Анатомия шторма

Глава 1

Ульяна выглянула из своей каморки – в читалке ни души. Она и так это знала, но тут просто сыграла привычка. Последними в зале торчали две школьницы-старшеклассницы, минут тридцать посидели, накопали в каталоге десяток книжек, чтобы в реферат список литературы прилепить, а не, видимо, ссылки, из интернета, – и были таковы. С тех пор ни одного человека.

Да хоть что там начальство пусть ей говорит, но кому в здравом уме сейчас в библиотеку переться? Одни бомжи, и тех окна манят – тепло, светло. Но у дверей тётя Галя, спасибо ей, лишних не пускает. Она железно считает: библиотека – это культура, а не ночлежка, и Ульяна с ней согласна. Из нормальных, по её меркам, только один мужик забегал, и тот – в спортивном костюме. Тётя Галя его ласково встретила, потом Ульяне рассказала: поссорился с женой, ушёл из дома в чём был. Увидел библиотеку и решил пару часов пересидеть в тепле.

– Пусть уж лучше журналы листает, – говорит тётя Галя, – чем горькую глушить да приключений на одно место искать.

И вот такая грустная статистика: за все Ульянины смены единственный читатель – тот обиженный женой мужик. Ну серьёзно? Какой нормальный человек вечером побежит в библиотеку? До утра не потерпит? Это что, скорая помощь? Бред. Просто какой-то чиновник от культуры хочет показать, какой он заботливый, как он печётся о горожанах.

Она глянула на часы. Ну слава богу, отработала своё! Можно и домой собираться.

– Галина Михайловна! – крикнула, немного приободрившись от облегчающих мыслей. – Закрываемся, что ли... Пора! Давайте уже домой!..

– Действительно, время подошло, – деловым тоном и проговорила женщина и продолжила: – Закрываемся!

Ульяна на мгновение опешила: ну и с какой стати эта внезапная казёнщина? Странно, честно говоря. Но размышлять некогда, так как до неё донёсся звук – вахтёрша звякнула стулом – вечно этот стул скрипит, точно живой, бесит – потом поднялась и зашаркала в сторону абонемента. Ах да, у тёти Гали привычка, ещё с незапамятных времён: перед тем как уйти домой, обязательно обойти всё. Проверить служебную дверь, надёжно ли заперто, окна — мало ли кто влезет? – и свет везде погасить, чтобы потом начальство не пилило.

«Ну вот зачем ей это? – подумала Ульяна. – Ведь проверяла час назад. Ладно, её дело».

Она нажала на кнопку – комп жалобно пискнул и затих. Полезла в сумку: зажигалка на месте, маленькая пачка тут как тут – вечно эти сигареты с собой таскаешь, хоть бросай, хоть не бросай. Куртку с вешалки сняла, встряхнула – на плечи накинуть. Вообще-то, если говорить по правде, она с посетителями не работает – ни на выдаче, ни в читалке. Не её профиль. Но эти дурацкие вечерние дежурства раскидали на всех сотрудников. Никто не отвертится. Примерно два раза в месяц – и очередь доходит до Ульяны. А вот тётя Галя согласилась быть бессменной. И весь коллектив выдохнул с облегчением, потому что если бы не она – пришлось бы торчать по двое, и значит, в два раза чаще. А по одному… нет уж, ни за что на свете! Так все и сказали: «Ни в жисть!»

Тётя Галя, кстати, разрулила эту проблему легче лёгкого. Жила она рядышком, через пару домов от библиотеки. Дома её ждал только кот Тихон – старый ленивый брюзга, который вечно спал на батарее. Тёте Гале и работа нравилась, и домой не тянуло. Она же настоящая библиоманка: перечитала кучу детективов, всех этих маньяков и гениев сыска, и дамских романов – ах, эта любовь… то слёзы, то страсти. И при этом умудрялась вязать! Спицы мелькают так быстро, что глаз не уследит, а она даже не смотрит. Ну как? Как у неё это выходит? Загадка. Вязала она разноцветные носки – полосатые, пятнистые, всякие – и сразу раздаривала. Кому сотрудницам, кому их мужьям-жёнам-детям. У Ульяны тоже лежит парочка – розовые, пушистые, словно маленькие зверушки. Бегает в них по квартире – и ножки никогда не зябнут. Вот спасибо тёте Гале!

За окном – темно, хоть глаз выколи. Дождик барабанил, но как-то мягко, будто зайка лапками по стеклу шуршит.

«Господи, – подумала Ульяна, – ну что за погода? Вечно не вовремя!» Вздохнула тяжело. Полезла в сумку за зонтом. «Хоть бы не сломался, вечно с ним возня».

Она, на ходу застёгивая куртку – молния, зараза, как всегда заела! – двигалась между столами к выходу из читального зала. И тут, понимаете, приспичило ей проверить – ключи-то в сумочке? Ай-яй-яй, привычка дурацкая, но что поделать. Не сбавляя шага, запустила руку в сумку, начала там шарить… и вдруг – бах! – налетела на кого-то.

Это было так внезапно и вообще за гранью реальности, что Ульяна от страха вскрикнула и отдёрнулась так резко – чуть на пол не рухнула.

– Ох, простите бога ради! – затараторил мужчина, хватая её за локоть, чтобы удержать.

– Вы откуда, простите?.. Тут ни одной души не было! – выпалила она, пытаясь отдышаться.

– Что случилось, Ульяна? – подбежала бдительная тётя Галя, вся на взводе, глаза по тарелке.

– Да нет… вы просто, ну… не заметили меня. Я вон там сидел…

Мужчина кивнул в сторону двух кресел, которые стояли у журнального столика, недалеко от каталожных ящиков. Этот угол обычно обживали те, кому требовалось что-то найти в каталоге – вытаскивали длинные карточные ящики и перетаскивали их на столик. От дверной будки, где дежурила Ульяна, этот закуток был закрыт книжными стеллажами – ну прямо крепость, блин! А на полках, которые как раз смотрели на кресла и столик, валялись стопки журналов. Идеальное укрытие, чтоб его…

– Вы уж меня извините, я не специально, – мужчина говорил виновато, даже как-то жалко. – Сидел тут, листал журнальчики. Я ж не знал, что вы меня не слышите. Думал, вы в курсе…

– Совсем замоталась, – через силу улыбнулась Ульяна, чувствуя, как горят щёки. – И правда вас не слышала. Это вы меня простите за мою слепоту.

– Да мне вообще внимания никакого не надо было, я вон на полке всё нужное нашёл. Мне жутко неудобно, что я вас напугал. Получилось, будто нарочно прятался, как маньяк какой-то. Глупость, дурацкое недоразумение…

– Ну и дела! Как говорится, у двух нянек дитя без глазу… – развела руками тётя Галя, хмыкнув.

«Ну и дура же я, – мысленно выругала себя Ульяна. – Так испугаться из-за ерунды!» И вдруг, с чего бы это, её накрыла злость на этого внезапно возникшего типа. А он-то вообще ни при чём. Понимает это Ульяна головой, а внутри всё кипит. Голос поэтому вышел сухим, как песок:

– Приходите завтра. Мы уже закрываемся, если что.

Глава 2

Она мельком глянула на него – и вдруг, откуда ни возьмись, в голове всплыло имя и фамилия этого типа. Так, стоп. Она уже сталкивалась с ним раньше. Женька тогда умотала в школу: проводила там какое-то библиотечное мероприятие, а Ульяна её подменила в читалке. Вот в тот раз он и заявился. Она ещё помнит, как выполняла его запрос – тащила книгу из хранилища, потом, по правилам, чиркнула отметку в его читательском формуляре. «Даниил Шторм», – представился он тогда. Имя врезалось в память – ну необычное же, чёрт возьми! «Шторм» – это ж в голове сразу картинки: то ли приключения из романов Фенимора Купера (индейцы, прерии, ковбои?), то ли старые фильмы немецкой киностудии «Дефа», где главный герой – югославский красавчик Гойко Митич. Оттуда, из детства, Ульяна твёрдо знала: Шторм – это стихия, это ветер, это опасность. И вот перед ней – Даниил Шторм. Звучало, если честно, красиво. Даже слишком.

– Ещё раз извините, – мужчина прижал руку к груди и смотрел на Ульяну такими виноватыми глазами, что аж неудобно стало.

– Да ладно, чего уж, – Ульяна перекинула через плечо ремешок сумки. Жест такой, мол, всё, хватит трепаться, пора и честь знать. – Галина Михайловна, вы на пульт уже сдали?

– Ага, сейчас звоню только!

…Когда они вышли наружу, «заячьи лапки» (ну кто это придумал, а?) оказались совсем не мягкими и не пушистыми. Дождик – холодный, злой и, главное, заметно припустил. Ульяна махнула тёте Гале на прощание, потом поёжилась – ну надо же вылезать под этот кошмар из-под крохотного козырёчка над входом. Подняла воротник куртки, щёлкнула зонтом.

– А можно, я вас до дома подвезу? – услышала она сзади. Этот неожиданный посетитель, оказывается, всё ещё торчал рядом.

– Вам что, заняться нечем? – Ульяна даже не обернулась. – Или жена из дома выперла?

– С чего вы взяли? – теперь уже удивился он. – С какой такой стати?

– А вот представьте себе, – Ульяна наконец повернулась и усмехнулась, – был у меня однажды читатель. Тоже в такое же время. Его супруга, знаете ли, выгнала. Вот я и подумала…

Мужчина рассмеялся – искренне, даже как-то по-мальчишески:

– Слава богу, я ещё не обзавёлся домашней катапультой. Так разрешите доставить вас до родного порога? Ну, хотя бы в качестве извинения, чтобы мы с этим дурацким недоразумением раз и навсегда завязали.

Ульяна замялась. Пауза затянулась.

– В общем, вы можете, конечно, отказаться, – продолжил он, не дождавшись ответа. – Но тогда хотя бы одно кро-о-ошечное условие выполните, ладно?

– Какое ещё условие? – насторожилась она.

– Просто объясните мне, с какой такой радости вы тёплому салону машины предпочтёте холодный дождь, автобусную толкотню, темноту, лужи и эту грязь под ногами? Ну серьёзно. А если вы переживаете, что я начну напрашиваться на чай – клянусь, даже не попытаюсь!

Ульяна чуть приподняла брови. Вот чёрт, а ведь он точно угадал – именно об этом она и думала. Зависла-то она не потому, что в дождливый вечер мечтает мёрзнуть на остановке, а потому что внутри зашевелилось сомнение: как бы потом не пришлось от этого типа отбиваться. А ей, честно говоря, было лень. Лень фантазировать, лень отшивать, лень вообще напрягаться.

– Я, по сути, бесплатное такси, – улыбнулся он, заметив её колебания. – Довезу до дома – и испарюсь. Честное слово.

– Ну… ладно, – хмыкнула Ульяна, сдаваясь. – Уговорил. Согласна.

– Кстати, меня зовут Даниил…

– …Шторм. Я запомнила.

– Ого! – он даже приподнял бровь. – Вот это поворот. У вас что, профессиональная память на имена?

– Скорее, на необычные фамилии. Такие не выветриваются.

– Всё равно не ожидал, честно. А вас – Ульяна, я в курсе. Прошу, – он указал на серебристую машину, приткнувшуюся у обочины.

Дверца закрылась – мягко, почти бесшумно. И всё, вечерний дождь со своей слякотью остался снаружи. Отрезало, понимаете? Сидеть в этой тачке было, ну… как-то особенно приятно, что ли. Ульяна огляделась. Кресел, кстати, всего два. Зато огромные – просто гигантские такие. Обиты светло-серой, почти белой кожей, с чёрными прострочками. Руки сами собой укладывались на широкие боковые валики – они ощутимо, но аккуратно обхватывали тело. И в этом обхвате – удивительно удобно, да. Весь салон: и передняя панель, и двери, и даже руль – всё затянуто такой же светлой кожей. Красотища!

– Интересная у вас машина, – сказала Ульяна, разглядывая детали.

– Спортивная версия. BMW.

– На спортивных, если честно, мне ещё кататься не доводилось, – она снова с любопытством оглянулась по сторонам. – Вы, кстати, лихач?

Даниил рассмеялся – громко, без принуждения:

– Нет, я аккуратный и вежливый водитель. Скорость – люблю. Но всему, знаете, своё место и своё время.

– Тогда зачем спортивная?

– Хммм… – протянул он и вдруг выпалил: – А вы, Ульяна… в любовь с первого взгляда верите?

Она на секунду опешила. Он быстро глянул на её лицо – и тут же добавил:

– Ой, не бойтесь, я не собираюсь вам в любви признаваться. Я про этот автомобиль. У меня к нему – именно та самая любовь с первого взгляда. Увидел – и понял: вот он, мой. У него яркий, как у человека, характер. Такой же, как у меня, кстати.

– Интересно, – Ульяна усмехнулась, – и как можно с первого взгляда разглядеть в машине характер? Да ещё и вообще – характер? У железа?

– А как же! Конечно можно. У каждого автомобиля – своё лицо. Вот честно.

– Лицо? – она уже откровенно насмехалась.

– Ну вы сами попробуйте разглядеть – и сразу поймёте, о чём я. На один глянешь: простоватый, недалёкий. На другой: хитрюга, себе на уме. Третий – спесивый, надменный, весь из себя. А если владельца спросить – каждый расскажет, мальчик его машина или девочка, и про нрав такого наговорит…

– Надо же! – Ульяна рассмеялась. – Ну тогда про свою расскажите. Сможете?

– Запросто. Готов развлекать всю дорогу. Могу, кстати, и весь вечер, если что, – он с хитринкой покосился на неё.

Она изобразила недоумение – бровки домиком, серьёзное лицо:

– То есть… вы уже не бесплатное такси, получается?

– А вы на что намекаете? Что я претендую на что-то большее?

– Ну а кто тут говорит, что «на весь вечер»? Шахерезада на BMW, ёлки-палки!

– Ха! – он аж хлопнул по рулю. – Нет, направление ваших мыслей, Ульяна, мне, конечно, очень даже нравится. Я ничего не имею против… – он снова скользнул по ней взглядом и вздохнул с притворной грустью: – Ладно, помню, помню… я всего лишь благотворительный водитель. Бесплатное такси, никаких намёков.

– Вы сейчас лукавите, да? Обещали развлекать рассказами про автомобиль – и молчите.

– Я готов, командир! – он вытянулся в шутливом приветствии.

– Ну так рассказывайте. Вот вы взглянули на него – и что там «в лице» разглядели?

Глава 3

– Так, слушайте, – начал Даниил, подбирая слова медленно, будто пробуя их на вкус. – Как только я глянул на этого породистого «бумера», в голову сразу полезла мысль про зверя. И у вас, кстати, такая же обязательно бы возникла. Ну, сами подумайте: быстрый, сильный… хищник, который собрался с мыслями. Чувствуется в нём боевой задор. Это, знаете, слегка напрягает, даже пугает по-хорошему, но ещё сильнее – притягивает. В нём независимость и чувство собственного достоинства, уверенность в себе… и при этом ни капли хамства. Фары – как раскосые глаза дикой кошки. Он похож на снежного барса… когда тот сжался в пружину и вот-вот рванёт вперёд.

– Ничего себе… У меня уже глаз зачесался – хочется выйти и разглядеть его как следует.

– Сейчас же темень, – Даниил усмехнулся. – Хищник в темноте прячется. Разве его там разглядишь?

– То есть ваш «бумер» – агрессивный?

– Да… Вы точно в самую суть попали. – Загорелся зелёный на светофоре, и машина плавно, без рывка, тронулась. – Именно так: при всей своей красоте и элегантности в нём сидит концентрированная злость. Он – элегантный зверь, который завораживает силой и красотой. Хотя, если подумать, агрессия – это обязательная штука в характере любого спортивного автомобиля.

– Вы меня удивили, честно. Такие неожиданные слова, сравнения… они больше подходят живому существу, а не куску железа.

– Железа? – Даниил аж возмутился, но смотрел вперёд, туда, где фары разгоняли мрак позднего вечера. В этом свете воздух был густо прошит серыми дождевыми нитками, будто кто-то штопал небо. – Понимаете, Ульяна, езда на спортивной тачке предполагает, скажем так, крайности. И когда она вытаскивает тебя из самых дурацких ситуаций… когда появляется ощущение, что между тобой и машиной полное взаимопонимание… и ты знаешь – она надёжнее лучшего друга… ну невозможно в этот момент думать, что это просто бездушное железо. Спортивный автомобиль – он и друг, и утешение, и радость, если хотите.

– А чем он вообще от обычного отличается?

– Спортивный автомобиль начинается там, где кончается обычный легковой, и заканчивается там, где начинается гоночный. Для гоночного главное – обставить всех, выиграть эти жалкие десятые доли секунды. На спортивном тоже гоняют на предельных скоростях – какой же русский не любит быстрой езды, правда? Но это не его истинная суть, а так… побочный эффект, побочный продукт. Гоночные и спортивные внешне вроде похожи, но задачи у них совершенно разные. В спортивном самое главное – кайф от процесса вождения. А если говорить про технику – он гораздо мощнее обычного. Может резко и сильно набирать скорость. Для него важна хорошая аэродинамика и балансировка, развесовка, чтобы в критической ситуации не выкинул какой-нибудь фортель – не улетел, к примеру, с трассы. В нём всё продумано с учётом скорости. Даже сиденья: если бы у сиденья была плоская спинка, на скоростном повороте из него просто вывалился бы. А из этих куда вывалишься? Наоборот, центробежная сила только глубже вдавит, зафиксирует. К эргономике этих кресел не придерёшься – сидишь как влитой. Плюс у них большой диапазон регулировок, можно подогнать идеально под себя. Интеллект и мощь автомобиля, его огромный потенциал чувствуешь каждый раз – когда проходишь поворот, когда жмёшь на педали. Крены – минимальные, запаздываний в руле – ноль, траектория корректируется мгновенно и точно. Никаких размазанных реакций – на переключение скорости он отвечает как на удар. Настолько всё продумано и функционально, что машина становится умной. На высоких скоростях – абсолютное спокойствие. Даже поворот спокойно пройдёт под газом, да ещё и чёрный автограф на асфальте оставит. На боковые порывы ветра – ноль внимания. Хорошая аэродинамика – это когда автомобиль и ветер становятся единым целым, понимаете?

– Слушайте, я, кажется, не всё поняла из вашего автомобильного жаргона, но впечатление мощное, да. Вы будете разочарованы, но я – тот самый русский, который не любит быстрой езды. Я очень далека от скоростей, от рёва моторов, от автографов жжёной резиной на асфальте. Это для меня, если честно, чужой мир, так что сегодня я, можно сказать, встретила человека из параллельной вселенной.

– Надеюсь, мне удалось пробудить в вас хоть капельку интереса к моему миру?

– Не знаю даже… Вы очень увлекательно рассказывали, и я слушала с огромным интересом. Мне вообще нравятся люди, которые чем-то по-настоящему горят. Но сама я не экстремалка. Мне, знаете, не захотелось почувствовать, как на бешеной скорости перегрузки вдавливают меня в это замечательное кресло.

– Не подумайте, что я вам поддакиваю только из вежливости, но я, правда, разделяю вашу точку зрения. Не нужно вам этого всего: ни перегрузок, ни скоростей…

– Э-э-э… а это с чего вдруг? – голос Ульяны прозвучал озадаченно и даже с лёгкой обидой.

– Только не обвиняйте меня, пожалуйста, в мужском шовинизме, – Даниил рассмеялся. – Но я реально так думаю. Равноправие – это, безусловно, замечательно. Но пусть всё равно остаётся что-то чисто мужское и чисто женское, согласны? Женщина может быть сильной личностью, но не железной леди. Её сила – в другом месте.

– В каком, интересно?

– Понимаете… мужчина изначально был охотником и воином. Он обязан был существовать на грани фола. В таких условиях риск – такое же естественное состояние, как дышать. Практически каждый день мужчина должен был рисковать жизнью, и, если надо, умереть. А женщине – нельзя было погибать, она – хранительница очага и продолжательница рода. Думаете, это не запечатлелось в нашей крови, в генах, в подсознании? Я преклоняюсь перед женщиной. Вместе с вами в жизнь как-то сами собой приходят уют, тепло, любовь. По мне, так это тайна – что такого в ней, в женщине, отчего с ней рядом становится тепло? Не с каждой, кстати. А только с той, которая по самой своей природе хранительница. Я знаю женщин, которые обожают тачки, драйв, скорость, кайфуют от власти над огромной машиной, и с ними, безусловно, интересно общаться, но недолго. Несколько минут – от силы.

– То есть всё-таки вы – шовинист, получается.

– Нет. Пусть моя любимая женщина прыгает с парашютом и занимается дайвингом, водит что угодно, хоть самолёт, но пусть при этом нуждается во мне. Как в опоре и защитнике.

– Браво, – Ульяна сказала это с лёгкой насмешкой. – Я готова завидовать вашей любимой женщине.

– Тогда почему усмехаетесь?

– Слишком красиво звучит. Слишком правильно. Слишком… ни к чему не обязывающая ситуация, чтобы сказанное было правдой от первого до последнего слова. Но всё равно – спасибо. Вас очень интересно слушать. И спасибо, что спасли от дождя… А вот и мой дом, кстати.

Глава 4

Машина нырнула под арку, прошелестела по двору и замерла у подъезда, который показала Ульяна. Она толкнула дверцу, уже собралась вылезти – и вдруг, через какую-то долю секунды, обернулась:

– Можно один вопрос? Только честно.

– Конечно. Валяй.

– Зачем вам в такое-то время понадобилось в библиотеке сидеть?

– А я вам… в другой раз отвечу, – Даниил усмехнулся как-то загадочно.

– В другой раз? – Ульяна даже бровь приподняла. В голосе – чистое удивление.

– Завтра. Например.

Она помолчала. Секунду. Другую. Потом сказала коротко и твёрдо:

– Нет.

– Тогда позже, – не сдавался он. – Опять же: будет ночь, холодный дождь, и вам снова понадобится такси. Бесплатное, между прочим.

Ульяна молча смотрела на него несколько секунд. Взгляд – ни тёплый, ни холодный, просто изучающий. Потом, так ничего и не сказав, вылезла из машины, хлопнула дверцей и скрылась за дверью подъезда.

Дома она разделась: куртку – на плечики, сапоги – в угол. Прошла в зал, включила комп, музыкальный центр и телевизор. Звук на телеке убрала до нуля, вообще до полного, чтоб ни шороха. Музыка заиграла тихо, едва-едва, ровно так, чтобы из кухни было слышно, а Ульяна как раз туда и отправилась. Кофе захотелось. Настоящего.

Включила кофеварку – она зафырчала, задышала паром. Потом открыла холодильник и уставилась внутрь. Ну что там? Сыр… мимо. Упаковка с тонко нарезанной мясной нарезкой… мимо. Маслёнка с красной крышкой – надо же, до сих пор не потерялась… мимо. Остатки вчерашнего салата торчат, зелень в пакете завяла… Нет, есть совершенно не хотелось. Ульяна достала только сливки, захлопнула дверцу и вздохнула.

Справа от неё – окно. По-ночному тёмное, чёрное почти. Если бы она сейчас в него глянула, то увидела бы едва освещённый двор: песочницу, качели, деревянную горку – страшную, старую. Места для парковки машин забиты, редкие деревца и совсем безрадостные, посеревшие клумбы возле подъездов. В общем, тоска зелёная. Если бы Ульяна сейчас посмотрела в окно – она бы увидела этот пустой ночной двор, а человека, который стоял в темноте под аркой, разглядеть было невозможно. Ну, разве что красный глазок сигареты мелькнёт… и то вряд ли. Человек стоял и смотрел вверх – туда, где зажглись окна Ульяниной квартиры.

Она, кстати, осень не любила. Совсем. Честно говоря, бесила её эта пора. Осенью внутри всегда возникало странное ощущение холода – не физического даже, а какого-то внутреннего. И хотелось согреться. От вида самых первых желтых листьев где-то глубоко в душе становилось зябко. Но нет, Ульяна могла, конечно, восхищаться лесом, который вдруг вспыхивает царскими цветами – золото с красным, как на иконе. Ей нравилось идти по тихой-претихой аллее, когда дорожка сплошь засыпана сухой разноцветной листвой. Такая красота! Листва шуршит под ногами, и этот шорох висит в осенне-прозрачном, хрустальном воздухе. Даже ненастье осеннее нравилось – но только при одном условии: чтобы сидеть в тепле и уюте, а дождь бы колотился за стеклом, и в мокрых голых ветках раздражённо посвистывал ветер… Да, в этом времени года, безусловно, имелась своя прелесть, кто спорит. И всё же – это было время умирания, и Ульяна это чувствовала каждой клеточкой.

Осенью ей, ну, как бы это сказать… до самого носа хотелось завернуться во что-нибудь тёплое и мягкое. В плед там, или в огромный свитер. Забраться с ногами в большое рыхлое кресло – чтобы оно обнимало, понимаете? – греть пальцы о большую кружку с густым горячим шоколадом и тупо, бездумно смотреть все подряд телепередачи. Да хоть про огурцы. Или музыку слушать. Ещё чтобы чайные свечи расселись по квартире – роем светлячков, представляете? – и горели целую вечность. Чтобы умиротворение и покой. Вот так вот.

А утро в библиотеке началось… как обычно, без сюрпризов. Ульяна переждала, пока все разойдутся по рабочим местам, и наконец воцарилась привычная, родная тишина. Она вышла в читальный зал. У кафедры уже стоял паренёк – ранний пташка, студент, судя по всему, а из просторного помещения за кафедрой, из книжного фонда, доносился стук Женькиных каблучков: цок-цок-цок. Вероятно, запрос выполняла. Через минуту Женька вышла оттуда со стопкой книг и отдала их читателю.

– Ну как дела? – спросила она Ульяну, поправляя воротник. – Что слышно? Что новенького?

– Слушай, у тебя есть читатель по имени Шторм Даниил, – Ульяна кивнула на картотеку с формулярами. – Помнишь такого?

Женька пожала плечами:

– Не-а, вообще не помню. А что с ним такое?

– А то, что он вчера сидел до закрытия, а потом… довёз меня до дома, представляешь?

– Молодой? – Женька мгновенно оживилась, глаза загорелись. – Ну-ка, ну-ка, дай глянуть! – потянулась она к картотеке. – Шторм, говоришь… Ага, вот он, попался, голубчик!

Женька выхватила формуляр и принялась изучать – имя, отчество, фамилию, дату рождения, адрес, всё подряд, даже не стесняясь.

– Слушай, ну мужик – в полном расцвете сил! – вынесла она вердикт. – Ульян, неужели ты наконец-то на мужика внимание обратила? Колись давай, чем он на тебя неизгладимое впечатление произвёл?

– Правда, произвёл, – Ульяна рассмеялась и вытянула у подруги из пальцев картонную книжицу. – Если бы ты его послушала! Жень, ты знаешь, как он говорит? Просто артист разговорного жанра, серьёзно!

– Он что, анекдоты травил всю дорогу? – Женька склонила голову набок, усмехаясь.

– Почему – анекдоты? – Ульяна даже не поняла сначала, смотрит с недоумением.

– Ну как же? Артисты разговорного жанра – они же людей смешат. «Петросяны» всякие, вся эта эстрада…

– А-а-а… – протянула Ульяна. – Нет, тут другое совсем. Жень, я, честно говоря, не помню, чтобы встречала человека, который умел бы так красиво говорить. Просто так, в обычном общении. Ярко. Образно. Грамотно, даже как-то… не по-нашему.

– Ты давай, не темни. Рассказывай по порядку, – Женька упёрла руки в боки и приготовилась слушать.

Глава 5

– Ну, во-первых, у него тачка спортивная. BMW, представляешь?

– Ого! Так он что, крутой, этот твой Шторм? Такая машинка – это ж бешеные деньги!

– Наверное, не простой работяга, да. Не знаю, если честно. Я вообще понятия не имею, кто он такой.

– Ладно, давай дальше, не тяни.

– Понимаешь, я в машинах – полный ноль, дуб дубом – хоть стой, хоть падай. А он… он мне про свою тачку такого наговорил! Про характер её рассказывал, про душу, представляешь? Я даже пересказать толком не смогу. Сказал, что автомобиль его – как дикий зверь, как хищная кошка. Фары, говорит, раскосые – ну прямо кошачьи глаза. Ой, Жень, я так не расскажу, честное слово. В общем, талант у него рассказчика. Слушаешь его – и хочется слушать дальше, и всё тут.

– Та-а-ак… погоди-ка. Ты согласилась его ещё раз послушать? Когда?

– Нет. На ничто подобное я не соглашалась.

– Да ну? – Женька уставилась на неё с укором. – Вот тебе раз! В кои-то веки нормальный мужик попался. В кои-то веки ты на него глаза открыла. И чего же ты опять в свою ракушку заползла, как улитка?

– Да никаких причин. Отстань, Жень, а?

– Ульян, ну подожди, не гони лошадей. Слушай сюда: давай сначала приглядимся к нему, ладно? А если вдруг такое «добро» нам окажется не нужно – так мы его раз! – и пошлём куда подальше, по другому маршруту. Ну что ты в самом деле? Если человек интересный, если он к тебе со вниманием… Чего его бояться-то? Он же ни к чему не обязывает, серьёзно. Ой, блин, – Женька поморщилась, – совсем я его не помню, хоть убей!

– Во-первых, Жень, с чего ты вообще взяла, что у него ко мне интерес?

– А что, просто так в библиотеке до закрытия сидел? Просто так до дома довёз? Встретиться предлагал?

– Ну… да… если так разложить, то именно в таком порядке, – Ульяна рассмеялась, не удержалась.

В этот момент в зал вошли двое читателей и направились к кафедре.

– Нам вот эти журналы, пожалуйста, – протянул один из них листок со списком статей.

– Я побежала, Жень. Пока.

Ульяна вернулась в свой закуток. Вытряхнула из пачки сигарету, прикурила, подошла к окну и открыла форточку. Снаружи потянуло холодным влажным воздухом – аж мурашки по коже. Она села в своё кресло и с улыбкой потянулась, хрустнув спиной. Настроение, кстати, было отличное. И Женькины упрёки с ворчанием его нисколечко не испортили. Ни капли.

Их, кстати, было трое. «Неразлейвода» – это трио ещё в школе сформировалось и, представьте, выдержало проверку и временем, и разными жизненными передрягами. Ульяна, Женька и Влада.

Женишна и сейчас, бывает, возмущается:

– Влада, ты только вдумайся, как эта зараза нас называет! Женька! Владька! Ну прямо пудели какие-то, честное слово. А как мы её? У-у-у-льяна! С таким трепетом, с такой нежностью…

– Как скажешь, дорогая, – Ульяна даже бровью не ведёт. – Всё, отныне ты – Евгения, а Влада пусть будет Владислава.

– Ой, только не это! – Влада аж скрючилась от ужаса.

– Евгения? – Женька пробует имя на вкус, морщит нос. – Так и хочется добавить «Петровна» сразу. Я целый день Евгения Петровна, вся из себя такая библиотечная матрона. Ну и как я с таким прозвищем хулиганить буду? Ладно, уговорила. Для тебя остаюсь Женькой.

– А для меня? – Влада надувает губы, капризничает.

– Для тебя – само собой, по умолчанию, – Женька, она вечно за компом сидит: форумы, блоги, эти ваши соцсети. Поэтому из её речи то и дело выскакивает специфический сленг. – Мы с тобой, сестра, в одной лодке!

После школы каждая из троицы отправилась своей дорогой. Но связи они не потеряли, и новые знакомые старую дружбу не затмили, нет. Женька – самая отчаянная и бесстрашная из троих – долго не могла понять, кем хочет стать. Когда уже выпускные экзамены шли полным ходом, она случайно услышала по радио про институт культуры. И в тот же день, представьте, заявила подругам такое, что у них челюсти отвисли: идёт на библиотечный факультет. Домашние, кстати, удивились не меньше. Потому что в их головах библиотекарь и Женька – вещи абсолютно несовместимые, ну как огонь и лёд. Но она упёрлась – и всё тут. Решение оказалось окончательным, обжалованию не подлежит.

А за Владу выбор сделали родители. А что она? Разумная, послушная, воспитанная девочка – спокойно проглотила и пошла на экономический.

Ульяна поступила в медицинский. И для подруг не было секретом, почему: туда же, в медицинский, пошёл Алексей. Самый красивый парень из всех старших классов, душка. Правда, чуть позже Ульяна передумала и решила стать психологом-логопедом.

– Вот кто мне язык на место поставит! – обрадовалась Женька, услышав новость.

У неё, понимаете, проблемы с «р» были. Иногда получалось красивое, чёткое «р-р-р» – аж зависть брала. Но чаще – ну никак, хоть тресни. В общем, никому это не мешало, и самой Женьке тоже. Но картавить, когда твоя лучшая подруга – логопед? Это, извините, нонсенс, позорище. Увы, радовалась Женька зря – перестать картавить ей так и не суждено. Прошло несколько лет, и Ульяна только руками развела, обследовав подругу:

– Надо было раньше, в детстве, понятно? А сейчас – всё, увы…

– Ну, ясно-понятно, какой из тебя специалист! – Женька презрительно оттопырила губу, а в глазах – смешинки. – Я теперь, так и быть, всю жизнь буду твоей подругой. В качестве антирекламы, поняла? Пусть тебя совесть грызёт: у логопеда – картавая подруга! Ха!

– Женишна, ты не картавая, – Ульяна улыбнулась. – Ты очень красиво грассируешь. У тебя, между прочим, совершенное французское «р»!

– Точно? Не врёшь? – Женька прищурилась, сомневаясь. – Ладно, уговорила. Пусть будет так. Может, я когда-нибудь во Франции окажусь. Выйду замуж за француза – стану француженкой. Вот пусть тогда они у меня и учатся грассировать. Но ты меня ещё и прононсу научишь! – добавила она гнусаво, изображая аристократку.

– Да запросто! – весело пообещала Ульяна.

Глава 6

Этот район на окраине – сплошь частные дома. Ещё до того, как Ульяна на свет появилась, её родители смотались из села в город. Работу искали, жизнь получше. И вот этот район их зацепил – своей почти деревенской неторопливостью. Огородики там, садики… Тишина, зелень, благодать. А город – рукой подать, серьёзно. Десять минут на трамвае или автобусе – и ты уже среди многоэтажек, вокруг витрины красивые, парки… Хочешь – в кино, хочешь – в театр. В общем, райское местечко.

До трёх лет Ульяна, кстати, дома сидела. С бабушкой – спасибо ей огромное. Про детские сады она и не слышала даже. А потом бабушка стала прихварывать – и решили Ульяну в садик отдать. И вот в первый же день… что случилось? Воспитательница привела её в группу и говорит:

– Лёшенька, будь другом, присмотри за новой девочкой. Покажи ей игрушки, книжки. И чтоб никто не обижал, ладно?

А Лёше – четыре года. Но он был на редкость самостоятельным и рассудительным пацаном. Ну серьёзно. К поручению отнёсся – как к боевому заданию. Взял за руку эту робкую, растерянную малышку – и потащил за собой. Опекал её целый день. Если кто пытался отобрать игрушки, которыми она играла – он сразу пресекал, жёстко так. Вместе с ней картинки в раскраске разукрашивал. А когда Ульяна разревелась – маму с папой вспомнила, загрустила, – он её утешал. Гладил по голове, рукой за большой бант цепляясь, и ладошками своими неуклюжими мокрые щёки вытирал. Так трогательно, что просто слов нет.

Потом обед подошёл. Лёшка притащил из игровой комнаты стульчик – и приставил пятым к своему столу. Воспитательница хотела порядок навести, пересадить куда положено, но он заявил твёрдо:

– Пусть Ульяна с нами сидит!

Воспитательница улыбнулась и пересадила за другой стол кого-то из «старожилов». Она, конечно, помнила, что сама же поручила Лёше заботиться о новенькой, но… вообще-то никакого особого значения этому поручению не придала. А ведь, может быть, именно она, сама того не зная, заронила в детские сердечки эту привязанность друг к другу. Ответственность. Признательность.

С того самого дня началась их крепкая дружба. И оказалось – живут они на параллельных улицах. Дома их стоят рядышком, только через огороды перелезть. Ну что за совпадение?

А дальше – Лёшу и Ульяну водой не разольёшь. В один класс пошли, в первый. Вместе в школу – вместе из школы. За одной партой сидели – и никому даже в голову не приходило их дразнить «жених и невеста» или что-то такое. Их отношения воспринимались как что-то абсолютно естественное, само собой разумеющееся. Многие вообще думали, что они брат с сестрой. Правда, позже, когда девчонки с пацанами подросли… ох, нашлось немало тех, кого эта неразлучность жутко бесила и раздражала. Ещё как!

Лёша вырос в настоящего красавца. Всё в его внешности – гармония, хоть под рамку вставляй. Особенно неотразимым было сочетание: очень светлые волосы – и чёрные, как смоль, брови. Глаза – ясные, сине-зелёные, и будто чёрным контуром обведены густыми ресницами. Сердечки, когда на него смотрели, ёкали, а дыхание перехватывало. И не только у девчонок-школярок, между прочим. Ни один женский взгляд не мог равнодушно скользнуть мимо – вот вообще никакой.

В учительской о нём ещё в младших классах говорили:

– Ну что за прелесть! Бывают же такие красивые дети? Настоящий Маленький принц! – и улыбались. – У него даже «роза» есть, как у того, из книжки! – это они про Ульяну. – Он точно так же трогательно о ней заботится, представляете?

А позже, когда Лёша стал старшеклассником, говорили уже другое:

– Какой мужчина растёт! Мечта, а не парень! – и в голосах, знаете, такие нотки зависти проскальзывали…

– И что удивительно, характер у мальчика золотой. Всегда спокойный, самостоятельный, ответственный. За таким любая – как за каменной стеной. Повезло Ульяне, ничего не скажешь.

– Если только не уведёт какая-нибудь… – кто-то вставлял ехидно.

– Ну, Ульяна тоже, между прочим, не Золушка, – утвердительно кивала классная руководительница. – По ней, я вам точно говорю, вздыхают не один и не два. И умница к тому же. Так что они – на редкость гармоничная пара. Дай бог, чтобы у них всё сложилось по-человечески.

– Да никто не спорит, Ульяна – прелесть, – соглашалась молоденькая учительница химии и мечтательно закатывала глаза. – Но всё же Лёша… – тут она как-то беспомощно крутила головой и только вздыхала, потому что слов просто не находилось.

И классный руководитель, кстати, была права. Во внешности Ульяны, если честно, не было ничего такого… ну, чтобы глянуть на неё – и остолбенеть с открытым ртом. В Алексее – было. А в Ульяне опять-таки – нет. Но она, в общем-то, была милой. Великолепно сложена – это да. А стоило только заглянуть в её выразительные серые глаза, стоило познакомиться с ней, поболтать хотя бы полчасика-час – и человек тотчас очаровывался этой девушкой. Обязательно попадал под её обаяние.

И в медицинский Ульяна не зря решила поступать.

Лёша ещё задолго до окончания школы точно знал: он станет врачом. Его мама была очень болезненной женщиной, но вот чем именно она страдала – врачи поставить точный диагноз не могли, не получалось ни у кого. Лёша ужасно жалел мать, переживал за неё и злился на врачебное бессилие. Его мечтой стало – поскорее выучиться и самому вылечить маму. И он не просто мечтал, а настойчиво шёл к этой мечте. Дома у него была куча книг по медицине, он весь там был – в этой области, с головой. Для кого-то другого, возможно, стоял вопрос «куда идти», но для Алексея – нет. Он сам, самостоятельно, учил латынь, анатомию, много знал о лекарственных травах, о народных и всяких нетрадиционных методах лечения. Более того, он знал профессоров, которые преподавали в медицинском, и частенько ходил на их лекции – вольным слушателем.

С Ульяной же он делился своими открытиями и знаниями и в конце концов… так увлёк её, что свою будущую профессию она уже не видела нигде, кроме как в медицине. Правда, в медицинский Ульяна пошла в большей степени просто чтобы не расставаться с любимым человеком, и когда поступила – была на седьмом небе от счастья! Они вместе!

Лёша с удовольствием ей помогал. Сам он учился легко, даже азартно. Им владели, по сути, два главных увлечения, два смысла жизни: учёба и Ульяна.

Глава 7

Чувства, которые связывали Ульяну и Алексея… это было чем-то большим, чем просто любовь. Они знали друг друга, кажется, всю жизнь. Да, именно так – у Ульяны почти не было воспоминаний, в которых не мелькал бы Лёша. Их так мало, честно говоря, что можно сказать – их вообще не было. То же самое – и у Алексея. Он отлично запомнил ту девчонку с испуганными глазами, и как её маленькие пальцы вцепились в его руку – крепко-крепко. Это воспоминание неизменно вызывало у него улыбку. Наверное, тогда Ульяне он показался взрослым и надёжным… хотя на самом деле он был таким же крохой, как и она. Но ей нужен был защитник – и она наделила этого малыша качествами, которых маленький Лёшка до того дня в себе не знал. А он в тот день почувствовал себя именно защитником – крепким и сильным. И стал таким для Ульяны на долгие-долгие годы. Поэтому их связывали почти родственные чувства – такие, какие возникают в крепкой семье, где царит бережная любовь, и каждый окружён вниманием и заботой всех остальных.

Доверие Ульяны к Лёше было безоговорочным и безграничным. Нет, слепой она не была – прекрасно знала, что по её Алексею вздыхают и сохнут. Взять хотя бы ту девчонку, соседку Лёшиную. Малышня, школьница – приходит после своих уроков и занимает «пост» на подоконнике. Из окна ей виден кусочек улицы, по которой он будет идти домой от трамвайной остановки. И вот сидит она часами, обняв острые девичьи коленки, положив на них голову, или читает что-то – даже уроки, кажется, делает на подоконнике. Всё ради нескольких минут, пока он топает к дому. Чтобы не спускать с него огромных влюблённых глаз. При этом она, похоже, свято уверена, что Лёша ничего не знает про эти её ожидания. Она ведь смотрит из-за капроновой шторки – успевает за неё шмыгнуть. Робеет перед ним до крайности, до дрожи. Пару раз, при Ульяне, она приходила к соседям с маминым поручением – то долг вернуть, то ещё что-то. Глядя на девочку, Ульяна тогда почувствовала к ней что-то вроде сострадания… Девчушка была сама не своя, вся на нервах. И этот визит – возможность оказаться так близко к своему обожаемому кумиру – был для неё событием вселенского масштаба, не иначе.

И она, кстати, знала не только про эту безумно влюблённую школьницу. Но вот что странно – ревность ей была, как оказалось, незнакома. Совсем. Она настолько хорошо знала Алексея, что никогда, ни разу в нём не усомнилась. Ну вот вообще. Она знала: если бы Лёша… нет, не изменил ей даже, а просто мыслями потянулся бы к другой, только в душе его шевельнулось бы что-то – она бы это сразу поняла. По глазам прочитала бы. В голосе расслышала. По походке, по плечам, по спине узнала бы… Как тут не понять, когда она чувствует его как саму себя? Но не было никогда и ничего. Ни малейшего повода. Ни даже тени.

В институте поначалу они были неразлучны – приходили вместе, на лекциях сидели рядышком. Правда, после занятий Лёша почти всегда находил себе какое-нибудь дело, задерживался допоздна. Ну, мало ли…

Тихо, мирно – и, представьте, неожиданно быстро подошёл к концу первый семестр. И тут Алексей выдал такое, отчего Ульяна аж опешила:

– Слушай… зря ты в медицинский пошла. Не твоё это, честно.

Для неё эти слова прозвучали так же внезапно и странно, как гром среди ясного неба. Ну да, она не была так фанатично, как он, захвачена медициной. В его подаче – окрашенное его эмоциями и увлечённостью – всё выглядело куда интереснее, чем то, о чём приходилось слушать на лекциях и читать в учебниках. Ульяна, если честно, даже немного завидовала его одержимости. Учился он на редкость легко и как-то… естественно, что ли. Не замечал никаких трудностей, вот вообще. А ей – хоть и труднее было, но она старалась, корпела над конспектами, сидела в библиотеках, зубрила эту латынь… Присутствие Алексея скрашивало все минусы, и она как-то не придавала значения своим проблемам. Ей даже в голову не приходило, что если бы не Лёша – она бы ни за что не попёрлась в эту трудную, беспокойную профессию. И когда она услышала такое от него – просто уставилась, выпучив глаза:

– Ты о чём вообще?..

– Я к тому, что может быть, ещё не поздно всё исправить? – спокойно пояснил он. – Понимаешь, профессия – она на всю жизнь, это серьёзно. Зачем тебе дело, которое будет в тягость? Меня, честно, не радует, что ты выбрала медицинский только из-за меня. Может, ещё раз всё обдумаешь хорошенько, приглядишься повнимательнее? Не поздно ведь передумать, перерешить.

– Лёша, да я себя вообще в другой профессии не вижу… Даже не задумывалась, если честно…

– А ты задумайся, Ульян. На медицине, знаешь, свет клином не сошёлся. Вот, например, я давно заметил: у тебя с детьми как-то очень легко всё получается. К любому подход найдёшь, хоть к самому капризному.

– Ну… да, пожалуй. С детьми мне правда легко. Они мне почему-то доверяют.

– Так это же редкий талант, понимаешь? Сколько людей специально психологию для этого штудируют – и всё равно никакого толку, контакта нет.

– Не-е-ет, – Ульяна замотала головой. – Вот уж кем-кем, а учителем – точно нет! Даже не проси.

– А кто сказал, что с детьми только учителя работают? Как тебе, например… детская психология? Ну?

Глава 8

Рабочий день докатился до полудня. Библиотека опустела – обед, час тишины. Кто-то рванул домой – повезло, живут рядом; кто-то потопал в столовую – она на первом этаже соседнего дома. Кормят там, говорят, вкусно и дёшево. Ульяна поначалу тоже ходила со всеми, но быстро заявила:

– Жень, не хочу я туда больше. Сидеть целый час… и ждать.

– Чего ждать-то? – Женька аж бровь приподняла.

– Когда перерыв кончится. А чего ещё?

– Почему – сидеть? Ты есть идёшь, а не сидишь! Ульян, там, между прочим, женщины – ну просто замечательные, интересные, даже талантливые. Тебе что, с ними совсем не интересно?

– Да я ничего против них не имею, честно, – Ульяна вздохнула. – Просто… понимаешь… никто мне не нужен. Ну вот как тебе объяснить? Мне… некомфортно, и всё. Они о своём говорят, о семейном, всё про всех знают. Подразумевается, что я тоже должна как-то вклиниваться. А меня, извини, чужая, незнакомая жизнь не интересует. И не хочу, чтобы мою обсуждали. Не хочу никого. У меня есть вы – ты и Влада. Мне больше никто не нужен, правда. А пообедать можно и здесь, ну?

– Всухомятку, да? Или шоколадку сжуёшь? – Женька упёрла руки в боки. – Ты хоть чуть-чуть о здоровье подумай. Нельзя же так, ну что ты как маленькая? Твоя худоба скоро станет ненормальной. Тебя это вообще не колышет?

Женьку эта проблема – что Ульяна потеряла всякий интерес к еде – знатно беспокоила. И время от времени она бралась её воспитывать. Даже грозилась, что они с Владой отведут подругу к врачу – лечить от анорексии.

– Женщины, знаешь ли, с нарушенными привычками питания, – Женька загнула палец, – в конце концов страдают от кучи расстройств. Начиная от сердечных… и до аменореи – это когда месячные пропадают, поняла? – и остеопороза – это когда кости становятся хрупкими…

– Ой-ой-ой, начиталась! – Ульяна сморщила нос. – Слушай, не надо мне этих популярных лекций, ладно? И перестань меня доставать. Ем я нормально, сколько надо. А если кто-то склонен к чревоугодию – это уже его проблемы, не мои.

– Это кто, интересно, эти самые «кто-то»? – Женька прищурилась.

– Вы с Владой. Две маньячки, у которых только одна мысль – запихнуть в меня побольше еды. Да из-за вас я просто проголодаться не успеваю, честное слово! Вот и не хочу есть. Скажи, я по-твоему уже ненормально тощая?

– Пока ещё нет, – Женька окинула подругу придирчивым взглядом, сощурилась. – Но тенденция, знаешь, налицо.

– А если нет, – Ульяна демонстративно пропустила конец фразы мимо ушей, – то и отстань от меня со своим откормом. Всё, тема закрыта.

Несмотря на Женькино недовольство, от коллективных походов в столовку Ульяна всё-таки отмазалась. Причину, кстати, придумала очень удачно – насморк, который как раз приключился. Соврала, что ещё со студенческих времён у неё аллергия на столовские заведения.

– Там, понимаете, или запахи какие-то особые, или, может, на моющие средства реакция, – сокрушённо объяснила Ульяна заведующей. – Вот сходила несколько раз – и пожалуйста, сразу насморк. Я лучше здесь, можно?

– Можно, конечно, почему нет? – заведующая пожала плечами. – Но плохо – в обед без горячего.

– А я чайник принесу. И буду с горячим, нормально.

Коллеги посочувствовали и звать с собой перестали. Только Женишна, когда рядом никого не было, укоризненно покачала головой:

– Ох и вруша же ты, Ульянка! Имей в виду: если у тебя вдруг появится «аллергия» на какое-нибудь Владькино кафе – мы тебе ни разу не поверим, поняла?

Влада, кстати, была успешной хозяйкой небольшой сети дорогих кафе, и подруги нередко встречались на её территории. То заезжали просто кофе попить – в этих заведениях варили настоящий кофе, не то что в автоматах. Причём предлагали посетителям не только разные сорта, но и с десяток рецептов на выбор – какой хочешь, такой и получи. Часто Влада звонила подругам и говорила: «Сегодня для нас троих приготовят отменный ужин, жду вас там-то во столько-то». А иногда и без всяких договорённостей – после театра, или вечерних посиделок, или в конце трудного дня, или если надо было срочно что-то обсудить… они оказывались в одном из Владькиных кафе. Случалось такое часто, очень часто. И подруги её предупреждали:

– Если ты обанкротишься, мы знаем, по чьей вине.

…В общем, на обеденном перерыве с Ульяной оставалась и Женька – за компанию, ну и сама хотела. И с большим удовольствием, надо сказать, а не из-под палки. Они уютно устраивались в Ульянином кабинетике, не спеша накрывали на стол, съедали свой обед и долго-долго чаёвничали – разговоры под чаёк, сами знаете, особенно хорошо идут.

«Трактир у тёти Влады», – называла это Женька. Помните фильм «Ищите женщину»? Там героиня Софико Чаурели владела здоровенным шкафом, который заменял и кухню, и столовую – ну просто мечта, да? Вот у Ульяны тоже… за одной из дверок огромного шкафа (он, между прочим, от стены до стены и от пола до потолка) стоял электрический чайник. Полки того шкафа были завалены папками с годовыми отчётами, подшивками журналов «Библиотекарь» и «В мире книг», методичками всякими, рассортированными по темам и разложенным по деревянным ящичкам, рулонами плакатов и прочей подобной рухлядью. Но пару полочек Ульяна всё-таки отвоевала у этого бумажного натиска! Кроме чайника, там стояли: пачка хорошего чая, банка растворимого кофе и большая жестяная коробка, которую Ульяна с Женькой потихоньку пополняли чем-нибудь вкусненьким к чаю.

К обеду они приносили домашнее. Особенно старалась Женька – ой как старалась! Её разноцветные пластиковые мисочки напоминали Ульяне киндер-сюрпризы. Женька снимала с них плотные крышки – а там… котлеты домашние! Или куриные окорочка. Или пирожки. Или салаты. Или творог со сметаной. Или круглые картофелины. Или малосольная селёдка… И, разумеется, неистощимая фантазия Женьки на этом не останавливалась, нет. Когда все эти припасы перекочёвывали из сумок на стол, Ульяна только стонала:

– Жень, мы это съедим? Да мы за час даже половину не осилим, ты чего?!

– Ещё как съедим, – Женька плотоядно потирала ладони, аж глаза заблестели.

– Ну ты и обжора! – Ульяна только головой покачала, изумляясь.

Глава 9

Она, по правде говоря, страдала от этого продуктового изобилия. К тому же, надо ещё учесть: тётя Галя тоже считала своим долгом «подкормить девочек». Частенько приносила ватрушки, домашнее печенье, а то и наваристый бульон в термосе.

На этот раз на столе красовалась тарелка с фаршированными перцами – ещё тёплыми, горка сэндвичей с сыром, мясом и помидорами, хлеб, масло, баночка фруктового джема и плитка сливочного шоколада. И тут сразу выяснилось, что ко всему этому Женька приготовила неслабую приправу – в виде чрезвычайно полезной, с её точки зрения, информации.

– Ешь и слушай, – сказала она, неторопливо намазывая масло на кусок хлеба. – Я тебе сейчас всё про твоего Шторма расскажу. Всю подноготную, можно сказать, знаю.

– Откуда? – Ульяна аж поперхнулась от неожиданности.

– Дата рождения есть – а умному человеку больше ничего и не надо, – Женька подмигнула.

– Ты что… гороскоп его собираешься мне рассказывать? – Ульяна расхохоталась в голос.

– Ага. И между прочим, гороскопы сообщают про него много интересного, очень много.

– Ой, Женишна, да ты же первая всегда прикалывалась над этими предсказаниями, – припомнила Ульяна. – И была тебе охота время на это тратить?

– Э-э-э, нет, не-е-ет… – Женька подняла палец. – Тут надо знать, где читать и как читать. Надо уметь отделить зёрна от плевел – и останется чистая истина, поняла?

– Да ты что?! – Ульяна насмешливо прищурилась. – И ты, конечно, та самая, которая умеет отделять?

– А то?! – Женька ответила с вызовом, даже подбородок вздёрнула. – Или я не умная женщина, по-твоему?

– Умная-умная, кто ж спорит, – Ульяна махнула рукой. – Только не я, ладно? Давай сначала поедим. А то боюсь, я этот обед не переживу.

– Это с чего вдруг?

– Да со смеху уморишь, вот с чего.

Но как, скажите на милость, получилось, что Ульяна – дипломированный детский психолог, да ещё и самая счастливая женщина на свете – вдруг оказалась в библиотеке, радовалась своей крошечной каморке и от людей шарахалась?..

***

…Прошло уже больше двух лет с того дня, как рухнуло всё, что составляло её счастье. Всё, до основания. Раздавленная, полуживая, она искала убежище – от всех подряд. От знакомых, от полузнакомых, от их чужих слов, чужих глаз, чужого сочувствия. Она тогда уволилась с работы. Из квартиры выходила только по крайней нужде: купить еды и заодно мусор выкинуть. Женьку и Владу тогда пугала пустота в её глазах, пугал телевизор, работавший даже ночью, и это логово, которое Ульяна устроила на диване в гостиной – там она, мол, просто жила. Целыми днями пялилась в экран, ела, спала, закутавшись в клетчатый плед, и даже не переодевалась во что-то домашнее – так и сидела в том, в чём ходила куда-то днём.

Вскоре подруги поняли: Ульяну надо спасать. Пока она совсем с ума не сошла. И Женька нашла ей работу:

– Давай к нам, в библиотеку. Там сейчас местечко как раз освободилось.

– Не хочу я ни на какую работу, – отрезала Ульяна.

– Ульянка, – Влада сказала строго, даже жёстко. – Мы тебе ультиматум ставим. Или идёшь работать к Женьке. Или идёшь жить к кому-то из нас. Выбирай сейчас.

– С какой это стати я из своей квартиры попрусь? Вы совсем… того?

– Попрёшься, как миленькая, – Влада не отступала. – Мы тебя одну здесь не бросим. Одна чокнешься – и всё. Так что давай, выбирай прямо сейчас.

– Ну и умницы, ничего не скажешь! – Ульяна попыталась огрызнуться. – Библиотека, ага! Что я там делать-то буду? Я в библиотечном деле ни бум-бум. Женька четыре года училась, между прочим. И какой чёрт меня туда понесёт?.. Не хочу я с людьми…

– И не надо бояться! Ты сначала послушай, – Женя наседала, как бронепоезд. – Нам, представляешь, новые компьютеры выделили да всякую другую технику. Программное обеспечение совершенно не такое, к какому мы привыкли. И вроде такое счастье привалило, а что с ним делать – никто ни в зуб ногой, честно. Ну и сидеть за ним тоже некогда. Желающие, конечно, есть, но у каждого своя работа, её не бросишь. Короче, я с заведующей поговорила – она согласна взять тебя на ставку младшего библиотекаря. Работать будешь только, – Женя выделила голосом, – с компом. И кабинет, – она снова нажала, – отдельный тебе определят. Но сразу говорю: ставка дохлая, никаких золотых гор не жди.

Ульяна молчала. Но уже внутри поняла – пойдёт. В тот самый закуток с компьютером. Девчонки теперь не отстанут – это точно. Да и… ну разве спрячешься от жизни на диване? Сколько тот диван слёз видел… Сколько воя слышал, когда она, скрючившись в позу эмбриона, скулила и выла в подушку от боли и отчаяния…

…Дохлая библиотечная зарплата Ульяну, если честно, не пугала. На банковском счёте у неё лежала очень приличная сумма. Они с Алексеем с самого начала решили: пусть вся её зарплата перечисляется на отдельный счёт и копится там. Жить будут на его деньги, а Ульянины – на какие-то суперпокупки и на отдых. Ничего супер-пупер приобрести они, кстати, не успели. Квартиру им купили Ульянины родители, съездить отдохнуть тоже не успели – в первый же год родился Илюшка, ждали, когда он подрастёт… Так что деньги лежали почти нетронутые. И был ещё один счёт, откуда Ульяна вообще ни разу не снимала – родительские переводы. Каждый месяц ей автоматически приходили очень солидные – по российским меркам – суммы. Когда Ульяна говорила по телефону, что она вполне обеспечена, мама резонно отвечала:

– Ульяночка, а нам их куда? Сыты, одеты, в квартире всё есть, отдыхаем каждый год на море. Что нам с папой ещё надо? Ты у нас одна, для тебя всё. Пусть лежат, если сейчас не нуждаешься. Никто не знает, как оно потом повернётся.

Глава 10

И Ульяна в итоге стала библиотекарем. И с первого же дня коллеги просекли: единственное, чего она хочет и к чему стремится, – это тишина и чтобы никто не лез. Не без Женькиной помощи, конечно, просекли. Та аккуратно, по-свойски, объяснила заведующей, Вере Савельевне: в Ульяниной жизни случилось большое горе, поэтому её единственное желание – забиться в какую-нибудь глубокую нору, никого не видеть, не слышать и зализывать свои раны. Именно ради этого она, собственно, в библиотеку и приползла. Больше Женя никому ничего не рассказывала, рассудив, что Вера Савельевна – женщина деликатная, она сама предупредит остальных, чтоб никто и не думал задавать лишних вопросов.

Ульяна, что удивительно, неожиданно увлеклась обустройством своего нового рабочего места. Наверное, потому что это давало возможность забить голову новыми мыслями – заслоняло старые, которые причиняли мучительную боль. Время ведь ещё нисколько не сгладило эту остроту. Может, оно и правда лечит… но пока что это лечение было похоже на бинты, присохшие к кровавой ране. Тронуть страшно…

Обещанный кабинет оказался, ну… крошечной подсобкой, просто чуланом каким-то. Женя, кстати, попросила ничего там не убирать и не готовить к приходу новой сотрудницы. «Пусть сама, – сказала она. – Ей так надо». Поэтому когда перед Ульяной открыли дверь её «кабинета» – она увидела прямо перед собой огроменный встроенный шкаф во всю стену. Дорогу к нему почти загораживал стол, заваленный пыльными бумажными рулонами. В простенке между шкафом и столом имелось небольшое окно. Над ним – даже гардина была прибита, тёмная, деревянная. Но без шторы, естественно.

– Ульян, я сказала Вере, что мы с тобой сами тут всё приберём и сделаем, как тебе захочется. Правильно я сказала?

– Ты всегда говоришь правильно, – Ульяна хмыкнула, протискиваясь к окну. – Как всегда.

И знаете, вид из этого окна оказался… неожиданно хорош, да. Библиотека, оказывается, задней стеной выходила прямо в парк. Из того окна, в которое сейчас смотрела Ульяна, была видна часть парка – ну просто лесные заросли, честное слово. Дорожки и ухоженные аллеи с лавочками остались где-то в стороне. А здесь… разрослись клёны, и между ними – высокая трава, почти по пояс.

– Конечно, Женишна, – Ульяна улыбнулась и отвернулась от окна. – Я сама тут всё сделаю, ладно? А если что-то непонятно будет – куда что, зачем – я у тебя спрошу. Покажи лучше, где ведро взять и тряпки?

Она разобрала рулоны на столе – куда их? Нашла для них место в шкафу, кое-как запихала. Бегло осмотрела его содержимое и решила: тут есть где разгуляться рационализаторской мысли, ох есть. Намотала на веник мокрую тряпку – и давай стены от пыли да паутины обметать. Окно вымыла до хрустального блеска, потом остановилась перевести дух, глядя на эти заросли, на птицу, которая сидела на ветке – её трели влетали в открытую форточку, такие звонкие… Затем Ульяна вымыла все дверцы шкафа, стол, пол… Долго приглядывалась к стеклянному плафону, в котором пряталась лампочка. В конце концов отправила Женю за стремянкой – и оттёрла плафон от многолетней, вековой пыли.

Когда к ней заглянула Вера Савельевна, она даже удивилась – такой метаморфозе. Это крохотное помещение совсем не походило на бывшую кладовку, а через несколько дней комната и вовсе обрела приличный, даже уютный вид. На гардине мягкими складками спускались светлые шторы. На стене рядом с дверью появилась вешалка и небольшое овальное зеркало – а под ним маленькая полочка, очень удобно. И главное, самое главное: на столе стоял компьютер. Перед ним были разложены листы бумаги – работы для Ульяны, кстати, нашлось больше чем достаточно, даже с избытком.

Между собой, конечно, библиотекарши тему новой коллеги обсуждали. Но аккуратно, подальше от Ульяниных ушей, а когда прошло достаточно времени, начали Женьке втолковывать: мол, надо её подругу вытаскивать на люди, заставлять жизнью интересоваться. На что Женька – она же Евгения Петровна, между прочим, – повторяла одно:

– Не трогайте её, не лезьте. Всё нормально будет. Я её знаю.

И при этом выглядела абсолютно уверенной – такой, что женщины верили: у Женьки всё под контролем, всё идёт по плану, не волнуйтесь.

А на самом деле? На самом деле Ульянин образ жизни беспокоил подруг всё больше. Женишна уже не раз жаловалась Владе:

– Ой, зря я её в библиотеку засунула, зря. Она забилась в самый дальний угол и не вылезает. Как её вытащить? Как заставить… ну, жить, что ли?

А та мужиков и раньше-то не замечала, и тут – библиотека, бабский коллектив, куда уж там. Читатели… Ну, кто другой, может, и строил бы глазки, но не Ульяна. Поэтому её слова про какого-то Даниила Шторма – о! – до невозможности Женьку обрадовали. Прямо зацепилась эта новость, засела в голове и не выходила. Сведений из библиотечной карточки – кот наплакал, и Женька обрадовалась идее: по дате рождения вычислить зодиакальный знак этого Даниила и прочитать про него всё, что в библиотеке найдётся.

Она, которая уже который год работала в читальном зале, читателей своих знала хорошо. Внимательная, заботливая. Кому-то звонила домой, если по теме его постоянного интереса приходила литература – книга или статья в журнале. Знала, кому можно выдать домой вопреки правилам – и не сомневаться, что утром книга будет на месте, как обещано. Знала и таких, за кем нужен глаз да глаз, – разрешала им работать только за первым столом, рядом с собой. Но Шторма она, честно говоря, не помнила. Он был в библиотеке считаные разы. В формуляре – всего одна книга, из технического раздела, что-то про автомобили. Но с тех пор прошёл год с лишним, а последняя запись – вообще Ульяниной рукой сделана. Выходит, его запрос она выполняла, Ульяна. Выдала ему ту же самую книгу…

Глава 11

И после этого проходит несколько дней – и он является в библиотеку без всякого дела. Именно в тот вечер, когда Ульяна остаётся дежурить. Зачем приходит? Журналы полистать на сон грядущий? О-о-очень сомнительно. Напрашивается версия: пришёл из-за Ульяны. Ждал, когда у неё закончится рабочий день, чтоб напроситься в провожатые. Интересное дельце…

И всё же, думала Женька, если он сможет хоть чуточку переменить что-то в Ульяне – это замечательно. А то у неё сердце, как у Снежной королевы, в ледышку смерзлось. Ну а уж чего этот Шторм сам стоит – это другой вопрос. Они с Владой найдут возможность разглядеть его всего, с ног до головы, вдоль и поперёк. И не дай бог червоточину обнаружат… Для чего, спрашивается, подруги нужны, если не заботиться и не оберегать, не быть рядом в самый нужный момент? Так что пусть. Сейчас от него, кроме пользы, никакого вреда. А что потом будет… это мы ещё поглядим.

– Ульян, он по гороскопу – Кот. Это уже, считай, готовая характеристика, понимаешь? Ты представь себе кота, любого. Он может не быть писаным красавцем, но в нём от природы всё идеально сложено, гармония, да? Согласна? И у этого, видать, от природы всё при себе – как у кота эта его… кошачья грация. Так что каким бы Кот ни был, а внутреннее ощущение красоты у него не отнять – это точно. К тому же Коты умеют за собой следить, и почти всегда довольно ухоженные, даже холостяки. Ну, это вообще в кошачьих привычках – каждый знает, сколько они времени «умываются» и всё такое. Так? – Женька ловким движением, прямо как фокусник, переместила крупный перец на Ульянину тарелку, а второй неторопливо положила себе. – Ульян, вот этот сэндвич я специально для тебя делала, ты же любишь, чтоб помидора побольше. – Она прицелилась и сэндвич тоже пристроить на Ульянину тарелку.

– Жень, прекрати мне подкладывать, а? Получишь по рукам, честное слово.

– Да ладно тебе, не ворчи! Я ж чисто от души. Ты же любишь.

– Терпеть ненавижу, когда ты начинаешь меня откармливать! Дай спокойно поесть, блин.

– Всё-всё, молчу! Ноу проблем, как говорят, – Женька выставила ладошки, зажав в пальцах нож и вилку. – Между прочим, я каждый раз радуюсь твоему подарку. Эта штука – сэндвичница – такая удобная, ты даже не представляешь! Как жарю – так и радуюсь, серьёзно.

Ульяна рассмеялась и махнула на неё рукой – сердиться на Женьку она, честно говоря, вообще не умела:

– Ладно, вернёмся к нашим баранам.

– К нашему барану, – Женька поправила с улыбкой. – Между прочим, умывание у котов – это никакое не умывание, там что-то с железами связано. То ли они себя так «ароматизируют», то ли наоборот.

– Так я про то и говорю! – хмыкнула Ульяна.

– Представь себе мужика вместо умывающегося кота: стоит перед зеркалом и тщательно себя «ароматизирует» – там лосьон после бритья, туалетная вода, всякие штучки. Не понимаю, в каком месте ты возражаешь, – пожала плечами Женька, с аппетитом пережёвывая обед.

– Да ни в каком уже, – буркнула Ульяна, отправляя в рот кусок перца. – Себе дороже спорить.

– Ну вот и отлично. Значит, с внешностью Кота всё ясно – даже до тебя дошло, Ульян. Теперь про ум. Знаешь, что в Котах завораживает? Даже не столько их внешняя неотразимость, сколько эта… спокойная уверенность, которая от них исходит. Ну кот, опять же, да? Достоинство и независимость, – Женя наглядно изобразила «достоинство и независимость»: выпрямила спину, задрала нос и стала смотреть на Ульяну сверху вниз. – А! Вот ещё что важно: Коты – очень проницательные, великолепно разбираются в людях и в жизни, прекрасно видят, где правда, а где враньё. Его, понимаешь, за нос не проведёшь. Их знание людей – почти абсолютное, и на этом знании они строят своё благополучие. Эти мужчины способны даже чужую волю парализовать, подчинить себе других, но эти возможности сочетаются у них с мудростью. Пользуются ими с большой осторожностью и ответственностью. И, кстати, имей в виду: коты очень настойчивые, когда хотят чего-то добиться. Вспомни, как они вертятся под ногами, как нарочно норовят, чтобы на них наступили. А потом – о, бедненький, погладь, пожалей, колбаски дай. Понимаешь? Создают ситуацию, в которой – пусть даже ценой мелких «повреждений» – они всё равно своё получат.

– Жень, ты это всё что, наизусть выучила, что ли?

– Нет, это, дорогая, профессиональные навыки проведения массовых мероприятий, – Женя подмигнула.

– То есть сейчас у тебя что… мероприятие?

– Да, и ты меня не сбивай, пожалуйста. Между прочим, этот гороскоп, который я тебе пересказываю, явно не от балды сделан. Правда-правда. Ты же сама знаешь, я гороскопам с лёту не верю. А этот… даже интересно читать было, представляешь? Я про себя прочитала – такие там детальки подмечены… Ни за что не скажешь, что под любой характер подогнать можно.

– Это какие, например?

– Хочешь, скажу, что про тебя написано?

– Давай, – Ульяна кивнула, жуя с набитым ртом.

– Только, чур, без рефлексий, договорились?

Ульяна прожевала наконец и сказала:

– Ты меня уже заинтриговала. Рассказывай.

– Нет, мы договорились или нет?

– Да какие рефлексии? Ты о чём вообще? – Ульяна включила чайник и достала из шкафа две большие чайные чашки, брякнув ими о стол.

– Тогда погоди, не гони, – Женя отложила вилку с ножом в сторону, на минутку выскочила из Ульяниного кабинета и вернулась с листочком в руке. – Там так красиво сказано, я даже выписала, специально. Слушай: «Нежный эльф, окутанный тонкой паутиной грёз, лунных прогулок, шёпота ночного дождя и утреннего ясного солнца. Немногословна, нежна, ранима до невозможности, необыкновенно добра и отзывчива. Обладает даром притягивать к себе самых невероятных, скажем так, персонажей – совершенно ненормальных. У неё есть свой Чеширский кот, который оставляет ей свою улыбку, и психопаты – Мартовский Заяц с Болванщиком. Это её друзья. Но преданно любит она лишь одного – грустного Рыцаря. А когда он поёт свою песню – все вокруг плачут…»

– Чёрт! Это… что за бред?!

– Ну и как? До такой степени себя узнала?

– Да при чём здесь я, скажи на милость? Это я, что ли, «нежный эльф»? Это у меня Чеширский кот, куча психопатов и ещё какой-то рыцарь в придачу? Кто бы мог подумать! Прям шагу не ступить – не в рыцаря, так в психопата вляпаешься!

– Значит, не ты, – Женя пожала плечами. – А говорят, первое впечатление – самое верное. Ну не ты – так не ты. Хочешь, дальше про Шторма расскажу?

– Вот он, наверное, тот самый психопат и есть, – Ульяна хмыкнула. – Или Мартовский Заяц?

– Психопат и Мартовский Заяц – это, кстати, один персонаж, имей в виду. Нет, он не мартовский, сейчас же осень, а не весна. О! Ульян! А он же – Кот! Чеширский кот! Как тебе такое совпадение? – Женя глянула в свой листок, будто ища там подтверждение, потом перевела взгляд на подругу. – Слу-у-ушай, дорогая моя… я даже не заметила сразу, что и там, и там – Кот!

– Значит, Чеширский кот? И от всех его достоинств мне, значит, достанется одна только тающая в воздухе улыбка? – Ульяна расхохоталась, даже чайник чуть не уронила. – Ну спасибо, подруга, выручила! Что бы я без тебя делала?

– Знаешь что… – Женя помедлила, состроила кислую мину, а потом махнула рукой. – Всё равно, честно говоря, фигня это всё, эти гороскопы. Полная фигня!

Глава 12

Женя заглянула в Ульянин кабинетик. Дверь, кстати, не закрыла – мало ли, читатели нагрянут. Из этого закутка отлично просматривалась кафедра читального зала.

– Уль, хватит уже стучать по клавишам, серьёзно. Перекур, давай.

– Сейчас, – Ульяна не оторвалась от монитора. – Последний абзац добиваю – и всё, сегодня баста.

Женя подошла к окну, приоткрыла форточку. И сразу стало слышно, как дождь в листве шуршит – такой тихий, но настойчивый.

– Глянь, разбушевался, – кивнула она на улицу. – Не унимается.

Ульяна мельком повернула голову – за окном уже темнело, и она поморщилась. Но ничего не сказала, снова уткнулась в монитор. Женя закурила, облокотившись на подоконник, выпустила дым в приоткрытое окно.

Минуты через четыре-пять Ульяна наконец допечатала. Откинулась на спинку стула, потянулась – вся спина затекла, плечи просто каменные.

– Не достаёт тебе это? – спросила Женя, пуская колечко.

– Да нет, мне норм. Даже нравится. А когда я «слепой» метод освоила – вообще кайф, честно.

Ульяна вытянула из пачки, что лежала на столе, сигарету, щёлкнула зажигалкой, затянулась и снова приняла прежнее положение, подумав, что пора бы бросать вредную привычку.

Хотя курила она, между прочим, красиво. Так, что хоть в ресторане за столик сажай – только этим одним могла бы приковывать мужские взгляды, даже не открывая рта. Есть в этом что-то гипнотическое: длинная сигарета в тонких пальцах, когда она небрежно лежит на подлокотнике… или когда Ульяна неторопливо подносит её к губам… Вот так сидишь и смотришь, и всё, ты уже никуда не денешься. Красиво. Но пагубно для здоровья.

– А что сегодня в планах? – полюбопытствовала Женя, выпуская очередную струйку дыма на улицу.

– Да никаких, считай, – Ульяна чуть повела плечом, будто стряхивая что-то ненужное. – Хочу домой, и всё. А, точно! Сегодня надо закончить шарф. Он будет громадный и тёплый-претёплый, представляешь? Знаешь, как я его вяжу? Наматываю один конец на шею, а с другого – вяжу и вяжу… Благодать-то какая…

– Это из той самой пряжи, что матушка тебе прислала?

– Ага, из неё. Мягкая, душевная, теплючая! Будешь клянчить поносить – не дам, даже не проси.

– Ну ты и жадина, я смотрю! – Женя рассмеялась, даже притворно обиделась. Она глянула на часы, висящие на стене, и протянула нараспев, как в детстве: – Отзвенел заводской гудок – рабочий день замолк, ура… Давай, Ульян, собирайся. Наши уже шуршат, слышишь?

Ульяна скинула туфли, убрала их в шкаф, натянула высокие сапоги, сняла с вешалки куртку. И тут её накрыло. Одна только мысль – что сейчас надо выходить в этот сырой, потемневший вечер, под этот надоедливый дождь – вызывала внутреннюю дрожь. Сколько ни прячься, всё равно холодные брызги найдут лазейку: то в лицо, то на руки, то за шиворот… Фу, гадость. Настроение резко упало, будто ртутный столбик в термометре. И за что она такая мерзлячка стала? Раньше вроде не было…

В голову полезло воспоминание. Как-то в такую же промозглую осень они с Алексеем сидели под деревянным грибком в песочнице. И было им тогда так хорошо, что никакая сырость и холод в расчёт не шли. Ничего не значили, понимаете? Ульяна опять поморщилась, словно от кислого, и резко тряхнула головой – прочь, не надо, не сейчас. Зачем бередить?

Она выскользнула из своего кабинета и сразу наткнулась на Женю. Та стояла с таким видом, будто лимон проглотила.

– Вот дура-а-а, – протянула подруга, чуть ли не зубами скрипя.

– Ты это на кого так?

– На себя, на кого ж ещё? Зонт, понимаешь, в сумку засунуть забыла. В который раз!

– Да ладно, под моим до автобусной остановки дотопаем, – Ульяна махнула рукой.

– Я уже сто раз собиралась старый зонтик сюда притащить, чтоб валялся на всякий случай! Всё, завтра аж два запасных приволоку, чтоб не забылось!

– Пошли уже, хватит пилить, – Ульяна не удержалась от смеха. – Не растаем, надеюсь. – И странное дело: настроение само собой попёрло вверх.

Они попрощались с коллегами, вывалились на крыльцо и на секунду замерли под широким козырьком, пока Ульяна возилась с застёжкой своего зонта.

– Улька, глянь-ка туда! – Женя вдруг зашептала так горячо, будто увидела привидение.

Ульяна подняла глаза – и прямо у обочины заметила знакомый силуэт машины. От неё к ним быстрым шагом направлялся мужчина.

– Добрый вечер, девушки, – Даниил шагнул под козырёк, небрежно стряхнул с волос дождевые капли.

– Вы? – Ульяна искренне удивилась. – Добрый вечер, но…

– Я всё помню. Вчера вы сказали «нет», я не забыл, но сегодня ведь дождь. И холодный, между прочим. Поэтому – такси. Условия, как видите, соблюдены.

– Слушайте, а это не вы, случайно, такую погоду заколдовали? – Ульяна прищурилась с подозрением. – Жень, познакомься – твой читатель, Даниил Шторм.

– Очень приятно. Но, к сожалению, читатель вы редкий, – Женя улыбнулась с лёгкой иронией. – Наверное, не любите книги?

– Люблю! Честное слово, очень!

– Даниил, извините, но сегодня ваше такси нам не подходит. У вас же, насколько я помню, только два места.

– Ульяна, да я…

– Вы из-за этого отказываетесь? – Шторм перебил Женю, не дав ей договорить. – Ерунда. Не вопрос!

Он быстренько смотался к машине – буквально на минуту нырнул внутрь – и уже снова шагал к Ульяне с Женей, на ходу распуская над головой здоровенный чёрный зонт.

– Прошу, дамы, – пригласил он, бережно пристроив зонт над Женей.

Глава 13

Ульяна заглянула в салон и обнаружила, что подлокотник пассажирского кресла поднят, так что получилось одно широкое сиденье – места хватит на двоих с лихвой.

– Классно! – вырвалось у неё вполне искренне. – Ну и продумано всё у вас, ничего не скажешь!

Автомобиль плавно тронулся, мягко набрал скорость и покатил по мокрой улице.

– Ульяна, Женя, если честно, мне как-то не с руки изображать бесплатное такси. – Даниил бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. – Может, махнём куда-нибудь поужинаем? Вы после работы, поди, голодные – аж зубы сводит.

Подруги переглянулись.

– Ну да, перекусить бы неплохо, – кивнула Женя.

– Почему «перекусить»? – мягко возразил Шторм. – Нормально, вкусно поесть, как положено.

– Тогда… может, в «Пирамиду»? – Женя хитро стрельнула глазами в сторону Ульяны.

– Отличный вариант. Погнали в «Пирамиду».

– А вы там бывали? – с лёгкой тревогой спросила Ульяна. Она-то знала: кафе принадлежало Владе, и били там по кошельку знатно.

– Да, пару раз, наверное. Кормят – пальчики оближешь.

Женя повернулась к подруге и, поймав её укоризненный взгляд, высунула язык – по-детски, но с вызовом.

– Только договоритесь, – добавил Даниил, – если в «Пирамиде» свободных мест не окажется – поедем куда-нибудь в другое место, идёт?

– А я сейчас мигом узнаю, – Женя уже достала из сумки телефон, набрала номер, быстро перекинулась парой фраз и радостно отрапортовала: – Порядок. Столик для нас есть.

– Прекрасно! – Даниил улыбнулся, и машина чуть прибавила ходу.

Ульяна сама не заметила, как выпала из разговора. Её вроде бы и не спрашивали ни о чём – Женька решала всё за двоих, и за себя, и за подругу. И это, с одной стороны, бесило. Но с другой… она как-то подозрительно легко смирилась с тем, что всё происходит помимо её воли, без её участия.

Знаете это состояние? Когда человеку плохо, а близкие спрашивают: «Скорую вызвать?». Он говорит «нет». Но в глубине души был бы благодарен, если бы они вызвали, не спрашивая. Вот примерно так же чувствовала себя и Ульяна.

Не нужен ей был этот Шторм. Совсем. Ей хотелось обратно – в привычную норку, в тишину, в одиночество. Никто ей не нужен. Тем более – мужчина. Она научилась не пускать их в свою жизнь, и у неё это прекрасно получалось. Легко, как дышать.

Но этот… возник вдруг, как чёрт из табакерки, и лезет в её жизнь с такой настойчивостью, что хоть стой, хоть падай. И самое жуткое – не получилось скользнуть по нему пустым взглядом, как по стеклу. Взгляд зацепился. Стало интересно… Вот это и было по-настоящему трудно. Доставать из могилы то, что она так глубоко зарыла. Ту самую способность – смотреть на мужчину, который явно к тебе неравнодушен, и говорить с ним. Нет, не кокетничать, не рассыпать двусмысленные намёки. А просто… разговаривать. Ломать печать молчания, которая намертво склеила губы.

Нельзя же весь вечер молчать, как сейчас, да? Вчера было проще – она ведь не собиралась сталкиваться с ним снова. Вчера – всего несколько минут, случайно брошенных друг другу. А сегодня?

Но, с другой стороны, Ульяна отдавала себе отчёт: «скорая» ей, честно говоря, нужна. И раз уж она здесь – хорошо, что рядом Женька. С врачом, знаете, даже разговаривать легче, когда с тобой свой человек, который про тебя всё знает. Который позаботится, чтобы всё было как надо, не переживай.

Владино заведение – то самое, стильное – к категории «быстренько перекусить на бегу», сами понимаете, не относилось. Оно, скорее, настраивало на неспешность, на отдых, на удовольствие, на то, чтобы забыть о времени.

Огромной вывески у него, кстати, не было. И не надо – его и так весь город знал. Название, бывало, угадывали ещё до того, как замечали крошечную обязательную табличку у входа. Само здание строили специально под это кафе, и спроектировали его как раз в виде пирамиды. Многих посетителей привлекало именно это – они свято верили, что пара часов, проведённых в «Пирамиде», не просто доставляет удовольствие, но ещё и благотворно влияет на организм. Мол, магические свойства пирамиды, всё такое… Может, так оно и было, а может, и нет, кто ж разберёт? Но одно можно сказать точно: в этом Владькином кафе всегда царила особая, ни на что не похожая атмосфера.

Звучала там красивая музыка – с лёгким налётом восточных, вкрадчивых мотивов. Под неё так хорошо расслабляться… Устроиться поудобнее в маленьких диванчиках и креслицах, среди мягких подушек, и хоть на время забыть про все свои проблемы, выкинуть их из головы. Здесь не торопясь ели, разговаривали вполголоса, дымили кальяном – с табаком или с экзотическими ароматными благовониями. Всё остальное Влада у себя запретила категорически – любое, даже «безобидное». Ни-ни.

Влада, между прочим, выделяла «Пирамиду» среди всех своих заведений. Считала это кафе своим личным рабочим местом. Посетители знали её в лицо. Она часто появлялась в зале, подходила к гостям, болтала с ними.

– Надо, чтобы люди чувствовали: они тебе небезразличны, – объясняла Влада. – Это беспроигрышный ход, железный. Ты автоматически становишься для них самым дорогим приятелем, вот так.

В кафе она держалась как радушная хозяйка, в дом которой пришли самые желанные гости. И так же, как хорошая хозяйка, при случае знакомила постоянных клиентов друг с другом – создавала ту самую атмосферу дома, семьи. И это у неё, надо сказать, отлично получалось. Она запросто раздавала посетителям номер своего мобильного. И когда люди хотели забронировать столик, они звонили не администратору, а ей: «Влада, а мы завтра к тебе собрались». Звучало это именно так, как говорят очаровательной и умной хозяйке радушного дома её добрые приятели.

Глава 14

Наметанный глаз охранника издали приметил Ульяну с Женей. Их встретили улыбками и распахнутыми дверями – как дорогих гостей.

Фейс-контроль в «Пирамиде» был, скажем так, строгий. Безмятежность и покой посетителей охранялись самым тщательным образом. Ворваться в кафе, минуя охранников, было примерно так же нереально, как пройти сквозь каменную стену. Владе стоило немалых трудов среди десятков здоровенных мордоворотов отыскать тех самых «золотников» – ребят умных, деликатных и к тому же ещё и психологов неплохих. Она и сама, честно говоря, ни за что не вспомнила бы, сколько охранников пришлось сменить, прежде чем набралась команда, устраивающая её во всех отношениях.

Едва Ульяна, Женя и Даниил устроились за столиком, к ним подошла Влада. Чмокнула по очереди обеих подруг, потом повернулась к гостю.

– Влада, знакомься, это… ну, назовём его моим читателем. Даниил Шторм, – представила Женя, чуть запинаясь.

– Приятно видеть вас снова, – улыбнулась хозяйка, чуть склонив голову.

– Так вы… уже знакомы? – Женя переводила взгляд с Влады на Даниила и обратно, будто пыталась уловить невидимую нить.

– Да, приходилось встречаться, – кивнула Влада. – Но, к сожалению, Даниил заходит к нам нечасто, мог бы и чаще баловать своим вниманием.

Ульяна едва не прыснула со смеху, глядя на Женьку. Ох уж эта Женишна – разведчица недоделанная! Обложилась гороскопами, натаскала кучу информации, а Владе-то позвонить забыла! Хотя ведь благодаря «Пирамиде» подруга-ресторатор про половину города может самую эксклюзивную сплетню выдать, вплоть до размера обуви. А если кого не знает – всегда найдёт тех, кто знает. Ульяна, правда, понятия ине имела, что Женька как раз названивала подруге и взахлёб рассказывала про внезапно объявившийся «объект» возле Ульяны. И теперь Женя была в двойном шоке – ну как так? Как она умудрилась не назвать ни имени, ни фамилии этого самого объекта? «Вот растяпа! – мысленно ругала себя, аж зубами скрипела. – Вот так старуха у разбитого корыта! Пронесло, называется!»

– Неужели вы правда запомнили? – Даниил, совершенно не подозревая о Женькиных терзаниях, выглядел искренне удивлённым. – Мы же знакомились… дайте вспомнить… месяца два-три назад, кажется, или даже больше.

– Где-то так, – Влада кивнула. – Но вас, честно говоря, легко было запомнить. Во-первых, компания у вас подобралась исключительно мужская, а к нам без дам заходят редко, сами понимаете. А во-вторых, фамилия у вас… ну, запоминающаяся, мягко говоря.

– А я, кстати, тоже кое-что с того раза отлично запомнил! – гость неожиданно оживился.

– И что же? – Влада приподняла бровь.

– Мы тогда попросили на ваш вкус приготовить нам ужин – и ни разу не пожалели, честное слово. Сегодня, может быть, поступим так же? Тем более что предпочтения подруг вы, надо думать, знаете получше меня.

– Желание гостя – закон, – Влада усмехнулась. – Обещаю, вам принесут самое-самое вкусное, что только есть. Не пожалеете.

– Влада, ты с нами посидишь? – Женя наконец-то начала отходить от шока.

– Конечно, минут через пять-семь подойду. А пока – смотрите, караульте мой стул! Всем, кто подойдёт, объясняйте: «место кондуктора занято», поняли?

– Иди уже, «кондуктор»! – Женя махнула рукой. – Мы тут с голодухи помрём, между прочим.

– Заморите червячка салатом, он уже на подходе. Сегодня, кстати, египетский – ну просто объедение, за уши не оттащишь. Из помидоров, толчёных фисташек и радиччо.

– И пусть ещё прямо сейчас лепёшек принесут! – потребовала Женя, явно войдя во вкус. – Мне вообще кроме твоих фирменных лепёшек ничего можно и не подавать.

– А с чем сегодня лепёшки? – Влада сделала заинтригованное лицо. – Самое вкусное – дип из баклажанов, паста из нута и паста из кунжута…

– Влада, это издевательство! – простонала Женя, схватившись за сердце. – Неси всё! И побольше!

Эти египетские лепёшки в «Пирамиде» пользовались бешеным спросом, просто улёт. Тем, кто пробовал их в первый раз, многозначительно шептали: «Рецепт сама Владислава из Египта привезла. Специально за ним ездила, представляете?» – и от этого экзотический флёр становился ещё гуще. Влада, кстати, никак не участвовала в создании этой легенды – разве что молчаливым попустительством, якобы не мешала.

Всё в кафе было выдержано в едином стиле – от и до. В интерьере преобладал успокаивающий, тёплый песочный цвет. На стенах – фрески с египетскими рисунками и иероглифами (настоящими или нет – кто ж разберёт?). Светильники давали желтоватый, чуть приглушённый свет, внося свою лепту в создание атмосферы сухой и жаркой пустыни. Женя, кстати, постоянно упрекала подругу: мол, пользуется нечестным приёмом, гипноз какой-то!

– Понимаешь, – возмущалась Женишна, – в твоей египетской пустыне у людей подсознательно возникает сушняк! Ни в одном кафе я не пью столько, сколько у тебя! Твоя «Пирамида» просто телепатирует всем установку на жажду, вот и всё!

– А ты садись лицом к аквариуму, – хохотала Влада, – и ничего не пей. Утоляй жажду на уровне подсознания, глядя на рыбок. Чего проще?

И правда, ощущение пустыни здорово смягчалось огромным аквариумом, который тянулся вдоль стены, деля пространство пирамиды надвое: с одной стороны – зал для гостей, с другой – служебные помещения. В голубоватой воде медленно, как во сне, покачивались причудливые водоросли. Между ними плавали рыбки – кто в гордом одиночестве, кто стайками. А на дне… в песок утонули старинные кувшины, валялись монеты странной, ни на что не похожей формы. Смотришь – и будто сам оказался на дне Нила.

– Даниил, а вы задумывались о своей фамилии? – неожиданно спросила Ульяна, чуть наклонив голову. – Откуда она взялась? От какого предка началась история вашей семьи?

Даниил посмотрел на неё, мягко улыбнулся – так, будто её вопрос его даже согрел.

– Знаете, мне и самому любопытно. Пытался как-то раскопать, но до самой сути так и не добрался, – он развёл руками, будто извиняясь. – А как насчёт того, чтобы перейти на «ты», а? Как вам идея?

– Да запросто! – Женя кивнула без тени сомнения.

Ульяна тоже кивнула, но молча, согласилась, хоть и без энтузиазма.

– Слушайте, нас тут, похоже, голодом решили уморить, – проворчала Женя, оглядываясь в поисках официантов. – И где они все?

Глава 15

В зале орудовали всего трое – молодые, симпатичные, как на подбор. Сновали между столиками расторопно и ловко, будто танцевали. Длинные передники песочного цвета с завязками, обмотанными вокруг талии, белые майки, рельефно обтягивающие мускулистые торсы… рукава высоко закатаны – открывают взгляду твёрдые бицепсы. Прямо картинка, а не обслуживающий персонал. И как раз в этот момент один из троих направился к их столу – явно к недовольной Жене. Принёс три тарелки с салатом, а следом… большой металлический поднос-подставку. В центре красовалось блюдо с горкой пышных лепёшек, а по краю расставлены мисочки с приправами. Вся конструкция легко вращалась – крути, сколько хочешь, и любой гость может дотянуться до чего угодно.

Назло всем диетологам мира и их железным рекомендациям «ужин отдай врагу», египтяне, между прочим, делают главный упор именно на вечернюю трапезу. И это, знаете, что-то в этом есть – кто ж откажется от такого удовольствия? Так что обильные вечерние трапезы в Владькином кафе, можно сказать, только поощрялись и соответствовали общей концепции «Пирамиды». И то, что Влада распорядилась подать своим гостям, было именно в духе ужина по-египетски: начали с лёгкой разминки – овощные салатики, лепёшки ароматные… а потом…

Потом настала очередь неотразимых «бортинган» – тушёных баклажанчиков с чесноком, от которых просто с ума сойти. За баклажанами пришла «молокхейя» – густой мясной суп-пюре с овощами и пряными травами. И пока гости наслаждались его вкусом и ароматом (аж глаза сами закрывались от удовольствия), подоспела курица по-каирски.

О, это особая песня! Вкус у неё, скажу я вам, совершенно оригинальный – благодаря способу приготовления. Сначала тушку несколько часов выдерживают в маринаде из лимонного сока с луком, чесноком и приправами. Потом отваривают до полной готовности. И уже завершающий, можно сказать, художественный штрих: тщательно натирают варёную курочку смесью масла и мёда, щедро обваливают в молотых орехах, имбире и кумине – и всего на минуточку засовывают в раскалённую печь. И вот она, красавица, появляется оттуда – вся в золотистой, хрустящей корочке, источая такой волшебный аромат, что слюнки текут! И кто же устоит перед соблазном немедленно вкусить этот шедевр кулинарного искусства? Ну кто, скажите на милость?

Даниил ненавязчиво, но очень внимательно ухаживал за тремя дамами. Ничто не ускользало от его взгляда: вовремя наполнял бокалы девушек белым столовым вином «Гианаклис». А когда Ульяна неторопливо вытянула из пачки сигарету – в его руке мгновенно появилась зажигалка, и у кончика её сигареты заплясал жёлтый язычок огня. Ульяна поблагодарила молча – просто кивнула головой, без слов. А что говорить, когда и так всё понятно?

Сигареты, честно говоря, ей нужны были редко – как самоцель. Обычно она тянулась к пачке, когда хотелось просто… ну, отдохнуть, что ли. Или сделать паузу в работе и собраться с мыслями. Или поболтать с подругой. Или за компанию… мало ли причин? Однако иногда, очень редко, возникало другое желание – почувствовать на языке это жгучее тепло, услышать тихий шёпот тлеющей бумаги, задержать дым во рту, оценивая аромат и вкус… Вот именно сейчас нахлынуло что-то такое. Она закурила с удовольствием, смакуя каждую секунду.

Откинувшись на мягкую спинку, Ульяна слушала причудливые мелодии, которые текли по залу каким-то извилистым, тонким узором. Восточная, колоритная музыка – воинственная и одновременно изящно-лирическая – ткала неповторимые музыкальные образы, уводя куда-то вдаль. Странные, приглушённые удары по натянутой коже – то ли шёпот, то ли чьё-то дыхание – завораживали, исподволь втягивали в свой ритм, заставляли что-то внутри откликаться камертоном, звучать на одной волне… Дум-дум, тек-и-тэ-тек, дум-тэ-кхи… В крови начинало бродить нечто густое и жаркое, будто само египетское солнце вдруг проникло под кожу.

Она резко затушила сигарету в пепельнице и краем глаза поймала быстрый, острый взгляд Даниила.

– Расскажи что-нибудь, Даниил, – попросила Женя, подавшись вперёд.

– М-м-м… А что рассказывать-то? Я, знаешь, не умею вот так, по команде. Разве что анекдот какой…

– Нет, только не анекдоты! – Женя аж замахала руками. – Понимаешь, я очень смешливая, прямо беда. Начну хохотать – все вокруг уставятся и ещё подумают, что у меня истерика приключилась – зачем нам такие взгляды?

– Вот-вот, именно так и случится, – рассмеялась Влада, качнув головой. – Хотя если серьёзно, это у нашей Женьки дар такой, просто уникальный. Когда она начинает хохотать, рядом ни одного хмурого лица не остаётся. Проверено.

– Ну вот видите! – Женя довольно выпрямилась. – И вообще, я, между прочим, не вижу ничего ужасного в том, что люди надо мной смеются. Сами подумайте: куда хуже, когда они над вами плачут. Вот это действительно страшно, да.

– Браво! – Даниил даже в ладоши хлопнул, улыбаясь. – Согласен на все сто процентов, Женя! Вот, кстати, в цирке я всегда ржу как ненормальный – особенно над клоунами. И когда мультики смотрю – та же история. Один раз в цирке мне пришлось отвернуться от арены, чтобы просто перевести дыхание от смеха. И что вы думаете? Бесполезно. Как в школе на уроке было: чем больше пытаешься успокоиться, тем сильнее разбирает хохот. Знакомая штука, да?

– Даниил, а давайте мы с вами выпьем? – Женя подняла свой бокал с вином, сверкнув глазами. – За то, что мы мыслим одинаково. За единомыслие!

Даниил чокнулся с ней своим высоким стаканом, в котором плескался густо-бордовый напиток, и сделал небольшой глоток. В стакане у него, между прочим, был холодный каркаде – тот самый чай из лепестков суданской розы. Кисловатый, терпкий, «фараонов напиток», как его иногда называли. Жажду утоляет – отлично! Плюс куча всякой полезности. На вкус, кстати, чем-то гранатовый сок напоминает, только интереснее.

– Эх, жаль, что вы вино не пьёте! – посетовала Женя, сделав глоток. – Ладно, предлагаю матч-реванш! Когда-нибудь потом.

– Женишна, – Ульяна одёрнула подругу, приподняв бровь. – Не многовато ли предложений за одну минуту, а? Не устала ещё?

– Ни капельки не многовато! – возразил Даниил, усмехнувшись. – Я только «за». С удовольствием.

– Тогда так: место и время будут объявлены дополнительно, – Женя загадочно подняла палец, будто секрет раскрывала.

– Договорились! – Даниил снова приподнял свой стакан, подтверждая. – Замётано.

Влада же, чуть подавшись вперёд, предложила:

– Даниил, раз ты не придумал, о чём вещать, а наша Женя против анекдотов, я подкину тему. Может, расскажешь, по какому случаю у вас в прошлый раз был мальчишник? Я, если честно, немного в курсе этого самого «случая».

– Ну, раз так… придётся рассказать, – Даниил усмехнулся, откинувшись на спинку. – В тот вечер мы отмечали… м-м-м… небольшую победу. Спортивная машина – она, знаете, с характером, с претензиями. Её, как скаковую лошадь, в стойле не продержишь – ей нужны драйв, адреналин, азарт. Да и владельцы, сами понимаете, под стать. Их называют стритрейсерами – это те, кто гоняет по городским улицам. В тот раз были ночные заезды.

– Ничего себе! – вырвалось у Жени. – То есть вы носитесь по городу ночью на бешеной скорости, да?

– Нет, мы не хулиганим, – Даниил покачал головой. – Уезжаем куда-нибудь за город. Спокойствие спящих граждан не нарушаем, не волнуйтесь. В тот раз гонки были чисто импровизацией – без подготовки, без предварительных договорённостей…

– А как такое возможно, если не договариваться заранее? – перебила Женя. – Откуда люди знают? Или просто встретились двое – и устроили «кто кого»?

– Примерно так. Спонтанные заезды частенько случаются – рыбак рыбака, как говорится, видит издалека. Выезжаешь вечером без всякой задней мысли. Просто потому, что нравится ночной город, пустые, полусонные улицы. И вдруг – глядь! – кто-то появляется рядом, явно разглядывает твою машину, оценивает. То обгонит, то снова притормозит, то едет параллельно, то немного отстанет. Потом начинаются призывные подгазовки – мол, «погоняемся?». Этот язык мне ясен и понятен. Едем за город. По дороге ещё пара-тройка дрэгстеров пристроятся.

– Дрэг… кого? – Женя нахмурилась, пытаясь выговорить.

– Участников гонок. Вы вообще слышали что-нибудь о дрэг-рейсинге? – Даниил обвёл взглядом всех троих. Девушки синхронно замотали головами, даже Влада, хотя обычно она всё знала. – Глазам своим не верю! Такой пробел в вашей эрудиции, дамы!

– Ха! – Женя насмешливо вздёрнула подбородок. – Да я, знаешь ли, та-а-акое могу ляпнуть! Ещё посмотрим, у кого пробел шире, дорогой!

– Она может, – подтвердила Ульяна и для убедительности пару раз кивнула. – Но это в другой раз.

– Все реванши у нас – в другой раз! – отрезала Женя. – А сейчас давай лучше про этих… дрэгов. И про себя в качестве стрип… стрит… ну, не важно, ты понял. Рассказывай, мы слушаем!

Глава 16

В «Пирамиде» стены прозрачные. Но посетители, нет, не сидят как на ладони перед каждым прохожим, ведь вдоль этих наклонных стекляшек, по всему кругу, из песка лезут заросли – пальмы, тростник, кактусы… джунгли. А как ночь наступает – включается ещё одно Владькино правило. Кафе ныряет в темноту. Снаружи пирамиду теперь обозначают только тонкие светящиеся нитки по рёбрам и по низу, всё. А внутри – ни одной лампочки, хоть глаз выколи. Всё, что по ту сторону стекла, освещается только свечками на столах да тем, что с улицы пробивается.

И вот… стемнело. По-настоящему, по-ночному. Официанты забегали между столиками – зажигают свечи. Даниил сам взял ту свечу – широкую, приземистую, красную, с тремя фитилями – и чиркнул зажигалкой. Минута – и свет в зале погас. Сначала кажется: ну всё, тьма, эти крошечные огоньки просто не в силах её разогнать… Но проходит минута, другая – и глаза привыкают. Темнота становится полумраком – мягким, бархатным. Каждый столик теперь – как островок в тёплой, живой ауре. И от этого возникает такое чувство… будто вы одни во всём мире. Доверие какое-то, отрешённость, почти… интим, что ли.

– Влада, это просто… – Даниил даже головой покачал, – ну ты гениально придумала, честно. Идея – огонь. Плюс музыка эта… Состояние возникает – вообще не описать словами. Как медитация, серьёзно. Сидишь – и никуда не хочется, ни о чём не думается… Только слушаешь этот полумрак и себя внутри. Правда, Ульян? – он повернулся к ней, и она вдруг поймала себя на мысли, что кивает. Сама не заметила как.

– Моим гостям, знаете, это нравится, – улыбнулась Влада, чуть прищурившись. – А я, честно говоря, только рада. Может, ещё чего-нибудь? Фрукты там, сладости, мороженое?

– Ой, нет, ну сколько можно? – взмолилась Женя, даже руками замахала. – Дай дух перевести, Влада! Даниил, так что там у тебя за история с этим… ну, с тем-самым-чего-мы-не-знаем?

– То-чего-вы-не-знаете, мои дорогие, называется дрэг-рейсинг, – Даниил разлил вино по бокалам подруг, делая это с лёгкой, почти артистичной грацией. – Пришёл он, кстати, из Америки. Там, ещё в тридцатых-сороковых годах прошлого века, молодёжь подсела на скорость, на этот… адреналин. Машины переделывали самостоятельно, колдовали над ними, делали мощнее, быстрее, заряженнее – и потом гоняли на этих монстрах по дорогам калифорнийской пустыни.

– Повезло им с пустыней, ничего не скажешь, – заметила Женя, отпив глоток. – Если бы они по городским улицам ломанулись, на том бы этот ваш дрэг-рейсинг и кончился, даже не начавшись толком.

– А вот и нет! – Даниил усмехнулся. – Молодёжь, представьте, всё равно начала устраивать гонки прямо в городе, в Лос-Анджелесе. Понятное дело, обывателям этот рёв моторов и бешеные гонщики удовольствия не доставляли. Но знаете что? Их с улиц никто не выгонял. Для них просто построили специальные треки и сказали: «Вот здесь и гоняйте, хоть до посинения, хоть до второго пришествия».

– Ишь ты! – Ульяна даже бровь приподняла. – А как дела обстоят с нашими, российскими стритрейсерами? Полагаю, им с этим делом повезло куда меньше, да?

– Не просто меньше, а меньше всех, – вздохнул Даниил. – В Европе, кстати, дрэг-рейсингом начали увлекаться после войны. И как ни странно, именно война создала там отличные условия для этих гонок.

– В каком смысле? – Ульяна наклонила голову.

– А в таком: за годы военные настроили кучу аэродромов. А когда Германия капитулировала, эти аэродромы оказались… ну, никому не нужны, кроме гонщиков. Взлётно-посадочные полосы – идеальное место для гонок, сами понимаете.

– Так уж идеальные? – Женя с сомнением покрутила бокал. – Эти полосы же прямые и длинные, да. А гонки по кольцу – они же тоже бывают, интересно, как там с ними?

– Ну, кольцевые гонки – это, знаете, лишь одна из разновидностей, только вершина айсберга, – Даниил откинулся на спинку, жестикулируя бокалом. – Возьмите хотя бы ралли. Какое там кольцо? Там – маршрут, легенда, повороты, сюрпризы… А вот в дрэг-рейсинге заезд вообще короткий, как выстрел из пистолета. Для него всего-то и нужно – кусок прямой дороги с хорошим асфальтом длиной в полтора километра. Кстати, в Америке расстояние между светофорами – ровно четверть мили, это четыреста два метра, если по-нашему. И это, сами понимаете, оптимальная дистанция для гонок на максимальное ускорение. Машины успевают разогнаться, и зрителям видно и старт, и финиш, всё как на ладони. Так что, может, дрэг-рейсинг и родился из обычных «светофорных покатушек»? Каждый водитель, ну, почти каждый, знает это чувство – дух соревнования, когда загорается зелёный: кто первый сорвётся с места, кто кого пересилит.

– Мне, если честно, как-то не очень понятно, – Женя пожала плечами, даже бровь приподняла. – Только разогнался – и бац, уже финиш. Какое там удовольствие, скажите на милость?

– Удовольствие? – Даниил усмехнулся, блеснув глазами. – Хм-м… Оно в том, чтобы обменять сон на адреналин. Ночь – она для спящих, а для нас – для гонок.

– А в ночных гонках есть что-то особенное? – Ульяна спросила и сама не заметила, как голос стал тише, будто секрет выведывала.

– О да. Именно что-то особенное, – Даниил посмотрел на неё в упор, чуть прищурившись. – Днём я очень редко… да что там, я вообще почти не участвую в дневных заездах. Совсем не моё.

– А в чём же прелесть ночных? – Ульяна не отводила взгляда. И в самом деле интересно стало – что за магия? Адреналин, риск, свобода? Или что-то ещё, чего она не понимает?

Глава 17

– Ночь – она… ну, чужая для человека среда, что ли? – Даниил задумчиво покрутил в пальцах зажигалку. – Наши предки не были ночными животными. Эта враждебность – она мобилизует, обостряет всё внутри, заставляет чувствовать острее. Ночь скрывает недостатки и выпячивает достоинства, стирает грани между добром и злом. Слова «нельзя» и «хочется» становятся, по сути, синонимами. Ночь – время чудес и перевоплощений, если вдуматься.

Девушки переглянулись. Женя приподняла бровь, Влада чуть заметно усмехнулась, а Ульяна… Ульяна почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Странно. Неожиданно.

– Днём ты укрощаешь свою машину, – продолжал Даниил, уже чуть тише, будто для своих. – Табун бешеных лошадей, запертых в моторе. И день тебе в помощь. А ночью… ночью ещё и сама ночь становится твоим соперником. Лукавит, обманывает, сужает угол зрения, сбивает точность восприятия. Кстати, я знаю секрет, как повысить остроту ночного зрения. Им, между прочим, пользовались лётчики во время ночных бомбардировок.

– Ох, обожаю чужие секреты! – Женя аж подпрыгнула на месте. – Давай, колись!

– Долька лимона под язык, – Даниил улыбнулся, чуть хитро прищурившись.

– И всё?

– И всё. Попробуй ночью сама – удивишься, как быстро включится ночное зрение, проверено. Дрэг-рейсинг – это, по сути, гонки без правил, – он повернулся к Ульяне. – Такими, по-настоящему свободными, остались только ночные гонки. Днём безопаснее. Днём чаще всего всё легально, созданы все условия, всё по полочкам. Но я иду на гонки… не знаю даже, может, и не за победой вовсе. Выплеснуть дневные стрессы, хандру – в этом смысле, поверьте, нет ничего лучше ночных покатушек. Столько драйва, что голова кругом идёт. Возвращаешься – будто заново родился.

– А девушки на ночных гонках бывают? – спросила Женя, подавшись вперёд.

– Конечно. Есть и стритрейсерши. Правда, в основном девушки присутствуют в качестве зрителей. Но я бы, честно говоря, с удовольствием пригласил вас. Что скажете?

– Променять ночь сна на ночь адреналина? – Женя рассмеялась. – Я, знаешь, с огромным удовольствием! Ты так рассказываешь… Просто экстремал-романтик, да и только!

– А вы, Ульяна? Влада? – Даниил посмотрел на них по очереди. – Клянусь, впечатления будут незабываемые, и уверен, не пожалеете. А не понравится – сей же момент доставлю, куда пожелаете, хоть на край света.

Ульяна пожала плечами, стараясь не выдать вдруг нахлынувшее любопытство:

– Не знаю. Может быть. Посмотрим.

– А это опасно, Даниил? – осторожно поинтересовалась Влада. У неё, как у бизнес-леди, привычка всё просчитывать на шаг вперёд.

– Для зрителей – при элементарной осторожности, ясное дело – опасности ни малейшей, – заверил он. – Я правду говорю, не обманываю.

– Тогда я, пожалуй, не против увидеть всё своими глазами, – решила Влада, кивнув.

– Отлично! Девушки, вы просто молодчины! – Даниил просиял. Потом повернулся к Ульяне, и голос его вдруг потерял прежнюю уверенность, стал каким-то… неуверенным, даже робким, как у мальчишки: – Ульяна… я очень надеюсь… вы… ты… – Он сбился, и в глазах мелькнуло что-то такое, отчего у неё внутри снова ёкнуло.

Женя с Владой едва заметно переглянулись, и в глазах у обеих сверкнули такие хитрые, торжествующие искорки – будто кошки, которые только что принесли хозяину пойманную мышь и ждут похвалы. Ульяна, впрочем, ничего не заметила. Она стряхивала пепел в пепельницу, наблюдая за тем, как серая крошка медленно оседает на стекло. Сегодня она курила, пожалуй, больше обычного. Может, потому, что в разговоре почти не участвовала – предоставила подругам и право, и обязанность его тянуть. Сигарета в пальцах как-то… снимала это дурацкое ощущение собственной ненужности, безучастности ко всему, что происходит вокруг. Дым идёт – и как будто ты тоже при деле.

– Не знаю, – наконец проговорила она, легко постукивая по сигарете тонким пальцем – ноготь, кстати, идеальный, даже жалко, что никто не смотрит. – Обещать, сама понимаешь, ничего не хочу. Звони. Будет настроение – поеду. Не будет – извини.

– Даниил, а что ты имеешь в виду под этой… «элементарной осторожностью»? – Влада, как всегда, оказалась на высоте: пришла на помощь, но кому именно – то ли подруге, то ли самому Даниилу, непонятно. Умная женщина, ничего не скажешь.

– Ну… не перебегать дорогу перед близко идущей машиной, – усмехнулся он. – Всё просто. Так что, договорились? Я приглашаю вас на ближайшие покатушки.

– А когда это? – уточнила Женя, подавшись вперёд.

– Они же нелегальные, поэтому никаких чётких графиков, расписаний и прочей бюрократии, – Даниил развёл руками, будто извиняясь. – Я постараюсь выяснить всё заранее. Но в любом случае – я звоню, а там уже по ситуации. Идёт?

– Погоди-погоди, – Женя удивлённо вскинула брови. – Нелегальные? То есть их… запретили, что ли?

– Ну, не то чтобы запретили… – Даниил замялся, подбирая слова. – Конечно, если гонять вне специально отведённых трасс – это, да, нелегально. Поэтому у них и второе название есть: аутло-рэйс – гонки вне закона, типа. Но сказать, что стритрейсинг – это такой глубокий, махровый андеграунд, тоже неправильно. Понимаете, если начнёшь в городе газ в пол – штраф за превышение схлопочешь запросто, это да. Но мы, в общем, народ мирный. Стараемся не давать поводов. И в последнее время, кстати, установился такой… паритет, что ли, между нами и ГИБДД. Не мир, но типа… договор о ненападении.

– Как это? – не поняла Женя.

Глава 18

– А так. Дело в том, что прошлой осенью московские стритрейсеры устроили показательную акцию. У ребят просто терпение лопнуло, когда их гаишники погнали. Тогда колонны машин перекрыли центральные улицы… – Даниил сделал паузу и посмотрел на Ульяну, будто хотел что-то прочитать в её глазах. Но она просто выпустила струйку дыма в потолок и отвернулась. Ей вдруг подумалось: странный он всё-таки, этот Шторм. Гонки, адреналин, риск… И в то же время – заботится, переживает, приглашает так осторожно, будто боится спугнуть. А чего бояться? Она же не дикая лань какая-нибудь… Или всё-таки лань? Ульяна мысленно усмехнулась над собой и затушила окурок. Хватит на сегодня курить.

– Представляете, – Даниил оживился, жестикулируя бокалом, – Ленинский проспект, Волгоградский, Садовое кольцо – всё перекрыли! И на этих заблокированных трассах устроили настоящие заезды. В Москве, говорят, был полный коллапс, полный паралич, машин не протолкнуться. В общем, ребята доходчиво объяснили, что с ними, знаете ли, считаться надо. И власти, кажется, наконец поняли, зашевелились. Решили отдать под гонки аэродром в Тушино. Он всё равно простаивал без дела – над городом же полёты запретили, сами понимаете. Там всё оборудовали как положено: трибуны построили, трассу нормальную сделали. На открытии провели ночные заезды – красота! Так что сейчас гаишники особо не наглеют, потише стали. А раньше, бывало, едем за город, никого не трогаем, тихо-мирно – бац! Вклиниваются в колонну, начинают придираться по мелочам: то аптечку проверят, то огнетушитель, то ещё какую-нибудь ерунду. В общем, гонку срывают, настроение – в ноль. Так они московских ребят и достали, до ручки довели.

– А у нас, простите, где гонки проходят? – Влада, как всегда, смотрела в корень.

– За городом. Там есть несколько подходящих трасс. Дороги второстепенные – ночью машин почти нет. Мы перекрываем полкилометра, с обеих сторон выставляем наблюдателей – никому же не нужно, чтобы какой-нибудь колхозник на своих «Жигулях» вырулил под наши болиды, правда? Ну а если появляется какой транспорт – пропускаем между заездами, без проблем. Один раз, кстати, выехали на нас три фуры. Остановились, смотрят. И вдруг… попросились тоже погонять, представляете? Заезд в исполнении фур – это было нечто, я вам скажу! Такого вы нигде не увидите.

– Всё! – Женя аж привстала. – Я теперь во что бы то ни стало хочу на это посмотреть своими глазами, хоть тресни! Даниил, в тебе, честно слово, пропадает талант трибуна, серьёзно. Полчаса назад я понятия не имела ни о каком дрэг-рейсинге, а теперь… я почти в него влюбилась, представляешь? Это ж надо уметь так тему подать, так зажечь!

– А ты, Даниил, вообще кем работаешь? – вдруг спросила Влада, чуть наклонив голову. – Про нас-то вы всё знаете: Женя с Ульяной – библиотечные мыши, я вот народ кормлю. А про тебя – ни слуху ни духу. Ты же не одними гонками, надеюсь?

– Нет, на них я только деньги трачу, – усмехнулся Даниил. – А добываю их в другом месте. У меня, если честно, агентство по найму рабочей силы. Такое вот рекрутское хозяйство. – Он коротко взглянул на Ульяну, но она снова смотрела в окно, на тёмные силуэты деревьев за стеклом, и казалось, слушала вполуха. Или делала вид. А может, и правда было всё равно? Она и сама не поняла.

– Ого! – Женя аж присвистнула. – Это что за зверь такой, интересно?

Даже Ульяна, которая обычно делает вид, что ей всё до лампочки, и та уставилась на Даниила с неподдельным любопытством.

– Таких специализированных контор у нас раз-два и обчёлся, – пояснил он, откинувшись на спинку. – А в Европе – пруд пруди. Понимаете, я ничего сам не произвожу, не выращиваю, не строю. Но у меня, если можно так сказать, есть куча рабочих рук. Я беру человека на работу, а потом как бы… сдаю его в аренду туда, где нужна рабочая сила. На завод, в мастерские, в какую-нибудь фирму – куда угодно, в общем. Бывает, человек трудится всего неделю. Но обычно – месяцами. Если на одном месте год отпахал или больше – ему часто предлагают перейти к ним на постоянку. А если отработал месяц-другой и больше не нужен – возвращается ко мне. И я снова ищу ему место. Моя же выгода в том, что процент от зарплаты каждого из моих подопечных капает на счёт агентства. Поэтому я, сами понимаете, кровно заинтересован устроить их на хорошее место, а не просто пристроить куда попало, лишь бы отмазаться.

– Хм, – Влада задумчиво покачала головой. – Знаешь… а ведь ты доброе дело делаешь, честно. Работодателю – сплошная выгода: никаких забот об этих людях, за них отвечаешь ты. Рабочему – тоже хорошо: ты следишь, чтобы у него постоянно была работа, не болтался без куска хлеба. В наше время это ох как важно, да и тебе, судя по всему, тоже неплохо, не в убыток. Нет, правда, ха-аро-о-ошее агентство, молодец!

– Да, хозяева предприятий ко мне, знаете, охотно обращаются. Агентство гарантирует: придёт человек добросовестный, не пьяница, не лодырь, без проблем с пропиской, без криминального прошлого. В общем, не кота в мешке берут, а проверенный товар.

– Даниил, а если меня, скажем, уволят – я к тебе приду, ладно? – объявила Женя, хитро прищурившись. – Возьмёшь?

– Запросто, – усмехнулся он. – У меня, между прочим, не одни чернорабочие без образования. Есть и инженеры, и программисты, кого только нет! Так что библиотекарь, поверь, отлично впишется в коллектив, не переживай.

Глава 19

Время за разговорами текло незаметно. Когда они распрощались с Владой и вышли из «Пирамиды», на улице был уже поздний вечер. Сначала Даниил отвёз домой Женю – она выпорхнула из машины, махнув на прощание рукой. А потом они поехали к Ульяне.

После общительной и болтливой Женьки в салоне вдруг стало… тихо. Ульяну это, честно говоря, не тяготило. Даниила, кажется, тоже – он не пытался натужно, через силу тащить беседу. И это молчание, странное дело, нисколько не напрягало. Не было той дурацкой неловкости, когда хочется провалиться сквозь землю. Шторм, как выяснилось, умел не только увлекательно, ярко говорить – с ним и молчать было вполне комфортно. Он иногда бросал какие-то короткие замечания по ходу: «Ишь, торопится кто-то!» или «Глянь-ка, даже звёзды высыпали. Наверное, дождь больше не вернётся». Эти слова не требовали обязательного ответа – можно было что-то буркнуть в ответ, а можно просто промолчать, и Ульяна, сама не заметив как, выбрала второе.

Вчера, кажется, было проще. Вчера он был случайным встречным, который по доброте душевной подвёз её холодным вечером. И та ни к чему не обязывающая болтовня, которая заполнила время до дома, была своего рода… благодарностью с её стороны, данью вежливости. А сегодня выяснилось, что он претендует на что-то другое. Не на роль бесплатного «таксиста». И Ульяна, если честно, ещё не поняла – нравится ей это или нет. Скорее нет, чем да. Но тогда почему она не вышла из машины на первом же светофоре? Почему не оборвала разговор? Почему, чёрт возьми, сидит и слушает его голос в полумраке салона?

– Так Влада, значит, действительно ваша… ваша с Женей подруга? – спокойно спросил Даниил, как бы продолжая неторопливый, ни к чему не обязывающий разговор. Будто и не было этой долгой паузы. Будто всё идёт как надо.

– Ага, подруга, – Ульяна ответила коротко, почти отрывисто. И сама не поняла: то ли ей хотелось побыстрее закончить этот разговор, то ли, наоборот, боялась сказать лишнего.

– А я сначала подумал, она просто знакомая, не больше, – Даниил пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. – Таких в «Пирамиде» много, кто с хозяйкой приятельствует.

– Мы вместе в школе учились, – Ульяна чуть помолчала, потом добавила: – С Женей тоже.

– Ясно. – Он кивнул, и в голосе проскользнуло что-то тёплое. – Знаешь… тебе, наверное, повезло с подругами.

– Откуда ты знаешь? – она даже повернула голову, глядя на его профиль в свете уличных фонарей.

– Так видно же, – просто ответил Даниил. И улыбнулся – не нахально, а как-то по-доброму.

– Да… повезло, – выдохнула Ульяна и снова уставилась в окно на проплывающие мимо тёмные деревья.

Кажется, её односложные ответы нисколько его не смутили. Он не пытался натягивать из неё слова клещами, не сыпал вопросами. Воспринял эту неразговорчивость как должное – ну, характер у человека такой, что поделать. И, что удивительно, не сделал ни одной попытки её удержать. Не предложил «продолжить вечер где-нибудь ещё» – ни кофе, ни прогулки, ни… в общем, ничего такого, от чего потом пришлось бы отбиваться.

Машина мягко затормозила у её подъезда. Даниил вышел, обошёл капот, открыл дверцу со стороны Ульяны и молча подал руку. Она опёрлась на его ладонь, выбираясь на тротуар, и уже хотела отнять пальцы, но он задержал их в своей – на секунду, на две дольше, чем нужно.

– Спасибо за этот вечер, – сказал он тихо, и голос его вдруг стал каким-то… другим, что ли. – Мне, правда, было очень хорошо. С вами. С тобой.

– Тебе тоже спасибо, – Ульяна почувствовала, как его пальцы чуть сжали её холодную руку. И тут же – тёплое, сухое прикосновение губ к её пальцам. Она дёрнулась – но он и не держал, отпустил сразу, легко. – Всего доброго, – Ульяна отвернулась, пряча вдруг вспыхнувшее лицо, и быстрым шагом пошла к подъезду.

– До встречи, – сказал Даниил ей в спину. Не «до свидания» – будто не прощался, а обещал, что они ещё увидятся. И в этом что-то было. Ульяна не обернулась, но внутри кольнуло странное, непонятное чувство. То ли тревога, то ли… нет, она не хотела это разбирать. Не сейчас.

Даниил поднял голову к дому, вглядываясь в тёмные прямоугольники окон. Он ждал – вот-вот, как и вчера, через пару минут в одном из них загорится свет. Но взгляд зацепился за окно справа от Ульяниного. Там чуть качнулась штора. Кто-то стоял за ней – и смотрел. Он это чувствовал.

Ульяна, войдя в квартиру, щёлкнула выключателем. Свет залил комнату, и она подошла к окну, чтобы задвинуть занавески. Терпеть не могла эти тёмные, безжизненные прямоугольники по ночам – как глазницы, честное слово.

За стеклом снова заморосил дождь. Мелкие капли разбивались о стекло, стекали вниз мутными дорожками. Она не взглянула вниз – нарочно, будто боялась увидеть там кого-то, а отдёрнула тяжёлые шторы, отгораживаясь от ночи, от дождя, от… от чего? Сама не знала.

...Утром, едва представилась возможность, Женя уже влетела в крошечный Ульянин кабинет. Подруга сидела, уставившись в монитор, что-то читала, но взгляд был рассеянный. Руки она грела о большую кружку, из которой тянулся пар – чай, наверное. От близкого окна сегодня тянуло холодом, даже сквозь стены. Ночью поднялся ветер, разогнал облака, выморозил небо. Ясно и холодно – такая погода пробирает до костей. Ветер носился по пустому парку, густые кроны больше не стояли на его пути, не сдерживали, и он разбойно посвистывал между голыми ветками, залетал в щели.

Окно здесь, между прочим, Валентина Михайловна самолично законопатила и заклеила – готовилась к зиме, но ветер всё равно находил крохотные щели, проникал вместе со свежестью из осеннего, прозрачно-холодного дня.

На плечах у Ульяны лежала белая шаль – она сама её связала. Красивая шаль. По краю – рельефный узор из цветов, похожих на молочно-кофейные георгины. Женя заметила её и хотела сделать комплимент, но что-то в лице подруги остановило. Какое-то… отсутствующее выражение, что ли. Будто Ульяна витала не здесь, а где-то далеко. Может, вчерашнее вспоминала? Женя хитро прищурилась, но спрашивать не стала. Сама расскажет, если захочет. А если нет – вытянем клещами, никуда не денется.

Глава 20

– Кипяток ещё есть, – Ульяна кивнула на чайник, даже не оторвавшись от монитора. Голос – ровный, безразличный, будто не с подругой говорит, а отчитывается.

Женя плеснула в кружку кипятка, бросила пакетик с заваркой, помешала ложечкой. Потом уставилась на Ульяну в упор, сложив руки на груди.

– Слушай, подруга… ты сегодня сама не своя, честно. Что за вид? Как будто из морозилки вынули.

– Согреться не могу, – Ульяна повела плечом. – Ветер такой, что пять минут на остановке постояла – и всё, не отогреться теперь, хоть ты тресни. Зря я вчера шарф не довязала, так понимаю…

Она отпила глоток чая, поставила кружку. Откинулась на спинку стула, глубже закуталась в шаль – белую, мягкую, с цветами. Но даже она, кажется, не спасала от этого противного холода, который забирался под кожу.

– Ты же поняла, о чём я, – Женя не отступала, в голосе звучала тревога. – Ты что… разочаровалась в нём, что ли?

– Да с чего вдруг? – Ульяна наконец повернула голову. – Нормальный мужик. Интересный. Хороший.

– Уль, ну хватит, не застывай, прошу тебя! – Женя аж придвинулась ближе. – Мужик-то классный, это же видно! Он, кстати, предлагал встретиться ещё? Звал куда-нибудь?

– Нет.

– Как… нет?! – Женя даже чашку поставила. – Этого не может быть, понимаешь? Невооружённым глазом видно, как ты ему нравишься! Ты что, послала его?

– Не ори, Женишна, – Ульяна поморщилась, как от зубной боли. – И не говори ерунды. Не позвал – ну и что? В чём трагедия? Позавчера он звал – я отказала. Ему это, как видишь, не помешало тогда заявиться.

– Да, и правда, – Женя чуть расслабилась, отпила чай. – Явится ещё – это сто процентов, не переживай. Он из тех, кто не сдаётся после первого «нет».

– Жень… только не кричи опять, ладно? – Ульяна смотрела на подругу с каким-то странным ожиданием, даже пальцы сцепила на коленях.

– Ну говори, что ты натворила? – Женя прищурилась, будто рентгеновский аппарат включила. – Чувствую, опять что-то не то ляпнула.

– Мне кажется… – Ульяна помедлила, будто примеряла слова. – Что ты ему, Жень, понравилась. Вот.

– Вот ещё! – выпалила Женя, а потом в упор уставилась на подругу, и в глазах – смесь изумления и возмущения. – Ты мне это брось, поняла? Даже не думай! Не выдумывай ерунды!

– Женька, да не кипятись ты, – Ульяна вздохнула, поправляя сползающую шаль. – Я просто к тому… если вдруг ты ему понравишься, а он уже тебе нравится – ну и замечательно, и прекрасно. Жень… ты же сама понимаешь, о чём я?

– Ну ты и… – Женя выдохнула с досадой, даже руками всплеснула. – При чём здесь я, скажи на милость?! Трещала вчера без умолку – так это я для тебя старалась, для тебя! Ой, Ульян, ну что ты за человек такой?.. Мы же с Владой просто счастливы, что появился наконец мужик, на которого ты соизволила глянуть! А ты его мне тут же втираешь, как ненужную вещь!

– Да понимаю я всё про вас, – Ульяна покачала головой, и в голосе проступила теплота. – Вы у меня… классные. Я даже не сомневаюсь.

– Тогда, может, хоть чуточку прислушиваться будешь к нашим советам, а? – Женя пододвинулась ближе, заглядывая в глаза. – Правда же, человек интересный, этот Шторм. Ты, пожалуйста, присмотрись к нему. Ну постарайся, а? Дай ему… и себе… шанс. Надо ведь жить, Ульяна. По-настоящему жить, а не существовать.

Ульяна вздохнула, обхватила ладонями острые плечи – шаль почти не грела. Уголки губ дрогнули в слабой улыбке.

– Ладно. Не переживай так. Шанс он и сам возьмёт, если ему понадобится. – Она помолчала и вдруг сменила тему, будто стряхнула с себя липкое: – Слушай, а ты сегодня дежурить согласилась, что ли?

– Ага. У Никитичны муж приболел, попросила поменяться. Да ничего, отсижу. Хотя вряд ли кто заявится в такую погоду. Зато потом буду свободна в любой вечер, хоть танцуй.

– Надо бы с Верой Савельевной этот вопрос обсудить, – Ульяна нахмурилась. – Летом ещё понятно – день длинный, книголюбы шастают. Но осенью… зимой… кому это вообще надо, спрашивается?

– Точно, – Женя кивнула. – При первом же удобном случае и затеем этот разговор. Девчата, уверена, нас поддержат, не бросят. А сегодня… придётся отсидеть положенное. Может, Шторм скрасит вахту! – выпалила она и тут же прикусила язык, даже ладошкой по губам хлопнула, будто ошпарилась.

Ульяна неожиданно рассмеялась – негромко, но искренне:

– Всё с тобой ясно, – махнула она рукой.

…Вечером Женя отстояла дежурство вместе с бессменной Галиной Михайловной. Ни одна заблудшая душа в тот вечер в библиотеку не заглянула – хоть шаром покати. По ночным улицам носился только холодный ветер, завывал в щелях, свистел на перекрёстках. Люди сидели по домам, в тёплых квартирах, прижимались к батареям, смотрели свои телевизоры – и никому не было дела до учреждения культуры, которое почему-то работало в такую рань.

«Нет, Ульяна, как всегда, права, – думала Женя, шагая к выходу. – Надо с Верой Савельевной поговорить, и побыстрее. Чего мы ждём?»

Она толкнула дверь, вышла на крыльцо, подняла голову к небу – там, в вышине, холодные, колючие звёзды, как льдинки рассыпаны. И потопала к троллейбусной остановке. Но не успела и десяти шагов сделать – слышит, знакомый голос, её по имени окликают, причём очень настойчиво.

Глава 21

Женя обернулась. И увидела большую чёрную машину, каких раньше рядом не было. Незнакомую. А из неё, из-за руля, выбрался… Даниил. Вот так сюрприз.

– Привет, Женя, – сказал он, придерживая дверцу. – Садись, подвезу.

– Привет. Ты откуда… так вовремя взялся? – Женя прищурилась. А потом до неё дошло, и она чуть не ахнула: – Слушай… ты что, меня ждал здесь? Специально, да?

– Да.

«Вот ведь… – пронеслось у неё в голове, и аж в груди похолодело. – А Ульяна-то, выходит, права была! Ну точно, права… Эх, дубина стоеросовая!»

Разочарование накрыло с головой, такое острое, что хоть волком вой. Ей ведь он вчера ужасно понравился, честно слово. Но она-то думала – только в связке с Ульяной. Только для подруги, а не для себя. Ну как же так? Кто ему дал право, скажите на милость, на кого-то ещё смотреть? Кроме Ульяны! Он же надежду дал – пусть даже сама Ульяна твердит, что ей никто не нужен. Но это… это другое. Он сумел что-то внутри неё перевернуть, заставить задуматься… и теперь, значит, в сторону сворачивает? На неё, на Женю?

Нет, конечно, может, она и не права, кипятится сгоряча. Но обида распирала изнутри так, что глаза защипало. «Зачем он вообще появлялся? – думала Женя, стараясь не расплакаться тут же, на улице. – Чтобы сделать только хуже? Чтобы всё разрушить? Ну и подлость, а!.. Теперь-то что будет? Ещё больнее станет, точно…»

– И зачем ты тут торчал? – голос Жени прозвучал сухо, даже колюче – как песок, который ветром в лицо бросает.

– Странный вопрос, – Даниил чуть приподнял бровь. – По-твоему, я не имею права встретить девушку, когда она поздно возвращается с работы?

– Не имеешь! – отрезала Женя, хотя внутри сама понимала, что логики в этом ноль. Но почему-то обрадовалась, что между ними машина, что он стоит не слишком близко. Ей казалось, что если подойдёт – она просто взорвётся.

– Ну, может, и не имею, – он легко согласился, даже с какой-то усмешкой. – Садись. Объяснишь мне тогда, почему.

– Знаешь… не надо, пожалуйста. Мне, между прочим, на троллейбусе удобно. Остановка – прямо под моими окнами, домой идти – пара шагов.

Даниил обошёл машину, распахнул дверцу с её стороны:

– Садись, Женя. Поговорить нужно.

Он смотрел уверенно, спокойно – никакой суеты, никакого давления. Женя помедлила, кусая губу. Он ждал – без капли нетерпения, просто стоял и смотрел. Она недовольно поджала губы – и шагнула к открытой дверце, плюхнулась на сиденье, демонстративно отвернувшись к окну.

– Ну и о чём говорить будем? – бросила она требовательно, едва машина тронулась.

– Об Ульяне.

– Ч-ч-чёрт! – Женя аж подпрыгнула на сиденье. – Ты сразу не мог сказать, что ли? Зачем этот цирк?!

– Думаешь, ты была бы приветливее? – Даниил покосился на неё с лёгкой насмешкой.

– Да это я так… настроение паршивое, просто.

– Ага, конечно, – он явно не поверил. – Ой ли?

– Ладно, забудь. Что ты про Ульяну хотел сказать?

– Ты сначала пообещай, что не будешь фыркать и шипеть, как разозлённая кошка. Про что не хочешь – не говори. Но без истерик, идёт?

– Идёт, – нехотя буркнула Женя.

– Тогда, понимаешь, разговор спокойный и не торопливый… его лучше вести не за рулём. Давай заедем куда-нибудь?

– Нет. Ты просто остановись где-нибудь, и всё. Мне далеко не надо.

Даниил молча свернул на первую попавшуюся стоянку, заглушил мотор и повернулся к ней. Помолчал секунду, потом заговорил – медленно, подбирая слова, будто пробовал их на вкус:

– Понимаешь… я боюсь с ней говорить. Она такая… ну, вот представь: у человека сильно болит рука. Очень сильно. А вокруг – толкотня, суета, каждый норовит толкнуть. И человек постоянно настороже, только и думает – как бы не задели, не причинили ещё больше боли. Она точно такая же.

Женя не сразу нашлась с ответом. Она молчала, переваривая услышанное. И как он так точно про Ульяну всё понял? Словно прочитал. И ещё её мучило другое: что сейчас говорить ему? Имеет ли она право выкладывать всё начистоту этому, в сущности, чужому человеку? Только потому, что он кажется… ну, вроде нормальным, неплохим?

– С чего ты взял, что у меня можно разведать? – наконец выдавила она, глядя вбок. – Это её жизнь, понимаешь? Только она решает – что рассказывать, а про что лучше промолчать.

Даниил посмотрел на неё – то ли с удивлением, то ли с разочарованием. В голосе проскользнула лёгкая досада:

– Мы будем в детство играть или как? Давай, скажи ещё: «Иди к ней сам и спрашивай». Не думай, я бы пошёл и спросил. Но какой был бы толк, ты как полагаешь? А что я у тебя спрашиваю… ну, считай, из двух зол выбрал то, что поменьше. Подумал, что ты скорее расколешься, чем она.

– Это с какой стати? – Женя метнула в него сердитый взгляд, а сама подумала: «Ну и нахал!»

– С такой, что ты её близкая подруга. И всё, что касается Ульяны, должно тебя волновать не для галочки, а по-настоящему. «Для галочки» – это когда она молчит, а я делаю вид, что «не выдам». А ты лучше подумай, что для неё самой будет лучше, а? Для неё, а не для тебя.

Женя молчала. И смотрела на Даниила в упор, будто пыталась услышать в его голосе фальшивую нотку или хотя бы разглядеть что-то нехорошее в лице. Он вздохнул, не дождавшись ответа:

– Ну, не хочешь об Ульяне – не говори. Жаль только. Я ведь когда рядом с ней… каждую минуту боюсь сморозить какую-нибудь глупость, не туда повернуть, не то сказать. У неё такие глаза… Я эти глаза увидел – и всё, понимаешь? Больше ни о чём думать не мог. Скажи мне тогда хотя бы… Я же понимаю, у неё что-то стряслось. Ей можно помочь? Я имею в виду – помощь нужна или нет?

Глава 22

Женя тяжело сглотнула и начала:

– Как тебе объяснить?.. Ничем тут, знаешь, не поможешь. Не та ситуация. А просто… по-человечески… это уж ты сам, коль такой догадливый, – она сделала паузу, покачала головой.

Даниил поднял на неё глаза – в них читалась какая-то неуверенность, даже растерянность. Помолчал, потом спросил тихо:

– Я что-то не то сейчас ляпнул?

– Да всё нормально, – Женя поморщилась, будто лимон разжевала. – Всё нормально, говорю. Ладно… – она ещё сомневалась, мялась, но потом выдохнула: – Расскажу. Но дай слово – самое честное, что Ульяна никогда, слышишь? Никогда об этом не узнает. Ни за что.

– Женя, ты о чём? – Даниил даже бровь приподнял. – Это само собой разумеется. Даю слово – Ульяна не узнает об этом разговоре. Никогда.

Она покачала головой, на глазах – непрошеные слёзы, но сдержалась.

– Вот сейчас выложу всё, а потом буду локти кусать – зачем, зачем я это сделала? – простонала она, вцепившись пальцами в рукав пальто.

– Мне что, клясться, что я порядочный и всё такое? – Даниил усмехнулся, но беззлобно. Помолчал, потом сказал негромко: – Слушай… как ты думаешь, я хочу, чтобы Ульяна узнала, что я за её спиной про неё выпытываю? Тоже, видишь ли, не горю желанием. И чтобы ты завтра ей всё пересказала – тоже. Так что мы с тобой, считай, в одной лодке. На равных.

Женя собралась с мыслями. Не спеша стянула перчатки – одну, вторую – расстегнула верхние пуговицы пальто, оттянула шарф на горле, будто дышать стало нечем.

– У тебя в машине курить можно?

– Конечно, – Даниил щёлкнул, открывая пепельницу.

Она вытащила из сумки пачку, дрожащими пальцами вытянула сигарету, прикурила от его зажигалки. Чуть приспустила стекло – в щель потянуло холодом, туда же выпустила дым.

– Это я у Ульяны научилась курить, – сказала Женя, глядя в темноту. – А она начала… когда осталась одна.

– Ульяна была замужем? – осторожно спросил Даниил.

– Была, – кивнула она. – Вышла за самого красивого парня на свете. Говорят, у каждого человека есть своя половинка. Если найдёшь – будет тебе счастье, полная чаша, хоть не вылезай. Вот они и нашли друг друга. Представляешь? С детского сада подружились – и не расставались никогда. Действительно были счастливы. Так счастливы и благополучны, что, наверное, боги позавидовали – и решили скинуть их с небес обратно на землю, да покрепче приложить, чтоб неповадно было. – Она замолчала, затянулась, снова выпустила дым. – Сначала… погиб ребёнок. Илюшка.

Даниил удивлённо взглянул на неё, но промолчал, только сжал челюсти.

– Это был необыкновенный ребёнок, – голос Жени дрогнул, она торопливо, глубоко затянулась, выпустила дым в чёрную щель. – Его сбила машина, когда Алексей вёл его из садика. Понимаешь? Кто-то окликнул Лёшу… то есть Алексея. Он обернулся – и в этот момент… машина. Конечно, он не виноват, никто не виноват. Но Ульяна… она себя не помнила от горя. Мы боялись, что она кукухой тронется. Кричала на него, что это он виноват, что ненавидит его, гнала с глаз долой… Мы и за Алексея тоже боялись, между прочим. Всё ведь на его глазах случилось. Илюшка умирал у него на руках, а он… – Женя горько усмехнулась. – Он – врач, классный хирург, и ничего не мог сделать. Ничего. А потом ещё слышать от любимой женщины: «Ты виноват! Из-за тебя!..» Жалко его было до слёз, мы пытались с Ульяной говорить, образумить, но она никого не слышала. Да мы и сами все тогда с ума сходили, честно тебе скажу. Невозможно было поверить, что это происходит на самом деле. Алексей уходил, бродил по улицам, потом возвращался, пытался как-то… приспособиться жить дальше. Но Ульяна снова кричала… Слушать это было невыносимо.

Даниил слушал.

Женя потушила сигарету, прикурила следующую, даже не заметив.

– Однажды Алексей ушёл совсем. К другой женщине, представляешь? Она, конечно, воспользовалась моментом – давно в него влюблена была, замуж так и не вышла, ждала своего часа. И дождалась… Она, может, и спасла его, Алексея. Кого тут винить?.. – Женя вздохнула, слёзы всё же покатились по щекам, но она их вытерла тыльной стороной ладони, зло. – А Ульяна потеряла всё. Понимаешь? Всё. Бывало, называла себя самой счастливой женщиной на свете, смеялась, что живёт на седьмом небе. А её оттуда – об камни, со всего маху. Вот так.

Она нервно раздавила окурок в пепельнице – с хрустом, будто гадюку придушила. И тут же потянулась за следующей сигаретой.

– Где он сейчас? – тихо спросил Даниил.

– Алексей? Здесь, в городе. С той женщиной. Она, знаешь, сразу забеременела, дочку ему родила.

– Когда всё это случилось?

– Уже больше двух лет прошло, – Женя выдохнула дым и посмотрела в тёмное окно, на мокрый асфальт.

Она молча курила, и в этой тишине было слышно, как бьётся её сердце – или показалось? Разговор всколыхнул то, что она старательно закапывала глубоко. Два года вдруг съёжились до одного дня. Боль и горе – они снова были рядом, не где-то в прошлом, а в недалёком, почти осязаемом вчера. Женя зажмурилась на секунду, прогоняя наваждение.

– Она и правда ненавидит его? – осторожно спросил Даниил.

– Нет, – Женя покачала головой. – Теперь – нет. Она же нормальный человек, адекватный, ты же видел. Понимает, что он не виноват в смерти Илюшки. Никто не виноват. Но… – она замолчала, подбирая слова. – Сожалеет. И себя винит. Это очень больное место. Мы вообще с ней на эту тему не говорим. Никогда. Только если она сама… но она не начинает.

– Выходит, он был вашим одноклассником? – Даниил чуть повернул голову.

– Да. Я разве не сказала? – Женя нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Ты сказала, что они не расставались с детского сада. Я сам додумал, что вместе учились.

– Ну да. Мы все вместе в одной школе, в одном классе. С тех пор, как Алексей ушёл… у Ульяны никого не было. Совсем, – она горько усмехнулась. – Вот… я тебе всё рассказала. Может быть, даже больше, чем надо.

– Да перестань, не глупи, – он поморщился, но не зло, а скорее, с досадой. – Неужели не понимаешь, как важно для меня это знать? Я ведь вслепую, понимаешь? И не бойся, Женя. Ульяна про наш разговор – ни словечка, ни полсловечка не услышит. Обещаю.

Глава 23

Он завёл машину, и двигатель мягко ожил, нарушив тишину. Автомобиль неторопливо выехал со стоянки, и Женя, глядя на убегающие назад огни, подумала: «А ведь он, кажется, правда переживает. Не притворяется. Или я просто хочу в это верить?..» Она не знала ответа, но почему-то стало чуть легче, будто этот чужой, в общем-то, человек взял и разделил эту тяжесть.

– Узнает, – выдохнула Женя, отворачиваясь к окну.

– В каком смысле? От кого? – он нахмурился, не понимая.

– От меня, – она криво усмехнулась. – Сама и расскажу.

– Зачем?! – он аж повернулся к ней всем корпусом. – Женя, ну зачем?!

– А что, по-твоему, я должна молчать, что видела тебя на этом здоровенном джипе? – Женя развела руками, и в голосе проскользнула усталая ирония.

– О господи, – Даниил выдохнул с облегчением и даже рассмеялся. – Напугала, едва инфаркт не случился. Это – можешь. Скажи, что видела меня… ну, хоть на этом светофоре, не вопрос.

– Так этот внедорожник – твой? У тебя что, две машины?

– Это, Женя, моя рабочая лошадка, – Даниил похлопал по панели ладонью. – Надёжная, без капризов, всегда можно положиться, в любую грязь и снег. А ты, смотрю, в автомобилях понимаешь получше Ульяны, а?

Они оба, словно сговорившись, с радостью переключились на другую тему. Женя была счастлива закончить этот разговор о прошлом Ульяны – вытаскивать наружу старую боль не хотелось, аж тошно. А Даниил, потрясённый услышанным, чувствовал себя виноватым, что ей пришлось снова вспомнить весь этот ужас. Поэтому он с готовностью подхватил её попытку свернуть с опасной дороги.

– Да не-е, – отмахнулась Женя, – не особо разбираюсь. Но с этой громадиной немного знакома, ребята на работе рассказывали. Непривычно высоко сидишь, да? Аж от земли далеко, как на вышке.

– Точно, – усмехнулся Даниил. – Среди всей этой дорожной мелюзги чувствуешь себя как на крейсере – высоко сижу, далеко гляжу. И знаешь, тем, кто снаружи, он тоже что-то внушает, серьёзно. Вот когда я только начал на нём ездить, попал в час пик. Сунулся с боковой улочки на проспект – а там всё забито, ни щели, ни разрыва. Ну, думаю, всё, торчать мне тут до вечера, никто не пустит, водители злые, на взводе. И тут, представляешь, – две полосы встали как вкопанные! Пропускают! Я еду, как на параде, только что не козыряют моему коню! Уважают, есть такая штука!

– Здорово! – Женя рассмеялась, и в этом смехе впервые за вечер не было горечи.

– А потому что всем видом своим уважение внушает, – Даниил хитро прищурился. – У него на «морде» лица, скажем так, прочитаешь как открытую книгу: сила, мощь, и что нежностей от него не жди – лучше дорогу уступи, пока не приложил. А кто будет между колёсами путаться, бампером – хрясь! Мало не покажется. Вот такая арифметика.

***

Это было то время – страшное, чёрное, беспросветное. Когда боль не уходит даже во сне. Когда каждое утро начинается с того, что ты ещё не вспомнил, а тело уже знает: случилось что-то непоправимое. И потом накрывает с головой, и ты тонешь, захлёбываешься, и нет сил выплыть.

…Тот день клонился к вечеру. Ульяна на кухне колдовала над ужином – ждала мужа и сына. Вот-вот должны были появиться. Она смотрела на часы, улыбалась своим мыслям, поправляла скатерть. Идиллия, да? А потом – как обухом по голове.

Неожиданно приехали Женя с Владой. Без звонка, без предупреждения – это уже было странно. Женя, бледная как полотно, выпалила: ей позвонил Алексей. Илью сбила машина. Он с ним в больнице. Велел Ульяне никуда не уходить, сидеть дома.

– Что значит – сбила? – Ульяна замерла, не донеся ложку до кастрюли. – Что с ним? Говори!

Подруги переглянулись – и она прочитала в их глазах то, что они сами не знали. Никаких подробностей. Только перепуганные лица и пустота вместо ответов.

– Почему он мне не позвонил? – голос Ульяны сорвался на крик, которого она сама испугалась.

– Не знаю… может, не смог дозвониться? – неуверенно пролепетала Женя.

Ульяна раздражённо махнула рукой – и начала набирать мужа, но мобильный Алексея был мёртв. Та самая тишина, те самые короткие гудки не включались. Как в пустоту.

Она металась по квартире, ругалась – почему он не сказал, в какой больнице Илья? Зачем он вообще оставил её в неизвестности? Подруги не знали, что ответить. Они стояли у стены, боясь лишний раз вздохнуть.

И тут – скрежет ключа во входной двери. Все трое подхватились, кинулись в прихожую, сбивая друг друга с ног.

Ульяна взглянула на мужа – и у неё подкосились ноги. Лицо Алексея – землистое, серое, будто пеплом присыпали. Скулы заострились, глаза ввалились, губы побелели. Он смотрел сквозь неё, куда-то в пустоту, и не говорил ни слова.

А потом сказал тихо, как-то буднично, страшно: «Илья умер».

– Нет… – улыбка дрогнула на губах Ульяны, будто она не расслышала, не поняла. – Нет, ты шутишь… Так не бывает… Нет…

С каждым «нет» голос поднимался всё выше, пока не перешёл в звериный, дикий, нечеловеческий крик. Она закричала, схватившись за голову, и осела на пол, теряя сознание.

Её приводили в чувство, отпаивали водой, трясли за плечи. Она приходила в себя и снова кричала, порывалась бежать к сыну, туда, в больницу – куда, зачем? – снова теряла сознание. Кто-то вызвал скорую – Ульяне сделали укол, и она наконец провалилась в чёрную, беззвучную яму.

Глава 24

Когда проснулась – было утро. Или вечер… Она не знала. Казалось, что укол всё ещё действует, что она так и не очнулась до конца. Как зомби, как тень. Тело здесь, а душа где-то там, вместе с Илюшкой, и никогда уже не вернётся.

Это горе – оно налетело внезапно, как ураган, и оглушило Ульяну наповал. Она оцепенела, превратилась в камень. И, странное дело, даже не плакала. Ни слезинки не проронила. Лицо застыло маской, будто все чувства, какие были, провалились куда-то в чёрную бездну, и оттуда не доносилось ни звука.

Знаете, что страшнее всего? Когда человек не кричит, не бьётся в истерике, не рвёт на себе волосы. Тогда можно было бы вызвать врача, уколоть успокоительное, хоть как-то помочь. А тут – тишина. Мёртвая, ледяная тишина. Её эмоциональная холодность пугала до дрожи. Невольно думалось: там, за этой непроницаемой стеной «равнодушия», Ульяна медленно, но верно сходит с ума.

Она замкнулась в себе, как улитка в раковину. Контакт с внешним миром почти утратила – разве что по инерции. С ней говорили – она молчала, уставившись в одну точку на стене. Если же удавалось выдавить из неё слово, речь была невнятная, заторможенная, будто она выныривала из глубокого сна. И двигалась тоже автоматически – бродила по квартире, переставляла предметы с места на место, не понимая зачем.

Перелом случился на третий день после похорон. Она проснулась утром с чёткой, ясной мыслью: сегодня Илья с группой идёт в парк на пикник. Всё. Никаких сомнений. Словно реальность дала трещину, и в неё хлынуло прошлое.

Ульяна поднялась с постели, прошла на кухню, принялась готовить аккуратные пакеты с бутербродами. Нарезала фрукты, налила в бутылочку сок. Взяла Илюшкин рюкзачок – маленький, синий, с весёлым медвежонком – и начала всё туда укладывать. Деловито, спокойно, будто каждый день этим занималась.

– Ульяна… – голос Алексея прозвучал глухо, с надрывом. Он стоял в дверях, бледный, с чёрными кругами под глазами. – Что ты делаешь?

Она медленно подняла голову. Посмотрела на него – сначала пустым взглядом, потом перевела глаза на рюкзачок в своих руках. И тут… что-то щёлкнуло. Взгляд стал осмысленным, живым. А потом из глаз хлынули слёзы – такие горькие, такие долгожданные, что, казалось, они смоют всю эту проклятую боль.

Прорвало. Заслон, который её психика выстроила, чтобы выжить, рухнул. Ульяна наконец-то осознала – всем нутром, каждой клеточкой – что случилось на самом деле. И вместе с этим осознанием пришла жгучая обида. И гнев. Дикий, слепой, неконтролируемый гнев.

Плохо было то, что разум затмило. Виновником этого кошмара, этой непоправимой беды, вдруг сделался тот, кто стоял перед ней – живой, но уже чужой. Виновником стал Алексей. Только он. Никто больше.

И, конечно, родители тоже примчались – разделить горе, поддержать, подставить плечо. Да только чем они могли помочь, скажите на милость? Мама всё время плакала, и эти слёзы, сами понимаете, только сгущали и без того непроглядную тьму в доме. Ни слова утешения, ни тишины – просто бесконечный, выматывающий плач. Отцу надо было возвращаться – работа, контракты, заграница. Мать хотела остаться, хоть на время, но Алексей с Женей и Владой её уговорили: «Поезжайте, здесь есть кому присмотреть за Ульяной, не волнуйтесь, мы её не бросим». Отправляли девять дней – и родители уехали, оставив осиротевший дом в полном распоряжении ада.

А ад – он и есть ад. Ульяна злилась на Алексея. Глухо, слепо, без единого проблеска здравого смысла. Как так? Он был всего в шаге от Ильи, шёл рядом, держал за руку – и допустил, допустил, чтобы случилось это несчастье? Отец, которого мальчик обожал, считал самым лучшим, самым умным, самым сильным на всём белом свете, не защитил! Врач высочайшего класса, который десятки, сотни раз спасал чужих детей, вытаскивал их с того света, своего сына не спас! Смешно? Нет. Страшно. Бессмысленно. Несправедливо до скрежета зубов.

И эта злость перерастала в ненависть. Настоящую, жгучую, выжигающую всё внутри. В её обвинениях – необоснованных, чудовищных, безумных – не было ни капли рассудка. Но разве горе понимает рассудок? Приговор, который она выносила Алексею день за днём, становился всё страшнее именно от своей бессмысленности. Он не мог оправдаться, потому что она не слушала. Он мог только стоять и молча сносить удары.

В те дни никто не мог достучаться до Ульяны – ни подруги, ни родные, ни даже Женька с её железной хваткой. Словно она замуровала себя в склеп из собственной обиды, озлобленности, раздражения. Все, кто был вокруг, – они живые. Они едят, спят, дышат, смеются где-то за стеной, живут дальше. А её мальчика нет! Нет, понимаете?! Совсем нет! И этот крик, беззвучный, срывающий голосовые связки, бился в ней без остановки. И никто не мог его заглушить.

С уходом Илюши весь их мир перекосило, как карточный домик от одного неосторожного дуновения. Семья пошла вразнос – это мягко сказано. Ульяна, казалось, физически не выносила присутствия Алексея. Буквально кожей чувствовала, когда он рядом, и её начинало трясти. Она срывалась на него по любому поводу и без повода тоже. Кричала, требовала, выталкивала его из дома:

– Уйди! Слышишь? Уходи! Я не могу тебя видеть! Я хочу, чтобы ты ушёл!

Он терпел. Молча, стиснув зубы. Пытался говорить с ней – по-хорошему, по-плохому… но никак, она не шла на контакт, будто стена между ними выросла – глухая и непробиваемая.

Глава 25

Ночью, лёжа рядом со спящей Ульяной, Алексей смотрел на неё и задыхался. От жалости. От любви. От бессилия. Её лицо даже во сне не становилось спокойным – на нём будто лежала серая, тяжёлая тень, которую ни сбросить, ни стереть. Иногда она надрывно стонала, как раненая птица, и один раз, желая прогнать дурные сны, он осторожно погладил её по щеке… Ульяна вздрогнула, лицо исказилось, и она, не просыпаясь, с отвращением оттолкнула его руку, будто коснулась гадюки.

На следующий день Алексей сказал Жене, констатируя факт:

– Она ненавидит меня. Теперь это точно.

– Нет! Что ты, нет! – Женя вскинулась, хотя внутри всё сжалось от боли – за него, за неё, за них обоих. – Алёша, она себя не помнит! Она не понимает, что говорит…

– Не надо, Женя, – он поднял на неё пустой, выцветший взгляд. – Я всё знаю. Всё.

– Но может быть… может, ей можно помочь? Таблетки какие-то? Она же правда не в себе, ты видишь…

– Я пытался. Швырнула мне их обратно в лицо. В еду добавить? Она почти не ест, ты сама знаешь. В воду – горькие, сразу почувствует. Остаётся только клиника… принудительно…

– Потерпи, – прошептала Женя, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

«Потерпи»… А разве он не терпит каждый день, каждый час? Разве ему легче, чем ей? За что она с ним так?..

– Алёша…

Он только покачал головой и не сказал больше ни слова, вышел, прикрыв за собой дверь, оставив Женю одну в этой гнетущей тишине. А она стояла и думала: ну как, как им помочь? И понимала – никак. Только время, только если ураган стихнет сам... Если когда-нибудь стихнет.

И Алексей терпел. Долго. Стискивал зубы, глотал обиду, надеялся – вот-вот, ещё немного, и прорвёт, и она одумается. Но в их отношениях ничего не менялось, хоть тресни, и, когда терпеть уже не осталось сил – он уходил, бродил по улицам, смотрел на чужие окна, дышал холодным воздухом. Потом возвращался. Уходил и возвращался. Снова уходил и снова возвращался. Месяц, второй, третий… Как на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз, и никакого просвета.

Потом настал день, когда Алексей обернулся у двери – уже взялся за ручку, но остановился. Сказал голосом, уставшим до хрипоты:

– Может… тебе и правда будет лучше одной. Я не знаю. Я ничего уже не понимаю. Но так жить я больше не могу. Это не жизнь. Я не вернусь.

– И уходи! – закричала Ульяна, и крик этот был уже привычным, отточенным за месяцы. – Убирайся! Не хочу тебя видеть! Мне никто не нужен, слышишь? Никто!

Она кричала уже в закрытую дверь, в пустоту, а затем вдруг замолчала. Рухнула ничком на диван и зарыдала – взахлёб, судорожно, так, что плечи ходили ходуном. Плакала долго, пока не обессилела, пока слёзы не кончились сами собой, и тогда она просто провалилась в чёрную, беспросветную тьму без сновидений.

Алексей не вернулся. И странное дело – Ульяне даже полегчало. Нет, не полегчало, а… перестало так сильно давить. Или просто освободилось место для новой боли? Не разберёшься. Но теперь она ушла в своё горе ещё глубже, с головой, с руками, с каждой клеточкой. Всеми мыслями, всеми чувствами – в эту липкую, беспросветную черноту. И боль там была привычной, родной почти – единственное, что осталось по-настоящему своим.

Она остро, до физической тошноты переживала чувство вины перед сыном. Главная вина, самая страшная – в том, что она продолжает жить. Дышит, ест, спит, ходит на работу… А его нет. И никогда уже не будет. Почему в тот день она сама не пошла забирать Илюшку из садика? Чем она была занята таким важным, таким неотложным, что доверила это Алексею? Господи, да чем бы она ни была занята – какая разница? Всё равно – не та, не надо было, нельзя было…

Сознание Ульяны постоянно «соскальзывало» в прошлое, как пластинка с заезженной иглой. Снова и снова она проживала события, связанные с Ильёй, но теперь они окрашивались в иные, болезненно-яркие цвета. Вспоминала какие-то его просьбы, которые они тогда не услышали, желания, на которые махнули рукой – «потом, завтра, не сейчас». И каждое такое воспоминание отзывалось в груди мучительным, щемящим сожалением, от которого хотелось выть.

Вспоминала редкие случаи, когда Илюшу наказывали – заслуженно или нет. Или когда они с Алексеем были не правы, но всё равно настояли на своём, «потому что взрослые лучше знают». Как горько было теперь об этом думать! Как хотелось всё вернуть, переиграть, обнять, простить, сказать «ты был прав, малыш, прости нас» и знать, что теперь уже поздно, непоправимо поздно. И ничего не изменить, хоть разорвись на части.

Каждая такая мысль наполняла её существо такой мучительной болью, что Ульяна снова начинала плакать. Это было всё, что она могла сделать. Просто лежать и плакать. Потому что слов не осталось. Ни надежды, ни будущего – только слёзы.

Она никак, ну вот совсем никак не могла смириться с этой бедой. Ну как, скажите, принять такое? «Почему это стряслось именно с нами? Почему моему мальчику досталась такая крошечная, короткая, как вздох, жизнь? Почему его отняли? У меня – отняли! Почему именно он, а не я? Ну почему? За что?» – эти вопросы крутились в голове Ульяны бесконечной, заевшей пластинкой, без остановки, без надежды на ответ.

Чувство вины – оно, знаете, как щит. Ульяна пряталась за ним, чтобы не смотреть правде в глаза. Чтобы не признавать, что случившееся не отменить, и что она, при всём желании, бессильна что-либо изменить. Поэтому она снова и снова возвращалась в тот роковой день, в сотый, в тысячный раз прокручивала события, перестраивала их, искала тот самый момент – ну вот где я свернула не туда? «Если бы только в тот миг я поступила иначе, если бы сказала другое, если бы пошла сама… Всё было бы по-другому? Да? Правда?» Это навязчивое, липкое желание найти точку невозврата – оно не проходило, не отпускало, душило.

Глава 26

Если бы кто-то посторонний заглянул в её мысли – ужаснулся бы. Потому что там, в голове Ульяны, вызревало самое настоящее психическое расстройство. Мысли – холодные, мутные, иррациональные – заполонили всё пространство, выстроились в замкнутый круг, из которого не было выхода. Она стала их рабыней и уже не могла вырваться…

А потом наступило другое время. Время осознания – прошлого не вернуть. Никогда. Прошлое безвозвратно, утрачено навсегда. Настоящее – ужасно и невыносимо. Будущее – невозможно, его просто нет. Вместе с Ильёй ушёл и смысл жизни. Потеряв сына, Ульяна потеряла себя. Не осталось ничего, кроме этой пустоты, беспомощности, потерянности. Комок в горле и пустота внутри.

Но она по-прежнему не хотела никого видеть. Не хотела разговаривать. Да и не могла, честно говоря. Общаться с людьми стало физически трудно – мысли разбегались, как тараканы, терялись в тумане, путались, не слушались. Память ухудшилась ужасно. Сон сломался. С наступлением ночи приходил страх. Чего именно? Она бы и сама не объяснила. Многоликий, безымянный – он просто приходил и сжимал горло ледяными пальцами.

Это был период самой сильной душевной боли – такой, что порой казалось: не выдержу, разорвусь. Она накатывала волнами. Иногда чуть-чуть стихала – давала передохнуть, перевести дыхание, обмануть себя, будто становится легче. А потом накрывала с новой силой – и хотелось выть, кататься по полу, биться головой о стену.

Ульяна терпеть не могла, когда её жалели. Бесили эти дурацкие слова: «Жизнь не кончена, надо жить дальше». А она знала – нечем ей жить! Нечем, слышите?! Ей говорили: «Ты ещё молодая, Ульяночка. У тебя ещё будут дети, и не один, и не два». От этих слов её просто трясло, в глазах темнело. Неужели они не понимают, не доходит до них? Это будет другой ребёнок! Чужой! Он не заменит её солнечного Илюшку, ни за что на свете не заменит! И легче не станет. Никогда. Не будет радости в её жизни. И она, Ульяна, не хочет никакой радости! Пусть эта боль и страдание останутся с ней – на всю жизнь, до самого конца. Ни в чём, ни в ком она не найдёт утешения. Не хочет искать. И замены сыну не будет никогда.

Да и вообще, зачем они так говорят? Зачем думают, что это может помочь? Что это – пластырь на живую, кровоточащую рану? Да они просто сдирают этот пластырь снова и снова, и ранят, ранят её бедное, измученное сердце. Зачем?

Ульяна, знаете, была права. Счастливы те, кого судьба обошла стороной с таким горем, кому не пришлось это пережить. Потерять ребёнка – это, наверное, самая страшная утрата из всех, что могут случиться с человеком. Хуже нет. И через пять лет, и через десять, и через двадцать – матери и отцы, осиротевшие родители, вспоминают, и сердце сжимается от боли. Она никуда не уходит, эта боль. Просто привыкаешь с ней жить. Или не привыкаешь. Скорее, второе.

Детские голоса со двора… они заставляли Ульяну наглухо заколачивать окна и затыкать уши. Буквально физически не могла слышать этот весёлый, беззаботный гомон. Потому что у её сына нет будущего. Никакого. И никогда уже не будет. Она к тому времени уже уволилась с работы. Ну как, скажите, работать с детьми? Лечить их, помогать им, делать их жизнь лучше – и при этом каждую секунду помнить, что твоему собственному ребёнку ты уже ничем не поможешь, что его нет и не будет? Нет, не могла. Не представляла.

Но когда она избавилась от работы – окончательно потеряла и жизненный тонус, сама не заметила как. Исчез смысл просыпаться вовремя, «делать лицо», прилично одеваться, причёсываться… Зачем? Для кого? Подруги, когда навещали её, с ужасом обнаружили, что Ульяна… она просто живёт на диване. Буквально. Не слезает с него. Вставала только по необходимости.

Тогда Женя, можно сказать, практически переселилась к ней. Уходила только на работу – и обратно, в ту же квартиру. Она заставляла Ульяну вставать по утрам, умываться, переодеваться из этого вечного халата во что-то нормальное. Усаживала завтракать – насильно, в прямом смысле. Женя, конечно, понимала: подруга ждёт не дождётся, когда она уйдёт на работу, чтобы снова провалиться в эту густую, тёплую, спасительную пустоту одиночества. Но её это, знаете, не волновало. Хоть бы не выгоняла из квартиры – и на том спасибо. А там, глядишь, потихоньку, полегонечку… Может, и вытянет. Может, и отогреется когда-нибудь. Когда-нибудь…

Подруги не оставляли Ульяну в покое ни на минуту. Втроём проводили много времени – Влада с Женей, как могли, затыкали собой эту чёрную дыру, в которую она провалилась. Вечерами выволакивали её из дома, увозили куда-нибудь на природу – в безлюдные места, где людей поменьше, а тишины побольше. Гуляли, или усаживались на берегу озера, или на поляне, или на какой-нибудь старой, покосившейся скамейке. Влада доставала свои знаменитые бутерброды – вкуснятина невероятная, но Ульяна ела их, почти не чувствуя вкуса.

Они разговаривали с ней. Постоянно, без остановки. Не обращая внимания, что сначала она и десяти слов не вытягивала за весь вечер – просто сидела, уставившись в одну точку. Но подруги радовались уже тому, что взгляд становится осмысленным, что она следит за разговором, поворачивает голову. По капельке, по крохе отвоёвывали её у этого проклятого, замкнутого круга, в котором она вращалась как белка в колесе. Хотя бы на час, на два – но разрывали эту маниакальную воронку липких, тоскливых мыслей.

Глава 27

Прошло время. Достаточно, чтобы начать заново учиться жить. Знаете, как учатся ходить после тяжёлой болезни – сначала шажок, потом другой, падаешь, встаёшь, снова падаешь. Может быть, Женя с Владой просто угадали этот момент… или почувствовали. Сердцем, интуицией. Что пора возвращать Ульяну к реальности, потихоньку, не форсируя. Как бы то ни было, они не пропустили этот миг, и Ульяна – почти незаметно для посторонних, но подруги-то видели – начала по чуть-чуть оттаивать, размораживаться. Как лед весной – с краёв, с тоненьких лужиц.

Постепенно эта плотная, каждодневная опека перестала быть жизненно необходимой. Ульяна сама попросила – оставить её одну, ну хоть ненадолго, и Женя, вздохнув, согласилась, но взяла слово:

– Только поклянись – честное-пречестное – что будешь жить нормально. Варить обед, выходить на улицу, проветривать квартиру. Чтоб порядок был, а не эта… берлога, понимаешь?

– Клянусь, – Ульяна даже улыбнулась краешком губ. – Честное-пречестное. Всё будет нормально.

Они, конечно, всё равно приходили почти каждый день – то одна, то другая, то вместе. Не позволяли превратить дом в застенок, в склеп. Даже старый диван из гостиной выбросить заставили – купили новый, светлый, чтобы не напоминал ту проклятую конуру, где она просидела, свернувшись калачиком, столько месяцев. Вытаскивали ужинать в Владькино кафе, увозили на какие-то дачи, на пляж…

Но беспокоило подруг другое: несмотря на все их усилия, ухищрения, заботу, Ульяна как будто потеряла способность увлекаться, радоваться, наслаждаться. Будь то изысканный обед от шеф-повара или прекрасный, пустынный пляж в жаркий летний день. Да, она говорила: «вкусно», или «как хорошо», или «красиво». Но слишком спокойно, слишком бесстрастно это у неё выходило, как будто слова были, а чувств – ноль.

Именно в то время она начала курить. Случилось это как-то само собой – почти одновременно она едва не пристрастилась к алкоголю. Параллельно, да. Эту беду от неё что-то отворотило – случайно, или не случайно. Однажды сама собой распахнулась нижняя дверца кухонного шкафа, и оттуда посыпались на пол, раскатились по линолеуму пустые бутылки – их Ульяна засовывала куда попало, не глядя. Грохот перепугал её до чёртиков. Она долго сидела потом на корточках, смотрела на эти раскатившиеся стекляшки и думала… О чём? Не о вине, нет. Поняла вдруг: тяги к спиртному у неё не было. Был другой процесс – держать в руках бокал, отпивать глоток, доливать, когда опустеет. Эти маленькие, ритуальные действия создавали иллюзию занятости, заполненности, вместо того чтобы просто сидеть и тупо смотреть в стену с опущенными руками. Вот что её спасало – не напиток, а сам процесс. И когда она это осознала, стало немного легче. Или нет? Не разобрать.

Но в следующий свой поход в супермаркет – за хлебом, молоком, чем ещё – Ульяна прошла мимо винного отдела, даже не взглянула. А вот у стойки с сигаретами задержалась. И взяла – на автомате – первую попавшуюся пачку. Самую дешёвую, самую дурацкую, даже название не запомнила. И с того дня, считайте, начала курить.

Курила она как-то механически, без всякого удовольствия. Вкуса не чувствовала – ну дым и дым. Только по утрам во рту было гадостно, как будто накануне пила прокисшее пиво, а на языке осела горечь. И ещё ведро с окурками приходилось выносить чуть не каждый день – вонь стояла невыносимая, даже кошка морщилась.

Женя с Владой, когда заходили, сразу начинали ругаться. Разглядывали пачки, кривились:

– Это что за отрава? Фу, какая дрянь! Если уж куришь – кури нормальное, человеческое.

В конце концов Влада принесла ей целый блок – японских сигарет – протянула с порога:

– Вот. Эти, во-первых, почти без запаха. И пальцы, знаешь, не воняют потом табачищем. Держи.

Нет, ей не требовалась доза. Для неё курение имело, знаете, почти психотерапевтический эффект. Неспешные, плавные затяжки – как медитация. Они прогоняли суету, выстраивали мысли в порядок. С сигаретой, странное дело, хорошо думалось. И ещё – она здорово выручала в разговорах: когда с человеком говорить не о чем, но можно просто покурить вместе, выпуская дым в открытое окно, и это уже не молчание, а общение. Способ быть рядом, не придумывая лишних слов, молча и с пагубного согласия пропуская яд в каждую клеточку тела.

После того как подруги всё-таки уговорили Ульяну пойти работать в библиотеку, они наконец выдохнули. Перестали бояться, что она сойдёт с ума в четырёх стенах. И делом занята, и всё время на глазах у Жени – ну, почти всё. Да, жизнь Ульяны потихоньку начала налаживаться. Только одна беда: прежняя боль взрывалась в груди каждый раз, когда она видела на улице мам с колясками, а особенно – с малышами Илюшкиного возраста. Вот тут сердце сжималось так, что хоть кричи.

А однажды случилось: Ульяна шла по улице, задумалась о своём – и вдруг из окна дома, мимо которого она проходила, раздался звонкий, заливистый мальчишеский смех. Такой счастливый, беззаботный… Ульяна почувствовала, как кровь отливает от лица, становится холодно и пусто внутри. В сердце будто иголку воткнули – и оставили торчать. Она прислонилась к шершавой стене, зажмурилась, а тот малыш всё смеялся и смеялся, и от этого смеха хотелось выть.

– Сердце, милая? – участливо заглянула ей в лицо незнакомая женщина, уже роясь в сумке. – Вот, возьми, я без нитроглицерина не выхожу. Держи.

Ульяна взяла таблетку, сунула в рот – просто чтобы отстали, но даже близко не объяснила, что с ней на самом деле.

Она никому об этом не рассказывала. Как и о том случае… когда с ней случилось что-то вроде затмения, помрачения. Она очнулась – и обнаружила, что стоит посреди магазина игрушек, а в руках держит плюшевого медведя, лохматого, с большим бантом. Как она туда попала? Зачем? Сколько выбирала? Не помнила. Совсем. И это было страшнее, чем любая боль.

Не рассказывала Ульяна подругам и о том, как мучает её чувство вины перед Алексеем. Она кусала себе руки по ночам – в прямом смысле, до крови – от осознания, какую боль причинила ему тогда. Как заставляла страдать, как гнала прочь, как кричала на него, потеряв рассудок. И от мысли, что потеряла его – тоже сама. Илюшу отнял рок, слепой и жестокий. Но любимого, единственного своего мужчину, она выбросила из жизни своими руками. А он ушёл. Не вернулся. И правильно сделал, наверное.

Иногда он снился ей. В этих снах – они снова вместе, они счастливы, Илья бегает где-то рядом, смеётся. И Ульяна просыпается, и ещё секунду лежит, не открывая глаз, пытаясь удержать это тепло. А потом понимает – сон, только сон. И кусает руки, чтобы не закричать в голос, чтобы соседи не вызвали полицию. Ночь насмехалась над ней – дарила любимого по капле, по глотку… а потом отбирала до одури, до смерти, до чёрной пустоты под веками.

Когда Ульяна осталась одна – по-настоящему, без дураков, одна – она просто перестала видеть мужчин. Ну вот как будто выключили тумблер, и всё. Ни через год, ни через два – без разницы. Представители сильного пола для неё превратились в мебель. Пустое место, и всё тут. Иногда Женя с Владой, из самых лучших побуждений, конечно, пытались подсунуть ей в компанию очередного «подопытного кролика» – типа, достойный экземпляр, обрати внимание. А потом спрашивали: «Ну как?» И им оставалось только переглядываться да плечами пожимать. Потому что Ульяна не то чтобы не находила в нём достоинств – она вообще ни одной положительной черты не видела, ни одной... И выдавала такие короткие, рубленые, но при этом убийственно точные характеристики, что любая профессиональная женоненавистница, которая за деньги мужиков поливает, просто обзавидовалась бы.

Именно поэтому появление в её жизни Даниила Шторма – этого настойчивого, странного, красивого и так по-дурацки заботливого мужчины – вселило в сердца подруг такую надежду. Ну, может, хоть он? Может, у него получится? А если нет – ну что ж, они попробуют снова и снова. Потому что отступать они не умели и Ульяну не бросали. Никогда.

Глава 28

Даниил как в воду глядел – ясные, прозрачные, холодные деньки встали по расписанию. Солнце уже не грело, низкое такое, но светило – загляденье, ярче, чем летом. Вся эта серая муть, которая висела над городом последние дни, вдруг разлетелась, и мир заиграл золотом и синью. Даже голый парк за окном – голые ветки, жуть, – и тот стал какой-то сияющий, будто его изнутри подсветили. Где-то в глубине жгли листву, и по земле стелилась голубоватая дымка – такая красивая, что аж дух захватывает. Воздух пах чуть горьковато, но дышалось легко, славно после долгой болезни, когда наконец открываешь окно.

Он заявился в библиотеку на следующий же вечер – после того, как тайком встретился с Женей, и Ульяна, естественно, об этом ни сном ни духом. Припёрся прямо перед самым закрытием, когда уже все собирались по домам. Сначала поболтал с Женишной о пустяках – минут пять, не больше, – а потом постучал к Ульяне.

– Привет. Ты не против, если я тебя подожду? – спросил он, даже не переступая порог.

Она пожала плечами. Честно говоря, просто растерялась – не ожидала. А он, видимо, принял её молчание за согласие, улыбнулся и исчез за дверью, оставив её одну.

«Вот кот», – мелькнуло у неё в голове, и уголки губ дрогнули в усмешке.

Она уставилась на закрытую дверь и попыталась понять – а что, собственно, она сейчас чувствует? И с удивлением обнаружила: ничего. Ни радости, ни тревоги, ни этого дурацкого «бабочки в животе», про которое пишут в книжках. Абсолютный штиль. Равнодушие, если честно, – вот самое точное слово.

Ульяна вытянула из пачки сигарету, щёлкнула зажигалкой, откинулась на спинку стула и закурила. Так и просидела оставшиеся до закрытия минуты – медленно, с чувством, выпуская дым в потолок, глядя в одну точку. О чём думала? Да ни о чём. Просто… курила. И этого было достаточно...

– Ага, вот оно что… Так вот от кого Женька сегодня с утра такой впечатлительной была! – Ульяна замерла на тротуаре, разглядывая здоровенный джип, от которого как раз отходил Даниил. Она, кажется, сама не заметила, но он отметил про себя: она говорила об этой машине так, будто та живая – не железяка, а, скажем, огромный зверь, прилёгший отдохнуть у обочины.

– И какое же, интересно, впечатление? – Даниил прищурился, пряча улыбку.

– Да она мне с самого утра уши прожужжала… Короче, к этому вечеру я знаю про этот внедорожник больше, чем за всю свою предыдущую жизнь, представляешь? Никогда б не подумала, что наша Женька – такая… ну, как бы помягче… фанатка этого монстра, что ли.

– Ага, значит, впечатление всё-таки хорошее? – рассмеялся он, открывая перед ней дверцу.

– Мягко сказано. Кажется, она собирается вступить в клуб почитателей этой махины. Слушай, а к нему лестница прилагалась? – Ульяна с сомнением уставилась на высокий порог. Она была невысокой, и эта железная ступенька казалась ей почти неприступной. Впрочем, ждать ответа она не стала – ухватилась за ручку, поставила ногу, подтянулась и с неожиданной пружинистостью закинула себя в салон.

Даниил только головой покачал, глядя на неё. И подумал: «Ну точно – кошка. Маленькая, гибкая, и вся из себя независимая». А Ульяна, устроившись на сиденье, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей стало… любопытно. Не страшно, не тревожно, а просто интересно, что будет дальше. И это было так неожиданно, что она даже растерялась. Но виду, конечно, не подала.

– Слушай, может, заскочим куда-нибудь перекусить? – спросил Даниил, плавно выруливая с парковки.

Ульяна уже открыла рот, чтобы брякнуть честное «нет, не хочу», но вдруг притормозила. А ведь некрасиво получится, да? Опять использовать его как персональное такси – подвезти, высадить, спасибо, до свидания. Он что, в шофёры к ней нанялся? С другой стороны, она ж его не просила приезжать. Сам припёрся. Так что могла бы и забить на эти дурацкие приличия, плевать хотела…

Но тут же поймала себя на другой мысли. Ей-то, может, и наплевать. А вот Женьке такое беззастенчивое использование её любимого Шторма вряд ли понравится. Придётся потом выслушивать лекции. И ведь правда – с какой стати она должна любезничать, если ничего не обещала?

– Если не хочешь – и не надо, – спокойно сказал Даниил, будто прочитав её колебания. Голос – ровный, без намёка на обиду. – Мне, знаешь, и так приятно. Просто побыть с тобой рядом. Хоть пару минут. Даже если просто до дома подбросить.

Ульяна медленно повернула голову. Откинулась на мягкий подголовник и стала разглядывать его профиль. Нос, скула, линия подбородка – чёткая, как вырезанная. Он тоже молчал, не отрывая глаз от дороги, и в этом молчании не было ни капли напряжения. Странно. С другими бы давно уже начал заливать соловьём, боясь тишины. А этот… молчит, и это нормально, даже приятно.

«И чего ты разглядываешь? – спросила она себя мысленно. – Как девчонка на первом свидании».

Ничего. Просто… он другой, не такой, как все. И это, чёрт возьми, одновременно и пугало, и заставляло сердце биться чуть чаще, чем обычно. Но виду она, конечно, опять не подала.

– Ладно, – выдохнула Ульяна, словно через силу, но в голосе проскользнуло что-то новое, едва уловимое. – Давай, уговорил. Перекусим где-нибудь.

– Может, заскочим в «Пирамиду»? – Даниил бросил короткий взгляд в её сторону.

– Нет… – она помедлила, пожала плечом. – Хотя, знаешь, мне, если честно, всё едино. Как скажешь.

– Понял, – кивнул он и замолчал. Никаких лишних вопросов, никакого «а куда тогда?». Просто принял.

Глава 29

Ульяна вдруг почувствовала… облегчение? Или удивление? Трудно сказать. Она обернулась, окинула взглядом просторный салон, провела пальцами по кожаной обивке.

– Ну и махина, – протянула она. – Сколько народу здесь поместится, интересно?

– Человек пять-шесть, – ответил Даниил, перестраиваясь в ряд. – Если в багажник дополнительные кресла воткнуть – то и девять будет, без проблем.

– Серьёзно? Как автобус, ей-богу! – Ульяна даже головой покачала. – А ты на такой здоровенной штуке тоже… ну, гоняешь, что ли? Участвуешь в своих ночных заездах?

– Нет, – он усмехнулся. – Для внедорожников, знаешь, другие развлечения. Не скорость, а, скажем так… выживаемость. Организуют тест-драйв – не на время, а на проходимость. Участники должны за день или за два – по-разному бывает – преодолеть маршрут, показать, на что способен железный конь. Маршрут могут проложить хоть по болотам, хоть по горным склонам – где угодно, лишь бы было весело.

– Погоди… Давно хотела сказать… – Ульяна нахмурилась, переваривая услышанное. – «Драйв» и «тест» – Звучит ведь противоречиво, так? – она повернулась к нему, и в глазах мелькнул живой, настоящий интерес – тот самый, который она давно не замечала за собой. И сама испугалась этого, однако снова постаралась принять естественный вид.

– Ну, смотри… если я не путаю, конечно. «Драйв» по-английски – это, знаешь, и движение, и гонка, и эта вечная спешка, когда адреналин зашкаливает, а? В джазе, кстати, так называют манеру игры – когда создаётся ощущение, что темп всё ускоряется и ускоряется, и ты летишь в эту музыку как с горы. Вот и с «тестом» то же самое – напряжение, возбуждение, полный улёт. Для водителя – такая эмоциональная встряска, что дух захватывает, честное слово. Для машины – работа на пределе, а частенько и за гранью того, что написано в инструкциях, если понимаешь, о чём я. Однажды, представляешь, участвовал в зимнем тест-драйве. Трасса идёт по полю – по плотной, нетронутой снежной целине. Машина несётся, а за ней – вихрь, настоящий снежный ураган! Потом спуски, подъёмы… Низины так завалены снегом, что просто плывёшь – как лодка по волнам, только впереди себя гонишь снежную волну. И главное – там, на этом маршруте, до нас вообще никакая техника не ходила, кроме снегоходов, только их колея и есть. Но они-то на лыжах, а мы на колёсах. Понимаешь разницу? И ничего – летишь, только из-под колёс фонтаны и вихри! Хотя, знаешь, иногда попадались следы цивилизации – огромные снежно-ледяные валы, тракторная колея. И что ты думаешь? Ни капли не помогают, наоборот. Машины просто теряли сцепление с дорогой – то одним колесом залипнут, а то и сразу двумя. А когда снова целина пошла – стало даже лучше, легче, что ли. Мы там, короче, исколесили лес насквозь, вылетели к озеру – и прямо на лёд. И такое танго на льду устроили, что снежный вихрь до самого неба достал, честное слово! Ну как тебе? Одно слово – чистый, беспримесный драйв!

– Наверное, это… круто, – выдохнула Ульяна, и в голосе мелькнуло что-то похожее на зависть или на тоску по тем ощущениям, которых у неё никогда не было.

– Круто? Да не то слово, Ульян! – Даниил усмехнулся, сворачивая на стоянку. – Ладно, приехали. Слушай… я надеюсь, ты не против инструментальной музыки? Ну, там, без слов, всякие там оркестры?

– Нормально. Даже нравится, если честно. Особенно в последнее время, – она пожала плечами.

– А почему «особенно»? – он припарковался, заглушил двигатель и повернулся к ней.

– А потому что с песнями сейчас, сам знаешь… – Ульяна скривилась, будто лимон разжевала. – Голосов нет, музыки нет, слов – тем более. То, что выдают за тексты, – пародия на стихи. Авторы будто в поддавки играют с юмористами – лишь бы те поржали. Столько пошлости, хамства… Слушаешь и чувствуешь себя как после оплеухи. Противно. Вот такое вот «искусство», да. В инструментальной музыке есть имена-легенды, которые сами по себе звучат как знак качества. Ну, тот же Перси Фейт, Франк Пурселл, Рэй Коннифф… Классика, что тут ещё скажешь.

– Слушай, ты прямо мои мысли читаешь, ей-богу! – Даниил даже головой покачал.

– Шутишь, да? – она скептически хмыкнула, но в глазах мелькнуло любопытство.

– С чего ты взяла? – удивился он. – Ни капли не шучу. Перси Фейт с его атмосферой лёгкого оркестрового волшебства, Пурселл – это же просто эталон, Коннифф, который умеет любую мелодию сделать своей… Это же всё великие, классики! Почему я не должен их обожать, скажи на милость?

– Ну… если так, то здорово, что мы совпали во вкусах, – Ульяна неожиданно улыбнулась – легко, без напряжения.

– Вот и я о том же! И, значит, я не ошибся, когда привёз тебя сюда, в «Боярские хоромы»! – он кивнул на здание за окном. – Ты здесь бывала когда-нибудь?

– Нет, – она покачала головой, вглядываясь в тёмные окна. – А что, там, что ли, оркестр играет? Инструментальный, да?

После тёплого, уютного нутра автомобиля улица встретила их промозглой сыростью – показалось даже холоднее, чем было на самом деле. Даниил нажал на брелок, машина моргнула фарами: всё, заперто, можете не беспокоиться.

– Знаешь, когда мне хочется настоящего, живого звука, – сказал он, кивнув в сторону входа, – я еду именно сюда. Тут играет отличный коллектив, и вкус у ребят, скажу я тебе, безупречный. Очень надеюсь, что тебе здесь понравится.

Официант встретил их у двери, проводил до свободного столика, минуту спустя принёс меню и винную карту. Поинтересовался вежливо:

– Что будете пить?

Ульяна заказала томатный сок, Даниил – минералку без газа. Потом Ульяна пролистала меню сверху вниз, даже не вчитываясь, закрыла и отодвинула на край стола.

– Выбирай сам, – попросила она, чуть устало поведя плечом. – Ты, наверное, местную кухню лучше меня знаешь. Только, пожалуйста, что-нибудь лёгкое и не много.

Глава 30

Через несколько минут официант уже ставил перед Ульяной высокий стакан с густым, почти коричневым соком, а перед Даниилом – маленькую бутылочку минералки. Открыл её, на треть наполнил бокал, замер в ожидании заказа. Даниил выбрал щуку под сливочным соусом с чёрной икрой – ну вылитый царский обед – и запечённый козий сыр. А ещё, подумав, заказал французское вино.

Ульяна на это никак не отреагировала, только подумала про себя: «Вино? А в прошлый раз он пил каркаде. Ладно, какая разница», – и отвернулась к окну, за которым медленно плыл вечер.

– В этих «Хоромах», знаешь, с вином особая история, – Даниил кивнул на бутылку, которую официант только что открыл. – Они специально заказывают его в маленьких ёмкостях. Говорят, в такой таре оно созревает как-то иначе, чем в обычной. Букет, нюансы…

– Даниил, я, честно говоря, в винах полный ноль. – Ульяна откинулась на спинку стула. – Боюсь тебя разочаровать, но все эти тонкости – они не для меня. Я их просто не чувствую. Ты вообще собираешься пить?

– А как же? – он улыбнулся, разливая вино по бокалам. – Вечер такой – без бокала никак.

– А потом сядешь за руль? – она прищурилась.

– Ну уж нет, конечно. Всё по правилам.

– Это по каким ещё правилам? – Ульяна не поняла, и в голосе проскользнуло лёгкое раздражение.

Даниил вдруг усмехнулся и, чуть растягивая слова, процитировал… или пропел:

– «Я сегодня немного пьян и не сяду уже за руль. Закрывается ресторан, обнимает ночной июль. В темноте растворён… Там что-то про жасмин, и про лимузин, который мы бросим, и поймаем такси… Такси, такси, вези, вези вдоль ночных домов, мимо чьих-то снов…»

Он замолчал, а Ульяна мысленно докрутила знакомую строчку – про объятия и поцелуи в такси. Из песни Игоря Николаева, старой, но всё ещё крутившейся по радио. Она усмехнулась краешком губ.

– Только в твоём правиле, Даниил, будет куча исключений, – сказала она сухо. – Во-первых, не июль. Во-вторых, жасмином тут и не пахнет. И вообще…

– Ну… – он виновато развёл руками, но глаза смеялись. – Ко мне претензии? Я не автор, я только цитирую.

Ульяна хотела ответить что-то резкое, но вдруг поймала себя на мысли – а ведь это забавно. Немного по-дурацки, по-мальчишески, но забавно. Она взяла бокал с томатным соком, сделала глоток и промолчала. А внутри опять что-то дрогнуло – то ли от этого вечера, то ли от его голоса, то ли оттого, что кто-то вообще пытается её рассмешить, когда, кажется, все поводы для смеха давно умерли.

Она не удержалась от улыбки, и вдруг, словно впервые за долгие годы, честно призналась себе: а ведь ей нравится с ним рядом находиться. Серьёзно. В этом мужчине столько уверенности (прямо зашкаливает!), ума и жизненного опыта, что он даже не даёт ей шанса отстраниться и начать скептически разглядывать его, выискивая изъяны. И на душе стало… легко. Легко, представить только! Оказывается, этот вечный скепсис, который висел на ней гирей, который стоял поперёк горла, когда она смотрела на любого мужика, – он её просто выматывал. А сейчас – отпустило.

Может, она ещё найдёт в Шторме то, из-за чего он её разочарует. Может быть, да. Но прямо сейчас, в эту минуту, она с облегчением перестала в него вглядываться, перестала искать этот скрытый минус, ей хотелось просто… слушать. Смотреть на него. Не сопротивляться этой мужской энергетике, а расслабиться и позволить мягким, тёплым волнам силы и заботы окутать её с головой. И это было так чудодейственно, так целительно для того, что болело внутри – для этого клубка оголённых, воспалённых нервов, готовых взорваться болью от самого неосторожного прикосновения. А то, что будет потом… да плевать. Сейчас с ним – хорошо и спокойно.

Улыбнувшись, Ульяна спросила:

– А как же лимузин, извините?

– О! – Даниил поднял вверх указательный палец, как лектор. Потом достал из кармана мобильник, набрал номер. – Захар, привет, – коротко сказал он в трубку. – Забери, пожалуйста, машину от «Хором». Ага, я здесь.

Пока он говорил, над залом поплыла музыка – чистая, прозрачная, как родниковая вода. Звучала она негромко, будто специально оставаясь на втором плане, не лезла вперёд. Грустные, изысканно-красивые переливы мелодии показались Ульяне знакомыми – и она узнала ту самую «Лолу» Маликова. Обрадовалась, как старой подруге, и заслушалась.

– Нравится? – голос Даниила вернул её в реальность.

Ульяна медленно кивнула, не сразу найдя слов:

– Не то слово… Очень. Я никогда не слышала эту вещь вживую, понимаешь? Это… совсем другие ощущения. Божественно.

– Да, энергия совсем иная, – кивнул Даниил, не отрывая от неё взгляда. – Техника бессильна это передать. Никакое стерео, никакие навороченные колонки не дадут живого звука. Из динамиков льётся дистиллированная, бездушная вода, а настоящий, сочный вкус – он только здесь, вживую. Других вариантов нет.

– Это просто… сказка, – выдохнула Ульяна, чувствуя, как музыка проникает куда-то под кожу.

– Я очень рад, что смог тебя порадовать.

– Ещё бы! Ты даже не представляешь насколько.

– Только, чур, не забывай про меня, хорошо? – он медленно, словно вглядываясь в каждую чёрточку, скользнул взглядом по её лицу. В уголках губ затаилась тёплая усмешка.

В этот самый момент официант принёс плетёную корзинку, накрытую клетчатой салфеткой, и рядом – плоскую маслёнку с кусочком масла, жёлтого, деревенского, чуть солоноватого на вид. Ульяна обрадовалась этой «смене блюд» как отличному предлогу ничего не отвечать на его последние слова. Прикинулась, что увлеклась сервировкой.

Глава 31

В корзинке под салфеткой лежали тонкие, почти прозрачные ломтики белого хлеба, слегка подогретые, как она обнаружила, отломив кусочек. Даниил взял один, тонким слоем намазал маслом – оно сразу растаяло, пропитав мякиш – и протянул ей. Ульяна, которая ещё минуту назад была уверена, что не голодна вообще, проглотила этот кусок в мгновение ока. Так вкусно, чёрт возьми, давно не ела! В ожидании горячего она умяла аж три ломтика, сама не заметив.

Тем временем отзвучали последние ноты маликовской «Лолы», музыканты отложили инструменты и потянулись на перекур, но один задержался... И вдруг зал наполнился тягучим, протяжным голосом саксофона. Он то пел – печально, надрывно, как бездомный пёс на холоде, то вдруг становился хрустально-ломким, отчего по коже бежали мурашки, а в груди зарождалась тревога. Саксофон стонал, плакал, завывал – и уже невозможно было отделить себя от этого безумного, колдовского звука. Он затягивал: против воли, в омут печали, – и Ульяна чувствовала, как по щеке скользнула непрошеная слеза. Она смахнула её украдкой и надеялась, что Даниил не заметил, но он, кажется, заметил всё. И ничего не сказал. Только накрыл её ладонь своей – и это, наверное, было правильнее любых слов.

Ульянин взгляд вдруг потемнел, брови чуть сдвинулись – на долю миллиметра, вроде бы незаметно. Но от этих крошечных изменений будто свет в её глазах притух, и на лицо легла невидимая, серая тень. Будь она сейчас дома, одна – разревелась бы в голос под эту саксофонную тоску, честное слово. Но тут тёплая, сухая ладонь накрыла её пальцы – и тени, сгустившиеся вокруг, шарахнулись в стороны, отступили. Ульяна вскинула голову, посмотрела на Даниила. Он улыбнулся и убрал руку, не спеша, без суеты.

– Не поддавайся ему, – сказал он тихо. – Саксофонист этот – настоящий чародей. Обожает нажимать на нужные рычажки в душах слушателей. Захочет – выжмет слезу, захочет – мигом разгонит печаль. Не позволяй ему играть на твоих струнах, поняла?

Ульяна восхищённо покачала головой, даже дышать стало легче.

– Господи, и правда чародей, – выдохнула она. – У меня просто слов нет… А те, что есть, – всё не те, слишком простые, как для детского сада.

– Ну и какие же? – Даниил приподнял бровь, явно заинтригованный.

– Ну… типа «офигеть» или «восторг полный»! – она невесело усмехнулась. – Прям чувствую себя той самой героиней из книжки, у которой в лексиконе было всего пара десятков слов, а всё остальное – междометия. Эллочка, помнишь, людоедка? Вот я такая же сейчас, честное слово.

– Да ладно, – он рассмеялся. – Зато честно. И это дорогого стоит, – потом махнул рукой: – Главное – с чувством, с душой!

Под музыку, под лёгкий, ни к чему не обязывающий трёп Ульяна почти забыла, что они вообще-то ждут еду. И странное дело – ожидание ни капли не напрягало, не казалось томительным или бесконечным, как обычно бывает в таких заведениях. Даже в «Пирамиде», вспомнила Ульяна, Женька вечно злилась на официантов: мол, носятся как угорелые, то принесут не то, то забудут. А здесь… здесь ей даже в голову не пришло поторопить их мысленно. Всё шло само собой – естественно, приятно, не скучно.

Потом они так же неспешно, смакуя, принялись за ужин. Ульяне очень понравилась рыбка – сочная, с нежным сливочным послевкусием. И сыр «Валансэ» – французский, поданный на тонких, изящных листьях салата, – оказался просто божественным. Его запекали с рукколой и крошечными кусочками шпика под соусом бальзамико, и при этом чудесным образом сохранился тот самый нежный, чуть сладковатый вкус молодого сыра с лёгким ароматом миндаля. В бокалах искрилось вино – прозрачное, золотистое, как жидкий январь. Даниил пил его маленькими, неторопливыми глотками, делал долгие паузы, будто прислушивался к каждому новому оттенку вкуса, и Ульяна вдруг поймала себя на мысли, что наблюдать за этим процессом – тоже своего рода удовольствие. Он не пил – он смаковал. И это в нём было что-то… правильное, что ли. Не показное. Настоящее.

– Давай, обучи меня культуре винопития, – неожиданно попросила Ульяна. И сама удивилась – откуда вырвалось?

Даниил не ответил сразу. Выдержал паузу – такую же долгую, как перед глотком вина, словно прислушиваясь к настоящему, скрытому смыслу её слов. В глазах заплясали какие-то искорки – то ли насмешливые, то ли довольные. Ульяна вдруг подумала: а вдруг он решил, что она его экзаменует? Как учителя на уроке хитрые ученики – вроде спрашивают из чистого любопытства, а на самом деле подвох ищут. Ей стало немного не по себе.

– С огромным удовольствием, – спокойно ответил он. – Хотя я, честно говоря, не великий эксперт. Но ради тебя – готов перерыть все закоулки своей памяти, всё, что там скопилось за годы. Та-а-ак… Ну, с чего бы начать-то? А хотя бы с этого: наши предки, люди мудрые, завещали не выпивать больше трёх бокалов. Первый – за здоровье, второй – за любовь и кайф, третий – чтобы сладко уснуть. А вот четвёртый – это уже ссоры и ругань, пятый – громкие скандалы, после шестого начинаются, скажем так, разного рода непристойности, ну а дальше – полное помутнение рассудка, и всё, приехали. Так что запоминай, – он усмехнулся и поднял свой бокал. – И всё это не я придумал, а те самые древние мудрецы.

Глава 32

Ульяна слушала, и внутри неё что-то постепенно оттаивало. «Он что, серьёзно сейчас читает мне лекцию? – подумала она. – Или просто шутит? А ведь забавно, чёрт возьми». Она взяла свой бокал, повертела в пальцах, глядя, как играет золотистое вино в свете свечей.

– А дальше что? – спросила она, впервые за долгое время чувствуя не скепсис, а искреннее любопытство.

– Дальше? – Даниил сделал маленький глоток, прикрыл глаза на секунду. – Дальше, Ульяна, начинается самое интересное. Но это уже совсем другая история.

– Кра-а-аси-и-иво сказано! – Ульяна даже прищёлкнула пальцами. – Этому бы совету – да статус закона, а?

– И наказанием сделать принудительный показ видео, где человек сам на себя смотрит? – подхватил Даниил, развивая её мысль.

– Какое ещё видео? – она не поняла, нахмурилась.

– Ну, с камер наблюдения, где ты заснят после пятого, шестого бокала – во всей красе, так сказать. Чтобы потом, на свежую голову, любовался.

– А-а-а! – Ульяна рассмеялась, и смех вышел лёгким, почти девичьим. – Гениально, кстати! Ладно, продолжай свой винный ликбез, я больше не буду встревать, честное слово.

– А я разве против? – он удивился, приподнял бровь. – Нет, я только за. Ну ладно, слушай дальше. В вине, знаешь, столько оттенков, нюансов… Это как детектив, который нужно разгадать. Подают его в классическом бокале – такой, знаешь, тюльпан, – Даниил приподнял свой бокал, провёл пальцем по гладкой стенке. – Сужающийся кверху – чтобы аромат не выветривался, а оставался внутри, как в ловушке. И лучше, если бокал из простого стекла, без граней, без хрусталя. Почему? А чтобы ничто не отвлекало, не искажало цвет и прозрачность. Это, можно сказать, первый закон дегустатора.

Он поднял бокал на уровень глаз, чуть склонил голову, разглядывая золотистую жидкость на свету.

– Смотри, – сказал он. – Сначала оцениваешь «одежду» вина – цвет, чистоту, прозрачность. У молодых вин она яркая, искристая, как у нас. А у старых, выдержанных – может быть чуть тускловатой, благородной, с оттенками янтаря или кирпича. Но если вино мутное или слоистое – оно, извини, больное, его даже пробовать не стоит. Дальше – крутишь бокал, – он сделал плавное вращательное движение. – Видишь потёки на стенках? Французы называют их «винные ножки». И знаешь, чем дольше они не стекают – тем выше качество вина. И тем оно крепче, кстати. Вот такая арифметика.

Ульяна слушала, затаив дыхание. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей действительно интересно. Не из вежливости, не из любопытства «а что будет дальше». А просто – потому что он говорил об этом с такой… страстью, что ли? С таким уважением к процессу, что хотелось слушать и слушать. «Господи, – подумала она, – когда я в последний раз кому-то верила настолько, что хотелось учиться? Не помню». И от этой мысли стало одновременно и радостно, и немного страшно.

– Надо же! – Ульяна даже прищурилась от удивления. – А я-то думала, вино просто так болтают в бокале для красоты, ну, или чтобы аромат сильнее чувствовался. А оно вон как!

– Вот! Это, кстати, второй важный нюанс, – Даниил поднял палец. – Аромат! Понимаешь, разгадывать тайны винного букета – это, знаешь, удовольствие не меньшее, чем сам глоток. Прежде чем отпить, ты должен вдохнуть этот запах, прочувствовать его. И тут очень важна температура. Если вино переохладить – запах будет слабым, почти неощутимым, а то и вовсе пропадёт. Когда оно начинает согреваться – ароматы раскрываются, появляются один за другим. И одно и то же вино при разной температуре пахнет по-разному, представляешь? Но если перегреть – запахи вырываются слишком резко, смешиваются в кашу, их уже не различить. Поэтому, кстати, бокал лучше долго в руках не держать – руки греют, вот и весь секрет. В хорошем вине, поверь, целая гамма оттенков, поэтому и говорят «букет», как о цветах.

– А как же понять, какая температура нужна? – Ульяна вдруг почувствовала себя неловко, даже немного по-детски озабоченно спросила. – Не ставить же градусник в бокал, в самом деле?

– Нет, конечно, – Даниил усмехнулся. – Есть простой ориентир: два часа – это максимум, дольше держать вино в холодильнике не стоит. И запомни главное: чем легче и моложе вино, тем холоднее оно должно быть. Потому что лёгкие вина нагреваются быстрее. Шампанское, ты знаешь, охлаждают сильнее всех – его даже подают в ведёрке со льдом. А десертные вина, ликёры – их, наоборот, почти не охлаждают, пары градусов ниже комнатной температуры хватит, а то и вообще без охлаждения.

– У нас, между прочим, белое… – Ульяна задумчиво посмотрела в свой бокал. – И оно было довольно холодным, когда только принесли. И что, я неправильно пила?

– Нет, – Даниил покачал головой. – Всё правильно. Белое вино как раз должно быть прохладным, но не ледяным. Сейчас, когда чуть постояло – оно как раз в своей идеальной форме. Видишь, как играет цвет? И аромат стал насыщеннее. Понюхай.

Ульяна поднесла бокал к лицу, осторожно, как будто впервые, вдохнула. И правда – что-то изменилось. Появились какие-то новые нотки, которые она не заметила раньше.

– Точно, – сказала она тихо. – Есть что-то… цитрусовое, да? Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – Даниил улыбнулся. – У тебя, я смотрю, природный талант. Может, ты и без моих уроков справилась бы?

– Вряд ли, – она покачала головой, но в голосе не было скепсиса. Только… благодарность, что ли? Или что-то другое, чему она пока не могла подобрать название. – И сколько в нём крепости?

– Где-то около десяти, – Даниил кивнул на её бокал. – Сейчас, кстати, уже теплее – я же говорю, лёгкие сорта очень быстро набирают температуру от рук, от воздуха.

– Ну вообще! – Ульяна даже головой покачала. – Да это ж целая наука, я серьёзно! – Она подняла бокал, посмотрела вино на просвет, сквозь свечи. Золотистые блики заплясали на скатерти.

– Запах, кстати, сначала оценивают у неподвижного вина. А потом уже – как ты верно заметила – наклоняют, крутят, чтобы оно «проснулось».

– Ага! Значит, я не зря болтала, всё-таки для запаха эти телодвижения! – Ульяна усмехнулась, довольная собой.

– Ну конечно, – улыбнулся Даниил. – И тут есть важный момент. Если вино уже согрелось, а особых оттенков в его аромате не чувствуется – скорее всего, оно молодое, не старше года. Это не значит, что плохое, нет. Просто… обычное, нормальное, каких тысячи. А вот выдержанные вина, особенно коллекционные – у них букеты, знаешь, сложные, как симфонии. Там тебе и многослойность, и пышность, и плотность. Пряные, острые ноты. Ароматы, которые раскрываются медленно, один за другим… – он сделал паузу, подбирая слова. – В общем, тут только песенник может описать достойно, прозаик вряд ли справится.

– И чем же пахнет наше «Шато»? – Ульяна поднесла бокал к лицу, медленно, со значением вдохнула, закрыв глаза. – М-м-м… Сначала мне показалось – орех, что ли? А сейчас… – она снова прислушалась к своим ощущениям, даже брови нахмурила. – Что-то лесное… Сырое, влажное, как под деревьями после дождя. Не пойму, честно.

Глава 33

Даниил тоже поднял свой бокал, слегка покачал, наблюдая за потёками на стекле. Потом отпил маленький глоток, задержал дыхание, будто пробуя на язык сам воздух.

– А ты молодец, – сказал он, глядя на неё с неподдельным интересом. – У тебя хороший нюх, Ульян. Ты права – есть орех, есть влажная лесная подстилка. И ещё… лёгкая цитрусовая нотка, и чуть-чуть мёда. Видишь, как интересно?

– Господи, – выдохнула она. – А я раньше просто пила вино. Ну, красное – с мясом, белое – с рыбой, и всё. Даже не задумывалась, что там внутри происходит. Спасибо тебе, – она поймала себя на том, что говорит это без всякой иронии, совершенно искренне. И испугалась. Но не отодвинулась, не замкнулась. Осталась сидеть, сжимая в пальцах тонкий бокал, и слушать. Потому что сейчас, в эту минуту, она просто хотела слушать. Без защиты, без скепсиса. Просто быть.

– А папоротником?.. Не угадала? – он чуть наклонил голову, в глазах – лукавство.

– Папоротником? – Ульяна недоверчиво переспросила, а потом вдруг лицо её просветлело. – Точно! Вот оно что – лес, где папоротник растёт, высокий, влажный… – она с восхищением посмотрела на него. – Подумать только, целая история в бокале спряталась. Настоящая тайна.

– Именно так. Тебе подают вино, а ты его разгадываешь, как загадку. Погружаешься в его секрет – всё глубже и глубже, насколько сама позволишь.

– Даниил, ну какой же ты молодец, что всё это рассказал, – Ульяна даже руки на стол положила, будто благодарила. – Я, конечно, не совсем уж тёмная, но столько о вине не знала. Богатые у тебя закрома, ничего не скажешь. Но ты ведь про вкус ещё ничего не говорил?

– Да, верно. Последнее, самое главное – это вкус. Целиком бокал опрокидывать в себя… ну, разве что если вас мучает жажда и вокруг пустыня. А вообще, вино пьют глотками, маленькими, неспешными. Задерживаешь во рту, даёшь ему полежать на языке, словно пробуешь на вес, на звук – тогда и раскрывается настоящий вкус. И букет ты снова чувствуешь, но уже по-другому. Во рту вино согревается, и ароматы начинают выходить один за другим, будто актёры на сцену. Их можно разглядеть, прочитать. А вкусы у вин – на любой каприз. Кому-то нравится терпкое, кому-то сладкое, кому-то – с лёгкой кислинкой. Бывает вкус резкий, освежающий, цветочный, фруктовый, нежный, благородный, а то и грубоватый или пряный. Знатоки говорят: вино – как удар под дых, а бывает – как поцелуй, мягкий и долгий. И ещё важное – послевкусие. У хорошего вина оно долгое, сложное, меняется. Всё зависит от качества. Ой, – он улыбнулся, слегка виновато, – кажется, я сам устал от своей лекции. Не слишком заумно получилось?

– В самый раз, – тихо ответила Ульяна, и у неё странно защемило под ложечкой. От этих слов, от его голоса, от того, как он смотрел на неё сейчас. Будто не лекцию читал, а что-то очень личное открывал. – Я бы ещё слушала и слушала, честное слово. Так интересно!

Даниил вдруг перевёл взгляд куда-то в сторону, через весь зал, будто кого-то приметил.

– Я на минуту, – сказал он, поднимаясь.

Ульяна обернулась и увидела, как он направляется к выходу. Там стоял какой-то мужчина в куртке, о чём-то разговаривал с охранником, который, заметив идущего Даниила, кивнул своему собеседнику и отошёл в сторону. А тот, к кому направлялся Даниил, уже улыбался, будто старому знакомому.

«Захар, наверное, – догадалась Ульяна. – Приехал ключи забрать, чтобы машину со стоянки перегнать».

Она отвернулась и негромко хмыкнула про себя. Выходит, её новый знакомый – не из тех, у кого проблемы на пустом месте возникают, но и не из тех, кто стесняется кого-то побеспокоить. Первое ей в нём определённо нравилось, а вот насчёт второго… Ульяна задумалась, куда бы отнести эту черту: к достоинствам или к недостаткам – и пока не нашла ответа.

Пока его не было, она решила применить свои свежие знания на практике. Поднесла бокал к свету, повертела, понюхала… Старалась как могла, а когда Даниил вернулся, заметил это и улыбнулся, то:

– Хочешь продолжить обучение? – спросил он. И, не дожидаясь ответа, сделал знак официанту: – Принесите нам, пожалуйста, «Сотерн». Пятилетний.

Ульяна услышала это и слегка растерялась.

– Ой… – выдохнула она, чувствуя, как от выпитого уже немного кружится голова. – Кажется, я уже на пределе.

– Ничего, – мягко сказал Даниил, – это вино десертное, сладкое. И совсем не крепкое. Попробуем по чуть-чуть.

Она кивнула, хотя внутри шевельнулось сомнение. Но почему-то сейчас, глядя на его спокойные, уверенные глаза, она не хотела отказываться. Ей хотелось пить это вино – маленькими глотками, как он учил. И слушать его голос. И чувствовать себя… живой. Уже давно она не чувствовала себя живой.

– Обещаю, до всяких вольностей мы с тобой не дойдём! – заверил её Даниил, и в голосе его слышалась едва заметная усмешка.

– Это ты про какие такие «вольности»? – уточнила Ульяна, прищурившись.

– А про те, которые я так называю!

– Ну, если всё под контролем… – она перевела взгляд на официанта, который как раз ставил перед ней бокал с вином густого, медово-золотистого оттенка. – Знаешь, мне ужасно любопытно его попробовать. Интересно, смогу я сама отличить выдержанное вино от молодого? – Она взяла бокал в руку, поднесла к свету, любуясь игрой цвета. – Э-э-э… погоди. Если это десертное, то почему оно такое холодное? Ты же сам говорил, что десертные вина и ликёры пьют комнатной температуры.

– Молодец, – Даниил одобрительно кивнул. – И запомнила, и заметила. Вот тут и кроется один тонкий нюанс. Раньше, в старинных замках, даже летом было прохладно – не больше шестнадцати-восемнадцати градусов. Такие огромные каменные стены разве прогреешь? Вот эту температуру и считали тогда «комнатной». И для вин она осталась эталоном до сих пор, хотя в наших квартирах сейчас куда теплее.

– Ух, намудрили же эти французы… А может, не только они, – тут же поправила себя Ульяна. – Все эти владельцы замков, в общем. – Она чуть подумала и вдруг передёрнула плечами: – Бр-р! Как же они там, бедные, жили в такой холодище? Шестнадцать градусов – это же просто ледник!

– Привыкли, наверное, – Даниил улыбнулся. – Да и камины топили, пледы накидывали. Кстати, попробуй теперь своё вино, пока оно не согрелось окончательно. Интересно, что ты почувствуешь?

Глава 34

Ульяна осторожно отпила маленький глоток, задержала во рту, прикрыла глаза. И неожиданно для самой себя улыбнулась. Что-то тёплое, спокойное разливалось внутри – не только от вина. От этого вечера, от его голоса, от того, что она просто сидит и пробует новое, не боясь, не прячась. А мир за окном – с его дождями и ветрами – пусть идёт своей чередой.

– Ну, как-то же умудрялись не замёрзнуть, – продолжал Даниил с лёгкой усмешкой. – Кстати, говорят, именно они придумали ночные колпаки. Потому что голова в такую стужу мёрзла первой.

Ульяна представила себе древние каменные стены, сквозняки, и как благородные сеньоры кутаются в шерстяные колпаки. Почему-то стало тепло и чуть-чуть смешно.

Потом они перешли к самому главному – стали пить вино. Нет, не так. Дегустировали. Смаковали каждый глоток, ловили оттенки вкуса и запаха, делились впечатлениями. Ульяна с удивлением обнаружила, что чувствует очень тонкие нюансы – почти так же хорошо, как Даниил. Ей это было приятно. Даже радостно, словно она открыла в себе что-то новое, о чём раньше не догадывалась.

А музыка всё плыла и плыла над залом – красивая, живая, чуть печальная, но совсем не давящая. Под неё так хорошо молчалось. Паузы в разговоре не казались неловкими, не заставляли искать спасительную тему – они были естественными, как дыхание. Ульяна поняла, что обязательно придёт сюда снова – хоть с Даниилом, хоть одна. Придёт ради этой живой, волшебной мелодии, которая уводит куда-то далеко.

В самые тёмные, беспросветные дни она открыла для себя инструментальную музыку как спасение. Как способ вырваться из плена навязчивых, рвущих душу воспоминаний. Музыка без слов действовала лучше любых лекарств: успокаивала, очищала мысли – и от прошлого, и от мелкой, раздражающей суеты. Мысли, освободившись от тяжкого груза, вдруг взлетали и парили где-то высоко, в чистом, бескрайнем небе, среди звёзд. Ей порой казалось, что она приближается к чему-то Великому, Совершенному – тому, что обитает в горних высях и взирает на этот несовершенный, жестокий мир с истинной любовью. Она усмехалась про себя – ну, размечталась, – но всё же в этой мысли было что-то утешительное.

А правда была проста: музыка каким-то чудом уводила от печального. В ней всё понималось без слов. Она передавала столько оттенков чувств, сколько невозможно высказать вслух. И чёрным, липким мыслям не оставалось места, когда Ульяна вслушивалась в эти живые, волшебные аккорды. Ей казалось, что талант и вкус музыкантов способны творить настоящие чудеса. И сейчас, сидя в этом зале, она снова чувствовала – чудо происходит. Прямо здесь, с ней.

– О! Ты только послушай! – Ульяна подняла палец, замерла на мгновение. А когда мелодия сделала свой изящный поворот, заговорила, чуть тише, будто боялась спугнуть звуки: – У нас дома была такая большая пластинка – их раньше «гигантами» называли. Мама её очень берегла, часто ставила. И там была эта самая мелодия.

– «Бабье лето», кажется? – Даниил прищурился, прислушиваясь.

– У тебя тоже такая была?

– Нет, просто видел однажды на какой-то распродаже. Только на чём её теперь проигрывать? Это прошлый век, другие времена, другие носители.

– Вот и послушай сейчас… – Ульяна замолчала, и они оба несколько минут просто сидели, не нарушая тишину, в которую была вплетена музыка. Потом она сказала задумчиво: – Интересно, как он сумел через звук передать этот тончайший налёт осенней тишины? И ведь ни с каким другим временем года не спутаешь, правда? Как он нашёл этот хрустальный, хрупкий, удивительный осенний голос – и держит его, не роняет, сколько бы раз ни слушал? Я каждый раз восхищаюсь, честное слово.

– Наверное, композитор тоже повстречал когда-то тех самых танцующих фей, – Даниил улыбнулся, и в глазах его мелькнули искорки. – Английских, французских – не суть. И они подарили ему эти звуки.

– Точно! – Ульяна кивнула, и голос её стал чуть оживлённее. – Водил знакомство с какими-нибудь своими эльфами или феями. Но без духов там точно не обошлось.

– А знаешь, – Даниил помолчал, прислушиваясь, – в этой мелодии столько грусти о несбывшемся, о том, чему не суждено сбыться. Под такую музыку, мне кажется, очень хорошо плакать. Не от боли, а от этой светлой, щемящей тоски.

Ульяна ничего не ответила. Она смотрела куда-то в сторону, туда, где музыканты растворялись в золотистом свете свечей, и чувствовала, как что-то внутри сжимается и одновременно отпускает. Да, она и сама не раз плакала под эту мелодию, когда никто не видел. И сейчас, если бы не Даниил, наверное, позволила бы себе пару слезинок. Но рядом был он, и это почему-то удерживало её на грани. Она просто слушала – этого было достаточно.

– Правда?.. – Ульяна взглянула на него с лёгким недоумением. – Может, ты и прав. Но я никогда специально не включаю музыку, чтобы поплакать.

– Я тоже.

– Давай поедем домой.

В его глазах вдруг появилась тревога.

– Я что-то не так сказал? У тебя настроение испортилось?

– Ой, нет, что ты, – Ульяна даже коснулась его руки, лежавшей на столе, и тут же убрала. – Вот сейчас ты и вправду глупость сказал. Просто я удивляюсь, как раньше не знала об этом чудесном месте. И я очень тебе благодарна за сегодняшний вечер.

– И всё же… – начал Даниил, но замолчал, потом вздохнул: – Ладно, поедем. Мы отлично посидели. Замечательный вечер получился. –Он подал знак официанту. Когда тот подошёл, попросил: – Вызовите нам такси, пожалуйста. И счёт принесите.

Через несколько минут в зале появился один из крепких парней, который дежурил у входа – то ли охранник, то ли вышибала. И объявил, что машина уже ждёт.

Они доехали до Ульяниного дома. Даниил вышел первым, открыл дверцу с её стороны.

– Я провожу тебя до двери.

Они поднялись по лестнице, остановились на площадке. Даниил посмотрел на номер, прикрученный к двери, облицованной дубовыми панелями.

– Теперь я знаю, где ты живёшь, – сказал он негромко.

– Для этого поднимался? – Ульяна приподняла бровь.

– Нет. Я хотел сказать… я уеду на несколько дней. И ещё хочу попросить: разреши мне встречать тебя после работы.

– А разве ты и так не встречаешь? – насмешливо удивилась она.

– Встречаю. Но каждый раз боюсь, что ты прогонишь, скажешь «уходи».

Ульяна помолчала, глядя куда-то в сторону, потом перевела взгляд на него:

– Если я сейчас скажу «нет», ты больше не придёшь?

– Не говори, – ответил он тихо, почти шёпотом. – Пожалуйста. Мне очень важно тебя видеть. Я думаю о тебе весь день, тороплю вечер… Я не могу не приходить.

– Приходи, – сказала она и добавила, глядя ему прямо в глаза: – Только… это ничего не значит. Это значит гораздо меньше, чем ты, наверное, думаешь.

– Хорошо, – Даниил кивнул, и в его голосе не было обиды, только какая-то тихая, спокойная решимость. – Я буду это помнить.

Она достала ключи, вставила в замок, открыла дверь и шагнула внутрь. Оглянулась на секунду – он всё стоял, смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, отчего у неё кольнуло под сердцем, но она не поддалась этому чувству, просто кивнула на прощание и закрыла за собой дверь. А он постоял ещё немного – посмотрел на тихие огоньки в глазке, потом развернулся и пошёл вниз по лестнице, туда, где ждало такси. Внутри было пусто и тревожно, однако где-то глубоко, в самом уголке души, теплилась крошечная, ещё неокрепшая надежда.

А Ульяна стояла у двери, слушала, как затихают его шаги, и не могла понять – рада она, что он ушёл, или, наоборот, боится, что больше не вернётся. Время покажет: она не привыкла загадывать.

Глава 35

Она лежала в ванне, прикрыв глаза. Пенные пузырьки лопались с тихим, едва слышным шелестом, из-за стены доносились приглушённые голоса соседей – в воде они почему-то слышались особенно отчётливо. Она любила вот так, бездумно, подолгу нежиться в горячей воде. Иногда – дремать. Иногда – позволять себе поплакать, чтобы никто не видел.

…Вода остыла. Добавлять кипяток уже не имело смысла – пора было выбираться. Ульяна открыла глаза и вздрогнула: её по-прежнему окутывала густая, беспросветная темнота. Она поморгала, не веря себе – нет, глаза открыты, но вокруг хоть глаз выколи.

– Вот зараза! – с досадой выдохнула она и приподнялась. Под дверью обнаружилась тоненькая полоска света.

Выбравшись из ванны, роняя на пол клочья пены, на ощупь добралась до выключателя над зеркалом. Пощёлкала – ничего. Потом щёлкнула выключателем у двери, с надеждой глядя на тёмный плафон под потолком – бесполезно.

– Всё, звоню Тишину! – объявила она плафону с безнадёжной интонацией.

До того она замучилась менять в нём лампочки – новой хватало от силы на неделю. Значит, придётся-таки звать Семёна, пусть разбирается, в чём там дело.

Тишин – Семён Тишин – тянулся из самого детства, из тех лет, когда они жили по соседству на тихой полудеревенской улице. С маленькими деревянными домами, с огородами, с вечно пахнущими укропом и лебедой дворами. Там, в детской круговерти, собиралась редкая по душевности компания. Играли в штандер, в вышибалы, в третий лишний. Строили «штабы» в развалившихся сараях, которые казались тогда древними крепостями. А летом, захватив хлеб, огурцы и кисловатые яблоки, уходили за окраину – благо, она была рядом, они ведь жили на самом краю города, – и весь день бродили в полях и перелесках, которые для них тогда были целым особым миром, полным тайн и открытий. И жили они в странной, удивительной гармонии: ни серьёзных драк, ни обид, ни ссор, которые стоило бы запомнить на годы. Никто бы и не вспомнил.

Семён. Вечный Тишин – и вечный, как казалось Ульяне, человек из другого времени. Молчаливый, незаметный, но на удивление ловкий на любую починку. Он в её жизни был чем-то вроде надёжного запасного выхода – тихого, почти невидимого, но такого нужного, когда всё идёт не так. И сейчас, когда снова погас свет, этот выход был просто необходим.

На той самой улочке дом Семёна Тишина стоял всего через три дома от Ульяниного. И он был самым неизменным, самым верным участником всех детских забав и приключений. Одно время Ульяне даже показалось, что Тишин влюблён в неё. Но тогда она не придала этому значения – рядом был Алексей, и разве мог кто-то ещё претендовать на его место? Она не могла такого даже представить. Да и в поведении Семёна не было ничего, что питало бы её фантазии: он был просто добрым и очень внимательным по своей натуре.

А ещё Семён оказался на удивление скрытным. Никто, например, и не догадывался, что у него есть талант художника. А он взял и подарил Ульяне на день рождения её портрет! И не какую-то неуклюжую попытку срисовать фотографию, а настоящую работу – уверенную, живую, выполненную рукой человека, который чувствует кисть и тон. Ульяна ахнула от изумления, приставала к нему с расспросами, а Семён только пожимал плечами и совершенно искренне не понимал, что тут такого особенного. К сожалению, свой дар он не ценил и не развивал – так и остался он для всех просто соседским парнем, который умеет чинить розетки и менять лампочки.

Понятно, что, будучи соседом, Тишин попал в ту же школу, что Ульяна и Алексей, но на класс ниже и очень сожалел об этом отставании, ведь они все были ровесниками. Но из-за какой-то болезни в первый класс его привели на год позже, и этот год для него, кажется, растянулся навсегда.

– Зато теперь ты вон какой здоровенный вымахал, – улыбалась Ульяна, стараясь его подбодрить. – Год здоровью отдать – невелика потеря.

Семён и правда был крепким, коренастым, с густой шапкой жёстких, абсолютно прямых, чёрных волос. Длиннющие ресницы делали его тёмные глаза особенно глубокими и выразительными. Казалось, таким парням положено иметь успех у девчонок, но не тут-то было! С первого взгляда Тишин казался угрюмым, даже мрачным. Из-под густых бровей взгляд его всегда будто исподлобья – колючий, неприветливый. Но Ульяна-то знала: на самом деле Семён добрый, безотказный, заботливый, и именно с её лёгкой руки в компании его прозвали Тишей – ласково, почти по-домашнему.

Когда Тишин перешёл в седьмой, его родители наконец получили квартиру. Продали домик с садом и огородом – и перебрались в благоустроенную «хрущёвку» с горячей водой и лифтом. Тогда они ещё не знали, что их старый район через пару десятков лет вдруг станет престижным, да и слова такого тогда никто не слышал – «престижный»…

Расставались с Семёном – будто отрывали от сердца. Брали с него слово, что будет приезжать в гости на старую улицу, не забывать, и он приезжал несколько раз. А потом… перестал. Всё там было уже не то, не так. Детство кончилось, и его не вернуть, сколько ни обещай.

…Прошло немало лет, и Ульяна столкнулась с ним снова – совершенно неожиданно, как это часто бывает. Случилось это незадолго до того, как родился Илюша, когда её родители купили молодым отдельную квартиру. Ульяна с Алексеем тогда только плечами пожимали – зачем, когда в родительской комнат полно, места хватает? Но отец с матерью настояли, и переубедить их было невозможно.

Глава 36

– Вы должны жить в своём доме, чувствовать себя хозяевами, – говорили они. – На нашу квартиру поставите сигнализацию – и порядок.

Вскоре после переезда, проходя через двор, Ульяна заметила парня – лицо до боли знакомое, хоть и повзрослевшее, изменившееся.

– Тишка! – вырвалось у неё изумлённо.

Он даже вздрогнул, резко обернулся.

– Ульяна? Улечка! Ты?!

После минутных восторженных восклицаний, смеха и удивления выяснилось, что они живут в одном доме – в соседних подъездах, буквально в двух шагах. Ульяна обрадовалась по-настоящему, всем сердцем, ведь как-то так вышло, что после того, как Тишка исчез из их уличной компании, они ни разу не пересеклись. Время от времени кто-то из общих знакомых сообщал, что видел Семёна там-то и там-то, но как сложилась его жизнь – она почти ничего не знала.

– Ти-и-ишка-а-а, – протянула она ласково, с тёплой улыбкой разглядывая его. – Ну ты и вымахал! Настоящий красавец, скажу я тебе. Женат?

– Не-а. Свободен, как ветер в поле, – усмехнулся Тишин, и вдруг взгляд его упал на её округлившийся живот. – А ты, я смотрю, собралась Алексею наследника подарить?

– Да ты, оказывается, в курсе событий, – удивилась Ульяна. – Знаешь, что мы с ним поженились?

– А за кого бы ты ещё вышла? – Семён даже бровь приподнял, будто вопрос был глупым. И рассмеялся: – Без вариантов, Воронова. Для тебя весь свет на Ветрове клином сошёлся. Надеюсь, хоть не разочаровалась?

Ульяна только улыбнулась. Ничего не ответила – промолчала. Потом пригласила:

– Тишка, приходи к нам вечером. Посидим, поговорим. Мне столько хочется тебя расспросить, всё узнать, как ты живёшь. Приходи, Лёшка будет рад. Правда.

С годами Семён переменился, и эти перемены пошли ему только на пользу. Ульяна помнила его невысоким, коренастым, немного неуклюжим крепышом. А теперь он вытянулся, плечи стали ещё шире, а лицо – худощавым, с резкими, правильными чертами. В его славянской внешности вдруг проступило что-то южное, горячее.

Приглашение он принял. Пришёл в тот же вечер – с бутылкой коллекционного «Муската» пятьдесят второго года, круглым мягким сыром к вину и корзиной фруктов. Посидели душевно, несколько часов пролетели незаметно – в воспоминаниях, в рассказах о том, как сложилась жизнь у старых друзей, кто куда уехал, кто женился, кто потерялся. О себе Семён рассказал, что живёт один, а родители ещё несколько лет назад вернулись в село – дед по отцу умер, бабушка осталась одна в большом доме. Они подумали-подумали и решили ехать к ней. Квартиру оставили сыну, вскоре он женился, но семейная жизнь продлилась всего полгода – разошлись тихо, без скандалов, и с тех пор Тишин живёт один. После школы попробовал поступить в техникум, сдал один экзамен, забрал документы – передумал. В тот же год его отправили в армию, там получил права, отучился на водителя. Потом работал на заводе, в автобусном парке, таксовал, много где работал, подвернулись курсы охраны – отучился, и вот уже третий год служит в частной фирме. В общем, живёт, как хочет, и всем, кажется, доволён.

Во второй раз Тишка пришёл поздравить их с рождением сына – в тот день, когда Илюше исполнился ровно месяц.

– Бабка моя говорила, что до месяца чужим глазам младенца показывать не положено, – с виноватой, чуть неловкой улыбкой объяснил он, будто оправдывался. – Сердилась, когда к новорождённым сразу после роддома ломились. Вот я и подумал: дай сделаю по правилам – вдруг и правда помогает? Кто его знает, может, бабкины сказки, а может, и нет. Но я решил не рисковать.

Больше Тишин к ним не заходил. Если встречались во дворе – видно было, что рад, с удовольствием останавливался поболтать, мог часами шагать рядом с коляской, если Ульяна или Алексей гуляли с маленьким Илюшкой, но домой не напрашивался, в приятельство не лез. Держался ровно, уважительно.

Ничего в их отношениях не изменилось, даже когда Ульяна осталась совсем одна. Семён вёл себя безупречно: ни лишней жалости, ни навязчивых советов. Соболезнования выразил кратко и достойно, про разрыв с Алексеем не расспрашивал – только сказал один раз, глядя в сторону:

– Ты, Ульяна, знай… Если что – рассчитывай на меня. В любое время, без вопросов. Всё сделаю.

И эти простые слова, сказанные без пафоса, без нажима, были, наверное, самым правильным, что кто-либо говорил ей в те дни. Она кивнула, не найдя слов, а он, как всегда, всё понял без объяснений.

Что именно Семён вкладывал в это «всё», Ульяна тогда не поняла, да и не задумывалась особо, просто была благодарна – и за это тоже. А примерно через полгода Тишин её удивил. При случайной встрече она невзначай пожаловалась:

– Весь день прождала слесаря. Обещал прийти – и вот, как сквозь землю провалился.

– А зачем тебе слесарь-то?

– Кран на кухне не перекрывается. Вторые сутки течёт потихоньку, хоть затыкайся – бежит и бежит.

Он вдруг рассердился – по-настоящему, не притворно:

– А почему ты меня не позвала? – в голосе прозвучала такая резкость, что Ульяна даже опешила:

– Тебя?..

– Я же говорил, просил же!.. Я для тебя что, чужой?

– Ну-ка прекрати мне тут выговоры устраивать! – осадила она его твёрдо, и Тишин мгновенно замолк, сдулся. – С какой это стати я должна звать тебя кран чинить? Откуда я знаю, что ты умеешь?

– Конечно, умею, – пробормотал он уже виновато, будто его застали за чем-то нехорошим. – И краны, и электрику, и стенки сверлить, и мебель собирать… Всё умею. Я же просил – если что, звони, всегда помогу.

– Тишка, я просто не подумала…

– Ладно… Пошли, кран посмотрим. Нет, обещай сейчас – никаких слесарей, никаких электриков. Звони сразу мне, поняла?