделал несколько шагов назад. Непроизвольно отступил от невидимой черты, которую сам же для себя и начертал.

— Я доложу об этом полковнику, — едва слышно ответил капитан. — Это же вопиющее безобразие. Анархисты, честное слово.

— Оставьте нас, капитан, — примирительно произнёс Северцев.

Ему не хотелось конфликта. Капитан обязан будет сообщить руководству, что произошло после отлёта полковника. Мало того, что тот не получил ответ, так ещё устроили бучу против руководителя, которому, вероятно, поручили присматривать за молодёжью.

Осипов сообразил, что не стоит обострять и так высокие тона в этом маленьком обществе. Ясно, что речь полковника их расстроила. Не на это они рассчитывали. Шли по зову сердца, а тут откровенное послание на смерть.

— Ладно, снимем грозу с неба, — промолвил капитан и удалился из комнаты, а потом и из здания.

У него, конечно же, было много дел. А теперь ещё больше. Полковник явно дал особое указание насчёт парней. Об этом догадались даже мыши под полом казармы.

После этого со своих мест поднялись остальные участники собеседования. Сидеть никак не получалось. Нервы поднимали на ноги, хотя в таком состоянии предпочтительнее сидеть, успокоиться, чтобы принять единожды верное решение.

— Мне что-то расхотелось здесь находиться, — сказал Сойкин, по какой-то причине подбираясь поближе к окну, которое смотрело на плац.

Машинально поискал тех, кто мог следить за компанией парней. Ни один человек не нарушал территорию вокруг здания. Даже капитан куда-то подевался.

— А я считаю, что нам оказали доверие, — сказал Петров, не рассчитывая, что будет услышан.

Так оно и вышло. За ним всё ещё тянулся шлейф предателя человечества.

— Помолчал бы уже, — в единственном числе среагировал на его реплику Данилкин.

Но этот человек и не мог не сделать замечание. Он был накрепко настроен против убийцы солдат. Северцев понял, что Петров сказал ради того, чтобы тот начал счёт тех, кто согласился с доводом полковника. Оно и понятно. Этому парню всё равно, где рассчитываться за свои грехи. Очистительная процедура в любом случае должна состояться. И чем тяжелее ноша, тем лучше.

Он и сам пока не определился. Слишком откровенное послание на смерть подрубило в нём все нравственные корни. Фишка имелась — тайна, которая первой предстанет перед любопытными. Но какая этому цена? С наскока здесь решать нельзя. Особенно за других. Пусть сами и решают. Константин от этой мысли облегчённо вздохнул. Будто снял с плеч груз, который был ему не под силу.

— У кого ещё какие мысли? — спросил он, чтобы возбудить у парней желание говорить.

— А я бы пошёл, — вдруг сказал Щербаков.

От этого человека Константин никак не ожидал такой реакции. Он слишком осторожен. И все его деяния только об этом и «кричат»: нигде не полез на рожон; нигде не подставил напрасно грудь сопернику. А что случилось на этот раз? Но это был ответ на поставленный вопрос. И Константин не скрывал, что ему понравился этот факт. Ибо равнодушие не сковывало ряды будущих добровольцев. Тех, кто вскоре уйдёт из этих мест.

— Мы всё равно нахватались радиации. Чуть больше, чуть меньше, какая разница, — добавил селянин, чтобы развеять недопонимание у молодых людей.

Он решил, что нужно сделать паузу. Чтобы слова дошли по адресу. И уж после того, как время умолчания прошло, добавил:

— Мы уже на грани, так что же нам терять?

— Петрович, ты уже многим сказал последнее слово, я в этом не сомневаюсь, но решать за меня не получится, — сказал Сойкин.

Парень, который всё время находился на острие бритвы, неожиданно дал задний ход. Что-то у него надломилось. Неужели вера в светлое будущее?

— Я думаю, что и без нас у полковника достаточно добровольцев, — сказал Ванёк.

От зэка другого и не следовало ожидать. У него всю жизнь терлись между ног иные принципы. Он воспитан на крови бешеной кобылицы. Как никто другой, наелся злободневности по самое горло. Константин почему-то сразу решил, что этот парень не пойдёт в пекло. упрашивать бесполезно. Ещё больше накликаешь отторжения.

Северцев взглянул на Данилкина. Милиционер оказался последним, от кого ожидал согласия или отказа. А тот настойчиво молчал. Его явно мучило разночтение жизненных принципов. Где-то там жена и дочери. Они его любят и ждут возвращения. А ему идти туда, откуда возвращения не предвидится — это в лучшем случае. Почувствовав, что Северцев ждёт от него откровений, он подошёл к своей кровати и с разгона распластался на ней вниз лицом. Он скрылся от взгляда тех, кто ждал, что он скажет. Но чтобы ответить, ему требовалось преодолеть самого себя.

— Не будем пороть горячку, — сказал Северцев.

Он тоже замешкался с ответом. Его распирало требование подчиниться высшему командованию. Он же столько слов посвятил разрушенному городу. Мечтал вернуть ему прежний облик. Хотел для этого приложить максимум сил. Но когда выбор пал ему под самые ноги, он оказался на распутье.

— Нам дали время, так воспользуемся этим, — сказал Северцев.

Щербаков сделал глубокий вдох, чтобы опровергнуть предложение командира. Такие дела решают сразу и бесповоротно. Какие тут могут быть сомнения? Но, встретив выставленную в его сторону руку, выдохнул. Константин попросил его воздержаться от высказываний. Слишком много противоречий в отряде.

Глава 2

Глава 2. Минуты тишины

С этого времени наступила иная пора. Парни находились в комнате. Делали какие-то дела. Как обычно встречали вечер.

Легли спать. Люди всегда наполнены мыслями. Но в данный момент все они были какие-то пустые, ничего не значащие, не несущие конкретного определения или оформляющие быт. Как будто между собой переругались, заспорили до крови, обозначили себя недружелюбными кличками. Хотя ничего этого и не было, но в воздухе висел меч расправы над тем, кто первый начнёт высказываться, выражать умные мысли, станет выше всех по значимости на целую голову. В результате обстановка замерла.

Парни не спали. Делали вид – да. Лежали, не шелохнувшись, как будто бы даже не дыша. Но люди жили своей жизнью, на которую их нацелила судьба. Думали. Мечтали, уж как получалось. Пытались найти ответы на бесконечные вопросы. И всё же они не знали, как поступить в связи с поступившим предложением от военного. Труд адский.

А потому со временем парни стали крутиться в постели. Тяжело вздыхать. Щербаков вообще сел, опустив ноги на пол. А прошло всего два часа. Потом поднялся с кровати Сойкин. Он подошёл к окну. Стал смотреть на небо, где сегодня были звёзды и полнокровная Луна. Разнообразие небесного сочинителя рассеяло его тревожные мысли, но на время. Вскоре они стали стучаться в сердце, в голову. В те места, которые считались важными в организме каждого человека.

Неожиданно к Артёму подошёл Данилкин. Встал рядом. Без единого слова, без намёка на что-то ценное. Просто стал ещё одним смотрителем небесной сферы.

– Не, я так не могу, – сказал Ванёк, скидывая с себя тонкое одеяло в белоснежном пододеяльнике.

– Или давайте говорить, или бегать, – продолжил зэк.

– Бегать! – сказал Северцев, поднимаясь с кровати.

И направился к выходу из комнаты. За ним отправились все, кто делал вид, что спит.

– Ладно, и я с вами, – сказал Щербаков, который бегал последний раз лет сорок назад. Отставать от коллектива он не привык. Все, значит, все.

В одних трусах и майке Северцев повёл отряд вдоль плаца. А потом постепенно стал набирать скорость. Выбрал темп, который был пригоден для всех участников забега.

Луна светила ярко в эту ночь, поэтому на плацу не было темно. Очертания бетонных плит под ногами были вполне читаемы. Какого-то мусора, который бы препятствовал бегу, не было. Поэтому бежали с удовольствием и без приключений.

Тело довольно быстро заныло от боли. Константин уже стал жалеть, что поддался настроению некоторых товарищей. Но делать было нечего. Сказал – майка, значит, не трусы.

Вскоре заметил, как Артём стал прихрамывать. Его тревожила рана, которая ещё не зажила. Отстал от всех и Петров. Что вполне естественно. Он же самый пострадавший в событиях города. Рядом с ним бежал Щербаков. Он выглядел относительно свежо. Но нельзя забывать о его возрасте. Тогда Северцев и понял, что хватит практиковать издевательские методы воспитания воли. Надо знать и меру.

– Переходим к дыхательной гимнастике, – замахав руками, сказал Константин. Он остановил бег как раз напротив входа в казарму. Отказов не последовало. Мужчины были рады движению, но им больше нравилась пауза.

– Домой! – приказал Северцев, направляясь к зданию, которое отдали им военные.

Шумно вошли в небольшое здание. Шумно расположились по постелям. Сели, кто-то прилёг. Сойкин опять подошёл к окну. Посмотрел на облик Луны, чтобы убедиться, что противостояния небесных сил людям не предвидится.

– Артём, не заслоняй светило, – попросил, предложил, а может, и приказал Щербаков.

Молодой человек обернулся. Хотел как-то ответить. Так как заявление прозвучало дерзко, он передумал. Решил не портить настроение там, где оно и так испорчено. Короткая разминка позволила перевести дух, направить мысли по другим потокам, сделать остановку там, где никогда бы не сделал.

Отдых через бег стал палочкой-выручалочкой. Сбив спесь с мрачных посылов, он организовал новый кровоток в организме. Молодые парни расположились по кроватям. Попробовали спать. Но сердца ещё бились в бешеном ритме. Итог ночного забега быстро не проходит. Поэтому лежали и какое-то время глубоко вздыхали. Постепенно возвращались к успокоительному режиму. И заснули…

Когда наступило благодатное утро, то оно началось с появления капитана, который зычно прокричал:

– Подъём! Форма одежды номер один. Выходим на разминку.

И в комнате пошло движение. Солдаты без прописки направились к выходу. Им требовалось вновь бежать по плацу, чтобы вдыхать свежий воздух, стать активными работниками, показать всему миру, что ещё живы, и собираются это с упоением делать дальше.

– Пять кругов по плацу, – приказал капитан, выйдя вслед за парнями из здания.

И Северцев вновь повёл за собой отряд. А тот самый спор, кто же из них командир, был снят с повестки дня. Капитан – в общем и целом, Северцев – непосредственно и близко к каждому участнику мероприятий.

Константин избрал медленный бег трусцой. Он помнил, к чему привёл ночной забег. Поэтому без фанатизма держал слабый темп. А потому с заданием все парни справились.

После бега капитан приказал подтягиваться, отжиматься от земли, качать пресс. Он внимательно следил за тем, как ведут себя «спартанцы». Он же, несомненно, знал, что у них огромное количество ран, но молчал. Не предлагал кому-либо поблажку. Военные люди не привыкли к формированию пены у рта.

После разминки застилали кровати, принимали утренний моцион и дружно отправились в столовую на завтрак. Песни от них не требовали. Не выдавали особых приказов. Ничего не требовали, не рекомендовали делать трудные упражнения. Но относились как к обычным солдатам, поступившим в армию страны.

После завтрака направились по приказу капитана в медпункт. Офицер объяснил, что с каждым будут работать индивидуально. Поэтому кому-то зашивали раны, дезинфицировали порезы. А кому-то электрофорезом лечили гематомы на ногах и руках. Наносили на тело мази, вводили инъекции, предлагали пить таблетки. Парни прошли целый курс по восстановлению. И это заняло довольно много времени. Как раз до обеда.

После обеда им не дали возможности расслабиться, а сразу отправили на учёбу. Так назвал этот процесс капитан. И первым стал читать лекцию по выживанию в экстремальных условиях. Больше всего это касалось радиоактивного заражения местности.

Узнали действительно много. Поняли, как следует бороться с опасным излучением, если нет под рукой специфических средств защиты. Рассказал, как рассчитать время пребывания в заражённой местности.

Капитан отвечал на поступающие вопросы, поскольку люди в учебном кабинете мало знали об особенностях данного оружия. Особенно выделялся по этому поводу Щербаков. Он-то и задавал вопросы. И каждый раз удивлялся, когда слышал ответ. Для него это выглядело так, как будто офицер открывал перед ним Америку.

После двухчасового марафона по знаниям капитан разрешил выйти на перекур. С нескрываемым наслаждением вышли на улицу, чтобы сбросить с себя перегрузку ценного груза знаний. Уж больно много их получили. Теперь те путались в сознании. Но организм умел самостоятельно раскладывать информацию по полочкам. Человек умел быстро восстановиться, потому что занятия продолжались. Капитан об этом предупредил.

К соседней с ними казарме подъехала БМП. Оттуда вылезли десять солдат. Отряд был направлен в здание, чтобы там расположиться.

Наблюдая за прибывшими наёмниками, Северцев предположил, что это солдаты, которые будут их сопровождать. Или наоборот. Об этом ещё предстояло узнать. План полковника Зимина начинал реализовываться независимо от согласия парней. Это наводило на мысль, что отказ от участия в программе ничего не меняет. Бросок в эпицентр взрыва состоится при «любой погоде».

Десять солдат неторопливо скрылись в стенах здания. БМП уехала. Смотреть было не на что. А тут как раз прозвенел звонок, предупредивший о начале следующей пары занятий. Парни спешно направились в класс. Расселись по партам. И тут в кабинет зашёл майор. Тот самый офицер, который, узнав о болезни будущих абитуриентов, сдал позицию другому военному. Первым делом улыбнулся, а потом представился:

– Мишуков Денис Артёмович, будьте любезны.

Парни промолчали в ответ, что дало право офицеру продолжить:

– От меня вы узнаете всё о современном оружии.

– Да мы вроде бы и так всё знаем, – сказал Щербаков, который не хотел напрасно терять время. Будучи заядлым охотником, за последние годы он такое повидал, что удивляться не собирался.

– Сюсю, да и ту не всю, – ответил майор и вновь улыбнулся. На этот раз умилённо. Потому что действительно знал гораздо больше всякого всезнайки. Через его руки прошёл огромный арсенал вооружения. Изучил мировой запас оружия. Так что знал обо всех неудобствах, неудачных конструкциях, плюсах и минусах. Ему поручили провести занятия. Потому и захотел поделиться знаниями, что в этом плохого? Многие документы до сих пор под грифом «Секретно».

Часа в четыре направились в спортзал, где два молодых лейтенанта прочитали им кратенький курс о том, как надо защищать себя, если под рукой ничего нет – ни оружия, ни пистолета, ни палки.

«Где вы были раньше?» – мелькнула мысль у Северцева.

Лейтенанты выглядели предельно лаконично, прямолинейно, показывали приёмы на себе. Стройные, подтянутые, сильные, а уж какие ловкие – то и говорить не приходится. Казалось, сам воздух идёт к ним навстречу, чтобы сложить воедино две силы – человека и эфира. Слышались порой хлопки, как будто ломался кирпич под ударом ладони. Хлёстко, быстро и демонстративно. Иногда парни не успевали заметить движения их рук. Применялись и ноги. Показали с десяток приёмов, которые были направлены на убийство опасных созданий, что могут встретиться на пути. Один из лейтенантов откровенно об этом сказал. Другой дополнил, что возиться с ними некогда. Поэтому будут осваивать азы. Часа два занимались. Ребят не трогали. Вероятно, их предупредили, что парни и так на пределе допустимых значений физических сил.

Вышли из корпуса к шести часам. Капитан объявился, словно ждал этого момента, и тут же приказал проследовать в казарму, чтобы кратенько передохнуть перед ужином. Кто бы спорил.

Турне по территории городка прошло спокойно, а вот потом случилось непредвиденное. Северцев не обратил внимания, что в казарму вошли не все из отряда. Всё потому, что мысли были совершенно о другом. Опять вспомнил слова полковника, что нужно дать согласие или отказ. И тот факт, что с ними занимались, как-то не вязался с тем, что следовало совершить в ближайшее время. Отчего лишь запутался окончательно.

А потому удивился, когда к нему подошёл Данилкин и сообщил, что Артём куда-то пропал. Нет его в здании. Нигде нет.

– Ну, не убежал же он, – ответил Константин и услышал, как за стенами здания разворачиваются события, от него не зависящие.

Поначалу не заострил на этом внимание. Как-то заторможено размышлял по поводу Сойкина. Уж от кого-кого, а от него не ожидал фортелей. А как же фраза: «Но полюбивший Родину впервые, её забыть не может никогда». Чуть было не сбился с мысли.

– Он же взрослый человек. Что за ним следить? – попытался успокоить себя и товарища Северцев.

К окну подошёл Щербаков. Его тоже заинтересовал шум, который больше был похож на выяснение отношений. Вначале один мужчина кричал, в ответ – другой. Приличных выражений не слышалось. Прочие шумы были приглушены. Наверное, из-за того, что в комнате были установлены пластиковые окна с хорошей шумоизоляцией. Стены здания были выполнены по старому рецепту – пятьдесят сантиметров. В раствор бетона положили достаточно цемента.

– Э-э, наших бьют! – вдруг сообщил селянин, отстраняясь от окна, как от прокажённого человека. Он не ждал поддержки. Ему это было не важно. Он для себя принял решение. А потому побежал на выход. Но дело в том, что равнодушных в комнате не оказалось. Раз прозвучал клич – значит, был услышан. И восприняли его соответствующим образом. В минуту комната казармы освободилась от людского гомона, шума и звуков. Парни проследовали за мужиком, сделавшим громогласное сообщение.

Сойкин стоял перед спецназовцами. Один против пятерых. Вернее, один стоял впереди, а четверо позади. Но они были заодно – это было видно невооружённым взглядом. Да и какие спецы не держатся вместе? В противном случае – это банда. Но наш парень не дрейфил. Он держал за грудки довольно сильного мужчину и что-то требовал от него. Понять, что происходит, было трудно. Но Северцев не ждал развязки. Он бросился разнимать двух «петухов».

– Убрал руки! – приказал он Артёму, вспоминая фразу из прошлого: «Сто раз от горя я немел, сто раз о смерти я жалел…»

Едва приказ был выполнен, как последовала следующая команда.

– А ну! – и Константин поставил ногу между парнями, будто бы преграждая путь для сближения.

– Ваш парень не умеет держать себя в рамках приличия, – сказал наёмник, делая шаг назад. Его пилотка сбилась на бок. Его рубаха потеряла верхнюю пуговицу. Он сжимал кулаки, готовясь к отражению атаки.

– Что случилось? – поинтересовался Северцев у Артёма, потому что доверял ему, а не чужаку.

– Да так, – стал оправдываться Сойкин, надеясь, что ситуация не из тех, чтобы вдаваться в подробности.

– Ваш парень оскорбил Наташу, – пояснил мужчина, который так и стоял в непосредственной близости. Он не собирался скрывать то, что кто-то наглее паровоза.

– Какую Наташу? – не понял Северцев.

Он никак не мог понять, откуда здесь девица. И как её успел высмотреть Артём?

– Боец нашего отряда, – сказал наёмник.

– Артём? – посмотрел на товарища Константин. – Что за дела?

– Хотел с нею познакомиться, так они грудь вперёд, а её в тыл. Зачем они мне сдались? Пусть девушка выйдет.

– А что за секретность такая? – спросил на этот раз у спеца Северцев. – Что за времена такие, что нельзя сказать друг другу здрасте-досвидания?

– Она не девица, а солдат. А это две большие разницы, – сказал наёмник.

– Ну, это как бы тоже правильно, – вынужден был согласиться Константин. Одновременно схватил за рукав гимнастёрки Артёма и потянул на себя. Каждый последующий шаг сопровождал мысленно: «Я счастлив был, я был влюблён, но с каждым годом ночь темней».

– Пошли, не здесь ты ищешь отдушину, – сказал при этом Северцев.

Но Сойкин был категорически против такого «каннибализма». Ему на секреты было наплевать с высокой колокольни. Он не военнообязанный. А доброволец, и то если согласится. А как гражданское лицо – ему многое доступно и разрешено.

– Артём, – громко оборвал его обострённое чувство справедливости Северцев.

Но парень уже был воинственно воодушевлён. Готов был разорвать любые сдерживающие путы. Неудержим в желании выполнить собственную волю. Ему надоело слушать чужие просьбы. У него напряглось всё тело от того, что свободных дней в его жизни осталось мало. И каждый нужно прожить с максимальной отдачей. Он оперировал обстоятельствами так, как будто бы дал согласие.

Чем бы завершилось противостояние – неизвестно, но к Артёму подошёл Петров. Он просто посмотрел в глаза парню. И тот без единого «выстрела» проследовал в здание казармы.

– Что это было? – спросил Артёма Константин, когда окружили привычные стены, когда остался в кругу своих людей.

– Я не знаю, – вдруг ответил Артём, искоса посмотрев на Петручча, который сработал как тормоз. Тот расположился на кровати. А потом и лёг, не признавая того факта, что совершил деяние, направленное на восстановление перемирия.

– Выпала минута безделья, так он нашёл себе применение, – сказал Щербаков, повернувшись в сторону командира.

– Нервы сдали, – прошептал в ответ Сойкин, чтобы как-то оправдать тот кипиш, что устроил.

Северцев воспринял это по-своему. Мирная обстановка парализовала волю парня. Он слишком многое отдал, чтобы оказаться среди людей, способных ковать мир собственными усилиями. Он давно понял, что может это делать самостоятельно.

И ещё. Поддавшись общему настроению, он растворил в себе всё, что делало его человеком с геройскими принципами. На их основе он действовал, всё знал, умел и боролся. Отдавал силы и нервы за нечто, что в любом качестве нужно государству. А попав на базу военных, стал волноваться, как школьник.

Волнение. Вот так сюрприз. И всё же он не из тех, кто перестал функционировать в рамках приличия. Кто бы и что ни говорил, он удерживал в себе факторы, направленные на мирное преобразование действительности. Под влиянием Северцева.

Артём не из тех, кто огорчал коллектив. А рядом с командиром он ощущал себя классическим авторитетом, не способным нести людям горе и беду. Никогда не позволит себе опуститься ниже плинтуса. По мере своих возможностей будет способствовать, чтобы и другие это делали. Уж такой он человек.

Северцев чуть было не выдал неожиданный ответ, когда последовал возглас Щербакова:

– Мы тут голову ломаем, а наши соседи вышли на плац играть в футбол.

Не сговариваясь, парни подскочили к двум окнам просторной комнаты.

– Действительно, – промолвил Сойкин, который отказывался верить, что после реакции на отторжение товарищества соседи вот так запросто развлекают себя, чтобы забыть мрачное сопровождение.

– Может, и мы? – спросил он Константина, который стоял рядом с ним и тоже видел реакцию наёмников на присутствие рядом с ними антипода.

Было чему восхищаться. Это было самообладание. А ведь им не сегодня-завтра идти в бой и, скорее всего, погибнуть. Бескомпромиссный ход. Можно это не заметить, но лучше в нём присутствовать. Попробовать вместе с ним поймать миг удачи, задышать полной грудью, забыть о невзгодах разного ранга. Напомнить себе – он такой же житель планеты, как и те, кому присущи простые желания.

Но был и подводный камень. Если вывести отряд на плац, не возникнет ли стычка с наёмниками? Только что убрал острую грань обиды с поля видимости. Что же, собственными руками вернуть её обратно на место?

А вдруг это ошибка? И элементарное развлечение позволит забыть разночтение, вспышку гнева, бурный восторг чего-то там призрачного. Соревнование всегда благоприятно действует на людей, влияет на их настроение, на желание творить и мыслить рационально.

Мысль пронеслась за несколько секунд. Его слово могло стать окончательным и бесповоротным. Мог поставить на место тех, кто сошёл с верного пути. Сориентировать в тумане, который окутывает всё сильнее военный городок.

«Друг друга губят христиане, забыв божественный завет», – мелькнула подходящая фраза, но принял он иную концепцию.

– А давай попробуем, – сказал Северцев.

Он не знал, как к игре относятся его товарищи. Умеют ли вообще играть в футбол. Его не беспокоил итог игры. И, может быть, даже поражения. Главное – участие.

Он прекрасно понимал, как важно сегодня отвлечься, забыть о требовании полковника. Его слова убили сердце, сбив ритм и баланс, подвели силы парней к минимальной черте.

Неизвестно, что больше – приказ принять участие, или вообще приказ, или желание как-то отвлечься, забыть обо всём, что тревожит, – но что-то повлияло на парней. Они побежали на выход. Даже Щербаков вприпрыжку догонял молодёжь. На удивление быстро слился с ними в единое целое.

Если вспомнить, этот человек потерял всех знакомых и близких в селе. Ещё раньше – жену и детей. Остался один-одинёшенек. Наверное, поэтому его и тянуло к молодым и сильным людям. Будто бы их энтузиазм накрывал его с головой, не давая разъесть душу грусти и печали.

Построившись вдоль одной линии, парни смотрели, как по плацу бегают наёмники. Защитой ворот занималась Наташа. Разделившись на две группы, солдаты несильно били по одним воротам. А девушка настойчиво отбивала мячи, словно прошла великолепную школу футбола. Кстати, наёмники выглядели спортивно. Раздевшись до пояса, они показывали будущему сопернику свои натренированные мощные торсы. Эти люди реально занимались спортивными играми. Кроме этого, у них отсутствовали раны, вывихи и прочая порча человеческого организма.

Привлекая к себе внимание, Северцев поднял руку. Так делает тот, кто хочет выйти на поле играть.

К нему подбежал молодой человек. Представился:

– Лейтенант Мамонов Сергей Петрович. Вы что-то хотите предложить? – спросил офицер, но было понятно: он об этом уже догадался, однако требовал подтверждения.

– Так точно, – почему-то по-военному ответил Константин.

– Нет ничего проще, – ответил лейтенант.

– Ваши ворота слева, наши – справа. Играем полчаса, – предложил военный.

– Годится, – согласился Константин, хотя и заметил, как невыгодно расположены ворота. Солнце будет светить вратарю прямо в глаза.

– Меняемся воротами через пятнадцать минут, – сказал Северцев, чтобы как-то уравновесить силы и надежды.

– Годится, – прищурив один глаз, ответил офицер. Он понял, что перед ним человек, кое-что понимающий в игре.

– Прошу, – показал он на поле.

– Костя, я на ворота, – тут же сообщил Щербаков.

Оно и понятно. Мужчина не в том возрасте, чтобы бегать по полю до изнеможения. Тихое место гораздо лучше по всем параметрам. Поэтому возражать Константин не стал. Оно и лучше, когда на поле одна молодёжь.

За Петрова и Сойкина он не беспокоился. В плане игры. Раз они были в армии, так или иначе увлекались на досуге этой занимательной игрой. Беспокоило, что они в ранах. Как выдержат спортивный накал.

Предположений о том, как играет медвежатник, не было. Но тот разминался на поле рядом с парнями. А остальное – время покажет.

За Данилкина не переживал. Отсутствие животика делало его фигуру мужественной. Задыхаться от недостатка воздуха с первых минут не будет.

За себя Константин не беспокоился. Он всегда играл в футбол. Сколько себя помнил. Его заметили. Физрук поручился за него перед руководством детской спортивной школы. Так что частенько играл за район. Команда выдающихся результатов не показала, но и внизу списка не была. Мог бы построить игру против соперника и один, но это довольно сложно. Не то состояние.

Разыгрывали мяч в центре поля. Лейтенант подбросил мяч вверх. Оставалось кому-то из игроков его перехватить. Молодой офицер оказался ловчее. С ходу набрал скорость и погнал мяч в сторону ворот соперника. Поле было коротким, поэтому времени на раздумье было мало.

Парни Северцева ещё не разогрели мышцы, не привыкли к мысли, что нужно играть с полной отдачей, что пора действовать. Так что лейтенант, не встречая практически никаких препятствий, преодолел большую часть поля. Но тут к нему устремился Ванёк. Как всегда, взялся откуда-то с небес и оказался вовремя на месте. Довольно ловко забрал мяч из-под ног Мамонова.

Лейтенант не понял, как это случилось. Какое-то время смотрел себе под ноги. Не верил. А мяч находился у медвежатника. Он гнал его на всех парах в сторону ворот, чьим украшением служила девушка Наташа. Та поняла, что предстоит показать, на что она способна, когда соперник бьёт по воротам. Не желая подвести команду, стала нервно ходить вдоль ворот. Навстречу зэку побежали два солдата в чёрной спортивной форме. Они были очень похожи друг на друга. Будто одно лицо. Константину показалось, что у него начало двоиться в глазах.

Один из них сделал подкат, а второй решительно наскочил на зэка и ловким финтом забрал мяч. Ванёк запутался в собственных ногах и едва не упал. Восстановив равновесие, побежал вслед за солдатом, который завладел мячом. Видя, что его преследуют, тот адресовал мяч напарнику по игре. Тот точно пробил по назначению. И мяч лёг прямо в ноги Мамонову.

Тот среагировал мгновенно и помчался к воротам, которые защищал Щербаков. Приятно было смотреть, как тот аккуратно кладёт себе мяч под ноги. Как это соответствует забегу. Он не суетился. По сравнению с вратарём соперника выглядел как кремень, которому место среди профессионалов. Юрий Петрович следил за ним неотрывно. Уж как-то больно быстро тот приближался к его воротам. Поэтому и замер на месте, расставив руки по сторонам. Суровый взгляд устремил на футболиста.

Казалось, не избежать фиаско команде Северцева. Но не всё так просто. Игра есть игра. Наперерез лейтенанту устремился Данилкин. Он так разогнался, что не успел «затормозить», когда догнал соперника. Может, он и не хотел, но сбил офицера с выбранного пути. Мяч покатился одиноко дальше. Ему навстречу выбежал Щербаков, поднял с земли. Опасность была снята с повестки дня.

Так как футболист был грубо сбит с ног в зоне штрафной площадки, то команда наёмников получила право ударить по воротам с одиннадцатиметровой отметки.

К Щербакову подбежал Северцев, чтобы успокоить.

– Не бери в голову!

– Не переживай, Костя, всё будет хорошо, – ответил Петрович, отстраняя командира в сторону. От соперника можно было ждать чего угодно. В том числе и неожиданного удара. Ведь арбитра, который бы следил за выполнением футбольных нормативов, не было.

Константин с удивлением посмотрел на селянина. Тот переживал, и понятно почему: хотел быть лучшим вратарём. Он и сам переживал за всё, что касалось этих парней. В точности как это делает любой командир. Как будто проигрывал самую большую ценность в мире. Этот человек решал деликатную проблему. Всего лишь находясь в воротах, собирался сделать это по высшему разряду. Похвальное желание. А потом подумал: ну а зачем так волноваться. Ведь это же игра. Да и что можно требовать от команды, которая впервые собралась вместе?

Пробить штрафной собрался Мамонов. По первым признакам игры, он являлся лидером своей команды. Форвардом, на котором строилась игра. Главной и составляющей фигурой. Он и вёл себя подобающим образом. Каждое движение было отточено. Он знал, как нужно пробивать такие удары. Как воздействовать на вратаря, чтобы тот потерял терпение, бдительность и спутался в движениях противника.

Казалось, к месту удара он шёл целую вечность. И всё-таки дошёл. Положил мяч точно в лунку, но поправил его установку дважды. Отошёл от мяча и вернулся. Осмотрел со всех сторон мяч, как будто выискивая в нём врага. Убедившись, что всё в порядке, отошёл, чтобы совершить удар по воротам.

Всё это время Щербаков стоял как столп, не шелохнувшись. Так что неизвестно, кто на кого больше воздействовал: расторопность и выдержка вратаря или злодейская напускная медлительность соперника.

Но тут лейтенант стал в третий раз возвращаться к мячу и вдруг без подготовки резко ударил по воротам. Северцев ничего толком не успел подумать. Не уловил тот самый фрагмент преобразования игрока в рьяного соперника. Резко посмотрел на свои ворота, ожидая увидеть мяч в сетке. Но с превеликим удовольствием заметил, что мяч находится в руках вратаря. Тот ещё подбросил его высоко вверх, дразня соперника на подвиг во имя игры, но наёмники не стали рисковать. Наоборот, дружно отошли назад. Петрович поймал мяч одними пальцами и закрутил его на одном из них. Акробатический номер являлся раздражающим фактором. Красной тряпкой для игроков противоположной команды.

После того как одни игроки убедились, что атаковать дальше бесполезно, а вторые – что пора наступать, вратарь сильно бросил мяч вперёд. Тот долетел до центра поля. Там Данилкин с радостью подхватил мяч.

Лейтенант всё ещё смотрел на ворота, затем на Щербакова, потом перевёл взгляд на своих сторонников, словно не веря, что такое вообще-то не должно было случиться. Он никогда не ошибался. А тут подвёл своих товарищей ни за грош. Мяч не упал в сетку ворот. Вместо этого отлетел в центр игровой площадки. Но неоспоримые факты быстро отрезвляют заблудших.

Такие люди, как офицер, быстро приходят в себя. Уже через мгновение он бежал к месту падения мяча. Он видел, что им уже овладел один из противников. Но намеревался отобрать мяч у милиционера. Не видел в этом преград.

Данилкин не сдался на милость соперника. Сделал два ловких движения и обыграл лейтенанта. Даже вышел на оперативный простор. Получил преимущество, которое, впрочем, длилось недолго. Два наёмника, что защищали среднюю линию обороны, бросились к нему, чтобы отобрать мяч. Они это умели делать. Уже показали своё умение всем на изумление.

Северцев мысленно похвалил вратаря. Он и не предполагал, что селянин способен так стойко защищать ворота. Да ещё против солнца. Отличный игрок!

Северцев находился в центре поля. К этому времени преимущество захватили два игрока из его команды. Ванёк и Данилкин. Два антипода. Те, кто не переносили друг друга на дух, а теперь выглядели сплочённым тандемом.

Ванёк не позволил солдатам подобраться к нему близко. Набросил мяч себе на голову. Так как один из наёмников приблизился к нему на близкую дистанцию, перебросил через него мяч, и тот упал точно в ноги Данилкину. Тот скоренько положил его под пяту. После чего легонько ударил носком и погнал мяч в сторону ворот противника. К нему навстречу побежал защитник. И оголил центр поля.

Данилкин заметил это и в спокойном темпе перебросил мяч в ноги Константину. Бить по воротам было далеко, но Северцев рассчитывал на то, что в воротах стоит девушка. Те, как правило, играют хуже парней. Мяч летел какое-то время по воздуху точно в ворота. И Наташа с лёгкостью приняла его в руки. Наёмники, что находились поблизости, радостно поздравили её с успехом. Та осталась как будто равнодушной. Сразу же положила мяч себе под ноги и лёгким ударом передала его защитнику. Так атака возобновилась, на этот раз в обратную сторону.

Игра явно активизировалась. Соперники поняли, с кем имеют дело. Стали играть с пониманием, что перед ними достойный противник.

Наёмники уже знали, что медлительность здесь неуместна. Но вопреки этому часто перебрасывали мяч от игрока к игроку и, в конце концов, его потеряли. Случайно мяч оказался у Северцева. Это Ванёк постарался, ловко бросив его боковой частью подошвы. Неподалёку находился лейтенант. Он-то и встал на пути Константина. Уж больно ловко у него получалось. Привычным финтом обработал мяч и тут же передал его своему игроку.

Тот стремглав бросился в атаку. Казалось, остановить его нельзя. Он бежал один по левой стороне импровизированного поля. Ему оставалось немного, чтобы оказаться в опасной зоне, откуда частенько бьют и забивают гол. Но не рассчитал, что в команде соперника играет Ванёк. По давней привычке тот оказался на пути футболиста. За мгновение пересёк поле спринтерским забегом, который закончился тем, что мяч оказался у него в ногах.

Опять отправил его командиру. Северцев осмотрел поле. Оценил со всех сторон ситуацию. Определил слабое место у команды противника, чтобы направить туда усилие, обмануть, переиграть, а лучше – так выиграть позицию.

Константин ударил по мячу. Так уж вышло, что мяч перелетел через игроков команды соперника и угодил в левый верхний угол ворот. Наташа была не готова к такому удару. Она находилась на противоположном крае. А потому растерянно смотрела, как тот выкатывается из сетки ворот…

Глава 3

Глава 3. Неожиданный итог игры

— Поздравляю, — пробежав мимо Северцева, констатировал очевидный факт лейтенант.

«Будь проклят век, огнём объятый. От зверств своих ты изнемог», — увидел в его глазах бушующую страсть побеждать Константин.

А тот подхватил мяч, что находился в двух шагах от вратаря, и понёс в центр поля, чтобы разыграть среди ребят. Северцев ещё не вернулся с половины поля противника, когда лейтенант уже мчался забивать ответный гол.

Данилкин встретил его грудью. Начались повороты-развороты, обманные движения, но обыграть милиционера не получилось. А тут ещё мяч подхватил зэк, который специально подбежал к соперникам со стороны. Какое-то время им не мешал, а потом просто подхватил мяч и завинтил его в сторону ворот противника.

Наташа, естественно, поймала. Держа на весу, ударила по круглой и мягкой поверхности кожаного шара. Мяч поднялся высоко вверх, а потом с ускорением полетел вниз. Если бы он приземлился на земляное поле, то, вполне возможно, угодил бы под ноги солдат. Они находились рядом. Но мяч подпрыгнул, ударившись о плотную поверхность. Ещё раз взвился в небо. Дал время парням сориентироваться.

Подбежавший Сойкин поймал мяч головой. Каким-то невероятным финтом опустил его под ноги. И погнал вперёд, чем обескуражил соперника. Артём сыграл, как матерый футболист. От любителя таких движений не дождёшься.

Показав отличный дриблинг, Артём влетел в штрафную площадку, но вместо того, чтобы ударить самому, отдал мяч назад. Ванёк получил эту передачу. И со всего маха ударил по воротам. Наташа оказалась на этот раз на месте. Мяч сильно ударил ей в грудь, но она стерпела боль и выбросила шар своим товарищам. Один из близнецов передал мяч своему брату, тот обратно, а уже тот — лейтенанту. Офицер находился в очень опасном положении. Мог поразить ворота противника. Надо было лишь немного удачи, и жест мщения случился бы. Но тут Сойкин закричал во всё горло, что пятнадцать минут истекло. И показал на свои часы, которые врать не станут. По договору пришло время поменяться воротами.

Лейтенант вынужден был прекратить атаку. С досады сплюнул. И покатил мяч в центр поля, чтобы вновь разыграть. Вратари пошли навстречу друг другу. Проходя мимо, Щербаков почему-то сказал:

— Очень рад, — и поклонился молодой девушке, словно был ей чем-то обязан, или должен, или не захотел пройти мимо без знака внимания. Девушка в ответ пожала плечами. Она же не знала его совсем.

Щербаков осмотрел своё новое положение и остался доволен. Свет от солнца больше ему не мешал. Зато Наташа скривилась. На её голове находилась кепка, которую она тут же натянула на глаза.

Северцев подошёл к месту розыгрыша мяча. Лейтенант подбросил шар. И стал внимательно следить за его полётом. Он бросил его так, что, по сути, подыграл себе. Мяч должен был упасть ему прямо на голову. Но офицер не знал, что среди игроков противоположной команды имеются расчётливые авантюристы.

— Лейтенант! — неожиданно прозвучал громкий возглас.

Его издал Ванёк. Он это сделал, потому что не любил, когда обманывают. Да и хотел подыграть своей команде.

Лейтенант коротко бросил взгляд на того, кто позвал, и потерял момент. Константин перехватил в полёте мяч и с силой ударил по нему. Тот перелетел практически через всё поле. Ему навстречу выскочила Наташа. И как только тот ударился о бетонное основание площадки, нанесла встречный удар. Мяч набрал скорость за одно мгновение и полетел в обратном направлении.

Ближе всех к упавшему кожаному шару находился Данилкин. Он дал возможность мячу попрыгать на месте. И так как ему никто не мешал, то и повёл его в сторону ворот Наташи.

Пройти далеко не удалось. Братья-близнецы дерзко набросились на него и стали «кусать» его, будто бродячие собаки со всех сторон сразу. Естественно, отобрали мяч. Незамедлительно передали его лейтенанту. И тот доказал, что на месте. Как раз там, где надо. Помчался поперёк поля. С левого края на правый. Потом круто развернулся и отступил.

За ним неотступно следовал Сойкин. Маневры лейтенанта его окончательно сбили с толка. Закрутившись на месте, упал. Больно ударился коленями о бетонное основание. Но быстро подхватился на ноги. Спешить не требовалось.

Его подстраховал Петров. Он попытался выбить мяч из-под ног офицера, не получилось. Быстро поднявшись, попытался отобрать мяч в честной игре. Не получилось. Лейтенант проявил отличные качества футболиста. Отступил назад, чего любители не допускают, потому что боятся потерять преимущество. Этот человек к ним не относился. И смело двинулся на другую сторону поля.

Однако Данилкин уже занял свой уголок поля и не дал лейтенанту проявить лучшие качества игрока. Он просто толкнул его руками. Если бы был на поле арбитр, то получил бы жёлтую карточку. А то и красную.

Лейтенант полетел вперёд быстрее мяча. И лишь руки, которыми он коснулся бетонного поля, задержали его от падения. Мяч вылетел за пределы поля.

Лейтенант помахал головой, давая понять, что так играть нельзя. Слишком опасно поступает. Он мог бы и голову себе разбить.

Северцев поддержал:

— Сергей Сергеевич, зачем ты так?

— Пусть знает наших, — ответил милиционер.

Но стало ясно, он переориентировался. Решил, что будет сдержан в проявлении спортивных эмоций. Порой надо знать меру.

Мяч вводил в игру солдатик, который до сих пор как бы оставался в тени. Он мало перемещался по полю. Практически всё время находился возле ворот. Перебрасывался фразами с Наташей. Как будто бы даже подсказывал ей, как встретить мяч.

На этот раз он вступил в игру, как и положено игроку. И это была свежая и неиспытанная сила. Никто из парней не видел, на что он горазд. Солдат имел хрупкую фигуру, скорее тощую. Но тот оказался крепким и жилистым. Поэтому ему и удалось бросить мяч далеко в поле. Один из близнецов подхватил его и, набирая скорость, стал двигаться к воротам, которые мужественно защищал Щербаков.

Он и сейчас готов был встретить соперника во всеоружии. Он стоял посредине ворот и наблюдал, как противник передвигается по полю. Вот он передал мяч брату, тот рванул вперёд, увлекая за собой игроков соперника. Конечно же, за ним увязался Сойкин, а потом Данилкин на подстраховке. Но, не входя в штрафную площадку, солдат дал пас в обратную сторону.

И мяч оказался в ногах игрока, который только сейчас был привлечён к игре. Зато лейтенант отошёл на задний план. Вроде бы как поменялся с ним местами. Чтобы отдохнуть, набраться сил, сообразить насчёт поведения и оперативного простора.

Худощавый обработал мяч, чуточку постоял на месте, а потом медленно побежал на «врага». Данилкин и Петров держали края спортивного поля. Так что Северцеву пришлось им заняться вплотную.

И сразу же убедился, что этот «фрукт» не так прост, как кажется. Отобрать у него мяч оказалось делом непростым. Две минуты с ним соревновался, но так и остался ни с чем. Худощавый выиграл оперативный простор. И с ходу ударил по воротам. Обычно такие мячи не берут: в девятку левого верхнего края. Но Щербаков и тут проявил небывалую прыткость. Совместил ловкость со «вчерашней» гибкостью. Рука встала, как непробиваемая стена, и мяч отлетел в сторону.

А тут уж на месте оказался Данилкин, который подхватил мяч. Но не стал идти через всех игроков чужой команды, которые только и ждали этой ошибки. Он вернул мяч вратарю. Тот понял, почему товарищ так поступил, поэтому поднял с земли шар. Сделал пару шагов и ударил по мячу. Тот полетел в сторону ворот, которые защищала замечательная девушка по имени Наташа. Мяч не добрался до неё. Его перехватил лейтенант и передал в одно касание одному из близнецов.

Тот сделал приём. И мяч вновь оказался в ногах худощавого. Пробежав в сторону ворот соперника, сильно ударил по мячу. Он опередил действия Сойкина, который нацеливался устроить с ним борьбу за шар. На этот раз удар был направлен в нижнюю часть ворот. Щербаков поймал его в броске. Не стал ловить руками или отбивать ногой. Слишком опасно в черте ворот. Зато, подняв мяч, подбросил и крепко по нему ударил. На этот раз кожаный шар перелетел почти всё поле. Оно и так было недостаточно большим для полноценной игры. Если так бить, то можно устраивать перестрелку среди вратарей.

Лейтенант принял этот мяч, подставив грудь. Мяч опустился прямо в ноги. Обрабатывать дальше мяч он не стал. Отдал худощавому. А тот уже стремительно побежал вперёд. И казалось, что шар ему вовсе не помеха. Они стали единым организмом.

Данилкин жестом показал коллегам, что им займётся. Но не успел приблизиться, как мяч перекочевал в ноги близнеца, тот перебросил брату, тот вернул худощавому. Он в этот момент находился один. И это стало обманным финтом. Данилкин не успел среагировать должным образом. Что позволило солдату рвануть к воротам соперника.

Заметив ошибку игрока, Сойкин поспешил встать у соперника на пути. Но опять же не успел. Худощавый ударил по воротам. Он, вероятно, бил из любого положения, из любой части поля, считал позиционную игру слабой чертой. Только меткие удары могли изменить счёт.

Но Щербаков и тут показал себя с хорошей стороны. Поймал мяч и сильно бросил рукой. Мяч летел долго и результативно. Он оказался в ногах Северцева. Ничто не помешало ему броситься вперёд. Что и сделал. Перед ним стоял только лейтенант. Если его обыграть, то мяч уж точно ляжет в сетку ворот Наташи.

Когда они сблизились, Константин неожиданно услышал, как лейтенант предложил тихим голосом:

— Играть осталось мало. Нужно сделать ничью. Иначе опять будет буча.

«Твой символ — человек распятый, и равнодушный к миру Бог», — почему-то увидел в его предложении Константин.

Чтобы подтвердить свои слова, лейтенант махнул головой в сторону края плаца. Там уже собрались все солдаты из отряда наёмников. Они рьяно проявляли себя как болельщики собственной команды. Иногда можно было услышать и нечто нелестное в адрес команды Северцева. Но пока это были лишь намётки будущего катаклизма.

Слова лейтенанта сбили Константина с толка. Он потерял мяч, который мог бы отправить в ворота соперника. Лейтенант выбежал вперёд. Передал мяч одному из братьев-близнецов, что позволило обойти Сойкина. Навстречу бросился Данилкин. Но мяч перебрался в ноги худощавого. А тот, не мешкая, после короткой пробежки ударил по воротам, где надёжно защищал его пределы Щербаков. Селянин и на этот раз показал себя надёжным вратарём. Поймал мяч и отправил его далеко вперёд. Северцеву оставалось лишь принять и помчаться вперёд. Ему никто не мешал. Близнецы бежали чуть сзади. Но догнать Константина уже не могли.

Перед самым ударом Северцев вспомнил слова лейтенанта. Услышал, как с края поля кричали его сторонники. Как командир, он должен был сделать правильный выбор. От него зависело, будет у них будущее или перечеркнёт сотрудничество раз и навсегда. Ему хотелось наладить отношения с людьми, с которыми идти в один поход. Поэтому придал удару по воротам неверную траекторию. Мяч закрутился на месте, ударился о стойку ворот, отскочил, но ему вратарь не дал далеко лететь. Константин вполне мог его перехватить и добить. Случай способствовал тому, чтобы побороться за мяч с вратарём. Девушку Наташу не захотел обыгрывать.

Зато увидел, какими глазами она на него смотрит. Они просили не делать этого. Ведь она понимала, что игрок находится в выгодном месте, обстановка соответствует повторному удару. Исходя из этого, Константин покинул штрафную без боя. Чем вызвал недовольство своих игроков. Сойкин был первым, кто стремился указать на это командиру. Пробегая мимо него, укоризненно указал:

— Ну что же ты, командир.

Северцев в качестве ответа развёл руками. Наташа тем временем вбросила мяч в игру. Пришлось Константину бежать через всё поле, потому что соперник медлить не умел. Они жаждали отыграть мяч. После коротких передач мяч опять был передан худощавому. Тот изловчился и под острым углом нанёс коварный удар в сторону ворот. Щербаков поймать его, естественно, не смог, поэтому просто ударил по шару рукой, и тот перелетел створки ворот. Угловой. Улучшив момент, Константин остановился возле Щербакова. Тот уже встал так, чтобы не пропустить мяч. Но Константин прошептал ему новую установку:

— Петрович, нужно пропустить мяч.

— Зачем? — удивился тот и вызвал подозрительные взгляды товарищей. Но тот замахал им рукой, мол, всё в порядке.

— Так надо, потом объясню.

Щербаков ничего не ответил. Тем временем лейтенант собрался пробить угловой. Установил мяч, взглядом окинул, кто и где находится. Подкорректировал расположение близнецов. Худощавый встал напротив ворот. Он занял опасную точку футбольного пространства. Щербаков хотел его насильно вытолкнуть с позиции. И правильно бы сделал. Но, вспомнив, о чём его просил Северцев, не стал этого намеренно делать. Лейтенант точно подал мяч на голову худощавого. И тот не преминул воспользоваться моментом. Точным ударом отправил мяч в сетку ворот. Щербаков подхватил мяч и укоризненно посмотрел в сторону Константина. Гола могло и не быть. А теперь счёт равный — один-один.

Наёмники на краю поля ликовали. Почти сразу поднял руку Сойкин, провозгласив окончание игры. Щербаков выбросил мяч, как будто к нему прикоснулась зараза. Его поймал близнец. Ловко поднял в воздух и поймал руками. Лейтенант находился в крайней точке поля, поэтому был последним, кто покидал поле. Северцев его ждал. Хотел знать, что по этому поводу скажет офицер. И тот сказал:

— Спасибо за понимание.

— Пожалуйста, — ответил Константин, предвидя, что предстоят разборки с игроками. Что-то придётся сказать им в качестве оправдания. А ещё есть Щербаков, которого заставил пойти на попятную: пропустить шар в свои ворота.

Он шёл чуть впереди офицера и уже на краю поля услышал, как лейтенант сказал:

— Устроим показательную стрельбу? Кто лучше — вы или мы?

— Давай, — согласился Северцев. Он прекрасно понимал, что это снизит градус напряжения в коллективе.

— Я договорюсь, — пообещал лейтенант.

«Мне в жизни крупно повезло: прошёл войну, и жив вернулся», — так и хотелось сказать Северцеву в ответ. Но приберёг фразу на будущее.

Наёмников, которые свели игру в ничью, встречали на кромке поля как победителей. Их обнимали, стучали по плечу. Лейтенанта подхватили на руки и стали качать.

Наши парни мирно прошли мимо них. Эмоции выражать у них было некому. Даже всем известный капитан почему-то отсутствовал. Раньше, казалось, обосновался в казарме.

Вошли в здание, как будто проиграли игру. Северцев шёл последним. Он ждал, что вот сейчас и начнутся разборки. Даже вздохнул глубоко, чтобы кислород помог ему пережить стресс. Но парни почему-то молчали.

Вытирая пот с лица, снимали потную одёжку. Сойкин сбросил ботинки с ног. Подставил свежему воздуху пальцы ног. Стал ими неистово шевелить, сидя на кровати. Щербаков отправился к умывальнику, чтобы отмыть руки, да и лицо, которое покрылось серой пылью вперемешку с потом. Уж ему-то пришлось потрудиться больше других.

Проявил он и терпимость по отношению к командиру. Не стал выяснять по поводу требования, которое тот к нему применил на последних минутах занимательной игры. Отложил на потом. Но лучше бы сказал всё, что думает, потому что ожидание — хуже неволи.

Константин чувствовал за собой вину, а потому избегал смотреть парням в глаза. Всеми путями, правдами и неправдами смотрел куда угодно, но только не в ту точку, которая способна сверлить насквозь. Всё больше хотел выскочить из здания и отвоевать себе место под солнцем, где не наказывают за мелкие провинности. Но такое время не наступало, как будто вообще остановилось под крышами этого дома. Медленно шли секунды, медленно двигались люди. Мысли замёрзли на нулевой отметке. Словно хватанул дозу космического вакуума.

Северцев всё ждал, когда начнётся перекрёстный допрос. Как он так поступил с командой, которой двигало неистребимое желание выиграть. Почему одним-единственным поступком позволил отодвинуть победу на неопределённый срок? Когда теперь случится игра, где бы так дружно и отчаянно сражались за выигрыш.

Константин даже забыл сообщить новость, что от наёмников поступило предложение. Из-за упавшего настроения боялся затевать откровенный разговор. Сердцем чувствовал — обязательно случится разборка полётов.

Но разговор всё же состоялся, когда Щербаков вернулся из ванной комнаты. Протёр глаза, высморкался, обтёр руки. Перед помывкой они были у него вымазаны, как у ребёнка, который долгое время копался в грязи.

Сел напротив. Так, что Константин понял: надо сказать правду, потому что ложь лишь усугубит положение.

— Говори, — отчётливо и довольно громко сказал Петрович. Сказал нарочито вызывающе, чтобы на это обратили внимание те, кто находится в комнате. И те замерли, потому что ждали подобного откровения.

— Что говорить? — спросил Константин, растягивая тот момент, когда больше молчать уже будет нельзя.

И время послушно замерло, играя на одном инструменте с командиром.

— Командир, что же ты не забил, когда не забить было трудно? — спросил Сойкин.

И подошёл к Северцеву. Сел рядом со Щербаковым. Уставился на командира, как будто видит его впервые в этой должности.

— Понимаете, — сказал Константин, когда секундная стрелка сошла с места и сдвинула время дальше.

— Пока нет, — сказал Данилкин, подходя ближе и присаживаясь на одну с Константином кровать. Его демонстративно окружали, чтобы из крепкого захвата никогда не выбрался.

— Если бы мы выиграли, что бы это решило? — сказал Константин, понимая, какой гнильцой попахивает выбранный им ответ. И всё же собирался чистосердечно изложить тему предательства товарищам.

— А так, значит, решило? — спросил Сойкин, стукнув кулаком по колену.

Он был явно возмущён до предела. До температуры каления. У него даже лоб посветлел от внутреннего давления.

— А так, нам предложено завтра пострелять. Кто кого! — сказал Северцев, радуясь, что лейтенант сделал предложение. Иначе его голову разбили бы вороны.

«Мы каждый день душою умираем, от горечи, позора и тоски», — мог бы сказать в продолжение Константин, но парни вряд ли любят стихи.

— Нормально, — вызывающе сказал Сойкин.

К этой нейтральной фразе нельзя было придраться. Ибо невозможно было отыскать признаки вражды или угрызений совести за провальное поведение командира.

Это слово прямо-таки натолкнуло на мысль, что лейтенант поступил очень грамотно, как политработник, чтобы снять накал страстей с повестки дня. Будто предвидел, прочувствовал фрагмент, повод, чтобы повести за собой отряд гражданских.

— А что именно? — поинтересовался Данилкин.

По давней привычке во всех грехах он искал главного зачинщика. Чтобы одним махом срубить корень, на котором сидит главарь банды.

— Я лично с удовольствием постреляю. Я умею стрелять. Петров тоже метко бьёт белке в глаз на расстоянии ста метров, — стал перечислять известные ему преимущества Артём.

— Но у меня навык мизер, — сказал Северцев. — Я же парень из стройбата. Бери больше — кидай дальше.

— Я за тебя пальну, — сказал Щербаков, который собственными глазами видел, как стреляет из пистолета Константин, а сообщает, что опыт малый. Заметив, как на него смотрят парни, добавил: — Ну, и за себя тоже.

Парни повелись на наживку. Рыбка из аквариума заглотила крючок. Они уже не вспоминали, что в этой комнате есть кто-то, кто «удобрял» плац, как падшая курица, и принёс в дом противный запах. Это уже было не важно. Главное — настроиться на игру. Сойкин же вообще не мог сидеть на месте. Он увидел перед собой Наташу. Девушку, которую хотел видеть постоянно.

Как он мог объяснить парням, что эта девушка похожа на его жену, с которой даже не переспал после свадьбы. Грохнул взрыв чудовищной силы, и он остался один в среде огромного количества недовольных мужчин. И тут увидел девушку, и сердце затрепетало в усиленном режиме. На глаза легла томная поволока. Увидел принцессу, ради которой готов пойти куда прикажут, лишь бы рядом с нею.

— Я тоже буду участвовать. Давно не стрелял, всё больше финкой орудовал, — сказал зэк.

Его фраза совершенно не разъяснила, можно ли ему доверить такое важное дело, как стрельба по цели.

Но он не струсил. Медвежатник вообще никогда и ничего не боялся. И побеждал там, где обычный человек уже складывал лапки. Своим поведением это доказал. Опираясь на полученное знание, Константин решил, что зэк особым образом подчеркнул: на него можно положиться.

«Вот так и вышло, что я самое слабое звено, — подумал Северцев. — И завтра меня ждёт позор».

— А что, они парни ничего, — вдруг сказал Сойкин, который недавно устроил с ними потасовку.

С того момента произошли мелкие события, а он уже думает иначе. Каким-то образом рассмотрел в них не конкурентов, а соратников, готовых усовершенствовать свой навык во имя будущих свершений.

— Ладно, парень, — приподнимаясь с кровати и положив руку на плечо, сказал Щербаков. — Объяснение принимается.

«Твоя вседневная забота — не только личный автомат», — мог бы похвалить за содействие Константин. Зато прошёл приступ стыда. Стало легко и даже весело на душе. Северцев ощутил, как ему хорошо и приятно находиться среди этих мужчин. Что-то резко поменялось, заиграли внутренние струны. Он преобразился. Захотелось что-то делать и организовывать товарищей на свершение повышенных обязательств.

И тут же вспомнил, о чём говорил полковник. И рухнул с высоты самой высокой горки вниз. Разбился бы всмятку, если бы внизу поджидала смерть. Её знак красноречиво был начертан у финишной линии.

Северцев решил взяться за ум. Успокоиться. Посмотрел на товарищей. Те вели себя мирно, спокойно, как всегда, как привыкли, без выкрутасов и гримёрных ролей Арлекина. Он был среди них. Так почему же он должен от них отличаться?

Он знал, почему тревожат такие мысли. Он командир. Его назначили эти парни. Негласно, опять же без его желания. Вновь поставили жирную точку в конце предложения, где главной темой звучат звания и должность. И вновь ему захотелось обговорить этот непримиримый, с его точки зрения, пункт. Чтобы стать обычным человеком без регалий, без гремучей смеси той самой ответственности. Чтобы отпустила на волю обязанность считаться с каждым мнением, быть в фаворе простых идей.

В комнату заглянул капитан и сообщил приятную новость:

— На ужин.

Где он был, что делал — он и сейчас не задержался. Ни о чём не поинтересовался. Вышел из здания первым и растворился. Оно и правильно, парни и без него знали, куда нужно идти.

Из соседнего здания вышла группа наёмников. Они построились и строем отправились на кухню. В этом чувствовалась дисциплина, порядок и сговорённость. Отряд Северцева — это сброд разных личностей. Такие люди в обычной жизни не собираются под одним девизом. Ибо противоречат своими поступками и намерениями. И лишь крайний случай собрал их здесь. Под эгидой светлой идеи. Под командованием человека, который никогда командиром не был.

Наёмники были нацелены первыми добраться до заветного места, и людям Северцева пришлось уступить им место. Для этого разошлись по двум сторонам неширокой асфальтовой дорожки.

— Во, дают, — отреагировал замечанием Сойкин, высматривая среди парней девушку.

Ему опять захотелось к ней подойти, пообщаться. Кто сказал, что он будет требовать большего? У него никто не спросил об этом. Сразу выставили защитную стенку, через которую невозможно добраться до названного человечка. Психологически он готов её преодолевать, вот только сил пока маловато.

«Действительно, десять человек, — сосчитал Северцев наёмников. — Нельзя сказать, чтобы внушали непререкаемый авторитет. Люди как люди. Ничего особенного. Если по отдельности, то его отряд выглядит лучше. Но это на первый взгляд. А что там внутри, никто не знает».

Пройдя чуточку вперёд, Константин опять же подумал о наёмниках:

«Их подбирали, учитывая качество, силу и волю к победе. Способность противостоять невзгодам. Разве можно кого-то в этом плане упрекнуть?»

Ужин прошёл в дружеской, непосредственной беседе. Молодые парни в белых халатах обслуживали столы. Подавали подносы с пищей, разложенной по тарелкам. Они же и убрали подносы. Участникам ужина оставалось только выйти из кухни и направиться в казарму. Наёмники построились и пошли. Отряд Северцева шёл, как кому вздумается. Но далеко друг от друга не отходили.

Расположились по кроватям, ничего не предприняли для отдыха в масштабах отряда, потому что игра в футбол основательно забрала последние силы. Поэтому кто-то лёг на кровать, кто-то сидел и о чём-то думал. Сойкин, по привычке, подошёл к окну и стал высматривать плац. Наверное, он надеялся увидеть Наташу. Она у него в мозгах. Глубоко засела и тревожила, как пуля.

Капитан, как всегда, явился неожиданно. Осмотрел парней, ничего не сказал, а потом обернулся и доложил:

— Завтра, после обеда, стрельбы. Готовьтесь.

— Мы всегда готовы, — сказал Щербаков, который привык при любом положении дел стрелять на поражение. Он прошёл двадцатилетний стаж охотника, где случалось бить издалека, а когда-то и в упор. Всякое бывало.

— Заряжай и стреляй, — дополнил он себя и осмотрел тех, с кем предполагал отстаивать первое место стрелков по мишени.

— Ну-ну, — помахал перед ним рукой офицер. — Бабушка надвое сказала. Таких самонадеянных пацанов я видал. В казарме загибают пальцы, а в поле — бьют в молоко.

«Кто без горя прожил на свете, попадает непременно в ад», — вспомнил подходящую фразу Константин.

— Я не люблю молоко, — сказал Ванёк, как-то уж больно ловко подобравшись к капитану. Даже прикоснулся плечом, коснулся локтя, подставил подножку. В результате офицер едва устоял на ногах.

— О-о, — покрутил головой зэк, умудряясь показать слабую сторону офицера. Находясь при звании, тому требовалось выказывать большую уверенность и максимальную устойчивость, чтобы и торнадо не сдвинула с места.

Капитан не заострил на этом внимание. Резко взглянул на зэка и ушёл из казармы, а потом и из здания. Направился к наёмникам.

— Пойду-ка я на свежий воздух, — сказал Сойкин и направился выполнять задуманное.

Северцев смекнул, что делает это не напрасно. Подошёл к окну и заметил, что на плацу собралась небольшая группа солдат из соседней казармы. Среди них — Наташа. Продолжая наблюдение, обнаружил, как решительно Артём направился в их сторону.

Те уже стали кружком. У них был мяч. И они стали играть в волейбол таким вот необычным образом. Сердце Константина замерло. Он уже представил, что придётся опять разнимать бойцов народного фронта. Но, набравшись терпения, всё же решил досмотреть внедрение Артёма в чужой коллектив. Иначе и не скажешь. Тот попросился в игру, и ему дали место.

Вначале решил, что ему будут мстить. Бить точными ударами мяча в лицо, чтобы сокрушить, повалить на землю, чтобы выбить гордость, которая бродит в организме молодого человека. Но ничего подобного не случилось. Его приняли в коллектив без указаний особого места в игре.

Северцев вёл наблюдение минут двадцать. Выскочек не обнаружил ни с той стороны, ни с этой. Ему даже самому захотелось поиграть с парнями в незатейливую игру, чтобы отвлечься. Им всё равно придётся контактировать…

Глава 4

Глава 4. Крутые разборки

Сблизиться не получилось. Игроков позвал лейтенант: приоткрыв окно, он окликнул их, и те тут же бросили игру. Сойкин растерянно смотрел вслед убегавшим наёмникам, но, спохватившись, схватил за руку Наташу. Девушка вскрикнула, призывая товарищей на помощь.

Северцев к тому времени уже вышел из здания и увидел, как Наташа замахала своим парням, отменяя просьбу о поддержке. Опустив руки, она повернулась к Артёму и стала вслушиваться в его слова. Сойкин говорил негромко, поэтому до Константина долетали лишь отрывки фраз; вникнуть в суть разговора было невозможно. Оставалось только ждать более конкретных проявлений. А пока ничего не менялось, Северцев просто стоял на крыльце.

Один из близнецов всё же спросил коллегу, нуждается ли та в помощи. Девушка ответила, что всё в порядке и она сейчас идёт. Этого оказалось достаточно, чтобы она осталась наедине с незнакомцем. Стало ясно: статус чужестранца с него снят. Возможно, свою роль сыграл и лейтенант — объяснил подчинённым, что огневая поддержка пока отменяется.

Одним словом, пара осталась одна. Наташа слушала, а Сойкин говорил. Потом он опустил голову, словно чувствуя перед ней сакральную вину. Девушка немедленно закрыла лицо ладонями и побежала в казарму. Сойкин какое-то время провожал её взглядом, а затем развернулся, чтобы вернуться к своим, и встретился глазами с командиром, который всё это время наблюдал за ним.

— Что ты к ней пристал? — не выдержал Константин.

Он должен был это сказать. Не потому, что завидовал или видел в Артёме соперника, а потому, что не хотел бесконечно выяснять отношения с наёмниками. Они и так проявляли к группе повышенный интерес.

— Наташа — сестра моей невесты, — тихо произнёс Артём, проверяя, какое впечатление эти слова произведут на Северцева.

Константин действительно смотрел на товарища широко раскрытыми глазами. Он не мог поверить услышанному. Неужели земля так мала, что люди то и дело встречаются, чтобы совместно решать судьбы?

— Как так? — прошептал Константин, всё ещё путаясь в словах.

«Ведь каждый помнил, что его любили. И каждый знал, что помнят о нём», — мелькнула подходящая фраза в голове у Северцева, но он сдержался. Ему нужно было знать всё, чтобы выстроить дальнейшую стратегию поведения. Важна была каждая деталь, чтобы осознать, какими необузданными бывают случайности.

— Она должна была приехать на свадьбу, но вдруг прислала телеграмму, что её не отпускают, — начал рассказывать Артём. — Я же не знал, в каких структурах она служит! Расстроился, сказал об этом жене. Но та восприняла известие от сестры спокойно. Ответила, что с ней это частенько бывает. Сестра, мол, та ещё штучка.

Я не стал выяснять подробности. Решил для себя, что сестрица где-то за границей и у неё не получилось с документами. А что я мог тогда подумать? Меня обуревала страсть, я жаждал поскорее оказаться с любимой наедине, чтобы познать все прелести совместной жизни. Всё остальное меня не волновало.

Родственники тоже встали на защиту Наташи, так что я сдал позицию и отошёл в глубокий тыл. Решил, что это семейные дела тестя и тёщи, меня не касающиеся. Хотя лично я бы никогда так не поступил. Я бы море разорвал пополам, но добрался бы до родных и близких в столь торжественный день.

Но именно этот факт позволил девушке уцелеть. Когда я увидел её в первый раз, у меня кишки в животе перевернулись. Остолбенел, будто мысли рухнули в колбу с жидким азотом. Смотрел на неё, а видел жену. В какой-то момент даже решил, что она невероятным образом выжила. Я и предположить не мог, что две сестры могут быть так похожи, хотя они и не близнецы, да и разница между ними три года.

Уточнить это мне не дали солдаты, которые гурьбой надвинулись на меня, чтобы оградить прелестное создание от наступательных речей какого-то чужака. Да и сама Наташа не собиралась слушать приворотные речи парня, который смотрел на неё огромными глазами и пыхтел, как паровоз братьев Черепановых. Для неё я был чудаком, изливающим чувства на пороге великих свершений. А разве время заниматься подобным?

Я пытался объяснить, но ничего не получилось. Не сумел рассказать так, чтобы она поняла, почему меня тянет к ней, почему не смею отказаться от встречи, почему мне плевать на всех, кто противостоит. Мне нужно было знать её мнение. И всё. Как только представился случай, я им воспользовался.

На этот раз я действовал обдуманно. Не стал сразу идти в атаку со своими видениями и предположениями. Вначале сделал вид, будто просто развеиваю тоску-печаль — так это должно было выглядеть в глазах наёмников. А по окончании игры подскочил к Наташе, чтобы сказать всего два слова: «Она это или нет?»

Как только она услышала имя сестры, сразу поникла. Она много думала о ней, как и о семье, которая жила в столице и наверняка погибла. А тут я сообщаю ей невероятную новость: я уцелел. Честно признался, что до сих пор люблю свою жену, что готов общаться с Наташей на правах брата. Поэтому нам и нужно быть вместе, пока мир распался на мельчайшие фрагменты…

— И что она тебе сказала? — поинтересовался Северцев, заметив, что устная объяснительная закончилась.

— После того как я её огорошил? — уточнил Сойкин, давая понять, что своё состояние разделил пополам: одну часть оставил себе, вторую — передал на хранение Наташе.

— Да, — подтвердил Константин.

— Она закрыла лицо ладонями и убежала, — ответил Сойкин и с недоверием посмотрел на стены здания, за которыми скрывалась сестра жены.

«Но до конца в нас дружбу не убили, мы воскресали с каждым новым днём», — промелькнуло в мыслях у Константина.

— Ответ будет, ты только жди, — сказал Северцев.

Рассказ Артёма ошарашил его. Если бы не услышал собственными ушами, не поверил бы, что такое возможно. Как никто другой, он отчётливо понимал: Наташа может как оттолкнуть Сойкина, так и приблизить. В её силах сделать его другом или назначить на главную роль в своей жизни.

— Пошли в казарму, — предложил Северцев: прохлада ночи не располагала к откровениям.

К тому же они находились под наблюдением в замкнутом мире военного гарнизона. С ними непрерывно вели работу, где житейские «мелочи» отодвигались на второй план.

Когда они вошли в спальное помещение, то обнаружили возле окон «сплав» знакомых лиц. За ними наблюдало множество любопытных глаз. Верные сторонники непременно хотели знать, нужна ли помощь или вопрос рассматривается лишь в перспективе. Странное открытие: вроде бы парни тянули воз в разные стороны, но стоило назреть конфликту, как они проявляли должную инициативу, формируя необыкновенный стандарт, на который все и ориентировались.

Вскоре движение завершилось. Людей было немного, кровати полностью заполняли ограниченную площадь. Парни расположились на койках, чтобы предаться великолепному критерию под названием «полноценный отдых».

День выдался насыщенным. Им не дали минуты покоя, поэтому он пролетел словно за пять минут. Разум — хозяин чувств: он мог обманывать, а мог резать правду-матку в живую. На этот раз наблюдалось равновесие. Где-то давило, где-то поддавливало, где-то надрезало, но не критично. Каждый член этого небывалого экипажа находился в пути личного расследования правил, узаконенных годами.

Никто не пытался выставить собственные метки как защитную стену, чтобы спрятаться или убежать от совести, которая обязательно атакует больно и стойко. Вряд ли среди них были те, кто ни о чём не думал. Каждый просто был собой, не желая казаться чёрной вороной. Все шли вперёд, не отставая от народных масс.

Вечернее время казалось самым подходящим, чтобы обсудить предложение полковника Зимина. Но Константин подумал, что час ещё не пробил. В глубинах сознания лишь формировался код поведения. Угнетала простая и одновременно сложная информация: хотелось дать всему новому правовую и житейскую оценку, принять конкретную концепцию. Требовалось лишь одно — стать участником марафона к эпицентру взрыва или отказаться.

Северцев испытывал гнетущее состояние, представляя ближайшее будущее. Спазматически думал о жизни вообще и о смерти как результате приказа и чёткого его выполнения. Казалось, он подводил себя к грани, за которой следовал либо срыв, либо неминуемый тупик.

Иногда он думал позитивно о предстоящем. Иногда мечтал, что всё обойдётся. Хотел, как всегда, весело смотреть на небо, на солнце, слушать птиц и мнение товарищей. Быть таким же, как все люди. А потом опять срывался в пропасть и долго летел сломя голову, стремясь увидеть дно. Тогда охватывало волнение. Он мучился, страдал, боялся людям смотреть в глаза, становился изгоем, которому в спину тыкают пальцем, признавая падшим ангелом.

Северцев поднялся с кровати и подошёл к окну. Не потому, что это требовалось сделать в обязательном порядке. Нет, хотелось увидеть нечто светлое, чтобы хоть на время забыть мрак, пучину тяжёлых мыслей, поволоку дремучих раздумий о свете в конце нескончаемого туннеля.

А ещё там была Наташа. Она стояла особняком, недалеко от здания, почти на плацу, и смотрела перед собой, словно выискивая верных сторонников среди деревьев и кустарника. Она была одинока, и её явно что-то беспокоило. Возможно, искала отдушину, которая дала бы вдохновение, осветлила путь в завтрашний день. Ей хотелось найти тропу к людям, где они станут для неё верными друзьями. Многого она хотела, но для этого должны были помочь те, кто знает, как расстаться с равнодушием.

— Артём, — позвал товарища Константин, решив, что именно этому парню надо отдать пальму первенства.

Он отважен, смелее всех смелых солдат, знает, что значит удача и как её порой ждёшь. Он отыщет нужные слова, которые надо сказать почти родственной душе.

— Да, командир, — ответил Сойкин, чем насторожил всех находящихся в комнате.

Если кто-то чем-то и занимался, то прекратил.

— Подойди ко мне, — предложил Северцев, стрельнув глазами по остальным, давая понять, что шапка не по голове.

Сойкин ещё не дошёл до наблюдательного пункта у окна, как рванул на выход, чем взбудоражил парней. Северцеву вновь пришлось применить жест, чтобы вернуть спокойствие коллегам.

Только когда Артём скрылся из вида, Константин сказал, чтобы его поняли правильно:

— Наташа. Пусть поговорят.

Он открыл обыкновенную житейскую тайну, которая нашла себе место в военном городке. Главное — требовалось достичь консенсуса, чтобы лишний раз не махать напрасно руками.

Чтобы отвлечься, он решил поговорить о предстоящем соревновании по стрельбе, уточнить последовательность выхода на рубеж. Но сразу же сник: язык замер на полдороге, потому что в казарму вошёл Сойкин. Его глаза шире обычного занимали место в глазницах. Возникло подозрение, что он получил невероятную по структуре вводную, от которой рецепторы стали тормозить. Мысли разбежались по закуткам памяти, пытаясь сохранить индивидуальность.

— Заходи, чего стоишь? — подсказал ему Константин, заметив, что порог стал для парня преградой.

Он видел: Артём наполнен противоречивыми данными. При накоплении плюсов и минусов взрыв эмоций грозил разорвать любую идею на части.

— Она мне такое сказала… — начал говорить Артём, и это было хорошо, потому что затор на реке уже собрался. Огромные глыбы могли сбить с ног всякого, кто вздумает противостоять течению.

— Не томи, — сказал Данилкин. Он не любил игру в молчанку.

— Предложила взять её в жёны, — выдохнул Сойкин.

«Нас истощённых на работу гнали, собаками рвали на куски», — мог бы напомнить ему Северцев, но решил обойтись другими словами.

Сойкин обвёл удивлённым взглядом товарищей. Естественно, встретил недопонимание. Присутствующие смотрели на человека, который, может, и сказал правду, но настолько неожиданную и неправдоподобную, что верить отказывались.

— Так это же хорошо! — вдруг сказал Щербаков, поднаторевший в отношениях с женским полом после смерти жены.

Менял женщин, как авантюрист перчатки. Не задерживался ни в одном доме, если переходил туда жить хоть на какое-то время. Он любил супругу, и все остальные женщины казались ему лишь слабой тенью. Сам верил в любовь с первого взгляда, но больше никогда её не испытывал. Хотя с женой именно с этого и начиналась долгая и плодотворная семейная доля.

— Но я же её совершенно не знаю, — попробовал оправдаться будущий жених. — Да и не время сейчас думать о таких вещах. Не сегодня, так завтра нам идти на смерть.

— А ты не иди, — сказал Ванёк, который вообще не понимал тревоги товарища.

Для него женщина могла быть только напарником в делах. И никак иначе. А потому и нечего заморачиваться.

— Как это не иди? — поразился мнению медвежатника Артём. — Командир идёт, а я останусь стоять в сторонке, как тот бугай из песни? Нет, ребята, я не тот пассажир, чтобы снимать себя с рейса, на который уже получил билет.

Константин обомлел. Так неожиданно разговор перетёк в важное русло, где каждому дано слово. Можно высказаться и не получить при этом по шапке. Он весь день собирался начать этот сложный разговор, а он раз — и начался самопроизвольно, с той точки, откуда и не ждал. И теперь на него все смотрят. Ждут, что скажет. Какими словами определит будущее коллектива.

— Не спеши. У тебя… нет, у нас есть ещё время подумать, — сказал Северцев, поступая вопреки тому, что хотел услышать на самом деле.

Он давно хотел знать, что думают парни. И сейчас был благоприятный момент. Однако не вся роза цветёт бутоном.

— Командир, зачем отводишь автомат в сторону? — сказал Сойкин, не найдя лучшего сравнения.

Он всегда был скор на решения и мучился, если приходилось медлить. Петров сотню раз останавливал его в Африке, да и потом, в подразделении на отдыхе. Кто знает, может, поэтому он и жив до сих пор. Северцев сдерживал его. Видел, как Артём нацелился решить проблему с наскока, за секунды, и потому выдал сигнал «стоп». В этом его слабость. Но иногда и плюс — если вспомнить борьбу с компьютерным охранником подземной базы.

— Пора сказать правду. Нечего прятать голову в песок, подобно страусу, — заявил Сойкин.

Он опять употребил сравнение, вызвавшее улыбки на лицах парней. Конечно, они были на взводе. К этому времени извели себя размышлениями. Бесспорно, хотят жить — и это главный козырь здравого смысла.

— Артём… — начал Северцев, видя, что настойчивость Сойкина порождает раздражение среди участников вечернего разговора.

— Уже двадцать один год, как Артём! — взбунтовался тот, видя, что его не поддерживают.

Даже командир, с которым он слился, как сиамский близнец, во всех делах неожиданно выставил шипы. Артём не понимал, откуда столько драматизма. Он хотел быть рядом с Наташей. А это возможно только в походе к эпицентру взрыва. А там что будет, то и будет. Что предначертано судьбой, то и вылезет наружу в самый опасный момент.

— Если бы требовалось спешить, мы бы давно были в городе, — сказал Петров.

Понимал, что к его словам не прислушиваются, но молчать не смог. На этот раз ему никто не сделал замечания. Даже Данилкин был в замешательстве.

— Парни, ложимся спать, — сказал Щербаков, принимаясь расстилать постель. — Утро вечера мудренее.

— Успеем выспаться! — возмутился Сойкин, понимая, что сторонников у него нет. А так хотелось единым клином ударить по скрытому врагу, от которого вскоре в комнате не станет воздуха. — Говорите: кто за, а кто против похода?

— Я за! — сказал Щербаков. — Давно об этом заявил и свою позицию менять не собираюсь.

— Я тоже, — поддержал Петров, видевший в этом избавление от людского суда. Отличный повод «повеселиться» напоследок.

— И я пойду, — сказал Данилкин. — Клятву давал защищать людей до последней капли крови. Неужели откажусь, потому что невыгодное предложение получил? Я же уважать себя перестану!

— Со мной всё понятно, — хлопнул себя по груди Сойкин, переводя взгляд на Северцева. — А что скажет командир?

— Ты за меня всё сказал, — ответил Константин.

— То есть? — не понял Сойкин.

И лишь через минуту до него дошло, что командир не может остаться в стороне, когда отряд идёт на задание.

На зэка Артём даже не посмотрел. Считал, что этот парень здесь случайно. Тот уже как-то высказывался по поводу жизни и смерти. Парни стали расходиться с импровизированного собрания. Вроде бы всё ясно. Каждый получил определённую дозу удовлетворения от полученных ответов.

— А я что, не человек? — возмутился медвежатник, видя, что люди идут на обгон его интересов.

— И что ты скажешь такого, чего мы не знаем? — спросил Сергей Данилкин.

Он находился в одном шаге от зэка. Словно дуэлянт, хотел получить удовлетворение от предполагаемой стычки.

— Ладно, дождёмся утра, — неожиданно свернул программу действий медвежатник.

Ему явно мешал милиционер. Его горячее дыхание было направлено прямо в лицо, глаза били оскорблением прямиком в сердце. Сверкнув хитрыми глазами, Ванёк сел на кровать, а потом и лёг, подложив руки под голову. Потолок стал интересовать его больше, чем всё остальное вместе взятое.

Прошло немного времени, и в комнате установилась тишина. Люди занялись своими делами, отодвинув общее обсуждение до неопределённого момента.

Солнце окончательно село за горизонт. Вечерняя заря ещё тлела красным цветом, напоминая, что следующий день обязательно придёт. Ночь пройдёт быстро — стоит лишь закрыть глаза.

Как ни пытался заснуть Константин, ничего не получалось. Мысли кружили, как вороньё, вокруг одной и той же новости. Вместе с рассветом придёт осознание: смерть сделает первый шаг к сближению. Значит, помыслы сменят поляризацию. Исчезнет разнообразие. Будет видна только цель, ради которой придётся стараться изо всех сил. По-другому он себя не видел. Иногда, очень редко, желание жить пробивало тропинку к пониманию, что отныне ничего не изменишь. Но он не сопротивлялся настойчивому биению сердца, которое уже отправилось в поход.

Он был не один в этом устремлении. Люди хоть и лежали тихо в постелях, почти не дыша, однако не спали. Они были близки к его состоянию. Так же кипели мысли, так же теряли беспечность. Всех тревожила нарастающая напряжённость.

«Как же трудно идти на убой, когда молод и ещё не познал до конца цену жизни», — думал Северцев, переворачивая целый пласт идей. Голова распухла от забот. Глаза лезли из орбит. Сердце не меняло своего бешеного ритма.

«Война — тяжёлая работа. Ты завершил её, солдат», — успел вспомнить Константин перед тем, как уснуть в этот мятежный момент.

Когда он открыл глаза, в комнате было темно. Лишь лунный свет пробивался через двойные стёкла пластиковых окон. Машинально взглянув в их сторону, он обнаружил Сойкина, который выглядел как тень, смотрящая наружу. Что он там искал? Что хотел этим сказать? Зачем эта демонстрация, если надо отдыхать? Но разве человеку прикажешь, когда его разрывают внутренние силы, которыми он не всегда готов поделиться с друзьями?

Северцев долго смотрел на парня. Всё ждал, что тот одумается и вернётся к кровати. Подружится с Морфеем. Отдаст сознание на очистку и возрождение истинных токов и направлений.

Но Артём упорно смотрел за пределы комнаты. Тихонько созерцал окружающий мир. Был тем, кого считают смотрящим в небеса. Не диктовал условий, не пытался выпрыгнуть из рамок приличия. Был сам по себе.

Северцев захотел ему помочь. Сдвинуть стрелку компаса сознания в сторону добродетели. Если Артём окружён источником, рождающим гнев, то лишь надёжный товарищ может стать ориентиром, на который нужно опереться. Но сделать это следовало незаметно, чтобы не вызвать реакцию отторжения.

Константин опустил ноги на пол. После того как ступни грелись многие часы под лёгким одеялом, он ощутил прохладу белой плитки. Посмотрел, какой эффект окажет это движение на остальных парней. Никакой реакции не последовало. Тогда он поднялся и пошёл к окну. Не к тому концу, где стоял Артём, занимая весь проём, а к свободному. Оперся о пластиковый карниз и стал внимательно созерцать мир, затихший за стенами кирпичного здания.

Звёзды на небе горели ярко. Тени от деревьев уже дошагали до стен казармы. Плац казался чёрным пятном, разделяя мир людей от всего остального. Пока люди пытались отдыхать, природа усиленно работала, вырабатывая чистый воздух и поглощая углекислый газ. Процесс шёл непрерывно, каждый час и каждую секунду. Иначе всё давно бы замерло. И человек стал бы первым, кто уйдёт в небытие, потому что он самый слабый и неразумный.

Северцев видел, что Сойкин не остался равнодушен к появлению командира. Он уже раз десять взглянул на него, пытаясь не упустить главную мысль из-под контроля. И всё же Константин сбил его настройки. Парень перестал сохранять спокойствие. Ему было откровенно приятно видеть рядом командира. Стало хорошо от мысли, что он не одинокий волк в гуще тревожных сомнений.

А ещё ему нравилось, что появился человек, который так же, как и он, наполнен неразберихой. Значит, нужно обязательно поговорить, выяснить приоритеты, понять, кто чем дышит. Для этого Артём и направился к товарищу.

Однако Северцев приложил палец к губам и тихонько просипел, прося соблюдать тишину. А потом ткнул пальцем в дверь, ведущую из комнаты, и пошёл к выходу. Стараясь не нарушать сон товарищей, он вышел вместе с Артёмом из помещения, а затем и из здания.

— Чего не спишь? — первым делом спросил Константин.

— А ты? — в свою очередь поинтересовался Артём.

— Всё думаю, что напрасно связал вас с собой. Будь вы сами по себе, сейчас бы сидели где-нибудь и пивко попивали. Спокойствие было бы для вас умилением.

— Перестань, о чём ты говоришь? Мы же все заодно! — попытался опровергнуть его посыл Сойкин.

— Всё бы ничего, но смерть в конце пути — это как-то несправедливо по отношению к нам, — напомнил Северцев. — Мы же столько крови пролили, столько дел переделали. И всё ради чего? Чтобы умереть во имя человечества, которое о нас ничего не узнает?

— Тебе важно, чтобы кто-то обязательно знал о нашем подвиге? — удивился Сойкин, не предполагая, что командира принципиально беспокоят такие постулаты.

Впервые Константин заговорил об этом открыто. Обострил внимание собеседника, указав точный адрес своих предпосылок и решений. Нельзя сказать, что сам об этом не думал. Конечно, он испугался заявления полковника. А тут ещё Наташа. Что с ней делать? Ведь она тоже пойдёт в эпицентр взрыва. Так зачем тогда все её заверения, просьбы и томления? Он был обескуражен и сломлен. Искал ответ и натыкался на неизведанную область вопросов.

«Ты не играл со смертью в прятки, но зря себя не подставлял», — чуть было не озвучил вслух Константин.

— Я не хочу уйти из жизни только потому, что кто-то так решил, — сказал Северцев. — Даже в угоду принципам и решениям военного руководства. Но пойти придётся, потому что дал слово. Обещал помочь, если потребуется.

— Тогда о чём разговор? — спросил Артём.

— Вот поэтому я и на распутье, — ответил Северцев. — Запутался. И вас запутал. Мне стыдно, что я такой слабый и нерешительный.

— Напрасно на себя наговариваешь, — возразил Артём. — Особенно в моём присутствии. Я же не отхожу от тебя дальше метра. Видел всё своими глазами. Участвовал во всех начинаниях. Мы сделали такое, о чём многие люди даже мечтать не смеют.

В ответ Константин протяжно вздохнул, наполнив грудь кислородом — таким свежим и вкусным в эту ночную пору. Отчего хотелось мечтать о лучших временах, о благополучии окружающих людей, о счастье для всего белорусского народа.

И тут послышались хлопки крыльев. На плечо Северцева сел ворон. С силой сжав когти, он повернул голову, чтобы посмотреть человеку в глаза.

— Ты смотри, что удумал, — тихо возмутился Константин.

На всё был готов пойти, но на общение с птицей — никак. А ворон щёлкнул клювом у самого уха и громогласно, скрипучим голосом сообщил: «Ге-не-ра-л!»

— Говорящий, — прошептал Сойкин, разглядывая ворона.

Тот был чёрный, как ночь, и появился неожиданно, словно аномальное явление природы. Но он принадлежал одному из солдат. Сегодня выбрался из клетки и отправился в полёт. Вот только задержался в пути. Но они-то об этом не знали. Поэтому его появлении выглядело сакральным знаком.

— Нашёл сучок без задоринки, — добавил Артём.

Он осторожно стал приближаться к товарищу. На его плече сидел ворон. Ночной гость посмотрел на подкрадывающегося человека и засвистел, как флейта. Едва уловимая мелодия сопровождала его короткое дыхание. Птица снова щёлкнула клювом, вертя головой. Её зрачки поблёскивали в слабом лунном свете.

Потом ворон захлопал крыльями, подскочил с весьма неудобной стартовой площадки и улетел в ночь, когтями разодрав плечо Северцева. Тот ведь был без рубашки.

— Вот такие у нас пути-дорожки, — сказал Константин, поглаживая место, которое с некоторых пор начало болеть.

Глава 5

Глава 5. Полигон

Встреча с птицей стала завершающей фазой разочарования. Потеряв стержень программы, парни покинули прохладный зал природы и вернулись в казарму. Расселившись по кроватям, Константин отчётливо ощутил, как исчезает тяжесть, давившая на мозг. Невидимое кольцо, сжимавшее нейроны и путавшее мысли, разомкнулось. Он лёг на маленькую подушку и мгновенно уснул. Вот так и бывает: стоило чуть отвлечься, убрать забор, которым он прикрывался от людей, как сознание улетело в простор, где нет ограничений.

Разбудила Северцева команда:

— Подъём!

В дверях стоял капитан Осипов. Серьёзный, сосредоточенный на служебных обязанностях, он выполнял свой долг с полной отдачей и каким-то особым вдохновением.

— Давай-давай! — подгонял он. — Идём на разминку.

На плацу уже кипела работа. Отряд наёмников в чёрном трико бежал вереницей по краю площадки: махали руками, совершали прыжки, меняли ноги на ходу. Они успели размяться, пока наши парни только встраивались в строй.

Бежали медленно. Высоких результатов не показывали — давали о себе знать раны, обострённые недавней игрой в футбол. Медсёстры сразу сделали замечание: зря совершаете спортивные подвиги, когда нужно беречь себя. Но пять кругов всё же взбодрили. В душевой мылись весело, шутили. Раздетые до пояса, они напоминали потрёпанные игрушки, над которыми изгалялся весь детский сад. Вода попадала на не зажившие раны; парни скрипели зубами, пританцовывали на месте. Хотелось быть чистыми и здоровыми одновременно, но эта пора маячила лишь в перспективе.

Медицинские процедуры, как и в первый день, требовали особого напряжения. Но никто не отказался от очищения, обеззараживания и дезинфекции. Весь этот комплекс удивлял и поражал результатом: восстановление шло быстро. Магниты определённой чистоты регенерировали повреждённые участки кожи прямо на глазах. Точечный лазер вводил лекарства под новообразованный эпителий. Радиация убивала микробы, не позволяя зонам повреждения формироваться на молекулярном уровне. Новейшие достижения медицины были направлены на одно — вернуть парней в строй как можно скорее.

Из медицинского центра вышли к обеду. Там снова встретили наёмников. Сойкин было направился к Наташе, но та неожиданно спряталась за спины товарищей, открыто отвергая встречу. То ли ей было стыдно за вчерашнее предложение, то ли она не была готова перейти на новый уровень отношений и искала защиту у знакомых. Артёму пришлось ретироваться: на полпути он развернулся и вернулся к своим.

— Ничего не понимаю, — процедил он сквозь зубы, подходя к Константину.

«Он самым лучшим парнем был на свете, Он жизнь любил, по дому тосковал...», — глядя на друга, вспомнил Северцев строчки стихотворения. Артём доверял ему как самому себе, был готов делиться самым сокровенным. И знал, что это взаимно.

После обеда пути с наёмниками вновь разошлись. Начались занятия. Парни узнали много нового об оружии и выживании в экстремальных условиях. Говорили между собой, что эти уроки открыли им глаза, обогатили необычными знаниями. Они трогали руками то, к чему на гражданке никогда бы не получили доступ. Время прошло не зря.

В какой-то момент Сойкин напомнил о стрельбах, которые вроде бы намечались, но признаков предстоящих соревнований до сих пор не было. День подходил к концу. Северцев посоветовал набраться терпения и угадал: после ужина явился капитан и велел следовать за ним на стрельбище.

Шли по разбитой тропинке между деревьями, кроны которых свисали до самой земли. Этим путём пользовались редко, но капитан объяснил недовольным, что это короткая дорога. Иначе пришлось бы делать крюк в пять километров.

Действительно, вскоре вышли на пустырь. Впереди виднелся насыпной вал, ограничивающий полёт пуль. Поодаль стояли наёмники с двумя винтовками ТОЗ-8.

Капитан подошёл к лейтенанту и сообщил, что ему выдали тридцать патронов. Исходя из этого количества, следовало рассчитать участников. Лейтенант предложил позвать Северцева для согласования.

— У нас тридцать патронов, — сказал капитан. — Есть два варианта: пятерым участникам сделать по три выстрела или троим — по пять.

— Не густо, — добавил лейтенант, глядя на наёмников.

Офицер привёл десять солдат. Выбрать было легко: он знал достижения каждого и мог предположить результат. Отряд Северцева оставался для него тёмной лошадкой. Парни выглядели браво, но сумеют ли совладать с оружием? Оперативные данные о прошлом отсутствовали — главный армейский архив Минска уничтожен. И не факт, что информация вообще появится.

Северцев помнил разговор за кулисами соревнований, где товарищи делились желанием участвовать. Тогда он казался себе слабым звеном. Но если поставить только троих, шанс на выигрыш слишком мал. К тому же, решил Константин, надо наслаждаться игрой, а не паниковать, будто от итога зависит нечто важнейшее. Помолчав две минуты, он сказал, что лучше стрелять всем.

— Правильный выбор, — поддержал лейтенант. — Заодно узнаем каждого стрелка.

Совпадение или нет, но лейтенант выставил уже известных нашим парням людей: двух братьев-близнецов, Наташу и центрального форварда. Себя он тоже записал, дав понять Константину, что тот обязан увидеть, на что он способен.

— Кто желает стрелять первым? — спросил капитан, доставая пачку мишеней.

— Я, — произнёс Щербаков.

Селянин был уверен в себе: всю жизнь стрелял зверей и птиц, поэтому считал дело мимолётным и не волновался. Против него вышел центрфорвард. Сильной рукой, взяв винтовку за цевьё, он зарядил магазин и доложил о готовности.

— Я тоже, — сказал Щербаков, привычным движением закидывая винтовку за плечо.

Капитан протянул им мишени и кнопки. Стрелкам пришлось идти к щитам, выступавшим из земли, чтобы прикрепить бумагу.

— Так мы и до ночи не справимся, — заметил Сойкин, указывая на то, что стрелкам самим придётся ходить к мишеням.

— Нам спешить некуда, — ответил лейтенант.

— Хоть не постреляйте друг друга, — добавил капитан.

Спорить было бесполезно. Технику безопасности никто не отменял.

Щербаков лёг прямо на землю, раскинул ноги, приладил винтовку к плечу, прижался щекой, совмещая мушку с прорезью целика. Почти сразу прозвучал выстрел. Центрфорвард ещё только выбирал место, а первый патрон селянина уже ушёл к мишени. Солдат присел на колено, когда раздался второй выстрел Щербакова.

— Во, Петрович даёт! — восхитился лихостью деревенского мужика Сойкин. — Какой молодец!

— Не мешай, — попросил Константин.

Прозвучал третий выстрел.

— Ну и правильно, чего церемониться, — не унимался Сойкин.

И только после этого замечания выстрелил соперник. Щербаков поднялся, отряхнул одежду и протянул винтовку подошедшему Артёму. Тот собирался поздравить его и продолжить очередь, перехватив ТОЗ-8, но выйти на позицию не посмел: там стрелял солдат. Прозвучали второй и третий выстрелы наёмника.

Щербаков тут же направился к мишени. Ему не терпелось узнать результат. Никто им не командовал — он и сам знал, что делать. Первым показал свою мишень.

— Шестёрка, девятка и десятка, — огласил результат капитан.

«Упрекнёт нас эпоха едва ли. За мечты и несбыточность грёз...», — подумал Северцев. Он ожидал, что селянин наберёт гораздо больше. Может, волнение помешало?

Константин заметил, что Петрович подзывает товарищей. Собравшись в кружок, тот прошептал:

— Винтовка не пристреляна. Я специально стал первым. Мой первый выстрел — шестёрка. Значит, нужно брать выше и правее. Я взял, но мало, поэтому пуля угодила в девятку. И только чуть приподняв ствол, попал точно в цель. Все поняли, как стрелять?

Он рисковал ради парней, чтобы поймать мушку и мишень на одну линию. Теперь остальным была открыта дорога к успеху. Соперник же выбил три девятки.

— Вот, а что я говорил, — сказал Щербаков. Точность стрельбы подтвердила: оружие не равнозначное.

Получив уточнённые данные, Артём занял позицию. Его соперником оказался один из близнецов. Капитан указал на рубеж; они неспешно повесили мишени и вернулись.

Сойкин опустился на колени, затем на живот, удерживая вес тела мышцами спины и пресса. Зарядил винтовку лёжа. Посмотрел на соперника, который «отчаянно» медлил, заряжая оружие стоя, и лишь потом ложась на землю.

Капитан проверил готовность и махнул рукой.

Сойкин приложился к винтовке, но не стрелял. Чего-то ждал. Попутного ветра? Он то и дело косился на соперника. И когда тот нажал на спуск, выстрелил одновременно. Стрелок наёмников не был к этому готов: красноречиво вздрогнул, и его пуля ушла в «молоко».

Артём демонстративно дослал второй патрон и снова стал ждать. Дождался выстрела соперника — и тут же послал пулю вслед. Настал черёд третьего выстрела. Артём снова медлил, глядя боковым зрением на соседа. Ждать пришлось долго: тот выжидал ответного выстрела. Лейтенант приказал:

— Семён, стреляй!

Тот выстрелил одновременно с соперником. Северцев усмотрел в этом спецподготовку: Артём умышленно совмещал выстрелы, чтобы сбить противника с прицела. Результат подтвердил тактику: наёмник выбил всего шестнадцать очков, а у Сойкина были две восьмёрки и девятка.

— Плохо, Семён, — сказал лейтенант, осматривая мишень.

— Он мне всё время мешал, — пожаловался солдат.

— Одному танцору тоже кое-что мешало, — ответил офицер.

Стрелку с наработанным навыком ничто не мешает. Он сам становится помехой всему, что встаёт перед ним.

К рубежу направился Петров. Молча получил мишень и винтовку, дождался соперника — второго близнеца — и вместе с ним быстро повесил мишень. В движениях чувствовался опыт. Вернувшись, Петров ловко распластался на земле, направил ствол в сторону вала и дождался, пока соперник изготовится.

Петров вздохнул и на выдохе выстрелил. Не мешал, а наоборот: дождавшись выстрела соперника, приладился во второй раз. Так же дружно произвели третий выстрел. Затем встали и пошли к мишеням.

Результат наёмника был гораздо лучше: две девятки и десятка. Солдаты зааплодировали. Капитан изучил вторую мишень.

— Десять, десять и... не пойму, девять или десять. Северцев, подойди, обговорим спорный вопрос.

Подошёл и лейтенант. Втроём изучали лист бумаги.

— Действительно трудно сказать, — подтвердил лейтенант.

— Берите девятку, — услышали они со стороны.

Это сказал Петров, решивший принизить свой результат. Но наблюдатели желали справедливости. Она восторжествовала, когда Константин посмотрел на обратную сторону мишени: пуля прошла ближе к десятке. На том и остановились.

Настал черёд четвёртого стрелка. Соперниками оказались Данилкин и Наташа. Девушка подошла к рубежу уверенно: видно было, что привыкла к оружию. Как тонкая лань, она сбегала приладить мишень и быстро вернулась. Зарядила винтовку и легла только после того, как вернулся милиционер.

Сергей опустился рядом, внимательно наблюдая, как она наводит оружие. Три выстрела прозвучали за две минуты. Данилкин, казалось, вообще решил не стрелять, но после третьего выстрела девушки начал работу. Северцев не сомневался в нём: их постоянно тренируют. Сергей стрелял уверенно и чётко.

Наступила очередь Северцева. Он волновался, не считая себя идеальным стрелком, тем более из «кривого» оружия. Шли рядом с лейтенантом. Отойдя на расстояние, офицер вдруг предложил:

— А давай, не глядя на мишени, объявим ничью.

— Второй раз такое не прокатит, — отрезал Константин.

Он отказался подыгрывать, хотя это был лучший вариант: три выстрела, скомкать мишени и огласить дружбу.

— Как хочешь, но нам дальше вместе жить, — напомнил лейтенант, вывешивая мишень. — И, как я вижу, стрелок ты не очень.

Он не знал, лишь предполагал, читая флюиды сомневающихся людей. Хотел как лучше, но парень упорствовал.

— Нет, — снова разрушил мосты для отступления Северцев.

«Вернулся он — и стали шире дали...», — пронеслось в голове.

В первый раз он растерялся, пошёл на поводу у военного, забыл о собственной точке зрения. Больше таких ошибок не будет.

— Как знаешь, — ответил лейтенант и начал обратный путь.

Северцев шёл в шаге позади, не желая равняться или опережать, избегая продолжения разговора. Он был на взводе, а его пытались приручить. Шансы шаткие, но он не должен подвести.

Легли на землю. «Так и живём, часов не замечая...», — вспомнил Константин. Сосредоточиться не получалось. Лейтенант чего-то ждал. «Может, решил применить способ Сойкина — сбить с толку?», — подумал Северцев.

Ему нельзя ошибаться. Он командир, ориентир. Эта мысль наносила смертельную рану сознанию. Сердце бешено билось, лоб покрылся испариной. Капля пота потекла к правому глазу, через который он целился.

Цель видел хорошо. Вспомнил наставление Щербакова: выше и правее. Но знать и применить — разные вещи. Товарищи восприняли науку с пониманием, а как быть ему? Константин поправил положение тела: раскинутые ноги всё же удобнее.

Лейтенант лежал тихо, словно насмехаясь над неурядицей в голове молодого командира. Наверное, провёл на стрельбище тысячи часов; пострелять для него — что отдохнуть.

Северцев вытер пот, совместил мушку с прорезью, отвёл винтовку чуть вверх и правее. Тут прозвучал выстрел сбоку. Лейтенант пустил первый патрон, сбив настройку Константина. Пришлось настраиваться заново.

Только вздохнул, чтобы замереть на выдохе, — второй выстрел. Лейтенант снова сбил прицел. Северцев укоризненно посмотрел в его сторону. Тот ехидно улыбался одними губами. Он знал, что делает.

К третьему выстрелу Константин перестал настраиваться. Просто лежал и ждал. Лейтенант медлил, нарочито двигая стволом, показывая безразличие к результату соперника. У него будет лучше. На то он и офицер. Добраться до его результатов Северцев не смог бы при любом раскладе, поэтому рассчитывал просто сократить разрыв.

Когда прозвучал третий выстрел офицера, у Константина взмокли ладони. Пришлось вытирать их о штанину. Парни притихли. Даже наёмники смолкли, не понимая, почему соперник так волнуется.

«Им бы побывать в шкуре командира...», — подумал Северцев. Главное — не смотреть в их сторону.

Приложился к прикладу, навёл мушку, замер. В этот короткий промежуток успел выстрелить. Увидел, как пуля вошла в бумагу и пронзила доску. Точка в круге. Уже успех.

Но в глазах появилось помутнение. Мишень расплылась. Вытер пот, протёр глаза. «Как такое может быть? Левая рука не потеет...». Закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, выгнать тревоги и угрызения совести. Десятки глаз смотрели в спину, гвоздили к земле.

Встряхнул наваждение, снова приложился к оружию. Уловил момент спокойствия и выстрелил. Пуля ударила в мишень. Главное — не «молоко». Оставался последний выстрел.

Лейтенант поднялся. Ему надоело ждать. Молча созерцал стрелка, который пытался не отстать от товарищей. Северцев выстрелил в третий раз и почти тут же встал. Закинул винтовку за плечо, но капитан забрал оружие, осмотрел затвор и обойму. Так положено по уставу.

Константин направился к мишени. Офицер шёл рядом широким шагом, демонстрируя уверенность. Увидев результат, Северцев глазам не поверил: две семёрки и восьмёрка. Неплохо.

— Двадцать два, — огласил он.

— Двадцать семь, — ответил офицер, протягивая свою мишень.

Три точки на уровне девяток.

— Насколько я понял, общий счёт — ничья, — сказал лейтенант, убеждаясь в своей правоте.

Счастливый случай. Или удача гражданских. Как бы ни было — его устраивало.

Возвращение прошло бурно. Парни и солдаты искренне переживали. Капитан принял мишени, занёс результаты в книжку, подвёл черту и с удивлением произнёс:

— Сто двадцать восемь — сто двадцать восемь. Есть вопросы?

— Есть, — сказал Северцев, не желая соглашаться с тем, что одним подыграли, а других пытались опозорить. «И не могу придумать хлеще для этой слякоти словцо...», — мелькнуло в голове.

— И?.. — спросил капитан Осипов.

— Оружие не равнозначное, — промолвил Константин, коротко взглянув на товарищей.

— То есть? — не понял лейтенант, глядя на винтовки за плечами старшего офицера.

Он протянул руку для осмотра. Вероятно, не был извещён, что его команде открыта зелёная улица, а противник испытывает неудобства.

— В нашей винтовке сбиты настройки, — пояснил Константин.

— Пустой разговор, — сказал капитан, но в тоне звучало признание причастности к эксперименту.

— Это можно доказать только выстрелом, а патронов нет. Доказывать нужно было раньше, — продолжил он.

В словах была правда, бившая в сердце. Но сомнение зародилось и требовало продолжения.

— Как это нет? — услышали все.

Петров извлёк из кармана кителя патрон и протянул лейтенанту. Капитан хотел возразить, что непроверенные патроны заряжать нельзя, но лейтенант выхватил винтовку, дослал патрон и, стоя, направил ствол в центр мишенного щита. Пуля ушла в правый верхний угол.

— Ничего себе! — воскликнул лейтенант. — А как же вы стреляли?

— Вот так и стреляли, — ответил Северцев.

«Были все мы тогда пацанами, свято верили в лучшую жизнь...», — хотелось бросить ему в лицо. Он искренне радовался, что слова не разошлись с делом. Радовался за парней, за себя: лучше не выстрелил бы и из «хорошей» винтовки.

Отдавая оружие капитану, лейтенант укоризненно посмотрел на Осипова. Тот, признавая свою вредительскую «подработку», опустил взгляд.

— Я хотел как лучше... — едва слышно промолвил он.

Слова прозвучали неубедительно. Коллектив Северцева ещё раз доказал военным, что эти парни — высшего сорта.

Лейтенант подошёл к Северцеву и протянул руку:

— Признаю вашу победу.

Сделал это открыто, без намёков. Он восхищался людьми, которых видел всего третий раз.

Парни закричали «Ура!». Они с успехом прошли испытание и доказали, что не лыком шиты. Стоя в кругу, обнимались, выплёскивая чувства. Северцев немедленно присоединился. Если побеждать — то вместе. Если проигрывать — он тоже рядом.

Глава 6

Глава 6. Армия

Возвращались короткой дорогой. Капитан и лейтенант шли впереди, отряд Северцева следовал во втором эшелоне, а замыкали колонну наёмники, посрамлённые на поле брани. Они не пытались изменить своё положение, довольствуясь лишь тем, что приняли участие в соревновании и заслужили уважение второго уровня.

Единственной, кому был открыт доступ к парням, оказалась Наташа. Ещё в самом начале пути она подошла к Сойкину — без слов и объяснений, просто потому, что так захотела. Сойкин её не оттолкнул. Получив негласное разрешение командира, он позволил девушке находиться там, где другим было запрещено, — у самого сердца отряда.

Сам Сойкин чувствовал себя не в своей тарелке. Он напоминал одинокого волка, вынужденного проходить сквозь деревню: собаки учуяли чужака, залаяли, предупреждая зверя, что лёгкого пути не будет, и если у него есть мозги — пусть убирается прочь. Но Сойкин шёл вперёд, потому что чувствовал поддержку. Товарищи не делали ему замечаний, не предъявляли претензий и не предостерегали от возможных ошибок.

Присутствие девушки сковывало парней. Вместо того чтобы изливать чувства и гордиться достигнутым результатом, они шли молча, понурив головы.

Константин, пригибаясь под ветками деревьев вдоль плохо протоптанной тропы, пытался привести мысли в порядок. Он всё больше превращался в молчальника, постоянно ожидая подвоха со стороны военных. Находясь на распутье, он вяз даже на сухой почве, застревая там, где в обычной жизни прошёл бы без труда.

Отчаянное положение командира заставляло его содрогаться от каждой «предательской» мысли. Казалось, враг окружает со всех сторон и вот-вот приставит к стенке. Он искренне волновался, в очередной раз решая, что лямка командира для него слишком тяжела. С удовольствием передал бы её лейтенанту или капитану, но люди, согласившиеся остаться с ним на военной базе, этого не принимали.

Он попал в тиски армейского устава. Им руководили, направляли, наполняли жизнь смыслом. Задача была поставлена ужасающая по своей сути: конец пути виделся хуже, чем когда-либо, и смерть в финале казалась жалким тому подтверждением.

И тогда он решил, что пойдёт дальше один. Остальные пусть возвращаются — им здесь не место. Они не давали священного обещания служить народу честно; свобода принадлежит им так же, как и всем оставшимся в живых жителям Беларуси.

Сколько раз он сомневался в правильности избранного пути! Неисчислимое количество раз, подходя к проблеме, отказывался исполнять роль командира. И всё же терпеливо нёс службу, потому что обстоятельства навязывали ему этот стиль. Сеять панику было нельзя — не то звание и не то положение.

Когда уже подходили к плацу, по периметру которого стояли небольшие двухэтажные казармы, Константин услышал гул вертолёта. Отодвинув последнюю загораживающую обзор ветку, он обнаружил машину посреди бетонного поля. Вертолёт совершал посадку в непосредственной близости от них. Вскоре на плацу появился человек в военной форме. Северцев сразу узнал его — это был полковник Зимин Дмитрий Степанович.

Капитану не пришлось менять направление движения: солдаты и гражданские самостоятельно направились к человеку, от которого теперь многое зависело. Было видно, что Зимин спешил; что-то или кто-то давил на него, заставляя быть оперативным.

«Наступила минута, когда придётся ответить на поставленный вопрос», — догадался Северцев, оглядывая своих сторонников.

«Но что ушло, назад уж не вернётся. Что потеряно, того уж не найти», -- лучше не придумать, вспомнил Константин.

Парни растерянно смотрели на командира. О чём-то безусловно думали, но молчали, потому что слова потеряли свою прежнюю значимость.

Константин помнил, что все товарищи согласились пойти в пекло. Но стоит ли их заставлять? Они не хотят ему навредить, пытаются сгладить шероховатости в отношениях с военными, желают угодить и быть полезными обществу — это ясно как божий день. Сколько раз они ставили вопрос ребром, боролись с неудобствами и всегда добивались того, чтобы их план был в приоритете.

Капитан чуть приотстал, давая возможность лейтенанту проявить прыть и навыки командира. Тот старался изо всех сил: опередив солдат, встал напротив полковника и рукой указал подчинённым место для построения. Солдаты стремительно выполнили приказ и, привычные к строю, встали ровно и по росту.

Лейтенант указал Северцеву поставить своих людей рядом со своим взводом, но Константин проигнорировал распоряжение. Не желая выделяться, он встал у края шеренги — не из желания угодить лейтенанту, а из уважения к высокому чину.

Полковник смотрел на него холодным взглядом. Он привык к ежедневным тренировкам, к беспрекословному подчинению и к тому, что может говорить от своего имени.

Пять человек из отряда Северцева встали в одну шеренгу. Теперь каждый был на виду. Так уж получилось, что расположились они по росту. Первым стоял Петров — сто восемьдесят сантиметров. За ним Сойкин — сто семьдесят пять. Данилкин — сто семьдесят. Щербаков — сто шестьдесят восемь. Последним был Ванёк. Он одного роста с селянином, но уступил первенство пенсионеру, хотя по праву мог стоять рядом с Данилкиным. Однако тот был милиционером и периодически об этом напоминал, поэтому решил, что разрыв в одного человека будет как раз кстати.

Картину построения портил Константин. Со своим ростом в сто шестьдесят пять сантиметров он выглядел белой вороной. Встал бы позади шеренги, но нельзя: и свои, и чужие воспринимали его как командира.

Капитан махнул рукой. Едва шорохи прекратились, и грудь выставили вперёд, последовало приветствие полковнику. Оно вышло нестройным — сразу видно, неподготовленным, — но этот факт Зимина не расстроил. Он знал, с кем имеет дело.

— Итак, — сказал полковник. — Я вновь прилетел, чтобы узнать, что вы мне скажете.

«И с новой силой сердце вдруг забьётся, наметив в мире новые пути», -- нашёл памяти подходящие сравнение Северцев. И напрягся. Всего на мгновение. И тут же решил выйти вперёд и доложить, что четверо из его группы согласны выполнить задание, а один воздержался. Но в голове крутилось иное: каждый человек сам за себя в ответе. Пусть выскажутся лично.

— Я согласен войти в группу разведчиков, — сказал Северцев, демонстративно делая шаг вперёд.

Товарищи зашептались: командир ответил только за себя, оставив их в стороне. Впрочем, растерянность быстро улеглась. Его поддержал Петров, видимо понимая мотивы такого поступка. Этот человек был готов отдать жизнь, потому что сам определил для себя меру наказания; он сделал шаг вперёд и встал рядом с Константином.

За ним, почти без паузы, шагнул Сойкин. От своих слов он ещё ни разу не отказывался, да и терять ему было нечего.

Когда полковник пожал руку Сойкину, тот почему-то ответил: «Спасибо!» Казалось, он вот-вот сделает ещё один шаг, но вдруг отклонил голову назад, восстанавливая равновесие. Показалось или нет, но какая-то странная волна накатила на него, словно созданная кем-то невидимым, чтобы отвлечь Артёма от тяжёлых мыслей.

Оставались двое молодых крепких мужчин — Данилкин и зэк. Первый думал о семье, которая всегда была для него в приоритете; больше всего он волновался за жену.

У Ванька были свои ценности. Он не любил военных: их жёсткую дисциплину, бесконечные приказы, легковесное отношение к жизням солдат, которых ради выполнения задания могли отправить на верную смерть. Будучи человеком иного склада, он ощутил, как эти противоречия режут сознание по живому, колют виски иголками.

Из-за возникшей задержки на них устремили взгляды солдаты. Но мало того: на них смотрели и парни, с которыми они прошли трудный путь, многое вытерпели и доказали, что человек — это сила, равной которой нет на земле.

Данилкин вдруг сделал шаг вперёд. Он не пожелал, чтобы его считали предателем в столь трудную минуту. Локоть товарища для него не был пустым звуком, плечо друга он ценил воочию. Он умел дружить. Да, он любил жену и детей, но не меньше уважал людей, способных решать невыносимо сложные задачи.

Ванёк остался один. Полковник уже шагнул вперёд, желая лично пожать руку каждому добровольцу в знак благодарности, чтобы те осознали свою ценность.

Когда Зимин пожал руку Северцеву, зэк опустил голову. Он больше не мог выносить осуждающих взглядов товарищей.

Когда полковник пожал руку Петрову, медвежатник откровенно вздрогнул. Ведь он тоже преступник, хотя здесь его давно так не называли и грубо не напоминали о воровской судьбе и годах, проведённых в тюрьме среди чуждых обществу людей.

Подошла очередь Щербакова. Полковник посмотрел на него по-отечески. Селянин точно мог получить отсрочку, попроситься на покой — отдых он давно заслужил, и заслуг у него было больше, чем лет прожили эти парни. Однако он был готов исполнять долг перед Родиной, пока бьётся сердце. Похвальное рвение!

— Хорошо подумал? — всё же спросил Зимин, давая ему шанс одуматься.

В ответ селянин с такой силой пожал ему руку, что полковник почувствовал мощь, таившуюся в этих натруженных ладонях. Он понял, насколько надёжен этот человек, и, не разнимая рукопожатия, свободной рукой похлопал его по плечу.

Тогда Ванёк решил, что не время слушать назидания или порицания из уст военного. Ему не хотелось надевать детские штанишки с позором на всю оставшуюся жизнь. Презрение в его сердце уже начинало тлеть, и так будет до конца дней; покой он забудет навсегда.

Чтобы не совершить глупую ошибку и не пойти наперекор тайным убеждениям, он сделал шаг вперёд. И как раз вовремя: полковник уже собирался обратиться к нему с речью, но вместо этого пожал протянутую руку. Военный тем самым узаконил его пребывание в отряде.

— Ладно, пусть будет так, — сказал полковник, отходя от Северцева. В эту минуту наёмники для него словно не существовали. — Надеюсь, вы не забыли, что работать придётся много и плодотворно. Никто не знает, чем обернётся поход в самое сердце взрыва. Спутники сообщают о некоем чёрном пятне, присыпанном мусором, поэтому о его размерах говорить рано. Что оно собой представляет — трудно понять. Аналитики утверждают, что это большой кусок ржавого металла. Но если так, то как он попал на глубину и оказался неповреждённым после воздействия чудовищной силы? Уже то, что лежит на поверхности, вызывает вопросы. А что там будет ещё?..

Парни слушали внимательно. Их дыхание стихло. Не шелохнувшись, они заключили себя в оболочку неприступности. Казалось, пять маленьких скальных вершин возвышаются на краю плаца и слушают, потому что ничего другого делать не умеют.

— Осипов! — вдруг назвал фамилию капитана полковник.

Тот сделал шаг вперёд, выделяясь среди солдат.

— Верю, что вы подготовите этих людей к преодолению планки любой высоты.

— Так точно! — отрапортовал капитан.

Он только и делал, что ковал из таких людей отличных исполнителей воли главнокомандующего. В этих же он видел авантюристов, которые уже надоели. Но служба есть служба: обязан делать то, что приказывают, а не то, что хочется.

— Через неделю получите конверт с вводными, — сказал полковник.

Он прошёл вдоль строя Северцев, ещё раз взглянул каждому в лицо, сверился с какими-то своими убеждениями, сопоставил известные данные с текущей ситуацией. И сам себе не поверил, что эти простые, обычные люди справятся с заданием — настолько оно было неадекватным, неординарным и совершенно новым.

Зимин направился к вертолёту. Пилот запустил двигатель, пропеллеры начали набирать обороты. В конце пути полковнику пришлось пригибаться, борясь с потоком воздуха.

Едва дверца салона закрылась, вертолёт начал набор высоты. Люди, встречавшие военного, всё ещё стояли, глядя в небо на удаляющуюся машину.

— Слышали? — напомнил капитан, подойдя к отряду Северцева. — Должны меня слушать, а я буду ковать из вас «Матросовых».

«Вот так сравнение», — подумал Константин.

Он знал обо всех героях войны. Учительница истории, женщина скрупулёзная и дотошная, разбирала каждый случай отдельно и до мелочей. Тогда казалось, что именно эти мелочи определяют поступок героев. Оказалось, он был слишком молод и мало понимал в жизни и идеалах общества. Сейчас он смотрел на погибших парней другими глазами. И сам собирался стать одним из них.

— Расходимся! — приказал Осипов Константин Фёдорович.

Но в сторону казармы ушли только люди Северцева. Лейтенант же заставил наёмников бегать по периметру плаца. Вероятно, это было наказанием за неспособность продемонстрировать преимущество военной подготовки — стыд и позор перед гражданами страны. В наёмников вложили много сил, а они оказались лишь на начальном этапе развития. С учётом допущенных ошибок это был важный показатель для разработки плана похода. Командиру было о чём поразмыслить, солдатам — о чём подумать.

Из соседней казармы вышли солдаты, не участвовавшие в стрельбах, но решившие поддержать наказанных товарищей. Без лишних слов они пристроились позади бегущих, и уже десять человек в едином порыве заявили о союзничестве.

Сойкин единственный подошёл к окну. Он решил понаблюдать за милой женщиной, которая по-доброму отозвалась на его испорченное настроение и показала неравнодушие к переживаниям человека, желающего связать себя с семьёй.

Наташа любила и частично боготворила свою сестру за то, что та совершала поступки, которые ей нравились. Откликаться на чужие позывы было в её характере. Поэтому она считала Сойкина отличным парнем, надо лишь хорошенько к нему присмотреться: понять, чем он дышит, какие напасти его тревожат, на что клюёт как молодой парень. Именно поэтому она предложила ему стать женой — чтобы посмотреть на реакцию и разобраться в канонах, движущих юношеским сердцем.

И, кажется, это сработало. Он не сводил с неё глаз. Возможно, ничего такого не думал, но вёл наблюдение. Что-то решил, но пока не выносил на обсуждение. Однако это стало началом противостояния.

— Что думаешь? — спросил его Константин.

До этого момента он решал: раз уж такое дело, не стоит оставлять парня наедине с мрачными думами. Пусть почувствует, что он не один, что есть кому участвовать в его судьбе. Доля у мужчин такая: вряд ли кто-то откажется помочь, как бы трудно ни было. Да и собственных сомнений у Константина было превеликое множество. Целая стена противоречий выросла прямо перед ним.

— А что тут думать? Действовать нужно, — ответил Артём.

Константин не понял, о чём конкретно тот заявил: о Наташе, которая так близко, но по-прежнему далеко; об отношениях с военными; или о собственном месте в господствующей вокруг неразберихе. Под последней можно было подписаться. Поэтому Северцев промолчал, ожидая пояснения. И не ошибся.

— Полковник, конечно, высокий чин, и многое ему позволительно, особенно по отношению к нам. Но по всему видно: он ищет надёжных союзников. Наёмники его не устраивают как идеальная концепция. А это значит, он знает нечто такое, о чём сказать вслух не решается, а может, и не приказано. Иногда нельзя быть открытым и доступным. Интрига должна сохраниться.

— О чём ты? — возмутился Северцев. — Какая интрига? Его слова пропитаны заботой обо всех людях столицы, а может, и страны в целом. Он осторожен, не пытается изображать храбреца там, где это запрещено.

— Вот потому ты и командир, — коротко взглянул на товарища Артём. — Ты умеешь читать между строк. Понимаешь то, что от таких простачков, как я, ускользает.

— Опять двадцать пять, — выдохнул Северцев.

Товарищ коснулся болевой точки. Уже сотню раз он думал, что недостоин быть ведущим винтиком сложного механизма человеческих отношений. А ему навязывают эту роль, доказывая, что другой кандидатуры нет.

Он и так изменился, стал другим. Появились командирские нотки: то и дело направляет действия, ставит во главу угла нормативные принципы, соотносится с ситуацией, в которую попадает по воле рока. Да, именно судьба ведёт его и закаляет, как сталь. Всё меньше сомнений, всё чаще он не просит, а приказывает, наставляет, убеждает, вносит новое видение в нескончаемый процесс. Как сейчас.

— Я рад, что повстречал тебя, — сказал Сойкин. — Мне от этого кайф. Ты настраиваешь меня на великие дела. Поэтому я готов преодолевать любые трудности. Без тебя я оболтус, который не знает, куда себя деть.

И это говорил тот, кто шёл плечом к плечу через тучи невзгод. Столько сил потрачено, столько дел переделано! К этому времени многое доведено до логического завершения. Деятельность молодых людей заключена в кокон закона, нет глупости, которая могла бы усугубить положение.

Северцев едва не утонул в рассуждениях о том, как глубоко он ошибается. Есть люди, которые по праву достойны быть регуляторами отношений; у них такая выучка, что они решают дела с первой подачи. На них и надо смотреть.

Но краем глаза он заметил, что напарник не принимает иную концепцию. Он принял свою и собирается учитывать только её. Спорить бесполезно: если уж сказал что-то дельное, то навсегда. И сомневаться в выборе руководства не собирался. Время серьёзно клокотало под боком.

— Артём, как ты относишься к Наташе?

«Проливали мы кровь, а не слёзы, чтобы плакать другим не пришлось», -- вспомнил Константин, но вопрос не упустил из вида.

Он прозвучал вразрез с предыдущими рассуждениями. Он был направлен на то, чтобы отвлечь парня от мрачных мыслей, увести от определения собственной значимости, от великих устремлений. Житейская история — вот главная и определяющая тема.

— Ничего об этом не думаю, — ответил Сойкин.

Он безоговорочно отрезал путь к развитию этой темы, собираясь остаться при своих интересах. Но если покопаться глубже, он отстранял от себя право решать этот неоднозначный клубок вопросов и никого не собирался подпускать к себе, даже командира. Без наводящих вопросов Константин понял, что его оставляют за бортом — возможно, и «Титаника».

— Правильно, — ответил Константин, потому что нельзя лезть напролом, когда против тебя выставлены инженерные сооружения высочайшего качества.

Он и сам такой: не любит, когда пытается учить тот, кто сам недалеко ушёл в познании человека. Но отвлечь парня всё равно нужно. Предложить что-то ценное взамен. Например, партию в шахматы.

— Артём, ты играешь в шахматы? — спросил Константин, надеясь на взаимность. Это и был шаг к изменению убивающего личность статуса.

— На уровне любителя, — ответил молодой парень, удивляясь, почему этот вопрос так важен.

— Ну и я такой же, — обрадовался Северцев, готовый снять с себя последнюю рубашку, лишь бы вывести парня из тупика и сделать его обыкновенным парнем, как все в этой комнате.

«Отгремели военные грёзы -- сколько было объятий и слёз», -- чуть было не добавил к сказанному Константин.

— А где мы возьмём шахматы? — продолжал удивляться Сойкин, водя взглядом по казарме в поисках хоть какой-нибудь значимой детали.

— Найдём, — заверил Северцев, убеждая себя, что за этим дело не станет.

В окне он увидел капитана. Тот ещё не ушёл, будто ожидая, что кто-то из солдат подойдёт с просьбой. Константин знал: этот человек уж точно решит проблему с игрой. Он здесь корифей, знаток солдатской души, знает всё о поведении людей в замкнутом пространстве.

— Константин Фёдорович! — обратился он к капитану, успев окликнуть прежде, чем тот ушёл по делам.

— Слушаю вас, Константин, — ответил офицер.

— Нам бы шахматы, — попросил Северцев.

И вдруг почувствовал, как низко пал в глазах капитана после получения задания от полковника. Требовать такую мелочь по сравнению с разведкой местности — детская забава. Мог бы и отшить. Приставать с ерундой накануне решительных действий — занятие скудное.

Но капитан лишь на миг удивился. Опустил глаза с широкого лба, захлопал ресницами, прочищая путь для светлых идей, крякнул, чтобы голос не дрожал, и ответил, что нет ничего проще. Затем отправился в казарму наёмников. Северцев постоял в растерянности, не получив инструкций по ожиданию, и самостоятельно последовал за капитаном, несмотря на то, что тот входил на территорию конкурентов.

На ступеньках встретился один из братьев-близнецов. Он взял под козырёк, приложив руку к непокрытой голове. Капитан коротко ответил, не останавливаясь и не делая замечания. Наоборот, обернулся к Северцеву и предложил следовать за ним. Константин прибавил шаг.

В дверях они столкнулись с Наташей. Видимо, она вышла подышать свежим воздухом — и было от чего: в казарме пахло потом солдат, недавно выкладывавшихся на пробежке. Она прижалась к стене, пропуская капитана. Тот взглянул на неё уничтожающим взглядом: проявила себя как сельская баба, а не военный человек. Ответил тем же козырем — сделал вид, будто не заметил бойца.

Зато Константин успел осмотреть девушку с макушки до ног. Она прочла этот откровенный взгляд по своим канонам, но не смутилась, не показала себя наивной простушкой и осталась непробиваемой недотрогой. Северцев вдохнул запах её волос, который подействовал отрезвляюще, и прибавил шаг, догоняя капитана.

Вместе с ним он направился к каптёрке, где, как помнил офицер, ещё недавно лежала доска с игрой. В узком коридоре наёмников не наблюдалось, поэтому они свободно преодолели короткое расстояние.

У последней двери офицер достал из кармана брюк связку ключей. Когда дверь открылась, из каптёрки дыхнуло тяжёлым, спёртым воздухом: комната давно не проветривалась и, скорее всего, не имела вентиляции.

Капитан не стал закрывать дверь, и Константин проследовал за ним. Так же уверенно, как и офицер, он подошёл к единственному в комнате столу. Думал быстро сделать дело и уйти, но не тут-то было. Военный неуверенно осмотрел поверхность стола, даже смахнул пыль и, сообразив, открыл дверцу встроенной тумбочки. Там было три полочки, но ни на одной шахмат не оказалось.

— Странно, — раздражённо произнёс капитан.

Он посмотрел на Северцева, который уже догадался, что его желание останется несбыточным. Но офицер так просто не сдался. Выпроводив Константина из комнаты, в которую тот осмелился войти без приказа, он закрыл дверь на замок и, ничего не объясняя, отправился в казарму. Взглядом разыскал лейтенанта и задал вопрос:

— Шахматы забирал из каптёрки?

— Чтобы развлечь парней, — честно признался лейтенант.

— А как открывал дверь? — поинтересовался капитан, хотя и предполагал, что подобными навыками парни владеют.

Младший офицер нахмурился под взглядом старшего, чувствуя себя виноватым. Он действительно взял вещь без спроса, но не предполагал, что обычная настольная игра заинтересует кого-то, кроме него.

— Всё понятно, — сказал капитан, не дожидаясь ответа.

Его вопрос выглядел наивным, не стоило заострять на нём внимание. Парни вскоре пойдут в пекло и, скорее всего, не вернутся. Таким солдатам можно простить всё.

— Поиграешь — отдашь вот этому парню, — показал на Северцева Осипов.

— Хорошо, — исподлобья ответил лейтенант.

Капитан резко развернулся и пошёл к выходу. Северцев остался наедине с наёмниками и сразу почувствовал себя в глупой ситуации: затеял забаву, а что вышло на поверку?

— Подождёшь? — поинтересовался лейтенант, оглядывая желающих, которые от безделья выстроились в очередь на игру.

Видел происходящее и Константин. Стало понятно, что шахмат ему не дождаться. Наёмники специально устроили очередь, чтобы сбить настрой противнику, который каждый день преподносит сюрпризы и всегда оказывается на коне, пока они подбирают за ним дерьмо.

— Ладно, я, наверное, пойду, — сказал Северцев, пытаясь снизить градус напряжения.

— А давай сыграем вдвоём, — неожиданно предложил лейтенант.

— Да я играю так себе. Тебе со мной будет неинтересно, — ответил Северцев.

Он искренне так считал. Как он может противостоять человеку, выросшему среди военных? Это же интеллигент по крови, в нём открытым текстом читается победитель.

А его обучал игре дедушка — своеобразный человек, воплощение мужественности и яркого мужского начала. Кузнец, фаворит своего дела: его искали и требовали все, от начальства до последнего человека на селе. Пожилой человек, в молодости увлечённо игравший в шахматы и по навыкам приравнивавший себя к кандидатам в мастера.

От скуки дед занимался шахматами с внуком. Заставлял играть и постоянно выигрывал, после чего насмехался, по сути издеваясь. Говорил, что Костя играть не умеет, слабак, каких свет не видывал. Из-за этого юноша порой днями сидел за доской, играл сам с собой или разбирал чужие партии. Но как ни старался, выиграть у деда не мог. Тот никогда не поддавался, хотя об этом умоляли и мать, и бабушка. Дед категорически выигрывал и смеялся над слабыми потугами внука. Так было, и такое впечатление осталось. Дед давно умер, но заложил бомбу замедленного действия. Играя с соперником раз-другой, Константин всегда подвергал себя критике, сомневался, частенько пасовал или уходил от предложения. Если играли по соседству, он не вникал в суть игры, потому что та ему надоела ещё в юности.

.

Глава 7

Глава 7. Игра в шахматы

И вот пришла пора вспомнить, чему учил Моисей Маркович. Если бы Константин играл с Артёмом, он бы не задумывался: проиграл — так проиграл. Этот человек издеваться не стал бы. Но тут совершенно другая история. Здесь соперник хочет всенепременно выиграть.

Константин ощутил, как в большой комнате по каплям начала собираться тишина. Она вливалась в каждое ухо, въедалась до самого корня, требуя принять её постулаты, заполняя собой весь объём пространства. Северцев слышал частое дыхание солдат. Они собрались в круг и заинтересованно наблюдали за будущими соперниками, настроившись увидеть сражение в отдельно взятом регионе военной базы.

От напряжения стены помещения словно начали сжимать воздух. Ощутимо сдвинувшись с места, они создавали давление особого рода. В союзе с тишиной стены обхватили парня со всех сторон и повели к пьедесталу, чтобы он занял свой уровень и свою высоту.

Северцев тяжело вздохнул. Он находился на распутье. Разум остро реагировал на перемены, которые готовил для него чужой человек. Белый потолок комнаты неумолимо приближался к светло-коричневому полу. Комната незримо обрела размеры тесной каморки, где плечо ближайшего человека могло оказаться как дружеским, так и враждебным.

— Так что же ты молчишь? — поинтересовался лейтенант, ехидно ухмыляясь.

«Нас бросало, комкало, ломало… потому-то и болят сердца», — вспомнилась Константину ассоциация.

Лейтенант махнул в его сторону головой, приглашая наёмников взглянуть на парня, который играет слабо. А значит, офицер уже выиграл партию, даже не начав соревнование. Чужак же стоял посреди комнаты, напоминая огородное пугало, способное лишь исполнять чужие требования.

— Думаю, какими лучше выиграть — белыми или чёрными? — ответил Северцев.

Константин отбил удар, направленный прямо в сердце. Остриё действительно ушло в сторону. Солдаты заулыбались, переглянулись, пытаясь придумать гимн для будущего победителя.

— А это как повезёт, — сказал лейтенант.

И, как заядлый игрок, взял из кучи две пешки — белую и чёрную. Зажал их в ладонях крепко, до покраснения кожи, будто прятал тайну, играющую важную роль в начале этой занимательной игры. Завёл обе руки за спину, устроив ещё одну преграду, чтобы соперник взглядом не прочёл сквозь пальцы. Лейтенант твёрдо знал: белые начинают и выигрывают. Если сделать всё верно на первом этапе, дальше будет легче.

— Давай, не молчи, — потребовал он после двух минут тягостного ожидания, когда результат оставался прежним.

Солдаты ждали. Офицер тревожно надзирал за волнением Северцева, который всё никак не мог определиться с выбором.

— Давай! Давай! Давай! — затребовали стоявшие рядом наёмники.

Они злобно смотрели на игрока, который был готов играть, но боялся предстартовых минут. Именно в эту секунду Северцев подумал: а что, если сдаться без борьбы? Что в этом позорного? Их слишком много против одного. Съедят глазами. Десять носителей незнакомого сознания ведут непримиримую борьбу против чужака. Это вам не на педаль велосипеда нажимать, чтобы ехать дальше. Здесь нужно сломать чуждое рвение, перебороть сопротивление массового настроя. Они все против него.

— В самом деле, давай, — тихонько произнёс лейтенант.

Его слова «продрались» сквозь взволнованную преграду из солдат. Те замолчали, окружив рабочий стол плотным кольцом, и превратились в единый тёмный организм, которому требовалась капелька крови чужака.

Константину вряд ли кто-то отдавал предпочтение. В него хотели презрительно тыкать пальцем, называть оскорбительными словами. Но был лейтенант, который непостижимым образом управлял этими людьми. Он выставил перед собой руку, предупреждая собрание, чтобы смолкли.

«Как жили мы? От боя к бою. И каждый бой последним был», — вспомнил Константин прежде, чем согласиться.

— Ладно, — выдохнул Северцев, прогоняя сомнения.

С большим трудом он справился с комом, собравшимся в горле. Тот проскользнул сквозь зубы, перекатился через нижнюю губу и упал где-то у ног. Хотелось верить, что это именно так.

— Что «ладно»? — усмехнулся лейтенант. — Заказывай цвет!

Не дружеская улыбка напомнила Константину деда. Тот всегда поступал так же: заранее выводил соперника из равновесия, чтобы вызвать злость, которая впоследствии и будет управлять процессом. Злость становилась вспомогательным рычагом, позволяющим разгромить оппонента в пух и прах. И всё это — на глазах у подчинённых. Видно было, что лейтенант уже ощутил лёгкость во всём теле. Вдохновлённый идеей победы, он ратовал за силу, которая принесёт положительные дивиденды.

Офицер осмотрел наёмников. Те смотрели на него как на божество, которое сейчас раскроет секреты тайного общества и все карты. А потому они готовы были петь ему дифирамбы, стонать от удовольствия и подчиняться по первому требованию. Они любят тех, кто возносит к вершине лавры победителя.

Северцев неуверенно протянул правую руку к левому плечу офицера. Тот незамедлительно вывел руки из-за спины и в том же темпе разжал ладони. Все увидели, что Константин выбрал чёрные фигуры.

«Можно дальше и не играть», — подумал Северцев.

А как иначе? Не повезло с первого этапа. Плохая примета. Ветер дует не в ту сторону, мороз кусает кожу, ноги прилипли к полу, мысли улетучились. Он остался один, без поддержки; от него отказалось вязкое чувство фортуны.

— Раскладываем! — предложил лейтенант.

Он же начал вываливать фигуры из коробки, устанавливая их на доску по всем правилам. Себе — первичный счёт цифр, сопернику — восьмизначный. Перед глазами Константина время со стороны противника ускорилось, а с его собственной — остановилось. Лейтенант построил свои «войска» в две линии, а Константин ещё только располагал пешки по клеткам.

Наблюдая заторможенность Константина, наёмники недовольно загудели. Они надавили на него прессом десятка глаз, устремлённых в одну точку. Им хотелось разгромить волю чужака, чтобы свой игрок прошёл доску от начала до конца, как нож сквозь масло.

— Мудрить не станем, — заявил лейтенант и передвинул пешку: е2–е4.

К этому времени Северцев только закончил расстановку фигур. Какие уж тут мысли... Он пробивался сквозь тягостное состояние, как сквозь густой тягучий туман. Мысли были скованны, обстоятельства складывались неблагоприятно.

Опираясь двумя руками на стол, Константин завис над шахматной доской. Элементарный ход противника почему-то успокоил его, перевёл нервную дрожь в состояние мелкого волнения. Сколько раз он видел, как точно так же начинал игру Моисей Маркович — большой любитель закрутить партию по замысловатому коду, запутать соперника, запудрить мозги отвлечённым ходом, указать обманное направление, где и не собирался развивать идею.

Обманный финт был излюбленной манерой деда. Искажённая реальность всякий раз злила Константина, выводила из себя, но ничего не мог поделать. Моисей Маркович ликовал каждый раз, когда внук укладывал короля на бок. Это напоминало, насколько опасен может быть этот простой с виду ход.

— Кg8–f6, — громко озвучил ответный ход Северцев, вспоминая фразу: «С годами глубже и дороже всё, что у памяти на дне».

— Интересненнько, — ответил лейтенант, взъерошив волосы.

Те почему-то не вернулись на место и зависли в подвешенном состоянии, перемешавшись между собой. Впрочем, офицер долго не думал над ответом. Он передвинул пешку дальше по полю: е4-е5. Напал на коня. Теперь впору было Северцеву говорить «Интересненнько». С первых же ходов соперник пошёл в наступление, решив подвести комбинацию к экстремальным показателям. Константину ничего не оставалось, как убрать коня из-под удара: Кf6–d5.

— Конь поцеловался с пешкой, великолепно, — покачал головой офицер. Раздался едва уловимый хруст позвонков.

Константин подумал было, что противник решил подключить к игре дальнобойную артиллерию, но тот сделал элементарный, со всех сторон объяснимый ход: с2–с4. Ну, не понравился ему конь, который шастает по доске туда-сюда и своими мышцами сгоняет с тела кровожадных мух. Что тут поделать? Но попробуй угнаться за тем, у кого копыта сверкают быстрее, чем у бегуна-спортсмена.

— Трусливо убежал, — прокомментировал лейтенант.

Он хотел, чтобы солдаты видели и понимали происходящее на игровом поле. Те поддержали его, единодушно простонав на разные лады. Получился гул, который быстро затих, дав возможность вернуться к игре.

— Нападём на коня, знай наших! — сказал лейтенант, объясняя это наблюдателям.

Последовал ответный ход: Кd5–b6. И вновь прозвучало одобрение. Солдаты при любом раскладе сил поддерживали офицера, они были с ним заодно. Северцев остался один, будто на отколовшейся льдине в Антарктиде. Никакой помощи, лишь благословенное плавание по течению Гольфстрима.

Северцев понял: ему не дают развивать игру. Он то и дело двигал конём, избегая потерь. Соперник увлёкся, считая забавным, когда солдаты-пешки гоняются за конём по всему полю. Что тут думать? Гони — и флаг тебе в руки. И передвинул пешку: c4-c5.

Северцев убрал коня из-под удара: Kb6-d5.

— Конь обнялся с двумя пешками, занимательная грамматика, — заметил лейтенант, положив подбородок на кулак и уткнувшись локтем в деревянную поверхность стола. — А хорошо смотрятся!

Офицер поднял голову, чтобы осмотреть верных сторонников. Те дружно закивали, давая понять, что в любом случае полностью с ним солидарны.

— Ладно, тогда так, — сказал лейтенант и передвинул коня: Кb1–c3.

«Опять напал на коня, — подумал Северцев. — Опять надо уходить из-под удара».

Но, оценив обстановку, он почему-то передумал убирать коня. Вместо этого поддержал его пешкой: e7–e6. Вздумает обменяться — милости просим. Однако в этом ходе Северцев усмотрел и ещё одно преимущество: он напал на пешку противника.

— Фантастика, парень, — скривился лейтенант, будто съел дольку лимона. — А говорил, что слабо играешь. Обманывал?

«В то время мы ещё не знали, что ждёт нас, глупых, впереди», — мог бы ответить ему Константин, но промолчал. Не время ещё. Будет ещё бить фонтан на улице Ленина.

А офицер сначала смотрел на Константина, потом стал откровенно «лазить» по лицу серыми рачками глаз, непрерывно хлопать ресницами, подобно сорванцу-мальчишке шмыгать носом. Появилось ощущение, что он без скальпеля снимает кожу. Было неприятно, хотелось выть от несусветной подлости соседа. А тот передёрнул плечами, будто изгоняя из тела космический холод, и переставил пешку: d2–d4.

— В кольцо возьму твою лошадку. Что скажешь?

В ответ последовал ход: Kb8-c5. И вместо Константина ответил один из наёмников, стоявший ближе всех к столу:

— Ещё одна лошадка вышла из стойла.

Лейтенант устремил на него целеустремлённый взгляд. Тот, оправдываясь, пробормотал:

— Ни к селу ни к городу...

Лейтенант медленно повернулся к шахматной доске и неожиданно быстро сделал следующий ход. Прямо-таки сорвал с доски коня противника: Кc3–d5.

— А мы хвать-хвать! Надоел мне этот скакун.

Солдаты за его спиной по чьей-то команде дружно загудели, как электрические провода. Гул постепенно нарастал, мешая Константину сосредоточиться, мешая играть полноценно. Хотелось крикнуть, чтобы замолчали, но не он здесь хозяин. Однако тот факт, что конь стоит под пешкой, не ускользнул от внимания Северцева: e6–d5. И гул прекратился.

Он едва уловимо вздохнул. Пока ничего более продуктивного придумать не удалось: он находился в плотном кольце вражеского окружения. Ему диктовали условия, пытались развеять умные мысли, свести на нет собранность. Вот только была твёрдая убеждённость: так запросто позицию он не сдаст. Появилось желание выдержать этот страшный напор, пересилить небывалый стресс.

— Вот ты какой, милый мой, — не удержался от злословия лейтенант.

Слово «милый» прозвучало как ругательство. А всего лишь случился честный обмен равнозначными фигурами, но конкурент отыскал в этом предательство. Лейтенант сжал кулаки, демонстративно положил их на стол и постучал ими по очереди. Фигурки на доске подпрыгнули, но не упали. Офицер узрел это и снял руки со стола. Всё равно ударил — только на этот раз по собственным коленям.

— А ты ожидал такой ход? — поинтересовался он довольно мирным тоном и переставил пешку: f2–f4.

После недавней мистерии повышенной тональности это выглядело как признание мастерства. Северцев решил, что не стоит верить подобному искажению действительности. Вообще, не стоит вести беседу с человеком, поставившим перед собой возвышенную цель — непременно обыграть гражданского, подключив к этому всё своё умение. На его стороне солдаты. Что ещё нужно мастеру?

Северцев усмотрел замечательный ход, обостряющий положение фигур: d7–d6. Заодно он напал сразу на две пешки.

— В этом нет ничего опасного, — сказал лейтенант и снял с доски пешку соперника: c5–d6. — Посмотрим, что ты на это скажешь.

Белые пешки слишком далеко продвинулись к королю. Константин всегда недолюбливал такие позиции, видя в них прямую угрозу. Поэтому немедленно убрал наиболее опасную пешку: c7–d6. Соотношение сил уравнялось. Стало легче на душе, будто снял с плеч огромный груз.

— Поддержим своих парней, — сказал лейтенант, передвигая коня: Кg1–f3.

Офицер не скрывал своих действий. Открыто говорил о том, что собирается делать. В этом виделось самохвальство или высшая степень самоуверенности. Ни один противник так вольно себя не ведёт; обычно стараются внутренне переживать факты и сомнения. Враг не должен ничего понимать. На то она и игра, чтобы перехитрить, переиграть, преодолеть гнетущее сопротивление.

А может, офицер хитрил? Вызывал своей простотой на откровенную передачу информации, чтобы знать, чем дышит соперник. Но Константин упорно молчал. Ещё дед научил его держать рот на замке. Чтобы внук это понял, тот несколько раз бил его по губам. Один раз даже пошла кровь. Но Константин запомнил эту оскорбительную боль на всю жизнь. Он передвинул слона: Сc8–g4.

Лейтенант на этот раз промолчал. Опять взъерошил волосы. Посмотрел на соперника каким-то загадочным взглядом, словно не видел его до сих пор. Поёрзал на стуле, провёл под носом ладонью правой руки.

«Он волнуется, но старается это скрыть, — заметил Северцев. — Значит, увидел, что игра развивается не так, как он хотел. Заподозрил подвох. Учуял, что чёрные уготовили западню».

Последовал ответ: Cc1-e3.

Константин всеми силами пытался сдерживаться. У него появился план, который позволит в ближайшее время выиграть. Но если белые заприметят уготованную им ловушку, игра затянется на неопределённый срок. А пока: d6–e5.

— Э-э, что ты делаешь?! — спохватился лейтенант, обнаружив, что потерял уже три фигуры, а ещё две находятся под угрозой.

Сидеть он больше не мог. Подхватился со стула и, поднимаясь рывком, задел подбородок наёмника, нависавшего у него за спиной. Тот переживал за офицера, отдавал свой потенциал и энергию, лишь бы случился выигрыш, — и вдруг получил искры из глаз.

От неожиданности солдат отскочил в сторону, но там стоял ещё один болельщик, который навалился ему на спину. Парень не устоял на ногах и упал. Если бы не товарищ, ударился бы крепко. Оба солдата оказались на полу.

Офицер переступил через них и пошёл вдоль стены, не обращая внимания на взгляды наёмников и соперника. Он пытался сдержаться, но болезненная улыбка пробивалась сквозь хмурое лицо. Офицер упорно искал выход из сложившейся ситуации. Парень из села его переиграл. Вроде бы играл одним конём, а развил фигуры наилучшим образом.

Лейтенант знал точно: ещё ничего не потеряно. Надо взять себя в руки, сосредоточиться, не хамить, не смущать парня. Он достойный игрок, с ним приятно играть. За красивую комбинацию можно было бы поставить коньяк, но пока нужно бороться.

Офицер вернулся к столу. Солдаты пропустили его без единого слова, поняв, что среагировал он не зря. Есть что-то, что беспокоит и выводит из себя. Лейтенант ещё не сел, а уже переставил пешку: f4–e5.

Северцев был готов к такому ходу. Двумя пальцами правой руки он приподнял слона над доской и переставил на другую сторону стола: Сf8–b4+. Объявленный шах прозвучал как гром среди ясного неба. Тот солдат, что получил удар по скуле, уже поднялся и занял прежнее положение. Он был ближе всех и не выдержал:

— Лейтенант, — промолвил он с нотками раздражения в голосе, — давайте выгоним его из казармы!

— Савельев, лучше молчи, — ответил лейтенант.

Сам же закусил губу и прокусил её до крови. Он был на грани срыва. Отлично всё видел, понимал и ничего не мог поделать, чтобы переиначить игру. Солдат, если и не видел этого, то предполагал, считывая флюиды с командира. Он служит с ним уже два года.

— Ты водил меня за нос, — сказал лейтенант, чуточку успокоившись. Он видел, как переживают соратники, и хотел как-то оправдаться перед ними, искал нужные слова. — Ты играешь как гроссмейстер.

— Некоторые считают меня профаном, — впервые ответил Северцев.

Он сослался на деда, вспомнив, как тот издевательскими манерами принуждал к игре, заставлял бороться до конца, искать выход из трудного положения. Вот бы сейчас он был здесь! Что бы сказал?

— Ладно, поехали дальше, — произнёс лейтенант.

Он выиграл время. Пока Константин готовил подобающий ответ, офицер просмотрел комбинацию и сделал ход: Крe1–f2.

Чёрные в ответ произвели рокировку.

— Укрепляемся, угу, — промычал лейтенант и положил голову сразу на два кулака, упершись локтями в стол. Казалось, шевельнётся — и снесёт шахматную доску на пол. Специально, чтобы предложить ничью. Но он не знал, что Северцев обладает фотографической памятью и быстро восстановит позицию и чёрных, и белых.

Лейтенант неожиданно поднял голову, посмотрел на всех болельщиков занимательной игры и сказал:

— Предлагаю ничью.

— Нет, — коротко отпарировал Северцев.

Он знал, что говорит, пытаясь наказать соперника. Показать, что нечего зря бычиться, выпячивать грудь, слыть непобедимым без настоящего стратегического плана. Он впервые был готов разозлить, унизить, оставить противника в минусовой яме.

Офицер молча сделал следующий ход: Сf1–e2.

Северцев не заставил себя ждать. Он уже давно всё решил, нацелился и знал, как осуществить задуманное. Ему хотелось продлить агонию соперника, увидеть, как тот извивается подобно ужу, ищет выход, пытается достучаться до удачи. Поэтому всего лишь переставил пешку: f7–f6.

Лейтенант не сдавался. Надо отдать ему должное: выдержка у него стальная. e5–f6. Рвался вперёд несмотря ни на что.

Северцев тут же снял пешку ферзём: Фd8–f6.

Лейтенант глубоко вздохнул и сделал ход: Лh1–f1. Попытался хоть что-то предпринять. Может быть, слишком откровенно торопился, показывая, что всё обдумано и он знает, куда поставить фигуру, чтобы игра продолжалась в активном режиме.

Но и Северцев не терял инициативу. Его ход Лa8–e8 заставил уверовать, что поражения он не потерпит. Ему не уподобиться локомотиву, который в ответственный момент сходит с рельсов и летит в обрыв.

Именно после этого хода Северцев почувствовал уверенность. Ему захотелось действовать, сдвинуть с места нарратив, убивающий инициативу. Поэтому он поднялся со стула. В ту же минуту показалось, что к спине привязана тяжёлая гиря.

— Ты это куда? — спросил лейтенант.

— С вашего разрешения, пройдусь, — ответил Константин, срывая с себя невидимые кандалы и цепи.

Потолок и пол словно раздвинулись, стены отошли по бокам. До этого они сжали пространство до критических величин. Народ, окружавший стол, сделал шаг назад, впуская воздух, которого было мало. Иногда казалось, что его вообще нет — лишь невероятная смесь, которая не даёт умереть, но и расправить крылья не позволяет.

Северцев сделал шаг, другой. Удалился от стола, встал между кроватями, где спали наёмники. Постели были аккуратно застелены. Порядок и самодисциплина здесь стояли на первом месте.

«Похвально», — мелькнуло у Константина.

И всё же он не избавился от наваждения игры. Картина партии стояла перед глазами, связь с шахматной доской не терялась. Но физические движения сделали доброе дело: благодаря выходу из застойного состояния нейроны мозга обрели иной потенциал. Фигуры задвигались в быстром темпе, показывая возможные варианты. Слишком далеко просчитать не удалось, но навык видеть на три-четыре хода вперёд он обрёл ещё в играх с дедом.

— Я сделал ход, — озвучил вдогонку лейтенант.

— Озвучь, — вдруг смело предложил Константин.

И чуть скукожился, ожидая неодобрения наёмников, вызова толпы, недовольной поведением отщепенца. В очередной раз он предполагал услышать совместный гул десятка глоток, но ничего подобного не случилось. А это значило, что произошёл переворот мнений. Люди увидели в нём достойного соперника, с ним стали считаться, учитывать его присутствие, дали понять, что он — стоящий член общества.

— Фd1–b3, — озвучил свой ход офицер.

«Змеи зашевелились», — уловил эффективность этого хода Константин. Он бы сделал нечто подобное.

А сам стоял к офицеру спиной, представляя положение фигур на доске, оценивая, что грозит ему и чем это «пахнет» в ближайшее время. Собственное положение ему нравилось всё больше. Как ни говори, а позицию он развил, проявил инициативу, которая теперь будет добивать защиту соперника с неимоверной силой.

— Фf6–e6? — произнёс Северцев и попросил: — Переставь, пожалуйста.

И лейтенант послушно передвинул фигуру противника.

«Он сломался, — тут же сделал вывод Северцев. — Столько было напыщенности, командирского гонора, а что осталось?»

Константин впервые откровенно улыбнулся, но этого никто не увидел. Слишком рано показывать себя в таком ключе. Пусть думают о нём? как привыкли, как считают нужным. Ошибаются, ломают копья, губят душу — ему это только на руку. Физически его не сломать, а вот психологически — наоборот. Есть отличный шанс поставить мужика на место. От этого выиграют все, в том числе и его товарищи.

— Сe2–b5? — озвучил свой ход лейтенант.

— Сg4–f3? — ответил Северцев.

— Ты или играй, или броди по комнате! — резко крикнул офицер, вероятно, обнаружив, что лишается коня.

«Нет, он ещё рыпается, пытается показать, что герой, который ломает хребты вражеским воинам», — подумал Северцев, не рассчитывая больше, что ему пойдут навстречу. А потому послушно развернулся и направился к столу.

Солдаты расступились перед ним, предоставив свободный проход. Константин спокойно занял своё место. Стол под ним тихонько скрипнул, половица напряглась под весом. Стол слегка качнулся и обрёл устойчивость. Лейтенант снял с доски ладью: g2-f3.

Наёмники внимательно смотрели не на доску, а на Северцева. Они хотели уловить нюансы, питающие необходимой энергией одиночку. А Константин добродушно переставил фигуру: Лf8-f3.

Вместе с выдохом он расправил плечи, уверенно осмотрел свидетелей игры и нашёл понимание. Вероятно, некоторые из них соображали, что происходит на шахматной доске. Некоторые догадались, что лейтенант наконец-то получит по заслугам. Накопленная годами в армии гордость получит удар под дых.

Офицер выглядел бы ещё хуже, если бы не компенсация. Он сделал ход: Kf2-f3. Забрал ладью, поспешил реабилитироваться, уравнять потери. Искал надёжный тыл, но не нашёл.

И тут же дёрнулся, потому что узрел, что происходит на самом деле. Жертва ладьи только усугубляла его и без того непростое положение. Он окончательно угодил в ловушку. Теперь выпутаться не сумеет.

Северцев приподнял ладью над игровым полем, подержал на весу, дав возможность всем, кто с пониманием следит за игрой, с особым трепетом посмаковать предстоящую жертву: Фe6-h3.

Рядом стоявший наёмник выдохнул. Похоже, он болел за Константина. До сих пор скрывался, а теперь не выдержал, показал, кем является на самом деле. И тут же испугался, стал выбираться из толпы на задний план. Он уже видел, как смотрит на него офицер. Его ждёт гауптвахта или что-то в этом роде. Лейтенант по характеру мстительный, об этом все знали. Замечал огрехи солдат, а потом обязательно напоминал при удобном случае. Любил довлеть над ранимой, слабой душой, чтобы его боялись. Таков был его принцип командования, и она доказала свою эффективность.

— Шах! — напомнил Константин, видя, что лейтенант оцепенел.

А сам повторил про себя фразу: «Вновь передо мной встают друзья, моя военная семья».

Соперник не мог вот так сразу сделать следующий ход, хотя раньше запросто передвигал фигуры по полю. Лейтенант взглянул на Северцева, и у него дёрнулся глаз. Он знал, что будет дальше, считал минуты до проигрыша, потому что окончательно потерял инициативу. Поражение витало в воздухе, насыщенном потом солдат, горячим дыханием, ароматом мужских тел.

Лейтенант нехотя, но всё же сделал ход: Крf3–f2. Вроде бы эффективный. Можно было бы рукоплескать, но только не под шквальным огнём противника. Это подтвердил ход, который с величайшим удовольствием сделал Северцев: Фh2+, объявляя очередной шах. Требовалось убираться, закрываться фигурами, которые бездействовали в тылу, а могли бы сыграть ключевую роль.

Северцев, сам того не ожидая, с небывалой прытью надавил на соперника. Не дал ему возможности развернуться, придумать финт, способный привести к победе. Сокрушил противника, сломал ему мозг, обезоружил перед людьми, которые верили в него как в апостола. Дело осталось за малым — добить, водрузив победный флаг над позициями противника.

Офицер не выдержал. Он прекрасно видел, что до объявления мата остаётся четыре хода: 1. Крf2–f3 Лe8–f8 2. Крf3–g4 Фf2–g2 3. Крg4–h5 g7–h6 4. Крh5–g5 Сb4–e7

Резким движением руки он смахнул все фигуры с поля. Падающие фигурки прогремели в тишине довольно громкой канонадой. Лейтенант перевернул доску и стал складывать их обратно.

Этот поступок сдвинул флюгер уважения. Солдаты наблюдали картину поражения и ждали, когда же офицер признает право обладания шахматами за Северцевым. Ведь он сам объявил конкурс: кто выиграет, тот и владеет шахматами до конца дня.

Северцев сидел и созерцал, как лейтенант пытается выпутаться из неприятной ситуации. Он потерпел поражение — в этом не было сомнений. Народ ждал признанного триумфа. И неважно, что победитель — пришелец. Правда должна была восторжествовать в конце пути. Константин ожидал какого-то концертного подхода, но офицер закончил представление банальной передачей доски в его руки.

— Выиграл, — сказал лейтенант и чуть уловимо добавил: — Достойно.

Северцев не стал куражом нагнетать и без того сложную обстановку. Он здесь один. Солдаты, может, и поменяли полярность восприятия с отрицательной на положительную, но в любой момент могут поменять местами «электроды». Они месяцами подчинялись офицеру, привыкли. Да и воинский долг заставляет почитать звание.

Константин забрал доску, наполненную фигурками. Они забарабанили по стенкам при передаче. Северцев даже склонил голову, признавая своё право стать обладателем шахмат. Показал, что он обычный гражданин, в нём нет гордости, которая портит заигравшихся специалистов. Он такой же человек, как и все они.

И солдаты это почувствовали. Мирно расступились перед ним и выпустили из казармы. Константин почувствовал на спине тяжёлый взгляд. Он мешал идти. И всё же Северцев справился с этой задачей. Доказал всем, и в том числе себе, что ему посильны подобные походы.

Глава 8

Глава 8. Перемены

Завернув к казарме, Северцев на мгновение задержал взгляд на единственном окне комнаты. Ещё недавно там происходило столкновение интересов. Через большое стекло были видны солдаты: они молча провожали глазами победителя. Тот же, задрав шахматную доску, демонстрировал всем своё удовлетворение результатом. Он добился своего трудом, в одиночку, без поддержки, без ласкового взгляда и влияния извне. Где теперь тот дед, который когда-то позорил его перед родителями и сверстниками?

Мысли сменились. Константин подумал, что старый человек использовал свой изуверский метод воздействия на внука во благо. Сумел заставить играть под особым принуждением именно в интеллектуальную игру, а не бегать по сельским просторам с мальчишками. Разве можно ругать его за это сейчас? Дед был мужчиной во всех отношениях. Его уважали, с ним считались, воспринимали как достойного гражданина страны.

«Им выпало рубеж держать, отрезок жизни в этот час», — «стучалось» на выходе, и потому он поднимался по ступенькам в отличном настроении.

Северцев был доволен собой как никогда. Но когда подошёл Сойкин и предложил сыграть партию, Константин лишь отмахнулся:

— Я уже наигрался.

И это было правдой. Он действительно выложился по полной программе. Одного взгляда на фигуры оказалось достаточно, чтобы внутри всё перевернулось от перенапряжения, испытанного за стенами чужого здания.

Сойкин забрал у него доску, поднял её вверх, чтобы видели все, и предложил сыграть на интерес. Как ни странно, отважился сразиться только Ванёк.

— А на какой интерес? — поинтересовался он.

Естественно, Артём решил припомнить парню своё незапамятное поражение. Ведь именно Ванёк однажды щёлкнул ему в лоб с невероятной силой.

— На щелбаны, — сказал Сойкин и добавил: — Проиграешь — два штуки получишь.

— Годится, — тут же согласился зэк.

«Не дрогнет в темноте рука, хотя свинцом пробит рассвет»,— мог бы сопроводить его настроение Северцев.

Ванёк с удовольствием потёр ладонями и последовал за соперником. Тот подвёл его к единственному столу в комнате, раздвинул половинки доски и высыпал фигурки. Хулиган по жизни мгновенно среагировал: схватил пригоршню фигур и раскидал их по полю.

— Ты согласен играть чёрными, — заметил Сойкин, поскольку цифры указывали именно на это.

— А, без разницы, — неожиданно легко парировал медвежатник.

Пока Артём разглядывал поле и фигуры, Ванёк ловко расставлял их по местам. Пальцы мелькали, схватывая и устанавливая фигуры с такой сноровкой, которую у обычного человека вряд ли можно было увидеть.

Северцев сразу заподозрил, что Артём попал в западню. Зэк переиграет его, если только Сойкин не окажется чемпионом по шахматам. И вместо того чтобы поддержать друга, Константин направился к своей кровати и прилёг. Ему требовалось восстановиться после стресса.

Парни медленно обступили стол. Им хотелось посмотреть, как будут сражаться два таких разных соперника. Один долгие годы не вылезал из тюрьмы, другой пару лет не выпускал из рук оружие. Кто из них интеллектуально выше?

Северцев постарался отрешиться от забавы, так неожиданно увлекшей ребят. Вдруг прозвучал возглас: лейтенант вывел наёмников на бетонку, заставляет разминаться, а потом гоняет по кругу. Константин хотел посмотреть, но передумал. Что тут непонятного? Лейтенант мстил им за свой проигрыш. Такова была его натура, его стиль руководства. Этим он крупными буквами прописывал свой характер.

— Загоняет парней, — произнёс грубый мужской голос.

«Щербаков», — догадался Константин, не открывая глаз.

— И девчонок тоже, — добавил ещё один сочувствующий.

«Артём», — уловил интонацию Северцев.

Чтобы проверить догадку, ему не пришлось покидать кровать. Он раскрыл глаза: так и есть, Сойкин стоял у подоконника.

— Э, давай играть! — потребовал Ванёк.

Ему было неинтересно смотреть на этот «животворящий» эксперимент над людьми. Офицер выбивал из наёмников последние силы, и это уже походило на издевательство над личностью. Ваньке всегда не нравилось поведение военных, и он хотел бы убраться отсюда подальше, но товарищи были дороже принципов. Такое с ним случилось впервые.

Сойкин вернулся к столу. Народ вокруг игроков загалдел: всем был интересен итог. Хотя сами умели передвигать фигуры, наблюдать за другими было увлекательнее.

Константин лежал на кровати, и его никто не беспокоил. Никто даже не поинтересовался, почему он улёгся в неурочное время. Северцев получил возможность отдохнуть. Несмотря на шум в комнате, он задремал. Голоса доносились откуда-то издали, но оставались на периферии сознания: они не играли для него роли. Он был занят собой, всё остальное отсекалось.

Вдруг он вздрогнул от мощного рёва, раздавшегося совсем рядом. Этот звук развеял остатки туманных видений. Приподняв подушку, которую успел скомкать, Константин обнаружил, что партия завершена. Исход стал ясен мгновенно: согнутый палец, нацеленный произвести щелбан, уже навис над лбом Сойкина.

«До цели шаг, всего пока, но тяжелей дороги нет», — посочувствовал Константин Артёму. Но правила придумал не он.

— Так нечестно, я ещё не успел разыграться! — оправдывался Артём.

— Ты хочешь сказать, что детский мат — это вовсе и не мат? — уточнил Ванёк.

— Нет, ну... — сопротивлялся Сойкин, но лоб для удара всё же подставил.

Удар прозвучал хлёстко. Бить зэк умел: вложил в дело всю силу. Голова молодого парня сотряслась от соприкосновения с чем-то колоссально твёрдым.

— Мама дорогая... — не выдержав, простонал Артём.

— Так, ещё один! — подготавливая рычаг большого пальца, объявил Ванёк.

— Сжалься над парнем, — предложил Щербаков.

Но сельчанин не получил поддержки. Медвежатник требовал сатисфакции. Он отстаивал свою честь, совесть и настрой. Он хотел видеть, что старался не зря. Находясь на гребне вдохновения, его кораблик задирал нос и бороздил океан под названием «жизнь» с высоко поднятым флагом.

Прозвучал очередной хлёсткий удар. На лбу несчастного проигравшего образовалось второе красное пятно.

— Ещё партийку? — предложил зэк.

Но Сойкин ответил, что с него хватит: и так мозги набекрень.

— Есть ещё желающие? — поинтересовался Ванёк.

«Жар пепла выдержать нельзя. Из пепла встал! Врагам ответил», — подумал стихотворной строчкой Константин, осмотрев товарищей.

Парни отказались. Они разошлись по комнате, заранее признавая чужое превосходство и сдаваясь силе противника.

Северцев мог бы посоревноваться с победителем, но не захотел. Он потерял слишком много сил в чужой казарме, где неожиданно выиграл у равного, а может, и сильнейшего соперника. Просто тот оказался не готов к поражению: расслабился, потерял инициативу с первых минут игры. Так поступать нельзя, и потому офицер получил по заслугам.

Константин поднялся с кровати. Спать больше не хотелось: что тогда делать ночью? Он подошёл к Артёму, который стоял у окна и потирал лоб. Парню было больно, но он отчаянно боролся с этим чувством, не желая давать слабину.

— Как дела? — спросил Константин, чтобы отвлечь товарища от сумрачных мыслей.

— Этот зэк... и не зэк вовсе, а сплошная загадка, — ответил Сойкин. — Играет во все игры и выигрывает.

— У него за плечами школа, где можно научиться чему угодно, а можно опуститься на самое дно и стать пропащим человеком. Но он не из таких. Что поделать, на его долю выпала суровая школа. Его окружали люди, которые только и умеют, что подкалывать, издеваться, наказывать по выдуманным провинностям. Он из тех мест, где нужно вечно держать уши на макушке. Так что прости его и пойми. Он не привык сдаваться. В этом его фишка. Если растопить его сердце, окажется хорошим парнем. Я уверен в этом.

— А мне так не кажется, — резко посмотрел на него Сойкин. — Он только и делает, что хвалится своими достоинствами. Я, мол, герой!

— Потому что ничего другого он не умеет, — заступился за медвежатника Константин. — Посмотри, он же ни одной подлости против нас не совершил. Наоборот: помогал, защищал, спасал в трудную минуту. Он с нами по пути. Просто ты этого ещё не понял.

— У тебя перекошенная философия жизни, — возразил Артём. — Так ты каждого оправдаешь.

— Нет, только его одного, — постарался убедить его Константин.

Говоря это, он не упоминал о стопроцентной уверенности, потому что сомневался. Жизненный опыт подсказывал: в данном случае нужна отсрочка. Следует оставить себе путь к отступлению, а зэку дать время, чтобы окончательно доказать, кто он такой и с кем его можно сравнить. Чтобы ни у кого больше не возникло сомнений относительно этого парня.

— Наташа... — вдруг произнёс Артём.

Северцев посмотрел туда, куда указывал товарищ. Девушка действительно гуляла в полном одиночестве по парку, вдоль края бетонной площадки.

— Я пойду, — спохватился парень, по сути спрашивая разрешения у командира.

«В этих делах каждый сам себе командир, — подумал Северцев. — Пусть идёт. Всё равно нам вместе работать. Время всё определит, расставит по местам и даст оценку».

— Конечно, — промолвил Константин, освобождая парня от уставных формальностей.

Тот быстрым шагом направился к выходу. Щербаков проводил его взглядом, затем подошёл к Северцеву.

— Кровь бурлит и зовёт, — произнёс он, кивнув вслед девушке.

— У них особые отношения, — ответил Константин, не желая рассуждать о том, что его не касалось.

Он просто знал: молодые люди должны встречаться. Они из одной большой семьи, от которой остался лишь маленький островок — он и она. Сама судьба распорядилась им держаться вместе. Какие уж тут сомнения?

— Да, жизнь прожить — не поле перейти, — неожиданно согласился сельчанин.

Вероятно, он вспомнил свой случай: как пытался склеить отношения среди односельчан, тех, кто остался жив после взрыва. И почему он здесь? О нём больше никто не знает, будто его и нет вовсе. Так какое право он имеет осуждать кого-то или указывать место?

— Пойду я, — сказал сельчанин и ушёл в глубину комнаты.

— И мне здесь нечего делать, — промолвил про себя Северцев и последовал за Юрием Анатольевичем.

Шахматная доска осталась лежать на столе — одинокая, никому не нужная. Молодёжь отказалась доказывать с её помощью своё превосходство. Впрочем, не каждый способен так запросто проигрывать. Принять поражение близко к сердцу бывает трудно.

«У каждого душа в слезах, но каждый знает о победе», — припомнил подходящую строчку Константин.

Он решил вернуть шахматы наёмникам. Взяв доску, направился к выходу. Хотелось передать игру тем, кому она могла пригодиться. Пусть наёмники соревнуются и выясняют, кто из них настоящий игрок.

Пройдя испытание на твёрдость духа, он решительно преодолел расстояние до солдатской казармы. Взбежал по ступенькам, открыл скрипучую дверь и вошёл в коридор. Из большой комнаты доносилась суета: кто-то беседовал, кто-то что-то яростно доказывал. Текла жизнь во всех её проявлениях.

Появление Северцева пронзило устоявшееся настроение. Десяток глаз мгновенно устремились на него. На секунду установилась тишина. Чтобы она не взяла бразды правления в свои невидимые руки, Константин показал на шахматную доску и спросил:

— Где лейтенант?

Его действительно в комнате не было, а отдавать занимательную игру в чужие руки Константин не хотел.

— С капитаном ушёл в каптёрку, — ответил один из солдат.

Этот солдат стрелял на стрельбище, и ему помешал Сойкин показать хороший результат. Но, казалось, он спокоен и не копит злобу против гражданских.

Северцев развернулся и пошёл. Он знал, где находится каптёрка, поскольку проживал в аналогичной казарме. Безошибочно пересекая коридор, он добрался до нужной двери. Она была слегка приоткрыта. Константин уже протянул руку, чтобы открыть её, когда услышал разговор военных.

— Что скажешь о Северцеве? — спросил человек голосом капитана.

— Нормальный мужик, — ответил другой. Это был лейтенант.

— Это не ответ, — пожурил его старший офицер.

— Скрытный, — тут же поправился лейтенант. Понимая, что одного слова будет мало, он добавил: — Но меня поражает другое. Как умудрился этот парень за короткий промежуток времени сколотить такой сплочённый коллектив? Я своих солдат уже год дрессирую. Бесконечно стреляем, спорт на первом месте, развиваем интеллект... А пришёл какой-то парень и разгромил все наши заготовки. Показал свои лучшие стороны. В это трудно поверить, но то, что я делал много дней, они накопили за несколько недель. При этом преодолевали хаос городских развалин, бедлам человеческих отношений, дрались за свою жизнь до последнего вздоха. Выжили. Невероятно. Теперь я понимаю полковника. Понимаю, почему он сосредоточился на парнях, которым грош цена в базарный день, но которые могут всё, если к ним подойти с добрыми намерениями.

— Случилось то, что обычно называют благоприятным стечением обстоятельств, — заметил капитан.

— Это нечто большее, чем случайность. Каждый из них индивидуален. Они разные, как деревья в лесу. Такие непосредственные жизнелюбы. Кажутся простачками, а под влиянием своего командира преображаются в стальной канат, который уже не разорвать.

— Что-то больно сильно ты его хвалишь, — скептически поинтересовался капитан.

Видимо, он недолюбливал подобные экземпляры. Питал к ним неприязнь, не доверял, чувствовал подвох или хитрость. Может быть, ему приходилось сталкиваться с кем-то похожим. Срок службы у него был достаточно большой.

— Напоминаю: полковника интересует, кто из вас станет командиром группы, которая отправится в центр города, — сказал капитан.

-- Северцев, — неожиданно ответил лейтенант.

— И ты так спокойно об этом говоришь? — удивился капитан.

— Его людьми я всё равно командовать не смогу. Они уже сейчас слушают только его. Зато мои парни после партии в шахматы прониклись доверием к незнакомцу. Смотрят ему в рот, ждут, что скажет. В нём встроен какой-то механизм, вырабатывающий магнетизм.

«Дым едкий застилает глаза, идти вперёд – такой приказ»,— почему-то припомнилось в эту минуту Константину…

— Не фантазируй, — прервал его размышления капитан, а потом добавил: — Ладно, у тебя времени мало — до утра. Всё хорошенько обдумай и сообщи результат. Завтра в восемь у меня запланирована беседа с полковником. Через день-два вы отправитесь на задание.

— Медики их восстановили? — удивился таким скорым срокам лейтенант.

— Время не ждёт, — ответил капитан. — Кто-то или что-то явно давит на полковника. Так что отдышались — и вперёд!

— Согласится ли Северцев так рисковать своими ребятами? — напомнил лейтенант, что мышление гражданского входит вразрез с военными планами.

— Если он умный человек, то поймёт, — ответил капитан. Видимо, лейтенант сомневался, поэтому старший офицер добавил:

— Думаешь, мне самому это нравится? Как бы не так. С ранеными и больными людьми не очень-то хорошо идти в бой. Это не та сила, которая разрушит чужеродные бастионы. Я был в боях, видел, к чему это приводит. Но полковник убеждает, что так нужно.

— Кому нужно? — поинтересовался Мамонов Сергей Петрович.

— Президенту, — ответил капитан.

Лейтенант надолго замолчал, а потом тихо сказал:

— Если так, то я понимаю.

— Вот и он поймёт, — заверил капитан. И чтобы окончательно убедить офицера, добавил: — Я с ним предварительно поговорю на эту тему.

Лейтенант хмыкнул в ответ. Новость ранила в душу. О чём он думал в тот момент — неизвестно, но тяжесть ответственности давила даже через дверь. Северцев не выдержал и постучал, предупреждая, что входит.

Офицеры находились в дальнем конце каптёрки. Они одновременно обернулись, чтобы лично узреть человека, нарушившего их уединение. Обнаружив Северцева, капитан резко спросил:

— Чего тебе?

В ответ Константин протянул шахматную доску. Фигурки вновь загремели, стукаясь о внутренние стенки ящика. Лейтенант сошёл с места, чтобы забрать шахматы.

— Надоело играть? — мимоходом спросил он у Константина.

— Хорошего понемножку, — ответил Северцев.

Ещё стоя за дверью, он решил не задерживаться в каптёрке. Ему там нечего делать: идёт серьёзный разговор, определяющий будущее всего отряда. Не хотелось вмешиваться, влиять или изменять условия задачи. Но всё пошло не по сценарию. Едва он передал шахматы и развернулся, чтобы покинуть помещение, как вдогонку громко прозвучало:

— Константин!

— Оставь парня, — послышался совет капитана.

Но это не повлияло на решение молодого офицера. Мамонов был настроен решительно и отбросил медлительность.

— Ты в курсе, что нам вместе идти в центр столицы?

Вопрос прозвучал банально, на него не стоило даже отвечать. Но Мамонов продолжил:

— И кто-то из нас обязан взять на себя командование группой.

«За ним в атаку шли друзья, пощады подлым нет фашистам»,— просилось ответить ему строчкой стихотворения, но Константин стоял к нему спиной и ощутил, словно железной плетью его перетянули по спине. Боль пронзила всё тело. Ни одна частичка не осталась без наркоза, усыпившего бдительность. Он не смог сойти с места, скрыться от назойливого требования, от желания поставить жирную точку в предложении. Ему насаждали решение, и он должен был дать согласие.

Но дело в том, что Северцев всё время сомневался, является ли он стоящим командиром. А тут ему на шею вешали ещё десяток человек. Насильно подводили к пропасти, в которую он сам должен был шагнуть. С чистой совестью сдаться обстоятельствам.

Константин отчётливо понял: если согласится, с него будут спрашивать по новым требованиям. За всё человечество небольшой страны. Президент будет смотреть ему в лицо. Как избежать этой ноши — он не знал. Поэтому медлил до последнего, ожидая, что военные сами примут решение. Но те молчали.

Капитан знал решение Мамонова. Сергей Петрович принял мнение старшего к сведению. Оставалось одно — согласие Константина. И вот тут случился казус: парень отказался подписывать этот наиважнейший «документ».

— Я человек гражданский, что с меня взять, — ответил Северцев.

И развернулся, чтобы принять обратный удар. Именно удар, потому что основная группа приняла решение, а он был в одиночестве. Ничего не решал против большинства.

— Видишь, он не хочет, — сказал капитан, продолжая их откровенный разговор.

— Мало ли что он хочет! — возмутился лейтенант. — Есть такое понятие, как «надо». Я готов принять его командование. Трепетание и брюзжание испуганного зайчика во внимание не принимается.

Слова больно ударили прямо в сердце. Говоривший знал, что делает. Понимал, как основательно они заденут душу. Он знал историю Константина, понимал, что молодой человек преодолел собственные страхи. Его следует лишь подтолкнуть к тому, что он обязан сделать для государства. И точка.

— В истории государств бывали времена, когда солдат становился маршалом и вёл за собой людей, чтобы выполнить наиважнейшую задачу, — сказал капитан.

Это было наступление, а не сдача позиций. Он был единодушен с лейтенантом и не забывал, что завтра придётся держать ответ перед командиром части. С него спросят. Он обязан отвечать потребностям момента, и не имеет права на ошибку.

— Что скажешь? — поинтересовался капитан.

Лейтенант укоризненно посмотрел на него. Своими словами он давал понять Северцеву, что у того есть вариант отступить. Сейчас парень колеблется, как на канате. А путей много. Один — прыгнуть вниз. Известно, к чему это приведёт. Второй — пойти вперёд. Кончина тоже известна. Но есть и третий путь — повернуть назад. Самый простой и щадящий. Он будет счастлив, цел и невредим. Его люди останутся при своих интересах, будут улыбаться солнцу и смело смотреть сквозь тьму. И спрос будет малый. Так и хотелось обозначить этот путь как приоритетный.

Но Северцеву в эту минуту вспомнились руины любимого города. И стало очень грустно. Нет, он обязан что-то полезное сделать для столицы, чтобы потом не корить себя за бездеятельность. А ведь есть ещё и товарищи. За них тоже придётся решать.

— Хочу подумать, — попросил Северцев отсрочку.

— Идите и думайте! — сказал капитан.

Он указал на дверь обоим солдатам удачи. Сказал так, чтобы не слушать доводы и не разбирать подводные камни прочих предположений. Ему требовалось точное решение. Блеянья ягнят он наслушался ещё в Афганистане. Молодым солдатом проходил службу в части, которая вернулась домой в полном составе благодаря отличному командиру, сберёгшему людей.

Выходили из здания вдвоём. Хотя лейтенант мог бы остаться внутри, он почему-то захотел продолжить контакт с человеком, являвшимся его конкурентом за власть.

— Понимаешь, парень, — сказал Мамонов. — Для меня не важно, есть у тебя воинское звание или нет. В приоритете совершенно другое. То, как ты умеешь держаться, когда острые иглы втыкают под ногти. Как умеешь собраться, когда десятки людей мешают собрать волю в кулак. Как преображаешься, когда сделать это практически невозможно. Ты мне воочию доказал, что умеешь мыслить в огне. Когда огнедышащий дракон сидит у тебя на спине. Умеешь и знаешь, что людям нужно в данную минуту. Я рад, что повстречался с тобой. А потому готов служить верой и правдой, лишь бы на пользу Отечеству.

— Ты и закрутил... — ахнул Константин, выслушав перечень доблестей, которые, может, и были в нём, но никогда не выставлялись напоказ. А этот человек умудрился их рассмотреть и поднести к самому носу. «Он знаток людей, — подумал Северцев. — Ему и командовать».

— Капитан от нас не отстанет, — сказал Сергей Петрович. — Он будет настойчиво требовать определить, кто из нас займёт первое место. И я тебе его уступаю, потому что знаю, что делаю.

— Вы с ним сговорились? — спросил Северцев, заподозрив, что дифирамбы поют иногда для того, чтобы одурманить человека добрыми словами.

Известная тактика: чтобы потом вить из человека верёвки. Если враг непобедим — подружись с ним и узнай о нём всё, тогда сумеешь его переломить. Северцев где-то слышал эту поговорку. Может, и дед говорил об этом, когда играл с ним в шахматы.

— Нам нужно решить проблему во что бы то ни стало, — сказал лейтенант. — Что мы будем для этого делать — не важно. Как будем строить планы и претворять их в жизнь — тоже. Итог — вот основной критерий. Совершенно точно для этого нужен сплочённый коллектив. Ты — основа этого процесса. Не сомневайся: с моей стороны ты найдёшь верного сторонника.

— Не знаю, — ответил Северцев.

Он же простой парень. Ещё недавно жил в деревне, только-только прижился в городе. Никогда не ставил грандиозных, амбициозных и долгоиграющих планов. А тут Отчизна вдруг встала впереди всего остального, определяя мотивы поступков.

— Давай завтра встретимся часов в семь утра на этом месте и всё хорошенько обдумаем на свежую голову, — предложил лейтенант. — Есть вероятность, что что-то да изменится.

— Хорошо, — согласился Северцев.

На этом они разошлись. Каждый вошёл в свою казарму. Как оказалось, за Константином пристально наблюдали товарищи. Едва он пересёк порог спальни, они окружили его.

— Что он хотел от тебя? — спросил Щербаков.

Как всегда, он не боялся говорить с командиром напрямую, ибо знал: это важно и нужно. Ведь на кону его жизнь. Пусть и прожитая с невероятной стихией чувств, но виноват в этом только он сам.

— Дайте перевести дух, — попросил передышки Северцев.

Он хотел остановиться или хотя бы замедлить бег, чтобы оценить положение и найти нужные слова. А пока слов было слишком много. Их сплав незримо уводил в космическую даль, а мог и свергнуть в пропасть. Нужно отсеять всё лишнее, отобрать лучшее — то, что надо людям, которые пойдут на смерть.

— Даём, — ответил за всех Щербаков.

Он прочитал по лицу Константина, что тот получил информацию «перегнившего качества». Порой гнилые факты лучше сразу не озвучивать. Щербаков частенько сталкивался с изобилием гадостей, когда нет просвета, чтобы увидеть лучик света для мудрых, поучительных мыслей. В такие моменты нужно забыть обо всех людях планеты и остаться наедине с собой, чтобы принять верное решение. Похоже, пришло именно такое время, когда молчать дальше не имеет смысла.

— А где Сойкин? — спросил Северцев.

Почему-то именно с ним ему захотелось обсудить то, что он узнал, услышал и пока не в силах оценить в одиночку.

— Ещё не пришёл, — напомнил Щербаков, что тот ушёл к Наташе.

— Понятно, — ответил Константин, решив встретить его на плацу.

Если надо — подождёт. Заодно побудет один. Вдруг появятся поучительные, ценные мысли.

Глава 9

Глава 9. Подготовка к бою

Вечерняя пора всегда действует на людей благодатно: спадает тяжёлый ритм рабочего дня, гаснут дебаты, наступает время, которое хочется посвятить себе.

Одиночество не всегда порок. Оно возрождает сознание человека, даёт ему повод разобраться в хитросплетении дел, расставить знаки препинания между событиями, принять однозначно скоординированное решение. Не спеша, с расстановкой, поставив ударение на каждом слоге.

Вечером даже природа затихает. Птицы начинают готовиться к завтрашнему дню. Листва деревьев наполняется силой, чтобы ночью совершить внутренний переворот веществ: взять то, что накопилось за день, и отдать всё полезное, что пригодно для живых созданий.

Северцев глубоко вздохнул и пошёл вдоль беговой дорожки. Бетон высвобождал из себя жар дня, на его поверхности оседала пыль. Ветер едва-едва беспокоил воздух. Луна ещё только появилась на небе; её светлый блик освещал отдельный участок небосвода. Она не боролась за освоение пространства, а ждала, когда солнце добровольно отдаст поле деятельности. Уйдёт светило за горизонт — и уж тогда луна станет полновластной хозяйкой.

Но дышалось легко. Солнце забрало с собой остатки света и тепла. Горизонт звал к себе, чтобы на время укрыться для отдыха.

Константин был настроен на добродушную волну. Он хотел слиться с ней в одном такте, лелеял мечту стать человеком, который принимает все без исключения законы природы и осознаёт их важность. И в этом ему никто не мешал.

«Мстил паренёк, а меж боями ромашку каской прикрывал», — можно было смело добавить по этому поводу. Константин лишь улыбнулся и заметил людей. Не сразу понял, кто они и что здесь делают, но стоило поднапрячься, как рассмотрел Сойкина и Наташу. Они выбрали укромный уголок, чтобы посидеть на травке, в тени деревьев. Рядом тянулся ряд кустов, через которые они не отважились пройти. Парочка мирно о чём-то беседовала, но, заметив Константина, замолчала. Он сбил им дыхание, застиг врасплох, хотя ничего предосудительного они не совершали.

«Тогда вокруг алели маки, где он кузнечиков ловил», — отметил про себя Константин. Уж больно совпадали точки приложения.

Северцев хотел подойти к ним — ведь только что думал об Артёме, хотел вместе с ним покопаться в мыслях, чтобы найти верное решение. Но, завидев парочку, передумал. Возможно, для них эта встреча важнее, а он со своими постулатами успеет ещё поднять бузу в его мозгах.

Поэтому пошёл дальше. Пройдя двадцать метров, повернул налево, строго по периметру бетонного покрытия. Заметил, как лейтенант уводит наёмников в казарму. Он решил прекратить воспитательную кару за то, чего они не совершали, но в чём участвовали.

Константин стоял на краю поля и терпеливо ожидал, пока те медленным шагом удаляются в здание. Но сам почему-то не последовал за ними. Остался на плацу. И тогда понял: он ждёт именно его. Опять последуют трудные вопросы, опять начнутся разборки на ровном месте. Лейтенант умеет напрягать психологически, любит выяснять глубину ран разбухшего сознания.

Северцев отказался от подобной экзекуции. Ему хватило и того, что произошло накануне. Требовалось уединение. Он отыскал глазами подходящее место и решительно направился к раскидистому дубу. Лучшего места вокруг не существовало.

Могучий гигант вознёс ствол к небу, раздвинул ветками пространство вокруг себя, захватил место под солнцем среди других деревьев. Ему было свободно и привольно. Он был хозяином положения, а потому качал густой кроной под влиянием слабого ветра. Площадь соприкосновения была большой, но воздействие — слабым.

Северцев присел, опёрся спиной о толстый ствол и прислушался. Скрип, скрип — вот и всё отторжение, что последовало против чужака. Гигант чувствовал свою силу. Для него человек являлся маленькой травинкой, пока в руках нет приспособлений и орудий убийства. Дуб излучал спокойствие, потому что человек не собирался угрожать.

Константин оперся рукой о землю, и ему на палец немедленно заскочил ушлый муравей. Он нёс в жвалах некую ценную для себя веточку, и вдруг против него возникло препятствие. Муравей не пожелал обходить его, а пошёл напролом.

Северцев внимательно смотрел, как тот перебирает малюсенькими ножками, стремительно пересекая опасную для себя зону. Смельчак! Перебравшись на другую сторону ладони, муравей сполз с неё и в одно мгновение спрятался среди прошлогоднего мха и листьев. Многочисленные травинки встали ему в защиту. Он дружил с лесом, и тот был всегда с ним заодно.

Какая-то маленькая птичка с длинным хвостиком пролетела мимо и неожиданно спланировала у ног Константина. Она и сама испугалась своего поступка. Подняв милую головку, посмотрела на человека, ожидая реакции. Но Константин упорно молчал. Ему нравилось наблюдать за ней. Тогда птаха подёргала хвостиком, скакнула в сторону человека и тут же свернула вбок. Она дразнила, манила, проверяла, что будет делать тот, кто прячется под тенью огромного дерева. А Константин даже перестал дышать, боясь спугнуть лесное существо. Ему хотелось знать, чем завершится встреча. Птичка попрыгала немного у ног, подпрыгнула вверх и полетела. Несмотря на маленький размер, она стремительно передвигалась по воздуху и, маневрируя среди веток дуба, скрылась из вида.

Константин заметил, как лейтенант сдвинулся с места. Тот решил занять место улетевшей птахи. Определённо. Потому что пошёл через бетонку напрямую. Отступать было некуда. Если Магомет не идёт к горе, то гора идёт к нему. Подходящее сравнение. Убегать как-то неприлично, показывать своё волнение — тоже не лучший вариант. И тогда Северцев решил дождаться офицера. Раз уж тот намерен переброситься парой слов, значит, так тому и быть.

«Молча шли и... пробиться сумели, двое суток без капли воды», — почему-то нашлось и это сравнение.

Северцев сидел с закрытыми глазами. Старался дышать ровно, чтобы сердцебиение вернулось в норму, а давление спало до минимума. Хотел стать человеком, которому интересно и свойственно беседовать с людьми.

Первое время считал секунды, разделявшие расстояние до лейтенанта. Так, для пущей важности. Точная цифра не требовалась, но считалка отвлекала. Мысли не рождались. Непроизвольно настроился слушать чужие речи, ощущать напряжение, которое умеют создавать люди и слова.

Было одно предположение: опять встанет вопрос о приоритете личности. Если это так, то неприятное чувство уже сейчас стоит на выходе, чтобы в подходящую минуту выплеснуться наружу. Он не хотел ничего знать о том, кто из них главный, но постоянно думал об эпицентре взрыва. О том, что там будет тяжело во всех отношениях. Существует большая вероятность окончательно потерять здоровье. А что останется?

Вот именно — что? Страна погрузилась в хаос разрушений. Столица умерла. Чтобы её восстановить, нужны годы и усилия людей. Об этом трудно думать, но он думал постоянно и без конца. Потому что это было важно. Северцев чувствовал, как под влиянием негатива умирает его душа. Но зачем ныть и плакаться? Надо войти в пекло, чтобы другим людям стало легче. Чтобы обязательно увидели рассвет.

Константин успел обо всём этом подумать, пока лейтенант шёл свой путь. Бетонный плац — не такое уж большое поле, а сколько разных мыслей возникло за этот промежуток времени! Человек вообще странная фигура. Будто и не от Бога он вовсе. Умеет управлять эмоциями, а они же его и разрушают. Умеет управлять временем, а оно его же и губит. Любит общаться с множеством людей, а убить может всего один. Странное сочетание способно ослабить человека и вознести его на Олимп.

— Константин! — раздался голос совсем рядом.

Он знал, кому принадлежит этот голос. Готовился, что придётся о чём-то говорить. Открыл глаза. Ошибки нет. Мамонов стоял перед ним, смотрел в упор. Ясно, что был наполнен, как сосуд, идеями и пожеланиями. Ему хотелось их высказать, пусть и мало знакомому человеку.

— Слушаю, — отозвался Северцев, не пытаясь даже подняться.

Его охватила нервная слабость. А может, лень? Он пришёл в лоно природы, чтобы расслабиться и отдохнуть, а не напрягаться и решать задачи.

— Пробежим?! — предложил лейтенант, махнув в сторону дорожки, которая вилась вдоль плаца.

Северцев ничего подобного совершать не хотел. Но это оградило его и от ошибки. Почему-то откровенно точно понял, что военный втягивает его в ловушку. Хочет показать солдатам, что по-прежнему командует гражданским, руководит по своему усмотрению. Если побежит — тому и подтверждение.

— Садись! — махнул Константин на свободное место возле ветвистого дуба.

«На этом васильковом поле настиг он вражескую рать», — вспомнил Северцев и сопроводил своё пожелание движением руки. Если кто-то и ведёт наблюдение, то обязательно заметит этот жест. И тогда все цели смахнёт летний ветерок, направит в точку сбора новейшей информации, где место командира уже занято другим человеком.

Северцев чуть подвинулся, указывая место, которое предписал офицеру. Тот согласился на условие, присел, опёрся о толстый ствол могучего гиганта.

— Хорошо здесь, — сказал лейтенант.

— Мне нравится, — отозвался Северцев.

Сразу и безоговорочно дал понять, что не расположен к серьёзному разговору, но и не отталкивает военного.

— Нам бы надо довести нашу беседу до логического завершения, — напомнил лейтенант. — Как раз наступило подходящее время.

— Не стоит, — отмахнулся Константин и, закрыв глаза, продемонстрировал, что не намерен участвовать в этом.

Отказ быстро оборвал желание офицера действовать напористо. Его учили тактике и стратегии в военном учреждении, он знал, как воздействовать на человека, чтобы убедить его. Но Константин отторг все догмы. Он составлял план действий по известному только ему алгоритму. Лейтенант был бы шокирован, узнав, что никакого плана не было. Константин просто хотел помолчать в этот вечер. Чтобы в голове было пусто от мыслей. Только воздух и небо, тепло и свет. Мир, который пока жил вокруг него. И больше ничего.

Лейтенант искал способ переубедить парня, заставить принять хорошо продуманное решение. Чтобы разочаровать его окончательно, Константин спросил:

— Это правда, что через день-два нас отправят в столицу?

Ноги офицера словно «ушли» в землю. Дыхание перехватила догадка, что перед ним не просто человек, а экстрасенс. Тот постоянно среди своих парней, никуда не отлучается, а знает такое, чего нельзя знать. Мамонов не знал, как ответить, чтобы остаться в стороне, но захватить сложной идеей и в обязательном порядке выполнить поручение командующего округом. А Северцев всего лишь слышал их разговор с капитаном. Но лейтенант об этом не знал.

— Не напрягайся, надо — пойдём, — ответил на свой же вопрос Северцев. — А пока есть время — отдыхай. Наслаждайся жизнью.

Лейтенант поднялся с насиженного места. Он не мог больше находиться возле человека, которого подозревал во всех злодейских делах. Константин обескуражил его всего одним предложением, нагрузил сомнениями. Будто сотни мух окружили голову офицера и атаковали, как сгнившую плоть. Остатки солнечного света едва проникали в зрачки, но с невероятной энергией раздражали центры зрения. Вдруг почувствовал боль, пронзившую всю грудную клетку. Спина отозвалась давней болью — получил сильный ушиб при проведении боевой операции в одной из азиатских стран. Пальцы ног онемели. Кровь перестала циркулировать, скопилась в центре, готовая порвать жилы. И тогда он не пошёл, а побежал прочь от молодого человека. Тот стал для него высшей недосягаемой точкой познания.

— Вот так-то лучше, — сопроводил его уход Константин.

А когда остался один, ему тоже стало не по себе. Офицер нарушил климат, перераспределение кислорода в воздушной среде. Дуб стал давить на спину. Ветви доставали до лица и стегали, словно прогоняя. Земля под ногами едва уловимо вздыбилась, отрывая его от корневой системы дерева. По кустам пробежал резкий ветер. Закричали птички, прятавшиеся среди ветвей. Они сорвались в полёт, но резкий переход опустил их вначале до самой земли. Набирали высоту они уже от ног Северцева. Всё диктовало парню, что пора уходить домой, под прикрытие крепких стен, в сооружение, наполненное людьми. С ними он и отыщет вдохновение для следующего дня.

Северцев видел, как лейтенант добежал до казармы, остановился напротив входа и, не сбавляя темпа, влетел по ступенькам внутрь.

От кустов начали движение Сойкин и Наташа. Медленной походкой отправились домой. Осознавая, что делать ему здесь больше нечего, Северцев пошёл поперёк плаца тем же путём, что и лейтенант, чтобы не мешать парочке. Сократил путь, а потому первым вернулся в казарму. Молодые люди о чём-то полюбовно рассуждали. Может быть, вспоминали то, что помнили.

Какая-то неведомая сила стала давить на него, чтобы рассказать парням о случайно узнанном: что завтра или послезавтра выступление. А потом передумал. Зачем? Лишатся сна, а задание, может быть, и не выдано.

«Бойцам плевать на всё на свете, спиной к спине они, как дети, устало спят под гул войны», — мелькнула подходящая фраза. И тут же выяснилось, что правильно сделал, что промолчал. Потому что ни капитан, ни лейтенант не возвращались к этой теме. Словно и не было посыла. И полковника не было. Их отправили на излечение, воспитывали по моральным пунктам, восстанавливали физически. Постоянно делали уколы, перевязки, накладывали мази и пахучие смеси. Ставили на ноги, чтобы где-то там, далеко отсюда, они упали на колени и последние минуты жизни ползли на издыхании. Северцев почему-то именно так представлял себе кончину. В неё он заведёт парней и будет в первых рядах. К нему привяжут ещё и солдат — а это перегрузка на нервную и кровеносную системы, испытание стойкости и выносливости...

За заботами неделя прошла как на одном дыхании. Постепенно стали привыкать к обстановке военного лагеря. Наёмники больше не беспокоили. Лишь Сойкин с Наташей вечерком прогуливались по парку. Недолго — час-два. Но привычка быть вместе им понравилась. Артём как-то признался, что теперь чувствует себя не одиноко. Появилась душа, за которую он в ответе. И раз уж им суждено быть вместе, то пройдут тяжкий путь, попытаются выжить. Наверное, это были невозможные мысли, но человек всегда надеется на лучшее.

После десяти дней пребывания на казарменном положении капитан явился рано утром и приказал собраться.

«Вот оно, — вздрогнул Северцев. — Пришло время!»

Но оказалось, что им предстоит пройти медкомиссию. Настолько привыкли подчиняться военным, что сделали это безропотно. Отправились в здание, где собрался полный состав врачей. Опять щупали, крутили, вертели, задавали сотни вопросов. Светили рентгеном, делали УЗИ, некоторых отправили на МРТ. Всё для одной цели — сделать заключение о готовности группы к походу.

Сидели в коридоре, когда явился капитан Осипов с кучей папок. Показал на них и сказал, что пришла пора уединиться. Зашли в небольшую комнатушку, впрочем, все разместились. Северцев чувствовал, что ребята реально волнуются. Смолкли приколы, шутки, смех. Даже разговор завершился, хотя беседовать можно было до бесконечности. Повод был, тема тоже. Всё слишком серьёзно, чтобы развлекаться на отвлечённые темы.

А тут ещё и капитан. Специально медлил, ждал реакции, каких-то слов, чтобы понять настроение и доложить руководству. Обязан знать, к чему парни готовы. Ошибки быть не могло — она слишком дорого обойдётся.

«Не привыкать к работе жаркой, до пота, до предела сил», — сделал пометку для себя Константин, готовясь выслушать результат медкомиссии.

Капитан открыл первую папку, пробежал глазами по листкам, посмотрел на фамилию, чтобы уточнить, кому она принадлежит. Исторически обоснованная заинтересованность сковала парней. Они молчали, хотя нервы рвались внутри. Вместо того чтобы сделать заявление, капитан перевернул всю пачку дел на сто восемьдесят градусов. Вновь взял папку, открыл, пробежал взглядом по страницам. Покачал головой и довольным голосом огласил:

— Щербаков!?

— Я — Щербаков, — отозвался селянин.

На него устремили взгляды. Кажется, с ним не было проблем ещё в первый раз. Что же теперь?

— Выяснили, что я уже не бык-производитель? Так это и так понятно.

— Шутишь, — ухмыльнулся капитан.

Он не ожидал подобной реакции от пожилого человека. А тот вёл себя как парнишка: молодой, неуёмный, воодушевлённый злым умыслом против военных.

«Как же ему объяснить, — подумал Юрий Петрович, — что ему не требуются особые отношения? Любил простоту и целостность».

Но говорить и пояснять ничего не потребовалось. Капитан проглотил недосказанность и сообщил приятную новость:

— Это человек здоровее всех здоровых. С чем и поздравляю!

— А разве были сомнения? — удивился сельчанин.

Это было сказано в смешливом тоне. На самом деле мужчина беспокоился, как и все: военные умеют находить в здоровье огрехи. Им только дай повод.

— А вот дальше, — начал капитан Осипов, — хоть не открывай папки.

— Тогда по домам и точка, — сказал Ванюша.

Этот парень всегда отличался небывалой смелостью и теперь не хотел отходить от привычек давнего прошлого. Он согласился пойти на дело с большой натяжкой. Многое передумал по этому поводу, а вот сил отказаться от своих слов не имел. Поэтому искал альтернативу в любом подходящем случае.

— Ещё чего, — одёрнул его капитан. — Вас сюда никто за верёвочку не тянул. Сами пришли, потому и решайте, как вам быть: идти или остаться.

— Вы о чём это, капитан? — не совсем понял, к чему клонил офицер, Северцев.

— Плохо дело, Северцев, — ответил Осипов. — Вам бы ещё пару недель для восстановления сил, да только нет их в вашем распоряжении. Завтра в поход.

Константин чувствовал себя вполне сносно, чего не мог сказать о других. В душу не лазил, ответа не требовал, считал: каждый сам решает, как ему быть.

— Я не буду зачитывать папки, потому что общий уровень лечения мне известен, — продолжил Константин Фёдорович. — В двух словах врачи описали состояние вашего здоровья. Но у меня на столе лежит приказ. И ослушаться его я не имею права.

— Но это даёт нам право отказаться, — попробовал определить отходной манёвр Северцев.

Он хотел оставить парням лазейку, чтобы те уцелели не по его вине. Чем сняли бы груз, который все эти дни нещадно на него давит.

— Нельзя этого делать, — сказал капитан, потому что знал всю подноготную дела. И о том, что существуют обстоятельства, которые заставляют приказать. Славяне всегда шли на смерть, когда были готовы к подвигу во имя светлого будущего. Тогда и слов никаких не требовалось. Только понимание, что иначе нельзя.

Неожиданно капитан вернулся к папкам. Переложил их с места на место, остановился на одной.

— Отказаться может только один человек, — сказал Осипов, заинтриговав молодёжь.

Он взял папку с делом в руки, чтобы прочитать, кому она принадлежит. Боялся ошибиться, наверное.

— Не томи, капитан, — произнёс медвежатник. — Кто же этот несчастный?

Осипов прочитал «глазами» фамилию, покрутил папкой из стороны в сторону, поднял глаза и сделал заявление:

— Северцев.

Наступила тишина. Такой тишины никогда в этой комнате не наблюдалось. Муха, которая билась об стекло всё это время, и та смолкла. Уселась в дальнем углу оконного проёма, нахохлилась, словно набираясь сил для очередной атаки. Люди забыли, что им надо дышать, иначе не будут биться сердца и кровь застынет в многочисленных каналах. В таких условиях не рождаются мысли, позволяющие понять человеческую суть.

— Что со мной не так? — естественно возник вопрос у Константина.

— У тебя надломлено ребро. Если сломается, то войдёт прямо в сердце. Сам понимаешь, чем это закончится.

Разночтение того, что говорят врачи и подтверждают военные, с тем, что он чувствовал на самом деле, ввело Северцева в замысловатый тупик. Он потерял нить рассуждений. Слова отказались от него. Вместо них пришло мычание — едва уловимое, бессодержательное, отталкивающее. С этой минуты он растерял доверие всех без исключения. Тех, кто находился в комнате, в первую очередь.

«Уж не проверка ли это на вшивость?» — внезапно подумал Константин. А тут и фраза родилась из памяти подходящая: «Скорбели тучи в небе рваном, и кровью плакали штыки».

Дыхание перехватило. Ведь только что лейтенант выбрал его кандидатуру как руководителя отряда. Так неужели он не знал, что с ним будут проблемы? Наверное, знал. А может, не верил врачам. Он военный человек. Для него давно известно: даже мёртвый солдат обязан держать рубеж родного края. Догма, которую забывать запрещено.

— Но я не могу... — начал говорить Северцев, пытаясь уловить замысел сказанного капитаном.

Но тот резко оборвал:

— Не тебе решать.

— А кому? — спросил Константин, чтобы продолжить разговор.

Он не хотел завершать его на неопределённой ноте. Требовалось причалить к достоверному берегу, иначе утонет в словоблудии, непригодном для его рабочей совести.

— После обеда ждём полковника. Он и скажет заключительное слово, — ответил капитан.

И, быстро собравшись, удалился из комнаты. Северцев остался один на один с людьми, которых позвал за собой, чтобы решить наиважнейшую задачу для народа. А что в результате? Его вычёркивают из списка добровольцев?

— Костя, не переживай, всё скоро выяснится, — сказал Щербаков, первым проявив лояльность и добродушие к человеку, которого собирались у всех на глазах втоптать в грязь.

Допустить этого нельзя. Мешает этому проверенная временем исключительность этого человека. Он подобрался близко-близко к Косте, чтобы похлопать по плечу.

Сойкин стоял рядом. Его глаза наполнились удивлением. Хотел как-то поддержать командира, направить его в трудный путь, где тот с честью выполнит долг перед народом, но растерял все слова. Потому что верил и не верил в происходящее. Костя всегда стоял стеной за его спиной. Держал оборону с тыла, помогал на флангах. Без него многие дела не состоялись бы. И наступило такое подлое время, когда он вдруг останется один. Командира неожиданно вычёркивали из жизни. А значит, отбирали всё, на что ориентировался, чем гордился. Того, кто составлял для него идеологическую основу любых мероприятий.

Данилкин стоял в стороне. Он был явно растерян. Этот человек привык исполнять второстепенную роль, и был твёрдо убеждён: им командует достойный человек. Ему можно верить, с ним хоть в пекло. И вдруг чёткая определённость разрушилась. Поэтому замешкался, запутался, потерял нить рассуждений о мире и добре. Осталась лишь злоба, разъедавшая внутренности хуже зелёного змея.

Петров вообще отвернулся. Спрятал лицо, чтобы не оказывать влияния на человека, на которого друзья так надеялись. С него брали пример, снимали мерку всех начинаний. И чётко понимали: по-другому поступать немыслимо. Такая вера формируется годами. Но в связи с последними событиями в столице срок выдержки резко сократился. Теперь характер любого человека приобретает законченную форму за несколько дней, а то и часов. Он это точно знал.

Был ещё и Ванёк. Особый человек. Невероятной закалки. Из иного мира. Он нёс это в себе и умел быть полезным людям, чему и сам удивлялся. Но такое преобразование с ним случилось впервые. Да ещё и в кругу непривычных ему единомышленников. При этом отлично себя чувствовал среди них. Каждый его поступок вызывал уважение, отчего искренне ему доверяли. А это весьма необычно для медвежатника. По жизни он верил в звёзды, которые светят только ему одному.

И вдруг связующее звено коллектива военные вырывают с корнем. Когда основа тает под ногами, больше некуда ступить. Оказавшись посреди моря чувств на тонущем корабле, зэк захотел сказать что-то такое, что поддержит командира. Чтобы тот знал: о нём никогда не забудут. Но слова почему-то не появились. Нет, их было много, но все путались на выходе. Не было тех, которые нужны.

— Не, я не верю, — сказал Ванёк, потому что это отображало его сущность на данный момент.

— А ну, стоять! — одёрнул его за руку Данилкин.

Сергей не мог перебороть в себе отрицательное отношение к медвежатнику. Пока рядом находился Северцев, острые вершинки нервозности сглаживались. Терпел его присутствие, хотя было больно это осознавать. Вопреки принципам приходилось исполнять роль доброго самаритянина. Это противоречило сложившимся устоям в голове. Но когда появился повод сказать о том, о чём постоянно думает, Сергей направил свою энергию против мошенника и злодея.

— Твои слова все на параше! А тут добрые люди, запомни это раз и навсегда! — добавил Сергей.

Он радовался, что снял замок со рта. А мысли рванули к горизонту долгожданных свобод и теперь мчатся на всех парах в сторону медвежатника. Будут теперь гвоздить его и убивать, как Варавву на кресте.

Казалось, он добавит к словам и действие. Уже крутил кулаками, напрягал мышцы спины. Из глаз метал молнии. Готовился биться с ненавистным уродом, коим считал медвежатника.

— А ну, убери оброть! — остепенил милиционера Щербаков.

И положил натруженную ладонь ему на плечо, давая понять, что ему не нравится атмосфера, где управление формируется с бешеной скоростью в данной комнате.

— Петрович, ты меня не удержишь, — предупредил Данилкин, делая шаг вперёд.

Ситуация готовилась самопроизвольно выйти из-под контроля.

«Положение разонравилось всем. Они определённо не знают, что с этим делать, — подумал Северцев. — Военные срезали вершину горы, поэтому основание дрожит и трясётся, готовясь разлететься на составляющие части».

— Сергей, а ведь ты не прав, — вступился за зэка Артём.

Кто-кто, а он был свидетелем того, как этот парень выручал, поддерживал, выводил из тупика. Сусаниным никогда не был. Да, он разный, сам себе на уме, но в нём есть задатки, которые нравятся людям.

— Артём, ты плохо знаешь этих людей, — сказал Данилкин, пытаясь переманить боевого солдата на свою сторону. — Они все предатели, изгои, в них течёт подлая кровь. Кровососы. Пьют кровь обычных людей. Живут за счёт этого.

— Мы не там, а здесь, — напомнил Сойкин. — И он с нами!

— С тобой, но не со мной, — ответил Данилкин.

— Нас и так мало, так что же ты вычёркиваешь человека из списка? — раздался ещё один возглас.

Это сказал Петров. Всё это время он не вмешивался. Был сбоку. Не влезал, не советовал, не убеждал. Но он был рядом, и об этом напомнил.

— Ещё один праведник! — вздыбился не на шутку Данилкин.

Петров, видимо, предполагал такую реакцию. Был готов к ней. Держал про запас нужные слова. Как раз в этот момент решил их применить. Но пока говорил другой человек.

— Сначала получили индульгенцию от государства, что тебе прощают кровь, которую ты беспощадно проливал, — ответил Сергей.

Он мстил всем, на кого когда-то точил зуб. Держал остроты до поры до времени в себе, а теперь нашёлся великолепный повод выплеснуть нечистоты на голову несчастных людей. Они виноваты, никто в этом не сомневается, но время ли об этом сообщать во всеуслышание?

— А потом высказывайся. Может, мы тебя и выслушаем, — завершил свою мысль Данилкин.

— А кто сказал, что ты во всём прав? — теперь уже взбунтовался Юрий Петрович. — Ты спрашивал у нас мнение?

— Нормальный человек только так и будет рассуждать, как я, — парировал милиционер.

— Ой ли? — засомневался селянин.

Он прожил много лет, многое повидал. Такое, что ему и не снилось. Так что спорить с ним бесполезно. У него фактов по этому поводу воз и десяток тачанок в придачу. А прагматичных закладок — целая книга.

— Деревня и есть деревня, — неожиданно завершил свой сказ Данилкин.

Этим он разрушил целомудренные накопления в коллективе, выводя на чистую воду раздражительность, озлобленность и злословие по известному поводу.

— На другое я и не рассчитывал.

— А на что ты рассчитывал? — забеспокоился Щербаков. — Что я во всём буду тебе потакать?

— Неужели вы не поняли, с кем нам идти в город Минск? — почему-то официально назвал столицу Данилкин. — Мы не коллектив, а стая угодников, которые разрушат даже то, что разрушать нельзя.

Это было уже слишком. Дальше разговор мог завести в такие дебри, откуда ходу нет.

— Ребята, я ваш командир и буду им до конца своих дней, — сказал Северцев. — Чтобы ни случилось.

Глава 10

Глава 10. Полковник вещает

На него посмотрели все, кто находился в комнате. О чём думал каждый из парней — неизвестно, но мгновенно наступило перемирие. Данилкин остановился там, где его застала фраза, хотя уже шёл к зэку, чтобы схватить того за воротник. Щербаков обходил кровать, чтобы остановить бойца, и тоже замер, будто наткнулся на непроходимую стену. Сойкин поднял руку, собираясь сказать что-то такое, от чего все замерли бы на местах, но опустил её: подготовленная фраза потеряла значимость. Лишь один Петров держался молодцом — как известно, он был готов ко всему и всегда, в любом положении.

— Ладно, посмотрим, что будет дальше, — произнёс Данилкин, откладывая разборки на потом.

— Отложи-отложи, тебе будет полезно, — сказал Щербаков.

Но слова командира расставили всё по своим местам. По нужным местам, где нет пунктов для драк и междусобойчиков. Коллектив вернулся в обычное состояние: каждый в отдельности — бунтарь, а все вместе — нерушимый союз. И это поняли все, кто находился в ту минуту рядом с ним.

Лейтенант давно сообразил, на чём основывается эта сплочённость. Константин — тот самый штырь, на который нанизываются все враги общества; они погибнут, потому что обходного манёвра не существует.

В эту минуту Северцев осознал, что является цитаделью, сам того не ожидая. Командиром по праву и по назначению. Его воспринимают всерьёз все без исключения. Даже полковник видел в нём верную кандидатуру.

Северцев поразился тому, как повели себя друзья. Они в один миг взбунтовались, потеряли связь между собой и тут же вернулись к стальным установкам. Ему потребовалось сказать всего одно предложение, чтобы исправить ситуацию.

«Сказал — и сказал, — размышлял Константин, когда, наконец, получил возможность уединиться. Он попытался забыть накал страстей, с которым пришёл к военным. — А что дальше?»

Убийственное резюме врачей имело место быть. Поход в столицу отменить нельзя. Люди обязательно выполнят поставленную полковником задачу. Только он один останется в стороне. А ведь рвался в бой настойчивее остальных. Тут думай не думай — пути назад нет. Его отчисляют из группы.

«За то, что нагло, сапогами, враг землю русскую топтал», — нашёл сравнение Северцев, усмехаясь тому, что память по-прежнему работала безотказно. Она поставляла фразы бесконечно долго — с того момента, как началась коллизия с разрушенным городом. Фразы порой резали события пополам, но всё равно возникали, как наваждение, как давняя привычка фотографировать своё положение среди людей и делать выводы.

Противоречивые мысли раздирали мозг. Такого напряжения Константин никогда не испытывал. Поэтому и не спалось. Да и вообще практически все парни крутились в кроватях: тяжело вздыхали, дышали часто-часто, замолкали — но сон к ним приходил.

А вот Константин лежал, сомкнув глаза, но сон отказывался сотрудничать. Он думал об одном и том же и никак не мог прервать незатейливую цепочку. Мысль о собственном уничтожении как личности возвращалась вновь и вновь, в новой обработке. От этого было больно осознавать свою слабость. Идея захватывала его в который уже раз и не отпускала. А он, как беспомощная утка, рвался из сетки на свободу, но лишь запутывался ещё больше.

«За то, что дом у речки чистой был ими превращён в костёр», — опять возникло сравнение. Вспыхнуло и погасло. Он быстро вернулся к прежним настройкам…

Когда наступило долгожданное утро, Северцев будто помолодел. Всё потому, что прекратились тяготы психологического напряжения. Он открыл глаза и увидел совершенно иное начало дня. Оно воспринималось иначе — легче, роднее. Вокруг были знакомые люди. Их лица светились созиданием. Они были единодушны. С ними он готов был идти до конца, каким бы страшным тот ни оказался. Человек для того и разумен, чтобы использовать извилины мозга ради пользы, направляя силу на нечто духовно возрождающее.

Константин немедленно влился в поток людей, которые снимали с себя признаки ночного отдыха: расправляли морщины, раскрывали веки, сметали с губ налёт переработанных микробов. Дыхание становилось обновлённым. Что и говорить — начинался новый день. И хотелось посвятить ему всего себя.

Наступила пора медработников. Северцев проходил процедуры и не задавал вопросов. Вряд ли они бы что-то ему сказали — у них своя задача. У него — перевоплотиться в здорового во всех отношениях солдата.

А время неумолимо шло, приближая час встречи с полковником. Зимин решил сказать парням пару назидательных слов: что-то подсказать, возможно — нацелить, дать конечный репер, по которому будут ориентироваться в пути.

Как бы быстро ни шло время, оно всё равно тянулось, едва о нём вспоминал. Мороз по коже ходил всякий раз, как только он представлял встречу. Пытался забыть об этом, стереть из памяти, убрать, как помеху, однако всякий раз возвращался к исходной точке отсчёта. И вновь брала оторопь от той истины, которая прозвучит на плацу. Становилось стыдно перед ребятами, перед наёмниками, перед штабом военных, которые на него надеялись. Перед всем миром, который погибал под непримиримым нашествием мрака и пустоты.

И чем ближе подходил отчётный период, тем становилось хуже. Появилось ощущение душевной болезни: огромную область сознания захватила печать сомнения.

После завершения медицинских процедур им открыли лекционную комнатушку, чтобы скоротать время до появления полковника Зимина. Константин видел: парни суетятся от ожидания. Их явно беспокоит сообщение, которое капитан озвучит перед отбоем.

Кто-то сидел, кто-то ходил. И те и другие не находили себе места, переживали. А минуты тянулись, будто привязанные к циферблату часов. Предстоящее событие разбросало парней по комнате. Но стоило Сойкину сказать:

— Командир, я с тобой! — как разброд и шатания прекратились.

Парни собрались возле Северцева, чтобы дополнить Артёма, высказать всё, что накопилось за время ожидания. Они так торопились, что мешали друг другу. Константину пришлось сказать:

— Ребята…

И тут же поступило сообщение от капитана:

— Все на плац!

Он заглянул в комнату всего на секунду, чтобы вернуть мужчинам ощущение реальности. И те рванули к выходу, опережая товарищей. От бесконечно долгого волнения они подключились к неистребимому источнику хаотичности, которая завершилась лишь на плацу.

Построившись в одну шеренгу и задрав головы к небу, они наблюдали, как медленно садится вертолёт. Как касаются бетона резиновые колёса. Как механизм пилотирования переходит на амортизаторы. Затем открылась дверь салона, и по короткой лестнице спустился полковник Зимин.

Он улыбался. Но от этой улыбки у Северцева задрожало всё внутри. К чему бы это? Полковник нёс хорошую весть? Или смирился с ролью миротворца без Константина? Нёс ли он позитив, чтобы остальные участники похода обрели устойчивость против неприятностей, которые непременно их ожидают?

Северцев смотрел на человека, от которого зависела его судьба, и не находил себе места, хотя был прикован «цепями» к бетону. Тяжесть в ногах распространилась по всему телу. Вот она приблизилась к пояснице. Вот пошла дальше — и отнялось пол спины. Перехватило дыхание. Внутренние органы были с этим не согласны. Сердце сжала невидимая сила. В груди стала нарастать боль, исходящая изнутри. В глазах потемнело. Уж слишком неприятно чувствовал себя Северцев в ожидании военного, которому даны большие права.

А тот шёл прямо, перпендикулярно построенным двум шеренгам молодых и крепких мужчин. Пилот вертолёта заглушил двигатель. Стали слышны шаги полковника. Он чеканил шаг. В этом виделась решительность говорить чётко и размеренно, чтобы каждый член экспедиции услышал слова, которые перестанут терзать душу и тело.

Поход назначен на определённую дату. Службы подготовлены. Люди получат указания, которые заставят забыть все прошлые итоги. У них будет задание, и его потребуется выполнять безукоризненно. Здесь нет желания угодить штабным работникам. Нет места даже собственным устремлениям. Это будет новый этап в их жизни, когда каждую секунду нужно искать способ выжить. Иначе нельзя. Кто же тогда донесёт известие о том, что находится в эпицентре взрыва?

— Ребятки, — начал Зимин, как только сблизился со строем солдат и гражданских.

Они его прекрасно видели. Да и он мог детально рассмотреть выражения лиц, сложение тел, почувствовать силу духа. Он видел: парни волнуются. Есть из-за чего. Он принёс им информацию, которая изменит их судьбу навсегда. О здоровье здесь даже неуместно говорить. Он это понимал. Парни понимали тоже, но всё равно дали согласие отправиться в пекло. Сильные люди, уверенные в своей правоте, умеющие делать правильные выводы.

— Ребятки, — повторил полковник.

Голос у него сломался, потому что к горлу подкатила волна скорби. Он отчётливо понял: видит их в последний раз. Если и выживут — то лишь на короткий промежуток времени. Какой уж у кого организм. Неизвестно, кто из них сумеет преодолеть все преграды, чтобы потом его внимательно выслушать. Тяжело об этом думать. Поэтому полковник вздохнул. Его организму срочно потребовался кислород, чтобы откровенно послать людей на смерть.

— Мужики, — Зимин с трудом выдавил из себя сложный аргумент против человечности.

Он ещё раз осмотрел парней с головы до ног. Ему захотелось приблизиться настолько, чтобы каждого обнять за плечи. Но опускаться до такого уровня не позволяли погоны. Звание полковника даёт право вещать любые глаголы, но не сочувствовать, не сожалеть, не целовать в губы на прощание. В нём накрепко засела жёсткая дисциплина, умение противостоять неприятностям, пусть даже таким угрюмым, как сейчас.

— У меня есть право говорить, но говорить я не могу, потому что мне жаль посылать вас в адово место, — вдруг честно признался Зимин. — Поймите меня правильно: я тоже человек, отец и муж. У меня есть нервы и желание беречь людей, а приходится делать всё наоборот. Но кому-то нужно пойти и сделать дело. Возможно, мы даём слишком предвзятую оценку происходящему. Уровень радиации понизился за последние дни. У меня есть основание так заявлять, потому что вертолётчики снимают показания ежедневно. Трудно в это поверить, но нацисты предусмотрительно сделали такой заряд, который несёт опасность всего несколько дней, а потом резко снижается. Всё это для того, чтобы сделать район пригодным для использования. Они хотели провести эксперимент — теперь это ясно, — но им что-то помешало. Если бы они исполнили взрыв с бактериальным заражением местности и результат их удовлетворил, то однозначно совершили бы перелом в войне. Таким же образом уничтожили бы все большие города. Нужно разобраться в этом. Заряд пролежал много времени под землёй и только сегодня был приведён в действие по какой-то неизвестной схеме. Но без человека здесь не обошлось. Я уже говорил, что метростроевцы «накосячили». Но рассказать об этом они уже не смогут. Только разведка боем даст нам понимание того, что там случилось и чего ещё ждать.

Полковник набрал полную грудь воздуха, но не сказал ни слова. Он ещё раз осмотрел лица солдат, которым предстояло во всём разобраться. Ему хотелось донести, как важно проанализировать состояние земли после взрыва, чтобы понять: а дальше что? Потому и подгонял их. А они ещё толком не подлечились. А один так и вовсе остаётся в тылу. Но как об этом сказать? Ведь он их командир. Понятно, это неоднозначный человек. Самопроизвольно сформировал железный характер. Научился выживать там, где другим это не под силу. Выходит, он ценный человек по всем показателям. Но это здесь он такой, а там станет помехой. Функциональная активность — важный фактор подвижности отряда.

— Ребята, — опять сказал полковник. — Не хочу разводить сентиментальные слюни. Вы и сами знаете, на что идёте и что должны сделать. Поэтому заканчиваю демагогию и плавно перехожу к более спокойному и рациональному. Я о том, что один из вас не пригоден для похода по разрушенному городу.

Северцев вздрогнул. Вот он — момент истины. Полковник вспомнил о нём. И зачем комплексовать, тем более стесняться?

Константин сделал шаг вперёд, обозначив себя перед остальными участниками похода.

— Как ни жаль это признавать, но… — сказал Зимин.

И тут его голос оборвался, потому что случилось непредвиденное. Товарищи Северцева сделали шаг вперёд, присоединяясь к командиру, подтверждая желание быть с ним при любом раскладе сил и энергии.

— Нет, обождите, — стал говорить Зимин, не ожидая такого соучастия и единения.

Он знал, что ребята уважительно относятся друг к другу, но чтобы на таком уровне?!

— Мы там, где наш командир, — ответил Сойкин, посмотрев направо и налево, требуя, чтобы товарищи присоединились к его заявлению. И те присоединились.

— Мы за ним присмотрим, — сказал Щербаков, человек степенный и сдержанный в проявлении чувств.

Но тут он пустил слезу, которая потекла по щеке, испещрённой морщинами и годами.

— Я верю в каждое слово, сказанное им, — неожиданно проявил активность Данилкин.

Он больше слушал и редко делал замечания перед большим начальством, тем более не выставлял свои умозаключения. Но тут не устоял перед желанием сказать то, что лежало на душе. И добавил:

— Ни в какое другое — никогда.

— Полностью с ним солидарен, — сказал Ванюша.

Что было совершенно противоестественно для медвежатника. Эти два человека вечно противоречили друг другу, а тут такая солидарность. Надо сказать, милиционер с благодарностью посмотрел на него в ответ.

— Этот парень — стоящий командир. Я за него горой, — сказал Петров, хотя был на голову выше любого в группе.

Свой уровень он уже показал. Нет — доказал. Но не мог не поддержать товарищей. Надо, чтобы у полковника не возникло сомнений насчёт его мнения.

— Я тоже за Северцева, — неожиданно поддержал лейтенант с другого конца шеренги.

При этом он не остался один. Его утверждение подхватили наёмники, одновременно сделав шаг вперёд. Лейтенанту ничего не оставалось, как к ним присоединиться.

— А что ты думаешь по этому поводу? — спросил Константина Зимин.

«За их мужество, стойкость и раны свою голову низко склоню», — вспомнил Константин и проглотил ком в горле. Он не ожидал такого единодушия в свой адрес; у него едва не перехватило дыхание. Видимо, разорвался бы какой-то клапан, а тут ему предоставили слово. Раз так, он и сказал:

— Я не подведу.

— Ладно, я попробую что-то сделать для тебя, — заверил полковник.

И не стал откладывать решение. Достал мобильный телефон и начал нервно с кем-то связываться. Он намеревался изменить ситуацию. Ему очень не понравилось, когда ведущего командира комиссуют врачи. А тут столько желающих сказать за него веское слово.

Военный принял решение поступить так, чтобы присутствующим стало понятно: он дышит с ними в одном направлении. Не отступит ни на йоту от желания угодить соратникам. На него смотрели десятки сочувствующих глаз. Они были настроены решительно. В их глазах читалась воинственность. Самопроизвольно, по велению души, они вошли в один «чан» с общим звучанием ректона. А это многого стоит. Так рождается сплочённый коллектив, который можно отправить на любое задание. В этом он больше не сомневался. За это можно сломать все копья.

Зимин не скрывался и не прятался от людей. Он вёл беседу на глазах у тех, с кем прощался.

— Да, это он. Конечно, я всё понимаю, но и вы поймите, — говорил полковник. — Он сам желает идти с ребятами в город. И я с ним согласен. В кого веришь на сто процентов, того и нужно брать с собой в бой. И вовсе это не демагогия, а утверждение. Хорошо, вся ответственность на мне. Да, буду отвечать головой. С меня будут снимать шкуру. Мою кровь будут пить. Всё? А раз всё, то Северцев остаётся с людьми.

На этом этапе Зимин не завершил разговор. Ему пришлось ещё долго слушать нарекания в свой адрес, проповедь вышестоящего руководства. Он, конечно же, соглашался. А как не согласиться, когда они правы? Но полковник решил исправить положение, а потому отдавал все силы, жертвовал нервной системой, совестью. Он хотел помочь — и делал это.

Положив мобильник в карман, он подошёл к Северцеву и пожал руку.

— Сделай всё хорошо, — попросил при этом полковник.

Конверт с заданием он ещё раньше передал капитану. Тот и ознакомит с ним парней. А ему пора улетать. Нельзя расслабляться настолько, чтобы молодёжь осознала его мучительное состояние.

Полковник направился к вертолёту. Поднялся по ступенькам в салон. Закрыл за собой дверь. Пилот, вероятно, получил команду подниматься в небо. Двигатель взревел. Пропеллеры завращались в быстром темпе. Машина поднялась и, набирая скорость, улетела. Шум винтов постепенно стих. Военнослужащие остались наедине со своими мыслями.

К Северцеву подошёл лейтенант. Ему хотелось искренне пожать ему руку, чтобы тот понял, как они нужны друг другу. Константин ответил на рукопожатие. Ему было приятно осознавать, что этот человек вступился за него перед полковником. Практически сдал своё высокое положение парню с улицы. На такой шаг способен не каждый офицер.

— Спасибо за доверие, — сказал Константин, считая, что этот поступок не должен остаться без внимания с его стороны.

Пусть и остальные видят, как они налаживают отношения. Сплав им потребуется в разрушенном городе. Впрочем, как и единоначалие.

— Когда отправимся в город? — спросил Константин, полагая, что лейтенант, как человек из военной части, знает больше, чем он.

Но тот пожал плечами и добавил, что у них есть капитан, который раскроет карты города, покажет, куда надо идти и как возвращаться — если смогут это сделать.

Даже не улыбнулся сквозь слёзы. Сказал серьёзно, без интонаций. Словно рассказал сказку засыпающему младенцу.

Парни стояли в сторонке. Не мешали им разговаривать, не перебивали, хотя повод был. Но состояние души и всё нарастающая тревога в сердцах делали своё коварное дело: заставляли забыть эмоции. Однако без командира они не собирались покидать плац.

Лейтенант повёл своих солдат в казарму. Дал понять, что получил то, что считает необходимым на данный период. Как же иначе — он знает лучше Константина армейскую службу. На чём нужно сконцентрироваться, на что обязательно обратить внимание, а что пропустить, как через сито. Сюда — полезное и нужное. А туда — всё остальное.

— Пошли, ребята, — сказал Северцев, потому что без его команды массив мужчин не сдвинулся бы с места.

Положение обязывало быть единым обществом. Поэтому и сдвинулся могучий пласт мужских тел. Ушли от солнца в тень здания. В казарму, которая им приелась, но другой цитадели просто не существовало.

— Что он тебе говорил? — подошёл к нему Артём, чтобы уточнить насчёт лейтенанта. А вдруг ему пора физиономию намылить?

— Сказал, что со мной заодно, — ответил своими словами Константин, убирая острый нож от горла офицера. В шутку, конечно же.

— Надо же, — удивился Сойкин.

Но это дало ему повод удалиться в глубину комнаты, к кровати. На неё он и взгромоздился, нарушая идеальную поверхность пледа. Этот порядок теперь никому не требовался. Он мог делать всё, что заблагорассудится. Потому что завтра в путь, а может, и сегодня. Но он сомневался, потому что все важные дела делают с утра.

Напряжение поселилось в комнате. Оно ощущалось повсюду. По пальцам бил ток. Люди вырабатывали свой собственный маленький потенциал. Вот он и растекался по комнате, оседая на всех удобных местах, нарушая физическое равновесие.

Парни пробовали о чём-то беседовать между собой, но цельного разговора не получалось. Так, отголоски, отдельные фразы, которые сопровождались своеобразным выбросом адреналина. Но архитектура безопасности от этого не возрастала. Скорее это был хаос. И он держался на добром слове, опирался на сочувствие к ближнему, к сословию равных.

Люди были отуманены волнением. Переживали за завтрашний день. Были наполнены энергией, которой пока не давали старта. А потому верно хранили в себе иммунитет к разрушению. Но и дружбе не давали хода. А потому глобальное потрясение росло прямо пропорционально прошедшему времени.

Прошло достаточно времени, прежде чем явился капитан. Следом за ним вошли наёмники. Их лица были бессодержательны, но собраны в кулак. Они точно знали, что им придётся доказывать. Патриотизм для них не пустое слово.

Они стояли за офицером. Дышали ему в спину громко и часто. Готовились к тому, что узнают нечто, перечёркивающее их спокойствие.

Северцев ждал его появления. Он встал впереди своего отряда. А те безмолвно выстроились в один ряд за его спиной. Тоже дышали громко. От волнения. Ибо знали: закончились мирные денёчки. Они подошли к краю катастрофы, в которую окунутся с головой уже скоро. И станут с ним единым организмом. Жутко это осуществить, но рассуждения всегда терзают людей перед решительным броском в преисподнюю.

— Слушаем внимательно, — предупредил капитан, распаковывая большой конверт.

Оторвал одну из сторон бумажного пакета. Вынул оттуда белоснежный лист бумаги. Развернул, чтобы узнать, что предначертано внутри. Машинально пробежал глазами написанное — и глаза его округлились. Почти сразу, как начал читать. А раз быстро закончил чтение, значит, написано мало. Северцев это сообразил, несмотря на то, что думать вообще не мог в такую минуту.

— Читай, что же ты молчишь?! — громоподобно потребовал Щербаков, у которого не выдержали нервы.

— «Сделайте всё хорошо», — прочитал капитан, хотя выучил слова наизусть.

Он слабо верил в то, что читал. Как мог полковник так издеваться над подчинёнными? Эти слова он где-то уже слышал. И тут же вспомнил: они были адресованы Северцеву. Поэтому посмотрел на него, предполагая, что тот знает больше остальных. Но тот молчал.

— Всё верно, — сказал вдруг лейтенант. — Откуда полковнику знать, что нас ожидает в эпицентре взрыва? Просто нужно его осмотреть и устранить угрозу населению. А значит, мы сами определяем метод работы. Решим, как поступить в том или ином случае. Так и надо, потому что информации очень мало. Необходимость толкает высшее руководство следовать букве закона, поэтому мы и получили столь короткое сообщение.

— Раз так, расходимся по казармам, — сказал капитан, сворачивая в трубочку конверт со странным сообщением. Ничего подобного он никогда не получал. Но и время было другое.

Он давно сообразил, что находится в трудном положении. Хорошо, что в него верят, доверяют людей, через него доносят информацию. Как обычный человек, с этой должностью он не согласен, да только кто его спрашивает? Ему дано доносить до подчинённых знания, приказ, отчёт. И всё. Понял это ещё с первых дней службы в армии. Но если отдал душу армии, то научись без неё жить.

Наёмники во главе с лейтенантом послушно убрались с чужого «аэродрома». Северцев опять остался наедине с ребятами. Многое ему не нравилось, да что поделать? Он же согласился помочь военным. В него поверили. И даже полковник замолвил словечко. Так что остаётся ждать и в нужную минуту вступить в сделку с совестью.

После похода в столовую им выдали сухой паёк в специальном ранце. Чуть позже явился капитан и увёл отряд в соседнее здание, где парни сменили одежду. Получили бронежилеты, каски, бернцы — точно по размеру. Видимо, одежду готовили заранее. Там же подписывали соглашение о добровольном участии в эксперименте. О том, что сами за себя в ответе.

«На его плечах двужильных, до звёзд Россия поднялась», -- после этого вспомнил фразу Константин.

С этого времени в казарме запахло совершенно иначе. Военным, что ли. Люди приобрели вид военнообязанных. Все как один стали краше, ибо военная форма идёт всем без исключения мужчинам.

Северцев мысленно поблагодарил парней за то, что они не пристают с расспросами, не изливают душу, не дают установок сердечной направленности. Это показало: рядом с ним серьёзный народ. И главное — не поднимают вопрос о жизнеспособности отряда. Да, они стоят на грани жизни и смерти. Это понятно и без разборов полётов. Но несмотря ни на что сохраняют спокойствие гладиаторов перед выходом на ринг.

Он боялся ночи. Её тишины и издевательских манер. Когда остаёшься один со своими мыслями, мозг начинает терзать душу, бить точно в сердце, прогонять прочь сон, чтобы не догнать даже на самолёте.

Наверное, в казарме никто не спал, потому что не слышалось храпа, чем обычно грешат крепкие и здоровые парни. Тишина стояла упорная, как будто это главный показатель порядка.

Секунды шли, преобразуясь в минуты, которые становились часами. В окно смотрела ночь. Светили звёзды. Сектор большой Луны усердно перемещался по небосводу. Это тоже был порядок, заведённый рукой великого созидателя. И никто и никогда не остановит этот порядок.

«На него и нужно равняться», — подумал Северцев.

Не выдержал и повернулся на бок. Словно по команде, стали ворочаться в кроватях и остальные солдаты удачи. Потом тяжело вздыхать, нечто бубнить себе под нос. Но ни единого слова вслух не родилось. Казалось, парни сговорились, хотя никакой сговорённости не было.

«Земле дай мира, людям — счастья, глаза на истину открой!» — вспомнил Константин, тихонько поправляя подушку под головой. Потом вытянулся всем телом под пледом. А затем свернулся в позу младенца. Всё это повторил десятка два раз.

Рядом с ним «старались» и его единомышленники. Все как один терпеливо ждали утра. Команды, которая направит их в страшный путь. Превратит обычных людей в смертников.

Они же на это дали согласие. Их услышали те, кто обязан был услышать. Приняли приказ военачальника, чтобы дать начало процессу. Многое сделано, чтобы поход состоялся. Укорить в некомпетентности военных нельзя. Они сделали всё, что могли.

Глава 11

Глава 11. В путь

Поднялись рано, едва забрезжил рассвет. В комнату вошёл капитан и скомандовал:

— Подъём!

Зашевелилась солдатская рать. Задвигались тела, заработали руки и ноги — люди натягивали форму. Бронежилеты были под вопросом, но военный приказал надеть их без обсуждений.

Капитан терпеливо ждал, пока комната опустеет и не останется ни одного не готового к старту. Лишь затем сам вышел из здания. Парни высыпали на улицу, а в небе уже рокотал мощный мотор. Из соседнего здания тоже лился поток людей — наёмники. Единодушно все побежали к отряду Северцева.

Константин смотрел на них и думал: «Штыки в атаку — ключ к задаче: взять высоту и удержать». Им предстоит большая работа. Пока они готовы её выполнить. А что будет дальше — время покажет.

Едва колёса летающего аппарата коснулись бетонки, как две группы молодых людей предстали перед пузатым корпусом машины. Распахнулась дверь салона. Один за другим парни стали заскакивать в вертолёт, рассаживаться по местам. Негласно военные заняли левую сторону салона, гражданские — правую. Наёмникам было тесно на общем сиденье у иллюминатора, и тогда Наташа перешла на сторону людей Северцева. Она села возле Сойкина. Тот с удовольствием подвинулся, уступая «тёплое» место.

За эти дни он привязался к девушке, да и она отвечала взаимностью — не чуралась парня, доверяла ему. Наёмники, впрочем, не стали беспокоиться о смене её позиций. Всё равно вместе идут в бой с неизвестностью, которая незаметно, но ощутимо приставила острый нож к горлу. Парни дружно взошли на эшафот, чтобы дождаться удара гильотины. Радиация убивает, а не гладит по шейным позвонкам — постулат, известный всем.

Пилот заглянул в салон. Ему требовалось подтверждение вышестоящего начальства для продолжения полёта. Он его получил. Через секунду взревел двигатель. Машина взвилась в небо и рванула вперёд, разрезая небесную сферу, понесла ценный груз, от которого теперь зависело очень многое.

Северцев почувствовал тупую боль слева в груди. Надломленное ребро вдруг напомнило о себе. Сам виноват: влезая в салон, позволил себе слишком резкое движение. Влетел, как пташка, зато теперь ныла вся левая сторона.

«Как бы не сломалось», — испуганно подумал Константин.

Он привык к боли, которая частенько беспокоила днём и приходила ночью в самый неподходящий момент. Но пока всё обходилось без инцидентов, способных свести его старания к нулю. Стал дышать ровно и неглубоко, чтобы не тревожить рану. Ещё раз решил: геройствовать в его положении нельзя. Наоборот, нужно всеми силами оберегать себя от перелома. Медики знали своё дело и предписывали режим как строгое требование. Но человек сильнее любых убеждений и предпосылок. Уж если что-то решил, спорить с ним бесполезно. Нельзя забывать и о поддержке близких товарищей.

Северцев ещё раз осмотрел коллег по заданию. Не тех, кто ближе всего к сердцу, а тех, кто сидел напротив. Братья-близнецы расположились рядом с лейтенантом справа; они и здесь не расставались. Чуть дальше сидел центральный форвард — так запомнил его Константин.

Лейтенант смотрел в конец салона, в тупиковую его часть, будто именно там заключалась основная проблема города Минска. Взгляд его был туманным, окутанный пеленой отрешённости. Он был устремлён в себя. О чём-то думал. Наверное, о последних счастливых минутах своей жизни.

Два наёмника с левого края о чём-то переговаривались. Хотя сквозь шум винтов услышать слова было невозможно — удивительное дело.

Остальная пятёрка находилась за форвардом. Сосредоточенные лица, внимательные к мелким деталям. Забыв обо всём цивилизованном, они готовились к бою уже сейчас. Автоматы лежали на коленях, гранаты постукивали на поясе, запасные магазины топорщились в специальных карманчиках на груди. Воинство, готовое употребить всё своё умение во благо государства.

Парни были подобраны один к одному, спортивного вида: покатые плечи, крепкие руки, мускулистые ноги. Тренированные тела давали им преимущество, и они собирались воспользоваться им в ближайшей стычке с врагом.

Северцев задумался: будет ли этот враг в эпицентре взрыва? Как раз в пекле случай выживания мог и не состояться. Но время прошло, и рассредоточение физических тел могло круто измениться. На смену могли прийти сборища оголтелых экземпляров, а бактериальное заражение — достичь высших пределов. В умах таких апостолов могло зародиться что угодно. Возможен и четвёртый вариант сословия перерожденцев.

«О трёх мы уже знаем», — вспомнил придуманную им деградацию отшельников Константин.

«Всё может статься», — ещё раз подумал Северцев об эпицентре как о районе, заражённом радиацией и вирусами.

Повернул голову налево, повернул направо. Его помощники молчаливо изучали противоположную стенку салона. Вероятно, туда же смотрели и наёмники. Все они потеряли сосредоточенность после сообщения о предстоящей операции, назначенной на конкретную дату. Но были рядом, потому что оставались сторонниками полковника.

Через единственный иллюминатор напротив виделся сектор неба. С утра оно было чистым, без единого облачка. Машина летела на заданной высоте. Птиц не наблюдалось.

А время шло, приближая момент, когда придётся ступить на землю, наполненную изобретением человеческого греха. Это будут руины. Невероятный рисунок уничтожения цивилизации. Он привык его видеть. Давно переборол в себе принципиальность, спустил на тормозах людскую глупость, простил всех, кто повинен в уничтожении грандиозного города белорусов. Каждый раз, шагая по руинам, думал, что это в последний раз. И каждый раз возвращался. Вот и сейчас он в пути. Будет стрелять, драться с врагом, пытаясь выстоять и вновь выжить.

«Получится ли в этот раз?» — подумал Северцев.

Выживаемость он ставил во главу угла уже несколько раз. И каждый раз ходил по острию лезвия. Мог погибнуть не единожды, но пока удача была рядом.

Северцев сидел на самом краю пассажирской лавки. Рядом с ним — Данилкин. Милиционер уже несколько раз тронул его плечом, но Константин не обращал внимания. Случайный контакт. Кстати, он никогда раньше так близко к нему не подбирался. Держал дистанцию, будто предупреждая: я с тобой заодно, но у меня свои предпочтения в каждом случае.

Как ни странно, Ванюша сидел с другой стороны. В обычных условиях — закадычные враги, а оказавшись перед лицом опасности, встали плечом к плечу. Следующим на деревянной лавке был Щербаков. Замыкал необычную шеренгу Петров. Он ушёл в самый конец салона, потому что не боялся машин подобного типа. Налетал много часов, понимал принцип их работы и чем особенным они «дышат» в нужную минуту.

Капитан окинул их взором перед взлётом. Он видел, что отряд получил статус самостоятельности. Теперь многое зависело от манеры поведения, от сплочённости союза случайных людей и целенаправленности командира.

Северцев тут же ощутил, как некая невидимая сила в очередной раз надавила на плечи. Он, слесарь завода, стал человеком, на которого сделали ставку военные. Но за ним стоял народ страны, которому нужен конкретный ответ. Народ проверит в обязательном порядке: не зря ли он столько дней ел государственный хлеб?

И тут вспомнилось, с какой лёгкостью Петров «сбил» вертолёт. А вдруг найдётся ещё один такой умелец? Сердце застонало открытым шифром. Беда привиделась настолько реально, что холод поселился в каждом органе. Он прямо-таки ощутил мурашки на руках.

— Готовимся, — неожиданно последовал приказ от пилота.

Сердце вздрогнуло воспоминанием: «Солнце на закате постояло, к сопке бок палящий прислонив». Будет ли оно вообще светить отчаянным бойцам, идущим на смерть?

Было понятно, что до прибытия остались считанные секунды. Мамонов Сергей Петрович поднялся с места и подошёл к двери салона. Открыл небольшой ящик справа от выхода, извлёк оттуда длинный фал. Один конец накинул на горизонтальную панель, специальным карабином зафиксировал крепление, проверил верёвку на прочность. Ещё через миг открылась дверь кабины пилота, который не через динамик, а воочию приказал:

— Давай, ребятки.

С этого момента вертолёт никуда не летел. Он завис в воздухе, как облако в безветренную погоду. Лейтенант понял: наступила минута, которая определит весь дальнейший путь. Распахнул дверь.

В салон ворвался воздух под давлением. Что было намешано в этом составе, трудно было даже предположить. Офицер, прежде чем начать спуск, достал из нагрудного кармана кителя прибор и проверил уровень радиации. Хотя по всем канонам жанра лучше не знать, куда ты входишь по приказу высшего руководства. Но лейтенант не относил себя к тем, кто теряет бдительность под воздействием сложных обстоятельств. Он назвал цифру, снятую с экрана прибора. Адресовал её Северцеву, но тот из-за шума винтов и работающего двигателя не расслышал показания. Ему их передал Данилкин:

— Норма, — долетело до слуха Константина.

Цифра была странной. Ведь они находились в эпицентре взрыва, где взяли начало два взрыва и облако вирусов. Либо прибор глючил, либо лейтенант ненароком вводил в заблуждение, чтобы раньше времени не возникла реакция отторжения. Паника никогда ещё не доводила начатое дело до ума.

Вертолёт словно застыл, терпеливо ожидая, когда его металлические внутренности покинет горстка храбрецов. А те уже сгруппировались в ожидании необычного финиша. Сделались как сталь. Простор предстоящей работы их околдовал. Они находились в положении молодицы, которой пора рожать, но не знает точного срока.

Лейтенант коротко взглянул на товарищей, будто сверяясь, пойдут ли они следом за ним, взялся руками за толстый фал, глубоко вздохнул и вместе с верёвкой выпрыгнул за пределы аппарата.

Северцев смотрел, как дёргается верёвка. Тот, кто спускался, непрерывно ей пользовался.

«А ветер падший сгибал дубки молодые», — сказал бы на прощание Константин, но ожидать окончания спуска принципиально не захотел. Его подчинённые тоже один за другим подходили к выходу, брались за верёвку, чтобы вскоре «улететь» вниз. Наёмники уже освободили летающий организм.

Чтобы вдохновить ребят, Северцев решил им показать пример. Но его отстранил Петров. Каким-то непостижимым образом он быстро подобрался к верёвке, схватился за её конец и ступил в воздушный океан, как лучший пловец на свете.

Следом пошёл Сойкин. За ним — Наташа. Она плотно прописалась к отряду Северцева и проявляла настойчивость не хуже мужчины. Без задержек оказалась за пределами вертолёта.

Следом ушли вниз Данилкин, Щербаков, Ванюша. Тот успел улыбнуться, прежде чем исчез в горниле неизвестности. Ничего не оставалось, как присоединиться к группе. Северцев подошёл к открытому проёму.

На него дыхнул свежий ветерок. Будучи в строительной бригаде, он никогда не подходил к подобным экспериментам с такой настойчивостью и бесшабашностью, будучи уверен, что всё сойдёт с рук. Удерживая фал, он почему-то твёрдо верил, что обязательно попадёт к своим парням.

Константин не позволил себе искать оправдания, чтобы отказаться от прыжка из-за надломленного ребра. Если сделает что-то не так, и оно сломается, он упадёт на землю без дыхания.

Северцев выглянул наружу и ухмыльнулся. Делать сверхзадачу не придётся. Вертолёт практически висел над руинами. Всего каких-то десять метров отделяли его от свалки кирпичей и бетона.

Парни в полном составе стояли внизу полукругом и смотрели на машину, доставившую их по адресу. Но теперь она их не интересовала. Ждали командира, чтобы вместе двинуться в путь.

«Сатрапы», — мелькнула у Константина мысль, прежде чем он сделал шаг в бездну, наполненную воздухом.

Пока спускался, руки нагрелись от скольжения и большой нагрузки на ладони. Придерживал падение ногами, обхватывая верёвку, иначе содрал бы кожу до кости.

И вот он коснулся неровной поверхности. Вероятно, упал бы, но его вовремя подхватили заботливые руки. Среди них были Данилкин и Ванюша — оказались ближе других. Опять в тандеме выполнили задание, выпавшее случайно. Единодушно выпустили Константина из хватки, ослабив крепление ладоней.

— Вот мы и на месте, — нервно сказал Северцев.

Взглянул на парней. Они смотрели на него и ждали указаний. С этой минуты он — главный источник команд, а они будут их неукоснительно выполнять.

— С чего начнём? — спросил лейтенант, напоминая прежнюю договорённость о подчинении.

Непривычная, нестандартная ситуация резала по живому, но как отказаться от того, что приняли люди? И его отряд, и наёмники.

«Прошли они медленно и робко, косясь на город из-под руки», — сказал бы стихами поэта Северцев. Но было много и других слов, и он ими воспользовался.

— Осмотримся, — предложил Северцев, потому что это требовалось сделать под любым предлогом. Нужно или нет, но для выбора ориентира движения требовалось уточнить координаты.

Разрушенный город дышал неопределённостью. Завалов здесь практически не было. Силой взрыва дома и строения разобрало на микрочастицы, разнесло по периметру далеко от центра. Это делало переход более удобным, чем на окраине, где лежали валы из разбитых стен, окон и дверных проёмов. Всё там было, но не было чистоты и порядка.

Стало ясно, что пилот специально выбрал эту площадку как наиболее подходящую для спуска. Он прекрасно понимал, как легко вывернуть руку или ногу в завалах. Так и хотелось объявить ему благодарность. В результате они не только выиграли в безопасности, но и оказались на хорошо просматриваемой площадке. Здесь не было укромных уголков, где запросто могли бы спрятаться изгои города.

Пока ни одного из них Северцев не видел. Может, оттого, что здесь случился сильнейший по мощности взрыв. Уцелеть непросто. Оно и к лучшему: чем меньше проблем, тем быстрее справятся с поставленной задачей.

Солдаты — а об этом следовало сказать, потому что в едином порыве выполняли первую задачу — разошлись в радиусе двадцати метров. Каждый смотрел в свою сторону, изучал горизонт, заполненный остатками разрушенного города. Не спешили с выводом, не торопились высказываться. А видели немного.

Выродки отсутствовали. Где-то далеко вдруг раздались выстрелы. Похоже, военные на окраине отстреливали тех, кто пытался вырваться из кольца смерти.

Северцев стоял на месте. Он являлся консолидирующим вектором, к которому вскоре стали возвращаться. Почти все до единого сказали, что ничего не увидели.

И лишь Петров заявил, что надо торопиться. Идти в эпицентр взрыва. Если прибор и показывает заманчиво приятные цифры, это ничего не значит. Надо работать собственной головой, оценивать самостоятельно то, что окружает и возможно опасно, как яд в мензурке.

«В кровавой жатве смерть косою лишает жизни всех подряд», — поддержал бы его Северцев, потому что был един с ним в мыслях.

Ванюша подтвердил его заявление. Сказал, что ему всё это не нравится, особенно медлительность и тщательная осмотрительность. Порой спешка решает в пользу смельчака, потому что ограниченный запас времени надо использовать с пользой. Забыть про ахи и вздохи. Только вперёд.

Это и дало повод Северцеву сделать заявление:

— Ладно, согласен с вами. Вперёд, — и указал на большой вал, простиравший свои объятия в непосредственной близости.

Сам пошёл и товарищей повёл за собой. Наёмники не отставали: одиночка в данном случае ничего не решает.

— Что же нас ждёт? — произнёс, едва уловимо двинув губами, лейтенант.

Он не решился нарушить тишину, господствовавшую в округе. Здесь даже птицы не летали, мыши не шелестели под грудой камней. Крысы избрали, вероятно, более подходящий для жизни объект. И только люди стремились туда, где никто не желал находиться.

Уже скоро они подошли к краю земляного вала, из которого торчало всё, что цивилизация когда-то засунула под землю: трубы металлические и пластмассовые, фундаментные блоки, рельсы, овальные бетонные конструкции, кирпич, сложные металлопластиковые сооружения. Валялась огромная задвижка — видимо, когда-то перекрывала воду на магистральном участке. Всё это теперь являлось лишь помехой.

Если наёмники впервые попали в разрушенный город, то люди Северцева испытали его влияние в полной мере. Поэтому спокойно смотрели на то, что некогда исполняло важную роль, а теперь не несло никакой смысловой нагрузки.

Выстроившись в один ряд, мужчины и одна женщина смотрели вниз. Глаза видели две большие ямы. Именно оттуда вырвались сноп огня и ударная сила, оформившие разрушение вокруг места закладки.

Чуть в стороне зияла дыра, соединявшая этот центр с тем, что строили метростроевцы. Оттуда явились люди и заинтересовались тем, что лежало в земле. Никакого вреда оно не приносило, пока к нему не притронулась человеческая рука. Виновато и любопытство людей, которым всегда интересно знать, что за предмет явился из далёкого прошлого. Конечно, все они погибли. В такой мясорубке вряд ли кто уцелеет.

Как ни странно, никакой чёрной двери Северцев не видел, всматриваясь в контуры разрушений. Хотя тщательно изучал каждый квадратный метр площади. А время шло, отсчитывая секунды, и все они убеждали: надо спешить, поскорее уходить отсюда и уводить людей, доверивших ему свои жизни. Осознание этого сверлило мозг глубже всего.

Первым прервал стояние Петров. Без объяснений он отдалился от общей группы и пошёл по краю отвала, придерживаясь правой стороны. Северцев чуть было не остановил его, но тут же решил: парень всё делает правильно. Надо проявлять самостоятельность, когда вопросы заправляют поведением.

Четырнадцать человек молча наблюдали, как неторопливо передвигается по гребню земляного вала одинокий скиталец. Он пережил много историй, не связанных с обществом себе равных. Пережил трагедию и провал, но сумел перебороть себя и вернуться к людям, чтобы выслушать кучу гадостей в свой адрес. Не сломался. Идёт вместе с ними, чтобы решить задачу руководства. Хочет возвести себя в ранг полезных обществу людей. Отсюда и смелость. А может, просто кому-то нужно было сделать первый, но очень важный шаг.

Вот он и шёл, поставив себя во главу передовиков, пытаясь собой прикрыть тех, кто не настолько бесшабашно смел. Прикрыть их недостатки. Когда надо решать, он среди первых — это ясно. Потому за ним и тянулся шлейф великих свершений. Ведь до сих пор этот парень так и не признался, как ему удалось увлечь за собой перерожденцев. Они сражались с ним в одном строю, погибали и не возражали этому процессу. Страшно подумать. А уж тем более разъяснить для себя весь его путь.

Северцев мысленно сфотографировал поход известного ему смельчака. Обдумал, что им движет. Но парень в основном так и остался загадкой. Хотя нарративы понятны: сегодня ему нужно оправдать себя и своё недостойное поведение. И совершенно не важно, куда приведёт очистительная процедура.

Когда парень махнул призывно рукой, встрепенулись все. Они тоже думали о нём, сопоставляли факты, вспоминали прошлое и настоящее. Ругали его и ценили. Много чего хотели бы сказать вдогонку, но молчали, потому что не в этом суть. Они находились возле горнила преобразований, у которого нет точного описания.

Солдаты — так и хочется назвать их единым словом — поспешили присоединиться к Петрову. Он стоял и терпеливо дожидался соучастников невероятного похода.

— Ну, что там? — спросил лейтенант Мамонов.

Он уже смотрел вниз, туда же, куда и Петров. Ответ не потребовался. Потому что увидел металлическую дверь обычных размеров, сверху донизу покрытую чёрной краской. Прошло столько времени, а состав покрытия выдержал воздействие окружающей среды. Кое-где краска отвалилась маленькими коричневыми кругляшками. Мало того, в замок этой самой двери был вставлен ключ старинной работы. Таких сейчас не делают — тогда металла не жалели на подобные предметы. А то, что эта дверь закрывает ларчик с таинственным содержимым, никто из присутствующих уже не сомневался.

Дверь находилась приблизительно в ста метрах от эпицентра взрыва. Выдержала колоссальное разрушительное воздействие, осталась в установочных размерах и продолжала выполнять свою функцию — закрывать проход от потусторонних взглядов. Вероятно, там было нечто, стоившее того, чтобы сохранять ценности при любом жёстком воздействии.

— Интересно, — сказал Северцев, быстро сопоставив факты с реальностью. А сам подумал: «Те дни растрепали шквалы, унёс ураган с собой».

Дверь должна была подвергнуться разрушению, но отказалась исполнять требование вполне понятных предпосылок. Упорно стояла на мощных завесах, отвергая человеческое вторжение. Тот, кто её устанавливал и изготавливал, возможно, знал её предназначение. Знал, как долго ей придётся стоять. Хотя под дулом автомата только так и делалось — жить хотели все без исключения.

— Нужно потрогать рукой, — промолвил Щербаков, который ощущениям доверял больше, чем глазам.

И стал спускаться вниз, хотя никто такой команды не давал. Впрочем, Северцев последовал за ним. Это подтвердило остальным, что следует принять действие к сведению.

Однако лейтенант подкорректировал ситуацию. Он рассредоточил наёмников вдоль вывороченного наизнанку земляного вала, приказал подчинённым взять под ружьё периметр, чтобы сохранить безопасность тех, кто решил спуститься вниз. Он хоть и подчинялся, но выполнял какую-то свою задачу. О ней знал только он один.

Щербаков довольно быстро подошёл к двери, так сильно интересовавшей военных.

«Будет смешно, если за ней ничего не окажется», — подумал Северцев, сближаясь с железным контуром.

Юрий Петрович не мешкал. Взялся за ключ, чтобы попробовать открыть дверь. Его окружили со всех сторон наблюдатели, причастные к проведению удивительных работ. Селянин не затевал споров, кому взяться за дверь, когда подвернулся случай. По велению человеческой руки ключ почти свободно провернулся. Чему окружающие были искренне удивлены.

Настоящее чудо. Это подтвердило: во все века немцы делали добротные вещи, которые и после войны ещё долго служили людям. До сих пор где-нибудь на селе можно отыскать приспособление, имеющее отношение к этой замечательной нации мастеров — и изуверов от власти. Разночтение приоритетов всегда вызывало споры среди миролюбивого населения России. Не забыть тот факт, что когда-то звали мастеров в страну, и те жили семьями веками.

— Пришло время узнать, что там скрывается, — сказал Щербаков, взглянув на товарищей, а по большей части на командира, ожидая подходящей команды.

— Давай, Петрович, чего уж там, — сказал Северцев, потому что и сам ждал этого момента.

А у самого родилось предупреждение под влиянием факта и фразы из стихотворения: «Год за годом бои да пожарища, год за годом потеря друзей». Насторожился, чтобы вовремя остановить смельчака.

Селянин оперся левой рукой о бетонную стенку, а правую использовал, чтобы отворить ларчик. Дверь не сразу поддалась. Что-то её удерживало? Или напор был маловат? Щербаков не ожидал, что придётся так напрягаться. Но когда к нему подошёл Сойкин, двойная сила позволила приоткрыть дверь.

Стало понятно, почему ей удалось уцелеть в круговерти взрыва. Она имела толщину до полуметра и сплошь состояла из металла — единый монолитный сплав.

— Минутку, — вдруг заявил Петров. Подошёл к парням, проявлявшим нетерпение, и отстранил их всех в сторону. — Боюсь, как бы немцы не установили растяжку, — пояснил он свои действия.

И это было правильно. Спешка всегда смешит обывателя, а тут на кону человеческая жизнь. Надо быть бдительными в эксперименте.

Петров просунул руку в узкую щель, созданную совместным усилием двух человек. Долго шарил, не видя противоположную сторону двери. Однако верил, что не зря выполняет изыскательскую работу в стеснённых условиях. Обыскав стенку в пределах досягаемости, подобрался вплотную к двери и засунул руку ещё дальше. Потом заполнил собой щель, чтобы удлинить средство осмотра. Затем попросил Сойкина — естественно, к этому подключился и Щербаков — и совместными усилиями они стали увеличивать размер щели.

Кстати, дверь, установленная девяносто лет назад, даже не скрипнула. Конечно, пришлось приложить максимум усилий. Вероятно, взрыв всё же внёс корректировку в установку: чуточку заклинило, или что-то случилось на этот манер, и всё же человек осуществил задуманное.

Распахнув дверь на достаточное расстояние, люди обнаружили совершенно тёмное пространство. Оттуда дыхнуло затхлым воздухом. Присутствовало что-то ещё непонятное, ударившее в ноздри с особой настойчивостью. Впрочем, приторный запах улетучился в одно мгновение.

— Ждём, — приказал Северцев, увидев, что Артём намылился влезть в неизвестное помещение. А тут ещё фраза из прошлой жизни: «Им посылают сны земные, пускай усталым, но живым...». Вот именно — живым.

Но Сойкина не смущало, что видимость в коридоре сведена к нулю. Он был настроен произвести разведку, чтобы и остальным стало понятно, ради чего они здесь собрались. Хотел поскорее войти туда, где обязался побывать. Но отошёл от двери, потому что командир того пожелал. Ситуация была опасной, спешить не требовалось.

Он уступил место другому добровольцу. Им стал командир, решивший первым войти в помещение. Ему не хотелось, чтобы кто-то пострадал. Уж лучше сам. Но провести эксперимент ему не дал Петров. Решительно подошёл к Константину, дёрнул за китель. И тот понял: пора уступить место более опытному исследователю. Если он этого требует, с ним лучше не спорить.

Глава 12

Глава 12. Немецкие чудеса

Первым исследователем тайных убежищ стал Петров. Перед тем как сменить дислокацию, он в последний раз взглянул на товарищей. Те стояли напряжённые, ждали, едва дыша.

Петров был встревожен не меньше. Пальцы его дрожали. Если бы кто-нибудь взялся изучать, как этот человек переносит напряжение, то удивился бы: ему вряд ли нашлось бы место среди смельчаков. Сердце ускоренно перекачивало кровь, в глазах плыло. И всё же он держался молодцом, показывая парням, что готов к прыжку в пекло по каким-то известным лишь ему канонам. Во что бы то ни стало, он хотел быть первым — и стал им. Словно подписал приговор: если и погибнет, то лично сам. Считал, что заслужил подобную сатисфакцию.

Он не почувствовал, что ступил на холодный бетонный пол: подошва солдатской обуви защищала от холода. И тут из глубины помещения донёсся отдалённый щелчок. Парни вздрогнули. Они прожили немного лет, но прекрасно знали, что такой звук не возникает на пустом месте. Появилось подозрение, что сработал невидимый, таинственный механизм. Почти сразу что-то загудело.

Догадка быстро подтвердилась. Тёмное пространство за дверью неожиданно осветилось. Свет был тусклым — такой используют в качестве аварийной подстраховки или для экономии энергии, работая на минимальных показателях.

Петров, на правах разведчика, первым увидел странную комнату с мощными бетонными стенами, являвшимися продолжением входа. Бетон отливал синевой, что указывало на высокое качество раствора. Сквозь толщу проступала металлическая арматура; её следы то там, то здесь просматривались на поверхности. Видны были и отпечатки опалубки. Стыки не шлифовались, не срубались. Строители явно торопились; изготовители этого сложного сооружения видели свою задачу не в эстетике.

Через минуту люди у входа вдохнули спёртый воздух, насыщенный сыростью и странным букетом запахов. Он вышел наружу под давлением, но постепенно оно снизилось. Запах, окутавший исследователей, говорил о том, что за долгие годы заточения помещение пропиталось самыми разными компонентами. Неудивительно, если оно вобрало в себя остатки задымления разрушенного города и всепроникающий пепел.

Стоя в проходе, Петров мало размышлял: им владело грандиозное желание войти внутрь, изучить помещение и получить достоверную информацию. Он предполагал, что предстоит бороться и преодолевать невзгоды, но пока трудности таились где-то впереди. Он точно знал, что просто так в такое место не войти. Не для того немцы его строили. Больше некому — только они строили здесь так, как хотели, используя людской ресурс по своему усмотрению. Недаром в ответ на издевательства над людьми подпольщики во время войны успешно провели операцию «Возмездие», и генеральный комиссар Белоруссии Вильгельм Кубе был убит. Но знали ли они всё, что натворил этот человек? Тайна, покрытая мраком.

Время шло, а ничего не менялось. Кроме того, что уже сработало, никаких новых сюрпризов не последовало. Лишь слух улавливал отдалённое гудение механизма, перекачивающего воздух. Кстати, дышать стало легче — воздухообмен сделал своё дело. Освещение коридора оставалось таким же тусклым.

— Что там? — не выдержал Сойкин. На правах старого друга он решил расшевелить Петра, чьё неподвижное стояние начинало действовать ему на нервы.

Вместо ответа тот сошёл с места, протиснулся в образовавшуюся щель и замер в таком положении на какое-то время. Парень не спешил, хотя и выставлял своё тело на растерзание неизвестности. И опять ни слова. Его терзало то, что загадочное помещение не было должным образом изучено военными перед тем, как запускать туда людей. Поэтому он не торопился выдавать товарищам какие-либо оправдания за свою медлительность.

Когда Петров сошёл с места, он рассчитывал, что хоть что-то изменится. Ничего подобного. Даже свет не погас. Впрочем, он и возник при появлении в комнате живого существа. Сегодня существует множество устройств, реагирующих на движение человека и выдающих нужные параметры, но чтобы немцы в сороковых годах использовали нечто подобное — верилось с трудом. Однако факт отображал реальность.

Убедившись, что нет ничего такого, что могло бы нарушить его целостность, Петров шагнул внутрь помещения. Вновь остановился, прислушался. Ни щелчков, ни подключения новых механизмов не последовало. Это и стало поводом двигаться дальше.

Парни ждали изменений у выхода. Наёмники замерли на валу разрушений, приготовив оружие к бою. После чудовищного взрыва казалось, что последует ещё какая-нибудь каверза, о которой они пока не подозревают.

Лейтенант Мамонов провёл ладонью по лбу, стирая пот, предательски указывавший на волнение. Беспокойно вели себя и люди Северцева. Сам он медленной походкой подошёл к щели, в которую вошёл смельчак, и увидел, как нетороплив опытный воин. Тот всё ждал врага, был готов к бою, а главное — не хотел подвести товарищей. Не для того он так рисковал.

«Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне», — тут же возникла в памяти Константина подходящая ассоциация. Он боялся и не собирался скрывать своё состояние от товарищей. Пусть видят: он тоже человек, ему присущи недостатки, он умеет жалеть себя и других.

Люди ждали, а Северцев просунул голову в щель. Он обнаружил, что Петров уже отдалился от прохода метров на десять вглубь. Разведчику было безразлично, ведут ли за ним скрупулёзное наблюдение. Он действовал из соображений безопасности и шёл вперёд, потому что этого требовал приказ полковника.

— Войдём! — приказал своим товарищам Северцев, несмотря на то, что по-прежнему сомневался, имеет ли право тянуть за собой чужие жизни. А в катакомбах, построенных фашистами, вряд ли есть гарантия торжества жизненных принципов.

Константин наступил на порог, перебираясь через узкий проход в подземное помещение. Над дверью возвышался толстый пласт земли с обрывками коммуникаций, кусками асфальта и бетона. По приблизительным прикидкам — пятиметровый защитный слой. После взрыва он уже не угрожал обвалом.

Северцев всё время смотрел на Петрова, поэтому от него не ускользнуло, как тот резко обернулся и жестом приказал остановиться. Разведчик не торопился повторять невообразимо опасный трюк, который был допустим для него одного, а другому отказан. Своим поведением Петров не собирался открывать Америку; а если и поступил именно так, значит, у него было оправдание. Этот парень давно пристегнул спешку к поясному ремню и никогда не выпускал её на свободу. Недостойное для разведчика проявление опрометчивости было отвергнуто, как и вызов сообществу неизвестных врачей. Кроме того, он спешно махнул рукой, выпроваживая командира из странной комнаты. Северцев не посмел воспротивиться желанию товарища спасти его жизнь от посягательств неведомого врага. За дверьми находились остальные бойцы, и когда Константин выбрался из бетонированных катакомб, они восприняли этот факт с недопониманием.

— Есть мнение обождать, — пояснил Северцев, ссылаясь на сигнал Петрова.

А тот замедлил шаг, стал переставлять ноги не сантиметрами, а миллиметрами. Согнулся от напряжения, которое наступило после выдвижения каких-то сложных условий продвижения. Отступал задом, каждую секунду ожидая, что на него обрушится гнев богов. Не меньше. Но ничего не случалось.

Северцев взглянул на наёмников, занимавших верхнюю часть земляного отвала и по приказу лейтенанта не менявших своего положения. Они отчётливо и понятно выполняли свою часть работы, являясь грозой для всего живого, если вдруг кто-то ополчится на отряд. В случае необходимости готовы были вести длительный бой, пока в запасе есть патроны и прочие средства для сокрушения противника. Они ждали результатов, очень хотели хоть что-то узнать, а сказать пока было нечего, кроме как о пешей суете вокруг одного места.

«На наших глазах умирали товарищи, по-русски рубаху рванув на груди», — почему-то вспомнил Константин, напомнив себе, что за всех в ответе. А раз он не видит Петрова, то должен вернуться в помещение, которое пока подвластно только одному человеку. К этому времени тот преодолел целых два метра.

В такой неоднозначной ситуации Северцев оказался один на один с очередным номером неизбежности. И тут вдруг заметил, как Петров опять замер.

«Он явно слышит подозрительные звуки или шум, который не долетает до моего слуха», — решил Северцев.

Константин больше не комментировал действия напарника. Он терпеливо ждал, когда же тот заполнит собой узкий проход между тем миром и тем, что оставили после себя фашисты.

— Что случилось? — поинтересовался Константин, как только разведчик вышел за пределы комнаты. На правах командира он должен был это знать. За его спиной стояли «гвардейцы», готовые броситься по первому зову на помощь.

— Уж и не знаю, но шестым чувством ощущаю, что дальше идти нельзя, — ответил Пётр Петров. — Сердце щемит и болит, когда думаю о том, что только там, впереди, всё и откроется. В какой-то момент услышал щелчок. Или мне показалось — не знаю. Однако спешить нельзя. Нужно подумать, как безопасно войти в помещение, где нас не ждут. Или ждут, но с одним намерением — уничтожить. Фашисты всегда ставили ловушки в засекреченных местах или там, где имелось важное значение. Строили всегда добротно и качественно, что подтверждается этим местом. Но умели и уничтожить всякого, кто вздумает раскрыть их секрет.

— Вряд ли. К этому времени все механизмы заржавели. Земля способна разрушить всё, что в неё засовывает человек. По твоему же принципу выходит, что они превзошли все законы природы.

— Коварство немцев всем известно. Нам много рассказывали о том, какие наработки они имели в военное время, сколько народа погубили, испытывая те или иные технические модели. Не хотелось бы вот так запросто попасться им на мушку.

— Что там? — спросил Сойкин, который не выдержал и подошёл поближе. Он даже отодвинул в сторону Щербакова, присутствовавшего при разговоре и державшегося за позицию, дававшую ему некоторые преимущества в виде знаний, в отличие от остальных участников похода.

— Помнишь подвалы шаха? — сказал Петров, обращаясь к товарищу по африканским событиям минувших времён.

— Ну и… — удивился странному вопросу Артём.

— Помнишь, какая ловушка встретила нас, стоило ступить в коридор дворца?

— Ещё бы, — отозвался Сойкин. — Нас тогда едва не перестрелял непонятно кто. Если бы коридор не забросали гранатами, над нашей головой давно бы закрылась гробовая крышка.

— Вот именно, — ответил Петров. — Где гарантия, что здесь нет такого же секрета?

— Не думаю. Здесь сплошной монолит, а там была глина и солончак. Две большие разницы. То, что можно сделать там, в сплошном монолите не так-то просто изготовить, — засомневался Сойкин.

— Ты веришь мне? — спросил товарища Петров. — Сердцем чую подвох.

— Сердцем-сердцем… Давай я пойду, — категорически отказался следовать совету Артём. Ему хотелось действовать и добиться результата. Он мечтал принести добрую весть оставшимся в живых жителям страны. Он бы вошёл в помещение, но его задержал Северцев. Командиру предположение Петрова вовсе не показалось наивным. Пётр был знатным бойцом с наработанным опытом противостояния врагу — не погибать, а именно выживать в нестандартных условиях. Сойкин тоже был парень элитной закалки, но доверия всё же больше было к Петрову: он практически в одиночку противостоял целому войску с автоматами.

— Что предлагаешь? — обратился к Петрову Константин, удерживая бойца от поспешного поступка.

— Постоим и послушаем, — ответил Петров, опираясь рукой о дверь, поверхность которой пронизывала кожу рук холодом, вызывая лёгкую лихорадку.

— Нам ждать нельзя, надо действовать, — напомнил Сойкин, кивнув на наёмников и особенно на лейтенанта, который помнил, ради чего они здесь собрались и какое время им отведено на погашение задолженности за привилегии, которыми они пользовались десять дней. — Ещё немного, и его нос будет здесь. Он будет совать его куда не попадя. Знаю я этих военных: им ничего не надо, дай только покомандовать.

— Прекрати свои шуточки, — попросил Константин, потому что действительно требовалось что-то делать.

— Ладно, — неожиданно огласил решение Петров. — Видно, на роду у меня написано быть первым и последним…

Он ещё раз напомнил, что на нём клеймо убийцы, которое нужно искупать кровью. Поэтому вернулся к процессу, над которым корпел уже десять минут. Опять его ступни делали шажки по несколько миллиметров. Прощально осмотрел товарищей и в медленном темпе направился к двери — то есть взвёл механизм, чтобы усердно работать над чужими ошибками.

Сойкин, глядя через плечо командира, оценивал положение товарища. Подсказывать не решался — да и что ценного он мог сказать? Видел, как на него смотрит командир, взявший на себя ответственность дойти до конечного пункта пути.

— Боюсь я за него, — прошептал Артём командиру в самое ухо.

То, что сказал этот парень, было и так понятно. Зачем же озвучивать то, что известно всем? А потом Константин понял: волнуется. Карандашом не вычеркнешь это ощущение из сердца. Северцев и сам переживал, но старался держать себя в узде. Не выпускал из рук и внутреннюю рецензию на смелое поведение Петрова. А тот вошёл в помещение, и свет над дверью опять загорелся. Тусклое освещение дало понять: ничего не изменилось. Разведчик больше не стоял на месте и не терял времени даром — решительно направился вглубь. Северцев к этому моменту добрался до прохода, заглянул внутрь и явственно услышал щелчок. Если это был скрытый от глаз механизм, то сработал он едва уловимо. Посторонний звук можно было счесть случайным штрихом на конверте с адресом без имени.

«Так неужели Петров не ошибся?» — подумал Северцев, всё же заходя в помещение.

И сразу понял: он оказался в совершенно другом мире, за пределами белого света, где солнце безраздельно хозяйничает на небосводе. За короткое время собрался в комок — так он привыкал к новой обстановке. Осторожно вдохнул сырой воздух, который ему совершенно не нравился, но выбора не было.

Следом вошёл Сойкин. Он задержался, ощутив контраст на границе света и тьмы. Он почувствовал себя солдатом, которому в спину вонзили сразу три винтовочных ствола. Оглянулся, чтобы уточнить это призрачное состояние. Товарищи находились в двух шагах, но соперниками не являлись. Щербаков был ближе остальных. Данилкин и медвежатник с некоторых пор стояли плечом к плечу. Обстоятельства запрещали им взводить курки для выяснения отношений.

— А ну, дай! — скомандовал Юрий Петрович, намекая, чтобы его пропустили вперёд. Но Артём и не подумал уступать место — он зашёл глубже в помещение.

Щербаков так торопился, что споткнулся, переступая невысокий порог, а затем двинулся вслед за Артёмом.

Петров остановился и стоял так с тех пор, как в помещение вошли товарищи. Его что-то опять застопорило. Он не осмеливался обернуться и предложить парням покинуть эту фашистскую заводь. А тут ещё с потолка посыпалась штукатурка. Серые куски бетона разлетелись у его ног на мелкие частицы. Петров поднял голову, чтобы понять, что отвалилось. Оказалось, рваный кусок штукатурки обнажил ржавую арматуру.

— Ребята, как вы там? — поинтересовался милиционер, следуя за Щербаковым в мрачное помещение.

Когда Данилкин присоединился к товарищам, стало чуть светлее — не от лампочки, а от солнца. Лучи каким-то причудливым образом проникли в комнату, сотворённую из бетона по странному проекту.

— Там лейтенант двинулся в нашу сторону, — сказал зэк. — Только его здесь и не хватало.

Ванёк напомнил о себе. Но и так было понятно: он не хочет оставаться один, пока товарищи приступили к изучению потайной комнаты.

После того как Сергей покинул площадку перед дверью, сработал неизвестный механизм закрытия. Ванёк первым среагировал на это движение: обернулся и с силой стал давить в обратную сторону на огромный кусок металла. Но разве человек совладает с техникой, пусть и изготовленной девяносто лет назад?

Когда дверь приблизилась к створкам, раздалось шипение, и её будто присосало к проёму. Ванёк сразу определил, что замочная скважина отсутствует. То есть вошли в комнату по одному принципу, а выходить придётся по-другому.

Щербаков полез в карман брюк и вытащил ключ, который машинально вынул из замка и положил в карман. Он действовал согласно привычке, выработанной годами: так всегда делал дома, в деревне, повсюду. Кто же знал, что ключ больше не потребуется. Щербаков повертел его возле носа, даже понюхал, чтобы уточнить детали предмета. Ошибка исключалась. Рецидив по поводу ключа никто не отметил, потому что в комнате установилась кромешная тишина, а вместе с ней пришла темнота. Лампочка над входом погасла.

Северцев сделал шаг вперёд. Он был первым, кто осмелился сдвинуться с места. И тут же под потолком сработал механизм освещения. Загорелся тусклый свет. Так и хотелось сказать, что сработал датчик движения — по-другому это явление объяснить было невозможно.

В тот же миг со стен посыпалась штукатурка — это было отчётливо видно. Шумно отъехали в сторону бетонные заглушки, и высунулись четыре ствола пулемётных точек. Правый крайний, ближайший к Петрову, выбросил из ствола сноп огня, а следом защёлкали пули о противоположную стену. Огневой шквал выпустил множество пуль на уровне человеческой груди. Знакомая ситуация: неожиданность должна была преградить путь смельчаку. Заработали и другие пулемёты. Казалось, не осталось места для живой плоти. И если бы человек чуть промедлил, то попал бы под обстрел. Но впереди отряда шёл опытный разведчик. Он ещё в первый раз уловил присутствие ловушки, словно прочёл об этом по специфическому движению воздуха в затхлом закрытом помещении.

Основная часть пуль ударялась о бетонную стену и смятыми плюшками падала на пол. Другие рикошетили, и тогда они долетали до парней. Перестрелка могла внести коррективы в численный состав разведчиков. Чтобы этого не случилось, чтобы избежать случайной погрешности полёта смертоносной «мошки», Северцев приказал лечь на бетонный пол. Команда была выполнена.

В плохом положении находился Петров: он располагался ближе всех к месту сосредоточения огневой мощи. Но не стушевался — быстренько отступил назад и рухнул всем телом рядом с Северцевым.

Переглянулись. Одним взглядом поговорили. Они понимали, что разговаривать под чудовищную музыку автоматического оружия в замкнутом пространстве невозможно.

«И надо выжить, — подумал Константин, ощущая, как рядом с пальцем правой руки ударила шальная пуля. Он дёрнулся от страха, что она перебьёт фаланги. — Не хватало в самом начале движения к цели стать калекой. Какой же это будет пример для подчинённых».

Грохот автоматического оружия рвал барабанные перепонки. В глазах мельтешили огни. Со стен сыпалась штукатурка. Пули избирали совершенно непредсказуемый, сумасшедший маршрут. Немудрено, что в такой обстановке сердца людей бились в усиленном режиме. И тут по стенам комнаты побежал тонкий лучик света. Константин приподнял голову и обнаружил, что это Петров использует фонарик, выданный при распределении вооружения.

Прижимаясь к полу, Петров двигал источником света из стороны в сторону. Осветил короткие стволы, торчащие с двух сторон коридора, откуда, не смолкая, вылетали смертельно опасные «штучки». Оружие работало по заданному алгоритму и не меняло его на всём протяжении стрельбы. С этим было понятно. Дальше свет фонаря побежал по потолку. Холодный серый бетон держал на себе огромный объём земли, предоставляя возможность человеку исполнять свои потаённые желания. Являясь основной частью помещения, потолок опасности не представлял. Лучик света под влиянием руки разведчика медленно сполз вниз. На полу уже собралась горка гильз и непрерывно прирастала. Стрелки, если они находились за стеной, цепко держали оборону и никого не пускали на территорию. Из четырёх отверстий вился сизый дымок, заполняя всё больший объём. Обоняние отчётливо регистрировало пороховой запах.

И тут в металлическую дверь помещения кто-то отчаянно постучал. Северцев сразу сообразил, что это лейтенант выражает своё недовольство. Хотя вины его в случившемся не было. Он делал то, что обязан был по уставу: охранял подступы к группе, производившей разведку. Выполнял свою задачу и обязан был заботиться о безопасности по высшему разряду. А тут такой казус!

По металлической поверхности двери ударил хлёсткий, звонкий шлепок. И вновь Константин догадался, откуда прилетел этот металлический «гостинец»: Мамонов продемонстрировал свою решительность. Он показал товарищам, что находится рядом, всего в двух шагах, и намерен что-то придумать, чтобы освободить их из подземной комнаты. Выстрел из пистолета был знаком, что равнодушных и несмышлёных рядом нет. Естественно, существенных изменений этот выстрел внести не смог. Зато стало понятно, что дверь выполнена из брони, а значит, обычными средствами её не взломать. Офицер не мог этого не понимать, однако по его вине прозвучало ещё несколько выстрелов. Глухой звук обозначил место соприкосновения двух твёрдых тел. Стрелял лейтенант на уровне ног, исключая возможность глубокого проникновения пули — на тот случай, если какая-то составляющая металлической структуры оказалась ржавой.

Но выстрелы прозвучали, и Северцев вернулся к тому, что его беспокоило. В первую очередь он думал, как преодолеть это стрельбище, где трудно даже приподнять голову. Как командир, он должен был предложить коллективу единомышленников хоть какое-то решение. Всем надо обязательно выбраться из щекотливой ситуации.

Пулемёты не прекращали стрельбу ни на минуту. Из-за грохота он окончательно оглох. Ещё несколько пуль ударило по бетону в непосредственной близости. Несколько раз вздрагивала душа, замирало сердце. Смелость уходила в пятки, и тогда он забывал дышать.

И вдруг наступила тишина. Просто не верилось, что у пулемётчиков закончились патроны. Но в бою применяется не только автоматическое оружие — есть и гранаты. У немцев на такой случай мог быть припасён могущественный секрет, и потому Северцев ждал продолжения. Постепенно возвращался слух. Он стал слышать, как пытаются общаться товарищи. Но никто не вставал, чтобы экспериментировать на предмет удачи.

«Красноармеец точно знал, что он за правду воевал», — припомнил Северцев, оценивая обстановку по шкале от нуля до пяти. Так вот — ноль. Он прижат к полу, ничего сделать или изменить не может. Бесконечное количество раз учитывал, что находится на чужой местности, где условия диктует кто-то другой, кто пока себя не обозначил. По сути, он находится в плену.

И тут случилось непредвиденное. Петров вдруг поднялся с пола, направил луч света на стены, откуда вылетали пули, на боковые стены, потолок и пол. И не нашёл врага, который бы выставил претензию, указал на роковую ошибку и приказал сдаваться. Посмотрел на товарищей, которые глядели на него из лежачего положения и молчали, потому что говорить в таком положении не следовало — лучше прислушаться к совету.

Ничего не сказав, Петров пошёл вперёд, освещая себе путь фонариком, хотя этого и не требовалось: лампочка по-прежнему тускло горела над входом в комнату.

— Думаю, можно идти дальше, — на мгновение обернулся Петров. Он стоял у места, откуда торчали молчащие стволы пулемётов. Разве что источали из своих тел тепло. Стрельба прекратилась.

Константин резко поднялся на ноги, решив, что с него хватит. Он и так натерпелся; нужна была передышка, как любому нормальному человеку.

— Пошли, чего разлеглись, — поддержал Сойкин и встал рядом с командиром.

А Петров неожиданно повернул назад: пробуравил ход и очистил его от наносного грунта. Рискнул жизнью, чтобы в спокойной обстановке руководство перешло к другому человеку. Нельзя сказать, что его поведение было воспринято с полным пониманием, но даже милиционер не упрекнул бойца за то, что в ответственный момент тот не дослужился до «генерала».

Теперь Сойкин стал двигаться по фарватеру, протоптанному смельчаком по имени Пётр. Он не спешил, что было удивительно для молодого человека, вечно стремящегося включать повышенную скорость. Медлительность он не выносил — это было известно давно.

За ним наблюдали все присутствующие в комнате. Они знали, что любой опыт нужно перенимать, чтобы потом использовать в собственных интересах.

Шагом черепахи Артём добрался до места, где торчали четыре пулемётных ствола. Пули больше не вылетали, гильзы не падали вниз, штукатурка не трескалась на стенах и не сыпалась на пол. На потолке светил очередной светильник, вмонтированный в бетонную структуру; во время стрельбы он не пострадал. Немцы ещё раз доказали, что умеют делать расчёты, строить надёжно и знают, где и что надо расположить по назначению.

Артём смотрел на торчащие стволы и не знал, идти дальше или нет. Вдруг, заметив его передвижение, стрелки вновь откроют огонь на поражение? И тут же решил, что этот факт скорее всего из области фантастики. Как могли стрелки дожить до сегодняшнего дня? Но тогда кто стрелял? Неужели система работает в автоматическом режиме?

Посмотрел на товарищей. Они терпеливо ждали, когда он преодолеет препятствие, вызывавшее восторг и ненависть одновременно. Восторг — потому что со времени установки прошёл огромный период времени, а система работает. Ненависть — потому что она преграждала путь.

Артём опустил руку на пояс, где находился целый арсенал гранат. Обхватил ладонью одну из них, чтобы в критический момент бросить в сторону огневой точки. На всякий случай согнулся пополам, чтобы оказаться ниже уровня стрельбы. На двух стенах красноречиво виднелись щербины от пуль, вгрызавшихся в бетон. Какой бы активной ни была огневая мощь, противник его не достанет.

Поравнявшись с первым стволом, он отчётливо услышал, как сработал потайной механизм, после чего последовали характерные щелчки, указывающие на работу бойка, бьющего по якобы имеющимся патронам. Но пули из стволов не вылетали.

Сойкин ещё какое-то время ждал, что стрельба начнётся, но так и не дождался. Постепенно распрямил спину. Взглянул на малюсенькое оконце, откуда торчал ствол, но рассмотреть ничего конкретного не удалось. Не увидел и предполагаемого стрелка. Выходит, система работала автоматически.

Подождал ещё немного и только тогда пошёл дальше, несмотря на то, что пулемёты всё ещё угрожали разведчику. Ускорился, потому что стволы оружия выглядели уж больно пугающе.

— Не спеши! — прогремел возглас человека, который первым протаптывал эту тропу.

Артём вздрогнул. Он был напряжён, и каждое движение или жест вызывали у него ответную реакцию: втянул голову в плечи, будто прогремел гром и сейчас мелькнёт молния. Этот жест отразил давнюю привычку следовать предписанию — спасаться при любом раскладе сил.

Артём махнул рукой: мол, не мешай. И пошёл дальше.

— Пойду и я, — сказал Данилкин. — Надо парня поддержать.

Северцев задумался: «То сердца, а не звёзды горят на вершинах святых обелисков». Всё верно. Дёргаться нельзя. Надо быть предельно осторожным. Даже командовать в такой нестандартной ситуации — только себе дороже. Разве не видно, что в комнате живёт угроза? Мирного соглашения не дождаться. Мало того, они оказались замурованы в бетонных стенах. Выход не просматривается. Кроме пустоты ничего не видно.

— Займусь-ка я делом, — определил себе место рядом с Сергеем медвежатник. — Пора осмотреться. Вдруг увижу нечто, что даст нам проход.

После его заявления на лбу Данилкина собрались морщины, брови легли на веки. Он опять напомнил присутствующим, что любое заявление данного представителя общества претит его идеалам. Но терпит его ради того, чтобы вернуться к любимой жене и дочери.

Петров отдышался. При слабом свете фонаря под потолком он выглядел достойно — человеком, доказавшим всему миру, что и море ему по колено. Смельчак, с которым легко идти на приступ цитадели. Но Константин понимал, как ему трудно. Просто человек умеет скрывать свои мысли, не выводит их на суд товарищей.

— Присоединяйся к парням, — сказал ему Северцев, открытым текстом давая понять, как хорошо и даже по-доброму к нему относится. Понимает, принимает его упорные усилия, с ним заодно в любой ситуации.

— Да-да, я иду, — ответил Петров, потому что нельзя оставаться одному в помещении, где количество тайн превышает допустимые значения. Лучше держаться вместе, сплочённым коллективом, помогая друг другу. Сплочённость давно доказала своё преимущество, а вот расхлябанность, несговорчивость и гордость приводят к плачевным результатам.

Звук шагов перемешался со вздохами людей, не видевших перспектив быстрого выхода на поверхность — туда, где светит ласковое солнышко, где люди и нет страха перед неизвестностью.

— А ну… — неожиданно остановился Ванёк.

Всю дорогу он держал руку на стене, и теперь его пальцы уловили нечто странное, не такое, как всё остальное. Он тут же выразил своё восхищение и предупредил об этом соратников. Кончиками пальцев он тщательно стал ощупывать вроде бы однородную стену. Стало ясно: ему известно нечто такое, что выходит за рамки привычных измерений. Парни видят стену, а он — дверь, пусть она и не отличается от основной конструкции. То ли по оттенку бетона, то ли по едва заметному контуру, то ли по звуку, рождавшемуся при соприкосновении с основной стеной и отличавшемуся тональностью.

В какой-то миг Ванёк ударил по стенке кулаком — не сильно, а как-то ласково. Прижался к ней, будто к возлюбленной; прямо-таки грудью лёг на холодный бетон.

— Что-нибудь видишь? — не выдержал Северцев, подойдя к зэку вплотную. Всё это время он следил за каждым его движением, отслеживал варианты прикосновений, пытался понять, что здесь не так.

— Необычная эта стена, — показал на интересный фрагмент бетонной поверхности Ванёк. — Есть в ней что-то от бездны, которая дышит сгоревшей кровью.

— Артистичность педанта! — не нашёл лучшего оскорбления Данилкин. Он оставался сторонним наблюдателем, но решил сказать гнусное слово, оскорбить того, кто на оскорбления вообще не реагировал: закалился на две жизни вперёд.

— Здесь дверь, — сказал между тем Ванёк. — Вот только открыть её я не смогу.

— Так зачем было останавливаться? — воскликнул в раздражении Данилкин. — Прошли бы мимо, и делу конец.

— Это говорит о том, — продолжал как ни в чём не бывало зэк, — что дверь здесь есть, и не одна. Просто смотреть на стены нужно очень внимательно. Как бы ни было, я попытаюсь одну из них вскрыть.

— А вот меня берут сомнения… — настаивал на собственной точке зрения милиционер, но ему не дал договорить Северцев.

— Смотри внимательно, Иван, мы тебя поддержим, — сказал он так, что каждому стало понятно: он доверяет ему как себе.

Медвежатник расправил плечи, почувствовав понимание и доверие. А значит, будет стараться ещё больше. Если к нему хорошо относятся, то и он откликнется нужным настроением.

— Ладно, пошли дальше, — предложил Северцев, в том числе и зэку. Именно от него зависело, найдут ли они проход хоть куда-то или сгинут от недостатка воды и пищи.

Уже сейчас он об этом думал, потому что с собой имелся малый запас — во фляжках. Это явно не располагало к длительному путешествию по стране чудес.

Думал он и о том, что попал сюда по вине военных, по собственному разумению, по желанию — потому что никто не заставлял. Выполняя задание, он открыл дверь, вошёл в неё, определил, что за нею находятся голые стены, от которых реально веет холодом. Земля вытянула из строения всё тепло, взамен оставив почти отрицательные показатели температуры — градусов пять-шесть выше нуля. Стандартные правила сохранения чего угодно.

Медвежатник выдвинулся вперёд. Спорить с начальством не стал. Надо — так надо. Вариантов всё равно нет. Проход только один, и тот прямолинейно уходит вдаль, в землю, куда нацелили фашисты.

Северцев шёл в центре группы. Его окружали сподвижники, верные и стойкие товарищи. Можно этим гордиться. А думал он о безвыходности положения. Не пытался озвучить эту тревожную тему: у каждого из парней свой собственный страх руководил эмоциями.

Когда на потолке тускло загорелся очередной фонарь, он больше не сомневался, что в сороковых годах немцы изобрели механизм, реагирующий на появление человека в заданном месте. Если лампочка питается от аккумулятора, то это весьма экономный показатель использования энергии.

Глава 13

Глава 13. Поиск двери

Северцев ещё смотрел на него, сверяясь с теми знаниями, что выведал из истории изобретений, когда зашипела иголка, касаясь виниловой грампластинки. Неожиданно зазвучал гимн времён военной Германии. Он резал слух. Выворачивал русскую душу наизнанку. Он звал в бой против нечисти, которая оставила такие необычные приметы на белорусской земле.

Остановить эту какофонию не представлялось возможным. Парни стояли и смотрели на потолок, будучи уверенным, что виновата во всех этих делах обычная лампочка. Наивные люди. Светодиод находился где-то в теле бетонной конструкции. А звук песнопения исходит из стен, всех сразу.

Песня закончилась, шипение при этом не завершилось. Потому что иголка опять опустилась на строку, выбитую на виниле. Зазвучал повтор мелодии.

На этот раз она сводила с ума. Кипел разум больше всего у Щербакова, который с кровью матери впитал отвращение ко всему фашистскому, что принесло народу разруху, голод, колоссальные беды. Ни один народ не выжил бы, но не славяне. Они возродились из пекла. Умение возрождаться присуще только этому народу. Поэтому с ним никто и не может сравниться.

Но пока господствовал в комнате гимн фашистов, он нагнетал и так сложную обстановку. Глушил людей, которые неожиданно оказались подвержеными воздействию нежданной экзекуции.

Юрий Петрович, в конце концов, не выдержал и нацелил автомат на одинокую лампочку. Положил палец на спусковой крючок. Он бы выстрелил, но его сдержал Северцев.

-- Петрович, не стоит оно того.

-- Душу рвёт, -- положил ладонь правой руки на свою грудь пожилой человек.

-- Достань ватку из аптечки и сделай бируши, -- посоветовал Ванёк.

Он советовал, как опытный всезнайка. Как будто нечто подобное испытал на себе. Или его заставляли это когда-то делать. Но Щербаков послушно раскрыл медицинскую аптечку для бойца, которая была выдана военными на базе. Искать пакет ваты не пришлось. Он выделялся среди прочих медикаментов. Взял его, чтобы разорвать обёрточную бумагу с инструкциями по использованию. Оторвал маленький клочок с торца и вытянул из цилиндрика клочок белой ваты. Закрыл аптечку и отложил в сторону, чтобы свободной рукой скрутить цилиндрик. Заложил его в уши. Завершив закладку, убедился, что вроде бы простой совет оказался вполне подходящим. Самодельная бируша заглушила возвышенную музыку нацистов. Юрий Петрович похлопал ладонями по ушам, чтобы убедиться в надёжности установки. И только тогда, растопырив руки, показал, что достиг желаемого результата.

-- Не, я тоже, -- сказал Сойкин, используя опробованное селянином защитное средство на себе. И через минуту доложил, что ему стало гораздо лучше. Эффект колоссальный.

-- Немцы будто ушли за границу, -- усмехнулся парень, хотя на душе скребли кошки.

Медвежатника не беспокоили немецкие заготовки. Он относился к ним равнодушно, будто бы не замечал. Он умел отключаться от воздействия внешних факторов, будто непроницаемой стеной. И совершать действия, которые в данную минуту от него требовались. Он еще не выполнил молчаливый заказ парней найти дверь в замкнутом помещении. Вот этот факт ему не нравился. Поэтому с особым усердием продолжил заниматься исследованием комнаты. Для этого избрал правую сторону коридора. Он был правша, поэтому считал всё, что находится с этой стороны – основополагающей.

Не считаясь с помехой, посвятил осмотру стены каждую секунду. Музыкальная мелодия фашистского гимна не отвлекала его от важной деятельности. Он был сама целеустремлённость. Делал то, что хорошо умел. Осуществлял необычный род занятий, без принуждения заставляя товарищей быть просто наблюдателями. И те стояли за ним гурьбой, не сводя глаз.

Осуществив осмотр очередного участка стены, зэк спокойно скомандовал:

-- Пошли дальше.

И к нему прислушались. Идти, пусть и в полутьму, не видя точных признаков цивилизованного рисунка, но удаляясь от песнопений немецкой пропаганды – всё же лучше.

Медвежатник занял место возле стены. Осмотрел её сверху-вниз. Не спеша, даже осторожно, ставя зрительным нервом уверенную печать исследователя. Память зафиксировала этот момент. Отложила на дальнюю полочку, чтобы мозг мог работать с полной отдачей. Затем положил ладонь на холодную стену. Провёл её поперёк однородной конструкции. Потом погладил бетонную стену вдоль участка. Сел на корточки, закрыл глаза и повторил процесс обследования сначала. А музыка гремела в помещении не стихая.

Кто бы ещё мог нечто подобное повторить? Он осматривал стену по рельефу, по строению бетонного покрытия, по тому, что оставили после себя строители, маскируя некие устройства, способные открыть проход.Это был специалист, только наоборот. Он искал недочёты, мельчайшие штрихи. Они бы позволили ему отыскать вход. Специфика исследования была необычной, но что обычное в данном случае поможет?

-- Вы ему верите? – поинтересовался у командира Данилкин, потому что изменить отношение к зэку у него не получалось.

Он находился в одном шаге от командира. Так что услышать его мог только Северцев. Но в комнате оказался ещё один человек, который обладал идеальным слухом.

-- Не веришь, не иди за мной, -- посоветовал зэк милиционеру, продолжая исследовать стену. – А хочешь, поменяемся местами?

Сергей недовольно рыкнул. Бросился бы в бой, чтобы размозжить мозги, а лучше так раскрасить стену в красный цвет, но вокруг него находились люди, у которых было всё нормально с «тормозами». Они встали спиной перед медвежатником, и Данилкин сообразил, что понимания он здесь не найдёт.

-- Ладно, щупай дальше, -- разрешил милиционер.

-- То-то, -- взглянув исподлобья на Сергея медвежатник. -- Тоже мне джентльмен с широкими штанишками. Болтает языком, а помощи никакой.

На этот раз Данилкин не выдержал. Он полетел пулей в сторону зэка. Но тот больше не придерживался субординации. Вычеркнул из головы тот пункт, где мент выше зэка на голову, А потому обязан лебезить и канючить. Место не подходящее, чтобы продолжать историю идеального подчинения некоторых закрытых заведений. Сегодня эти люди находились в равных условиях. Поэтому медвежатник встретил Данилкина резким хуком в правый бок. Сергей Сергеевич тут же осел. Хватая воздух ртом, погладил повреждённое место. Сел на пол, потому что ноги отказывались держать.

-- Не уверен – не лезь, -- указал на него пальцем Ванёк, доказав, что он -- булка с маслом, а пол – для Данилкина.

Зэк подошёл к нему и занёс ногу для удара, но не ударил. Просто показал, что мог бы добить, но не станет этого делать. Даёт шанс подумать, осмыслить и принять для себя закономерность, которая ведёт к новому порядку.

Сергей в ожидании удара закрыл глаза. И долго не осмеливался их открыть. Решил, что для него наступила плохая минута. Если начнёт доказывать, какой он парень-резак, то останется без зубов. Ванёк показал парню, что многое может, но не делает, потому что коллектив единомышленников для него важнее. Доказал, что достоин уважения. Не зря жил на этом свете все эти годы. Использовал время с особым уклоном.

Милиционер открыл глаза, когда услышал, что медвежатник отходит. А значит, у него появился шанс увернуться, чтобы избежать расправы. Подскочил на ноги, и это несмотря на боль в районе печени. Заскрипел зубами, превозмогая страдание, и принял стойку воина, готового отразить атаку. Но активная часть столкновения отошла на задний план, потому что медвежатник вернулся к стене, и стал её ощупывать каким-то изощрённым методом. В этих движениях была отражена двухсот процентная тщательность. Данный участок он осматривал дольше других. Перед тем, как сделать окончательное заключение, постучал костяшками пальцев по твёрдой оболочке серого состава.

-- Петрович, -- вдруг обратился Ванёк к селянину. Почему-то к нему, хотя другие люди стояли гораздо ближе.-- Ударь по этому месту прикладом автомата.

И зэк сопроводил указание пальцем на не привлекательную структуру бетона. Парни расступились, пропуская Щербакова к стене. Тот на ходу снял автомат с плеча и со всего маха ударил по стене. Явно не ожидал, что за этим последует. В удар вложился крепко, казалось, приклад разлетится на части, но структура дерева оказалась устойчивой к подобным проявлениям глупости. Автомат изготавливали с учётом того, что приклад понадобиться в короткой стычке с врагом. Это был дуб или липа. Те деревья, которые способны держать удар.

Щербаков отскочил назад, потому что со стены посыпалась штукатурка. Сразу за этим оголился участок металлической двери.

-- Ещё разочек, -- скомандовал Ванёк, осматривая бойцов, которые явно не верили, что медвежатник нашёл такое, что покажет, каким молодцом он является. Специалистом высшей категории. Мастером своего дела. Человеком, который своим умением не укладывался в общепризнанные рамки.

Юрий Петрович послушно вернулся к стене и стал наносить удар за ударом по стене, на этот раз без фанатизма. Он начал с того места, где оголился угол двери и продолжил отбивать штукатурку всё ниже и ниже. Известковый раствор обильно сыпался на пол. Металлическая поверхность всё больше оголялась под воздействием человеческих усилий.

Парни стояли за его спиной и не вмешивались. Внимательно следили за процессом вскрытия тайной комнаты. То, что за ней что-то находится, никто из них не сомневался. А Щербаков старательно бил по стене. И не отошёл от неё, пока перед ним полностью не открылся дверной проём. В который уж раз зазвучал немецкий гимн. Музыка больше не мешала. Она была, но не для воздействия на нервы молодых парней.

Куски штукатурки горкой лежали перед дверью. Однозначно мешали приблизиться на короткое расстояние. Поэтому медвежатник несколько раз отвернул раствор в сторону. Задействовал руку, но другого приспособления у него не имелось. Но когда поднялся, то расчистил перед собой площадку окончательно. Этому помогла нога. Для подтверждения, что работа проделана, он повернулся в сторону Северцева и спросил:

-- Что скажите? – и осмотрел тех, но не принимал участия в процессе.

Он однозначно радовался. Ведь ещё раз показал, что без него им бы было худо. Никогда бы не узнали, что в этом месте есть нечто, что даёт надежду на благополучный исход дела.

Кажется, полковник был прав, когда отправлял с наёмниками настоящую человеческую «солянку» из местных.

«Пусть древко победного флага, не выронит внуков ладонь!», -- похвалился бы его строчкой из стихов Константин, но сторонники были иного мнения.

-- Круто, -- сказал Сойкин и похлопал по плечу медвежатника. Этот парень становился для него своим, быстрее, чем для других.

-- Ты её вскроешь? – спросил Северцев, убеждаясь, что этот парень не зря с ним в столь трудную минуту.

-- Обижаешь, командир, -- усмехнулся Ванёк, приближаясь к двери.

В эту минуту Северцев вспомнил, когда встретил его впервые. Не выходит из памяти его капюшон. Как настойчиво скрывал лицо от людей. Ничего такого не осталось. Всё в прошлом. Теперь за ним числятся открытое лицо, смелые поступки, свободное волеизлияние. Он всецело полезен обществу. С ним можно гору подогнать к Магомету.

Зэк ещё раз «пробежал» рукой по шероховатой поверхности двери. Постучал в том месте, где просматривалась характерный нарост на совершенно ровной поверхности. Провёл пальцем вокруг возвышения. Хмыкнул, что-то для себя определив. И одним пальцем стал стучать по окружности нароста.

Северцев прислушался и ничего такого не уловил. Мешала громкая музыка. У него был хороший слух, но не то умение, не та мотивация. Ванёк был настроен, как высокоточный инструмент. Это был компьютер на ногах. Он видел, слышал и осмысливал такое, что обычному человеку и не снилось. Навык, наработанный годами, переделал его до неузнаваемости.

Чтобы усилить ощущения, Ванёк присел на корточки, приложил ухо в поверхности двери, ещё раз постучал вокруг маленького выступа. Внезапно обернулся к Щербакову и спросил:

-- Ты не потерял ключ от двери?

-- Какой? Этот? – влезая пятернёй в карман солдатских брюк, спросил Петрович и тут же вынул ключ, о котором должно быть говорил медвежатник.

Ванёк ловко его перехватил. Подсунул к глазам. Заглянул в дырку его торцевой части. Приложил к губам и легонько свистнул. Получилось. Музыкальное оформление немцев разрезал звонкий свист. Преимущество ключа длилось недолго. Ванёк подсунул его к возвышенности на металлической поверхности и аккуратно постукал по наросту. Тот и отвалился, обнажая входное отверстие. Не раздумывая, всунул ключ в замочную скважину. И тот вошёл на глубину, до самого корешка. Зэк с удовольствием потёр руками, приложил два пальца к открытой части ключа и прокрутил его против часовой стрелки. Послушался щелчок.

-- Фашисты сэкономили на ключах, -- пояснил медвежатник, доверчиво раскрывая быстрый успех произведённого вскрытия.

Поднявшись с колен, показал на дверь и предложил войти тому, кто не боится встретить там вампира или убийцу. Так и сказал. Наверное, пошутил. И даже приоткрыл перед смельчаком проход в тёмное царство.

-- Я пойду, -- сказал Петров, потому что за ним имелся должок, который вовек не смоешь кровью. Так что же её тогда хранить, как деньги в банке?

Ванёк безоговорочно уступил ему первенство. Пётр открывал дверь, уцепившись за край двери. И парни увидели, что за её пределом темнота господин.

На одном дыхании Петров переступил порог комнаты, чтобы войти туда, где возможно есть выход наружу. Этот парень уж сколько раз сталкивался с безвыходным положением, и каждый раз выявлял выход, о котором никто не подозревал. У него явно надежда находилась в запасе.

Петров в очередном раз доказал, что не зря шагает в одном ряду с разведчиками. И действительно стоящий член экипажа. Он и сейчас стал первым посетителем совершенно незнакомого места.

По известному уже принципу загорелся свет над входом. Как обычно – всего лишь одна тусклая лампочка. И всё же его света оказалось достаточно, чтобы рассеять тьму в помещении. Глаза Петрова незамедлительно уткнулись в предметы, которыми был заполнен квадрат.

На всю комнату располагался огромных размеров ящик, выполненный из толстого стекла. Так что внутренности рассмотрел сразу. Это были блестящие пластинки прямоугольной формы, залитые густым раствором. К ящику подходил сантиметров десять толщиной провод в металлической обмотке. Изделие немцев явно подводило электроэнергию к необычному ящику. А с левой стороны находился другой коленкор. На стене висело с десяток небольших ящиков. У каждого с боку рубильник. Внутри этих ящичков красноречиво выделялись контакты, которые легко разнимались рубильником. Всё говорило о том, что здесь формируется ток нужного напряжения. Если это аккумулятор, то изделию нет цены? Оно проработало много лет под землёй. И сохранила потенциал, чтобы освещать строение. Изобилия света не наблюдалось, но и темнота напрягала. Экономное расходование энергии увеличивало срок использования аккумулятора на длительный срок.

-- Ни один аккумулятор так долго не работает. Пластины давно бы разложились, -- сказал Щербаков, будучи великим распознавателем подобной техники.

Он же проработал с машинами много лет. Понимал все тонкости и детали. Умение использовал во благо. Но такие перепады деятельности встречал впервые.

-- Всё дело в конструкции, -- сказал Сойкин, подходя к стеклянному ящику и, никого не спрашивая, засунул палец в раствор, чтобы проверить, что за электролит залит в ёмкость. Петров бросился к нему, чтобы оттянуть, потому что парень мог остаться без пальца. Он провёл глупый эксперимент. Подверг здоровье опасности. Оно могло разрушиться, не зависимо от желаний храбреца.

Артём отлетел в сторону под воздействием центробежной силы, направленной на его спасение. Вместо того чтобы морщиться, извиваться подобно змее после воздействия кислоты, парень осмотрел конец своего указательного пальца и мило улыбался. Потому что палец остался живёхоньким. А раствор, которым он испачкался, медленно стекал вниз.

-- Это же ртуть, -- пояснил Артём, после того, как внимательно осмотрел жидкость, которая нашла себе место на полу. Маленькими шариками та рассыпалась в разные стороны. Северцев знал, что ртуть является ядовитым металлом. С ним лучше не контактировать. Но он видел людей, который доказывали, что это блеф, которым пытаются увести людей в заблуждение. А так же от настоящего смысла существования данного материала.

-- Нам лучше отсюда уйти, -- сказал Петров. – Вредными испарениями здесь наполнена вся комната.

Это было дельное замечание. Возражений не последовало. И парни покинули комнату, которая исполняла роль светоча в тёмном царстве. Надёжно и без ремонтов столько лет.

Последним вышел из комнаты Ванёк. Он вставил ключ в замочную скважину, а дверь подвёл к порогу, установил по месту, провернул ключ по часовой стрелке, и дверь закрыла проход.

-- Вот и весь концерт, -- сказал медвежатник, потому что ему захотелось как-то отобразить словами проникновение на чужую территорию. А самое главное отметить благополучное возвращение, если верить, что палец Артёма благополучно переживёт соприкосновение с ртутью.

Медвежатник коротко взглянул на командира. Тот без слов скомандовал идти дальше по коридору. Пока ответвления не встречались.

-- А не зря мы отдаляется от входа? – неожиданно высказал собственное видение процесса Данилкин.

Он всегда слыл осторожным парнем. Особенно, когда дело касалось таких необычных дел. Сто раз думал, прежде чем приводил в дело репрессивный инструмент воздействия. Ему и сейчас казалось, что терпением следует заменить скоропалительность решений.

-- Некоторые могут остаться, а мы пойдём вперёд, -- сказал Ванёк, продолжая исследовать стену по ходу движения. Северцеву не пришлось убеждать его в этом или переиначивать задачу. Зэк самостоятельно понял, что ребятки наполнены желанием пройти сквозь тёмное прошлое, оставленное фашистами в центре столицы. Их послали для этого, а не для того, чтобы пугаться и искать спасения.

-- Нам нужно добраться до конца туннеля, -- сказал Северцев, нацеливая парней на преодоление препятствия.

«Но как бы ни были бои кровавы, не отступал ни перед кем солдат», -- мог бы дополнить Константин, прекрасно зная одно, нельзя сдавать позицию, не использовав такой показатель, как смелость. О решительности и говорить не приходится. Она там же.

Константин впервые применил слово «туннель» к коридору, который, казалось, уходит в бесконечность. Он уже несколько раз встречал немецкие слова на стенах коридора. Что они означают, он не знал, ибо не владел данным иностранным языком. В школе изучал английский. А хотелось бы. Ведь они могли подсказать путникам, куда податься. А потому устремлялись по коридору, который был единственным и неповторимым. Выбор не большой. А задача великая – узнать, нет ли угрозы стране, народу, миру.

Константин о многом порассуждал, присутствуя на вторых ролях. Первую скрипку в оркестре сейчас играл Ванёк. Кто бы мог подумать, но этот человека оказался весьма полезным.

Метров через двадцать медвежатник взялся ощупывать очередное место, которое действительно заинтересовало. Провёл тщательное исследование частиц бетона, вновь стучал костяшками пальцев, прислушивался к звукам. У тех, кто его сопровождал, на эти действия возникли странные ассоциации. Зато зэк улыбнулся, да как-то больно красноречиво и подозвал к себе верного помощника. Щербакова размахнулся и ударил прикладом автомата по стене. Парни уловили несоответствие прежним звукам. Но штукатурка с поверхности не отвались.

-- Дай-ка я, -- попросил Сойкин, чтобы принять участие в раскрытии тайны подземелья.

И не дожидаясь, пока пожилой селянин выдаст индульгенцию, снял с плеча автомат и весомо ударил по стене прикладом. Большой кусок штукатурки отвалился от основы, на которую строители наложили толстый слой. Сразу стало ясно – медвежатник не ошибся. Металлический участок двери в подтверждение его умения оголился в месте приложения силы.

Артём подвинулся и дал место второму участнику вскрытия. И тот присоединился к процессу. В две руки они расчистили поверхность двери достаточно быстро. Та имела размеры не меньше первой находки. Зная, что все двери в подземелье открываются внутрь коридора, что и надо делать из правил безопасности, после окончания отбивая штукатурки, Артём отбросил большие куски от двери, а мелкие отодвинул ногой. Убедившись, что свою часть работы он выполнил совместно с селянином, уступил место возле двери другому товарищу.

Ванёк извлёк из своего кармана ключ и вставил в замочную скважину. На этот раз небольшое отверстие оказалось хорошо наблюдаемо. Зэк оглянулся, чтобы свериться с товарищами, готовы ли они открыть ещё одну страницу в истории подземного хождения. Знаков отторжения или противоречия не усмотрел. А потому вернулся к вопросу об открытии тайных комнат. Ещё раз показал, как экономны были немцы. Ключ беспроблемно снял запрет с вхождения внутрь.

Ванёк с усилием потянул дверь на себя. Ему удалось оттянуть её на пару сантиметров от проёма, и случилось неожиданное. Гимн фашисткой Германии перестал звучать. И сразу же наступило облегчение. Посторонний звук давил на барабанные перепонки. Но больше действовал на нервную систему. Вызывал раздражение. Каждому путешественнику уже давно хотелось обнаружить патефон, пусть и другой какой-то инструмент озвучивания записи, но главное -- расстрелять его в упор.

Дверь открывалась туго. Чтобы помочь её открыть, к зэку подошёл Артём. И уже вдвоём они широко распахнули дверь. Образовался проход, вполне пригодный для изучения разведчикам.

Едва в комнату вошёл Сойкин, как над дверью загорелась лампочка. Как всегда имела бы тусклый свет, но на этот раз это были сразу раз три лампочки. Что было неожиданно. Для немцев это выглядело прямо-таки расточительно. Пусть так, но Артём увидел, что находится в комнате большого размера. Помещение заполнено столами и невероятным количеством колб и прочих стеклянных приспособлений. Практически не было сомнений, что попал в химическую лабораторию. Чуть в стороне находился обычный стеклянный аквариум, выполненный из стекла. В этом ничего изумительного не было, если бы не одна деталь. В центре сосуда, заполненного светлым раствором, находилась человеческая голова. Овал лица, форма ушей, гибкие дуги бровей, среднего размера ресницы -- напоминали атрибут человеческой принадлежности.

Но было и нечто такое, что говорило о том, что в неё внедрён сложный механизм. Особенно это подчёркивал жгут проводов, которые подходили снизу головы, проникая сквозь стекло и раствор. Глаза у этой конструкции были закрыты. Вот они жестокие принципы войны. Они показали себя в полном объёме и без утайки. Похоже, в комнате изучали человека, экспериментировали над его организмом, чего-то пытались добиться.

Так как Сойкин молчал, обезумев от картины увиденного, то его соратники позволили себе проследовать в комнату. Естественно, они подверглись такой же беспощадной атаке безумия и жестокости.

-- Звери, -- произнёс Петров, потому что нашёл подходящее слово, которое с точностью описало то, что видел.

Он слышал о таких лабораториях. Знал, что немцы издевались над людьми, потому что считали их недочеловеком. Сбродом, над которым можно и нужно проводить ужасные опыты.

Едва слово прозвучало, как последовал ответ:

-- Мы – звери, а они – люди.

Встрепенувшись, парни поспешили определить составителя простой фразы. Созданием оказалась «голова». Каким-то непостижимым образом на ней шевелились губы. Вода показывала этот процесс. Ото рта отходили мелкие подводные волны. Были открыты и глаза. Часто-часто хлопали ресницы, видимо на оболочку глаз негативно воздействовал раствор, что находился в прямоугольном сосуде. Одним словом -- на узкий мирок комнаты смотрел некто, кому принадлежала «голова».

-- Это ты говоришь? – спросил Северцев. Ну, необычно было видеть и слышать, как «работает» человеческая голова в отрыве от тела. На правах командира он имел право на уточнение.

-- Я, -- ответила «голова».

По её отдельным волосам побежали синие точки. Они светились неоновым светом и гасли, не оставляя следов возгорания. Наверное, это вызывало физическую боль, потому что лицо перекосилось, появились морщины на лбу, дернулась жилка на короткой шее. Когда движение заряженных частиц прошло, равновесие на лице восстановилось. Послышался глубокий вдох облегчения.

-- Кто ты? – спросил Константин, собираясь наладить контакт с существом, если голове принадлежала к данной общности.

-- Пленный солдат – Иванов, модель -- 505, -- ответила «голова».

И опять по волосам побежал ток. На этот раз волосиков было задействовано больше. Поэтому казалось, что вокруг головы засиял нимб. Что вызвало очередной приступ боли. Вероятно, «голова» не предназначена для копания грязного белья в чистой куче, для разговоров не по делу, а для какой-то определённо скрытой работы. И этот пункт выполняется чётко. Подключение же головного мозга к иному алгоритму, вызывало напряжение особого рода. Словно в подтверждение предположения послышался протяжный стон. Стало ясно, солдат Иванов сильно рискует, преодолевая недостатки конструкции. Немцы не учли, что славянин может устать быть постоянно один. Ему захочется с кем-нибудь пообщаться. Возможно, что-то узнать.

Сопротивление бытовым желаниям не существовало вообще, или в ограниченном размере, но по заранее продуманному плану. Надо знать немецких специалистов. Они всё хорошо продумали. Недаром это 505 экземпляр. И всё же до конца не учли, что одному – мелочь, другому – важно. Чтобы проверить это, Северцев задал вопрос о том, кому солдат Иванов служит.

-- Великой Германии, -- последовал ответ, после которого световое сияние прошло. Вопрос не противоречил разработанному плану, а значит, и реакции.

-- Но ты же родился в России, и тебе надо ей служить верно, -- напомнил Сойкин главный приоритет любого солдата. Ибо усомнился, что «голова» учитывает подобную закономерность.

-- Родился – да, и служить бы рад, но не могу, -- ответил экземпляр - 505.

На этот раз ток ударил с особым ожесточением. Вопль, рождённый болью, разлетелся по комнате. «Голова» долго хватала воздух ртом. Откровенно задыхалась от недостатка кислорода в ограниченном объёме кровеносной системы.

-- Не задавай больше таких вопросов, -- тихонько сказал Северцев, И Артём догадался о причине такого подхода:

-- Из него сделали зверя лояльного фашистам.

-- Я -- свой, но известной причине -- чужой, -- сказал солдат Иванов, после того, как отдышался.

Его глаза налились кровью. Даже через водяной раствор было видно, как на лбу выступили капельки пота. Он чувствовал себя отвратительно. А может и умирал.

-- Что здесь находится? – спросил Щербаков, потому что это отражало суть похода.

-- Вы хотите, чтобы я умер, -- сказала «голова».

Номеру 505 приходилось говорить с селянином под большим углом зрения, что причинило ему дополнительное неудобство.

-- Ладно, можешь не отвечать, -- поспешил ответить Щербаков, видя, к чему приводит его любопытство.

-- Отсюда есть выход? – поинтересовался Ванёк, хотя было уже сказано, чтобы не задавались подобные вопросы. Но ведь это было важно для коллектива.

-- Я понимаю, вы хотите жить, -- сказала «голова», -- но я не смогу ответить на данный вопрос. Всё потому, что не знаю. Меня привели сюда с завязанными глазами. Под воздействием каких-то лекарств. Моё сознание было туманно. Лишь номинально я -- солдат, а по факту – никто и звать меня никак. Так что вы меня простите…

-- Не волнуйся, -- решил сохранить душевное равновесие солдату Константин. – Мы не потребует от тебя того, что сказать не положено. Но скажи, а кроме тебя здесь есть кто-то ещё?

-- Нет, -- ответил солдат Иванов, не подозревая, что за этим последует экзекуция.

Вероятно, голова раскрыла секрет, который не должен был раскрыт противнику. По волосам побежал целый поток заряженных электронов. Они проникали в каждую прядь головы. Та затряслась под воздействие эклектического разряда. По щекам потекли слёзы.

-- Если ты что-то хочешь узнать, спрашивай, не дожидайся наших вопросов, -- предложил приемлемый вариант собеседования Северцев. По-другому никак. «Голове» очень трудно угодить. Перечень допустимых вопросов отсутствует. Проведённый пробный опрос убедил, что с виду обычный вопрос вызывает взрыв эмоций. А вопрос с подвохом вызывает катаклизм.

-- Немцы победили? – внезапно задал свой вопрос солдат Иванов.

Об этом он, возможно, думал полвека. Понимал, что пострадал за Родину. Что его переоборудовали для нужд фашизма. Совершенно беспомощен. Ничего не решает. С ним никто не считается. Через невидимую ниточку держат на привязи. Сделан, как житель подземной страны, которой обязан служить другим.

-- Проиграли войну, -- ответил Северцев, боясь, как бы правда не повлияла отрицательно на солдата.

И не ошибся. По волосам пронёсся ураган светопреставления, морщинами изрезав всё лицо. От боли, от негатива, от бессилия, но с чувством собственного достоинства, которое хоть и пострадало, но во имя правды.

-- Отлично, -- простонал сквозь зубы солдат Иванов. – Я готов умереть после этого. Сделайте это!

Это был приказ. Константин дёрнулся, чтобы поинтересоваться у товарищей, как им быть, и тут же спохватился. Уж больно подготовленным казался узкий словарный запас, который использовал измученный неволей и деградацией личности создание фашистов. На первый взгляд надо выполнить последнюю волю страдальца. Вроде бы понятно почему. Но… Было одно но, которое и останавливало.

-- Я это сделаю, -- сказал Сойкин, наставляя автомат на голову страдальца.

-- Ни в коем случае, -- тут же среагировал Северцев. – Он только этого и ждёт.

-- Кто он? – переспросил Артём.

-- Тот, кто настраивал сей продукт фашизма, -- махнул на солдата Северцев.

-- Не понял? – удивился Сойкин заявлению командира.

-- Если программа настроена на самоуничтожение, то где гарантия, что она не связана с очередным зарядом, который раскрошит столицу на мелкие составляющие, -- задумчиво промолвил Северцев.

«Танк горящий, похоронка и жена…, невозможность долгожданной встречи», -- подсказала фраза из прошлого Константину. Уничтожение, крушение родной земли до измельчения в микрочастицы, промелькнуло перед ним, как единая информация. Страшная, неугодная, но вполне правдоподобная. Она достойна того, чтобы её учесть, прежде чем сделать скоропалительный поступок.

-- Куда уж мельче, -- усмехнулся Сойкин, но, кажется, он понял, что хочет отметить своим заявлением командир.

-- Э, точно, ишь каналья?! – возмутился медвежатник, кладя ладонь на ствол автомата Сойкина. – Бабах и нет нас.

-- Предлагаю покинуть комнату, -- сказал Северцев. -- Общение с данным индивидуумом фашизма нам ничего не даёт. Он только и ищет способ, как бы нас обмануть.

-- Ребята, я же свой, -- сказал солдат Иванова, а на самом деле неизвестно кто. – Я болен, меня нет, лишь крохи пытаются жить. Спасите меня.

Он «бил» на жалость. Но парней не проведёшь. Они топтали грязь собственными ногами, пробивали дорожку, искали путь. А то, что чужак пытался внести коррективы, чтобы изменить комплекс внедрения, их это больше не беспокоило. Командир дал верные намётки. Остановил. Указал, что важнее.

Видя, что его просьба остаётся не выполненной, голову солдата Иванова затрясло, как при землетрясении. В аквариуме поднялась большая волна. Она перехлёстывала края, выливалась на бетонный пол. Солдат часто-часто моргал ресницами. Водяная баня попадала ему в зрачки. Влилась в носовые пазухи, потому что было сбито дыхание. Через светлый раствор аквариума просматривались белые следы от соплей. Они натекали на губы, попадали в рот. Солдат Иванов зашлёпал губами, пытаясь сплюнуть вязкую сущность.

-- Успокойся! – резко посоветовал ему Петров. – Мы тебя не тронем, но и ты о нас не забывай. Делай всё, чтобы нам помочь. Это будет твой последний подвиг во имя русского человека.

И направился к выходу. За ним все остальные. Северцев был последним. Он контролировал отступление своих парней из комнаты. Неотступно следил за солдатом Ивановым. Неизвестно ведь, какую силу заключили в нём немецкие инженеры. А вдруг ему дано проявлять ярость на каком-то уровне разрушения личности. Тогда этому огольцу достаточно одного мысленного толчка, чтобы окружающий мир замкнулся над головой отряда.

-- Закрывай, командир, -- громко сказал Сойкин, ожидая его на выходе.

Северцев поднажал и поставил довольно мощную дверь на место. Послышался щелчок, дверь вошла в соединение с каркасом рамы. Перед тем, как та захлопнулась, в комнате погас свет. Голова поникла. Наверное, впала в летаргический сон до следующего пробуждения.

Глава 14

Глава 14. Тупик

Отряд двигался вперёд. У парней была великая цель — добраться до конца этого удивительного пути. Только так можно было выяснить, что скрывается в глубине, доложить об этом военным и указать самое ценное. Северцев постоянно держал этот ориентир в голове. Ещё он надеялся, что лейтенант, оставшийся за пределами немецкого сооружения, придумает способ вызволить их на свободу. А пока приходилось лелеять надежду на светлое будущее.

Коридор простирался строго прямо. Шли медленно, боясь совершить роковую ошибку. Когда начинало казаться, что над головой нависает огромная масса земли, которую удерживает потолок неизвестной толщины, становилось по-настоящему жутко. По мере движения одни лампочки затухали, другие загорались. Немецкий порядок. Логика, не требующая дополнительной обработки.

В голове какое-то время звучал гимн. Как ни странно, это воспоминание действовало на нервы. Хотя, по логике вещей, пора было забыть его, как страшный сон.

— А это что такое? — услышал Константин.

Это Ванёк заметил нечто, вызвавшее у него переполох, и решил известить товарищей. Что было несколько странным, ведь лучшим зрением обладал Сойкин, что уже не раз доказывал на практике.

— Что случилось? — выдвинулся вперёд Северцев, который к этому времени замыкал колонну.

— Разветвление, — показал зэк на крестообразное разделение стен. Узкий ход уходил вправо, был и тот, что уходил влево. Вперёд и назад.

— Что бы это значило? — озвучил новую задачу медвежатнику Константин.

— Проверим, — сказал зэк и направился в правый канал.

По неизвестной причине освещение здесь практически отсутствовало. Но медвежатник шёл вперёд, словно свет ему и не требовался. Он продолжил своё дело, используя собственный механизм исследования поверхностей. Так как музыкального сопровождения не было, каждый стук костяшками по стене отдавался своеобразным гулом с различной тональностью. Северцев ненароком осознал, что участвует в исследовании бетонной поверхности совместно с зэком. Наверное, то же самое ощущали и остальные парни из отряда. На этот раз стена изобиловала неровностями. Создавалось впечатление, будто строители в спешке заканчивали отделочные работы именно в этом месте.

Парни напряглись, потому что медвежатник затянул осмотр. И всё же закончил обследование ударом ноги по нижней части стены. Казалось, всё, здесь больше нечего делать. Но они ошиблись.

— Дверь, — распрямил спину Ванёк. — Определённо здесь таится проход.

— А ну-ка, — сказал Сойкин, направляясь к медвежатнику с автоматом, приготовленным для нанесения удара.

Со всего маха он грохнул прикладом по поверхности на уровне глаз. Большой кусок штукатурки откололся и упал к его ногам. Мгновенно выяснилось, что Ванёк и на этот раз не ошибся: перед собой они обнаружили часть двери. А уж за ней точно будет что-то, способное заинтересовать всех без исключения.

Артём нанёс ещё один удар прикладом. За ним последовал второй, потом третий. Довольно быстро он расчистил дверной проём снизу доверху. Чтобы убедиться, что трудился не зря, радостно постучал прикладом по металлической окантовке. Сверился с тем, что представлял, и ради чего старался. Так и есть — всё было в норме. Подчеркнув конец работы, он откинул куски штукатурки, чтобы не было препятствий для открытия двери, и уступил место медвежатнику.

У того в руках находился ключ, который он использовал уже дважды. Парни подошли вплотную, веря в удачу. Им не терпелось узнать, что за преградой. Но на этот раз их ожидала заминка. Ключ вошёл в замочную скважину, так как подходил по размерам. Ванёк не увидел отличий. Поспешил, уж больно хотелось угодить соратникам. Однако ключ не вошёл в соединение с внутренними частями механизма. Ванёк попытался его провернуть, но ничего не вышло. Тогда зэк вынул ключ и повторил попытку. И вновь неудача. Ванёк обернулся к командиру, чтобы доложить о неприятной ситуации, но опоздал.

— Что будем делать? — спросил его Артём, видя, как ключ исчезает в штанине брюк зэка.

Ванёк посмотрел с хитринкой на Сойкина, полуобернулся, чтобы узреть реакцию товарища на эксперимент по вскрытию дверей нестандартным способом. Обнаружил удивлённое лицо, вперемешку с лёгким испугом. Не зная принципа взаимодействия с подобными преградами, для Сойкина дверь стала непреодолимым препятствием. А значит, наступило время показать, какое преимущество даёт отряду присутствие такого яркого человека, как Ванёк. Решил обойтись без слов.

Склонился к замочной скважине. Заглянул в отверстие, помогая себе маленьким фонариком. Постучал вокруг отверстия, положил ладонь на металлическую поверхность и легонько ударил. Дверь практически не сдвинулась с места — так точно была подогнана по размерам. Зазор отсутствовал. Вибрации не случилось.

— Откроешь? — спросил Северцев, видя, что тот не спешит, а может, и не может. Всякое бывает в такой неординарной ситуации.

«Всё вынесли деды невзгоды, никто не сумел их согнуть», — попробовал сам себя успокоить Константин, наблюдая за действиями зэка.

— Я ещё своего слова не сказал, — ответил Ванёк.

Немецкие строители из далёкого прошлого словно издевались над путниками, предупреждая, что с ними лучше не спорить и забыть навеки избранный путь. Дали понять, что пора возвращаться домой. Им здесь не пройти.

Медвежатник промолчал. Не сказал ни да, ни нет. Склонился над отверстием, внутри которого находился механизм открытия. Со стороны казалось, будто он завис над замком. Фонарик он зажал зубами, чтобы освободить руки для тончайшей операции по вскрытию запора.

Совершенно неожиданно для парней, зэк достал из кармана связку отмычек на кольце. Это был запас, который он где-то раздобыл или принёс с собой. Но по факту он ещё раз продемонстрировал свою сноровку и умение ориентироваться в нештатной обстановке. Умелец и знаток жизни, он и сегодня отправился в путь не с пустыми карманами. Вот такой он человек.

Меняя отмычки, Ванёк долго и тщательно подбирал ключик к замку. Трудился до пота на лице. Это видел милиционер и не вмешивался, безоговорочно приняв перспективу выбраться из закрытого коридора хоть куда-нибудь. Он не любил тёмные коридоры. Особенно напрягало метро, где на каждом повороте встречаются тайны. Человек приспособлен жить и трудиться на объяснимой местности, там, где может диктовать условия и слыть лучшим представителем природы.

— Всё! — громко озвучил медвежатник и отошёл от двери.

Краткость, проявленная зэком после тщательной работы, испугала. Северцев почему-то решил, что Ванёк сдался под напором обстоятельств. Не получилось, не удалось, а потому признал поражение.

— Что «всё»?! — подскочил к нему Сойкин, потому что всегда спешил.

Он не любил недосказанность, а потому потребовал конкретный ответ. Схватил зэка за ворот рубахи, требуя демонстрации признаков бессилия.

— Дверь открыта, — сказал Ванёк, глядя парню прямо в глаза.

Этот виртуоз сделал то, что никто из отряда сделать бы не смог. Он не зря бороздил просторы жизни, умея использовать специфический опыт. Он годился только ему и его дружкам в прошлом. Сегодня это другой коллектив, но и здесь он нашёл своё место под солнцем.

— Как открыта? — удивился Сойкин.

Артём следил за каждым вздохом медвежатника, за движением рук и даже пальцев. Вроде бы ничего не упустил из вида. И вдруг такое заявление. Подошёл к двери недоверчиво. Ручки на ней не имелось, так что к процессу исследования подключил мизинец. Засунул маленький пальчик в замочную скважину и потянул дверь на себя. Как бы это ни противоречило логике, та медленно последовала за его усилием. Артём оглянулся, проверяя, видят ли ребята то же самое, что и он. Те показали, что с ним заодно. Но сил не хватило. Дверь была огромной, в основном состоящей из металла. Что-то ценное уж точно хранили за ней фашисты.

Сойкин снял с плеча автомат, засунул край мушки в маленькое отверстие замка и с усилием потянул на себя. На этот раз прочность рычага и сцепление увеличились, поэтому дверь визуально приоткрылась на большее расстояние. Но тут же вернулась в исходное положение. К такому повороту событий никто не был готов. Ванёк предложил Сойкину повторить эксперимент. Тот послушно засунул конец автомата в замочную скважину. Неизвестно, что у него получилось бы в одиночку, но на этот раз он был не один. К процессу подключился Ванёк. Едва дверь отошла от косяка, он схватился крепкими пальцами за край дверной окантовки. Ему удалось удержать её от закрытия. При этом он сказал, что с другой стороны явно существует механизм возврата. Тем временем рядом оказался Щербаков. Как-то очень быстро схватился за край двери и потянул на себя. Усилием трёх людей удалось её открыть.

Уже хотели праздновать достижение, когда неожиданно услышали гул едущего поезда. Всего несколько секунд размышляли — не фантом ли это? Когда состав промелькнул прямо перед ними, всего в двух метрах от стены, парни потеряли дар речи.

Это напомнило, как Миронов утверждал, что в метро существует невидимый поезд, следующий по собственному расписанию. Так неужели это он? Парни настолько растерялись, что едва не упустили дверь. Та уже возвращалась к месту установки, когда её перехватил Ванёк.

— Не спим, — как-то уж больно добродушно сказал зэк.

— Там метро, — показал пальцем на пространство за стеной Сойкин.

Наверное, он ожидал увидеть врага, который наставит на него ствол оружия, или прочую пакость, угрожающую жизни. Но чтобы поезд с составом?

— В вагонах никого не было, — сказал Северцев, который чудным образом зафиксировал парадокс и донёс его до сподвижников.

— Немцы, — спокойно констатировал очевидный факт Петров.

Кто бы ещё мог оставить о себе подобную метку? Техника работала после того, как срок её службы давно истёк. Ни у кого она бы не работала, но только не у этой нации. Они ещё раз доказали качество своей работы. В результате оставили о себе... странное впечатление.

— И куда же он ходит? — сказал Петров, пытаясь понять суть происходящего. Где-то в стороне он отчётливо услышал шум скольжения колёсных пар.

— Приехал, — прокомментировал посторонний звук Сойкин. — Интересно!?

Оно и понятно, ведь поезд мог кардинально изменить расклад сил. На нём могли подъехать вражеские солдаты, чтобы разобраться с теми, кто проник без разрешения в тайное сооружение. Но это было слишком фантастично. Откуда солдаты? Ведь война закончилась девяносто лет назад. Ни один солдат не смог бы дожить до сегодняшнего дня. Не из современной же Германии они приехали? Но тогда это абсурд в высшей степени.

Ванёк сказал:

— В этом нужно разобраться, — и показал пальцем на туннель, который без сомнения находился за дверным проёмом. Помещение за дверью имело овальную форму, выполненную в точном соответствии с законами строительства.

— Сомнений нет, нужно, — сказал Константин, чтобы потом не говорили, что дверь открылась только перед ним, пропуская в преисподнюю. Ещё один абсурд, на который нельзя было сослаться.

Ванёк стоял в проходе, придерживая дверь от закрытия. Он понимал, что поезд сбил ранее обозначенные человеческие настройки. Товарищи были погружены в размышления и не участвовали в удержании двери. Кто знает этих немцев? А что, если они установили часовой механизм, регистрирующий время открытия прохода? И превышение допустимого срока заканчивается взрывом. Погибнуть он не хотел.

— Помоги, — попросил он, не оборачиваясь, через плечо Сойкина.

Без лишних напоминаний к делу подключился Щербаков, который крутился рядом. И опять у них получилось широко распахнуть дверь. Теперь они стояли и смотрели на стену, являвшуюся частью туннеля. По её контуру были проложены кабели. Внизу шли рельсы. Эти парни первыми услышали, как в обратную сторону набирает скорость поезд.

— Уезжает, — констатировал очевидный факт Данилкин.

Он стоял позади всех, но всей душой присутствовал и сопереживал. Но, кажется, его слова не нашли поддержки. Не все так думали. А если и думали, то не озвучили своё мнение.

«Чтоб сегодня дети улыбались, память вечным пламенем горит», — думал Константин, внимательно изучая красоту, оставленную немецкими строителями и дожившую до сегодняшнего дня в исправном состоянии. Если бы фашисты не оставили после себя дурную славу, этим фактом можно было бы безмерно восхищаться.

Не было в туннеле человека, который бы не ждал возвращения поезда. Когда тот проехал на большой скорости мимо двери, народ окончательно потерял дар речи. Они могли только слушать и видеть. А то, что видели, никак не укладывалось в голове. Как можно верить в то, что девяносто лет поезд ездит по метро строго по маршруту, и никто ему не мешает?

«Там, наверху, даже приблизительно не предполагают, что здесь имеется высококлассное немецкое оборудование, — подумал Северцев. — У него даже есть маршрут движения, конечные точки прибытия. Одну из них я увидел: она заканчивается в районе как раз над Минском».

Парни ещё долго слушали, как стучат колёса о стыки, как шелестит сталь при повороте на вираже. А поезд стремительно удалялся. И где-то далеко совершил остановку. В подтверждение этому послышались соответствующие звуки.

Парни продолжали наблюдать вполне респектабельный комплекс туннеля. Бетонные стены, кабели, освещение, единственный железнодорожный путь. По нему мчался состав. Его десять вагонов были пусты. Северцев мог утверждать, что отсутствовал и машинист. Состав управлялся какой-то неведомой силой. Найденная «голова» в одной из комнат подземелья вполне могла производить такую работу.

Когда окончательно стало ясно, что поезд умчится в только ему известном направлении, парни по очереди стали спускаться по ступенькам узкой металлической лестницы вниз. Дышать приходилось приторным запахом креозота. Казалось, что им намазали не только железнодорожные пути, но и стены, и потолок. Уж больно сильно он бил по обонянию. Могло быть и такое, что он накопился за столько лет изоляции от обычного воздуха.

После ухода поезда в туннеле установилась подозрительная тишина. А потому каждый шаг человека откладывался в сознании как достижение верхнего предела нарушения покоя.

Когда разошлись и встали вдоль пути, то опять уставились на противоположную стену метро, на мигающий свет лампочки, находившейся как раз напротив выхода.

Ещё раз отметили качество материала, который использовали фашисты при строительстве туннеля. Щебень был подогнан строго по размеру — в десять миллиметров. Рельсы в хорошем состоянии. Вероятно, из-за частого движения поезда они были отполированы до блеска. Была и электрическая сеть, тянущаяся из конца в конец понизу рельсов.

«До боли долг пред павшими безбрежен, побед не бывает без утрат», — так и хотелось сказать по этому поводу, но Константин быстро вернулся к обыденности.

— Что скажете? — поинтересовался мнением товарищей Северцев.

— А что тут сказать? — произнёс Щербаков, много повидавший, но чтобы такое и в таком объёме — впервые. Его переполняли чувства, грандиозное впечатление захлестнуло привычные образы, к которым он привык с детства. — Немцы, как всегда, оказались на высоте.

— Кончай хвалить убийц и насильников, — напомнил Данилкин. Он никогда не упускал из внимания людей, портящих внешний вид общества, лезущих со своими догмами в чужой дом и наполняющихся вражеской харизмой. — Им одна дорога, её и указали когда-то советские солдаты.

— Бесспорно, — сказал Северцев, чтобы тот понял: его выкладки не расходятся с знаниями командира о прошедшей войне. — Всё это понятно, а нам-то что делать?

— Попробовать двигаться по рельсам в ту сторону, куда ушёл поезд. Там и отыщем ответы на все наши вопросы, — сказал Петров.

Он не придумал ничего такого, что удивило бы или настроило на неожиданную волну. Это вытекало из того, что было уже известно. Оставалось подключиться к желанию человека продолжить разведку. А это уже было опасно. Нечто подсказывало, что там, куда ушёл поезд, находится немецкая база. А значит, и солдаты с оружием.

— А я бы пошёл в конец туннеля, — сказал Ванёк. Он, как всегда, мыслил нестандартно. — Туда, где поезд останавливается. Сел бы на него и быстренько поехал по назначению. А там, смотришь, и всё стало бы ясно.

— Ага, прямиком в логово, — возмутился Данилкин, единственный из всех, кому не понравилось интересное предложение.

Он не мог не сказать. Ванёк был для него как красная тряпка для быка. Что бы тот ни сказал, у Данилкина всегда было другое мнение. Настройки у него такие. И по-другому функционировать он не хотел.

— Пешком у нас есть шанс отступить, если понадобится. В тылу у нас нет соперника, — аргументировал своё мнение милиционер.

— Тогда нам нужно разделиться, — сказал медвежатник, не став отрицать логику своего вечного оппонента. — Одни поедут на поезде, другие — пешком.

— Что тут делить, — искренне возмутился Сойкин. — Пусть нас и шестеро, но командир-то один, — напомнил он, и для убедительности выставил перед товарищами пятерню.

— Я на поезд, кто со мной? — сказал Ванёк, делая шаг в сторону тупика.

Северцев смекнул, что зэк предложил мысленно ударить противника в лицо, с учётом партизанских подходов и путаницы. Так-то оно так, но как же это непредсказуемо. С другой стороны — вопрос решался быстро. И скорее всего, продуктивно. Трудно согласиться с тем, что соперник существует до сих пор и способен оказывать сопротивление в полную силу. В это невозможно поверить. Скорее всего, это будут какие-то остатки изобретений, которые могут и сработать. Как пулемёты в коридоре. А дальше поле деятельности будет перед ними открыто. Действуй, только не мешкай.

— Всё, поедем на поезде, — сказал Северцев. — Это приказ.

Константин был категоричен. В голос вложил струнки воинственности, чтобы согласились и мнения своего не высказывали. Иногда нужно так поступать, чтобы не возникло разброда и шатания. Они сильны, пока едины.

— Правильно, — сказал Щербаков, который искренне привязался к Северцеву. И как к человеку, и как к командиру. Он тоже верил в сплочённый союз. Когда республики Советского Союза были вместе — ни один империалист не мог разрушить страну. А что теперь?

Северцев ещё раз подумал, что Ванёк прав. Нигде он не остановится, кроме как по плану в конце пути. А значит, они туда и пойдут.

Выдохнув остатки сомнения, Константин отправился в путь. По одному сошли с мест и его товарищи. Они, вероятно, чётко осознали, что разъединение ни к чему хорошему не приведёт. Если и идти в пасть фашистам, то вместе. А там видно будет. Но им нужно провести разведку, которая убедит, как поступить с подземным миром фашистов.

Ванёк, прежде чем присоединиться к товарищам, подпёр низ двери щебнем, которого было полно под ногами. Он, как человек опытный, усмотрел, что в обратную сторону ключом та не откроется. Зацепок никаких. Сплошная поверхность снизу до верха. В какой бы день он ни шёл на дело, всегда предусматривал вариант отхода. Давняя привычка напомнила о себе и здесь. Поэтому последним он и присоединился к тем, кто отправился в путь.

В этой дороге не было определённости. Предстояло увидеть то, что оставили в качестве заготовок немцы. А они мастера на выдумки. С ними лучше дружить, нежели противоречить их принципам. Они не всегда правильны, потому и проиграли войну славянскому народу.

Каждый шаг был сопричастен к открытию. Атмосфера туннеля диктовала условия гибельного характера. Но и оставаться на одном месте — не лучший вариант. На длительное пребывание они не рассчитывали. Лишь на короткую разведку и возвращение домой. А тут пришлось задержаться.

Молчали, потому что слова в такие минуты лишь раздражают. Шаги печатались, как под диктовку печатной машинки гигантского размера. То и дело слышалось тяжёлое дыхание людей, вздумавших пройти трудный путь в неизвестность. Возможно, в одну сторону.

— Какой порядок кругом, — неожиданно высказался Щербаков. Как человек села, его всегда раздражало отсутствие логики и смысла в проведении различных работ. А вот если в этом есть толк — он среди первых участников. Такой у него характер. Он не изменился и к пенсионному возрасту. Только ещё больше мучился и тревожился за всякие недочёты в сельском хозяйстве. Тот же принцип переносился и на другие точки приложения.

— Каким образом ты это высмотрел в полутьме? — удивился Данилкин, самый ярый поборник справедливости.

— Смотреть надо уметь, — ответил селянин, не желая пояснять и расписывать своё видение.

Фраза закончилась, закончились и разговоры. Парни опять наполнились мыслями, которые фонтанировали в замкнутом объёме разума. Они искали врага, который бы указал на истину во всех инстанциях. Многие, если не все, чувствовали его присутствие, но пока не видели.

Северцев шёл впереди на правах руководителя отряда. Его роль никто не отменял, не пытался переиначить или определить иное назначение. Он заслужил уважение своими поступками, которые не противоречили человеческим установкам. Ни разу не показал себя с плохой стороны. Он действительно объединял людей. По какому своему принципу направлял, а те подчинялись — необъяснимое явление. Вроде бы так не должно быть, а оно имело место быть.

Всё, что касается человека — во многом необъяснимо. Предсказать его поступки практически невозможно. Он поступает так, как ему подсказывает опыт прожитых лет, как учили родители, как указали старшие товарищи по работе. Было ещё что-то, но оно жило внутри организма и вело, словно младенца за руку в нужную сторону. Константин давно этим приёмом пользовался.

Светильники на стенах тускло освещали туннель. Благодаря чему говорить о полной темноте не приходилось. Константин невольно чувствовал, что предстоит обнаружить конечную станцию на этой необычной линии. Так оно и случилось. Вскоре уткнулись в бетонную стену. Она, как ограничитель движения, указала на конец пути. Здесь имелось приспособление для безопасного торможения состава на случай отказа тормозов. Немцы предусмотрели и этот момент.

— Вот так, — не выдержал Сойкин, подойдя к командиру и ожидая указаний. Но Северцев впитывал впечатления. Он был поражён присутствием преимуществ немецкой технологии.

Опять же. Где-то здесь метростроевцы наткнулись на склад с оружием. А значит, в этом районе находится и выход наружу. Пусть и в пострадавшее помещение. Но оно есть. Вот только где? Даже Ванёк с его прозорливостью и утончённостью исследователя молчал. Он первым подошёл вплотную к тупиковой стене и стал её изучать каким-то своим особым взором. Но, кажется, ему не удавалось отыскать требуемый участок поверхности.

«Память с болью, и свет — как заря, льёт лавиною солнечных бликов», — родилась у Константина подсказка из-за нерешённости проблемы. Из-за того, что безмолвие становилось тревожным знаком.

— Что скажешь? — спросил Константин.

— Что-то здесь точно есть, но не вижу где, — ответил медвежатник, оставляя после своего заявления ещё больше вопросов.

— Смотри внимательно, — сказал Северцев, ибо прекрасно понимал: никакое другое средство поиска им не поможет.

Как ни странно, Данилкин молчал. Обычно давно сделал бы замечание. И скорее всего, нечто нелицеприятное. Но в данном случае обстановка действительно располагала к доверию.

Постепенно к розыску потенциального выхода подключились все. Так уж устроен человек: если один не отвечает на нужные вопросы, тогда и другие готовы подключиться к эксперименту. Но трудно что-то искать, не имея наработок соответствующего типа, навыков, которые бы отвечали потребности. Спустя тридцать минут парни вынужденно отказались от поисков. Появились высказывания, что выхода здесь нет. А если и есть, то замурован в стену основательно. Медвежатник с подобными выкладками не спорил. Но оставался при своём мнении: что-то здесь было, но опыт прожитых лет отказывался соответствовать необходимому маркеру.

Расположившись по обеим сторонам пути, парни пробовали говорить, но тема не задалась. Слишком неопределённым было положение. Это был тупик во всех пространственных положениях тела. И всё же надежда была. На поезд, который курсирует по железнодорожным путям. Обязательно скоро приедет. И увезёт их отсюда в неведомую даль. Что тоже не очень-то хорошо. Но и находиться в тупике — бессмысленное занятие. Опять же не выходило из головы, что немецкие мастера повсюду расставили ловушки. Где гарантия, что здесь её нет?

— Командир, предлагаю вернуться и попытаться поискать другой путь среди коридоров при входе, — предложил вдруг Петров.

— Фигню не предлагай, — взбунтовался Данилкин. Петров был для него не приоритетом. Он искал с ним столкновения на всём протяжении пути и готов был к стычке на любом поприще. Неизменно считал его врагом всему живому. Если у того поднялась рука убивать сыновей республики, какое уж к нему доверие. Но он забыл, с каким умением и упорством тот защищал рубеж. Этот факт прямо-таки подрезал основание всех умозаключений. Недаром военные оставили его в отряде. Иногда идея, которая важнее преступления, преобладает и становится во главе интересов общества. Такое редко бывает, но бывает.

— В этом есть смысл, — сказал в ответ Северцев. Он уже об этом думал. Ждать поезд нельзя и по другой причине. Фашисты могли зафиксировать, что в туннеле появились чужаки. А значит, могут организовать сопротивление. Как бы не получилось, что солдаты врага едут на поезде с соседней станции.

— Но что-то мне подсказывает, что поезд придёт пустой. Что нам и нужно, — закончил свою мысль Константин.

— Что-то давно его нет, — сказал Сойкин, сверяясь с наручными часами. Командирскими. Они светились во тьме. Он постоянно с ними сверялся. Поэтому и обратил внимание, что времени прошло достаточно. В обычном метро поезда возвращаются довольно быстро. Этот отсутствовал уже больше часа. Не веря своим ощущениям, подошёл к рельсовым путям. Наклонился. Приложил руку к одному из них. Даже прислонился щекой. Прислушивался, что там на другом конце пути. И расслышал движение поезда.

— Едва уловимо, но, кажется, едет обратно, — доложил парень командиру, а заодно и товарищам. Щербаков, чтобы проверить предположение парня, подошёл и сел на одну из рельс. И быстро разобрался, что мелкие колебания нарастают. Утвердительно замахал головой.

— Готовьтесь! — приказал Северцев. За одним словом крылось многое. Как полная концентрация сил, так и особое отношение к вниманию. Наступала решающая минута. Чтобы они ни думали, а никто не отменял вариант, что состав заполнен солдатами.

Поэтому без команды подготовили автоматическое оружие к стрельбе на поражение загадочной цели, о которой ничего не известно. Не было даже предположения, какого она вида.

Напряжение нарастало. Время, отведённое для прибытия поезда, сокращалось. Никто не мог отрицать, что все без исключения слышат движение состава. Вопиющую реальность вот-вот должна была воплотиться в жизнь. Человек наивен по натуре. Ему всегда хочется верить в лучшее. Частенько это не случается, а он всё равно неистребимо верит, что всё обойдётся.

Поезд мчался на всех парах. Поэтому ворвался в туннель, как чёрное пятно, которому давно дали определение «подземный червь», вьедавшийся в землю без остановок.

Единственный человек, который не встречал поезд, как все остальные, был Ванёк. Он продолжал изучать стену, ограничивающую туннель. Никак не мог согласиться с тем, что тупик — это просто одно из строений без загадок и выдумок со стороны строителей. Зэк был настроен на собственную волну, которая подсказывала: найденным путём они уберутся из метро со скоростью урагана. Он знал, соседи лелеют такую мечту. Именно он мог претворить задумку в жизнь, и всё же расписался в том, что звезда удачи ему сегодня не светит.

Парни предусмотрительно убрались с пути, ожидая прибытия состава. Стволы автоматов были пока направлены на пустое место, которое в ближайшее время заполнится металлическим корпусом поезда.

— Ребята! — напомнил Северцев. И больше ни слова. Но и так было понятно: он призывает к осторожности. Готовит к неожиданностям, которые непременно появятся, когда поезд прибудет на конечную остановку.

«Бросили в смертный бой, чтобы мир добыли кровью, потом…», — застучало в мозговых клетках Северцева, как признание неизбежности. И поезд прибыл за одно мгновение. С ярким глазом на вершине главного вагона, он в одно мгновение рассеял мрачноватое пространство. Свет в окнах вагонов добавлял светлый мазок к общему виду.

Юноши прижались к самому краю туннеля. С обеих его сторон, чтобы продуктивно стрелять по врагу. И обязательно нанести невосполнимый урон.

Поезд стал замедлять скорость на подходе к стенке. Заскрипели тормоза. Посыпались искры из-под колёс. Всего миг, а поезд остановился. Прозвучал голос мужчины на иностранном языке. Открылись двери состава.

— Пошли, а то уедет без нас, — сказал Ванёк.

— Ты слышал голос, что он сказал? — спросил медвежатника Константин, пытаясь отыскать врага в любом проявлении.

— Сказал, что поезд прибывает, двери открываются, — ответил Ванёк.

— Ты знаешь немецкий? — предположил Северцев, никак не ожидая увидеть перед собой профессора «кислых щей». Но оказалось, что те, у кого много свободного времени в изоляции от общества, иногда занимаются науками, а порой и иностранными языками.

— Немного, — отозвался зэк и решительно направился к вагону, стоявшему напротив него. Дверь была открыта. Так что препятствий вхождению в состав не было. Так как в вагонах не было солдат и пассажиров, он собирался им стать. Демонстративно вскочил в вагон и развернулся для ведения боевой операции. Но ничего подобного не потребовалось. Поэтому пошёл дальше вглубь вагона. И только тогда за ним последовали Сойкин, Петров, Щербаков, Данилкин и, наконец, Северцев. Он ждал удара с тыла. Предполагал, что фашисты легко окружат тех, кто добровольно вошёл в замкнутое пространство. Позиция плохая. Но когда убедился, что враг отсутствует, осторожно взошёл в вагон. Парни к этому времени рассредоточились по салону, держа под прицелом автоматов новое для них место.

Пока парни осваивались в вагоне, зазвучал голос неизвестного кондуктора.

— Что он сказал? — поинтересовался Северцев у новоявленного переводчика.

— Двери закрываются, поезд отправляется, — не отказал в сообщении достоверной информации медвежатник.

И тут же двери захлопнулись, состав дёрнулся и спустя секунды стал набирать скорость.

— Садимся, — зачем-то приказал Северцев, хотя это и так было понятно. Парни расселись по вагону. Какое-то время держали салон под бдительным осмотром. Всякое могло случиться в самый неподходящий момент в незнакомом месте.

По мере движения поезда люди успокоились. Вначале Сойкин, а за ним Петров и все остальные перевели скобу автоматов в нейтральное положение. Оградили себя от случайного выстрела.

А поезд помчался вдоль тёмных стен. Стучали колёса по стыкам. Шло движение, которое могло неизвестно чем закончиться.

Глава 15

Глава 15. Неизвестная станция

Следующая остановка была близко. Времени на раздумья не оставалось. Ребята быстро собрались вокруг командира, готовясь к новому этапу испытания. Нужно было быть начеку, отвечать вызовом на вызов. А вызов этот был неизбежен: стремительное движение по метро стало возможным благодаря изобретению фашистских учёных. Именно они создали технологию, позволяющую скрытно перемещаться под землей, вдали от глаз тех, кто выжил на поверхности. Это подземелье, протянувшееся под столицей родной Беларуси, стало миной замедленного действия, угрозой всему живому.

Осознание важности момента сплотило отряд. Парни хотели видеть друг друга, чтобы вовремя прийти на помощь. Они сидели на сиденьях, обтянутых кожей — даже в этом фашисты не пожалели качественного материала для состава, который теперь курсировал впустую по нитке метро.

Все молчали, хотя каждому хотелось высказаться. Остатки благоразумия рвали душу на части: они понимали, что бой неминуем. До него оставались считанные минуты. За стеклом вагона мелькали стены туннеля, в салоне горел тусклый, мерцающий свет. Скоро полетят пули, и снова польется кровь — самая драгоценная жидкость человека. Разве это не раздражает?

Да, они нервничали. Внутри каждого дрожали смельчак, разведчик и герой. Они были в одном теле, но напряжение чувствовали одинаково. Им не хотелось больше сражений, где выясняют, кто прав, а кто виноват. Хотелось тишины и спокойствия. Но время для этого еще не пришло.

Время шло неумолимо. Ничего необычного: всё как всегда. Никаких признаков того, что линия принадлежит врагу. Обычное городское метро: замкнутый контур из бетона и металла, сложный клубок коммуникаций, обеспечивающий жизнь подземного города. За годы строительства люди ничего принципиально нового не придумали.

Каждый в вагоне в той или иной степени знал, как устроено метро. Есть путь, туннель, состав. И каждый знает: любая поездка имеет конец. Так случилось и сейчас.

Пока поезд мчался на большой скорости, парни молча изучали мрачный рельеф за окном. Увидеть что-то конкретное было невозможно — скорость стирала грани конструкций. Но когда поезд начал тормозить, герои поднялись с мест. Волнение достигло предела. Стены туннеля стали отчетливо видны.

Северцев ждал этого. Впрочем, ждали все. Они добровольно двинулись в неизвестность, усугубляя и без того тяжелое положение. Подготовка автоматов к бою стала отражением их воинственного настроения, хотя цель пока оставалась неопределенной. Никто не знал, пригодятся ли пули против этого врага.

Прозвучала фраза на немецком языке. Константин взглянул на потолок, откуда лилась хрипловатая «мелодия» объявления. Он был знаком с манерой оповещения, но всё равно воспринял её с внутренним напряжением.

— Что он сказал? — обратился Северцев к Ваньку. Остальные тоже ждали ответа, но право первого слова принадлежало командиру.

— Не понял, — с тревогой осмотрев товарищей, ответил Ванёк.

— Что он сказал? — повторил Константин.

— Если я не ослышался, он назвал группу крови, — голос Ванька дрожал. Он понимал реакцию парней, но врать не имел права. От честности зависела выживаемость отряда.

— Ну! — громко потребовал Константин.

— Станция — «Первая положительная», — отозвался Ванёк, хватаясь за стойку, так как поезд продолжал торможение. За окном послышалось скрежетание колес.

— Какой-то абсурд, — растерянно произнес Северцев, чувствуя себя сбитым с толку летчиком над Берлином.

— У меня такая, — вставил Щербаков. На него тут же уставились остальные.

— Моя станция, — спокойно пояснил селянин, направляясь к выходу.

— Юрий Петрович, вы куда? — возмутился Северцев, не желая терять крепкого бойца в чуждом пространстве.

— Мне пора, — тихо сказал пожилой мужчина, приложив пальцы к двери вагона. Станция обозначила себя ярким светом, вспыхнувшим при приближении поезда.

— Нет, мы так не договаривались! — Константин был взволнован фактом расставания, чем неизвестностью места. Его поддержали остальные.

— Петрович, мы все пойдем, — твердо сказал Сойкин.

— А надо ли вообще выходить? — предложил Петров, носивший в душе черты отшельника. Но к нему никто не прислушался.

Вагон остановился. Шипя, раскрылись двери. В лицо пахнуло теплым воздухом небольшой станции.

Пока парни спорили, Петров внимательно изучил помещение. Станция была крошечной — всего метров сто, ровно по длине пяти вагонного состава. По краям платформы стояли мощные колонны, между ними тянулся металлический забор из тонкого прутка, непреодолимый для человека. В центре располагался турникет, а рядом — стойка из пятидесятимиллиметровой трубы. Наверху крепился круглый блестящий шар из какого-то необычного рифленого стекла. Казалось, это всевидящее око, предназначение которого угадать было невозможно.

Людей не было. Никто не мог подсказать направление мыслей или действий. Перед парнями возникла новая загадка.

-- Может, лучше вернуться? — предложил Данилкин, чьи инстинкты выживания бунтовали против этого путешествия. Но он не учел главного: поезд идет вперед, а вернется ли он обратно — неизвестно.

Слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Молодые парни сегодня не умели молчать. Им нужен был ответ.

Северцев вспомнил приказ полковника: разобраться во всём детально, как со штампом в паспорте. Военные ждут доклада о тайнах немецких инженеров. Но как проникнуть в структуру, созданную немецким командованием, не войдя в неё?

Прозвучала новая команда на немецком. Ванёк, не дожидаясь просьбы командира, перевел:

— Поезд отправляется.

Щербаков сошел в последний момент. Его рука зависла у закрывающихся дверей, но он уже ступил на бетон платформы. Он замер, словно не желая проверять загадки, которые теперь обрушивались только на его голову. В этот момент «глаз» на стойке вспыхнул серебристым, ослепительным светом. Щербаков закрылся рукавом. Парни, прижавшись к стенкам вагона, тоже попытались посмотреть, но свет пронзил глаза насквозь. Полной картины никто не увидел. Они еще не знали, что этот процесс будет сопровождать их на всех последующих станциях.

Поезд дернулся и поехал, набирая скорость. Когда состав скрылся во тьме туннеля, свет на станции не погас. Он освещал путь единственному пассажиру.

— Мы найдем тебя, Петрович! — крикнул Северцев, пока вагон еще скользил вдоль платформы. Он верил в это искренне. Но Щербаков его не услышал.

Станция осталась позади. Темное пятно поезда упорно пронзало полумрак, а затем слилось с ним. Опять пошли стены туннеля.

— Правильно ли мы поступили? — спросил Северцев, но ему никто не ответил. Обстановка не располагала к прозорливости. В отряде не было человека, способного точно описать этот процесс движения в неизвестность.

— Командир, не думай об этом, — посоветовал Сойкин, видя волнение Константина. Хотя волновались все. Артём выделил командира потому, что именно тот отвечал головой и совестью за каждого. Ему держать ответ перед штабом. А обстоятельства диктовали свои правила, выводя отношения на новый, пугающий уровень. Не хотелось верить, что коллектив перестал играть главную роль, что связь разорвана и теперь каждый сам за себя. Принцип «разделяй и властвуй» работал безупречно. Немецкое командование разделило людей по группе крови.

— Скажите лучше, кому придется покинуть вагон на следующей станции? — потребовал ответа Северцев, а в голове звучала фраза: «Кто страну старался, поднимал, всех вас оторвал от работы долгий бой».

— Мы можем не подчиниться, — сказал Сойкин, переживая за искусственное разделение.

— А станет ли нам легче? — посмотрел на него Константин.

— Проверим — узнаем, — отозвался Ванёк, понимая, что следующий выход может быть назначен и ему. Ему очень не хотелось покидать уютный круг товарищей, выполняющих эту закрученную задачу.

— У кого какая группа? — спросил Северцев, чтобы прояснить ближайшее будущее.

У Петрова оказалась вторая положительная. У Сойкина — третья положительная. У Ванька — четвертая. У Данилкина — тоже четвертая, что его совершенно не обрадовало. Дело было не в коде крови, а в том, что выходить вместе с «медвежатником».

Когда парни назвали свои группы, Северцев сообщил, что у него вторая отрицательная. Редкая группа. Возможно, немцы при обустройстве метро не учитывали такой резус-фактор. Значит, Константин мог остаться в поезде один.

Поезд снова начал тормозить. Казалось, время сжалось до предела. Требовалось думать, считать, противостоять, но ничего не получалось. Враг нагло отбирал у них секунды, чтобы управлять ситуацией по-своему.

Парни вновь приготовили оружие. Судя по любви немцев к порядку, хотелось верить в лучший исход. Но было грустно осознавать: идти нужно обязательно, а ноги будто прикованы цепями. Сердце чуяло пропасть. Выходить предстояло Петрову. Он уже подошел к двери, готовый выполнить предначертание фашистов.

Северцев попытался представить его мысли. Это похоже на прыжок десантника: люк откроется, и нужно броситься вниз, в неведомую. среду. Есть ли там жизнь? Найдет ли он способ существовать? Но Петров был настроен решительно. Страшные мысли его не касались. У него была своя концепция, выработанная еще на воле: ответить за убийство солдат. А значит, какая разница, где сложить голову? Как человек боевой, он отрицал бессмысленную смерть. Он часто помогал ребятам, и те явно нуждались в поддержке.

— Мы обязаны собраться вместе, — сказал Северцев, пытаясь уравновесить разбалансированные мужские отношения. — Вы знаете, кто и где будет. Каждый разведает то, что перед ним откроется. В конце пути соберем информацию, обработаем и доложим военным.

Но непредсказуемый случай диктовал свои условия. Противопоставить ему было нечего. Не было ни силы, ни оружия. Разве что разгладить морщины на лбу и успокоиться.

Была одна подсказка: если бы требовалось, служители нацизма давно бы их уничтожили. Конечно, это оскорбительная мысль. Кто сказал, что фашисты будут встречать врага с распростертыми объятиями? Лучше оставить иллюзии. Вспомнить сосредоточенный и мощный огонь, встретивший их при входе в бетонное помещение.

Константин не видел просвета в темном царстве. Но предположил: фашисты позволяют им верить, что добродушно дают славянам шанс познать удивительный подземный мир, раз уж те смогли пробраться в метро.

Он не мог поверить, что охрана отсутствует. Система работала автономно. Этот симбиоз фундаментальных работ, усердия и умения превращать бетон и металл в долговечные конструкции, несомненно, возводил немецкую нацию на высокую ступень развития.

«Мы шестёрка спасителей планеты, им всем до одного поклон земной», — всплыла в памяти Северцева подходящая строчка.

— Хочу верить, что с нами обойдутся корректно, раз уж мы получили доступ, — сказал Константин, делая акцент на осторожности.

Никто не поддержал его, вероятно, думая об одном и том же. Накал страстей был велик. Терять бойцов добровольно, без боя, было тяжело. Состав уменьшался, и конца этому не было видно.

Снова тормозной путь. Мысли совпали с действительностью. Немецкий голос. Перевод Ванька: состав прибыл на станцию для людей со второй группой крови.

Едва вагон въехал на территорию станции, загорелся свет. Конструкция ничем не отличалась от первой: те же сто метров, две колонны, турникет и «глаз». Никакой эстетики, лишь полное соответствие нормативам.

Северцев не удержался и, когда дверь открылась, коснулся плеча Петрова. Дал понять: он с ним, что бы ни говорили другие.

Петров не вздрогнул. Он подготовился к старту и смело ступил на серый пол. Тут же вспыхнул серебристый фонарь посередине станции. Он ослепил смельчака и пассажиров в вагоне. Уходя от потока света, Петров оглянулся, возможно, в последний раз. Он увидел, что товарищи ослеплены и не могут нормально реагировать на его прощание. Поняв, что теряет драгоценное время, он отвернулся.

Никто его не встречал, он и не надеялся. Петров направился к турникету. За ним был мир, откуда ему дали дорогу. Он подошел, приложил руку к округлой форме, напоминающей ладонь. Немцы устроили здесь простой, но проверенный пост. Что-то щелкнуло, турникет открылся, пропуская пришельца вглубь.

Но парни этого уже не увидели. Двери захлопнулись после предупреждения кондуктора. Поезд тронулся.

С нарастающим ускорением вагон помчался вперед, утопая во тьме. Стук колес напоминал дроздa, долбящего дуб в поисках пищи. Стук-стук. Стук-стук. Шум отвлекал от мыслей о самопожертвовании. Было ясно: они тратят жизнь на чужой проект. Выбраться из замкнутого круга не удавалось.

Грустная перспектива сжимала виски. Давило внутреннее напряжение. Сердце билось как сумасшедшее. Однообразие диктовало условия: поезд, рельсы, туннель, люди. Вот и вся картинка.

— Не нравится мне всё это, — сказал Сойкин, приближаясь к командиру. Он не знал, куда деться, чтобы вздохнуть свободно.

Северцев знал: его ждет высадка на следующей станции. Он заранее искал спасения, мечтая отказаться от страшной стратегии. Но на него смотрели сослуживцы, подверженные тем же мукам ада. Под их влиянием он сойдет на платформу, чтобы не казаться слабаком. И с этой роковой минуты станет самостоятельно познавать чужбину, переступая через страх.

— По мне, так здесь уже нет ничего опасного, — поддержал товарища Константин. — Девяносто лет — это вам не девять месяцев. Если что-то и уцелело, то в ограниченном виде. Но мы в чужом мире. Судя по времени в пути, немцы вырыли под землей целый город. Вот мы его и изучим. О чем и доложим.

— Если сумеем вернуться, — добавил Сойкин, выдавая потаенный страх.

Это была неудобная, но искренняя правда. Артём поправил автомат на плече: ремень резал предплечье, но оружие оставалось единственной надежной вещью. Прижав автомат к груди горячей ладонью, он хотел чувствовать его присутствие. Ему было жаль расставаться с командиром. Внутренние пружины сжались. Хотелось сказать правду, но время для расслабления не пришло. Столько пройдено, а сколько еще предстоит? Главная тревога была в том, что союз парней распадается.

— Береги себя, — неожиданно сказал Константин, показывая себя верным товарищем. Он привязался к этому парню, чье плечо ни разу не подводило. Надежда на скорое воссоединение теплилась, но тропа предстояла долгая. Личная станция Константина была еще не скоро.

Поезд снова сбавил скорость. Светильники в туннеле мелькали медленнее. Они горели ровно, без шума и перепадов яркости. Отработали столько лет, а технические параметры не изменились. Вот оно — качество, которым всегда гордились немцы.

Северцев стоял напротив выхода. Справа — Сойкин. Чуть позади и слева — Ванёк. Данилкин держался в стороне. Он вел себя беспокойно, искал способ избежать совместного выхода с «зэком». Никто не знал его планов, но он решил испытать судьбу и выйти вместе с Артёмом. Ему казалось, что с бывшим солдатом, прошедшим Африку, будет комфортнее. Тот не показал себя с плохой стороны, чего нельзя сказать о скользком типе Ване, чьи слова непредвиденно изменяли мнение товарищей.

— Артём, я надеюсь на тебя, — сказал Константин, словно вручая флаг отряда. Самую большую ценность.

— Командир, я что... Я ничего. Как будет, так и получится, — ответил бывший солдат, пытаясь успокоить начальника, хотя понимал бессмысленность фраз. Они шли по указке военных. Выбор сделан. Теперь требуется подчинение. Так требует Отчизна. Но врага нужно найти. Они могут повторить попытку уничтожения белорусов.

Поезд сбавил скорость до минимума. Прозвучал голос диктора.

— О чем речь? — на всякий случай спросил Северцев.

— Станция для тех, у кого кровь третья положительная, — ответил Ванёк.

Северцев пожал руку Артёму, желая расстаться по-человечески. Сойкин ответил рукопожатием.

— Спасибо, командир, — сказал он, ощущая, как за спиной открывается дверь. И сошел на платформу.

Станция была копией предыдущих. Немцы «лепили» их по одному проекту, не заморачиваясь на мелочи.

Северцев помахал парню рукой, не решаясь добавить слов. Он искренне сожалел о расставании, пусть и временном.

Прозвучал голос кондуктора. Ванёк перевел: поезд отправляется.

И тут в спину Константина врезалось нечто тяжелое. От неожиданности он отлетел к сиденью, ухватившись за поручень. Ванёк тоже отлетел в сторону. Это Данилкин решил исполнить свой план. Но как только милиционер оказался на платформе, щелкнул невидимый выключатель. Яркий свет залил состав, высветив нарушителя. Загудела сирена, разрезающая слух.

Сойкин оглянулся и не увидел, как из двух колонн выскочили стволы пулеметов. Сотни патронов готовы были выпустить в сторону нарушителя режима.

— Артём, беги! — крикнул Северцев.

Автоматическое оружие на самого Сойкина не реагировало. Парень понял, что стоит на краю пропасти, где будут летать шальные пули. Не видя второго «пассажира», следующего его путем, он рванул к турникету, перескочил его и помчался вглубь коридора. Позади началась стрельба.

Серебристый «глаз» на проходной потух. Тот, что светил над поездом, стал еще ярче. Северцев пытался понять, кто стал нарушителем. Осмотрел товарищей и не обнаружил Данилкина. Всё понял. Увидел, как мелькает голова милиционера. Тот спрыгнул с платформы, где каждый чувствовал бы себя неуютно. Но наверху метались пули под перекрестным огнем. Спрятаться на плоской поверхности нельзя, поэтому Данилкин избрал край платформы и спрыгнул вниз, прижавшись к стене. Вагон был близко. Двери уже закрылись. Состав набирал скорость.

Часть пуль вонзилась в тело вагона, не причинив вреда. Фашистские инженеры предусмотрительно сделали его бронированным. Лишь на одном стекле образовалась трещина. Основная масса смертоносного металла улетала в нижнюю часть корпуса.

Поезд быстро уносил парней из опасной зоны. Свет на станции продолжал гореть. Борьба с нарушителем продолжалась. Так думал Северцев.

Состав ушел. Остались двое — Ванёк и Северцев. Они были ошарашены поступком Сергея. Хотелось спросить: что хотел доказать? Почему проявил инициативу там, где не следовало? Вокруг чужой мир, диктующий свои условия. Иначе он отвечает вражескими заготовками, усматривая в действиях пассажиров ошибку.

— Зачем? — не выдержал Северцев.

— Он никому не верит, — ответил медвежатник. — И в этом его беда.

Константин чуть не спросил, как бы изменился характер Ванька, если бы он долго работал в милиции. Но вовремя вспомнил: зэк находился в непосредственной близости от правовой системы, только с другой стороны. Все нюансы им зафиксированы, переработаны сознанием и опытом сокамерников. Втолковывать эту тему — тратить жизненную энергию. А её нужно беречь.

— Жаль парня, — сказал Северцев, предполагая гибель Данилкина. Тот подставил себя под град пуль ради выяснения собственных амбиций. Шанс уцелеть — пять процентов. И даже в этом случае выбраться из запутанного положения будет почти невозможно.

«Как бы я поступил? — подумал Северцев. -- Наверное, пошел бы по направлению следующей станции. Обидно, что опытный сотрудник попал в столь глупую историю по собственной воле».

«Казалось, если лечь, остаться, земля бы крепостью была», — мелькнула идея. Но где в метро найти такую крепость?

— Как всё странно и необычно, — сказал Ванёк, подключая рациональную систему исследования к ситуации без четкого финала. Он впервые был в цейтноте.

— Я принимаю всё как есть, — признался Северцев. Он ступил на дорогу с невероятной распутицей и строго заданным концом, составленным врагом человечества. Единственный плюс метро — отсутствие радиации.

— Да, наверное, так и надо, — согласился Ванёк, прислушиваясь к звукам поезда. Торможения не было. Поезд мчался, считая стыки рельсов. Можно было поговорить.

— Пока есть момент, хочу сказать, — начал медвежатник. — Я рад, что повстречал вас. Я впервые вдохнул свежий воздух, не касающийся моей прежней жизни. Там было место потребительству, стяжательству, накоплению вещей и бесконтрольным тратам. Среди дорогих вещей я потерял принципиальность, осознание планов на будущее. Заботился лишь об обогащении. Разве человек должен жить так? Если бы город не рухнул, я, возможно, шел бы по ошибочной дороге дальше. И вдруг мне в глаза ударил свет из путепровода. Впервые, не задумываясь, я пошел на этот свет. И оказался среди тех, кто думает о других по-особому. Я попытался приспособиться, оценить то, что предложила судьба. Не знаю, насколько хорошо вышло, но сегодня я другой человек. Всё, чему научился в школе преступников, пригодилось. Но я обрел новое видение, отличное от привычного стиля…

Северцев слушал и не предполагал, какие бури происходят в голове этого человека. Поиск, терзания, желание преобразиться. Признание было спонтанным. Константин не перебивал. Пусть покается перед смертным одром.

Он ждал продолжения, но Ванёк замолчал. А потом поезд начал тормозить. Это сбивает с мысли. Поэтому медвежатник ничего не добавил.

Прозвучал голос на немецком. Ванёк сказал, что прибыл на свою станцию. Северцев похлопал его по плечу:

— Забудь обо всём и будь просто человеком.

Медвежатник взглянул на командира, ища издевку. Но Константин был серьезен. Ванёк с облегчением вздохнул, находясь в шаге от выхода.

Поезд остановился. Загорелся свет. Засеребрил «глаз». Дальше начался кошмар наяву.

Ванёк направился к выходу. Раскинув руки, зацепился за края проема. Взглянул направо, налево — и обомлел.

— О, Данилкин, — промолвил он, не веря глазам. Сергей выбрался из-под вагона, как раз напротив выхода.

— А вот и я, — сказал Сергей, глядя на командира, который должен был отчитать его за неповиновение. Но Константин молчал. Словами всего не скажешь. Чувства были обострены до предела. Присутствие живого товарища преобладало над всеми стихиями. Свежие ссадины и порезы на теле милиционера были не главное. Он не погиб за понюшку табака — в этом и состояла истинная радость.

Ванёк сошел на перрон. Автоматика определения группы крови сработала четко. «Глаз» продолжал гореть, игнорируя второго пассажира у путей. Ванёк подал руку Сергею, и тот воспользовался поддержкой. Вдвоем они направились к турникету.

Северцев смотрел им вслед и верил: эти парни сойдутся на одной тропе, найдут общий язык, иначе им не выбраться из катакомб. Автоматика снова не среагировала на оружие. Характеры, отношения, профессионализм — всё это отошло на второй план. Совершенно разные люди дружно добрались до турникета. Первым встал Ванёк, приложив ладонь к считывателю.

— Счастливо! — мысленно вырвалось у Константина. Он хотел отметить этот миг, чтобы парни объединились еще сильнее, стали единым механизмом без сбоев.

Сработал голос механического диктора. Двери захлопнулись. Поезд набрал скорость и умчался вдаль, окруженный непроницаемыми бетонными стенами. Светильники мелькали сполохами. Сердце билось в усиленном режиме. Не мудрено. Он остался один против обстоятельств, диктуемых невидимым хозяином подземелья.

В голове мелькнуло предупреждение: он не знал немецкого. То, что скажет диктор, было загадкой. А требовалось угадать свою остановку, иначе участь могла быть такой же, как у Данилкина. Тому повезло чудом. А что станет с ним? Эта категория напряжения пугала. Он волновался, как школьник перед экзаменами. И он был один. Уже не командир, а простой солдат. Поддержки нет. Никто не скажет напутственного слова. Но и не осудит за ошибку.

Каждому стороннику из отряда он советовал не расстраиваться, нацеливаться на воссоединение. Сегодня нет места желаниям. Тут бы уцелеть и собрать коллектив обратно. Весь, в полном составе.

Северцев хотел положительного исхода. Верил, что всё будет хорошо. Обратное – не вариант. По телу тут же прошло волной отторжения такого результата. Он не допускал такой мысли.

Держась за поручень у двери, он слышал, как поезд плавно плывет по рельсам, стучит соединениями. За окном мелькает тусклый свет, бьет по глазам, как пуля, но не убивает.

Были мелочи, которые радовали. Иногда хотелось верить в светлое будущее. Хотелось доказать военным, что разведка не напрасна. Всё это перемешивалось с беспокойством, вызывая въедливую тошноту. Голова кружилась от пережитых и предстоящих впечатлений. Он еще не прошел сквозь них, а только подкрался. Но будет стоять за себя, как гладиатор на арене. Рассчитывал на победу.

Поезд в очередной раз стал тормозить. Свет реже ударял по зрачкам. Состав остановился резко. Голос диктора прозвучал с запозданием. Что именно он сообщил — осталось загадкой.

Северцев стоял перед открытой дверью и смотрел на станцию. Та же картина: две колонны, забор, турникет, «глаз». Скромное сооружение, оказавшееся воинственным и убивающим наповал. В плен здесь никого не брали.

Константин ждал подсказки. Идти или остаться? Вопрос стоял ребром. Внутренние силы подсказывали: пора выходить. Но сердце предупреждало: подожди. Не время.

Он колебался, как маятник. В какой-то миг не выдержал и высунул ногу из вагона. Решил проверить механизм отторжения. Ответом стала тишина. Ни один тайный механизм не сработал.

Придерживаясь одной рукой за поручень, он высунул тело дальше. Совершил безумный, рискованный шаг. Мог и не вернуться под защиту металла. Но механизм огневой поддержки молчал. Видимо, определитель группы крови срабатывал только тогда, когда человек полностью ступал на платформу.

Северцев смотрел на станцию и думал о странном принципе определителя. Ведь никто не берет кровь шприцем. Человек только ходит по станции. Неужели немцы придумали методику, основанную на новом методе? Например, на чтении информации по глазам? Ведь зрачок содержит всё, что накапливается в организме. Если так, то они опередили все науки вместе взятые.

Голос диктора что-то сказал на немецком. Двери захлопнулись. Поезд набрал скорость. Свет на станции на этот раз погас.

То, что он остался в вагоне, могло стать величайшей ошибкой. А могло и выручить. Об этом он узнает на следующей станции, когда выйдет, как и решил, за пределы вагона. Он надеялся на четкий порядок и соблюдение нумерологии немецкими инженерами. Устраивать головомойку в этом деле — пустое занятие. Есть другие точки соприкосновения с реальностью. Там больше шансов отличиться.

Северцев понимал: от него зависит многое. Ведь он командир отряда. От наемников его разделяет непреодолимое препятствие. Помощи ждать неоткуда.

Константин еще раз осмотрел состав. Вагоны уходили вперед. Он находился в последнем вагоне. В этом не было привилегий. Он останавливался по краю станции. Кто-то когда-то рассчитал, что именно так и будет происходить. И до сих пор это исполняется без ошибок.

Северцев находился в ожидании, вызывавшем высокое напряжение физических, моральных и духовных сил. Будучи гражданским лицом, по воле рока он попал в ситуацию, где нужно противостоять необычным невзгодам. Надо, потому что так требует Родина.

Глава 16

Глава 16. Стоянка для Северцева

Терпение было на пределе. Иногда казалось, что станция, которую он так упорно ожидал, никогда не наступит. А поезд всё ехал и ехал, будто взошёл на новую нить, имеющую отношение к бесконечности. Нервные клетки Константина неумолимо отмирали под давлением ожидания. Нервы стонали от натяжения. Сердце билось в каком-то своём, непонятном ритме.

Северцев тяжело вздохнул и обхватил поручень обеими руками. Он не боялся, что его выдворят раньше времени из поезда. В этом плане всё было нормально: к нему никто не притрагивался. По-прежнему он главенствовал в составе, потому что находился в закрытом со всех сторон вагоне один. Сполохи света за окнами мелькали с надоедливой периодичностью. Рельсы напоминали о себе стыками. Тишина словно обострилась до предела. Он слышал каждый звук в тоннеле. По-прежнему ему никто не угрожал, но одиночество убивало без использования оружия.

Константин не предполагал, что наступит минута, когда он будет проклинать тот факт, что остался последним пассажиром в составе, неумолимо пронзающем подземный мир метро насквозь. И когда состав, наконец, стал замедлять ход, он очнулся. Отбросил застенчивость и путаницу в мыслях. Стал солдатом, которому лишь удача является верной подругой. Он взглянул на тоннель другими глазами. Метро стало целью, которую нужно обязательно преодолеть. Тоннель превратился в существо из металла и бетона, во многом зависящее от его поступков. А он верил в себя.

Рельсы твёрдо держали состав на пути. Но колёса умели «возмущаться», поэтому скрежетали, как пойманный в капкан барсук. Зверёк не понимал, что тормозная система уже объединилась в единую концепцию, что и заставило состав остановиться. В очередной раз сработал механизм открытия дверей. На этот раз — для единственного пассажира. Так он получил привилегию смельчака из города Минска.

Медлить или чего-то ожидать не следовало. Наступил момент решительности и смелых шагов. Константин ступил на бетонный пол платформы. Как и раньше, она начиналась сразу же от вагона. В глаза ударил яркий свет от «глаза» — жуткого фонаря, пробивающего насквозь. Понимая, что того требует пропускной режим, он некоторое время терпел, а потом всё-таки закрыл глаза рукавом. Отдохнув от яркой вспышки, он смог рассмотреть пространство, которое простиралось перед ним. Адаптировавшись к обстановке, он сделал несколько шагов в сторону турникета.

Константин повторил закономерность действий своих товарищей. Они выполняли последовательность операций по заданному алгоритму. И он совершал каждый шаг ради того, чтобы приблизиться к проходу, за которым должна находиться немецкая база. Только так. Иначе, зачем строился целый комплекс подземных сооружений?

Двигаясь по станции, Северцев почему-то подумал, что поезд дальше не пойдёт. Это было бы удобно: в случае опасности можно вновь заскочить в вагон и уехать обратно. Но мечты разошлись с действительностью. Поезд зашумел, закрывая двери, потом как-то по-особому откровенно вздохнул и с ускорением потянул состав за собой. Колёса лишь короткое время натужно вращались по рельсам, и тут же поезд стремительно двинулся в путь. А он остался один на один с неизбежной реальностью. Оглянулся, чтобы осознать этот факт, и увидел конец состава. Тот отразился в глазах всего на долю секунды и исчез. Что дало ему полное право продолжить движение к турникету.

Подходя, он вспомнил, как Артём преодолевал такой же барьер прыжком через верх. И ничего не случилось. Автоматика на уничтожение промолчала. Значит, «глаз» здесь определял фашистскую политику допуска.

И тут, как назло, вспомнилась стрельба с колонн. Вот что действительно подтолкнуло его спешно убраться из опасной зоны. Понять и оправдать человека в этом случае можно и нужно, ведь он соприкасался с неизвестностью. Она давила на него со страшной силой. Он естественно страдал, пытаясь выбраться на чистую землю, до последнего вздоха выполняя предначертание военных. А потому отвечал за поступки самостоятельно. Будто вязкая среда окружила его и не пускала. То были человеческие ошибки. Они вгрызались в него щупальцами, чтобы сбить с пути, чтобы он заблудился, свалился в волчью яму и не выбрался из неё никогда.

Механизм пропуска на станции не сработал. Он стоял перед турникетом и ничего не понимал. Остальных парней ведь он свободно пропустил, а что случилось в этот раз? Нервный спазм охватил всё тело. Лишь маленьким участком мозга он пытался анализировать ситуацию, потому что не хотел умирать. Не пришло то время, чтобы сдаваться без боя. Его взгляд блуждал по конструкции, которая упорно не пропускала его внутрь тоннеля. Убийственная мысль, что его по какой-то причине не пускают, била по самым чувствительным точкам организма.

«Так волноваться нельзя», — поймал он себя на мысли. Постарался взять себя в руки. Именно это помогло обнаружить с краю турникета маленькую площадку размером с ладонь. Как же тут не догадаться, что надо положить руку именно туда! Сразу ощутил тепло или пот — ладонь была покрыта ими от страха.

На этот раз раздался щелчок, и замок открылся. Турникет отъехал в правую сторону. Подталкивать его не пришлось. Константин рванул вперёд и свободно прошёл дальше. Едва он преодолел препятствие, как механизм немедленно захлопнулся. Освещение станции поблекло. Зато включился свет в коридоре, в который предстояло войти. Немцы, как видно, экономили на всём, в том числе и на электроэнергии.

Он не ждал приглашения. А оно и не прозвучало.

Стены коридора были выполнены, как и всё остальное, из бетона. Немецкие специалисты не заморачивались насчёт состава смеси при строительстве. Простой, надёжный и проверенный годами материал. Главное — прочный. Совместно с арматурой он позволял выдерживать большие нагрузки. Арматура, кстати, то там, то здесь просматривалась в теле конструкции. Штукатуркой немцы тоже не злоупотребляли.

Пройдя метров пятьдесят, он ожидал нападения, необычной ловушки, западни — чего угодно, чтобы задержать противника. А потом спохватился: если уж пропустили на станцию, то какие тут хитрости? Перед взором Северцева открылась узкопрофильная пустота, которая просматривалась вдаль без каких-либо изменений. Он остановился. Сколько же можно идти и ничего не встречать, чтобы понять: ты пришёл? Пытался всматриваться вдаль, но так как освещение было только в этом месте, ничего толком разобрать не смог. Пожалел, что нет рядом медвежатника. Тот бы уже сделал хоть какой-то вывод, а скорее всего — нашёл бы ход, который дал бы направление движения по подземелью.

Когда надоело рассматривать лёгкую серую дымку, нависшую под потолком строения, и край прохода так и не увиделся, хотя зрение было в норме, он принял решение отправиться вперёд, потому что назад дороги для себя не видел.

Но это было чутьё. Через десять метров он уже стоял перед узким проходом в бетонной стене толщиной около метра. О надёжности даже не приходилось говорить. Потом проход расширился и ушёл дальше. По идее, свет должен был погаснуть, но он увидел целое облако. Оно простиралось в диаметре на километр. И своеобразная вертикальная стена недвижимо стояла на одном месте.

Когда загорелось освещение под потолком, он обнаружил поручни из нержавеющего материала. Закругляясь концами, они уходили на глубину. Чтобы добраться до нулевой отметки, требовалось использовать открытую со всех сторон «колыску». Она имела невысокий ограничительный бортик, вероятно, от случайного выпадения наружу, и предназначалась, судя по размерам, для одного пассажира. Крепилась конструкция к жёсткому каркасу на тросах. Стапели были изготовлены из трубчатого стального материала.

Подобравшись к самому краю дорожки, уходящей в две стороны, он рассмотрел маленький городок. Он состоял из одноэтажных, в редких случаях двухэтажных зданий. Между ними просматривались узкие дорожки, непригодные для транспорта. Городок находился на глубине ста метров. Людей не было видно. Но ведь реально срок, прошедший с момента пуска подземелья в строй, был слишком большим. Хотя от немцев можно было ждать всякого.

«Осталась только сила ветра и грузный шаг по целине. Где жизнь со смертью наравне!» — собрал воедино видения Северцев и решил, что пора отправляться в городок. Только там раскроется истина фашистского заговора.

Начал с того, что поймал висящую на тросах «колыску» и подтянул к себе. По весу определил, что она выполнена из алюминия. Или фашисты использовали сплав, доведя вес спусковой площадки до незначительных величин. Возникло подозрение: а не развалится ли она под его весом? Почти сразу отверг это предположение. Немецкие инженеры слабые изделия никогда не изготавливали. Скорее вкладывали десятикратную прочность.

Согласившись с непреложной догмой, он открыл низкую калитку и ступил на качающуюся платформу. Другого способа спуститься не существовало. Вниз не смотрел. Высота была небольшой, но казалась бездонной. Зачем лишний раз расстраиваться? И так хватало впечатлений.

Поправил автомат на груди, показывая потенциальному врагу, что держит оружие наготове. Но когда маленькая площадка неожиданно самостоятельно тронулась в путь, он ещё раз убедился, что вражеские специалисты продумали всё до мелочей. Из-за этого вдвойне насторожился, предполагая встречу с враждебной ловушкой, которая подвергнет его смертельному испытанию. Чтобы в любую секунду развернуть достойное сопротивление, обхватил автомат двумя руками. Краем бедра оперся об одну из стенок шаткого механизма спуска, чтобы принять устойчивое положение.

Своеобразный лифт открытого вида быстро мчал его к крайней точке спуска. Северцев не видел препятствий или противника, который бы отказал ему в конечном пункте путешествия. Но сердце трепетало от непредсказуемости, сопровождавшей движение вниз. Он совершал довольно дерзкий шаг, демонстрируя невероятную степень смелости.

Когда до земли оставались считанные метры, оснастка заскрипела от натяжения тросов. Сработали концевые выключатели, включился ресурс безопасности, спасающий человека от возможных повреждений. Площадка закачалась сильнее обычного из стороны в сторону. Пришлось оставить автомат в покое и ухватиться за нижние края ограничителя: не хотелось выпасть на последних метрах. Качательные движения ещё продолжались, когда к спусковому механизму подбежали трое мужчин в немецкой форме. Они навалились со всех сторон на человека, прибывшего по назначению. Северцев не сумел воспользоваться автоматическим оружием. Даже не перевёл предохранитель. Ему скрутили руки назад, сорвали с шеи автомат. Усилием сильных рук вытащили из площадки, повалили на землю, но не били. И всё же он попал в чётко продуманную ловушку.

Не ощущая ударов, Северцев сообразил, что ему предлагают подняться на ноги. Что он и сделал. И какое-то время смотрел на людей подземелья, вооружённых автоматами времён фашистской Германии. Получалось, что с трёх сторон его держали на мушке. Лиц солдат он не видел, потому что соперники прикрывали их чёрными масками, закрывающими дыхательные пути от соприкосновения с дыханием нового человека. Вероятно, они уже сталкивались с заражением местности от людей, приносящих с собой вирусы.

Три солдата не определяли тематику отношений. Они ждали. К ним подошёл худощавый мужчина и на чистом русском языке спросил:

— Кто ты и что здесь делаешь?

Встретить человека, который отлично общается на твоём же языке, показалось поразительным и не соответствующим положению. Да и всё происходящее было из области фантастики. Он же видел людей, а не зверей. Они вели себя вполне мирно, если не считать насильственного извлечения из «колыски». Пусть и нестандартным способом, но с ним пытались наладить контакт.

А тут ещё город под землёй. А наверху — Минск. За последнее десятилетие он сильно разросся. Как земля удерживает потолок от обрушений? Северцев понимал, что ответов ему не получить. Их будут задавать другие. И первый вопрос уже поступил.

— Я гражданин Беларуси, — ответил Константин, понимая, что молчать в его положении не стоит. Уж лучше проявить понимание. Не стоит забалтывать пустословием жителя подземелья.

Солдаты и посланник переглянулись между собой. Потом мужчина, который был без оружия, сказал:

— Ты обманываешь, потому что такой страны не существует.

Константин понял: эти люди прожили много лет без информации о том, что происходит на поверхности земли. Вполне возможно, она до них специально не доводится. А если и есть, то поступает дозировано. Или так, как считает нужным правитель подземелья, если таковой вообще есть в этом мире.

— Прошло девяносто лет с тех пор, как наступил мир. Многое изменилось. В том числе и названия стран.

— Сколько прошло времени? Ты уж не оговорился ли? — воскликнул худощавый мужчина.

— Нет, я честно сказал о том, что точно знаю, — ответил Северцев.

— Заткните уши! — крикнул мужчина солдатам, державшим пришельца под прицелом. Те строго выполнили команду, поступая по уставу. Исполняли долг солдата перед городом, в котором проживают. Они обязались не пропускать разлагающую гидру на территорию, где процветает равенство и братство народов, принятых Рейхом под своё крыло. Солдаты чётко следовали рекомендациям высшего чина, которым для них, несомненно, являлся худощавый гражданин. Следуя команде руководителя, они сняли руки с автоматов и зажали уши ладонями, чтобы в мозг не проникла подлая агитация, исходящая от чужака из эфемерной республики.

— А ты, — обратился худощавый к Константину, — замолчи.

Он подошёл к солдату, который забрал автомат Северцева, взял его, чтобы внимательно рассмотреть со всех сторон. Такое оружие ему явно не доводилось видеть. Автомат с откладным прикладом, с большим магазином для патронов. Конструкция предполагала стрельбу небольшими зарядами. Северцев стушевался. Уж больно нравился переговорщику этот автомат. Ему теперь одна дорога — в закрома фашистов. Будут разбирать и тщательно изучать. Но вряд ли это докажет им, что он родом из двадцать первого века. Ничто не разубедит их в том, что они здесь полновластные и единственные хозяева положения. Всё остальное — полная ерунда.

Северцев не забывал, что разговаривает с человеком рассуждающим, мыслящим и говорящим на русском языке. Вопрос из вопросов. Многое предстоит узнать, а пока продолжалась игра в одни ворота. То есть, вопросы задавали ему, и никак иначе.

Худощавый забросил автомат Северцева себе на плечо, показав соратникам, что никто больше на него претендовать не может. Жестом приказал снять пояс с гранатами. Впрочем, охранники и не рассчитывали на оружие со стороны. Им достаточно было того, что имелось. Вооружённые солдаты держались стойко, даже уверенно, подтверждая своё предназначение. Константин и не предполагал, что перед ним находится вся армия подземного городка.

Худощавый захлопнул защёлку подъёмного механизма, нажал на боковой стенке стапеля на какой-то маленький рычажок, и площадка тихо и мирно полетела наверх. Северцев следил за его действиями не зря. Теперь он знал, что существует способ поднимать и опускать одноместную «колыску».

Константин ощущал себя первым пассажиром, прибывшим на эту станцию после стольких лет изоляции. О многом ещё предстояло узнать. Если позволят, то и разобраться, что здесь происходит. Но подземный городок можно превратить в музей, а людей распустить по стране. Рабочие руки нужны всегда.

Константин думал масштабно, а сам находился на волоске. Один неверный шаг — и он улетит в пропасть.

Шёпотом переговорив с солдатами, худощавый показал на трёхметровую дорожку, которая рассекала городок на две равные части. Северцеву предлагали удалиться с точки встречи, чтобы продолжить общение в других условиях. «Неплохой вариант», — подумал Константин и направился вглубь населённого пункта. Солдаты шли позади. Худощавый управлял движением.

Городок был освещён неведомым светильником. Огромная лампа искусственного происхождения висела под потолком. И, как ни странно, её мощности хватало, чтобы создавать видимость прекрасного освещения. Небольшие дома стояли с обеих сторон улочки, вымощенной камнем. Камешки были отлично подогнаны и представляли собой единую плоскость.

Вскоре Константин заметил мужчину, который стоял возле своего дома и следил за тем, что происходит в непосредственной близости. Тело данного человека было стройным, как у спортсмена. Короткая стрижка, одежда цвета хаки, чёрные туфли. Сам он был бледным, будто из него высосали всю кровь. Он не проявлял агрессии, никак не выказывал себя. Стоял и смотрел равнодушным взглядом. Человек неопределённого возраста тут же ускользнул за калитку своего дома, едва Константин поравнялся с ним. Испугался? Или сильно удивился? А может, ему нельзя было на такое смотреть?

Прошли около сотни метров и только тогда подошли к двухэтажному зданию. Над дверьми висела вывеска. Даже Константин, не обладавший познаниями в немецком языке, догадался, что это комендатура. Худощавый распахнул дверь. Северцев последовал за ним, а солдаты остались на входе.

Северцев решил, что имеет дело с комендантом, потому что других людей в здании не наблюдалось. Тот подошёл к двери прямо напротив входа, открыл её ключом и предложил войти в кабинет. Вёл себя уверенно, спокойно, чётко понимая, что пленник никуда не денется с территории, которой когда-то предложили ему руководить.

В кабинете находилось всё необходимое для работы. Без изысков: стол, два стула, справа полки с бумагами. Вероятно, картотека на всех, кто проживал в городке.

Худощавый указал рукой на стул, находящийся в метре от стола. Северцев сел. Его ноги дрожали мелкой дрожью. От волнения зашкаливало давление. Ему никогда не доводилось находиться в роли пленника, да ещё и во власти фашистов. Совершенно не знал, как следует себя вести. Что говорить, а о чём промолчать. И сразу решил, что будет говорить только правду. Да и настроение руководителя комендатуры говорило о том, что у него есть шанс выжить. Не станет же этот человек убивать всякого, кто не вписывается в привычные законы данного поселения.

— Итак, — промолвил человек из подземного городка, — ты пришёл к нам в поселение, чтобы разрушить его до основания.

— Я не разрушитель, — ответил Северцев. Молчать не собирался. Раз уж разговор происходит, то обязан быть обоюдным.

— Но ты начал своё прибытие с обмана, — напомнил худощавый и демонстративно повернул табличку, стоявшую у него на столе. На русском языке там было написано: «Сысоев Владимир Эдуардович». Мужчина не посчитал нужным назвать себя, но подсказал, кто он. Крупными буквами значилось, что он комендант городка под названием «Вторая отрицательная».

— Я Константин Северцев, — сказал наш герой, что смутило руководителя заведения. Тот показательно сморщил лоб, как будто съел дольку лимона. Что заставило Константина сделать «поправку на ветер»:

— И на протяжении тридцати лет ни разу не замечал за собой склонность обманывать людей. Но судя по вашей реакции, я подозреваю, что у вас такое часто случается?

— Лгунов и обманщиков здесь нет, — сказал в ответ Сысоев.

— Я так понимаю, у вас не принято следить за летоисчислением? — сказал Константин, рассчитывая закончить разногласия о врунах.

— Нет, — категорически ответил Сысоев. — Это создаёт много дополнительных вопросов, а у нас предписание. Нарушать его нельзя.

Северцев задумался. Впервые столкнулся с подобной философией: не знаешь и не надо. Живёшь и живи, сколько дано природой. Трудно в это поверить, но, кажется, здесь этот феномен работал. А некое предписание, написанное чуть ли не сто лет назад, имеет верные корни.

— И всё же, зачем ты сюда явился? Да и вообще, как нашёл сюда дорогу? Говори откровенно, ничего не утаивай! — скомандовал Владимир Сысоев.

Константин почувствовал, что этот вопрос с двойным дном. Мужчина определённо хотел узнать что-то конкретное. Возможно, такое, что подтвердит его собственные догадки. Или наведёт на мысль, которая давно существует в его голове. А может, требовалось подтверждение, что он находится на верном пути.

«Я должен видеть такими же глазами, которыми плакал там, в пыли», — мелькнула у Северцева первая фраза с тех пор, как он спустился в городок.

Худощавый поднялся из-за стола, возле которого находился вдвоём с арестованным. Медленно провёл взглядом по кабинету: вначале по двери, потом по стенам и окну, выходившему на улицу. Потёр уши, будто для того, чтобы лучше слышать. И только после этого вернулся к чужаку.

— Так что же ты молчишь? — спросил комендант городка.

Константин неожиданно рассмотрел растерянный взгляд собеседника. Почему-то сразу стало ясно: его просят не отвечать, повременить, соврать в конце концов. Быть паинькой, чтобы продлить себе жизнь. После этого Константин тоже посмотрел на стены кабинета. Вероятно, этот человек подсказывал ему, что кабинет напичкан подслушивающими устройствами. И он здесь лишь номинально руководитель. На самом деле есть некто другой, кто является действительно представителем немецкой власти.

— Я люблю лазить по туннелям метро, — сказал Северцев, понимая, что уходит от ответа. А что за этим последует — неизвестно. — Случайно наткнулся на проход, который вывел меня к поезду. Тот и домчал меня сюда.

Он обманул лишь на тридцать процентов. Но ответ понравился коменданту. Худощавый улыбнулся и задал свой следующий вопрос:

— Ты хочешь отдохнуть?

— Я почти сутки на ногах, — сказал Северцев, идя на поводу у коменданта. Тот почти откровенно закрывал разговор. Хотелось думать, что этот мужчина планирует какие-то действия.

— Чтобы определиться с тобой, мне нужно время, — сказал Сысоев. — Опять же, мне нужно собрать совет из лучших людей «шестого» городка.

Из этого вытекало, что в ближайшее время будет рассмотрен вопрос об утверждении его на жизнь в городке. Надо лишь согласие помощников.

Сысоев выдвинул ящик стола, достал оттуда связку ключей и показал Константину, чтобы тот следовал за ним. Они вышли из кабинета. Сысоев довёл парня до конца коридора, где остановился перед дверью. Вставил ключ в замочную скважину, чтобы открыть помещение. Здесь он собирался расположить пришельца. На сей момент он считал его ценным продуктом человеческой личности. С ним намеревался и дальше сотрудничать, но на новом уровне, без учёта требований, которые когда-то насильно выдали. Северцев вынужденно вошёл в комнатушку с единственным топчаном у одного края узкого помещения. Как и положено, загорелся свет в тёмном уголке комендатуры. Окно на улицу отсутствовало.

— Располагайся, но знай: мы продолжим разговор в новом составе, — пообещал комендант, закрывая дверь на замок. Едва дверь коснулась порога, как свет потух. И Константин оказался в темноте, которую давно ненавидел, потому что бесконечно с нею сталкивался, причём постоянно с участием оружия.

Северцев на ощупь определил местонахождение топчана. Сел на него.

«Уже то, что не расстреляли — хорошо, — подумал Северцев. — А ведь могли. Фашисты во время войны только тем и занимались. Весьма активно. Уничтожили огромное количество военных и мирных жителей. Такого насилия не знала ещё история человечества».

«Ты это горе знаешь понаслышке, а нам оно оборвало сердца», — вспомнил Северцев очередную фразу. Как тут не вспомнить? Она сама собой напрашивалась и утверждалась.

Потрогал стену, выполненную на этот раз из кирпича: холодная, мокрая и, вероятно, толстая, поэтому деятельность городка не прослушивалась.

«Интересно, им надоело здесь жить? — при этом подумал Константин. — Много лет прошло, как их здесь расположили, чтобы они выполняли какую-то роль. Не просто же так, не ради потехи? Немцы такой глупостью не занимались. Иначе таких успехов не достигли бы. Фашисты стояли в одном шаге от победы».

Северцев попытался выделить какие-то знаки, чтобы разъяснить себе, какое впечатление он оставил на поселенцев. Они же давно считали, что обратной дороги нет. А тут он, собственной персоной? И что, все их представления рухнули в одночасье? Для них это катастрофа?

Время шло, а никто не являлся. Ждать всегда трудно. Вспомнил, как ожидал возвращения Сойкина. Думал, что конец света наступит раньше, чем тот вернётся. А потом рассказ Петрова. Вот кто натерпелся! Военные чуть не уморили его голодом. А как он мучился от жажды?

«Неужели и меня ждёт такая же участь?» — подумал Северцев. Не удержался и встал на ноги. Темнота являлась основополагающей средой, поэтому сел обратно. Не стоит так глупо испытывать судьбу.

Решил лучше подумать о своих товарищах, которые находятся на других участках подземелья. Как у них обстоят дела? Кого встретили и как? Есть ли у них шанс выжить? Не хотелось, чтобы их признали врагом и просто поставили к стенке, чтобы расстрелять. Чужаки всегда вносят сумятицу, кто этого не знает? Особенно с учётом немецкой идеологии. Народ здесь, уж точно, обрабатывался идеей арийской чистоты долгие годы. Каждая буква держит мёртвой хваткой за мозги. А ещё здесь имеется служба, которая стоит на страже интересов руководства.

Сидеть надоело — лёг, подложив руки под голову. Опять же попытался вспоминать. Как же без этого? Решил разобраться, что его ожидает, когда он выполнит поставленную военными задачу. Его возвеличат или он пропадёт, как солдат в безвестность? Но до финиша было далеко.

Его будущее зависело от того, какое впечатление он оказал на худощавого. Как тот будет общаться со своими коллегами. Конечно же, красочно распишет появление чужака другим жителям городка. Попытается представить, какую пользу из этого можно извлечь? Но уже само начало общения выбрано правильно. Он не стал извергом в их глазах. Не внушил им, что враг всему живому. С ним можно договориться. Думал много и не о таком. Искал оправдание себе и поселенцам.

Когда в замочной скважине повернулся ключ, он вздрогнул. Настолько неожиданно это произошло, хотя только этого и ждал, что подскочил с топчана. Поэтому, когда в комнате загорелся свет, трое вошедших мужчин увидели затворника, стоящего по стойке смирно. Он тут же сел обратно на топчан. Спешил, чтобы его не увидели в испуганном состоянии.

«Ты говоришь, что есть ещё другие, что я там был и мне пора домой», — мог бы сказать им Северцев, осматривая незнакомцев в одежде цвета хаки. Другой цвет одежды, по-видимому, в городке отсутствовал.

«Наверное, это требуется по этикету или по завету врачей», — среагировал на пришельцев Константин, направляясь к выходу по сигналу коменданта.

Один из мужчин имел седую короткую причёску. Узкие усики над верхней губой имели тот же цвет. Бесцветные глаза. То ли выгорели неизвестно от чего, то ли растворились до водяного состояния. Костюм цвета хаки сидел на нём, как на заправском офицере. В нём чувствовалась выправка, некоторые детали упорно на это указывали. Тот, кто был третьим участником переговоров, имел рост выше среднего. Карие глаза смотрели уверенно. Нос пуговкой. Он то и дело его подтирал. Скорее по привычке, нежели по потребности. Тонкая шея, узкие скулы, постоянно двигающиеся желваки. Однако он ничего не жевал, зато нервничал. Это ощущалось по всему его телу. Он не мог стоять на месте. Всё время переступал с ноги на ногу.

— Это и есть тот, кто явился сверху? — спросил седовласый коменданта, хотя это было и так ясно.

Северцев остановился возле выхода из комнаты. Собирался покинуть мрачное помещение, но комендант пропустил вперёд своих коллег в камеру.

— Поговорим, — сказал при этом седовласый, направляясь вглубь комнаты. Северцева при этом оттолкнул в сторону. Будучи пленником, Константин мог бы возмутиться, показать, что сильно расстроен таким обращением, но проявил себя настоящим бойцом. Постарался забыть об этом инциденте. Вернулся к топчану и сел.

Узкая комната приняла всех гостей, но стало откровенно тесно.

— Он говорит, что явился сверху, — сказал комендант, — а также о том, что война давно закончилась. Но я думаю, обманывает.

— Лжёт, потому что так быстро война не могла завершиться, — подтвердил его сомнения седовласый.

— Германия проиграла войну, — сказал Северцев.

Он рисковал. Знал это точно, потому что мгновенно переформатировать горожан на иной лад не так-то просто. Они впитали в кровь пропаганду Геббельса. А также желание Гитлера противопоставить арийцев всем остальным землянам.

— Я тебя задушу собственными руками, — промолвил мужчина с военной выправкой. Он уже склонился, чтобы заехать Константину оплеуху, а может, что-то посущественней, но его товарищ запротестовал:

— Потерпи, Семён, — проявил снисходительность комендант. — Убить всегда успеется. Нет ничего проще. Но прежде нам надо у него хоть что-то узнать.

Тем не менее, седовласый подсунул кулак к носу Северцева и заявил, что убьёт каждого, кто попытается испортить ему кровь.

«На наших глазах умирали товарищи, по-русски рванув рубаху на груди», — вспомнил строчку поэта Северцев, сдерживаясь от порывов ненависти. Он бы мог завинтить наглецу такой хук, от которого тот бы забился в дальний угол комнаты. Но война не нужна никому. Наоборот, будет искать общий с ним язык.

— Дмитрий, — сказал комендант, — и ты туда же?

— Бить меня бесполезно, потому что я не изменю своих слов. Это правда, и вам её надо признать, — сказал Северцев, чтобы разъяснить непонятливым, с чем он пришёл.

— Ты хочешь сказать, что мы здесь зря сидим? — сказал седовласый. — И каждые два месяца сдаём кровь для немецких солдат, которые бьются с врагом не на жизнь, а на смерть.

— Существует много причин для сдачи крови, но для войны, в вашем случае, нет, — ответил Северцев.

Он не юлил и не пытался запутать жителей городка. Говорил от чистого сердца то, что знал. В чём был твёрдо убеждён. Ему было искренне жаль этих мужчин. Они много лет служили чему-то эфемерному. А на поверку оказалось — напрасно.

— И кто из стран сейчас доминирует? — поинтересовался Дмитрий.

— Китай, — ответил Северцев, ни грамма не искажая информацию. Эта страна действительно превзошла всех по экономическим показателям. Её товары повсюду. Они диктуют цены. А возможно, уже и политику.

— Кто? — удивились одновременно трое мужчин.

— Пока Европа пыталась воевать с Россией при участии Америки, китайцы воспользовались моментом и рванули так, что теперь их никто не догонит, — Северцев говорил простым языком, так, как умел. Ему главное было объяснить, чтобы поняли.

— С СССР, — решил поправить его Семён.

— Такой страны больше не существует, — вынужден был признать Константин. — Россия.

— Ты меня окончательно запутал, — сказал комендант. — Лучше бы этот разговор и не начинал.

— Нет-нет, почему же, пусть говорит, — сказал седовласый. — Такой ерунды мне не доводилось ещё слушать.

— Но говорит он складно, — заметил Семён, — как будто, в самом деле, он из России.

— Из Беларуси, — поправил Северцев. — Это самостоятельная республика.

— Так всё-таки немецкий Рейх разбил Красную армию? — попытался поймать на несоответствии Дмитрий.

— СССР разбил объединённые армии Европы, — заверил Константин. — Это стоило жизни двадцати семи миллионам жителей страны.

— Что же тогда осталось от СССР? — удивился такому количеству погибших Семён.

— Страна возродилась и укрепилась. Теперь это мощная держава. И я уверен, что будет сильнее всех. Ей на судьбе это написано, — заверил Константин, чем вызвал улыбки. Мужчины переглянулись. Они были уверены в другом. Ибо знали, какие силы направлены на уничтожение славянского государства.

— Вы зря мне не верите, — попытался образумить мужчин Константин.

— А как же поезд, который каждый час движется по нитке метро? Он же перевозит солдат, амуницию, медикаменты, нашу кровь, — сказал Дмитрий. — Мы его слышим, не глухие.

— Он пустой, — сказал Северцев о том, что видел.

— Всё, я больше не могу! — взревел Семён. — Его пора прикончить прямо здесь!

— Пойдём отсюда! — в резкой форме сказал Дмитрий. Он видел, как решительно настроен его товарищ. Вполне может осуществить задумку. А они не договорили. Есть ещё вопросы, которые в обязательном порядке нужно задать арестанту.

Дмитрий схватил за рукав Семёна и потянул к выходу. Комендант пошёл добровольно. Он не проявлял агрессии. Но был шокирован. В его голове перепутались мысли. Парень сумел убить гидру познания в зачатке. Теперь человек службы боялся услышать что-то ещё и обязательно такое, что окончательно собьёт с толка.

Северцев смотрел им вслед и пытался понять их состояние. Насколько сильно задел их самолюбие. Особенно его слова о мироустройстве. Мировоззрение мужчин явно сдвинулось с места, стало критически направленным, может повлечь за собой крупные изменения.

Мужчины относились к группе высокопоставленных чинов, которые влияли на местное обустройство. Вкрапление свежих новостей может изменить мощную конструкцию общества до неузнаваемости. Оставалось ждать результата.

«Придётся набраться терпения», — решил Константин. — Но первый раунд переговоров я выиграл с крупным счётом».

Так хотелось думать. Немецкую философию перебить за один час очень трудно. Наверное, невозможно. Но сдавать позицию Константин не собирался. Он решил твёрдо стоять на своём, ибо видел в этом вероятность вернуться к своим товарищам, к свежему воздуху. Туда, где светит солнце и поют соловьи.

Глава 17

Глава 17. Сплошные сомнения

Северцев вновь остался один в маленьком помещении. В полном одиночестве, в темноте — своеобразная компенсация за «радушное» гостеприимство. К стенке не ставили — это точно. Но и не кормили, не поили, не предлагали выпить сто грамм. А ведь он пришёл в гости. Пусть и к немцам, но прошло много лет с тех пор, как эта нация зверствовала на континенте. Воинственные гены у них явно сошли на нет. Но самое интересное, что беседу с ним ведут русские люди. Даже имена у них славянские.

«Неужели предатели? — подумал Константин. — В начале войны многие сдавались в плен добровольно, или по принуждению, по глупости, в бессознательном состоянии. У немцев было время, чтобы убедить чужих солдат служить им верно. Наверное, что-то обещали. На Родине этих людей, скорее всего, считают бесследно пропавшими. В подземелье их используют по какому-то странному направлению. А ведь могли убить без всякой цели. Фашисты на такое способны. Существует множество документов, утверждающих, что они большие любители ужасных актов».

Константин решил, что со временем, когда всё успокоится, расспросит об этом у жителей городка.

Время шло, а Северцев находился в комнатке. Никто не приходил и ничего не требовал. Его бросили, как чужака, который вызвал брожение умов, и они не знают, что с этим делать. Стал беспокоиться: как бы это не вызвало негатива у жителей городка. Чтобы этого не случилось, решил подготовить новую формулу отношений, заинтересовать их необычным фактом. Плохо, что имеет мало информации о структуре отношений немцев и пленников. Кто же ещё эти русские, если находятся под постоянным доглядом? И их никуда не выпускают. Тюрьма, которая вроде бы и не тюрьма, но плен обеспечен по всем параметрам.

Наверное, он выглядел слишком умным для них. А они отстали в развитии на много лет. Теперь собираются в стаю, чтобы кружить вокруг него в поисках разъяснений.

Когда в очередной раз заскрежетал ключ в скважине замка, он вновь вздрогнул. Ждал встречи, а испугался. Потому что придётся отвечать, думать, прежде чем сказать. А ещё — не хотел пугать людей, которые отстали от жизни.

На этот раз в комнатку вошло пять мужчин. Появились двое новых. Один был лысый. Его голова сверкала в свете лампы, пока он двигался. Крупная шея и худые плечи. Голова выделялась своей величиной. Большие, бездонно-карие глаза смотрели пронзительно. Когда мужчина взглянул на Северцева, тому показалось, что его пригвоздили к полу. Он и был одним из первых вошедших. Чтобы дать дорогу остальным, прислонился к стене.

Другой новичок имел неестественно большой живот. В сочетании с худым телом это выглядело безобразием. В молодости у него, видимо, была широкая кость, но сейчас остались только мышцы да кожа. Лицо было исполосовано морщинами. Глаза красные. Наверное, он постоянно испытывал какое-то напряжение, связанное со зрением. Голубые зрачки на этом фоне выглядели атавизмом. Он как раз вошёл последним в комнатку и закрыл за собой дверь.

— Вот он, красавец, — с ехидцей в голосе произнёс комендант, указывая на Константина. Ему почему-то хотелось выделить арестанта особым образом. Получилось глупо и неоправданно жестоко.

Северцев смотрел на пришедших, а они на него, исследуя порезы, ранки, синяки после драк с перерожденцами. Не так уж быстро сходят раны с лица. И называть его красавцем означало одно — поддеть, обозвать, посмеяться над ним.

— Человек как человек, — сказал мужчина с красными глазами. — Ничего примечательного в нём нет.

— Но зато как он врёт, заслушаться можно, — сказал Семён, повернувшись в его сторону.

— Что конкретно показалось ложью? — решил уточнить красноглазый.

— То, что Германия проиграла войну, — прикрыв рот рукой, тихонько промолвил комендант, потому что за такую крамольную новость можно запросто схлопотать расстрел. Фашистские охранники ходят по городу с оружием в руках. На него укажут, они тут же откроют огонь, не задумываясь. Поэтому и затаился при закрытых дверях в комнате, где, предположительно, нет подслушивающих устройств.

— Лично я так и думал, — сказал красноглазый.

На него тут же взглянули с явным предупреждением: ничего подобного больше не говорить. Этот мужчина отличался от других тем, что умел говорить смело, не боясь смерти. Он давно умер, как считал сам. Жизнь в закрытом городе ему наскучила, надоела, и всё ради одной цели — сдачи крови для немецких солдат. Жить только ради этого ему не нравилось. Он отторгал это от себя, признавая слабость характера. Проклинал себя за то, что когда-то поддался на уговоры. Лучше бы сгнил в земле. И пусть бы съели черви — что гораздо почётнее.

— Ты что… — засипел на него комендант. — Как ты мог усомниться в силе Рейха? Ты же видел, какие там умные люди, чего они достигли. Нет, этот факт у меня не укладывается в голове.

— А я рад, что так случилось, — сказал красноглазый. — И я ему верю, хотя вижу впервые.

— Он ещё ничего не сказал, а ты уже и рад ему рукоплескать, — сказал Дмитрий. — Николай, задай ему вопрос, и тогда ты сам всё поймёшь.

— Ладно, — сказал красноглазый.

Его глаза стали слезиться. Едва чуть напрягся, как это вызвало ответную реакцию.

— Что стало с Ленинградом? Он вымер? — спросил Николай по просьбе товарища. Он слышал, что тот попал в окружение, и люди от голода едят друг друга. Сам он родом из тех мест. Жена там, с годовалой дочерью, у матери. Сколько живёт здесь, столько и думает о них. А любит своих девочек сильно, никому не объяснить словами, как именно.

— Его освободили доблестные войска Красной армии, — сказал Северцев. — Сейчас это один из красивейших городов России.

— Вот видишь, — указал на ответ комендант, у которого не укладывалось в голове, потому что такого быть не могло. Когда-то им сообщили, что там умер миллион человек от плохих условий проживания. Он всегда сравнивал те данные и убеждал себя, что лучшее не требуется. Зато жив.

— Разве может быть такое? — сказал комендант, откровенно радуясь, что так легко изобличил вруна.

— А мне нравится его ответ, — сказал Николай. Он сразу решил, что его жена и дочка могут быть живы. И если он к ним пойдёт, то они его встретят в обязательном порядке, с объятиями.

— Я думаю, его нужно немедленно поставить к стенке и расстрелять, — сказал Дмитрий. — Дай ему волю, он нам такое наговорит, только уши подставляй.

— Ни в коем случае, — вступился за него Николай. — Он знает такое, что нам здесь и не снилось. И если хотите помечтать, то он позволит вам это сделать по высшему разряду.

— Не надо мне ни о чём мечтать, — наотрез отказался Дмитрий. — Меня уже сейчас всего трясёт от его сообщений. А что будет дальше?

— Мы должны сохранить ему жизнь при любом раскладе, — сказал лысый. Это был Георгий. Уж на него-то Константин никак не рассчитывал. Тот постоянно вглядывался ему в глаза, сверлил мозг. Своим молчанием беспокоил больше, чем все остальные вместе взятые. А выходит, на него можно рассчитывать.

Этот человек никому не говорил, что творится у него внутри души. Ведь он обещал вернуться с войны своей матери, которую любил и никогда не подводил, потому что она одна его воспитывала. А когда попал в плен, то думал, что впервые нарушил клятву. Именно поэтому, когда появился шанс выжить, он им воспользовался. Но когда попал в подземный город, понял, что ничего не выиграл. Мать так и не знает, что он выжил. Думает, что пропал без вести. Если немцы не убили её — ведь они по всей России проводили масштабную чистку, уничтожая население, чтобы отдать освободившуюся землю своему народу, — им не суждено встретиться. А тут вдруг забрезжила звёздочка надежды. Он взглянул на неизвестного пришельца совершенно иными глазами. Он хотел увидеть в нём миссию, ведущего через мрак, в котором находился все эти годы. Он не знал, сколько прошло времени, но предполагал, что много.

— Ты думаешь, о чём говоришь? Как мы это сделаем? Фашисты везде суют свой нос, прослушивают, профессионально следят. Они за твоей спиной, может быть, прямо сейчас. Они же нас расстреляют за укрывательство, — попытался разубедить товарища комендант.

Он единственный соприкасается с властью, которая доминирует здесь. Ему доверяют. А он всё это время доказывает, что те сделали верный выбор. С большим трудом контактирует с товарищами, с которыми сошёлся ещё наверху, в концлагере, куда был помещён с другими солдатами. Они негласно объединились и поддерживают друг друга. Это помогло не сойти с ума.

На Северцева смотрели все присутствующие. Он напугал их, напомнил, где они находятся и что с ними могут сделать отъявленные убийцы, охраняющие городок. Они и сейчас в одном шаге от расстрельной стенки. Если кто-то увидит и передаст уведомление немцам, им несдобровать. Им быстро напомнят, что такое физическая боль.

— Могут это сделать, если мы будем медлить и ждать от бога погоды, — сказал Николай.

Его слова окончательно взбаламутили разум людей, собравшихся в тайном месте. Чтобы собраться воедино, они и так рисковали. Впервые за много лет поступили не по правилам, которые знают на зубок.

— Ты к чему нас призываешь? — возмутился комендант, направляясь задом к выходу из помещения.

— К восстанию, — решительно сказал Николай, потому что терпеть своё пребывание здесь он больше не намерен.

«И слава мёртвых окрыляет тех, кто вперёд решил идти», — сообразил Северцев, удивляясь словам русского солдата.

«Выходит, — продолжал рассуждать Константин, — что не хватало спички, чтобы костёр запылал? Не прозаично, но честно. Все они верно служат немцам. Наверное, поклялись. Но когда это противоречит самой природе, готовы противостоять злой силе».

Он внимательно следил за этими людьми и пытался понять, что может сделать для них в столь роковую минуту. Он же плохо владеет обстановкой. Ничего не знает о расположении домов и учреждений. Кто здесь опасен, а на кого можно положиться? По этой причине он как бы в стороне от горящих глаз и сердец. Но эти люди готовы выслушать его до конца. После чего смогут поступить соответственно, как подсказывает совесть.

— Да нет, даже речи не может быть, — сказал Семён. Он понимал желание близкого товарища, его неистребимую тягу к эксперименту. Почти не удивлялся, что тот желает выбраться на поверхность. Он и сам был не против такого эксперимента. Но как преодолеть препятствие, устроенное немецким командованием? Они слишком серьёзно всё продумали.

— Нас перестреляют до того, как выберемся отсюда. Нам не дадут времени, чтобы подняться на одноместном лифте из ямы.

Константин слушал мужчин и убеждался: им надоело подчинение фашистскому руководству. Они хотят, мечтают сбросить оковы, которые путали их руки и ноги многие годы. Но не знают как, потому что не ставили перед собой столь грандиозных задач. А ещё они не хотят погибнуть. Зачем же тогда они столько лет терпели издевательства и поклонялись идолу Гитлера?

— Нападите на немцев первыми, — подсказал Северцев, боясь нарушить гармонию в отношениях: его спрашивают — он отвечает, и на большее не рассчитывал.

Сразу после заявления в комнате образовалась мёртвая тишина. Мужчины обомлели от слов пришельца. Он сказал такое, что опустило их разум прямиком в ад. А там огонь, который разъедает сознание до мельчайших частиц. Они привыкли, что немцы меньшим числом ими командуют, руководят, ущемляют права и управляют поведенческим приоритетом. Немцы владеют пространством, которое изначально было предусмотрено инженерами для их идеи. Все участники заточения к этому привыкли. И даже сейчас, мечтая о побеге, не решаются уничтожить пиявку, которая пьёт их кровь в прямом и переносном смысле. Это превыше всего, на что способен человек, заключённый в темницу без права выхода. Пожизненное заключение не вытравило из них раба.

— То есть… — начал комендант, понимая, что тогда его малюсенькие привилегии падут, как стены домов в Минске от ударной волны мощного взрыва. — Как так напасть? Без оружия?

— Но вас же много, а их шесть человек, как вы говорите, — сказал Константин.

— Это охранников шесть, а там ещё два повара, два медика, гробовщик, — уточнил комендант, который об этом знал точно.

— Внезапность уравняет шансы, — напомнил Северцев, начиная думать, что благодаря выступлению заключённых ему повезёт выбраться отсюда.

— В столкновении многие погибнут, — сказал Георгий, который до этого времени лишь слушал выступление товарищей. А тут не стерпел, потому что обнаружил горькую правду. Он жил здесь и видел, как люди все эти годы пытались цепляться за возможность существовать нестандартным образом.

— Со временем здесь умрут все, — сказал Северцев, потому что данная закономерность ещё ни одного человека не обошла стороной.

— Но не сегодня и не сейчас, — напомнил себе и товарищам комендант.

— Нет, в городке я больше не могу сидеть, — сказал Николай, который отчётливо видел призрачный образ жены и дочери. О них он вспоминал каждый вечер. Он их любит, они — его. Готов радоваться присутствию жены целую вечность, лишь бы простила долгое отсутствие. Он не подозревал, что жена уж точно умерла от старости. Может, встретится с дочкой, и то не факт. Северцев решил не говорить ему об этом. Не в его интересах. Да, он юлил, но ради благополучного исхода.

— Вы забыли, — сказал комендант. — Как только вы выйдете отсюда, а там Сталин. Он вас не простит. Упечёт в Сибирь.

Этот аргумент едва не разрушил план, который с таким успехом начинал формироваться под искренним желанием военнопленных солдат выправить ситуацию.

— Сталин умер, — сказал Северцев.

— Вот, он опять врёт, — сказал комендант, который не мог подобное воспринять как неизбежную реальность. — Такие люди не умирают. Они живут вечно!

— О нём помнят, но его нет, — сказал Константин, чувствуя, что от него ждут пояснений.

— А кто же вместо него? — спросил Дмитрий, который задавал мало вопросов, но всегда в точку.

Константин хотел назвать руководителя страны, но только какой — России или Беларуси? Имена им ничего не скажут. Они не воспринимают, что прошло девяносто лет после войны. Многое изменилось. Страны другие. Да и народ уже не такой.

— У нас социально направленное государство, где смертная казнь исключена. Ваше преступление давно потеряло значимость. Так что вас тут же реабилитируют, как только предстанете перед судом, — пояснил Северцев. Он знал, что мало привёл аргументов. Но эти люди всё равно не поймут преобразований, которые случились в государстве.

— Вам надо выбраться отсюда и всё узнаете, — подстегнул желание арестантов Северцев. Он знал, что его пояснения не оставят этих людей в покое. Они почувствовали свою значимость. И тогда решил добавить: — Главный аргумент свободы — вы уничтожите базу фашистов!

— Он запутал нас окончательно, — сказал комендант, как человек, который находился долгие годы между двух огней, а потому научился лавировать, искать компромисс.

— Как раз-таки и нет, — сказал Николай. — Он вывел нас на чистую воду, а вся муть остаётся позади.

— Ты готов броситься под пули? — удивился комендант.

— Если это принесёт пользу людям, то почему бы и нет, — ответил мужчина.

— Не пойму, почему вы решили погибнуть, — сказал Северцев. — А где осторожность и внезапность? Немцы от вас не ждут ничего подобного. Главное — не горячиться, не спешить и не терять разум.

— Он прав, — поддержал Николай. — Именно так и будем делать.

— Как конкретно? — спросил товарищей Семён. Но у него было желание войти в группу, которая разделается с фашистами на маленьком островке проживания русского солдата.

— Среди вас нет офицеров, чтобы детально разработать операцию? — поинтересовался Северцев, исходя из предыдущего вопроса.

— Нет, — однозначно ответил комендант. — Их обычно расстреливали или сжигали в печи. Только солдатам давали шанс жить.

— Специально, чтобы не было проблем, — дополнил товарища Семён.

— Ясно, — сказал Константин, понимая, что в очередной раз придётся взять на себя разработку операции, которая освободит пленных. Или все погибнут. Два неравнозначных результата. Что-то подсказывало: судьба подкидывает трудности, будто под чей-то заказ.

— С чего начнём? — поинтересовался Николай, как наиболее решительный солдат, готовый превратить мечту в реальность.

— Кто из вас может набросать мне черновик расположения домов в городке? Особенно тех, где проживают немцы, — сказал Константин, начиная с малого. Большее придёт постепенно, по мере решения проблем.

— Нет ничего проще, — сказал комендант. — Карта городка у меня в кабинете. Я могу её принести.

— Неси, — согласился Северцев. — Остальные могут быть свободны.

Он решил рассмотреть карту, где и что находится. И только тогда принять однозначное решение. Ошибку надо исключить. Спорить и доказывать этот факт не стоит.

Солдаты спокойно вышли из комнатки. Константин остался один. Но на этот раз его настроение изменилось.

Он хоть и сидел в одиночестве, но с твёрдым намерением разыграть партию, где однозначно победа будет за русскими пленными. Шанс не велик, но и враг не рассчитывает на вероломное нападение.

«Пожар стихал. Закат был сух. Всю ночь, как будто, так и надо», — произнёс Северцев вслух, будто укрепляя смысл фразы. Он знал, что на него надеются. Именно он принёс им свежие новости, взбудоражил сознание, теперь они не могли жить, как прежде. Рвутся наверх, к людям, несмотря на трудности.

В комнате опять стало темно. Солдаты-пленники ушли. Дверь комнатки наглухо закрыли на замок.

«Чтобы не сбежал, — улыбнулся своему предположению Константин, — но бежать-то некуда».

А вскоре стало сверлить подозрение, что подозрительно быстро солдаты согласились поддержать необычное начинание. Жертвуют своим благополучием ради осуществления переворота. Намерены стать главным аргументом в уголке забытой жизни.

Северцев не мог спокойно ждать. Он кипел энергией. Ему хотелось многое сделать и прямо сейчас. Воодушевился, потому что появился шанс себя проявить. А комендант, как назло, задерживался. И вообще в здании установилась тишина. Зачем-то напомнил себе, что в городке стоит комфортная температура двенадцать – тринадцать градусов. «Солнце» под потолком светит, но не греет. Пленные к этому привыкли. А он начинает замерзать от безделья.

Он был наполнен волнением, как амфора до верха. Ничто другое его не трогало.

Терпел-терпел и не вытерпел, поднялся с топчана. Стал делать движения плечами и руками. Несколько раз обхватил себя руками. С усилием сжал тело. Поприседал. Покружился на месте. Он искал спасения и нашёл. Дверь открылась. И в проходе предстал перед ним комендант. В его руках находилась скрутка бумаг. Мужчина немедленно направился к пришельцу. Свет в комнате этому благоприятствовал.

— Присядь, — предложил комендант Северцеву, но первым сел на топчан. Стал разворачивать бумагу. Это была самодельная карта. Хоть и ручная работа, но вполне сносная.

— Мы находимся здесь, — показал комендант на квадратик.

— Понятно, — сказал Константин, присаживаясь возле мужчины. Он не стал забирать карту из его рук. Водил пальцем и сверялся с тем, что было указано в сноске. Так и выяснил, что двухэтажное здание с охранниками находится в двух шагах от комендатуры.

— Немцы от нас близко, — сказал комендант, обратив внимание, что палец чужака надолго задержался на месте.

— Опасно, они могут нас услышать, — заметил Константин.

— Они и слышат, — сообщил комендант то, что не собирался скрывать. — Но только не здесь.

— Не боитесь?

— За долгие годы благополучия они службу несут спустя рукава, — постарался успокоить комендант.

— А как же моё появление? — напомнил Константин. — Это их не насторожило? Они обязаны что-то предпринять в ответ.

— Они ждут моих сообщений, — ответил комендант, показывая, что кое-что в этом мире зависит и от него.

— Они вам верят? — удивился Северцев тому, что такое вообще допустимо. Обычно немцы верят только себе, своим командирам и принципам нацизма.

— А что им остаётся делать? — сказал комендант. — Нас много, а их мало. Так распорядилось командование. С этим ничего не поделать.

— Сколько у нас времени? — спросил Константин, почувствовав, что именно на этот пункт и указывает мужчина.

— Его у нас нет, — честно признался комендант.

— Тогда на что вы надеетесь? — поинтересовался Северцев, разглядывая карту. Больше ссылок на немецкое проживание он не обнаружил. Хотя отлично помнил, как ему указывали и на обслуживающий персонал.

— А вдруг повезёт, — ответил комендант, напомнив нашему герою, что русский излюбленный принцип всегда направлен на «авось».

— А если нет? — посмотрел на мужчину Константин, желая знать его реакцию.

— Нет, так нет, — ответил тот, чем несказанно удивил. Будучи пленным уже многие годы, рабское поклонение фашизму въелось у него в кровь. Другой формы жизни не представлял.

— Где проживают остальные немцы? — всё же поинтересовался Константин, хотя заявление коменданта заставляло опустить руки в бессилии. С такими людьми на амбразуру не бросаются.

— Здесь и здесь, — показал на карту комендант. Это были два дома напротив комендатуры. Другими словами, немцы сконцентрировали властные структуры рядом. Ради того, чтобы использовать весь контингент в столкновениях любого типа.

— Искать по городку не придётся, — озвучил вполне конкретный итог обследования Константин.

Сразу после этих слов началось движение. По коридору в направлении комнатки, где находились комендант и пришелец, кто-то двигался решительным шагом. Константину показалось, что шёл человек, обувающий сапоги, уж слишком чеканный получался отзвук шагов по коридору.

А комендант вскочил с топчана. Он, видимо, не привык к посетителям в своём здании. Поэтому побежал к дверям, чтобы спрятать чужака от посторонних глаз. Не пришло ещё время, чтобы выводить его в люди. Но маневрировать у него не получилось. Он получил крепкий тумак в лицо. Последовал сильный толчок в грудь, и комендант оказался в комнатке на полу, потирая ушибленное место. На пороге появился немецкий офицер.

Константин особо не разбирался в петлицах и знаках различия фашистских офицеров, но предположил, что перед ним лейтенант. Массивная скула, крупный нос, глаза чёрного цвета, как и всё, что олицетворяло военных Вермахта. Крепко сбитая фигура. В правой руке пистолет, который выглядел влитым в человеческую плоть и теперь составлял единое целое с ладонью. Он собирался стрелять по мишеням, которых ожидал встретить в тайной комнате заведения.

Без всякого объяснения офицер подошёл к Константину, схватил за рукав и потянул на себя. Приказал подняться и следовать за ним. Движения его были резкими. Он привык командовать. И не рассчитывал, что кто-то будет сопротивляться его требованию. А Константин, может, и выступил бы с протестом, но на тот момент растерялся. Слишком резко произошли перемены. Комендант нечто подобное предполагал, и оно случилось.

«Земля. На ней никто не тронет, лишь крепче прижимайся к ней», — нашёл Константин в памяти защитника, который никогда от человека не отказывался.

«Рухнул наш план», — тут же пришло ему в голову.

Рывком офицер вытолкнул его на середину комнатки. Комендант к этому времени поднялся на ноги и стал медленно отходить. Если не сказать — убегать прочь. Хотя прекрасно знал: отсюда никто не убежит. Ибо городок построен по принципу замкнутого круга с единственной лазейкой наверх, которая охраняется солдатами. Ему хотелось спрятаться, убраться с глаз долой, чтобы о нём забыли, чтобы дали ещё пожить.

— Пошли! — приказал лейтенант, стрельнув по Константину глазами, наполненными железной решительностью. Сказал на русском языке с лёгким акцентом. Что выглядело вполне естественно после стольких лет мнимого сотрудничества с русскими пленными.

В дверях стояли солдаты. Они почему-то пропустили мимо себя коменданта. Для них он будто и не существовал. Зато пришелец был в приоритете. Отступив шаг назад, дали возможность Северцеву выбраться в коридор и проследовать к выходу.

Константин, идя по коридору, подумал, что предстоят разборки с немцами на их «языке». Будут бить или мучать, чтобы разобраться, как он оказался в городке, если дороги сюда нет. Им так втолковали. Они подписывали об этом документы. И до сей поры этот пункт не нарушался. Ибо свято верили руководству, которое оставило их здесь для выполнения важного задания. Кровь на фронтах — очень требовательный материал. Потому как война перешла в длительную, тяжёлую фазу. Они об этом знали, хотя и прошло много времени. Им на смену никто не пришёл, значит, боевые действия не прекращены. Скорее всего, войска ушли далеко вперёд. И находятся где-нибудь возле Уральских гор. Видимо, добивают противника, который оказал сильное сопротивление.

На улице его встретил вооружённый немецкий солдат. Он оставался на подступах, чтобы обезопасить возвращение ушедших на разведку солдат. И свою часть работы выполнил. Никто не попытался проникнуть в здание.

Константин спустился по ступенькам вниз, исподлобья следя за обстановкой на улице. Он помнил, что в городке существует подполье. Оно готово сопротивляться немецкой экспансии, но как только возникли трудности, так сразу разбежалось по кустам. Сторонники освобождения их плена не появились, даже комендант куда-то исчез. Лейтенант задержался в здании.

И через оконный проём стало отчётливо слышно, как тот разговаривает на повышенных тонах с комендантом. Лейтенант не говорил, а кричал по-немецки. Руководитель отдела пытался оправдаться, но ему не давали это сделать. Вдруг последовал грохот упавшего тела. Похоже на то, что офицер сильно ударил коменданта. И тот рухнул на пол. Северцев ожидал, что последует выстрел, но этого не случилось. Вероятно, здесь существовал негласный закон сохранять людей для важной цели. Мелочи не интересовали фашистских захватчиков. Комендант, наверное, ползал по полу и не спешил подняться на ноги, поэтому лейтенант покинул его кабинет. А вскоре вышел из здания.

Лейтенант что-то сказал своим подчинённым, а потом махнул рукой, показывая на соседний двухэтажный дом. Один из охранников толкнул прикладом автомата в бок Северцева, приказывая начинать движение. Константин отправился по адресу, указанному офицером. Ему постоянно подправляли направление дулом автомата.

Северцев получил возможность осмотреть улицу из конца в конец. Ни единой души. Особенно тех, в ком нуждался. Ждал спасения, а оно не последовало. Что подсказало об кризисе отношений с пленниками фашистов.

Константин не злился на них. Он прекрасно знал, что русский солдат не труслив, но осторожен, умеет лавировать и прятаться, скрываться среди людей и камней. Всё ему подвластно, если есть в этом нужда.

А ещё он понимал, что в городке что-то произошло. События недоступны его пониманию. Остаётся одно — ждать. Будут ещё пояснения. Они поступят с той или иной стороны. А пока над его головой зависло средство поражения жертвы. Им и командовать парадом.

Константин понял, что его пригласили в здание, которое принадлежит фашистам. Там они полновластные хозяева. Там его подведут к пониманию, что он находится на волоске от смерти.

Один из солдат обогнал, чтобы открыть перед офицером массивную деревянную дверь, а заодно пропустил внутрь здания и пленника. Он стал третьим, кто вошёл в помещение, и направился вслед за лейтенантом и пришельцем.

Лейтенант открыл дверь своего кабинета. Входя, пригласил и пленника:

— Закрывай дверь.

Его голос был совершенно спокойным. Как будто забыл, что с врагом нужно держать ухо востро. А лучше проявлять агрессию, напор и решительность. Собирать из него сок, как из берёзы.

Офицер сел за рабочий стол. Северцев остался стоять там, где стоял, потому что приглашения пройти дальше не получал.

— Ждёшь особого приглашения? — сказал лейтенант, указав на один из стульев возле стола.

Глава 18

Глава 18. Расстрел

Северцев смотрел на человека, который до недавнего времени казался воплощением устава Вермахта, и не узнавал его. Тот резко трансформировался: из жесткого исполнителя приказов превратился в существо, открытое простым истинам, жаждущее общения как способа познания мира. Он больше не отторгал новости, ломавшие прежние рамки реальности. Лейтенант ощутимо успокоился, сменив агрессию на предельное любопытство. Теперь это был человек, страдающий от информационного голода. Он смотрел на Северцева, видя в нем не врага, а преобразователя среды обитания. Офицер был сдержан и спокоен, словно перед ним сидел старый товарищ, а не представитель вражеской коалиции.

— Так ты говоришь, прибыл сверху? — спросил лейтенант, без лишних слов и синонимов.

— Приехал по линии метро, — ответил Северцев, не собираясь юлить. Его козырем была правда: она всегда сильнее лжи.

— Как же тебе удалось это осуществить?

— Не скажу, что просто. Были заморочки, но задержать меня не смогли, — признался Константин лишь в том, в чем был лично виноват или причастен. Про отряд он молчал. Про «незрелый» еще отряд сопротивления — тем более. Отвечать приходилось только за свои действия.

Константин заметил, что немец говорит по-русски гораздо лучше, чем в комендатуре.

— Странно, — произнес лейтенант, поднимаясь из-за стола. Ему вдруг захотелось пройтись. Он совершил медленный обход кабинета, занимая минут пять. Обдумывал ситуацию. Впервые за много лет к нему пришел кто-то иной — не немец, но и не совсем русский. Говорил тот иначе, с каким-то акцентом или вкраплением чужих слов. Сам лейтенант прошел хорошую школу: изучил язык врага, сдавал экзамены. Плохая оценка стоила бы ему жизни или фронта, где немцы гибли сотнями. Он уцелел, избежал мясорубки и был искренне доволен своей безопасной жизнью под землей. И вот сегодня явился человек, решивший подлить масла в огонь. Как бы не вспыхнул пожар?

Северцев не верил глазам. Фашист неожиданно выстроил между ними спокойные, почти доверительные отношения. Во что верилось с трудом. Наверное, хотел обмануть молодого парня, не обученного вести высокопарные дипломатические беседы.

— Говорят, ты решил устроить… — офицер замолчал, подбирая слово, чтобы не оскорбить собеседника подозрением. — …бунт на базе?

— Я чужак и права устраивать что-либо здесь не имею, — ответил Северцев, наблюдая, как лейтенант заходит ему за спину, будто примериваясь применить силу. Наивно полагать, что люди, даже отрезанные от мира, отказались от принятых концепций. Они неизбежно выполняют поручения, скрепленные кровью. Если за ним порядок в городке — значит, порядок будет. Это читалось в каждом движении офицера.

Лейтенант надолго застыл возле Северцева. Ждал, что чужак добавит что-то к сказанному, разъяснит свой менталитет, объяснит, как стал солдатом, преодолевшим все препятствия. Никто до него не совершал подобного подвига. Все смотрели на пришельца сверху вниз. Лейтенант сверлил его взглядом, пытаясь проникнуть в тайны, которые тот упорно скрывал. Но больше всего он ждал признания. Главное — не спешить.

Константин понимал свое положение. Одна разрушительная атака со стороны лейтенанта — и он забудет обо всем. Растеряет интерес, ради которого страдал, пытаясь оставаться деликатным гражданином. Одно неверное слово, вздох, движение — и ответные действия не за горами.

Офицер решил помочь ему:

— Зачем ты требовал у коменданта карту поселения? Хочешь разработать операцию по уничтожению немецкой базы?

Если об этом сказал комендант — одно дело. А если лейтенант узнал из другого источника, значит, среди поселенцев есть предатель. Информатор немцев мог на корню изменить волю пленников. Говорить об этом трудно, но нужно. Только не с немецким офицером. Знания он направит в русло уничтожения чужого мнения. Поэтому Константин решил соврать.

— Пытался угодить военнопленным, — сказал Северцев, сглаживая острые углы. Хотел добавить, что это они просили, но это выглядело бы как перекладывание ответственности. Лучше промолчать.

— Говорят, ты шикарный обманщик, — сразу сообразил офицер, поняв, куда клонит чужак. Северцев уловил намек: лейтенант знает всё, о чем говорилось в комнатке коменданта. Именно комендант называл его обманщиком. Но тогда почему комендант получил по лицу? Для маскировки?

Немец поступил с ним не по закону военного времени: не скрутил руки, не бил, не выгнал, а пригласил в кабинет. Спокойно разговаривает. Не давит на нервы, не вводит иглы под ногти. Манеры лейтенанта поражали.

— Я люблю шутить, но никогда не обманываю, — ответил Константин, пытаясь предугадать следующий поворот словесной баталии. Здесь главный — лейтенант, ему и рулить.

— А то, что Германия проиграла войну, разве не ложь? — спросил лейтенант, вновь поражая своими знаниями. Тот, кто принес ему новости, детально изложил разговор. Слышал он это из первых уст.

— Проиграла, — коротко ответил Константин, ожидая начала экзекуции. Сейчас начнут бить по почкам, сбивать ритм сердца, резать кожу, ломать кости. Всё это в силах фашистов. Дай им приказ — совершат злодеяние, не моргнув глазом.

— Молодцы, русские, — сказал в ответ лейтенант.

От столь откровенной поддержки славянского направления у Константина перемкнуло в мозгах. Он готовился услышать худшее, а получил неожиданную поддержку.

— Настоящие бойцы, умеющие защищать Родину, — продолжил офицер, нисколько не стесняясь своей принадлежности к другой национальности. Собственная страна должна быть ближе.

«Чтоб на Россию свысока полчища чужие не взирали», — хотелось сказать ему в ответ. Но поймет ли он, чем живет русский солдат?

Северцев подумал: «Передо мной какой-то неправильный офицер. Что им движет? Что он показывает своим примером? Решил ввести в заблуждение, а затем копаться в сокровенном?».

— Ты удивлён? — спросил лейтенант, уловив шторм сомнений в голове пришельца.

— Я люблю свою страну, — сказал Северцев, подбирая нейтральные слова для мирного соглашения. Взял себя в руки, чтобы не поддаваться на провокации.

— Я тоже её люблю, хотя родился лишь здесь, а много лет прожил в Европе, — сказал офицер. — Последние десять лет — в Германии. Я попал под раздачу, потому что не исконный ариец. Мой отец эмигрировал из России во время известных событий. Потом сожалел, но вернуться не смог — гордость не позволяла. А потом ваш Сталин испугал офицеров белой гвардии, начал сажать и отправлять в Сибирь. Меня заставили вступить в армию Рейха: отказ грозил репрессиями против семьи. Молох войны закрутился и вовлек меня на восточный фронт. Но я не убивал русских. Как только представилась возможность, я согласился на эксперимент. Так оказался под землей. И до сих пор нахожусь здесь, выполняя задание партии, хотя внутренне против такой постановки дел…

— Так что же мешает вам подняться наверх, закончив службу фашистам? — спросил Северцев и сразу понял, что поспешил. Офицер напрягся. Он услышал то, что боялся услышать. Увидел в пришельце настоящего соперника.

Лейтенант вернулся за стол. Сел. Положил руки на гладкую поверхность. Смотрел на пришельца, рассматривая в нем преступника, пытаясь найти оправдание. Но главное было то, что он молчал. Это молчание стабилизировало обстановку. От него зависело, рухнет ли она под влиянием чужака, не понимающего, к чему призывает.

— Я всегда был осторожен. Рассчитывал каждый шаг к новому и неизвестному. Не забывал, что за моей спиной стоят родные и близкие. Их будущее на моей совести. Это аргумент, перевешивающий всё остальное.

Лейтенант замолчал, обдумывая сказанное. Прокручивал в голове мысли, готовил новые слова. Для него это было мучительно. По крови — славянин, по воспитанию — немец. Этот человек излучал гремучую смесь. Внутри боролись два континента. Константин опустил глаза. Боялся сказать хоть слово. Оно могло стать последним.

— Нет больше Германии, которая убила миллионы людей ради амбициозного плана доминирования, — рискнул Северцев, понимая, что может окончательно потерять доверие.

Так и случилось. Лейтенант подскочил, словно в спину выстрелил меткий стрелок. Пуля пронзила сердце. Он стал задыхаться, хватать воздух ртом, закатил глаза. Услышал то, над чем рассуждал долгие годы вынужденного одиночества.

Городок отвергал насилие. Устоявшаяся система была хороша. Здесь не было палящего солнца, температура была чуть ниже нормы, но к этому привыкли. Питание в столовой, жилье бесплатно. Времени много для саморазвития. Никакого производства. Местные русские занимались земледелием по два-три часа в день, чтобы разнообразить стол. Нормы нет. Как выросло, так и выросло. Русские жили при коммунизме — на всем готовом. Единственная обязанность — сдача крови через определенные промежутки времени. За здоровьем следили. Кстати, никто не болел. Просто иногда умирали. Редко. Пришелец не понимал, что человек быстро привыкает к хорошему расписанию жизни и не пожелает с ним расставаться.

— Германия непобедима, — сказал лейтенант, придя в себя. Он отлично изучил немецкий народ. Его устойчивость поражала. Чаще они берут удачу в узды, и тогда остановить их трудно. Они, как поезд, тянут всю Европу за собой. И накажут всех, кто поставил их на колени. Если русские не уничтожат этот народ до основания, они об этом сильно пожалеют.

— Германия — это Феникс, который восстанет из пепла, — добавил лейтенант. — И тогда остальным не поздоровится. Она вспомнит, кто и как над ней издевался.

Константин понял: хорошего разговор не сулит. Воли ему не видать. Этот русский фашист сделает свое черное дело с удовольствием. Вся его размеренность покрыта черным оттенком. В нем яда больше, чем пользы. Видимость интеллигентных отношений подходит к концу.

— Ты, может, и хороший парень, но попал в трудную ситуацию, — сказал офицер. — С одной стороны, я рад, что народ на поверхности выжил. Растит детей, строит города. С другой — ты предвестник того, что фашизм существует. Возрождением Рейха ты подписал себе приговор.

— Немцы уничтожили Минск мощными зарядами, установленными еще во время войны, — сказал Северцев, осознавая тщетность убеждений. Пусть хоть беда народа ударит по мозгам офицера молнией. Вдруг пробудится геном врожденного славянина?

— Поэтому ты и нашел сюда путь? — тут же среагировал лейтенант. Картина обрела краски. Выступили все нюансы.

— Я против насилия в любом виде, — ответил Константин, увлекая офицера в сторону от его убеждений. Но он же искал путь к свободе. А рядом с таким человеком её не получить. Константин был в этом твердо убежден.

— Иногда ничто, кроме насилия, не может решить проблему, — ответил лейтенант, начиная очередной обход кабинета. Он дошел до двери, словно намечая призвать солдат, чтобы скрутить пришельца, дать под дых, сломать пальцы. Поиздеваться над человеком, который, не проявляя агрессии, говорит слова, от которых закипает душа. И вдруг повернул назад, вспомнив, что не все вопросы озвучены.

— Судя по тому, как ты выглядишь, наверху несладко? — спросил лейтенант, констатируя факт. Он умел подниматься на гребень волны и неожиданно падать на дно. Находил факты и домыслы на грани фола, медленно перековывая собеседника под свои константы. Он руководил разговором, ускоряя или замедляя дознание.

— Дело обстоит плохо, но это не значит, что ваш городок останется незамеченным, — сказал Северцев, устав изворачиваться.

— За тобой придут? — спросил лейтенант. В простом вопросе таилась ловушка. Положительный ответ означал наличие поддержки. Тогда у стенки поставят немецких солдат и их командира. В другом случае — делай с пленником что угодно.

— Целый отряд наемников ждет моей команды, — соврал Северцев, чтобы сохранить жизнь. Иногда надо так делать, чтобы оставить за собой право последнего слова.

— Ну, где они, а где ты, — напомнил лейтенант, не проявляя страха. Хозяин положения здесь он. И всё же офицер задумался на целых пять минут. Время тянулось угрожающе медленно.

— Ты хочешь жить? — вдруг спросил немецкий офицер, стоя в метре от Северцева. Смотрел сверху вниз. Константин кожей почувствовал занесенный кулак. Удара не произошло. Лейтенант сдержался.

«Про судьбы и войну, и победу в бою, и нелепую гибель на взлете», — мелькнула предупреждающая фраза в голове Константина. Хвастовство сегодня не в приоритете. Лишь факты и реальность, которые не в его пользу.

— Хочу, — ответил Константин. Любое существо земли желает этого. Нет ничего дороже.

— А не получится, — сказал лейтенант, нависая всем телом. Через десять секунд он отошел в сторону. — Поверь, я хорошо отношусь к сопернику, который преодолел столько преград. Ты сильный человек. А потому ты и должен умереть, чтобы не баламутить русских солдат. Здесь должно остаться так, как было заложено изначально. На том и стоит Рейх.

— Как ты можешь, будучи русским, отправить русского на смерть? Совесть выдержит? — спросил Северцев.

Он не должен был так говорить. Слова взбесили лейтенанта. Тот замахал руками, затопал ногами, брызнул слюной, выпучил глаза. Константин задел болезненную струнку души. Офицер давно боролся с чувством долга и любовью к родине, где находятся его корни. Сейчас он искал повод убедить себя в обратном. Испугался, что чужак повлиял на полярность его размышлений.

Офицер не сразу пришел в себя. Константин удивился, что за это время в кабинет никто не заглянул. Охрана стоит за дверью. Неужели не слышит? Или получила команду не вмешиваться?

— Ты подвергаешь свой городок опасности, — сказал Северцев, понимая, что блеф — большое дело, но отступать нельзя. — Если через сутки я не вернусь, здесь высадится десант наемников. Они покрошат твоих солдат в клочья.

— Они сюда не попадут, потому что лифт под нашим прицелом. А по одному мы уничтожим любого врага, — решительно ответил лейтенант. Он искренне в это верил. Вероятно, проводил учения, разработал план действий до мелочей. Запугать его не получится. Он даже усмехнулся.

— Прекрати, не порти мнение о себе, — посоветовал лейтенант, возвращаясь за стол. Открыл ящик и извлек пистолет. Положил на стол: — Если боишься расстрела, воспользуйся моим предложением. Поверь, это от доброты сердца. В пистолете один патрон. Застрелись, и делу конец.

Лейтенант передвинул оружие через весь стол. Пистолет магически подействовал на Константина. Стреляться он не стал бы, но оружие притянуло взгляд. Появилась возможность убить лейтенанта, который ехидно улыбался, обнажая белые зубы. Но подвиг быстро завершится: ворвутся солдаты и расстреляют в упор. В чем польза? Всего лишь движение души, ощущающей последние минуты.

Поблагодарив хладнокровие, сохранившееся в истощенном организме, Константин положил руку на пистолет. Не сводил взгляда с офицера. У того радостно засияли глаза. Он решил, что повлиял на пришельца в нужном направлении. Жаждал увидеть подготовку к самоуничтожению врага. Понимал: русский вот-вот совершит ошибку. В пистолете нет патрона. Он обманул чужака, чтобы убедиться: тот слабак, но делает вид, что опасен. Параграфы немецкого устава гласили именно об этом.

«Для того и оставил когда-то свой дом, чтоб они отмечали победу», — восторженно подумал Северцев. Он понял, чего от него ждут.

— Я не устал жить, — сказал Северцев, отодвигая оружие обратно к лейтенанту. Тот мгновенно поблек. Ожидал огня страстей, мучительной «гибели», потока крови. А тут — обвал мечтаний.

— Зря, у тебя в руках был легкий путь ухода в иной мир, — сказал лейтенант, пытаясь убедить Константина в ошибке. Больше не увидеть ему немецкой доброты.

— Нет, — отрезал Северцев. Лейтенанта скрутило от такой уверенности. Он не получил желаемого результата. Похоже, русский его переиграл. Решил идти проторенным путем. Обыденность приелась, хотелось инклюзива, но не получилось. Вслух он этого сказать не мог, поэтому встал и показал на дверь.

— Прошу! — сказал лейтенант. Всё ещё думал, что чужак одумается, попросит прощения и вернется к оружию. Но Константин не повелся. По приказу поднялся и направился к выходу.

«Идти на смерть… Но эти три березы, при жизни никому нельзя отдать», — успел вспомнить Константин.

— Не жалко умирать в молодые годы? — неожиданно спросил лейтенант, находясь позади.

— Я не думаю, что мое время пришло, — нагло заявил Северцев. Услышал, как за спиной лейтенант глубоко задышал. Разозлился, не понимая такого привольного отношения к единственной жизни. Равнодушие русских запомнилось ему с тех времен, когда отца заставляли воевать против России, а тот отказался. Капитан СС приставил пистолет к виску отца, угрожая расстрелом. Отец спокойно ответил, что капитан вправе поступать как считает нужным, но решение не изменит. Капитан ушел ни с чем. Семью депортировали в Швейцарию, но не расстреляли. И вот теперь этот товарищ. Точно такая же реакция.

— Охрана! — крикнул лейтенант. Дверь открылась. В проходе встал солдат с автоматом. Пропустив пленника вперед, он наставил оружие и повел к выходу.

Лейтенант засунул пистолет в кобуру и примкнул к процессии. По пути дал команду собрать солдат к расстрельной стенке. На выходе собралось шесть солдат. Лейтенант был седьмым. Послали вестового за обслуживающим персоналом. Столовая и медпункт находились в отдалении, но расстояние не имело значения, когда предстояло участвовать в театральном представлении. Такое случалось редко. В основном жили без потрясений.

Расстрельное место находилось возле подъемной кабинки. Прямоугольная вертикальная площадка выделялась на массивной бетонной стене округлой формы высотой до тридцати метров. Конструкция выглядела грандиозно и надежно. Качество и надежность стояли на первом месте.

Шли по узкой каменной улочке. Работа строителей была безупречной, но Константин чувствовал каждый излом и перепад. Стопа обрела чувствительность сейсмографа. Волнение росло. Чем ближе пункт расстрела, тем активнее дрожало сердце.

Константин верил и не верил в происходящее. Склонялся к мысли, что фашисты решили с ним покончить. А те, кто подбивал к восстанию, прячутся. Трусость овладела каждой клеточкой разума военнопленных. Пройдя малое расстояние, он понял: ждать от них решительных поступков не стоит. Смелость утихла. Решительность умерла.

— Ну что, солдат, готов посмотреть смерти в лицо? — поинтересовался лейтенант, приближаясь к полигону смерти. У него явно был опыт воздействия на разум обреченного.

— Ты совершаешь ошибку, — ответил Северцев, пытаясь изменить предмет интереса фашистов.

— Ты подписал смертный приговор себе и своим солдатам, — дополнил Северцев, придерживаясь политики обмана. Ложь была направлена на реализацию личных интересов. Он хотел жить, не геройствуя. Изо всех сил показывал, что является обычным гражданином, для которого война противоречит убеждениям.

Лейтенант поднял руку, призывая солдат к концентрации. Солдаты растянулись в линию, плечом к плечу. Дружно дослали патроны в патронники. Стволы автоматов направили на человека, для которого часы отсчитывали последние секунды.

Лейтенант прошел вдоль строя. Посмотрел на солдат, на Северцева. Тот стоял, приложив ладони к холодному бетону. Отчего было немного легче. Мозги не так кипели от впечатлений.

Вскоре к стенке подтянулись пять человек: врачи, повар и гробовщик. Последний подошел к лейтенанту с просьбой:

— Господин офицер, — сказал он на русском языке, вероятно, из-за постоянного контакта с пленными. — Застрелите его выстрелом в лоб, чтобы мне потом не пришлось искать пулю в теле.

Тональность голоса была будничной. Процедура происходила ежедневно. Лишние трудности он не любил.

Слова удивили Северцева. Почему парня беспокоит количество пуль? Придать земле тело — не всё ли равно?

— Отойди, — категорически отказался слушать совет лейтенант. Гробовщик отошел, крутя головой. Сожалел, что к нему не прислушались. Опять целый вечер будет шарить по телу, искать повреждения. Если не найдет, пуля попадет в пищу пленным. А если кто-то сломает зуб? Целая проблема.

Северцев вздрогнул, представляя, как его расчленяют, варят и подают на стол. Откуда здесь мясо? Все пленные вегетарианцы, лишь изредка возвращаются к иной еде.

— Все готовы? — поинтересовался лейтенант. Солдаты закивали. Остальные восприняли вопрос молча — знак согласия.

— Этот человек пришел извне, — начал говорить лейтенант. — Он хотел убедить меня, что Германия рухнула. Рейх остался в прошлом. Русские стоят во главе мира. Но кто из нас не знает, что эти свиньи не умеют быть людьми? Они уничтожат цивилизацию. Он явился сюда с целью изменить нашу жизнь. Так не позволим ему это сделать! Чтобы вражеская зараза не распространялась, я решил его расстрелять. А потом повесить, чтобы слегка подвялился.

Кто-то из ряда сказал:

— Туда ему и дорога, — опять на русском языке.

Северцев заметил это. Немцы пропагандировали ненависть к русским, а сами переняли язык. И не задумывались. Если ты немец, совершай всё по немецким законам.

Лейтенант поднял руку, требуя готовности. Немцы встали по стойке смирно. Пустыми глазами смотрели на обреченного. Затаили дыхание. Им было интересно: до выстрела осталось мгновение.

И вдруг лейтенант передумал. Медленно опустил руку и спросил:

— Как на любом справедливом суде, у тебя есть право последнего слова. Будешь говорить?

— Буду, — проскрипел Константин. Горло пересохло, пришлось кашлять. Немцы были удивлены поступком офицера, но терпеливо ждали.

— А почему военнопленные не присутствуют при казни? — спросил Северцев, желая в последний раз увидеть близких людей.

— Не положено, — ответил офицер, вновь поднимая руку для отмашки.

— И это называется последнее желание? — возразил Константин. Терять было нечего. Лелеять отношения с офицером не собирался. — И это ваше верное слово, лейтенант?

Офицер задумался. Не каждый день приходится ставить к стенке людей с воли, где воздух, солнце и вода настоящие. Что изменится? Больше глаз посмотрит на человека, которого коснется черная метка?

— Ладно, — согласился лейтенант, оказывая снисхождение. Живых людей ему больше не увидеть. Не пообщаться, не воспользоваться живой энергией. Дышит этот смельчак последнюю сотню раз. Так пусть умрет умиротворенным!

Он подозвал двух солдат и приказал согнать русских пленных. В приказном порядке явиться и увидеть, чем обычно заканчивается недовольство и бунт. Убедиться: здесь установлена крепкая власть, и ничто её не сломает, пока ею руководит Рейх. За порядок он будет бороться изо всех сил.

Солдаты отправились выполнять задание, а офицер подошел к чужаку:

— Не передумал врать? — спросил он, поясняя: — Так Германия выиграла войну или нет?

— Германия существует по воле русского народа, но Рейха больше нет, — ответил Северцев.

— Чёрт! — выругался офицер. Надежды рухнули. Чужак остался непреклонен. Фашизм рухнул под воздействием обстоятельств. Он будет стараться управлять городком по правилам командования, но твердая убежденность в нерушимости Вермахта изменилась. Вдруг показалось, что все старания сохранить статус-кво — бесполезны. Чуть было не отменил расстрел, но вспомнил о крови. Её сдают по графику, и она уходит по назначению. А раз так, то фашизм существует в неизменном виде. Процветает! Чтобы выбросить наваждение, офицер встряхнул головой.

Странные мысли путались в голове, разъедая веру в лучшую нацию. Железный порядок и дисциплина много раз доказывали силу народа. И он не подведет. Он плюнул под ноги Северцева, развернулся и пошел к солдатам. Нельзя быть слабым, это было ясно всем.

И всё же он вздохнул с облегчением. Не потому что определился с решением, а потому что увидел, как солдаты управляют толпой пленных. Те безропотно подчинялись, испуганно переглядываясь, перешептываясь. Это было управляемое стадо, не вызывающее уважения.

Немецкие солдаты встали в один ряд с теми, кто ждал. Вместе нацелили оружие на человека, которому жить оставались считанные минуты.

— Удовлетворён? — поинтересовался лейтенант у Северцева. Это была игра. Лейтенант наслаждался властью, умением нагнетать обстановку. Нервные флюиды витали в воздухе.

— Вполне, — ответил Северцев, осматривая военнопленных. Изможденные лица, бледные, истощенные постоянной сдачей крови. Они смотрели равнодушно, потеряв интерес к жизни. Жили по инерции. Может, они и хотели умереть? Но кто им позволит? И не увидел тех, с кем строил план восстановления справедливости. Чтобы русская идея восторжествовала, а немецкая сгинула.

«Трусы, сбежали, попрятались, как крысы, — подумал Константин. — А ведь такой план строили?».

— Господин лейтенант, может, простим его? Пусть живет рядом с нами, — предложил комендант в тот миг, когда офицер решил, что ничто не остановит решительное действие. Оставалось поднять руку и резко опустить. И всё!

— Я и тебя расстреляю, — ответил лейтенант.

— Понял, — стушевался комендант, делая шаг назад, чтобы уйти из «обстрела» пугающего взгляда командира.

«И пусть вечный огонь отразится в глазах и предаст вам надежды и сил», — успел подумать Северцев, прежде чем увидел, как офицер поднял руку, а солдаты привычным жестом перевели автоматы в боевое состояние…