Анатомия хрупкости

Пролог

Кровь на моих руках начинает остывать, образуя перчатки — липкие, проникающие под кожу. Мне раньше никогда не приходилось драться, я в жизни не поднимал руку на женщину. А теперь тело моей коллеги лежит под лабораторной панелью. Половина лица — мясо и стекло. Ее рука откинута в мою сторону, в последнем жесте — не мольба о помощи, нет, она и сама понимает, что поздно. Это был лишь немой вопрос: почему я это сделал?

Когда мы только въехали в комплекс, Логан предложил назвать его Улей. Тогда я только усмехался. А ведь в этом было что-то меткое. Сейчас он действительно походил на вытравленный улей. Стены облуплены, местами показывая остатки многослойной облицовки, блики системных ламп двигаются как напуганные насекомые. Пространство отзывается эхом, которое слышно даже сквозь сирену.

Мы считали это самым технологичным местом после Купола. Теперь это выглядит как чудовищная глупость. Мы обосновались тут, чтобы доказать, что мы гении, а в итоге все провалилось, невзирая на огромные бюджеты и покровительство могущественных.

— Ты там оглох или помер? — голос Альдрика выводит меня из транса.

— Я закончил с шестым уровнем, но основной коридор заблокирован: мне нужен обход.

— Проклятье… — он выдыхает, потом быстро добавляет: — Секция хранения. Северный отсек. Там будет проход в вентиляционную шахту. Я сейчас перенаправлю туда питание. У тебя не больше десяти минут.

— Принято.

Комната вздрагивает, где-то сверху раздается хлопок, лампы моргнули.

Двери за панелью срабатывают с запозданием.

Оттуда пахнет расплавленным пластиком, прожженными медными жилами и чем-то спертым. Свет фонаря выхватывает капсулы. Внутри некоторых сохранилась мертвая биомасса, оставшаяся после неудачных опытов с Проводниками. Одиннадцать неудачных экспериментов и потерянных жизней. Только одна капсула осталась еще целой. Метка на стекле: P-12-MR.

Показатели объекта стабильны, его не коснулась перегрузка комплекса. Чтобы для этого не сделал Альдрик — но он гений. Я подключаюсь к интерфейсу, руки дрожат и скользят по командной панели. Биозащита не дает прямого доступа — придется обходить вручную. Слышу тихий треск капсулы.

Пока система отвечает, я на секунду закрываю глаза. Все не должно было до этого дойти. У меня была научная группа. Протоколы. Мы искали путь. Мы искренне верили, что сможем изменить саму природу адаптации. Что Проводники станут мостом между Системой и живыми. Что мы избавимся от лишних паразитов у власти, но мы просто потакали другим. Куда более страшным.

— Чего возишься, у нас мало времени! — кричит Альдрик мне в ухо.

Я снимаю последние коды безопасности и даю команду для открытия капсулы. Жидкость начинает сливаться, каплями стекая по стеклу. Девчонка внутри оседает вместе с ней.

— … Нет.

Я поворачиваю голову в сторону входа в секцию. Сердце сжимается.

Логан.

Его лицо бледное как мел. В руках у него лежит оружие охраны. Он дрожит, но точно не от страха.

— Марк, это ты устроил? — его голос срывается. — Зачем? Мы были так близки к успеху. Я думал… Черт. Я думал, мы вместе сможем наконец доказать, что достойны.

Не сводя глаз с некогда моего друга и закрывая спиной капсулу, я медленно поднимаюсь на ноги.

— Тебе лучше уйти. — Трясущимися руками я нахожу оружие в кобуре. — Пожалуйста, Логан.

Направляю оружие на него.

Он переводит взгляд с меня на капсулу. На его лице написано непонимание и растерянность.

— Ты все разрушил, — он громко сглатывает. — Ради чего? Ради нее? Ты даже не знаешь, что она такое.

— Она человек. Этого достаточно.

— Ты лжешь себе. Мы стояли на пороге открытия. Мы могли продвинуться, получить власть. Работать с Наблюдателями, а не под ними.

Его бедный затуманенный разум даже в этой ситуации не способен отличить черное от белого. Он всегда так самозабвенно верил всем их обещаниям.

— Ты действительно верил, что после завершения они дали бы тебе власть? Нас бы сгрузили в Систему, как и всех отбракованных.

Он качает головой. Его лицо искажает смесь гнева и боли.

— Я верю! — кричит он. — Они выбрали нас, потому что мы гении, способные менять историю! А ты… — он оскалился, глядя на меня глазами, полными злобы. — Ты всегда был лишь заносчивым гадом.

— Логан…

Он поднимает оружие, но его плечо дрожит. Он не уверен в своих действиях. Он ненавидит себя за эту неуверенность.

— Я обязан устранить тебя. Я не позволю тебе разрушить проект…

— Стреляй, тупица! — кричит Альдрик.

Выстрел смешался со звуками сигнализации. Логан упал с глухим стуком, выронив оружие из рук. Онемение в руке от отдачи создает лишь большее ощущение нереальности ситуации. Я только что выстрелил в своего друга. Несколько дней назад я пил с ним кофе и обсуждал планы, если мы сможем синхронизировать Проводник с Системой. Как обставим новые квартиры в Ореоле после повышения статуса. Только он, в отличие от меня, говорил искренне.

Я делаю несколько неуверенных шагов к Логану и проверяю пульс.

Ничего.

— Прости.

— Давай ты погрустишь потом, хватай девчонку и бегом в шахту!

Голос Альдрика работает отрезвляюще на мое сознание. Я за мгновение оказываюсь у капсулы и открываю ее.

Маленькая девочка в позе эмбриона лежит на боку. Я подхватываю ее на руки и оборачиваю остатками своего лабораторного халата.

Бегу к секции хранения. Звуки сигнализации сливаются с моим громким дыханием и шумом от бега.

Пластик хрустит под ногами. Мертвые тела моих коллег, те, у кого были импланты, лежат напоминания обуглившиеся манекены.

Добравшись до шахты, я плотнее укутываю девочку, чтобы было удобнее тащить ее за собой. Забравшись в шахту, я начинаю ползти.

Воздух здесь другой: влажный, с запахом плесени и огня.

То и дело я задеваю отошедшие части металла.

После очередного поворота я замечаю выход, осознание, что мы почти справились, открывает у меня второе дыхание.

— С днем рождения, кстати, — говорит Альдрик.

Какого хрена?

— Он в июле.

— В июле он у Марка. А он сегодня погиб при нестабильной работе системы. А вот у Фландера Бернара сегодня. Вот это совпадение, правда?

Я тяжело вздыхаю.

— Ты уверен, что это хорошая идея ставить дату аварии?

— Я считаю, это символично, — он делает небольшую паузу. — Особенно если учесть, где ты сейчас ползёшь. Настоящее чудо рождения!

Преодолев последний рубеж, я оказываюсь на улице. Осмотрев девочку на отсутствие ран, убедившись, что с ней все в порядке, бегу к заранее подготовленному шаттлу.

Рассветное небо выглядело ржавым. Своим видом оно давило и напоминало, что времени осталось не так много и стоит поторопиться.

Шаттл, который являлся скорее консервной банкой с болтами, открылся с пятого раза. Шлюз вместе с собой утянул часть коррозии с кузова.

Девочка в моих руках едва заметно шевельнулась.

— Осталось еще немного потерпеть, — шепчу я, сам не зная, себе или ей.

Челноки этой модели были вычеркнуты из реестра много лет назад. Значит, не отслеживается. Если, конечно, получится поднять эту дуру в воздух.

Кабина встречает глухим щелчком. Электрозамок срабатывает с задержкой. Внутри пахнет затхлостью и маслом.

Подношу девчонку к узкому креслу медблока. Оно сработало и мягко обхватила ее тело, словно ладонь. Ремней фиксации нет, но ткань с гелем держит, и этого должно хватить.

Пульт управления — механический, что безумно радует. Я усаживаюсь за панель и быстро возвращаю жизнь машине, от которой зависит наше выживание. Писк. Предстартовая проверка пропущена. Меня это устраивает.

В ухе трескается связь.

— Ты в норе? — голос Альдрика приглушенный.

— Внутри. Эта колымага должна помнить, как взлетать.

— У тебя меньше минуты, прежде чем система повторно запустит сканеры.

Шаттл отвечает громким рокотом.

— Боже, меня еще никогда не радовал шум! — нервно выдаю я.

Я медленно поднимаю машину в воздух. И выбираю курс.

— Как она?

Я оглядываюсь. На ее лице отражается умиротворение. Живое, человеческое спокойствие. Будто она знает, что ее забрали, знает, что она не будет больше подопытной крысой в лаборатории и у нее будет шанс на простую жизнь.

— Живая, — я делаю паузу и набираю скорость. — И этого уже достаточно.

— Ты справился, Мар… — Альдрик откашлялся. — Фландер. Я не знаю, кому ты молился сегодня, но нам все благоволило. Ты вытащил ее. Себя. И меня. В каком-то смысле.

Я понимаю его радость, но в груди накатывает тяжесть всех совершенных сегодня преступлений.

— Я убил Логана.

— Мне жаль. Но тебе придется простить себе это, не было ни шанса, что вы выберетесь оттуда вместе держась за руки.

— Не язви на эту тему, Альдрик. Он был мне другом.

Я наблюдаю за удаляющимися руинами бывшего научного центра. Моя альма-матер разрушена и теперь хранит в себе только ошибки и кучу трупов. Будто до этого ей было мало.

Шаттл держится и не требует дополнительного управления. Я с силой сжимаю кулаки, и засохшая кровь на руках трескается, как пересушенная глина. Вся жизнь, которую я строил, теперь осталась позади, и все что у меня есть — это девчонка, которой я зачем-то пообещал свободу.

— Придумай ей имя, — говорю.

— Тут ты сам, сегодня я уже дал имя тебе.

Я фыркаю.

До этого мне приходилось обходиться только терминами и цифровыми обозначениями для наименования. Даже собак, которые у меня были… О боже.

— Я тут понял, что двух моих собак звали «Собака», — я прерываюсь из-за смеха Альдрика. Мои губы расходятся в улыбке. — А последняя отзывалась на свист.

— Ты безнадежен.

Мы оба замолкаем. Я снова смотрю на нее.

Закутана в грязный халат. Волосы сбились в липкие пряди, одна налипла на лоб.

Приподнявшись, я смахиваю ее светлый локон с лица. Под пальцами участок обесцвеченной кожи. Белое пятно с сосудистой сеткой и седая прядь на челке. Напоминание, что как бы ты не играл в бога, ошибки все равно возможны.

— P-12-MR, — говорю вслух.

— Я не могу вписать это в документы, — он делает паузу. — Ее как минимум будут дразнить дети.

Глаза непроизвольно закрываются.

Я шесть лет вел этот проект. Проводник. Двенадцатая серия. Модульный резонанс. Термины, которые казались такими важными, сейчас звучат как оскорбление самого факта человеческой жизни.

Я снова открываю рот, и на этот раз осознанно, не мимоходом. Говорю медленно и не торопясь:

— Мирей.

Тишина.

— Мирей, — повторяю тише, почти для себя. — Да. Это точно она.

Глава 1 Мирей

Утро началось с громкого треска и запаха гари. Я вынырнула из сна уже на бегу. Босые ноги проскальзывали по плитке и, встретив плечом дверной косяк, я выругалась сквозь зубы и метнулась к столу.

— Нет-нет-нет, только не это, — пробормотала я, хватаясь за выключатель с такой поспешностью, словно могла успеть переиграть весь процесс.

Скорняжный модуль дымился. Лента пошла боком, валик застрял, а крошечные иглы с жужжанием прокаливали воздух. Я резко дернула рычаг, и все погасло. Вновь наступила тишина, нарушаемая только моим неровным дыханием и потрескиванием оплавленного пластика.

Сквозь мутное окно, покрытое многолетней пылью, сочился мягкий свет, который добавлял этой сцене оттенок комичной безысходности. Я стояла посреди комнаты со спутанными от сна волосами и остатками техногенно-утренней катастрофы, словно физическое, немного подкопченное, доказательство собственной необучаемости.

— Ну, все не так плохо, верно? — зачесывая пальцами светлые волосы от лица, словно хотела стереть остатки сна и вины, проговорила я. — Я могла спалить дом, но он цел, а это уже что-то хорошее.

Я натянула штаны и набросила широкополую куртку с множеством карманов на плечи. Собрав волосы в тугой хвост, я подошла к зеркалу, чтобы принять решение для этого дня.

Белое пятно на лбу не сильно выделялось на фоне светлой кожи, но могло привлечь внимание особо любопытных, которые без всякого стеснения разглядывали мою аномалию.

Если пятно привлекало взгляды, то седая прядь давно уже никого не удивляет. Большинство подростков из Края начинают седеть еще в период пубертата. Тяжелый труд, недостаток питания и солнечного света никого еще не делали краше.

Да, обзавестись сиськами без седины маловероятно: взросление идет в паре с преждевременным старением, что сильно поднимает спрос на краску для волос. Правда, из-за низкого качества это, скорее, будет выглядеть как черный колтун в мазуте, но кому-то нравится.

Сегодня мы с Лисом должны отправиться в Пояс Производства и пятно придется замазать, чтобы без проблем пройти КПП.

Открыв банку с серой пудрой, смешанной с тусклым воском, я замазала светлый участок автоматически. Когда совершаешь одно и то же рутинное действие почти каждый день, уже перестаешь задумываться о собственных действиях. Это умение уже вшито в меня на уровне рефлексов.

Убрав со стола остатки моего технического шедевра в карман, я схватила один из паспортов, на который выписан пропуск, и выбежала из комнаты.

Винтовая лестница, соединявшая жилой модуль с мастерской, больше походила на дизайнерскую шутку. Узкие ступени были ржавыми и казались вечно застывшими в состоянии скорого обвала, и каждый шаг по ним требовал не столько осторожности, сколько слепой веры, что конструкция рухнет не сегодня.

Быстро перебирая ногами, я оказываюсь в приемной. Вытянутое помещение с низким потолком, которое густо заставлено цистернами с деталями, маслом для смазки и инструментами.

Отец сидит на перевернутой на бок бочке, приваренной к стене. Его окружали чашки с остатками чая, запчасти и загадочный прибор, который всегда работал, но, кажется, не делал ничего, кроме того, что издавал ровное, едва слышное жужжание, напоминающее смесь писка комара и полета старой ленивой мухи.

— Пап, — сказала я, вытаскивая из кармана остатки прибора и протягивая ему. — Я спалила скорняжку.

Он поднял на меня взгляд, уставший, немного потускневший, но все еще цепкий. Отец взял мое творение в руки, покрутил и глухо хмыкнул.

— Ты ее не спалила, милая, — сказал он, поднося прибор ближе к лицу. — Ты сначала сломила бедную технику, а потом довела до самоубийства.

Я подсела рядом, подперла подбородок кулаком и стала следить за движениями отца. Он сильно постарел за последние годы: седина уже полностью съела цвет с волос, высокие скулы сильно выделялись на худом вытянутом лице, а морщины, которые раньше можно было заметить только если папа сосредоточенно хмурится или заливисто смеется — сейчас видны постоянно. Но кажется, что возраст тронул только его внешность. Его руки и разум, как и в более юные годы, никогда не подводили. Он остается мастером своего дела.

Плоской отверткой он подцепил мое авторское усовершенствование и выудил красную лакированную детальку из механизма.

— Что это? — он потер подбородок запястьем. — Зачем ты «это» сюда вставила?

— Очень нужная деталь, — сказала я невинно. — И очень красивая.

Отец посмотрел на меня с теплотой. Конечно, его не радовало, что я саботирую наши механизмы и прибавляю работы, но вслух он этого никогда не скажет.

В возрасте, когда «не трогай» звучало как вызов, а не запрет, отец уже позволял мне возиться с техникой. Сначала для того, чтобы я была под боком, не уничтожила его рабочую гармонию и не утопилась в масле, но по мере взросления он стал обучать меня основным принципам механики и безопасности.

Все начиналось с мелочей, мы вместе меняли приводные ремни в насосах и собирали ручные мясорубки. Мяса в нашем доме почти никогда не было, но папа позволял мне прокручивать различный мусор. Главное условие: я сама ее должна разобрать, почистить и правильно убрать, чтобы детали не повредились.

В дальнейшем, когда я перестала пытаться засовывать в нос гайки, он постепенно учил меня работе с более интересными и многогранными приборами. Сейчас я могу самостоятельно собрать инверторный стабилизатор по чертежам или создавать простые механизмы с нуля, если дело того стоило или душа требовала эмпирики, желательно с запахом гари и легким хлопком в финале.

— Думаю, этой машине пора на покой, — сказал отец, протягивая мне скорняжку. — Можешь вытащить из нее иглы. Остальное — в утиль.

Я молча забрала останки бравого механизма. Не то чтобы я ожидала другого — вердикт был вполне очевиден. Но каждый раз, когда что-то безвозвратно выходит из строя, во мне тоже что-то, еле уловимое, погибает. И мир, в котором можно все исправить, становится на шаг дальше.

Я сжала корпус в руках чуть крепче, чем нужно, чтобы почувствовать его вес и остатки тепла. Потом все-таки спросила, подняв взгляд:

— А красивую деталь вернешь?

— Это орудие убийства, — сказал он, поднимаясь с бочки и подбирая чашки. — Такое не возвращают.

Папа пошел к раковине, не торопясь, будто чувствуя спиной мою лукавую улыбку. Прямо как в детстве.

Я знаю: он ее вернет. Конечно вернет. Просто не сразу. Должна же я прочувствовать свое наказание.

В дверь настойчиво постучали, и я резко подскочила с бочки, направившись к выходу. В Краю ни один разумный человек не оставляет дверь открытой — это может закончиться не только будничным грабежом, но и убийством, чтобы обрести крышу над головой.

Я знала наверняка, кто будет стоять за дверью, и без раздумий отперла замки и широко распахнула ее.

Лис опустил кулак, сунул руку в карман своей неизменно безразмерной и изрядно потертой куртки. Подняв на меня взгляд больших карих глаз, он поднял одну бровь.

— Ты в курсе, что у вас звонок не работает?

Я отступила в сторону, открывая ему проход.

— Мы выключаем его на ночь, — сказала я с коварной улыбкой. — Кто-то начал слишком часто трезвонить.

Лис шагнул внутрь и стянул капюшон. Его волосы были собраны в небрежный пучок, а на вещмешке болтался выцветший значок с растрескавшейся эмблемой какого-то технофорума, которого уже лет двадцать как не существует.

Он сделал несколько уверенных шагов к приемной, но резко остановился и обернулся.

— Подожди. Так вы специально меня игнорировали?

Я пожала плечами, не глядя на него. Не то чтобы я делала это со зла — мне просто иногда нравилось создавать ситуации и смотреть, как люди из них выбираются. Если бы с ним случилось что-то серьезное, он и сам нашел бы способ попасть внутрь — через окно или по лестнице с заднего входа. Он делал это не раз. А за пару ночей с ним точно ничего бы не случилось.

Лис провел широкой ладонью по лицу, снимая с себя гримасу, и громко выдохнул.

— Фландер у себя? — спросил он и зашагал обратно по направлению к приемной.

— А где ему еще быть?

— Неделю назад я застал его спящим на лестнице, державшим какую-то хреновину, как младенца. Теперь я ничего не исключаю.

— Это был гиростабилизатор, невежда, — донеслось из приемной.

— Ага, — усмехнулся Лис. — Сильно плакал, когда роняли?

Мы зашли в приемную почти одновременно. Отец, чуть ссутулившись, стоял спиной к нам, неторопливо намыливая чашки в раковине, тихо мычал что-то под нос.

Лис на ходу копался в вещмешке. Предметы оттуда в громком перезвоне сливались в какофонию, создавалось впечатление, что там находится не меньше двух сотен маленьких полых предметов. Он достал из мешка миниатюрную коробочку, по размеру напоминающую бензиновую зажигалку, только с крохотной ручкой сбоку.

— Фландер, у меня кое-что есть для тебя.

— Если это еще одна заваренная коробка, — отозвался папа, не оборачиваясь, — я тебя ей пришибу.

Я тихо прыснула.

Отец не раз вскрывал такие «посылки» — коробки с коробками, в которых, по факту, ничего не было. Только потому, что Лис буквально умолял его это сделать, уверяя, что внутри жизненно важный предмет. Или часть сделки и ему нужно передать информацию, которая там запечатана. Или компромат, который срочно нужно уничтожить, потому что его подставили и теперь он стал предметом охоты. История всегда была новой и с каждым разом становилась все более нелепой. Он раз за разом находил способ еще более изощренно подловить отца.

Но для нас это была игра. Один из способов провести время вместе: смешно, азартно, с легкой долей адреналина для тех, кто не знал, что это все не всерьез.

— Не в этот раз, — сказал Лис и начал неторопливо прокручивать ручку на коробке.

Механизм заскрипел, как старый ящик. Раздался щелчок, и вдруг заиграла нежная, меланхоличная мелодия — простая, как если по очереди бы ударяли по разным сосудам с водой. Музыка заполнила пространство, распространяя хрупкие, чуть фальшивые ноты кругом.

Меня заворожила простота этого механизма и то, насколько он был эффективен. По моей коже прокатились мурашки, а разум отступил, позволяя полностью окунуться в момент. Но спустя считанные секунды все прекратилось.

Отец замер. После развернулся на пятках, вытер пенные руки о штанины и подошел ближе.

Его глаза заблестели, рот приоткрылся, как будто готовясь что-то сказать, но слова, застревая на полпути, так и остались висеть в воздухе.

— Забрал в качестве залога у должника, — сказал Лис, опережая вопрос, который должен был обязательно поступить.

Отец взял коробочку в руки, как будто та могла треснуть от грубого движения, провел пальцем по ободку и едва заметно кивнул. Эту вещицу можно было очень выгодно сбыть, но в глазах папы скользнула еле уловимая эмоция, которая оказалась куда более дорогой и ценной.

Я стояла поодаль, не решаясь заговорить: все в этой комнате наполнилось неосязаемым теплом и уютом. Частично заплесневелые коробы и коррозия металла на ящиках стали казаться менее удручающими. Давящий потолок на мгновение стал убежищем, дарующим безопасность от всего окружающего зла и неразберихи. А замыленный свет из окон и вовсе ощущался как первый весенний рассвет после затяжной зимы.

— Хорошая вещица, — отозвался отец, подняв взгляд на Лиса. — Надеюсь, должник справится без нее.

Папа поставил коробочку на край высокого короба, за которым обычно ремонтировал мелкую технику, и поправил ее, чтобы разместить край к краю.

Но папа не любит затягивать сентиментальные моменты, он всплеснул руками и окинул нас взглядом, отпуская все волшебство момента и возвращая нас в будничную реальность.

— Ну, теперь точно марш отсюда. У меня есть еще дела.

Я похлопала себя по карманам, чтобы убедиться, что все нужное было при мне: паспорт, пропуск, пудра, останки скорняжки и какой-то мелкий мусор. Все при мне.

На лице Лиса застыло спокойствие и умиротворение, он наверняка был доволен, что угадал с подарком. Он закинул вещмешок на плечо и направился в сторону выхода.

— Принести что-то из Пояса? — спросила я.

— Постарайся не притащить проблем.

Я легко улыбнулась, и, когда уже почти дошла до выхода, папа сказал:

— Мирей.

Я оглянулась вполоборота, отец смотрел на меня чуть нахмурив поседевшие брови.

— Не затягивай, мне понадобится помощь к вечеру.

Я лишь кивнула и, открыв дверь, мы с Лисом вышли.

Снаружи лицо тут же обдало сухим воздухом. Пыль под подошвами скрипела, как свежевыпавший снег, с каждым новым шагом звук все сильнее терялся в общем шуме.

Неожиданно, будто из ниоткуда, в меня полетела банка. Лис отреагировал мгновенно — отбил ее ногой, и несчастная консерва со звоном отлетела в сторону. Из-за груды металла показалась голова мальчишки лет восьми: лоб в саже, а волосы выглядят так, будто их не подстригли, а долго и старательно жевали.

— Извини! — крикнул он скрипучим голосом и тут же спрятался обратно.

— А ты в хорошей форме! — отметила я и с хлопком опустила ладонь ему на плечо.

Он поднял лицо, чтобы встретиться со мной взглядом. Его губы растянулись в самодовольной ухмылке, а вокруг глаз собрались те самые морщинки, которые делали его живее.

— Еще бы, — он улыбнулся, показывая ряд неидеальных зубов.

Но этот момент прервала вторая банка, которая с глухим стуком прилетела Лису точно в кадык.

Со стороны послышался удаляющийся заливистый детский смех вперемешку с топотом босых ног.

Пока Лис откашливался, я уже не могла сдержать заливистых хохот.

— Я поторопилась с комплиментом, — выдавила я сквозь смех, утирая слезы с глаз. — Они тебя переиграли.

— Нападает исподтишка гаденыш, — сухо буркнул он, все еще потирая горло.

Улицы Края никогда не были тихими. Дети швыряли друг другу самодельные мячи, скатанные из мусора, дрались за остатки еды и сквернословили на все, что двигалось. Как правило, за ними приглядывали подростки постарше, выполняя роль местных менеджеров по хаосу. Родителей обычно рядом не было.

Мы шли привычной дорогой, петляя между лачуг и трущоб, собранных из ржавчины, монтажной пены и упрямства. Иногда в окнах что-то двигалось, но иногда лучше вовсе в них не смотреть.

— Заметил, что тут снова кто-то построил шалаш из баллонов от хладагента и дырявого шифера? — я кивнула на очередной архитектурный объект у стены.

Лис замедлил шаг и окинул взглядом конструкцию, слегка прищурившись сказал:

— Это уже третья итерация. Прошлые две размыло дождями, но они не сдаются.

Мы дошли до площади, вымощенной булыжником. Местный рынок. Здесь мало кто слышал про деньги, зато все знали, какой на вкус аккумулятор, хлор и медные ленты.

— Хочешь чай? — спросил Лис, кивнув на развал у самовара, где дымилась мутная жидкость, в которой уверенно плавал ноготь.

— Обойдусь. Я больше люблю напитки без чужой ДНК.

Рядом мужчина, с подвязанной к бедру стопой, громко просил о справедливом обмене фильтра для воды на костыль. Мы мимолетно взглянули на бедолагу, но тут же отвернулись. Тут на чужую беду не смотрят в упор. Либо помоги, либо свали пока сам не огреб.

Вокруг была атмосфера бесконтрольной анархии. Край был живой. Грязный, беспощадный, вонючий местами, но живой. Здесь не было смысла в пафосе, только в выживании и надежде, помереть чуть позже соседа, чтобы прибрать к себе его барахло.

Мы двигались дальше, сквозь какофонию, туда, где начинался контроль и заканчивалась иллюзия свободы — к КПП.

Пункт пропуска был выстроен в узкий бетонный коридор, обнесенный полупрозрачными решетками с датчиками движения. Очереди не было — людей пускали поодиночке, чтобы не допустить проникновения особо одаренных на территорию людей из свалки.

Лис проходит первым. Он встал на металлическую платформу, прозрачные створки за его спиной захлопнулись. Держа в руке раскрытый паспорт на уровне камеры и не глядя, прикоснулся к сканеру ладони. Сенсор мигнул зеленым, а табло показало стандартную строку: «доступ разрешен». Лис шагнул вперед и створки бесшумно разошлись. Абсолютно стандартная и предсказуемая процедура для нас.

Следом тоже захожу на контроль. Платформа под ногами чуть дрогнула, и я легко покачнулась. Я поднесла ладонь, держа паспорт возле груди. Сканер замер на несколько секунд, подозрительно долгих секунд. Затем он замигал — сначала синий, затем желтый, снова синий. Табло над турникетом выдало: «ошибка считывания, нестабильная биометрия».

Я одернула руку и повторила все еще раз. Результат тот же.

— Ну отлично, — пробормотала я и повернулась к Лису. Он уже обернулся и настороженно смотрел на меня.

Через несколько секунд ко мне подошел дежурный в серо-оливковой форме. Он был низкорослый, из-за хронически уставшего лица сложно сказать сколько ему лет, что-то между пятнадцатью и сорока.

— Документы. Все из карманов на стол, — приказал он голосом человека, которому все надоело еще в утробе матери.

Я молча подчинилась, рыская во всех карманах, выложила все что попадалось. Пропуск, пудра, пара гаек, которые случайно не выложила, и… скорняжку. Он тут же ткнул в нее пальцем.

— Это что?

— Испорченный модуль для сшивания, — спокойно проговорила я. — Знала, что надо выбросить, но не хотела, чтобы кто-то нашел и попытался воспользоваться.

Он скептически хмыкнул и взял в руки останки некогда полезного механизма. Он крутил и внимательно осматривал ее, будто у него есть малейшее понимание что это. Подцепив ногтем обуглившийся пластик, он вновь посмотрел на меня.

— Удивительно, как вы, женщины, ухитряетесь носить в карманах полсвалки, — он самодовольно хмыкнул, будто его замечание было невероятно колким и смешным. — Неудивительно, что техника глючит. Даже Система не справляется с бабским хламом в карманах.

Я просто отключилась. Любое мое слово сейчас — на руку ему. В следующий раз суну в карман тухлятину, пусть повеселится после конфискации.

Охранник не торопясь пролистал мой паспорт и, отсканировав его вручную, протянул документ обратно.

— Ладно, пройдешь. Если тебе когда-нибудь повезет выбраться из помойки и посмотреть, как люди живут, — он указал пальцем на конфискат, — оставь это дома. Ясно?

Я кивнула, ничего не сказав. Слишком много камер кругом. Тут уже во всем живет Система, и моя даже самая невинная выходка может закончиться жестоким наказанием.

Мы с Лисом вышли на сторону Пояса Производства, и, только когда створки закрылись за нашими спинами, я выдохнула.

Пройдя всего десяток шагов по тропе, Лис подал голос.

— Это что вообще было? — он говорил тихо, не оборачиваясь. Его голос будто был в одном диапазоне с подбирающимся шумом Пояса, но я разобрала четко.

— Не знаю, — я покачала головой, — раньше сбоев не было.

Он чуть замедлил шаг и бросил на меня косой взгляд.

— Может, это из-за скорняжки? Там ведь чип, он мог… ну, фонить?

— Мог, — согласилась я, хотя внутри все сжалось. Чип был выгоревший и теперь представлял собой просто кусок бесполезного металла.

— Я бы сказал, что ты просто тупо забыла вытряхнуть карманы от мусора. Это более чем типично.

Я хмыкнула, но внутри меня нарастало беспокойство. Более чем оправданное. Отец и я могли бы обосноваться в Поясе, но он предпочел остаться вдали от Системы, чтобы «наслаждаться свободой без тотального контроля». Я никогда не погружалась глубоко в работу Системы. Для меня это дремучий лес, который непонятен и непредсказуем. Если Лис расскажет папе, что произошло сегодня, возможно, меня больше никогда не выпустят из Края.

— Эй, — Лис мягко положил мне руку на спину. — Не паникуй, ладно? Если бы дело было серьезное, нас бы не выпустили.

Я чуть улыбнулась.

— Или, наоборот, они увидели в нас мятежников и пойдут по пятам, чтобы выйти на сообщников.

— Вот этого сейчас не надо.

Мы продолжили путь молча.

Пояс встретил нас неизменным шумом: все гудело, шипело или отбивало рваный ритм. Пространство пахло горячим металлом, синтетикой и чем-то гнилостным, как если бы внутри этих многочисленных труб что-то сгнило и уже стало частью конструкции, которая также нуждается в обслуживании.

Вокруг сновали фигуры, люди в выцветших комбинезонах с вкраплениями грязи или дыр от износа. Это место напоминало улей: у людей была задача и они во что бы то ни стало гнались ее выполнить. Кто-то тащил ящики, кто-то катал тележки с абсолютно неожиданным содержимым, а кому повезло больше, направлялся на заводы.

— Нам на четвертую линию, — сказал Лис достаточно громко, чтобы перебить окружающий гомон.

Я кивнула. Мы свернули с основной улицы в переулок, освещенный длинной сетью тусклых ламп. По мере того, как мы шли, воздух все ощутимее давил на меня, каждый новый шаг давался тяжелее предыдущего. Затылок горел, и я боролась с желанием обернуться, проверить, не идет ли кто-то за нами.

У нас была простая задача: папе нужно было доставить запрошенные, старые как мир, материнские платы (партию, которую собирали еще месяц назад, но из-за статуса заказчика вечно откладывали). Заодно Лис собирался проверить, не пропала ли его заначка под одним из транспортных узлов. Там он держал «арсенал на черный день» — в который я не верю. Скорее, он там прячет древний диктофон с письмами для потомков, в духе: «Если ты это слушаешь, значит мир пал». Я не лезла, кто я такая, чтобы мешать его драме.

— Видишь? — он кивнул на старую панель. — Тут еще что-то работает на ручном.

Я присмотрелась. Панель и правда была устаревшей, без Системных интерфейсов, и кучей кнопок, которые можно было нажимать, не оставляя биометрический след. Рядом два человек в респираторах заливали непонятную жидкость в механизм, отчего пахло прогорклым маслом и пластмассой.

— Думаешь, это нормально? — спросила я, наблюдая за рабочими.

— Это дешево. А значит, пока работает, трогать лишний раз не будут.

Мы прошли последний поворот и остановились у технического отсека, в стене которого зияла дыра — неофициальный вход, замаскированный под вентиляционный шлюз. Лис присел, откинул крышку, и полез первым. Я последовала за ним, предварительно завернув ладони в рукава, чтобы ничего не касаться кожей: металл вокруг не внушал доверия, был липкий, с запахом железа.

Внутри не видно ни зги, я ориентировалась на звук прогибающегося под нами прохода. Треск пластин отдавал в виски так, что хотелось зажмуриться, но толка в этом, понятное дело, не было. Мы миновали пару узких поворотов и оказались в маленьком помещении с консолью и коробами. Встретить кого-то почти невозможно, каждый знал свое время. Это было приятной частью рынка. Какие бы уроды здесь не ошивались и чего бы не покупали, анонимность и относительная безопасность была важна сети, и это играло нам на руку.

Лис подошел к старому коммуникационному узлу. Он достал из кармана гибкую карточку и вставил ее в считыватель. Вокруг раздался гул, а через несколько секунд загорелась желтая лампочка, означающая подготовку к выдаче.

Я стояла, прислонившись к холодной стене, и вдруг поняла, что снова дышу слишком часто. Сердце билось в ушах, а к горлу подкатил ком. Невозможно избавиться от мысли, что меня кто-то видит. Даже здесь.

— Лис, — позвала я. Он обернулся.

— Мм?

— Если Система все же… ну, что-то заметила — они меня же не выпустят. Скажут, что представляю риск и тогда…

Он прервал меня на середине мысли.

— Ты сама себе придумала этот сценарий, — он медленно сделал пару шагов и встал напротив. — Просто не тяни в Пояс все подряд — все будет хорошо. Ладно?

Я кивнула, но внутри я чувствовала, как свело живот. Меня тошнило от мысли, что это не просто ошибка. И за мной наблюдают.

Глава 2 Ной

Ореол напоминал стерильную операционную — белизна резала глаза, будто все было вычищено на молекулярном уровне. Свет исходил отовсюду, казалось, что даже в воздухе витали диоды. Неяркий, но равномерный настолько, что ничего не отбрасывало тень.

Я шагал по галерее, по которой ходил раньше каждый день, к зоне Е: к привычной двери из матового стекла, к столу с терминалом, который раньше был настроен под мой уровень доступа. Все на своих местах, но больше не принадлежало мне. Сейчас я, скорее, был ошибкой во всей этой идеальной и выверенной среде.

Пол под ногами пружинил с легким отскоком, он не скользил, не давил, но заставлял ступать осторожнее, так как любое действие тут будет записано и отправлено в архив.

Позади раздался стук каблуков. Я знал, кто это еще до того, как она заговорила. Селина вечно спотыкалась, когда торопилась, но шаг не сбавляла. Раз-два, раз-два, точно метроном.

— Ной, ну подожди.

Селина преследует меня с начала сектора, не в первый раз. Она старалась идти вровень, но разница в шаге заставляла ее походить на собачонку, которая увязалась хвостом. Когда-то это казалось лестным, теперь же только утомляло.

Селина — потрясающий пример отбора из Линии Роста: волосы цвета темного шоколада, миндалевидные карие глаза, улыбка белоснежная и без единого зазора. Интеллект сильно выше среднего, идеальные показатели здоровья. Но, если приглядеться, левая бровь чуть выше правой, это брак коррекции, который она маскирует тенями, точно следуя курсу макияжа.

— Тебе уже вернули доступ? — Она оглянула свой ручной терминал, будто проверяла, не соврала ли. — Я знала, что расследование не затянут. Все ведь и так очевидно. Да и твой отец… — она замялась на секунду. — Ну, сам знаешь.

Я не ответил. Рядом из стены выдвинулся контейнер для утилизации и едва задел мое бедро, оставив небольшой пыльный след на черной ткани брюк. Милый намек. Сенсор распознал движение, и замигал зеленый диод, уведомляя о том, что он готов к работе.

— Осторожно, — сказала Селина и улыбнулась. — Ты снова в своих мыслях. Не спал всю ночь, наверное?

Я промолчал. Сон был, но неглубокий и обрывистый. И не от тревоги, нет, скорее, от чувства застоя, которое не отпускало.

Селина поравнялась со мной, в ее голосе улавливалась сдержанная забота, выученная на курсах психоадаптации.

— Все наладится, просто подожди еще немного. Вот-вот завершат бюрократическую волокиту, и люди постепенно начнут забывать. — Она старается взять меня под руку, но я, опережая неловкость и лишнее касание, поднимаю руку, чтобы поправить волосы. — Несчастные случаи не так редки, — продолжает она как ни в чем не бывало. — Все понимают, что он сам открыл тот шлюз, никто не мог предвидеть сбой.

Я отвел взгляд на голографический куст, установленный у поворота. Он за миг ожил и отбросил чуть более яркое голубое свечение у соцветий. Проходя мимо, я слегка задел рукавом листья, но ничего не почувствовал.

Мы дошли до лифта, и тот открылся без запроса. Внутри стоял молодой аналитик, что-то активно жевал и смотрел на ручной терминал.

— На какой?

— Минус третий, — буркнул я.

Его глаза быстро скользнули в нашу сторону и остановились на Селине. Он громко проглотил и торопливо нажал на кнопку закрытия.

— Мне на верхние, — быстро бросил он уже через закрывающиеся створки.

Я посмотрел на Селину, как бы напоминая реалии, в которых нахожусь и что они не такие радостные, как она старается преподнести.

— Они просто думают, что если спишут тебя, то им точно конец. Но ты выстоишь, правда. Ной, все будет хорошо.

Она поджала губы в неловкой улыбке. Мне всегда было интересно залезть ей в голову, чтобы узнать, она действительно так сильно врет себе и внушает, что Ореол идеален, или мимикрирует и думает, что так сможет подняться выше.

Я закатил глаза до боли в веках. О чем с ней спорить? Селина верит в Систему, как папа Карло в дерево. А если будет иначе — ей выдадут новую инструкцию и она поверит в новые сказки. Я пошел дальше по коридору, к лестницам. С каждым новым шагом надеялся, что терминал Селины запищит и ей нужно будет срочно идти куда угодно, главное — подальше от меня.

Мы спустились на 5 этажей ниже и попали в технический узел. Тут в основном сидели администраторы, которые наблюдали за ошибками в Системе, исправляя сбои вручную и не гнались за высокими постами. Славные ребята, нелюдимые, но приятные.

— Я могу подождать у двери, — она прикусила губу, голос стал едва слышным. — Или зайти с тобой, если хочешь.

— Не надо.

Она послушно осталась стоять у поворота. Я чувствовал, как она смотрит мне в спину, пока не свернул за угол.

Перед входом в кабинет Лорака проехал древний робот-уборщик, чьи швы немного потемнели от ветхости. Он медленно ковылял вдоль стены, оставляя после себя влажный след.

Я коснулся консоли и запросил вход, после нескольких секунд ожидания разрешение поступило, и дверь открылась.

Лорак сидел перед массивным терминалом. Кабинет, как всегда, представлял собой островок хаоса, вход в который был строго запрещен любому уровню выше H. Вокруг его кресла, как ритуальные свечи, выстроились стаканы с засохшими разводами и тюбики от питательной пасты. Бог знает, что можно призвать в таком месте.

Воздух был густым, пропитанным затхлостью и чем-то сладковато-химическим, похоже, Лорак снова экспериментировал с составом пасты. Спрашивать, что он в нее добавил, не имело смысла — в прошлые разы его ответы вызывали только отвращение, и вряд ли что-то изменилось.

— Мне нечем тебе помочь, — он отмахивается от меня не глядя. — Поищи, кому испортить день в другом месте.

Игнорируя его теплый прием, я шагнул вглубь комнаты и с громким выдохом упал на рядом стоящее кресло.

— Мне нужно какое-то дело, — протянул я, перекатываясь к его столу. — Со мной никто не связывается, я чувствую себя бестолко...

— Ты такой и есть, — Лорак обрывает меня на полуслове. — У тебя есть отец. Решай свои проблемы через него.

Я сжал нос и рот ладонями, уперев большие пальцы в подбородок и следил, как двоюродный брат разгребает потоки данных, скользя пальцами по интерфейсу.

Внезапно он замер на одной из вкладок — ее пометка мерцала, переключаясь с желтой на красную.

— Не видел такую ошибку, что это? — спросил я, больше для того, чтобы разбавить тишину.

Лорак метнул на меня взгляд, полный раздражения. Я прекрасно понимал: последнее, что ему нужно, так это я в его кабинете, болтовня, отвлекающая от работы с любимыми логами. Но выгнать меня он не мог.

Лорак снова перевел взгляд на интерфейс, быстрыми касаниями открыл профиль, привязанный к ошибке.

— Очередной глюк. После последней массовой сгрузки куча душ прилипла к живым, и теперь чистим биометрии. Но тут… все чисто.

Он открыл архивную карту, я придвинулся ближе, всматриваясь в терминал. На экране девушка лет двадцати, слишком нетипичная для Края. Блондинка с длинными прямыми, как струна, волосами, серыми, почти бесцветными глазами, которые смотрели на меня с экрана почти зловеще. Что-то в них вызывало странную смесь дискомфорта и любопытства. Пожалуй, единственное, что выдавало ее происхождение, — седая прядь у виска и излишняя худоба.

Профиль нарочито пуст, никаких лишних данных, только обязательный минимум: имя, фото, адрес, дата рождения и контакт родственника.

— Ее уже оформили? — уточнил я.

Лорак начал заполнение нового отчета, чтобы передать Наблюдателям из расследования данные по ее делу, мимоходом буркнув: «Сейчас именно этим занимаюсь».

Я вскочил с кресла и с пустой головой, движимый одним только импульсом, схватил его за руку.

— Погоди-погоди-погоди, — бормочу я, стараясь удержать его запястья. — Отдай дело мне.

Он смотрел на меня, как на идиота. Мои действия ввели его в ступор, и он, прожигая во мне дыру взглядом, застыл на несколько секунд.

Мне просто необходима работа: последние несколько недель единственное, чем я занимался, — это ходил как привидение в стенах Ореола гадая, когда вынесут вердикт по делу о халатности. Отец напрочь меня игнорирует, а если я смогу доказать свою полезность, то будет шанс отсрочить мою сгрузку в Систему и добиться понижения или закрытия дела в свою пользу.

— Ты совсем одичал? — выйдя из транса сказал Лорак, выдергивая руки из моей хватки. — Нет.

Я буквально чувствую, как мое лицо сходится в одну точку от безысходности.

— Лорак, все что угодно…

— Нет! — прерывает он меня. — Ной, от меня одни неприятности, тебе везло, что отец прикрывал твою задницу от всех предыдущих шишек. — Он встал с кресла и грозно направился в мою сторону. — Я не собираюсь ради тебя рисковать.

Я отступал под напором Лорака. В груди раздавался грохот отчаяния, сердце билось в ушах. Раздавив несколько тюбиков под ногами, Лорак сместил меня к двери.

— Уходи, — сказал он уже без каких-либо эмоций. — Разгреби свои проблемы, а потом мы поговорим. Сейчас ты только мешаешь.

Все мысли отступили, и в голове ощущался вакуум. Пусто. Совсем ничего. Ни проблеска идеи. Я бы мог дальше унижаться и вымаливать у Лорака дело, но это, скорее, принесет только больший разлад в наши и без того специфичные отношения.

Полностью выдохнув и ощутив, будто ребра соприкоснулись друг с другом, я развернулся и потянулся к двери, но почувствовал, как увесистая рука брата легла мне на плечо. Я замер.

— Мирей Бернар. Край. Двенадцатая линия, дом техники. — Он с силой сжал мое плечо. — Это в последний раз, Ной. Скрою логи на неделю, но не больше.

Грудь наполнилась теплом, а кончики пальцев стали покалывать, прося ими пошевелить. Я сжал ладони в кулаки и, набрав полные легкие воздуха, повернулся обратно к Лораку, сгребая его руку в свои ладони.

— Тогда, до встречи через неделю.

Улыбка сорвалась сама собой, первая за последние три недели, настолько искренняя, что даже щеки заболели. Лорак вздохнул, устало потер переносицу, но в его взгляде мелькнуло что-то… почти отеческое.

Сейчас был бы потрясающий момент для сентиментальной благодарности, обещаний, что теперь его любой каприз будет тотчас исполнен его покорным слугой, но лицемерие и ложь была у нас не в почете. Мы оба понимаем, что я теперь в долгу, это не требует лишних слов.

Я рванул из кабинета, даже не дожидаясь, пока дверь за мной закроется. Ноги несли сами, будто подхваченные потоком, а в голове уже выстраивался план: Край, Двенадцатая линия, дом техники.

Доступ к архивам у меня отрезан, ручной терминал тоже молчит, но это не значит, что я бессилен. Можно прикинуться беженцем и втереться в доверие. Или просто следить за ней тенью, пока она сама не выдаст, в чем ее проблема. Или подкупить кого-то из ее окружения. Варианты есть, нужно подготовить сумку и выезжать.

Из бурных мыслей о грядущем расследовании меня вывел знакомый стук каблуков за спиной. Он подобно гвоздю вбил меня в пол, не давая сдвинуться с места.

— Тебе нельзя туда одному, — прозвучало позади.

Я машинально выпрямился, но не обернулся.

— Мне не нужно сопровождение, это рядовое задание.

— Это нарушение протокола, Ной. — Она подошла и встала на пути, заставляя опустить на нее взгляд. Глаза — два темных омута, полные мнимой заботы. — Ты же сам понимаешь, что я не могу это проигнорировать. — Она отвела взгляд и скрестила руки на груди. — В противном случае мне придется подать жалобу на Лорака.

Я вскинул брови и нервно усмехнулся.

— Шантаж, Селина? Серьезно?

— Это не шантаж, — она выдержала паузу и подняла на меня глаза. — Это альтернатива. В протоколе по расследованиям есть пункт, что Наблюдатели могут выезжать только в группе не менее чем из двух человек.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть страх, который может проступить в любой момент. Как я вообще мог оказаться в этой ситуации? Еще месяц назад коридоры расступались передо мной, а в глазах подчиненных читалось подобострастие. Будущий Глава Наблюдателей. Наследник. А что я теперь?

— Селина, ты забываешься.

Ее лицо исказила гримаса искреннего недоумения — брови домиком, приоткрытые губы в полуулыбке. Идеально сыгранная эмоция.

— Я лишь забочусь о порядке. Все так… хрупко сейчас.

Я почувствовал, как горячая волна гнева поднимается от шеи к вискам. Селина стояла передо мной в своей безупречной позе «образцового Наблюдателя», но в почти незаметном прищуре глаз таилось немое торжество.

«Хрупко» — ее любимое слово, хотя так любимая ею Система была выкована из титановых догм.

— Ты правда думаешь, что я позволю тебе похоронить это дело своими отчетами? — мой голос прозвучал тише обычного, с новой, металлической ноткой. — Хочешь жаловаться? Жалуйся. Но тогда потрудись придумать оправдание для своего куратора, почему ты полезла в закрытое расследование по Линии Роста полгода назад.

Ее лицо на секунду показало испуг (первая настоящая эмоция за весь разговор).

— Это угроза? — произнесла она почти шепотом, оглядывая коридор.

Я шагнул ближе, нарушая ее личное пространство.

— Констатация, — безропотно отрезал я.

Капля пота выступила у нее на виске, окончательно разрушая безупречный образ. Я буквально ощущал, как ее мозг лихорадочно перебирает варианты, все те протоколы и инструкции, которые вдруг оказались бесполезны.

— Тогда… компромисс, — полушепотом произнесла она, внезапно сдав позиции. — Я еду с тобой, но без официальных отчетов. Только устный доклад по завершении куратору.

Мой выход. Я сделал вид, что раздумываю, наблюдая, как она нервно теребит рукав.

— Условия: ты не связываешься с Ореолом до возвращения, — я перечислял все на пальцах. — Никаких терминалов. И если я скажу, что мне нужно провести часть расследования в одиночестве, — ты замрешь и даже дышать не будешь, пока я не скажу. — Я заправил ей прядь за ухо, мягко постучав ей пальцем по виску. — В отличие от тебя, я рожден здесь и у меня есть право на ошибку. А ты… Ты знаешь, что происходит с бракованным продуктом Линии Роста.

Ее глоток был красноречивее любых слов. Мы оба знали: ее «идеальная» жизнь висит на волоске. И, если бы Селина не пыталась мной манипулировать, я был готов закрыть глаза на ее интерес к недоступным для нее архивам.

Шаттл до Пояса Производства отправлялся через 20 минут. Селина шла на полшага позади, как и положено младшему агенту. Ее каблуки больше не стучали победным маршем.

Нас ожидал долгий путь, но глядя в отражение стен безупречно белых домов, я неожиданно почувствовал не успевшую прикипеть ко мне пустоту и неопределенность, а нечто новое — хрупкую, как стекло, надежду.

А страх в глазах Селин был приятным бонусом.

Глава 3 Мирей

Пустота.

Нет ни цвета, ни линий. Нет ощущения, что я где-то. Я словно застряла не в пространстве, а в вязкой, удушливой массе, напоминающей собой ил на дне стоячего водоема или мрак, от которого не отмахнуться, потому что он не вокруг. Он везде. Во мне, и я в нем.

Тело не слушается. Не понятно, то ли оно не мое, то ли я разучилась им управлять. Каждое движение — неестественное, игнорирующее анатомию. Пальцы двигаются не туда, колени, как у шарнирной куклы, кажется, могут двигаться в любом направлении. Это как если бы я была механизмом и у меня сломался сервопривод, и теперь это все подчинялось не расчетам и желаниям, а воле случая и ошибочным командам.

Я не чувствую веса. Не чувствую температуры или опоры, на которой могла бы лежать. Только плотность. И это не воздух. Это… что-то, что прилипает к коже, но в тоже время проходит сквозь нее. Как горячий пар, только ничего не обжигает.

Все кажется инородным: мои глаза, язык во рту. Они всегда занимали столько места? Есть ли они у меня сейчас, или я просто помню эти ощущения?

Все кажется неправильным, будто я попала в один из этих моментов, где не можешь вспомнить, как пришел в комнату, а главное, зачем и почему. Все кажется таким искаженным, и чувства на мгновения обостряются из-за тревоги. Но тут это не проходит через мгновение. Оно держит меня, обволакивает пустоту внутри.

От этого становится страшно.

Я пытаюсь вдохнуть, но это не вдох, это попытка имитировать то, что должно быть вдохом. В груди нет воздуха. Есть ощущения пустоты — липкой, гнетущей и бесконечной.

Звук.

Я его осознаю. Он был здесь все это время, но я не могла его ухватить, потому что он не звучит — он просто есть, как факт.

Бесконечно тихий, равномерный, изнуряющий, как если бы мне вживили тонкую вибрацию в голову, и теперь она распространялась по горлу и позвоночнику так, что каждая клеточка тела откликалась на этот звук. Это не гул, не звон и не визг. Это что-то между дыханием и шипением, но ничего вокруг не могло воссоздать этот звук. Он был везде, у него не было направления или источника. Он сливался с отсутствием света и становился фоном этого отсутствующего пространства.

Я понимаю, что это сон.

Осознание приходит внезапно, как удар. Но за ним не следует облегчение, как обычно. Скорее, констатация: это не наяву. Это не реально. Это место, созданное существом, в которое я провалилась.

Но следом ко мне приходит другая мысль: я не могу выйти.

Я пытаюсь. Я приказываю себе проснуться — всеми способами, которые знаю. Я стараюсь вырваться из этой облегающей меня трясины. Стараюсь скомандовать себе сжать зубы и двинуться в любом направлении, но все, что происходит, — это легкое покалывание в конечностях.

Я хочу открыть рот и закричать. Но ничего не выходит. Ни слова, ни вздоха, ни крика. Только… дрожащий, синхронизированный с вибрацией фона звук, похожий на хрип, но рождается он не в горле, а во всем теле. Как если бы я была пустым сосудом, по которому ударили палкой и он бы завибрировал.

И в этот момент меня одолевает животная, глубинная паника.

Страх не бьет волной, он стекает по позвоночнику как масло. Он скользкий и липкий, не заставляет сердце колотиться быстрее, потому что сердце тут не стучит. Он как бы говорит, что отсюда не выбраться. Никогда. Здесь нет дверей, в которых можно спрятаться, или коридоров, по которым можно бежать. Только я и эта нескончаемая пустота кругом, которая пока не догадывается, что я в ней.

Я снова пытаюсь закричать, последний зов, на который у меня остаются силы. Стараюсь напрячь каждую клеточку, которая когда-то была моими мышцами, подать сигнал, чтобы они вынесли меня отсюда.

Снова.

И снова.

Но ничего не происходит. Никакой реакции.

Дыхание пустоты усиливается. Теперь оно ощущается больше, как ток, но невообразимо стабильный. Она знает, что я здесь. Она показывает это мне.

Я больше не могу оставаться в этом.

Я не могу.

Я снова рвусь, снова напрягаюсь, создание внутри начинает метаться, образуя огромное давление, которое распирает все во меня и все вокруг. И что-то ломается.

Не во мне, не в пустоте — в восприятии. Все, что было темным, накреняется. Не визуально, не пространственно, а ощущенчески. Это небольшое смещение. Сдвиг на миллиметр в сторону, и он оказался спасительным.

Я не знаю, что именно сделала. Было ли это мое влияние, или это пустота выплюнула меня из вязкости.

Но…

Я просыпаюсь, меня выдергивает из сна в реальность одним точным маневром, как если бы утопающему подали руку и резко потянули наверх.

Я распахиваю глаза и в тот же миг перекатываюсь на бок, сбивая локтем какой-то предмет, и в голове все еще гудит, тело содрогается от вибрации. Я не понимаю, где нахожусь, чувствую только острую тошноту, которая стремительно поднимается к горлу, выворачивая все внутри наизнанку, и я пытаюсь вцепиться в пол ногтями — они проскальзывают, но опора все-таки есть — она есть, слава Богу. Я опираюсь на колени, и меня сразу рвет.

Горло отзывается болью, будто всю ночь я грызла стекла, а теперь мелкая крошка решила выйти наружу.

Меня трясет. Я не могу сесть, мышцы отказываются расслабляться.

Меня продолжает тошнить, даже когда в желудке уже пусто. Тело отзывается спазмами, пытаясь вытолкнуть нечто чужое: остатки сна, звук, вибрацию, липкую пустоту, которая будто была во мне до сих пор.

Я не кричу.

Мне слишком плохо, чтобы кричать.

Я не знаю, сколько прошло времени. Меня трясет, все еще стоя на четвереньках, желая лишь, чтобы это все закончилось.

Чувствую, как из горла все еще идет горечь.

Я поворачиваюсь, и тело кажется менее скованным, я ползу к стене и опираюсь лбом в холодную поверхность. Сбоку металлическая рама зеркала, она выглядит неровной и на ней несколько ржавых пятнышек. Я цепляюсь в нее пальцами и ощущаю исходящую прохладу.

Я сажусь на пятки, упираясь лбом в зеркало. Делаю это медленно, плавно, и внутри что-то сдается, позволяя мне понять, что я сейчас тут. Дома, в моей комнате.

Я сделала первые спокойные выдохи. Ничего не происходит вокруг, мир не рушится, а я все еще ощущаю свой вес на пятках и как воздух проходит через исцарапанную глотку.

Замечаю небольшое движение на зеркале.

Маленькое, овальное пятно. Запотевшее. От моего дыхания.

Я смотрю на него, не отрываясь, и постепенно замечаю, как мышцы по очереди начинают расслабляться и напряжение начинает спадать.

Тут мое зеркало, рама от него, кафельный пол — это все существует. Оно грязное и настоящее.

Я провожу пальцам по запотевшему следу. Пятно расходится в стороны постепенно исчезая из центра к краю.

Это тоже реальность. Реальность меняется, и я могу на это влиять.

Я делаю еще один вдох, он позволяет мне окончательно успокоиться и понять, что если опасность была, то она уже миновала. Больше никакой пустоты. Я здесь. В потрепанном временем доме, в своем теле с побитыми коленками и дрожью в руках, с пересохшим горлом и отпечатком от зеркала на лбу.

Я поворачиваюсь и облокачиваюсь спиной к стене, расслабляя конечности и позволяя себе наконец-то перевести дух.

— Пиздец.

Первая оформленная в слова мысль вырвалась бесконтрольно.

Я окинула взглядом комнату, подсвеченную ранним солнцем сквозь грязные стекла, и прикинула масштаб бедствия, которое учинила: опрокинуты предметы с подставки у матраса на пол, а рядом растекшаяся мерзкая лужа, лишний раз напоминая, что игнорировать ее не получится: она воняет кислым. Никакой тебе «магии утра».

Я медленно поднялась, опираясь на металлический стол, стоявший близко к зеркалу. Ноги все еще отдавались дрожью, но шаг за шагом становилось проще удержать себя без дополнительных опор.

Я нашла старую ветошь и разобралась с катастрофой на полу. После чего уселась снова на кровать. Простыни были мокрыми и холодными, их не стоило заправлять, чтобы дать ткани просохнуть к вечеру.

Я подмяла под себя ноги, сверля взглядом дверь. Все ощущалось непривычно, я не знала, что делать с этим «пробуждением». Было чувство, что я не выбралась, а взяла небольшую паузу, и меня вот-вот затянет обратно в тот кошмар, только на этот раз меня уже не выплюнет в реальность.

Даже после самых мрачных снов, пробуждение дарило освобождение. Реальность всего через пару мгновений казалась безопасным местом, которое может оградить от больных фантазий в голове, подкинутых собственным мозгом, чтобы поглумиться над оболочкой. Но сейчас я не чувствовала этого. Тело было напряжено, будто ожидало сигнала к бегству. Чувства обострились: цвета стали чересчур насыщенными, скол на плитке был куда более резким, руки ощущались костлявее, а в воздухе витал неприятный запах.

Мир давил на меня.

Я глубоко вдохнула.

Это не первый и не последний кошмар. Нужно просто… успокоиться и перестать драматизировать.

Я просидела так еще какое-то время: поджав ноги, молча, надеясь, что кто-то зайдет в комнату и развеет это наваждение. Но никто не вошел.

Я встала, обошла стол и машинально начала наводить порядок среди разбросанных деталей, чтобы отвлечься. Ничего особенного на нем не лежало: обрывки проводов с раскрошившимся местами изолятором, платы, разного калибра резисторы и инструменты. Руки чесались что-то сделать, хотелось найти себе занятие и стереть остатки сна из памяти.

Я нащупала паяльник. Он наполовину выглядывал из кейса. Слегка пыльная рукоятка, но это не страшно. Я подключила его к сети и отложила нагреваться.

Я поставила перед собой несколько компонентов, взяла контактный шлейф, аккуратно приложила его к плате, жалом паяльника коснулась… Так стоп.

Коробочка для канифоли была пуста, на дне не было даже крошек.

Я откинулась на спинку стула и, громко выдохнув, закатила глаза. Сегодня все идет не так, и это начинает раздражать больше, чем пугать.

Можно спуститься в мастерскую к отцу и взять у него кусок. Он не был против, если я что-то восполняла из его запасов, но сама идея сейчас ходить туда-сюда не казалась захватывающей. Потом я пойму, что нужно еще что-то, а потом забуду какую-то деталь. А потом и попрусь куда-то с паяльником в руках, выбрав гнездо из розетки мимоходом.

Так не пойдет. Лучше проветриться.

Пройтись, подышать, посмотреть на недовольные лица на рынке. Это уже звучит куда приятнее. Купить канифоль, переключиться уже на будничный лад и перестать параноить.

Я быстро собралась и вышла из дома.

Дверь за мной захлопнулась, и в лицо ударил знакомый пыльный воздух. Вокруг уже гудела жизнь: соседи ругались, на углу улицы мужик выгружал ящики и красочно матерился. Часть слов даже для меня была в новинку. Я шла медленно, прохожие сновали из стороны в сторону. На их лицах были высечены морщинами эмоции, которые сложно подделать, — усталость, обида и несомненное недовольство. Абсолютно нормальные лица, живые и такие типичные для этого места.

Я сунула руки в карманы. Пусть уже начало подходить лето, но утренняя прохлада могла пробрать, особенно когда приходил порыв ветра.

Миновав последний поворот и ступив на булыжник, я оказалась на месте. Рынок встретил меня шумным гомоном и вонью — уникальный купаж всех возможных синтетических и, к большому сожалению, органических ароматов.

Возле лавки с подобием одежды стояла девочка лет шести. На ее плече сидела грязная, как сама чума, плюшевая крыса, которая видела свои лучшие годы лет десять назад. Но девочка прильнула к ней щекой так, подобно это и не игрушка вовсе, а самая настоящая святыня.

Мои губы непроизвольно разошлись в мягкой улыбке. Я подмигнула девчонке, и та убежала в глубь прилавков.

Я прошла чуть дальше, лавируя между тележками и лотками. Продавцы уже разложились и как соколы следили за своими товарами, чтобы ни один особо рукастый не утащил ничего с прилавка.

Сегодня тут царило смешанное настроение. Тихо, почти не отсвечивая, по разным углам стояли незнакомые мне люди. Они не вписывались в общее движение, не торговались и не таскали ничего. Просто наблюдали.

На них была еще не потрепанная одежда, и обувь казалась почти зеркальной. Клянусь, я бы могла рассмотреть каждую свою ресничку в отражении их ботинок. Кто-то выглядел растерянным, а были те, кто слишком внимательно следили за всем происходящим вокруг. И правильно! Если у тебя есть что украсть — покажи это как можно более очевидно, зачем создавать трудности там, где твоя голая задница все равно окажется раздета.

Эта были очередные ссыльные. Новая партия из Пояса и Линии.

Для многих Край не был местом, где возможна хоть какая-то жизнь, что тут сплошь и рядом убийцы, воры, оборванцы, а самое главное — ни у кого здесь не было будущего. Это разительно отличается от моего опыта. Все, что нужно для выживания — это быть полезным. Если у тебя есть навыки, то ты не пропадешь и обзаведешься полезными связями, которые не позволят тебя скатить в маргинальный уклад.

Я отвела взгляд. У них и без моих любопытных глаз хватало паники.

У знакомого торговца я нашла канифоль, у него осталось только двадцать грамм, но этого хватит с головой.

— Сколько?

— Семь.

— Пять.

Мы сошлись на шести, но с «пожеланиями удачи».

Я спрятала коробочку в карман и уже направилась обратно сквозь ряды в сторону дома. И в этот момент кто-то резко бьет меня по плечу.

Я обернулась и замерла.

Мужчина с подвязанной стопой к бедру, опираясь на костыль, смотрел на меня обезумевшим взглядом.

Он шагнул ближе.

— Почему не возвращаешь долги, а?!

Я уже открыла рот, чтобы сказать ему, что ему нужны очки в довесок к костылю, если он может различить, с кого выбивать долги, но не успела. Он резко подхватил меня за грудки одной рукой и притянул ближе к себе. В лицо ударил запах гнилых зубов.

Я дернулась, стараясь высвободиться из его захвата.

Ногами я пыталась ударить по его больной конечности, но он уворачивался каждый раз.

— Ты думала, что я тебя не найду, соплячка?

Он вновь дернул меня, выбивая из равновесия окончательно. Я вскрикнула.

— Эй, отвали от нее.

Голос чужой и спокойный. Я не сразу поняла, откуда он донесся. Рядом с нами стоял высокий парень, в простой куртке, чуть поношенной, и смотрел он точно на новоиспеченного коллектора.

— Иди куда шел, чо лезешь, — бросил мужчина, ни на толику не ослабив хватки.

Не успел он снова перевести взгляд на меня, как ему точным ударом прилетает в висок.

Ну ахренеть утро.

Мужчина распластался на земле рядом с переломленным пополам костылем. Он растирал место удара, бормоча под нос. Его слова я разобрать не смогла.

Вокруг мгновенно образовалась зона отчуждения: торговцы прикрывали товар, бабки одобрительно цокали, а пацан с лотка замер с половником чая в руках, как зритель на боксерском матче.

Сердце в груди колотилось, пусть опасность уже отступила, но адреналин бегал по венам, не давая перевести дух.

— Ты в порядке?

Я перевела взгляд на парня. Он выглядел подозрительно расслабленно, будто и не он вовсе меньше минуты назад навалял калеке, который все еще воет себе под нос и понемногу отползает в сторону.

Откуда-то из-за прилавков бабка, улюлюкая, громко выдала:

— Так ему и надо, сам нарвался!

Я оглядела парня. Его черные волосы были взъерошены, куртка с заметной потертостью на плече, как если бы ему самому недавно влетело. Лицо чистое, нет ни прыщей, ни раздражения, а нос, видно, никогда не ломали.

Он тоже разглядывал меня, неудивительно, что его взгляд уперся мне в лоб. Не каждый день видишь светлые пятна на коже.

Когда он понял, что пялится в одно место подозрительно долго, он откашлялся.

— Ты его знаешь? — Он кивнул в сторону удаляющегося мужчины.

— Нет, — ответила я чуть более резко, чем планировала. — И тебя тоже.

Он усмехнулся. Мягко, но это заставило меня задуматься, что, возможно, меня не спасли, а тянули во что-то другое.

— Справилась бы и сама, да?

Я закатила глаза и выдохнула.

— Ага. Через пару минут и несколько синяков.

— Ну тогда прости, что испортил тебе спарринг.

Он наклонился и подобрал что-то с земли. Он отряхнул от пыли коробочку с канифолью и протянул ее мне. Я начала ощупывать карманы, но поняла, что не заметила, как моя покупка вылетела из кармана в процессе драки, если это можно так назвать.

Я протянула руку, и он вложил в нее вещицу. На мгновение его пальцы коснулись моего запястья. Они оказались мягкими и холодными. Странно: на улице пусть и прохладно, но не настолько.

Я опустила руки в карманы.

— Ты сегодня прибыл?

— Да. И, видимо, уже успел нажить себе врагов, — он провел рукой по волосам, окидывая взглядом рынок. — Продуктивно.

Я прыснула.

— Не то слово, — произношу я с полуулыбкой.

Мы смотрим друг на друга еще мгновение. Его голубые глаза осматривают меня, будто пытаясь запомнить все черты.

— Ты не похож на тех, кто сюда попадает, — я говорю это как факт, это вовсе не комплимент.

— А ты, значит, местная экспертка по маргиналам?

— Я тут выросла, так что можно и так сказать.

Он чуть склоняет голову, будто прислушиваясь. Вокруг рынок снова возвращался к привычному фоновому гулу: недовольное ворчание, выкрики и смех. Мы перестали быть интересны людям, и снова стали массовкой.

— Ты куда шла вообще?

— Домой, после успешного акта капиталистического обмена. — Я достаю коробочку из кармана и качаю ею в воздухе. — Не хотелось бы потерять еще раз.

Уголки его губ мягко расползлись в ухмылке.

— Может, я провожу тебя? Вдруг нарвешься на еще одного придурка с фетишем на долги.

Я скривилась. Он слишком старается добиться моего расположения. Его, конечно, можно понять: он оказался в новой среде и хочет обзавестись хоть какими-то связями.

— Обычно такие предложения поступают от людей, которые хотя бы представились.

Он протянул руку для рукопожатия в мою сторону.

— Ной.

Сказал он коротко, но на мгновение его глаза сошлись в неловком прищуре. Словно имя ему не нравилось или, может, он не хотел его произносить.

— Мирей, — сказала я, вложив свою ладонь в его.

Рукопожатие было «девчачьим», скорее всего, он не хотел сделать мне больно, но в Краю так не делается. Я сжала его ладонь крепче и спустя пару движений убрала руку обратно в карман.

Ной кивнул в сторону улицы:

— Ну?

Я развернулась первая, проскальзывая по булыжнику носками ботинок.

— Идем.

Он шел рядом, расслабленно, и будто вовсе не замечая местную архитектуру упадка и нищету. Все бы ничего, только Ной ведет себя слишком уверенно для того, кто только оказался в Краю. В груди расползается подозрение, что с ним точно что-то не так. И не потому что он ударил того мужика, а потому что после ни один мускул у него не дрогнул.

Возможно, он уникум адаптации и уже завтра станет человеком, с которым будут все считаться. И это настораживает только больше.

Глава 4 Ной

Это было не началом, а публичным самоубийством операции. Все, что я выстраивал по пути сюда: личность, маскировку и план слежки, – рухнуло после десяти минут от старта. Я сам поставил подножку стратегии и теперь шел рядом с целью, зная, что уже заложил в ее голову подозрения, которых не должно было быть.

Обычно провалы на таких этапах случаются из-за вмешательства посторонних — героя с обостренным чувством долга, который решает вмешаться и ломает выстроенную сцену, потому что так велит совесть или желание благодарности и повышения. Но я обрушил все собственноручно, потому что лишь на секунду поверил, что импульсивная идея может сработать лучше выверенного плана.

После того как я предложил проводить цель до дома, за ее спиной я заметил Селину. Она стояла посреди прохода в метре от ларька, где торговала одна из тех женщин, что поддерживала весь происходящий фарс с моим участием.

Селина стояла открыто и, что еще хуже, улыбалась. Она делала это так, будто вручала премию за добросовестную службу. Я не слышал, что именно она говорила мужчине, но по выражению ее лица мог представить, с каким ободряющим и поощрительным тоном «награждала» самаритянина, который согласился помочь. Из всех возможных вариантов напарница выбрала самого заметного кандидата — человека, который тянет на себя взгляд уже одной походкой. Наверняка, ему было приятно получить по голове хотя бы с компенсацией, а не просто так.

Конечно, она скажет, что все сделала как надо и выбрала самого уязвимого исполнителя, который не ставил бы перед собой морально-нравственный выбор или задавал вопросы. Она безропотно объяснит, что в этой среде нельзя действовать иначе: чем больше ты на виду, тем меньше подозрений будет у окружающих. Она найдет слова, чтобы рационализировать глупость.

А я наблюдал за этим и чувствовал, как жар подступал к горлу. Гнев, который пытался вырваться из меня, как закономерная реакция на череду глупостей и непрофессионализма, отвлек меня от маски, которую я должен был держать перед Мирей. И я ошибся, назвав свое настоящее имя.

Сейчас я молча шел с ней. Она держала меня на полшага позади и петляла между ямами и выбоинами, будто зная каждое препятствие наизусть. Пусть я и был рядом, но ощущал себя пассажиром в шаттле, который пропустил свою остановку.

— Чем ты занимался до ссылки? — спросила она, как бы между делом, абсолютно ровным голосом, окидывая меня взглядом.

— Калибровкой. Занимался настройкой Системы под нужды производства.

Мирей кивнула, принимая мой ответ.

— Ты второй калибровщик в этом году. Первый утопился в луже через месяц после прибытия. Ваши плохо переносят отсутствие Системы.

— Надеюсь, это не рекомендация по адаптации, — отозвался я с легкой усмешкой.

— Делюсь фактами, — она пожала плечами и развернулась к дороге. — Просто тут ты бесполезен.

Фраза была колкой и задела бы любого, но Мирей произнесла ее столь обыденно, что суть слов не столько кусала, сколько давала принять контекст обстоятельств. Она не старалась показаться вежливой, даже несмотря на то, что, по сути, я только что ее «спас», хоть это и был человек с костылем, который опасен больше для себя, чем окружающих. Мне было стыдно просто думать об этом. Но я должен с ней согласиться, «мои» навыки тут действительно ни к чему.

— Понимаю, но, может, меня возьмут охранником на рынок? — попытался я отшутиться. — У меня уже неплохая статистика и под типаж подхожу.

Мирей обернулась и с вызовом посмотрела на меня, я лишь поднял бровь и самодовольно показал сильные руки.

Она прыснула и закатила глаза.

— Тут таких бьют первыми, чтобы другим неповадно было защищать нравственность.

Мы шли дальше, между домов, что походили на руины цивилизации, которая не видела ничего, кроме бесконечных кризисов. Стихийные самострои, стоящие особняком по периметру домов, только пуще показывали, что люди, которые жили тут, не способны на организацию социальных и рабочих процессов. Вместо того, чтобы объединить силы и возвести сносное жилье, они предпочитали томиться в собственном несчастье и горевать о несправедливости жизни. Как и полагается в местах, где социальные структуры давно деградировали.

Когда мы обошли последний угол, Мирей встала на пороге дома. Он выглядел, как аппликация из всех возможных металлов, приваренных друг к другу аккуратными швами. Но в нем было нечто, что все же отличало от домов, мимо которых мы проходили: устойчивость. Дом был двухэтажным и стоял не заваливаясь, без очевидных дыр и коррозии. Думаю, в подобном месте можно даже выиграть за это архитектурный приз.

Стоя на пороге, она развернулась.

— Дальше ты сам, — сказала Мирей, посмотрев куда-то в сторону. — Мне нечем тебе помочь.

Я остановился в нескольких шагах, не переходя черту, которая была проведена. Было бы полезно посмотреть на дом изнутри, возможно, мне удалось бы найти зацепки по сбою, но излишняя навязчивость может спугнуть девушку. Мирей не прятала взгляд, но и не искала его. Скорее, она жалела, что позволила мне увидеть, где она живет, и теперь ей неловко, что я не отвязался сам по пути.

— Я не прошу помощи, но можешь пустить меня на одну ночь?

— А завтра? — Она смотрит на меня с болезненным прищуром. — Ты будешь так же стоять и просить остаться и еще на одну, а потом на неделю.

— Я так не поступлю.

— Любой бы так поступил. Особенно те, кто ярко показывают, что они «не такие».

Слова были сказаны без насмешки, с ощутимой усталостью. Я почувствовал, что еще секунда, и она зайдет в дом и захлопнет дверь перед моим носом.

— Пусть ты и помог, но здесь никто никому ничего не должен, — бросила она и стала копаться в карманах.

Я сжал челюсть, но не ответил. Со стороны это и правда выглядело донельзя подозрительным, и любое давление на этом этапе только заставит ее выстраивать баррикады и избегать меня. Я не мог позволить себе совершить еще больше ошибок.

Открыл рот, чтобы сказать, что понял и надеюсь, что мы встретимся в будущем, как из тени вышел парень — низкий, худой, с волосами, собранными в узел на макушке. Его взгляд сразу вцепился в меня, и выражение лица приобрело смесь раздражения и усталости.

— И ты кого-то притащила? — спросил он, смахивая ладонью с лица эмоции.

— Что значит «и ты»?

Он не ответил, сделал несколько шагов к ней, разглядывая меня с подозрением. Потом кивком указал на дверь.

— Я возьму вещей в долг?

Мирей насупила брови, но кивнула. Видимо, парень не был простым знакомым, если она без раздумий согласилась. Возможно, они даже друзья: нужно наблюдать и за ним.

Навалившись плечом на дверь, девушка вставила ключ, и та со скрипом поддалась.

— Только быстро, — сказала она, после посмотрела на меня. — И не трогай ничего.

Помещение было вытянутым и узким. Чтобы войти в проем, мне потребовалось слегка наклониться, а в доме пусть и можно было встать в полный рост, но я чувствовал, как волосами касался потолка.

Парень просочился мимо меня и сразу пошел к винтовой лестнице.

Я шел за Мирей вглубь здания. Всюду стояли коробки, металлические цистерны, а на стене висели инструменты разного порядка.

На кафельном полу была смесь из темных, с виду многолетних пятен и пыли. Такое даже Лораку не могло присниться в кошмарах, а он никогда не отличался чистоплотностью. Я непроизвольно напрягся: антисанитария тут подсказывала, что стоит натянуть ткань на лицо, чтобы не подхватить какую-то заразу.

Девушка обернулась и резко выдала:

— Я могу тебя накормить, но потом сразу на выход.

Я кивнул и уселся на один из ящиков. Мне не прельщала идея есть в подобном месте, и, признаться честно, я уже чувствовал тошноту от фантазий того, что тут могут называть едой.

Мирей поставила металлическую миску на газовую горелку и уселась рядом с ней, скинув мелкие детали со стола.

— Работаешь с техникой? — спросил я, кивнув на неизвестные мне приборы.

Она с легкой улыбкой окинула часть рядом стоящего механизма. Протянув руку к жужжащему прибору, девушка смахнула с него пыль и устало выдохнула.

— Да, мы с отцом занимаемся починкой и созданием техники.

— Давно?

Мирей недоверчиво посмотрела на меня, в ее позе читалось, что я задаю слишком много вопросов.

— Сколько себя помню, — ответила она и выключила горелку.

Взяв миску тряпкой, она поставила ее на ящик рядом со мной и протянула мне самопальную ложку с чуть кривыми краями.

Похлебка выглядела склизкой. Перемешав ее ложкой, я не заметил там каких-то отдельных ингредиентов: все было перетерто в мелкую труху и объединено густой и тягучей жижей.

— Спасибо, — сказал я, сдерживая подкатывающий к горлу ком.

Когда я уже набрался моральных сил, чтобы хотя бы попробовать свой завтрак, услышал, как заскрипела лестница за спиной. Вернулся парень со скатанной в рулон одеждой, которую он на ходу засовывал в сумку.

Увидев меня с миской, он остановился на последней ступени, нахмурился и перевел взгляд на Мирей.

— Он остается?

— Нет, — отрезала девушка, даже не смотря в мою сторону. — Он поест и уйдет.

Тот кивнул. Медленно обогнув пространство, он встал, оперся спиной к стене и наблюдал за тем, как моя ложка застыла на полпути ко рту. Парень походил на коршуна, который без раздумий вцепился бы мне в горло, если я сделаю что-то спорное.

Я все-таки заставил себя попробовать то, что мне так любезно предложили. Жижа оказалась не такой отвратительной, как выглядела. Она отдавала смесью трав и водорослей. Тепло с тяжестью пошло вниз по горлу и осело в животе, не вызывая дискомфорта.

Мирей вращала гайку на болте туда-сюда, а ее друг не сводил с меня взгляда. Что ж, атмосфера тут не такая дружелюбная, как я ожидал.

— А ты чем занимаешься? — спросил я, продолжая есть.

Парень мне не ответил, только чуть в бок склонил голову, продолжая испепелять меня взглядом.

— Это не допрос, — добавил я. — Я тут первый день, и хочется обзавестись хоть какими-то знакомыми.

Я улыбнулся ему, но его лицо никак не изменилось. Он однозначно меня пугает, даже если учесть, что я почти вдвое больше.

Молчание затянулось и, я понял: разговор окончен.

Я доел молча. После отставил миску в сторону и, хлопнув себя по коленям, встал.

— Спасибо, — повторил я, уже направляясь к прихожей.

Никто не ответил. Чудненько.

Вся эта сцена — буквально немое доказательство, что мое расследование потерпело провал. Мне необходимо встретиться с Селиной и продумать, как оказаться им нужным или хотя бы безобидным.

— Ладно, не буду мешать, — произнес я, уже почти шагнув к выходу, как вдруг парень заговорил.

— Он все-таки нормальный или снова из этих?

Вопрос повис в воздухе. Меня раздражало, что они обсуждали меня, пока я стоял у них под носом, словно я пустое место. Я сжал кулаки, но не подал виду.

— Понятия не имею, Лис.

Лис. Ну и имя. Осталось встретить кого-то по имени «Снежинка», и можно идти на детский утренник.

Я даже не рискнул уточнить: это кличка или его действительно так назвали.

— Если понадобится помощь…

— Не понадобится, — оборвал меня Лис.

Эта тенденция окружающих перебивать меня на полуслове начинает надоедать. Но я только тяжело выдохнул и вышел из дома.

Я прошел с десяток шагов, заметив блок, обросший мшисто-желтым лишаем, сел и наконец-то позволил себе выдохнуть.

Желудок был полон, но ощущалось, будто мне залили туда бетон. Не от еды, а от всего произошедшего: от взгляда Лиса, молчаливой настороженности Мирей и собственного идиотизма.

Это было рядовое задание, которое не требовало неординарных решений, но я вляпался уже на первом шаге в грязь, которую должен буду дотащить до финиша.

Смешно. Раньше я думал, что хуже всего — это потерять уровень доступа или оказаться в немилости у отца. Но хуже то, что я оказался посреди пыльной подворотни, с привкусом водорослей во рту и осознанием, что, если я не смогу справиться с этим заданием, на мне поставят крест.

Я встал и зашагал в сторону рынка, следуя тому маршруту.

Достав из куртки старомодную рацию и повозившись какое-то время с прибором, мне удалось поймать нужную волну.

Связавшись с Селиной, я отправился на место встречи.

Я нашел ее у входа в развалину, спрятанную в петле линий между рынком и домом Мирей. Заметив меня, из свободного положения она сразу собралась и почти вытянулась в струну. Прямо лицо с информационных буклетов о прекрасной работе в рядах Наблюдателей.

— Ты выглядишь раздраженным, — сказала она вместо приветствия.

— Верно.

— Любопытно. Мне казалось, все прошло… гладко, — она на секунду опустила взгляд, почти улыбаясь. — Цель не ранена, ты вошел в контакт и, более того, — стал для нее спасителем.

Я подошел ближе, чувствуя, как с каждым шагом внутри поднимается томившаяся в груди ярость.

— Ты искренне считаешь, что выполнила приказ? — выплюнул я. — Одноногий мужчина, который вызывает не страх, а сожаление. И бонусом — передача оплаты прямо на глазах у прохожих. Селина, ты вложила в это поручение максимум идиотизма.

Она склонила голову, будто рассматривая мое лицо под новым углом.

— Ты сказал найти местного, который будет согласен без вопросов напасть на девушку и сливался бы с толпой.

— Он инвалид с костылем, Селина! Он очень заметный!

— Тут нет других, Ной. Подозрение бы вызвал тихий парень в чистой рубашке, а нападение хрестоматийного безумца — это будни для них.

— Ты передавала деньги у всех на виду, буквально у прилавка женщины, которая подначивала толпу гудеть, — ровно выдал я, морально приготовившись уже получить новую порцию оправданий.

Селина начала шагать по комнате, уперев взгляд в потолок. Эта ее вольность сбила меня: она действовала слишком расслабленно.

— У меня не получилось его увести далеко. Он требовал оплату, и я решила урегулировать все на месте без лишнего шума, — она посмотрела на меня и на лице больше не было наигранных эмоций.

Казалось, она действительно не хотела саботировать операцию. На секунду мне даже захотелось ей поверить.

Но осталась главная проблема.

Я скрестил руки на груди и смотрел точно в глаза своей напарнице.

— Это все не соответствовало плану, и я назвал цели настоящее имя.

На мгновение у Селины потупился взгляд, затем все в ее внешнем виде ощетинилось, будто она целиком состоит из колючек.

— Что, прости? — тихо, почти шепотом спросила она.

Я выдержал паузу. В голове пульсировал не гнев: он превратился в усталость от пережитого провала.

— Я отвлекся и назвал ей имя.

— И ты решил сообщить это вот так? И ты все еще пытаешься обвинить меня в своей ошибке? — в голосе Селины появились металлические нотки. — Ты буквально дал им возможность копать под себя.

— Если бы ты не вывела меня из состояния, я бы не сбился. Это череда просчетов, где один хуже другого.

— Хватит перекладывать ответственность, — процедила она, ее тон стал тише и осмотрительнее. Как у того, кто внезапно понял, что оказался в уязвимом положении.

Селина отошла к стене и прикрыла глаза. Ее пальцы крепко сжимали ткань плаща, и казалось, она вот-вот треснет.

— Все, что грозит тебе, — это отстранение на несколько месяцев или понижение, — она говорит с тоскою голосе. — А знаешь, что будет со мной?

Я молчал, впервые Селина не была похожа на простого исполнителя.

— Если они поймают меня на самовольности и причастности к этому расследованию, — ее голос сорвался, — меня сгрузят в ближайшем цикле, Ной. У меня нет твоей фамилии и отца в Совете.

Пауза.

— Тебе необходимо ее устранить. Если вскроется…

— Нет. Мы не будем марать руки, — оборвал я. — И при всех прочих, ты сама решила ввязаться со мной. Я тебя об этом не просил.

Ее карие глаза блеснули.

— Потому что…

Дверь за мной резко распахивается, и мы синхронно оборачиваемся.

В комнату ввалилась группа людей.

Двое — карикатурные, чумазые головорезы. Один с гарротой в руках, второй — с куском арматуры. Третий мне был знаком.

— Я же говорил, что знаю, где они остановились, — почти ликуя протараторил калека, после чего перевел взгляд на меня с напарницей. — Я слегка недооценил свою значимость в нашей сделке, но вы же компенсируете мне это, верно?

Мужчины лениво заняли пространство, зная, что отрезали у нас единственный выход. Я вышел вперед, заслоняя спиной Селину.

— Деньги. Все, что у вас собой, — он перевел сальный взгляд на Селину. — И девчонку.

Ситуация была до омерзения понятной. Они не пришли просто ограбить: они буквально нашли золотого теленка в нашем лице.

— Парни, вам лучше уйти, — мой голос был ровный, почти равнодушный.

— Мы и так ненадолго, — с усмешкой произнес он.

— У вас три секунды, чтобы передумать.

— Раз-два-три, — весело пропел один из здоровяков и бросился на меня.

Удар арматурой шел точно в висок. Я уклонился в бок и резким движением ребром ладони попал в его кадык. Он захрипел и отступил на шаг.

Второй, тот, что с гарротой, не стал ждать. Попытался подойти сбоку, рассчитывая, что я продолжу расправляться с первым. Ошибся.

Я оттолкнул кашляющего громилу плечом и шагнул навстречу к его приятелю. Он бросил струну вперед, надеясь накинуть мне петлю на шею. Почти успел: я скользнул ближе к нему, вглубь дуги, перехватил его запястье и вывернул руку. Послышался хруст, и он заорал.

Я ударил коленом под ребра, и он осел, как тряпка. Я взял гарроту и обвил его шею — рванул ее вверх и в сторону — хлынула кровь.

Первый уже пришёл в себя, но теперь действовал осторожнее: рывок — фальшивый, резкий замах — тоже. Я сделал вид, что повелся. Он клюнул.

Удар я блокирую предплечьем, получаю жгучую отдачу в локоть, но тут же ухожу в корпус, снизу. Кулак в печень. Потом второй — в челюсть. Он пошатнулся, но не упал. Уперся рукой в стену, завывая от злости.

Я подскочил, схватил его за ворот и вбил лицом в край шкафа. Один раз. Второй. Что-то хрустнуло. Он повис, размазывая кровь по железу.

— Сзади! — выкрикнула Селина.

Повернулся слишком резко — и получил. Острие ножа полоснуло по боку. Воздух вырвался из легких. Я отшатнулся, сбил стулом того, кто успел подкрасться. Калека. Не такой уж и беспомощный, если умеет так резать.

Он бросился на меня с новым ударом, но я поймал руку, развернул и ударил головой в нос. Он взвизгнул и попытался вывернуться. Поздно. Я захватил его руку двумя руками, резко дернул — сухой треск, локоть пошел в обратную сторону. Калека завалился, оскалившись от боли.

Я стоял, тяжело дыша. Боль в боку становилась липкой, цепкой, пульсирующей. Все тело звенело от адреналина.

Селина подбежала ко мне, присела рядом и отточенными движениями проверила рану.

— Глубокая, нужно зашить и…

— Потом, — перебил я. Голос хрипел, — сейчас нужно к ней.

Она подняла на меня взгляд.

— К кому?

— К цели.

— Ты издеваешься? — в голосе было недоумение и неприкрытая злоба. — Ты кровью истекаешь, кретин.

— Вот именно, — я ухмыляюсь сквозь боль. — Я в идеальной кондиции, чтобы ей стало меня жаль.

Селина громко выдохнула и подхватила меня под плечо.

— Давай только не умирать по пути.

Мы шли. Каждый шаг отдавался острой болью в боку. Все тело гудело от полученных ран. Но я хочу верить, что это подарок судьбы и новый шанс сблизиться с объектом.

Глава 5 Мирей

Дверь за Ноем закрылась мягко. В его прежнем мире он должен был бы почувствовать обиду — он спас меня от стремного мужчины, но, когда помощь потребовалась ему, я только отвернулась, сказав, что это только его проблемы.

В помещении повисла тишина. Не та благодатная, где можно перевести дух и расслабиться, а та, что остается после громкого скандала.

Я встала с края стола и потянулась за пустой миской, которую Ной оставил, и неторопливо пошла в сторону раковины.

Он не сделал ничего плохого, но его поведение казалось неестественным. Бывает, смотришь на человека, а он как кривое зеркало. Улыбается, говорит спокойным голосом, язык тела не вызывает отвращения своей развязностью или излишней сдержанностью. Но кожа на затылке все равно горит от ощущения, что все это имеет подтекст, который ты еще не уловила.

— Так-с, — сказал Лис.

Я обернулась в его сторону. Он стоял, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стене недалеко от меня.

— А теперь объяснишь, что это было?

Я шумно выдохнула и начала намыливать миску.

— Забудь. Не думаю, что мы еще пересечемся, — я указала на него мыльной губкой. — И вообще, ты напугал его до чертиков. Что это были за жуткие гляделки?

Лис сделал самое невинное выражение лица и развел руки в сторону в недоумевающем жесте.

— Не хотел наговорить лишнего.

Я отставила чистую миску в сторону и вытерла руки о штаны. Лис уже накинул вещмешок на плечо и пошел в сторону двери.

— Спасибо, что остался, — сказала я.

Он обернулся и мягко улыбнулся. Но как только Лис коснулся ручки двери, я поняла, что не хочу оставаться одна. Все, что произошло за последние сутки: сбой на КПП, ночной кошмар и странное знакомство с Ноем — смешалось внутри и отдавало беспокойством и напряжением. Я бы не смогла просто закрыть за ним дверь и заняться повседневными делами: тревожные мысли звучали слишком громко в моей голове.

— Я пойду с тобой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри я закипала.

Лис обернулся и чуть приподнял бровь.

— У меня сегодня встреча, — он с грустью оглядел меня. — Не думаю, что хорошая идея идти со мной.

Я шагнула ближе, не дав себе времени подумать над его словами.

— Я не хочу оставаться одна, — резко выдала я. — Отец, похоже, не дома, а мне нужна компания.

Лис подошел почти вплотную и положил мне руки на плечи. Впервые за долгое время между нами не было ни иронии, ни привычной легкости. Я нуждалась в его обществе как никогда раньше, и думаю, это читалось на моем лице.

— Послушай. Я всегда рад тебе, Мирей. Но есть вещи, в которые не нужно впутываться. Не потому что ты слабая, вовсе нет, просто некоторые дела не делают меня лучше, и я хотел бы держать тебя подальше от этого.

Я качнула головой. Не в знак протеста или от обиды, что друг хочет скрыть от меня какую-то часть жизни, а от отчаяния. Я готова на все только бы не оставаться одной.

Я сжала чуть вспотевшие ладони в кулаки. Дыхание синхронизировалось с моей паникой, и я почувствовала, как к горлу подкатывает ком, а глаза мокнут.

— Боже, ладно. Ладно! — громко сказал Лис. Отпустив меня, он провел ладонью по волосам. — Я что-нибудь придумаю. Идем.

Вся болезненная тревога отступила, и я издала нервный смешок.

Немедля мы вышли из дома, и я заперла дверь.

Мы направились в глубь Края, петляя по улицам, и, когда свернули за очередной угол, перед нами открылась площадь — выжженная, с пятнами травы, которая пробивалась через остатки брусчатки. В центре стояла покосившаяся церковь. Ее почерневшие своды, стены, на которых штукатурка облезла и теперь выглядела как прилипшая грязь, вызывали только тревогу, но никак не умиротворение. Над входом зияла дыра. Там, видимо, раньше был витраж.

У подножия лестницы стоял человек, окруженный паствой: сгорбленный, в рваном балахоне цвета сажи. Его руки были перемотаны бинтами, лицо закрывал капюшон, но голос был чистый, звонкий, как у тех, кто принял свое безумие и не только смирился с ним, но и нашел утешение.

— Господь больше не здесь, — заговорил он, обращаясь к толпе. — Мы построили Систему, объявили Купол новым храмом. Только нет в нем ни веры, ни благодати. Покайтесь.

Лис ускорил шаг, а я, напротив, замедлилась. Что-то в голосе проповедника заставило меня прислушаться.

— Мы выстроили ее как башню Вавилонскую, — продолжал он. — Только не к небу, а вниз, к скверне. К бездушному разуму, что учится быстрее, чем вы молитесь. Что отвечает вам не притчей и мудростью, а формулой. Что знает вас, но не любит.

Он поднял руки к серому небу.

— Система — это не воля. Не промысел. Не решение. Это скверна. Мы взрастили ее нашей плотью, вплели ее в свои жизни и позволили ей править. И Бог отвернулся от нас. Ибо посмели мы забыть, кто мы есть.

— Пошли, — шикнул Лис. Его голос был резкий, как удар. — Не смотри на него.

Но я не могла оторвать взгляд.

— Господь ненавидит не наши слабости, — крикнул проповедник. — Он не может закрыть глаза на нашу гордыню. Мы захотели быть создателями. Мы нарекли сеть разумом, дали ей имя, позволили судить, мыслить и решать, что правильно. Мы позволили мертвому говорить от лица живого.

Он шагнул ближе к толпе и окинул руками присутствующих.

— Только одно нас спасет. Нам нужно уничтожить все, что осквернено этой машиной. Все, что порабощает души таких же слуг Господня, как и мы. Сломать и начать заново — молить Бога о прощении его глупого дитя, которое осознало свои ошибки.

Я не смела пошевелиться. Его слова эхом отдавались внутри, отзываясь зудом на коже.

Лис грубо схватил меня за запястье.

— Пошли.

Я кивнула, и мы продолжили идти.

Проповедник, казалось, посмотрел на нас из-за своего капюшона и добавил:

— Вера — это единственное, что осталось у нас. Не дайте другим убить ее в себе и молитесь. Господь услышит нас. Обязательно.

Стоило проповеднику произнести последние слова, как паства отозвалась шепотом. Десяток людей опустили головы и стали молиться. Их голоса все звучали, когда мы удалялись, но стоило нам покинуть площадь, как все смолкло, и моя голова на мгновение опустела.

Мы прошли еще немного. Лис молчал, но шаг его стал медленнее. Казалось, он обдумывал что-то.

— Ты знаешь его?

— Часто его вижу. Он не первый день там стоит, — быстро ответил Лис.

— Он звучал… Ну, убедительно, наверное.

Лис кивнул, как будто не хотел спорить, но и не соглашался полностью.

— Людям, которым никогда не выбраться, проще поверить, что за всем стоит чья-то воля. Вера вообще хорошо справляется с тем, чтобы чувствовать себя не таким брошенным.

Я смотрела на его профиль. Он не оборачивался и говорил тише, чем обычно.

— Думаешь, он прав?

— Думаю, у него свой способ сказать то, что давно висит в воздухе. Только на своем языке. Кто-то обращается через гнев, кто-то через молитву. Главное — донести идею.

— И ты поддерживаешь эту идею?

Лис чуть улыбнулся, вежливо и без веселья. Такой эмоцией обычно заканчивают неприятные разговоры.

— Любая идея имеет право на существование, — он на мгновение замолчал, но потом добавил почти небрежно: — Вера, кстати, — отличная штука. Помогает не сойти с ума от отчаяния.

Повисла тишина. Я не помню, когда в последний раз говорили о вере. Казалось, это никогда не было темой наших разговоров.

Я не думала о поисках пути к Богу. Мне нравилась моя повседневность и жизнь в целом. Друзья, семья и работа устраивали полностью, а путешествие в Пояс Производства было лишь приятным дополнением к рутине.

Край мне был понятен и логичен, а остальной мир не вызывал во мне трепета. Меня устраивает мое место в этом мире.

— А ты что думаешь? — спросил Лис, решив поддержать разговор.

— Это интересно как концепция, но я далека от этой идеи. И утешение искать ни к чему: я люблю свою жизнь, какая она есть.

Лис ничего не ответил.

Мы свернули в подворотню, и он замедлил шаг. Окрестности были мне незнакомы, и тишина здесь ощущалась тяжелой, особенно после оживленной площади у церкви.

— Ну и дыра. Ты тут с кем-то встречаешься?

— Меня уже ждут в укрытии, — ответил он, не оборачиваясь.

Я знала, что у Лиса всегда было несколько мест, где он мог остановиться. Ему нравилось амплуа отшельника — не афишировать, не прикипать, не отсвечивать. Мы часто проводили время в его «логовах», и мне казалось, что я знаю их все. Но ошиблась.

Здание, к которому мы подошли, выглядело пустым: все окна были наглухо заколочены. Лис повел наверх — по внешней лестнице, сваренной из черного металла. Перила были мокрые и скользкие. Один прут поддался под моей ногой, и я замерла. Лис остановился на полшага выше и оглядел меня.

— Осторожно, иди по тем же перекладинам, что и я.

Наверху я огляделась. Тут не было ничего, за что мог бы зацепиться глаз. Листы металла лежали внахлест, и каждый шаг отдавался гулом. В углу лежал большой выцветший баннер, который откинул Лис, и под ним оказался люк.

Лис тяжело выдохнул и посмотрел на меня.

— Внизу одна из тех, кому я доверяю. Ей тоже немного одиноко, и она будет рада твоей компании. Только не пугайся, она… своеобразная.

— Угу, — я кивнула, сдерживая вопросы.

Люк открылся со скрипом. Лис соскользнул вниз первым и протянул мне руку. Я опустилась следом.

Внутри пахло не прелостью, как я ожидала, а чистотой и медикаментами. Пространство было явно обжито, но неуютно. Ящики с маркировками выстроены ровными рядами, лампы на штативах бросали мягкий рассеянный свет, и металлическая кушетка, без намека на ржавчину, стояла в углу с парой стопок покрывал.

У стены, рядом с импровизированным стеллажом в виде стремянки, стояла женщина. Кудрявые рыжие волосы были собраны в тугой хвост, лицо — точеное и сдержанное, ни одна деталь не выбивалась. Она выглядела неестественно опрятно: безупречная осанка, туфли на небольшом каблуке и всего лишь немного грязное платье придавали ей утонченности.

— Кэрин, — обратился к женщине Лис. — Это Мирей. Она моя подруга.

Кэрин слегка кивнула. Ее глаза оценочно прошлись по мне и дольше, чем хотелось, остановились на лбу.

— Привет. Я ненадолго.

— Надеюсь, — резко выдала она и скрылась за ширмой.

Я осталась стоять в неловкой тишине. За ширмой послышался шелест ткани и звон инструментов. Лис спокойно подошел к одному из ящиков, вытащил сверток одежды из вещмешка и направился к Кэрин.

— Мирей одолжила тебе вещи.

— Я об этом не просила, — ее голос звучал сухо и чопорно.

— Это все равно помощь. Можешь быть чуть приветливее, — сказал он, не меняя тон.

Пауза, потом звук шагов, и Кэрин снова показалась из-за ширмы. Она посмотрела на меня и натянула фальшивую улыбку, демонстрируя безупречно ровные зубы.

— Спасибо, — процедила она через улыбку, не двигая губами.

Потом резко отвернулась, схватила вещи и стала их перебирать на кушетке, будто совсем забыла, что мы вообще здесь.

Лис подошел к ней. Они, казалось, были одного роста. Он мягко положил ей руку на плечо.

— Давай поговорим, — спокойно сказал он.

Кэрин не спорила, прихватила с собой пару вещей, и они скрылись в соседнем помещении, закрыв дверь.

Я осталась одна. Обстановка навевала странное ощущение, что я уже была в подобном месте. Чувство, которое охватывает на миг, но потом все, похоже, приходит в норму и не кажется таким уж знакомым.

Мне было некомфортно тут, я казалась лишней, и просто уйти, не мешая им, было бы правильным решением.

Наверное, вот также чувствовал себя Ной, когда оказался на моем пороге. Я каждым словом, взглядом и молчанием показывала, что ему тут не рады и он чужой. Крайне неприятное чувство.

Я села на край кушетки, закинув ногу на ногу. Даже шевелиться было неловко. Не потому, что я боялась гнева Кэрин, а потому, что слишком хорошо ее понимала. Она явно держится из последних сил, и все в ней кричит: «Пожалуйста, не трогай меня».

Дверь скрипнула, Кэрин переоделась в мою, очевидно длинную дня нее, одежду: тусклая клетчатая рубашка, изрядно потертая в локтях, и штаны, закатанные до щиколоток. Она выглядела чуть менее собранной, но все еще держала лицо.

— Можешь помочь с покраской? — спросила она, направляясь к стремянке. — Самой неудобно.

Я моргнула.

— С покраской… чего?

— Волос.

Она не обернулась, достала пару флаконов и миску с щеткой.

— Конечно.

Это был не самый странный запрос из возможных, но определенно не тот, который я ожидала от женщины, которая недавно хотела, чтобы я побыстрее убралась отсюда.

Я натягивала перчатки, пока Кэрин замешивала краску.

Она села на табурет и подала мне миску.

Мы не обменялись ни словом. Я отделяла пряди, а девушка сидела смирно. Даже когда краска попала ей на ухо, она не шевельнулась.

— Ты врач? — спросила я самое очевидное, чтобы разбавить тишину.

— Да.

Мы снова погрузились в молчание.

Густая краска ложилась тяжело, а кудрявые локоны не хотели равномерно впитывать цвет. Смесь начала темнеть, и волосы сбивались в грязную массу. Мне не нравилось, как это смотрится.

— Рыжий шел тебе больше, — пробормотала я.

Кэрин на секунду напряглась.

— Знаю, — ее голос был тихий, почти обиженный. — Но он привлекает много внимания.

Кивнула, хотя она этого не увидела.

Я не знала, что сказать. Поймала пальцем каплю краски на шее и вернулась к работе.

Закончив, я стянула перчатки и аккуратно положила их на край миски. За спиной раздался голос Лиса.

— Я отойду ненадолго. Нужно кое-что забрать на рынке.

Я посмотрела на Кэрин, она молча вытирала капли краски с пола.

Мне не хотелось оставаться с ней один на один. Казалось, она тоже не в восторге от этой идеи.

— Я, наверное, тоже пойду, — я выдохнула и обратилась к девушке: — Ты сможешь смыть краску сама.

Она только отмахнулась от меня, указывая, что дальше справится сама.

Я повернулась к другу, он внимательно оглядывал нас.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я провожу.

Кэрин бросила на него непонимающий взгляд, но потом продолжила возиться с грязью, будто ее реакция была нашей коллективной галлюцинацией.

— Я сама, — сказала я через плечо, уже направляясь к выходу.

Спустившись по внешней лестнице и оставив здание за спиной, я все еще чувствовала тревогу. Гнетущее чувство никак не могло отпустить и ощущалось вонючей мокрой тряпкой на плечах, что давила к земле и непроизвольно заставляла съежиться.

Площадь у церкви не была освещена, и вечерний полумрак уже начал ложиться на постройку. У входа в храм кто-то курил, несколько людей сидели на сколотых ступенях, уронив головы на колени. Женщина рядом завывала одни только ей понятные мотивы.

Я думала, что все это бутафория — свечи, молитвы, ранние подъемы на службу. Но теперь… Возможно, им просто необходимо за что-то держаться. Не для просветления или сверхидеи, не для спасения. Может, они находили утешение в рутине, когда ты точно знаешь, как начинается твой день, если сегодня воскресенье, что нужно делать, когда ты складываешь ладони и опускаешь голову, что ты проснулся и, возможно, Бог тебя услышал, и ты проживешь этот день не так дерьмово, как вчера. Что если Система и разрушила твою жизнь, то есть шанс не на адаптацию, а на революцию. И этой глупой идеи уже достаточно для тех, кто не знает, зачем он вообще проснулся.

Когда улица стала знакомой, тело несло меня уже на автопилоте, ровно до того момента, пока я не увидела окровавленный порог своего дома.

Я бросилась к двери, сердце стучало так громко, что заглушало шаги. Я боялась увидеть кровь на отце. Боялась, что не смогу ничего сделать, и кто-то увидел легкую добычу, и что, может быть, уже поздно.

Дверь подалась легко, казалось, я почти сорвала ее с петель.

— Папа?! — выкрикнула я, влетая в приемную.

И замерла.

На полу лежал Ной. Лицо бледное, губы потрескавшиеся, на ребрах пропитанная кровью повязка. Над ним склонился отец, все еще давя на рану, его ладони были бурые.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты знаешь его?

— Да, — ответила я слишком резком. Колени дрогнули, и я рухнула рядом, ища на ощупь, чем можно помочь.

— Это серьезно. Нужно больше рук.

— Лис на рынке, — сказала я, надавливая на рану. — Он знает, кто поможет.

Отец кивнул, не задавая вопросов, и через секунду уже был у распахнутой двери.

— Дави сильнее, — бросил он и исчез.

Комната была заполнена моим тяжелым от паники дыханием.

Ной приоткрыл глаза, взгляд плыл. Но даже в этом состоянии ухитрился ухмыльнуться.

— Умирать у тебя на руках чуть приятней, — с хрипом произнес он, — чем у того деда.

Я резко перевела взгляд с раны на его глупое лицо.

— Заткнись.

Он снова закрыл глаза, но на губах осталась дурацкая улыбка.

Глава 6 Мирей

Я поджала ноги и переместила весь вес на ладони, вжимая повязку в рану. Ткань под пальцами намокла и казалось, что у меня в руках не повязка, а теплая, скользкая глина, которая норовит выскользнуть.

— Не вздумай тут сдохнуть, — процедила я сквозь зубы. — Мне еще жить в этом доме.

Комната, которую я привыкла считать безопасной, вдруг стала тесной, как клетка. Каждый вдох приносил тошнотворный запах железа, обволакивающий нос и горло. Тяжелый ком подкатывал все выше, и я ясно понимала: еще миг — и у умирающего будет вдвое больше проблем.

Ной дышал неглубоко, с тихими, едва уловимыми хрипами, и каждый из них бил мне в ухо как отсчет.

Я перевела взгляд на его лицо, освещенное рядом стоящей лампой. Слишком бледный, кожа блестела от пота, и губы потрескались. Веки дрогнули, и он пробормотал что-то невнятное — хриплый звук как будто тонул в густом масле. Я наклонилась ближе.

— … не… надо… — и губы вновь сомкнулись.

Я сглотнула. Даже знать не хотела, что он бубнил.

За дверью глухо отдавались шаги. Я сжала повязку так, что могла бы продавить ребра Ноя в грудину, если приложу еще хоть каплю силы.

Дверь распахнулась, и в проеме появилась Кэрин.

Она застыла на пороге, будто уперлась в невидимую стену. Ее взгляд впился в Ноя, и за секунду с лица ушли все краски.

— Лампу ближе, — произнесла она, глядя на рану. Шагнула в глубь мастерской и сильнее сжала сумку, перекинутую через плечо.

Она резко села рядом со мной, быстро переводя взгляд с лица Ноя на его рану. Сумку поставила почти вплотную между нами.

— Держи его за плечо, — сказала она, уже вытаскивая перчатки. Голос ровный, но слова летели быстрее, чем раньше. Она явно торопилась.

Я переместила руки, придерживая Ноя за плечо, пока Кэрин склонилась к ране. Она замерла на миг, пальцы в перчатках зависли над пропитанным кровью бинтом и только потом резко взялись за край. Лезвия ножниц с тихим скрипом разрезали ткань одежды, прилипшую к коже.

Запах металла усилился и смешался с трезвящим запахом антисептика, который она открыла. Но Кэрин остановилась. Я перевела взгляд на ее лицо и заметила, что она с немым ужасом смотрит на Ноя. Казалось, ее больше пугала не его рана, а он сам.

— Приподними его чуть, — бросила она, опережая мои вопросы.

Я подхватила плечо Ноя и протиснулась коленями под его лопатки, предоставляя Кэрин лучший обзор.

Она вязала пожелтевший ватный ком, промыла рану резкими, но выверенными движениями. Чуть уловимая дрожь в ее руках заставляла надавливать на рану сильнее, чем нужно. Ной застонал, и Кэрин замерла, но тут же продолжила.

— Все будет нормально, — сказала она еле слышно.

Марля легла на рану новым слоем, и бинт стянул ребра. Ее дрожащие пальцы скользили по коже рядом, проверяя, нет ли других ран.

— Ты крови боишься? — спросила я. — Так дрожишь.

Кэрин посмотрела на меня испепеляющим взглядом. Она стянула перчатки и сжала их в кулаке с таким видом, будто репетирует, и вместо перчаток ее руки вот-вот сомкнут мое горло.

Видимо, шутка ей не понравилась.

— Ничего серьезного нет, просто неудачно задело сосуды, — сказала она, собирая сумку. — Ты давно его знаешь?

— Сегодня познакомились.

Девушка ничего не ответила, но окинула Ноя оценивающим взглядом, лишенным какого-либо сочувствия.

Только сейчас я заметила, что она стянула влажные кудри красным платком. Платком, который точно когда-то был моей рубашкой.

— Ты изрезала мои вещи?

— У тебя незнакомец на полу в крови, и тебя волнуют вещи?

Я осеклась. Если честно, рубашка пусть и не выше человеческой жизни в моих приоритетах, но это замечание вырвано из контекста. Рубашка в этом случае не виновата в том, что мой дом стал медблоком.

Я тяжело вздохнула и потянулась к лицу, чтобы стереть остатки напряжения, но вовремя остановилась: пальцы все еще были липкие.

Посмотрела на Ноя снова, уже без паники и спешки, и поняла: крови, по факту, не так уж и много. Пятно не расползалось в разные стороны, дыхание было нормальным для человека, который нехило получил, а мертвецкая белизна лица — это просто дурацкий холодный свет от лампы. Кто угодно бы выглядел трупом под ней.

Неловко вышло. Я ведь почти похоронила его у себя в голове — с цветами, панихидой и речью: «Каким же неравнодушным был этот человек».

Я отодвинула лампу в сторону. Тень от ее ножки легла поперек Ноя.

Кэрин молча поднялась. Движения были резкими, сумбурными, будто она боялась задержаться здесь еще хоть на секунду. Схватила сумку и, закинув ее на плечо, крепко ухватились за лямку, глядя на Ноя. Взгляд ее провалился куда-то, и она смотрела уже сквозь него.

Я тоже посмотрела на несчастного. Тот все еще лежал с закрытыми глазами, но дышал уже глубже. Он не выглядел опасным. Скорее, был беспомощным и немного жалким.

А Кэрин будто ждала, что он… что? Очухается и вцепится в нее? Он с веками совладать не может, о каком нападении может идти речь?

— Спасибо.

Она не ответила, лишь качнула головой и коротко хмыкнула, будто что-то обдумывая. И направилась к выходу.

— Ты его оставишь? Вдруг он повернется ночью и рана опять откроется?

— Это уже не мое дело.

И все. Ни инструкций, ни «держи в курсе», ничего.

Я проводила ее взглядом. Ее шаги были нервными, и дверь она прикрыла за собой громче, чем нужно.

Я осталась одна. Почти.

Тишина в мастерской показалась мне даже обидной. Весь этот день: кровь, паника, Кэрин с лицом, будто ее заставили съесть вагон грязи, нападение на рынке и ночной кошмар — закончился, а аплодисментов за пережитый ужас мне не светит.

Я медленно встала, стараясь не стонать от боли в спине и затекших ногах, и пошла к умывальнику.

Вода была холодной. На какое-то время я подставила ладони под воду и наблюдала, как струя сбивает застывшую кровь. Почти завораживающее зрелище. Но, оценив жуткость своего образа, стала намыливать и тереть руки, пока не почувствовала характерный скрип. Если продолжу в том же духе, то доберусь до костей.

Пена уходила в слив, и вместе с ней напряжение. Оно не исчезло, скорее, отодвинулось в сторону, оставив после себя тягучую усталость.

Я вернулась к Ною.

Он не убежал. Все так же лежал полуголый и с перетянутым бинтом животом.

И я имела полное право разглядеть несчастного.

Ну, что я могу сказать.

Человек, недавно истекавший кровью, не обязан быть эстетически приятным. Но этот постарался.

Ни ожогов, ни потертостей от тяжелых жилетов, ни шрамов, ничего. Только в нескольких местах расплывались красные пятна, которые завтра точно приобретут фиолетовый оттенок. Видимо, раньше он жил в аквариуме, если смог избежать каких-либо следов жизни на коже.

Рельефные мышцы выделялись на руках и груди. Я даже на мгновение расстроилась, что не обратила внимание на пресс из-за паники, но отмахнулась от идиотского наваждения.

Он выглядел так, будто в жизни не работал в Поясе или хотя бы рылся в вентиляционных шахтах. У Ноя не было крепкого тела «рабочего мужика», который может запросто поднять вес вдвое больше своего.

Я склонилась ближе, изучающе. Подозрительно ухоженный тип: лицо идеально чистое, ни намека на работу в плохих условия или даже шрамов от подростковых прыщей.

— Конечно, — пробормотала я. — Конечно, ты не пузатый калибровщик из Пояса Производства, а просто чудо генной селекции.

Я прищурилась.

— Спорим, у тебя и зубы ровные?

Медленно, боясь, что он придет в себя и в панике откусит мне палец, я оттянула его верхнюю губу. Да, белые и ровные. Ни сколов, ни трещин. Даже не желтоватые, как у всех.

Я удовлетворенно кивнула.

— Я в тебе не сомневалась.

В этот момент дверь тихо скрипнула.

Я не обернулась. Пальцы были напряжены, будто я собиралась выудить изо рта Ноя сверхсекретную информацию, высеченную на его эмали.

— Не думал, что так близки, — раздался позади голос отца. Ровный, хрипловатый и с оттенком иронии, который он берег для особых ситуаций.

Я вздрогнула и выпрямилась, убрав руку и повернувшись к отцу. Поймала себя на мысли, что стоит объяснить ситуацию, но открыла рот я раньше, чем подумала.

— Я смотрела на его зубы.

Повисла пауза.

Отец оглядел Ноя, который все еще лежал без сознания, потом меня и тяжело вздохнул.

— Ложись спать, Мирей. Я посижу с твоим… другом.

— Не надо, — отозвалась я. Мне не хотелось, чтобы папа отдувался за меня. — Я сама.

Он не ответил. Просто подошел ближе, взял табурет и поставил к стене, недалеко от лампы.

— Все под контролем, правда, — добавила я чуть тише. — Это мой гость, и Кэрин сказала, что с ним все нормально.

Отец смотрел на меня, не отрываясь. Долго. Повисло молчание, которое скрывало сотни вопросов, но казалось, они никогда не будут произнесены вслух. Его взгляд будто говорил, что он хочет видеть во мне ребенка, который все еще нуждается в отцовской помощи.

Он кротко выдохнул и устало потер лицо ладонью.

— Тогда хоть чай себе налей, — он развернулся и пошел к лестнице. — И поешь. А к осмотру вернешься, когда он очнется.

Он обернулся, ожидая моего ответа.

Лицо залило жаром, и я кивнула. В этом кивке было все: и «спасибо», и «отстань», и «я поняла».

Отец уловил и поднялся наверх.

Попытавшись отпустить эту неловкую ситуацию, я выдохнула и уселась рядом с табуретом, оперевшись на него локтем.

Ной дышал. На этом его задачи на ближайшие несколько часов заканчивались, но он неплохо справлялся.

Я устроилась поудобнее, поджав ноги, и опустила голову на руку, опершись на край табурета, и подняла лицо к потолку.

Металл рядом с выключенной лампой был маленьким ржавым пятном, которое я хотела обработать еще месяц назад. Смотрела на потолок, и мне не приходила ни одна мысль. И, на удивление, это было прекрасно.

Тишина легла в голову, как синтепон из одеяла. Не было даже фонового шипения.

Вот он, настоящий приз за этот день. Не аплодисменты или сочувствие, а тишина.

Прошло какое-то время, когда услышала скрежет ступеней.

Я лениво перевела взгляд на лестницу и увидела отца. У него в руках были плед и подушка. Он подошел, положил их рядом со мной, но не стал задерживаться или что-то говорить.

Мои губы растянулись в кроткой и искренней улыбке.

— Спокойной ночи.

Он кивнул и ответил мне той же мягкой улыбкой.

— Спокойной, — ответил папа и тихо ушел.

С минуту я просто смотрела на манящую меня подушку, но потом перевела взгляд на Ноя.

В его состоянии ничего не изменилось. Все так же лежал и дышал. Такой беззащитный и нелепо красивый.

— Ладно, — пробормотала я, поднимая плед.

Аккуратно, переместив вес на колени, я поднялась и укрыла его. И, убедившись, что повязка не сдвинулась, снова уселась к стене, но уже с подушкой в руках.

Я опустила в нее лицо: хотелось еще немного побыть в этой тишине.

Не было намерения спать, хотелось только ненадолго прикрыть глаза, чтобы дать телу чуть отдохнуть.

Но пришел сон.

Сначала все казалось обычным, как если бы я закрыла глаза утром и через миг бы уже оказалась в следующем дне.

Но потом я ощутила дрожь.

Не от страха. Бегущая по телу дрожь принадлежала пространству.

Я не ощущала тела вовсе, только отголоски того, что оно у меня было. Только воспоминания и немота.

Света не было. Не было даже темноты в привычном смысле.

Я помнила это. Вчера мне снилось то же самое место, та же самая паника начала вновь окутывать разум.

Но если раньше были пустота и звон, то сейчас это ощущалось по-новому.

Я отчетливо ощущала шепот.

Он был далеко, нельзя было разобрать ни слова. Он множился и растягивался эхом в бездне.

Но все с общим ритмом. Как если бы сотня людей монотонно читали что-то невпопад.

Шепот стал гуще, он окружил меня, и казалось, мои собственные мысли стали частью этого разговора.

Тьма.

Раньше она казалась мне отсутствием всего. Теперь я чувствую, как она дышит. Медленно и равномерно. Как притаившийся зверь, который боится спугнуть жертву колыханием травы.

Тьма смотрела. Со всех сторон. Я не видела глаз, но ощущала ее внимание.

Мысли перебивал шепот, и я не могла собраться, не могла думать. Только чувствовать, что он ждет. Взвешивает.

Все начало меняться.

Пространство стало тяжелее. Плотнее.

Вокруг меня все сжалось и все стихло, даже шепот. Внимание тьмы исчезло.

На короткий миг — абсолютная тишина.

Но стоило мне подумать, что все «нормально», — пришел удар.

Не по телу, а сознанию.

Волна прошла сквозь меня. Она не толкнула меня, а распластала по этой пустоте. Будто меня за секунду разобрали на части и собрали воедино.

Никакой боли, но было ощущение, что теперь я абсолютно понятна этой тьме.

Шепот начал складываться в слова. Они звучали отовсюду.

— … совместимость…

Я смогла вычленить только несколько слов, которые в постоянном потоке перебивали друг друга.

— … структура… нестабильна…

Голоса разнились, но их объединял ритм. Монотонный и спешный.

— … удержание…

Они не обсуждали меня. Казалось, они проговорили правила, составленные в мудреные речи.

Паника, которая отступила, вновь накатила волной.

Фраза, которую я уловила, была тихой и отличалась от общего нарратива.

— Она слышит нас.

Все развалилось.

Резкий откат, и я чувствую воздух в легких, которых не было. Сердце, которое бьется, стараясь выпрыгнуть из груди. По шее стекал ручей холодного пота. Темнота мастерской казалась чужой, как и мое собственное тело.

Я уткнулась лицом в подушку, желая спрятаться от ужаса, с которым проснулась.

Пальцы все еще дрожали, дыхание рвалось кратными волнами, и даже воздух в мастерской казался другим: сухим и острым, который дерет горло.

Я не знала, сколько прошло. Пара секунд? Минута?

Подняла взгляд: хотелось оглядеть комнату и убедиться, что все на месте.

Рядом со мной стояла та же лампа, только уже выключенная. Табурет тоже подпирал меня сбоку. И Ной…

Он смотрел на меня. Тихо, не шевелясь.

Я замерла от неготовности столкнуться с кем-то прямо сейчас.

— Ты… очнулся, — выдохнула я, опоздав с констатацией очевидного на несколько долгих секунд.

Ной моргнул, не отводя взгляда.

— Ага. Только не проси встать и уйти. Я тебя разочарую.

Я едва усмехнулась. Он был в сознании и язвил, и это казалось огромной победой, но за окном все еще было темно.

— Можешь остаться до утра, — тихо сказала я.

— Щедро, — отозвался он, его голос прозвучал тише, чем обычно.

Я покачала головой, в горле все еще першило, казалось, что воздух вокруг еще не смягчился после кошмара. Подошла к раковине и налила полный стакан воды. Выпила все залпом, и это уняло пустоту в животе и саднящее горло.

Наполнив стакан еще раз, отнесла его Ною. Он поблагодарил, и я уселась обратно к стене.

— Давно не спишь? — спросила я после короткой паузы.

— Нет. Сразу потянулся выключить лампу — ты начала дергаться и проснулась, — сказал он, перекатываясь на здоровый бок и подперев рукой голову. — Так-то ты ничего не пропустила.

Я кивнула и обняла колени. Хотелось пошутить, но внутри будто выгоревшее поле. Никакие мысли не шли в голову.

— Снился кошмар?

Глаза закрылись. Было желание отгородиться от этого разговора, хотя ничего сокровенного у меня не допытывали. Казалось, что этот ужас должен остаться только для меня. С другой стороны, давило ощущение, что, если поделиться всем, кошмар потеряет свою силу.

— Да. Будто попала в тьму, которая умеет думать.

Он молчал, не задавая лишних вопросов. И от этого молчания стало легче, чем от самых правильных слов. У меня развязался язык.

— Я была всем, и все было мной. Только не было телесного обозначения «меня». Скорее, я просто чувствовала себя частью чего-то большого. Как пчелка в улье.

Ной приподнял бровь, но промолчал. В его взгляде не было осуждения из-за глупостей, которые я несу, только спокойное внимание.

И я продолжила.

— Только улей… был мертвый. Без запаха, света, пчел. Лишь гул. Он говорил, но слова больше напоминали монотонную кашу. Будто я наблюдала за проекцией улья, собранной из множества кадров, наложенных друг на друга, — после паузы я добавила. — И в конце заветное: «Она нас слышит».

— Ну и жуть, — тихо отозвался Ной.

Мы замолчали.

Где-то на улице раздался рокот металла.

Я обернулась на звук, хотя подозревала, что просто поднялся ветер. Ну, и навряд ли кто-то вломится в дом сейчас.

И все же проверила.

— Хочешь, я послежу, пока ты спишь? — спросил он вдруг.

Я повернулась и с удивлением посмотрела на него. Он лежал так же, полуприкрыв один глаз.

Его тон казался искренним.

— Ага, — усмехнулась я. — В случае чего вскочишь и будешь сражаться с моими кошмарами?

— Или могу продолжать смотреть в потолок. По ощущениям — почти то же самое.

Мой хохот неожиданно заполнил пространство.

— Нам нужно открыть фонд, — я развела руки в стороны, представляя кованую надпись. — «Психологическая помощь с малой эффективностью».

Он хмыкнул, но потом замолчал. В комнате снова стало тихо.

На улице по-прежнему ночь. Тишина становилась вновь безопасной и вовсе не пугающей.

Я посмотрела на Ноя. Он оказался неожиданно приятным собеседником и в этом свете выглядел уже не ссыльным, а человеком, которому многому еще стоит научиться в Крае.

— Хорошо, что ты нашел мой дом, а не истекал кровью в одиночестве. Я бы разочаровалась, если бы ты умер в первый день.

Он чуть улыбнулся.

— Постараюсь не разочаровать.

Стало комфортно, тревога от кошмара сошла на нет, и я позволила Ною остаться на страже моих снов.

Глава 7 Ной

Пробуждение на холодном полу, под старым пледом, который не греет, а только колет кожу — худшее из всех возможных. Тело ломит, боль от раны расползается по всей правой стороне корпуса, словно в меня вшили ржавую пластину.

Я один в комнате. Ночной разговор с Мирей теперь кажется галлюцинацией, которую подбросил мне мозг, чтобы сгладить череду неоправданно рискованных и глупых решений.

Перед тем как отключиться, я заметил страх в ее глазах. Да, Мирей явно не привлекала перспектива оказаться с трупом нового знакомого под одной крышей, но в этом улавливалась человечность. Дикая и ненормативная.

Я прокручивал в голове, как Мирей смотрела на меня после пробуждения. Без опаски или любопытства, а как на снег, который свалился ей на голову в середине июля и мешал ее обычным будням. Это сбивало. Я привык к играм, к холодному расчету и диалогам, где каждое слово взвешено, потому что может быть использовано против тебя.

В Мирей нет ни намека на подобное. Я видел ее усталость, видел страх, с которым она проснулась после кошмара. Все реакции не прикрыты и читаются на раз-два. Она такая… простая? На мгновение я ощутил себя клоуном, которого притащили на похороны. Неуместным в ее искреннем мире.

И все же я выжил — во многом из-за ее заурядности. Никакой высокой морали или исключительных порывов. Она поступила ровно так, как и ожидается от большинства.

Со второго этажа послышались голоса. Мирей разговаривала с отцом. Я задержал дыхание, прислушиваясь, больше из инстинкта, чем интереса. Было что-то странно правильное в этой утренней сцене. Такая простая бытовая стабильность, как утренний разговор с семьей, в которой не остается пространства для вторженцев. Особенно таких, как я.

Сейчас лучшее время, чтобы связаться с Селиной. Пока никто не спустился, и мне не пришлось объяснять, почему мне срочно нужно на улицу.

Медленно поднялся. Повязка натянулась, боль вспыхнула с новой силой — тугая, но терпимая. С ней можно справиться, если не делать резких движений и не дышать слишком глубоко.

Я окинул взглядом комнату в поисках рубашки или куртки: чего угодно, что позволило бы не выглядеть как беглец из реанимации. На спинке стула висел обрывок ткани, с аккуратным прямым срезом.

— Логично, — выдохнул я.

Им нужно было быстро добраться до раны. Срезать ткань куда проще, чем пытаться стянуть одежду с полубессознательного тела, борясь с рукавами и крутя меня в разные стороны. Рационально и эффективно. Но я буквально обречен на топлес-прогулку.

Так не пойдет.

Я вернулся к пледу, подобрал его с пола и затянул на себе покрепче. Вышло что-то среднее между тогой и музейным экспонатом дикаря. Но, по крайней мере, я не голый. Да в Краю и не такое видели.

Волосы слиплись от крови, и, пытаясь расчесать их пальцами, я только вырвал несколько прядей, а какие-то стояли колом, не желая принимать другую форму.

Я выглядел как душевнобольной бездомный.

Хотя, может, это даже плюс. Теперь я сливаюсь с толпой, и меня могут принять за своего.

Но кого я обманываю. Если бы меня сейчас видел отец…

Даже думать об этом не хочу.

С новым тяжелым вздохом, который тут же отозвался болью под ребрами, я толкнул дверь и вышел на улицу.

Тайник с рацией находился неподалеку. Мне нельзя было брать ее с собой: шанс, что Мирей или еще кто-то полезет в мои вещи, был стопроцентный.

Селина сказала, что оставит рацию в одном из старых распределительных ящиков — между десятой и девятой линиями, за трансформаторной станцией, а после направится в Пояс Производства.

Дойти было бы легко, если бы не плед, который постоянно съезжал с плеч, и тело, реагирующее на каждый шаг как на издевательство.

Я двигался быстро, насколько позволяла боль. Метая взгляд в разные стороны, чтобы убедиться, что я не привлек чье-то внимание.

Перед предпоследним поворотом к тайнику я заметил пару глаз.

Девушка сидела, раскинув ноги и прислонившись к стене обвалившегося шалаша. Между бедер стояла консервная банка с очень спорным, серо-зеленым наполнением.

Она ела это руками. Часть слизи стекала мимо беззубого рта по подбородку и шее. Вся ее майка была мокрая и усеяна пятнами, судя по цвету, разного происхождения.

Взгляд девушки был пустой. Отвратительный запах из смеси многодневного пота и испражнений, исходивший от нее, заставлял слипшиеся волосы на затылке встать дыбом.

Я отвернулся, будто это могло помочь мне забыть эту картину и вернуть воздуху свежесть. Меня пробрала брезгливая дрожь, словно я только сейчас действительно понял, где нахожусь и насколько все здесь отвратительно.

В Ореоле такого не было.

Там тоже хватало своего дерьма, только его тщательно переработали, клеили наклейку «дезинфицировано» и утилизировали. Даже у грязи был регламент.

Я никогда не любил свой дом. Считал его данностью. В голове просто не существовало варианта, что можно жить иначе. Да, Ореол холодный, правильный, лживый и стерильный до тошноты. Но сейчас хотелось хотя бы на минуту вернуться туда. В место, где мусор — это отходы, а не еда.

Я свернул за угол, стараясь как можно быстрее стереть из памяти отвратительный образ живого трупа. Остановился у распределительного ящика. Старый, ржавый, вросший в стену так, будто тут стоял с момента основания Края.

Пнул в нижний край — крышка сдвинулась с глухим металлическим щелчком. Тусклый свет утреннего неба скользнул по внутренней поверхности и подсветил поднявшееся облако пыли. Внутри — кусок ткани, обмотанный резинкой.

Развернув рацию, я проверил заряд и поймал нужную волну.

Устройство зашипело. Я не успел ничего сказать, как услышал голос Селины:

— Ты на связи?

Мои губы растянулись в улыбке.

— А ты волновалась?

— Не начинай. Если бы ты не вышел на связь в течение часа, я пошла бы стучаться в Ореол, чтобы вытаскивать твое бренное тело из ближайшей канавы. Восемь часов, Ной.

Я оперся спиной о стену, стараясь минимизировать движения корпуса, чтобы рана не открылась.

— Я был без сознания. Но, как слышишь, уже снова несокрушим.

— Как рана?

— Не видел, меня замотали, как новогодний подарок. Бинты чистые, думаю, все будет нормально. Спасибо, что спросила.

На том конце повисло молчание, а следом послышался вздох.

— Ладно, давай к делу, — я перехватил рацию поудобнее. — Мирей не опасна. Она слишком простая, чтобы вызывать хоть какой-то интерес. У нее буквально все мысли на лице написаны. Ее максимум — легкая склонность к драме и ночные кошмары.

— Правда так думаешь?

— Абсолютно. В ней нет ничего, за что можно зацепиться. Ни игры, ни двойного дна. Прямая, как палка.

Селина шумно выдохнула, и послышался шелест на фоне.

— Я бы расслабилась, если бы не одна странность. Я проверила дежурного КПП, который составлял рапорт после сбоя. Документ пришел, но без сопроводительных файлов. Ни истории пропусков, ни прикрепленного отчета или даже снимка с камеры.

— Может, баг?

— Этот парень на посту девятый год. У него не бывает багов. Даже названия файлов всегда с точной датой. А тут — будто кто-то слил шаблон и нажал «отправить».

Я нахмурился. Пробежало нехорошее ощущение под кожей.

— Думаешь, подчистили?

— Возможно. Хочу посмотреть локальный кэш, может, там что-то осталось.

— Ладно, возможно, в этом есть смысл. Сколько тебе нужно времени?

— День. Сегодня попробую пробраться к терминалам. Найду что-то — свяжусь. Если нет, то вернусь в Край.

— Подожди.

Я оперся левой рукой в колено.

— Может, это не связанно с ней напрямую? Она проходила через КПП?

— Я не знаю, для этого нужен доступ к терминалу. Но, если кто-то влез в рапорты просто потому, что там была Мирей… нам нужно понять, почему.

— Ладно, — я устало выдохнул. Вопросов теперь стало только больше. — Тогда до завтра. Я оставлю рацию в тайнике, тут же и встретимся.

— Да, — сказала Селина. В ее голосе вновь послышалась твердость, но усталость никуда не делась.

— Постараюсь избегать канав, — пробормотал я, стараясь выдавить из нее улыбку. — Хотя местным там весьма уютно.

На той стороне раздался сдавленный смешок.

— Крет…

Рация щелкнула. Связь оборвалась.

Я убрал рацию обратно в ткань, вернул ее в тайник и выпрямился. Ребра отозвались пульсацией, но не настолько сильной, чтобы брать передышку.

Я брел обратно.

Плед, который стал мне тогой, сбился, и один его край волочился по грязной земле, подбирая на себя пыль и копоть. Хотелось выкинуть его к чертям, но я в нем нуждался, как в якоре, удерживающем меня в образе. Да и холодно, ветер пробирал до костей.

Решил перетерпеть последние несколько сотен метров и не размахивать руками, чтобы не получить новую вспышку боли.

Я свернул за угол и остановился.

Лис стоял, вальяжно прислонившись к стене, будто ожидая встречи. Необязательно со мной, но было ощущение, что именно я опоздал к нему.

Он медленно окинул меня взглядом.

— Уже на ногах?

— А ты все же разговариваешь? — отозвался я с легкой иронией в голосе, посильнее запахивая плед. — Мне хотелось подышать свежим воздухом.

— Не удивлен, — кивнул он. — Ты не выглядишь как человек, который привык лежать. Даже с такими ранами.

Я ничего не сказал. Он уже видел, как хреново я выгляжу. В пледе, слипшимися волосами и синяками до челюсти. Я должен был выглядеть жалко. Но в его взгляде не было ни насмешки, ни сочувствия.

— Те, кто оказываются в Крае, обычно долго топчутся на месте, — продолжил он. — Боятся лишнего шага. Боятся, что их здесь окончательно сожрут. А ты… будто знаешь, в какую сторону идти.

Я не шелохнулся. Его голос оставался спокойным. Почти дружелюбным.

— Я всегда отличался жизнелюбием, — я натянул улыбку, чтобы выглядеть максимально простодушно.

Он кивнул с той же спокойной вежливостью.

— Просто будь аккуратен. Край быстро замечает тех, кто сюда не вписывается, — он чуть кивнул в сторону моей раны. — Хотя ты, похоже, уже в курсе.

Он пошел прочь, не торопясь.

Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом, не позволяя себе пошевелиться. Пульс не стучал в ушах, но ощущение, будто я только что прошел по тонкому льду, не отпускало.

Он знает. Или почти знает. Или только хочет, чтобы я подумал, что он что-то знает.

И я говорил, что скучаю по Ореолу и двоякому смыслу каждой фразы? Я забираю свои слова обратно, ни черта я не скучаю.

Я втянул воздух. Сухой, пыльный, с легким привкусом металла. В нём не было ничего опасного, но грудь сжалась. Я чувствовал себя чужим. Не как Наблюдатель в тени, а как чужак среди своих. И это раздражало сильнее боли под бинтами.

Что-то с Лисом не сходится. Он слишком четко расставляет акценты, слишком выверенно подает себя, словно знает, кто я, и нарочно не сует палки в колеса. Наблюдая, когда я сам откровенно выдам себя.

Я выругался, завернул за угол и ускорил шаг. Нужно вернуться в дом Мирей раньше, чем я придумаю новый параноидальный план в своей голове.

Она простая. Абсолютно. На лице, как бегущая строка, транслируется все: сонная, уставшая, злая. Она понятная.

Я не позволю Лису свернуть меня с курса. Он может быть кем угодно: братом, соседом, возлюбленным. Но, если решит поиграть в загадочного парня, с намеками и прочим речевым хламом, я продолжу держать лицо.

И все же, на всякий случай, я спрошу у Мирей о нем. Если она начнет врать, то это уже будет пища для размышлений.

Я дошел до входной двери и потянул ручку. Заперто.

Разумеется.

Выдохнув, я приложил палец к звонку. Едва слышно щелкнуло, и в доме что-то кротко пискнуло.

Пауза.

Потом послышались шаги, быстрые и семенящие. Замок провернули и дверь приоткрылась.

Мирей стояла в другой, менее грязной одежде. Седая прядь падала ей на глаз. Во взгляде была настороженность.

— Я думала, ты ушел насовсем, — сказала она ровным голосом.

— Вспомнил, что ты предложила организовать фонд, — я криво усмехнулся. — Нехорошо отказываться от инициатив с местными.

Мирей чуть нахмурилась, но отступила, впуская меня внутрь.

Я медленно прошел к табурету, который так и стоял у стены, и сел, стараясь не напрягать корпус. Мирей осталась стоять, скрестив руки на груди.

— Ты мог бы хотя бы сказать, что уходишь, — произнесла она.

— Не хотел мешать, ты разговаривала с отцом наверху. И все равно собирался вернуться.

— А если бы я не открыла?

Пауза.

— Ты бы постучал еще раз? Остался сидеть у порога? Или пошел бы умирать где-то в другом месте?

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова не сложились. Представил себя сидящим здесь, под дверью, пока внутри шел завтрак, и день начинался как обычно. Было что-то пугающе правдоподобное в этой картинке. Я знал, как быть нужным. Но как быть ненужным — учился впервые.

Она смотрела на меня беззлобно, но было видно, как чуть сжались плечи.

— Значит, ты за меня переживала.

Мирей недовольно фыркнула.

— Конечно, — кивнул я. — Ты же рациональная.

Я выдержал паузу.

— Все равно приятно, — добавил я, растягивая губы в лукавой улыбке. — Знать, что тебе не совсем все равно.

— Не обольщайся, — отрезала она. — Я точно так же смотрела бы на раненого пса. С желанием, чтобы он хотя бы не лаял.

Я усмехнулся.

— Надеюсь, я не слишком громко скулил.

В ответ она только качнула головой. Не отрицание, скорее, реакция на что-то в моей интонации. Будто Мирей услышала не слова, а подтекст. Воздух между нами слегка сдвинулся, как если бы в комнате изменилось давление.

— Что с тобой произошло? — спросила она, кивая на бинты.

— Неудачная попытка влиться в местный быт. Хозяева оказались не слишком гостеприимными.

Она поджала губы и слегка покачала головой, на ее лице было понимание и нотки стыда. Возможно, она винила себя в том, что прогнала меня, и я вляпался в неприятности.

Я выждал пару секунд. Дал молчанию зависнуть между нами, впитывая в себя каждый жест, каждый взгляд. Мирей по-прежнему стояла напротив, напряженная, как будто не знала, что делать с собой. Отлично. Вот он — момент.

— Ладно, — сказал я, делая вид, что поднимаюсь. — Понимаю. Ты тогда шутила про фонд. Мне действительно стоит найти себе убежище. Не хочу тебя больше стеснять. Ты и так позволила остаться до утра, я…

— Конечно, — перебила она неожиданно быстро. Голос звучал ровно. Почти отстраненно. — Так будет лучше.

Я застыл. На полуслове. Внутри что-то резко оборвалось, как если бы я шагнул на ступень, которой не оказалось.

Стыд? Ты же только что показывала его. Где он? Где ее чертово сочувствие?

Я продолжал движение, медленно вставая с табурета, удерживая лицо нейтральным, пропуская только легкий намек на ощущаемую боль.

— В любом случае, спасибо, — сказал я чуть тише. — За то, что не оставила истекать кровью.

Ну давай. Прояви жалость. Почувствуй стыд. Останови меня.

— Ага, — только и выдохнула она, глядя в пол. Потом прикусила костяшку пальца, точно сдерживая что-то, но быстро опустила руки.

Я перегнул. Слишком рано. Нужно было спросить про Лиса. Дать ей хотя бы пространство для вины, вскользь упомянуть, что если бы она меня не отправила в никуда, то я был бы жив-здоров.

Что-то говорить сейчас уже поздно, я не оставил себе пространства для отхода.

Идиот.

Я уже подошел к двери.

— Подожди, — вдруг сказала она.

Я обернулся. Мирей не поднимала на меня взгляда, но голос звучал мягче.

— Можешь остаться… еще на день. Пока не восстановишься. Я позову Кэрин, чтобы она еще раз тебя осмотрела.

Пауза.

Я чуть нахмурился, искренне не понимая, что творится у нее в голове.

— Правда?

Она пожала плечами.

— Тебя скорее добьют в этом состоянии.

Мои губы дернулись.

— Все же есть польза от открытых ран. Люди становятся снисходительными.

Мирей усмехнулась и убрала прядь волос за ухо.

Нужно быть спокойнее. Нужно спросить у нее чуть позже обо всем. Без суеты.

Глава 8 Ной

Не сказав ни слова, Мирей ушла на кухню, оставив меня стоять у двери.

Я не знал: следовать за ней, сесть на пол или деться куда-то еще. Было ощущение, что любое движение может оказаться ошибкой.

Заводить разговор и лезть первым не хотелось. Не из-за гордости, а скорее потому, что не знал, какие тут правила. Их, кажется, она меняет на ходу.

Сперва я был угрозой. Потом — обузой. А теперь… гость?

Формально, Мирей разрешила мне остаться. Но в воздухе ощущалось напряжение, будто физическое доказательство неправильного решения, и она вот-вот это осознает.

Рана зудела от этой неопределенности только сильнее и заставила меня неосознанно поежиться.

Близость входной двери меня пугала, и я все же прошел через мастерскую на импровизированную кухню.

Мирей стояла ко мне полубоком. Она размешивала нечто напоминающее клейстер в миске, стоящей на газовой горелке.

Я не стал ничего говорить, только оперся спиной к стене и наблюдал за ней.

Рубашка на ней висела свободно, но тонкий стан проглядывался в углах плеч. Рукава провисали на уровне локтей. Блондинистые волосы были собраны в узел, было видно, что она убрала их как попало, лишь бы быстрее.

Мирей выключила горелку, достала вторую миску и вылила туда примерно половину тягучей жижи.

От этого зрелища в голову вернулось воспоминание о беззубой женщине. Мирей, конечно же, обратила на меня внимание, ровно в тот момент, когда меня пробрала брезгливая дрожь.

— Ты можешь найти себе другой завтрак, если хочешь.

Завтрак.

Раньше это слово не имело окраса и было нейтральным, просто частью ежедневного ритуала. Теперь это код для отвращения: картинка несчастной со стекающей по подбородку серо-зеленой массой и аромат, который не выветрится у меня из головы никогда.

Я хотел что-то сказать, хоть как-то разрядить обстановку.

— Это не про еду, — произнес я, глядя в сторону выхода. — Просто… отголосок прошлого неудачно наложился.

Она закатила глаза так, что радужки полностью скрылись за веками.

— Ну, слава Богу. Я уже подумала достать свечи и спирт с красителем.

Мирей протянула мне миску и уселась на приваренную к стене бочку, поджав под себя ногу.

Я сел на короб у стены и принялся рассматривать серо-белесое содержимое посуды. Запах как таковой отсутствовал, было только ощущение тепла, которое грело нос.

— Это питательная паста, — заговорила Мирей, указывая ложкой на мою миску. — Самая убогая из всех, если честно. Но сытная. Иногда я добавляю водоросли или что-то сублимированное, но сейчас все закончилось.

Клянусь, Лорак был бы в восторге. Он бы назвал точную серию выпуска этого жужева по количеству пузырей на поверхности, а после прочитал бы лекцию о преимуществах «базовой формулы». Мол, это дает простор для улучшений.

Я зачерпнул массу ложкой.

Стараясь опустить ожидания как можно ниже, я отправил ее в рот. На вкус она оказалась такой же, как и на вид — никакой. Даже намек на химический привкус отсутствовал. Просто теплая, вязкая жижа.

Я проглотил через силу.

Хотелось настоящей еды. Хрустящей корочки, чего-то жареного с запахом свежемолотых специй. Или хотя бы соли.

Но живот скрутило. Тело напоминало, что у него свои приоритеты и мои изысканные вкусы всего лишь воспоминания, не имеющие ничего общего с голодным настоящим.

Я морально готовился ко второй ложке, стараясь держать лицо безэмоциональным. Мирей уже отставила пустую посуду в сторону. Облокотившись на стену, она нахмурилась, оглядывая мой бок. Я проследил за ее взглядом и заметил, что повязка провисла.

Рана выглядывала из-под бинтов и казалась приемлемой. Края немного покраснели и опухли, но были чистыми.

В момент потасовки я был уверен, что у меня обнажена добрая половина ребер и частично вывалилась печень, хотя на деле я легко отделался. Врачи в Ореоле решат проблему коррекцией, и даже шрама не останется.

— Нужно перебинтовать, чтобы пыль не попала, — сказала Мирей и направилась к лестнице.

Пользуясь моментом ее отсутствия, я выпил остатки пасты прямо с края миски двумя большими глотками.

Это казалось правильным решением ровно до того момента, пока масса не попыталась выбраться наружу. Я приложил все силы, чтобы не познакомить Мирей со своим внутренним миром.

Желудок отреагировал урчанием.

Я глубоко вдохнул, выждал пару секунд и медленно поднялся, стараясь не делать резких движений. Миска неприятно звякнула о край ящика.

Возникла мысль оставить ее там, как это сделала Мирей. Но мое решение побыстрее разобраться с завтраком подступало к горлу, и остаться посреди комнаты казалось плохой идеей.

Я подхватил миски и пошел к раковине.

Расправившись с остатками пасты, я отложил посуду в сторону.

Снаружи происходящее выглядело как жест вежливости, на деле же я держался за край раковины, как за последнюю надежду, и мысленно уговаривал желудок оставаться на месте.

Шаги на лестнице вернули меня в реальности, я быстро прополоскал рот, чтобы смыть остатки вязкости.

Я едва успел выпрямиться, вытирая рот пледом, когда увидел Мирей в проеме. В руках у нее ничего не было, а на лице читалась легкая досада.

— Бинтов нет. Там только несколько ошметков, но их не хватит, чтобы сделать даже один оборот.

Я подхватил болтающуюся повязку пальцем.

— Можно просто затянуть этот потуже.

Мирей в отвращении сморщила нос и подошла ближе.

Она осмотрела бинты, почти полностью скинув с меня плед.

Холодный воздух коснулся кожи, и я невольно напрягся.

Мирей стояла совсем близко, наклонившись, разглядывая бинты. У меня еще сильнее скрутило живот.

— Не-а, — сказала она.

Ее дыхание коснулось моего плеча, теплое и почти неуловимое. Точнее, возможно, мне так показалось.

— Ты собрал много грязи с пола и пледа. Если рана откроется, то получишь заражение.

Я кивнул, но взгляд скользнул вниз. Ее рука почти касалась моего предплечья.

Я отстранился достаточно, чтобы ухватиться за край раковины. Почему-то хотелось, чтобы между нами было чуть больше пространства.

Мирей, казалось, не заметила моего движения. Она немного подтянула бинты, чтобы они не висели тряпкой, и после этого подняла взгляд. Задумчивость скривила ее губы, и на миг между нами повисла пауза.

Я заметил, как от седой пряди на ее лбу уходило пятно с более светлой кожей и тонкой сеткой сосудов.

Это генетическое уродство не делало ее хуже.

Наоборот, хотелось рассмотреть ближе эти четкие, еле заметные границы.

Как бы она справлялась с этим в Ореоле? Скорее всего, пришлось бы отрезать челку и всегда следить за макияжем. Но на ней это выглядит естественно. Даже красиво. Как солнечный зайчик, случайно пойманный утром.

По плечу легонько хлопнула ладонь, отгоняя прочь мысли.

— Ну что, герой, нас ждет прогулка, — она натянула мне плед на плечи. — Дойдем до Кэрин — она тебя перебинтует.

Я кивнул.

Мирей передала мне чистое, но изрядно потрепанное полотенце и сказала разобраться с, цитирую: «Этим… а, ладно. Просто убери это с волос». После чего она ушла наверх искать для меня рубашку.

Я смочил полотенце и провел сначала по лицу, а затем по волосам. Движения выходили резкими, почти злыми. Грязь отлипала неохотно, оставляя темные пятна на ткани.

С каждым жестом я стирал не только кровь и пыль, но и остатки той неуверенности, которая сковывала тело после того, как Мирей позволила мне остаться.

Когда я закончил, стянул плед и оставил его на табурете.

Сверху раздался звон металла. Мирей спустилась через пару минут с рубашкой в руках.

— На тебя почти ничего нет, не заляпай ее.

Я взял одежду и с тяжестью принялся ее натягивать. Тело гудело, и каждый синяк ощущался особенно ярко. Бок предательски сильно заныл.

Мирей не стала ждать. Подошла ближе и, не говоря ни слова, одернула рубашку, поправляя ткань.

— И как ты будешь подниматься по лестнице, — пробормотала она себе под нос.

Мои брови поднялись в недоумении.

— Я нормально хожу. Возможно, не так быстро, но точно не валюсь с ног.

Она только сочувственно посмотрела на меня и тяжело выдохнула, окончательно сбивая меня с толку.

Я все же накинул на себя плед. Мне не претит идея казаться дураком, особенно если это цена быть в тепле.

Мы вышли на улицу.

Было многолюдно. Голоса заставляли это место ожить, и от сквозняка, гуляющего между блоками, не осталось и следа.

Мирей шла на полшага впереди, давая мне, на ее взгляд, важные инструкции.

— Местные дети могут быть той еще занозой, — говорит она достаточно громко, не оборачиваясь. — У них странное чувство юмора, но в целом они безобидные.

Впереди мимо нас пронеслась пара подростков. Один в куртке, которая не прикрывала поясницы, и ботинках на порядок больше его размера, что делали его бег комичным. Второй догонял его. На правой руке — сварочная перчатка, левая держала рогатку. Когда он отпустил тетиву, что-то, очевидно, горячее прожгло штаны убегающего от него парня. После чего послышалась громкая ругань и смех.

— Вот, например, — добавила Мирей, не сбавляя шаг.

— Очаровательно, — пробормотал я. — У вас дети как ранние системы охраны. Такие же громкие и непредсказуемые.

Мирей хмыкнула. Возможно, даже сдержанно рассмеялась, я не расслышал.

— Главное, не пытайся им отвечать. Им только это и нужно.

— Его не накажут родители за дыру в штанах? — я нагнал Мирей, чтобы видеть ее реакции точнее. — Тут у всех, как я понимаю, проблемы с одеждой.

Она поджала губы и с тоской взглянула в сторону, где скрылись дети.

— Скорее всего, некому наказывать.

В груди тяжело заныло после этих слов.

Беспризорные дети были мифом в моем мире. Каким бы бестолковым ты ни был — у тебя был путь. Тяжелая учеба, внеклассные занятия, интернаты, социализация и обучение правилам засасывали с самых пеленок. Ты был нужен всем и всегда и даже, если родители не навещали, мы были окружены взрослыми: нянями, учителями, а позже и кураторами.

Тут дети росли как сорняки под камнями. Шанс того, что они вообще вырастут, минимален. О том, чтобы расцвести, речь не шла вовсе.

Посмотрев на Мирей, я понял, что нет лучшего момента для нужного мне вопроса.

— Вы с Лисом тоже так росли? На улицах?

Мне даже не пришлось натягивать маску беспокойства на лицо: оно было абсолютно искренним.

Я не хотел бы такого детства для нее.

Мирей не сразу ответила. Мы как раз сворачивали в переулок, и остановились, чтобы пропустить тучного мужчину, тянущего баул по земле. Только когда снова пошли, она заговорила.

— Мне повезло, — сказала она, пожав плечами. — Я росла с отцом. Он занимался техникой и меня к этому приобщал. Мы всегда жили в том доме.

Я молчал. Ее слова не звучали как жалоба или хвастовство. Скорее, она трезво понимала: ей повезло больше, чем другим. Если рождение в Крае можно вообще называть удачей.

— Лис жил у нас на полставки, — продолжила она с легкой усмешкой. — Всегда был стихийным парнем. Однажды ночью он забрался к нам в дом, и отец позволил ему остаться. У него даже имени не было, и отец в шутку начал называть его Лисом — за юркость.

Мирей показала ладонями отрезок вдвое короче своих плеч и с улыбкой посмотрела на меня.

— Он мог пролезть даже в такие щели. А потом уже не принимал никакого другого имени.

В голове возникло осознание: ее уверенность, то, как она взаимодействует с миром — все это росло из простых вещей, вроде крыши над головой и рук, которые всегда подстрахуют. Мирей не пряталась от мира, потому что чувствовала опору.

Я вдруг почувствовал себя бесполезным тут.

Эта девчонка вряд ли имела хоть какое-то отношение к сбою, и стоит признать очевидное: искать здесь нечего.

— Повезло Лису, — сказал я тихо, — что попал именно к вам.

Мирей только слегка кивнула, давая понять, что тема исчерпана.

Мы прошли мимо круглой площади с покосившейся церковью и свернули за угол в подворотню. Я уже хотел спросить, как далеко еще, но она остановилась. И я, к сожалению, понял, почему она упомянула тогда лестницу.

— Вот, — сказала Мирей, переведя на меня взгляд.

Перед нами была старая пожарная лестница, уходящая на три пролета вверх.

Я глупо уставился на нее.

— Ты серьезно?

Мирей пожала плечами.

— Старайся не напрягать особо руку со стороны раны, — она отмахнулась от меня и принялась подниматься. — И иди по тем же перекладинам, что и я.

Клянусь, я услышал, как она пробубнила что-то в духе: «Надеюсь, я правильно их запомнила».

Я уткнулся лицом в ладони и издал тихий, усталый стон. Завязав плед, как плащ, я принял неизбежность боли и взялся за перекладины.

И пожалел. Стоило моим ногам оторваться от земли — я почувствовал, что все мое тело меня ненавидит. Каждая мышца пылала, а рана стала пульсирующей болью отдаваться в каждом миллиметре ребер.

Я старался не давать себе возможности думать об этом, только быстрее перебирал ногами, чтобы эта пытка закончилась.

Но оказалось, первый пролет еще внушал надежду, что я легко отделаюсь. С началом второго этажа, перекладины стали более скользкими, и у меня сорвалась нога. У меня получилось вернуть ее на место, но каждая мышца напряглась.

Я больше испугался боли возможного падения, чем физически ощутил что-то новое.

Я посмотрел вверх. Мирей стояла, опершись на одно колено локтями, и смотрела на меня с края крыши.

— Ну же, герой, — громко сказала она с насмешкой. — Осталось немного!

Я ничего не ответил.

Если я сейчас открою рот, то точно сорвусь минимум на ругань.

Просто двигайся: рука, ноги и повторить.

Железо под ладонями было мокрым, не то от утренней влажности, не то от пота. Мне уже все равно.

Третий пролет встретил меня тихим треском — где-то подо мной прогнулась перекладина.

Я замер.

— Сейчас уже стыдно падать, Ной.

Я застонал. Не от боли, а от ее чувства юмора. Оно ничем не лучше тех подростков.

Вцепившись зубами в губу, я дополз до края крыши. Каждый сантиметр тела ныл, будто гравитация утроилось и я тащил на себе десять версий себя, и все — не в форме.

Когда ладони легли на край крыши, я на секунду замер. Мирей стояла рядом, присев на корточки.

— Не вздумай упасть в финале, — предупредила она.

— Да если я сейчас упаду, мне будет уже все равно, — прохрипел я, чувствуя как по лицу скатываются капли пота.

Мирей молча подхватила меня за здоровую руку и рывком помогла перекинуться через край.

Я мешком рухнул на металлические листы, которые с грохотом прогнулись под моим весом.

Приятная прохлада проникала сквозь ткань, даря ощущения блаженной неги.

— Кажется, это не та крыша.

Я убью ее.

Но чуть позже.

Сейчас я лежал, раскинувшись, как выброшенные на берег водоросли. Сердце гремело где-то в ушах, а тело материло меня всеми мне известными словами и парой новых. Не было сил даже лишний раз выдохнуть, не говоря уже о расправе.

Мирей подошла ближе и склонилась надо мной.

Ее лукавая улыбка дала понять, что план с линчеванием придется отложить еще до того, как она призналась.

— Шучу, — сказала она, чуть склонив голову.

— Ты…

— Не смогла удержаться, — перебила она. — Ты бы видел себя.

Она карикатурно изобразила разъяренное лицо: брови сошлись в складке на переносице, взгляд исподлобья, нос сморщен, губы поджаты.

— Только пара из ушей не хватало!

Я устало выдохнул.

— Давай считать, что я умер. Оставь меня тут, я приросту к крыше и стану местной легендой.

— Поздно, — с усмешкой произнесла она. — Вставай. Там на кушетке отдохнешь.

Она протянула мне руку.

Я скривился, но все-таки ухватился за ее ладонь.

Подняться оказалось не легче, чем забираться. Когда я встал, пару секунд стоял, согнувшись пополам, прислушиваясь к боли и надеясь, что вот-вот потеряю сознание и смогу полежать еще чуть-чуть.

Но увы.

Мирей не стала тянуть и откинула часть плотного брезента, прикрывавшего люк.

— Не пугайся, внутри нормальная лестница, — бросила она через плечо.

— То есть… со ступенями? — спросил я с подозрением.

Она повернулась ко мне и закивала головой.

— Даже с перилами.

Неожиданно, но это придало мне сил.

Мы спустились.

Я ожидал увидеть захламленное помещение, пропитанное запахом плесени, но вместо этого нас встретили чистота и холодный запах медикаментов.

Внутри было тихо. Пространство напоминало смесь склада и медблока. Чистота, порядок, организованность. Кто-то следил за этим местом.

Я получал странное удовольствие. Среди окружающей анархии Края — это было островком роскоши и спокойствия. Нужно убедить живущих тут, что мне необходимо здесь остаться на ночь.

Мирей прошла вперед, к ближайшим дверям.

— Кэрин? — позвала она.

В ответ раздались быстрые, почему-то удаляющиеся шаги.

— Сейчас, — раздался незнакомый женский голос.

Мы стояли посреди коридора, не понимая, куда идти, обстановка резко стала менее дружелюбной.

Дверь за нами резко открылась, я и Мирей синхронно повернулись.

Женщина с красным платком стояла в проходе. Ее глаза наполнились испугом, когда наши взгляды пересеклись. Она не говорила. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

В сумке у нее на плече что-то звякнуло. Она перехватила лямку и быстро поставила ее на ближайший ящик.

Как я понял — Кэрин не спешила заговорить. Она протянула руку к шее и перебирала свои черные кудри, становясь в крайне неестественную позу.

Паузу прервал тонкий звук капающей воды, доносящийся в комнате за Кэрин.

Мирей, будто не замечая в ней странности, подошла ближе.

— Ною нужна перевязка, — сказала она, указывая кивком в мою сторону. — Сможешь помочь?

Ее голос звучал спокойно, словно поведение женщины кажется ей нормальным.

Капля снова упала на металл за ее спиной.

Кэрин вздрогнула, но тут же перевела взгляд на Мирей.

— Пойдемте, — сказала она тихо и просочилась мимо нас, направляясь дальше по коридору.

Снова звук воды и металла.

Мирей сморщила нос.

— Терпеть не могу этот звук.

Мы пошли за Кэрин, я наклонился к своей спутнице.

— Она всегда такая? — тихо спросил я, не отрывая взгляда от ее спины.

— Насколько я знаю, да.

Наши шаги создавали эхо.

Мы миновали пару заколоченных дверей, когда позади нас еще раз щелкнула капля.

В конце коридора нас встретил мягко освещенный медблок.

С ширмой и металлической кушеткой. Все в пределах нормы, пусть и старомодно.

Кэрин достала из ящика перевязочный набор и мутную коричневую бутылку.

— Снимай… — она бросила на меня непонимающий взгляд, выкатывая табурет на колесиках из-под кушетки. — Все, что выше пояса, и садись.

Я стянул плед через голову и начал расстегивать рубашку.

Тело старательно игнорировало боль. Казалось, все во мне сейчас было в режиме «бей или беги». Поведение Кэрин выдавало, что она на взводе.

Она подняла сидушку табурета винтовым механизмом, не сводя с меня глаз.

Когда я отложил рубашку на кушетку, она уже натягивала перчатки. Бросала взгляд то на меня, то на неподдающийся латекс, который никак не хотел налезать на пальцы и застревал на фалангах.

— Садись на стул. Раной ко мне.

Я подчинился. Боль будто испарилась, уступив место крайне знакомому состоянию — тревоге, готовой заставить сорваться меня с места в любую секунду.

Пока я устраивался, из коридора продолжал слышаться звон воды.

— Проклятый кран, — пробормотала Мирей и быстрым шагом направилась обратно в коридор. — Я сейчас.

Я и Кэрин остались одни, и непонятно, кому от этого было хуже.

Она продолжила подготовку. Я слышал, как она бесконечно долго перебирает предметы на стальном подносе.

Бутылка антисептика, бинты, ватные шарики — это максимум, который ей может понадобиться.

Казалось, она нарочно тянет время.

Упала новая капля.

Звякнуло что-то металлическое, и я обернулся.

Кэрин стояла почти вплотную.

В руке — хирургические ножницы. Узкие. Она держала их как оружие, а не инструмент.

Когда она замахнулась, я вскочил на ноги и пытался выхватить у нее оружие.

Металл поцарапал мне ладонь. Ее глаза были наполнены почти первобытным ужасом, она отошла в сторону. Беря позицию ближе к моей ране.

Я нагнал ее в два шага. Рука обернула ее запястья, и я с силой выбил ножницы у нее из рук коленом. Другой рукой я зажал Кэрин рот и откинул ее туловище на кушетку, оставляя ее в шатком положении.

Она зашипела, дергалась в попытках выбраться, но не закричала. Даже сейчас — ни звука.

Я крепче ухватил ее за лицо, параллельно подтягивая ногой ножницы ближе к себе. После поднял их с пола.

Я сжал их так, что части механизма скрипнули от давления, готовые вывернуться в разные стороны. Подставил лезвие близко к ее щеке.

— Если ты сейчас не успокоишься, — выдохнул я тихо, почти шепотом. — Я тебя вырублю.

Кэрин замерла.

Ее грудь ходила ходуном, глаза намокли, я чувствовал под своей ладонью не то ее сопли, не то слюни. Но она перестала сопротивляться.

— Я понятия не имею, кто ты, и зачем на меня напала, — продолжил я так же тихо. — Но я закрою на это глаза, если ты мне объяснишь, что тут происходит.

Послышался новый удар воды о металл.

Я оглянулся в сторону коридора.

Мне не хотелось посвящать Мирей в то, что происходит сейчас в этой комнате. Ситуация странная, и, если Мирей выберет сторону Кэрин, я окажусь в отвратительном положении.

Я снова посмотрел на Кэрин.

— Если я сейчас уберу руку и отступлю, ты будешь кричать? — спросил шепотом почти над ее ухом.

Она медленно попыталась покачать головой.

— Хорошо, — выдохнул я.

Я чуть ослабил хватку, но ножницы не убрал.

Она часто дышала, в сбивчивом ритме, как зверек, загнанный в угол.

— Спокойно.

Я убрал руку от ее лица.

Кэрин оперлась локтями на кушетку и, встав на ноги, отошла от меня на два больших шага.

На ее лице осталась кровь от моего нового пореза, и она стала вытирать ее рукавом свитера.

— Зачем ты здесь? — спросила она полушепотом, переводя взгляд с меня на ножницы.

В голосе не было ни обиды, ни раздражения. Только страх.

Я нахмурился.

— Мне нужна перевязка. Разве это не очевидно?

Она качнула головой, не принимая мой ответ.

— Ты мог обратиться к кому угодно, Ной. К кому угодно. Но пришел именно ко мне.

Слова повисли в воздухе.

Она меня знает.

Я сделал шаг к стальному подносу, в сторону Кэрин.

— Значит, ты решила, что я пришел за тобой, — произнес я негромко и повернулся всем телом к Кэрин.

Я оперся ладонями в край кушетки.

Женщина вздрогнула.

— Нет? — почти беззвучно произнесла та с растущей паникой на лице.

Я не дал ответ сразу, дал этой тишине разрастись и давить. Потом едва улыбнулся краем губ.

— Если бы я пришел за тобой, разве мы сейчас разговаривали бы?

Кэрин сжала пальцы, как воровка, пойманная за рукав.

Я чуть опустил ножницы на поднос, демонстративно легко, будто они никогда не были угрозой.

Она следила за каждым моим движением.

— Тогда зачем ты здесь? — повторила она, но голос сорвался на половине фразы.

Я сделал вид, что задумался, и отступил от кушетки, меряя шагами комнату и постепенно сокращая между нами расстояние.

— Я кое-что искал, но не нашел. И завтра планирую уехать обратно.

Я говорил спокойно, буднично, как бы перекидывался ничего не значащими фразами в лифтах Ореола. Контраст с ее напряжением действовал эффективнее любого давления.

— Завтра… — Кэрин глупо уставилась на меня, перехватывая рукав свитера. — Просто уедешь?

Я кивнул.

— Почему бы и нет? — я склонил голову набок и оказался на расстоянии вытянутой руки от нее. — Я ничего не нашел. Мне не нужно тут больше оставаться, — я посмотрел ей прямо в глаза. — И признаться честно, мне бы хотелось, чтобы этот позор все забыли. Будто меня и вовсе тут не было. Понимаешь?

Она прикусила губу. Сомнение мелькнуло в ее глазах.

— Но… если ты врешь…

Я тихо усмехнулся, позволив этой усмешке прозвучать снисходительно, почти мягко.

— Если бы я врал, ты была бы уже мертва, Кэрин. Я не стал бы тратить время на разговоры. Меня не интересуют местные врачи. Ты же меня понимаешь, да?

Она неохотно кивнула.

Я заметил, как пот, который стекал у нее по лбу, отдавал темно-серым цветом.

Капля снова ударила о металл где-то в коридоре. Мы оба вздрогнули, но я первым вернул взгляд, перехватив инициативу.

— Так что выбирай, Кэрин: мы сейчас делаем вид, что ничего не произошло, и ты перевязываешь мне рану и ничего никому не рассказываем… или ты решаешь, что я за тобой, потому что тебе есть что скрывать, и тогда у нас будет совсем другой разговор.

Я выдержал паузу, дав ей утонуть в собственных мыслях, и добавил тише:

— Мне тоже не нравится второй вариант, Кэрин. Я хочу домой.

Она дрожала, но кивнула и потянулась к бинтам. Ее руки все еще подрагивали, но теперь они были более послушными.

Я сел на табурет, наблюдая за ней. Все шло именно так, как я хотел: она сама убедила себя, что выгоднее согласиться с моей версией.

Бинт едва коснулся кожи, когда в коридоре раздались шаги.

Я же впервые за все время в этом месте почувствовал странное облегчение, как будто меня вытащили из затянувшейся партии, в которую я и играть не собирался.

Рана саднила меньше, чем само напряжение.

В дверях появилась Мирей с мокрым полотенцем на плече.

— Дурацкий кран, — бросила она раздраженно. — Разводной ключ не подошел: пришлось наматывать ткань, чтобы инструмент взялся.

Она окинула нас взглядом. Я сидел на табурете, Кэрин склонилась надо мной с бинтами. Картина выглядела обыденно, но воздух ещё не успел остыть.

— Жуть, вы еще не закончили? — спросила она подходя ближе. — Неужели рана все-таки открылась пока поднимались?

Я впервые за день позволил себе искреннюю улыбку.

— Рад, что ты вернулась, — сказал я чуть мягче, чем планировал.

Мирей легко улыбнулась, но не ответила.

Кэрин поспешила отвернуться к кушетке, делая вид, что полностью сосредоточена на работе. Мирей, будто не заметив, села на пол у стены, подтянув ноги к груди, наблюдая.

Напряжение отходило на второй план, и боль постепенно возвращалась в тело, показывая, что спектакль окончен и теперь снова можно столкнуться с настоящим миром.

Кэрин молча затягивала повязку. Руки дрожали меньше, но напряжение оставалось. Я видел, как она старается выглядеть обычной.

— Все, — коротко сказала Кэрин и обрезала бинт.

— Спасибо, – кивнул я, наблюдая, как она поспешно убирает инструменты, будто пытается стереть сам факт разговора.

Мирей одним движением поднялась на ноги и оказалась возле нас.

— Ну что, герой, готов познавать этот мир дальше? — с усмешкой произнесла она.

— Я всегда был любопытным, — ответил я с простодушием.

Кэрин дернулась, как будто услышала угрозу. Я сделал вид, что не заметил.

Но внутри осталась пометка: слишком много страха, слишком много скрытого. Я изначально искал не там. Кэрин и Лис — куда более подозрительные фигуры.

Глава 9 Мирей

Я ненавижу капающие краны.

Этот звук не просто раздражает — он стучит по вискам, как будто кто-то с особым извращением меряет время, когда я взорвусь. Кап. Еще кап. Потом пауза. Притворяется, что все. И... кап.

К счастью для сантехники, я все же смогла затянуть кран, хотя в один момент уже верила, что скорее вырву конструкцию из стены голыми руками или добью ее не подходящим рожковым ключом.

Только после того, как я закончила, до меня дошло: можно было подложить под кран ткань, чтобы смягчить звук.

Что ж, хорошо, что меня посещают гениальные идеи. Плохо, что с опозданием.

Когда я вернулась к Кэрин и Ною, в помещении было странно спокойно. Кэрин, казалось, больше не нервничала. Она не смотрела на бедолагу тем диким взглядом, ее движения перестали быть рваными.

Мне хотелось узнать, что помогло ей, но эта мирная обстановка казалась настолько приятной, что я просто уселась к стене и наслаждалась покоем, которого мне не хватало в бою с дурацким краном.

Когда они закончили, я хотела вернуться с Ноем домой, но вспомнила про сны, и Кэрин — одна из немногих людей, кто может с этим что-то сделать.

Я повернулась к ней на пятках.

— Слушай, а у тебя есть какие-то травки или таблетки для сна?

Кэрин посмотрела на меня, будто у меня третий глаз вырос на носу.

— Кошмары мучают, — пояснила я. — Две ночи подряд не могу выспаться.

Она не ответила, только бросила тяжелый взгляд на Ноя, потом обратно на меня и, громко выдохнув, ушла в соседнюю комнату.

Не понимая, как долго придется ее ждать, я уселась на металлическую кушетку, уперев локти в колени. Ной сидел рядом на табурете, уже одетый и укутанный пледом.

— Вы нашли общий язык? Кэрин выглядит спокойнее.

Он перевел взгляд с двери на меня.

— Вроде того. Признаться честно, я до последнего думал, что она нас выставит за дверь, — он театрально вздохнул, — и все мои страдания на лестнице окажутся бесполезными.

Я прыснула.

— Наверное, в ней взыграло чувство долга. Она же врач все-таки.

— Думаю, так и есть.

Ной снова перевел взгляд на дверь.

Выражение лица сменилось: еще секунду назад в нем было что-то простое, почти обыденное, но теперь взгляд стал расфокусированным, как будто он ушел вглубь себя. При этом тело не двигалось. Поза была искусственно ровной. Возможно, из-за боли после подъема по лестнице и перевязки.

Но потом он прервал молчание.

— Вы с Кэрин давно знакомы?

Его голос звучал вяло, а на лице виднелась скука, будто вопрос он задал между делом, чтобы разбавить молчаливое ожидание.

— Нет. Мы познакомились позавчера.

Он чуть приподнял брови, но прокомментировал.

— Лис сказал, что ей одиноко, и привел меня сюда, — я усмехнулась. — Но при этом она сначала хотела, чтобы я убралась отсюда, а потом, как ни в чем не бывало, попросила покрасить ей волосы.

— И ты согласилась?

— Ага, но как только закончила — сразу ушла. Мы толком даже не разговаривали.

Я поймала себя на том, что неосознанно ковыряю заусенцы на руках. Кэрин уже дважды выручила меня, в то время как я старалась как можно быстрее от нее отвязаться. Еще и язвила по поводу ее нового цвета волос. Может, поэтому у меня и нет подруг.

Со стороны двери послышалась возня, и Кэрин появилась в проеме. В одной руке у нее был туго перетянутый веревкой желтый мешочек, в другой — два рулона бинтов.

— Заваривай половину ложки на кружку перед сном, — сказала она, оставляя все на краю кушетки с моей стороны.

Я кивнула и поблагодарила.

Она посмотрела на Ноя. Ее пристальный взгляд дал понять, что я упустила что-то важное, пока воевала с краном.

— Я смотрю, вы подружились. Может, тогда…

— Уходите, — оборвала меня Кэрин на полуслове тоном, который не терпит пререкательств.

Ладно, они не подружились.

Испытывать терпение столь непредсказуемой женщины мне не хотелось: я спрыгнула с кушетки и потянулась за оставленными ею вещами. Ной уже направился к выходу, когда я старалась распихать все по карманам, но нас остановил громкий металлический грохот, доносящийся с крыши.

Мы оба замерли, в то время как Кэрин только устало выдохнула и уставилась в потолок.

Секунду никто не шевелился. Звук стих, но в воздухе остался гул, как от удара по кастрюле, которая надета на голову.

Я уставилась на Кэрин.

Пусть ее спокойствие говорило о том, что ничего критического не происходило, но мне от этого легче не становилось.

Не успела я спросить, что происходит, как в коридоре послышались тяжелые и быстрые шаги. Очень злые шаги.

— Ты, твою мать, издеваешься?! Я отправлял сигнал три раза! И куда ты ходила, почему брезент не на месте?! — Лис практически влетел в медблок, сжимая в руке рацию, которая истерично мигала.

Он явно обращался к Кэрин, но, увидев нас, на секунду замолчал.

Его взгляд сначала уперся в меня, потом — в Ноя. Тот выдержал его, не отводя глаз, а я… я невольно сжалась.

За секунду его рация пропала в одном из карманов куртки.

Кэрин выглядела безучастно, ее глаза уперлись в пол. Она стала ощущаться в пространстве как предмет мебели.

— А вы какого черта тут делаете?! — крикнул Лис, снова привлекая мое внимание.

Я невольно сжалась. Его реакция казалась чужой, несвойственной ему. Сквозь весь шум в голове пронеслось одно простое: он не должен был так кричать. Не Лис. Не на меня.

— Ною нужна была перевязка и я привела… — тихо начала объяснять я.

Лис с силой распахнул дверь за собой. Волна дрожи прошла по комнате.

— Вон! — прокричал он. — Какого черта вообще ты притащилась сюда?!

Я была почти уверена, что мои ноги приросли к полу. Руки стали скользкими, и я старалась незаметно вытереть их о штаны, в то время как нижняя губа ощутимо тряслась.

В груди зарождалось тянущее чувство, которое давило меня к земле.

За эти несколько секунд я осознала, что совершенно не знаю человека, которому могла бы доверить жизнь еще пару дней назад.

Он все еще смотрел на нас исподлобья, указывая пальцем в сторону выхода. Плечи подняты, пальцы сжаты, будто едва сдерживает себя, чтобы не вышвырнуть как котят.

— Что с…

— Мы уходим, — перебил меня Ной.

Я вопросительно посмотрела на него. Он будто только вошел в комнату и не понимает, что происходит.

Признаться честно, я тоже ничерта не понимаю.

Ноги сами понесли меня вперед.

В висках стучало, и я, не думая, толкнула Лиса. Сильно. Он врезался в открытую дверь, которая с грохотом слетела с петель. Лис рухнул вместе с ней на пол.

Я хотела, чтобы стало легче. Чтобы гул в голове вышибло наружу вместе с этим движением.

Когда он поднял на меня недоумевающий взгляд и попытался быстро встать, я на миг почувствовала удовольствие.

Пусть ему тоже будет хреново. Пусть хоть чуть-чуть.

Но уже через секунду пальцы онемели, и в лицо будто плеснули кипятком. Я поняла, что натворила.

Стало только хуже.

Я смахнула что-то с лица рукавом и побежала к лестнице. В ушах стоял глухой писк, перемешанный со словами, которые доносились сзади, но больше не складывались в смысл.

Дрожащими руками я открыла люк и сорвалась к лестнице.

— Стой.

Голос догнал меня, когда я уже вцепились в поручни.

— Ты упадешь сейчас, если не успокоишься.

Чья-то рука сжала мое плечо и мягко, но решительно одернула от края борта крыши.

Я резко обернулась и чуть не врезалась в него лицом.

Ной.

Он тяжело дышал, лоб блестел от пота, губы были приоткрыты, но взгляд — ясный.

— Ну, все, все, — тихо говорит он. — Убежали. Давай теперь подышим.

— Это не «все», — вырывается у меня. Голос звучал осипшим и сдавленным. — Ты это видел? Он…

— Видел.

Ной не отпускает плечо. Я все еще держусь за перила одной рукой, чувствуя, как скрюченные пальцы немеют.

— Тебе надо сесть.

Я качаю головой. Все лицо горит, в горле ощущается спазм, а легкие сжимаются, не давая сделать полный вдох.

— Сколько ступенек, по-твоему, до земли? — его голос звучит обволакивающим и спокойным.

У меня не получается принять у него спокойствия.

— Мне плевать.

— Да, вижу. Но если ты навернешься, мне придется тебя тащить.

Я пытаюсь усмехнуться, но выходит плохо. Сдавленное горло делает звук больше похожим на хрюк.

Ной подается ближе и берет меня за второе плечо, разворачивая лицом к себе.

— Давай подышим вместе секунд пять и потом пойдем.

Рот заполнила горечь. Я отпустила перила и склонила голову вниз, на наши ботинки.

Хотелось выпалить наспех цифры до пяти, чтобы закончить эту глупую сцену. Уже готовая начать, я ощутила, как сердце бьется, как у бешеного животного.

И я кивнула.

Ладно. Пять секунд.

— Один, — произнес он и вдохнул.

Я старалась повторить за ним глубокое и размеренное движение, но ребра только дрожали в ответ.

— Два… Три…

На четвертом я все-таки разревелась.

Слезы текли, пока я продолжала дышать. Всхлипов не было, но руки дрожали, и стыд накатывал волной.

Когда он закончил счет — замолчал.

Он отпустил мои плечи и большими пальцами вытер мне щеки.

— Спускаемся?

Я кивнула снова. Хотелось быть подальше от этого места.

Ной подошел к лестнице и начал спускаться. Когда уже виднелась только голова, он снова посмотрел на меня.

— Только не сорвись, ладно? Я конечно попытаюсь тебя поймать, но я все еще ранен. Сжалься надо мной.

Я прыснула.

Мы спустились без проблем.

Оказавшись уже на земле, мы, не сговариваясь, пошли в сторону дома.

Шли молча.

Иногда ветер проносился мимо, трепал рукава и поднимал недавно осевшую пыль. На сером небе собирались тяжелые тучи. Похоже, будет дождь.

Ной держался чуть впереди, будто оставляя мне пространство. Он шел медленно, изредка бросая в мою сторону короткие взгляды.

Когда показался островок церкви, мне захотелось задержаться тут ненадолго. Вчера мы проходили здесь с Лисом и болтали как ни в чем не бывало. Он позволил мне пойти с ним, хотя изначально был против. Как настоящий друг, он все же позволил мне пойти с ним — просто чтобы поддержать.

А сегодня я выбила его телом дверь.

Эта унизительно навязчивая мысль била точно в висок, заставляя дрожь снова пробежать по телу.

Я подошла к входу и уселась на ступени, поджав ноги.

Ной остановился напротив.

— Не думал, что ты верующая. Не хочешь поговорить о Боге?

Я вскинула на него взгляд. Пусть в голосе не было насмешки, но в уголках его губ таился намек на ироничную ухмылку.

— Только если Он примет мою исповедь.

Ной опустился рядом, достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его плеча.

— Он точно видел и хуже.

— Наверное, — пробормотала я. — Просто я не ожидала этого от себя.

Он пожал плечами.

— Зато теперь мы знаем: силы в тебе — хоть отбавляй.

Я выдохнула и, облокотившись локтями на ступени позади, уставилась в небо.

— Прекрасно, — сказала я, немного разводя ладони в стороны. — Можно открыть бизнес: «спонтанное устранение интерьерных элементов и мордобойство».

Ной промолчал.

Пауза затянулась. Я снова подняла взгляд к тучам. Отполированная сталь перетекала в графит, образуя объемные фигуры, которые медленно ползли по небу, меняя очертания.

Хотелось дотронуться до них, проверить, растворятся ли они, как дым, или расступятся, запуская руку внутрь.

— Часто вы так? — спросил Ной.

Вопрос вырвал меня из приятной отрешенности и вернул в реальность, где осталось много проблем.

— Такое впервые.

Я сказала это, не отводя взгляда от неба, будто оно могло подтвердить мои слова.

— Никогда не видела его таким. Он всегда спокойный и понимающий. А я…

Ной молчал. Я слышала, как он дышит. Медленно и глубоко, как учил меня на крыше.

— Я не знаю, почему так поступила, — глаза начала заливать пелена. — Делала быстрее, чем думала.

Молчание.

Я приподнялась и потерла лицо руками.

— Знаю, плохая тактика. Но может, с какой-то стороны, я поступила правильно?

Ной не ответил сразу, я почти надеялась, что он промолчит.

Но он заговорил.

— Нет, — мягко, но четко произнес он. — Это импульсивное решение, которое могло привести к непоправимым последствиям.

Его взгляд все еще был направлен куда-то вдаль.

Я насупила брови.

— Вот это ты слова знаешь.

Он слегка повернул голову, но на лице осталась спокойная задумчивость. После его губы расползлись в ленивой улыбке.

— Хочешь, словарь подарю?

Я только покачала головой.

Шутки действительно помогали относиться к ситуации проще, но они ничего не решали.

— Все равно глупо вышло. И я даже не думала, что он может так…

Я не смогла закончить фразу.

В горле застрял ком, но не от обиды. От того, что я не понимала, что теперь делать с этим.

С тем, как он кричал, как я его толкнула.

Неужели одно мое появление могло так сильно его разозлить.

— Он был не в себе, — сказала я. — Это не он.

Ной молчал.

— Он никогда так не делал. Никогда.

Пауза.

— Я знаю, какой он бывает, когда злится. Лис замыкается и молчит, но точно не сыплет ругательствами.

Я выдохнула.

— Он мой единственный друг, я должна его знать. А если не знаю — то что вообще знаю?

Я выругалась себе под нос. Все звучало глупо, но по-другому не выходило.

Ной слегка наклонился вперед, локти на коленях, ладони сцеплены.

— Сейчас ты в этом не разберешься, — он выдержал короткую паузу. — Вам обоим надо остыть. Тогда и поймем, что с этим делать.

Я кивнула с задержкой.

Просто... больше не было сил спорить. Остыть звучало разумно, пусть и трудно выполнимо.

— Можем вместе подумать, если хочешь, — добавил он.

Я снова подняла взгляд на небо. Оно стало выглядеть более тяжелым, и казалось, у нас есть не более 5 минут, прежде чем пойдет дождь.

Коленки затекли, а задница будто приросла к камню.

Все говорило о том, что пора уходить.

— Спасибо, только давай уже дома. Погода портится.

Колени отозвались тупой болью, спина щелкнула. В другом состоянии я бы это прокомментировала, но сейчас даже вздох получился коротким.

Ной поднялся без лишних движений. И мы побрели в сторону мастерской.

Дорога обратно была знакомой, но неуютной. Воздух ощущался разряженным, а ветер усилился и теперь сильно спутывал волосы. Церковь заслоняла нас от него, и я даже не заметила, как поднялся ураган.

На голову начали падать первые крупные капли.

Они не освежали — били по коже тяжело, как будто их кидали с силой.

Улицы были пустые: все люди смогли себе найти укрытие от непогоды.

Я натянула куртку на голову и ускорила шаг. Ной не отставал и тоже укрылся пледом.

Гравий под ногами быстро стал скользким, а пыль — липкой. Все вокруг потемнело быстрее, чем я ожидала. Словно кто-то резко выкрутил небо на пару оборотов вниз.

Послышался первый раскат грома. Грохот отражался от соседних лачуг и, казалось, исходит отовсюду.

Я невольно поежилась и ускорила шаг, это больше не было похоже на легкую прогулку в дождливый день.

Как только я увидела мастерскую, то почти побежала к двери и, отперев ее, ввалилась внутрь.

Я скинула куртку прямо у входа. С нее текло, и по ходу моего движения появлялись небольшие лужицы.

Ной шагнул за мной.

— Ну и погода, — пробурчал он, стряхнув воду с пледа и повесив его на ручку двери.

Снова грохнул гром, и за окном на секунду вспыхнула молния. Мы оба замерли, прислушиваясь, как по крыше размашисто бьет ливень.

Я невольно рассмеялась. Сегодняшний день и правда превзошел сам себя.

Радует, теперь я смогу просто отдохнуть.

Я уже шагнула в сторону кухни, хотела поставить воду на чай, но остановилась, услышав, как кто-то идет по лестнице..

Отец спустился. Его взгляд был собранный и тревожный.

Не его плече висел плотно набитый вещмешок.

И этого оказалось достаточно, чтобы все внутри сжалось.

— Собирайся, — сказал отец. — У тебя пять минут.

Он развернулся к входной двери и увидел Ноя.

Казалось, что он впал в ступор, но быстро взяв себя в руки добавил:

— Помоги ей собраться.

Ной кивнул.

Видимо, меня одну заинтересовало, какого черта тут происходит.

— Что случилось? — сказала я громче, чем планировала.

Отец обернулся, и тоска в его взгляде могла бы пробить дыру в моем сердце.

— Я расскажу тебе чуть позже, — сказал он, потирая лицо ладонью и сильно нахмурив брови. Его глаза метнулись к окну, будто он ожидал, что в любой момент кто-то ворвется. — А сейчас собери все самое необходимое. Быстро.

Глава 10 Ной

Как оказалось, у хаоса есть запах: мелкая пыль, проржавевший металл и гниющий мусор. И его я сейчас вдыхал полной грудью.

Ледяные капли били в лицо, создавали пелену перед глазами, сквозь которую проглядывался лишь темный силуэт Фландера впереди.

Ветер усиливался, приходилось идти, наклонившись, будто пробирался сквозь вязкую, тяжелую стену.

Ориентироваться было почти невозможно. Узкие проходы сменялись низкими навесами, которые то и дело обрушивали на нас потоки воды. Только яркие вспышки молний позволяли разглядеть чуть больше. Но это было так же бесполезно, как светить в огромный коридор фонариком из детского набора «юный сыщик».

Окружающий шум заглушал любые звуки. Казалось, что даже если закричать во все горло, то все сольется с оглушающим ливнем.

Мирей шла рядом со мной, накинув куртку на голову. Ее испуганные глаза неотрывно смотрели на фигуру отца впереди. Неожиданно она поскользнулась на грязи и схватила меня за плечо, чтобы не распластаться посреди улицы. Я подхватил ее, и рана отозвалась вспышкой боли, напоминая, что думать стоило скорее о себе.

Не отпуская ее предплечья, я прибавил шаг, чтобы нагнать Фландера.

Вскоре мы вышли из очередной подворотни на открытую местность. Сквозь дождь проступили очертания покосившейся церкви: той самой, у которой меньше часа назад я сидел с Мирей.

Позади раздался истошный женский вопль, который тут же смыло раскатом грома. Кожа на шее покрылась мурашками, я обернулся, но в стене дождя все выглядело одинаково: серым, размытым и далеким. Может, это был не голос, а просто ветер сорвал железо с крыши.

Мирей потянула меня за руку, заставляя не сбавлять шаг.

Фландер добрался до двери и наотмашь ударил по ней кулаком. Железо задрожало и гулко отозвалось эхом.

В следующую секунду в проеме показался ссутулившийся мужчина в балахоне. Не говоря ни слова, он пустил нас внутрь и принялся закрывать дверь на множественные замки и засовы. Каждый новый перестук металла отдалял меня от происходящего стихийного бедствия снаружи, и впервые за все время смог услышать собственное дыхание.

Внутри церковь была в таком же упадке, что и снаружи. Потемневшие стены с нагаром от свечей. Сломанные скамейки лежали под углом, только создавая иллюзию заполненности пространства. Впереди по центру висели несколько икон — краска облупилась, лица растрескались, и от этого казались еще более удручающими.

Воздух был удушающим, пропитанный парафином, прогорклым маслом и смолой. Запах сильно давил на виски, и я уже был согласен вернуться под проливной дождь, лишь бы унять подступающую головную боль.

Я обернулся и заметил, как Фландер защелкнул последний замок, после чего направился к нам. Этот жест стал ключом к спутанным, перегретым адреналином мыслям.

До этого я шел на автомате, не задавая вопросов. Встреча с Лисом, неудачные переговоры с Мирей утром, когда она имела все шансы выставить меня на улицу. Еще более ненадежные переговоры с Кэрин, которая точно знает, кто я, и внезапная агрессия и раскаяние Мирей. Сегодня случилось слишком много, и я слепо доверился человеку, который сказал мне идти за ним.

И только теперь, среди тишины и разрухи, я осознал, какую огромную ошибку совершил.

Я потерял контроль над происходящим и теперь, не понимая, что будет дальше, стоял посреди церкви, которая точно не являлась убежищем для меня.

Мысли самоунижения смешались с остальными звуками: шаркающими шагами Мирей по каменному полу, гулом крови в ушах и уверенным стуком ботинок приближающегося к алтарю Фландера.

Никто не решался заговорить, пока Фландер с мужчиной передвигали массивный иконостас в сторону. Под ним показался люк с двумя металлическими кольцами. Без единого слова они подняли каменную крышку, и отец Мирей перевел на нас взгляд.

— Вниз, — сказал он.

Мирей тут же шагнула вперед, будто вовсе не сомневаясь в необходимости спускаться в секретный подвал жуткой церкви. Я остался стоять посреди прохода, между скамеек.

— Что происходит? — сказал я сдавленно.

Это не обычная семья. У техника не может быть тайного хода в полах церкви, путь к которому он мог бы пройти, не открывая глаз.

Если я откажусь — меня отсюда не выпустят. Я уже увидел слишком много. У них может быть оружие, и даже если я попытаюсь напасть, это не даст мне шанса выбраться.

Неизбежность толкала меня на вопросы, граничащие с абсурдом. Голова гудела от ругательств на собственную безалаберность, то, как я позволил себя втянуть в эту историю. Но вместе с тем затылок сгорал от любопытства, что я смогу узнать, когда спущусь, и сможет ли мне это помочь понять, что происходит в этом месте и какая у всего этого цена.

Фландер смерил меня взглядом. Он не торопился отвечать, да и вряд ли планировал, только кивнул на люк.

Пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Тело еще колебалось, но разум понимал, что промедление приведет только к эскалации и без того непростой ситуации.

Раздался раскат грома. Я шагнул к люку — и этим движением окончательно отрезал себе путь к бегству.

Когда я оказался между мужчинами, посмотрел вниз. Там показалась слабо освещенная винтовая лестница без поручней.

Я задержался на пару секунд, чтобы рассмотреть конструкцию. Лестница выглядела надежной, без видимой коррозии или признаков износа. Словно ее проверяли и обслуживали регулярно. Это не вязалось с разрухой сверху.

— Мирей начнет нервничать, если будет там долго одна, — спокойно сказал Фландер.

Я кивнул, больше себе, чем ему, и поставил ногу на первую ступень. Ожидание толчка в спину оказалось пустым, я продолжил спуск в спокойном ритме.

Не хотелось оставлять Мирей там одну. Может, дело было вовсе не в ней, а в том, что рядом с ней я хотя бы мог ожидать чего-то нормального. Предсказуемого.

С каждым шагом вниз шум дождя утихал. Звук стал приглушенным, как будто его кто-то обернул ватой.

Пахло камнем и сталью. Гул шагов отдавался по спирали, все сильнее замыкаясь вокруг меня. Пространство сжималось, и я чувствовал себя букашкой, пойманной в коробку от обуви.

Сзади послышались быстрые шаги, а следом глухой скрежет камня, завершившийся вибрирующим грохотом.

Я прошел еще с десяток ступеней, прежде чем передо мной появился низкий арочный проход.

Помещение за ним оказалось на удивление чистым: белоснежный кафель, свет от вмонтированных в потолок ламп, ровные стены с различными шкафчиками. В конце просторной комнаты находилась тяжелая гидравлическая дверь с вентильным механизмом старого образца.

Мирей стояла у стены: мокрая до нитки, дрожащая, обняв себя за плечи. Куртка прилипла к телу, волосы слиплись, и спутанные пряди она спрятала за уши, а лицо выражало все сразу: испуг, усталость, злость, которую она, похоже, сама не понимала, куда направить. Она переминалась с ноги на ногу, будто не знала, куда себя деть.

Стоило нам пересечься взглядом, она шмыгнула носом и ощутимо расслабилась.

— Долго вы, — пробубнила она, утирая нос и отводя взгляд в сторону.

Я сделал несколько шагов в ее сторону.

— Расскажешь, что это за место? — спросил я, стараясь держаться собранным.

Мирей пожала плечами, не глядя на меня.

Сейчас она напоминала мне обычную девушку, попавшую не в ту историю. Не ту, где можно делать вид, что все под контролем. В ней не было привычной колкости, только растерянность и попытка не дать ей вылезти наружу.

На секунду я поймал себя на мысли, что верю ей. Не потому, что у меня есть доказательства, а потому, что именно в ее реакции не было фальши. Она выглядела так же чужой в этом белом помещении, как и я.

Я уже открыл рот, чтобы спросить у Мирей, в чем может быть дело, но за спиной раздались размеренные шаги Фландера.

Обернувшись, я заметил, что мужчина в балахоне не последовал за нами. Отец Мирей устало выдохнул и окинул нас взглядом.

— Что ж, дети, — сказал он мягко. — Наверху возникла непредвиденная ситуация, поднялся сильный ураган и дома может быть опасно. Мой давний друг позволил нам укрыться у него в подвале, пока все не утихнет.

— Ураган? — Мирей прищурилась. — Ты серьезно, папа? В начале лета всегда дожди, и до этого мы просто отсиживались дома. Зачем делать из этого катастрофу?

— Ты же сама видела, пока мы шли сюда, — его голос оставался спокойным и вкрадчивым. — У некоторых домов сорвало крыши, мусор летит без разбора. Это опасно, милая.

— Но почему именно здесь? — шмыгнув, не отставала она. — И почему этот друг не тут?

Фландер выдержал паузу, подошел ближе к Мирей и положил ладони на ее плечи.

— Он скоро придет. Но сейчас главное, что мы в безопасности.

Никогда в своей жизни я не слышал более бездарной лжи. Мы буквально находимся в идеально обустроенном бункере, который больше напоминает Ореол с его бесконечными зеркальными поверхностями. Это место как полированная монета в куче ржавого лома.

Мирей отвела взгляд, но я заметил, что ее губы сжались в тонкую линию. Она вроде бы приняла слова отца, но верила в них не до конца.

— Ладно, переоденься в сухое, пока не простудилась, — сказал Фландер и потянул за вентиль двери.

Та подалась без единого скрипа. Мирей подхватила сумку и, утерев нос, скрылась в соседнем помещении.

Мужчина проводил ее взглядом и после закрыл дверь.

Мы остались вдвоем, и та тишина, которая повисла между нами, больше напоминала бурю.

Фландер обернулся. Его маска заботливого отца исчезла: взгляд был холодным и расчетливым.

— Твой отец, — сказал он тихо. — Человек, для которого безупречная репутация важнее собственного сына. Я не сильно углублялся, но все же изучил вопрос.

Я застыл, не выдав ни слова. Этот резкий контраст выбил у меня из-под ног почву, а его слова гарпуном прошибли грудь, оставляя ноющее чувство пустоты.

— Давай расскажу, как все будет, — его голос оставался ровным, он сделал шаг в мою сторону. — Отряд зачистки, который хватает сейчас всех без разбора наверху, найдет твой труп. В официальном рапорте будет написано: «Наблюдатель Ной Револь, действуя самовольно, вступил в контакт с враждебной ячейкой и был убит при неизвестных обстоятельствах». Никакого героизма. Никакого смысла. Только очередное репутационное пятно.

Сухой язык прилип к небу. Я чувствовал, как внутренности сжались, образуя мерзкий ком согласия.

Фландер сделал паузу.

— И твой отец сам подпишет приказ о засекречивании. Он сотрет тебя, чтобы не рушить безукоризненную картину лидера. И ты это знаешь.

Его слова легли в голову, как камни. Он говорил абсолютную истину, в которой я не сомневался.

Фландер сделал еще шаг — теперь мы стояли почти вплотную.

— А теперь слушай внимательно. Я не угрожаю и не шантажирую. Но наверху у тебя нет будущего. Там для тебя заготовлен только один финал — позор. Тот самый, которого от тебя всегда ждал твой отец.

Тело налилось свинцом. Хотелось ответить, кинуть ему в лицо хоть что-то — угрозу, оправдание, сказать, что это бред собачий. Но он говорил то, что я и сам прокручивал каждую ночь: отец не станет вытаскивать меня из болота. Он сделает вид, что меня никогда не существовало.

Пускай люди вокруг и думали, что я обладаю особыми преференциями, но это не так. От меня всегда требовалось больше, и всегда было недостаточно.

Я всегда был «недостаточным».

Я всегда думал, что худшее наказание — это смерть. Но сейчас понял: хуже — когда тебя сотрут подчистую и даже собственный отец забудет о тебе. Закопает этот позор как можно глубже.

Эта операция забила последний гвоздь в гроб с моей надеждой, что я смогу вернуться.

Фландер выдержал паузу, будто наблюдал, как я тону в собственных мыслях, и только потом продолжил.

— Но у тебя все еще есть шанс, — он обернулся в сторону двери и вернул взгляд ко мне. — Я знаю людей, которых ищут. Контрабандные маршруты, имена перевозчиков, пара связных.

Мои брови взлетели вверх, его голос теперь звучал не как угроза, а как готовность к сделке.

— Эти сведения могут стать твоим билетом обратно, — сказал он спокойно. — Когда придет время, ты предъявишь их как собственную находку. И тогда твоя самоволка будет оправданной.

Я сжал зубы. Все нутро кричало, что это ловушка. Но вместе с тем где-то глубоко под ребрами зашевелилось мерзкое тепло — неуверенная, но живая мысль, что вернуться все-таки можно.

— Почему ты говоришь мне это? — я собрал все силы, чтобы голос звучал ровно, но он немного сорвался в конце.

Фландер отступил назад, зачесывая седые волосы назад.

— Я тебе не враг, Ной. Я только хочу безопасности для своей дочери. Ставить перед тобой выбор между жизнью и смертью — низко, а между возможностью и позором — единственный честный выбор, который я могу предложить.

Я хотел рассмеяться, но смех застрял где-то в груди, не прорвавшись наружу. «Честный выбор»? От него звучало особенно мерзко.

— Что тебе от меня нужно? — выдавил я из себя.

Фландер мерил шагами комнату.

— Наверху сейчас работает отряд. Их канал связи зашифрован, и я не могу войти в него без действующего кода доступа.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— У меня ограничен доступ.

Фландер кивнул.

— Верно, — он повернулся ко мне, и взгляд его был абсолютно спокойным, будто речь шла о покупке вентилятора. — Наш терминал старого поколения, он не числится в реестре. Технически это пассивный перехватчик, который не отправляет ни байта обратно.

Фландер подошел к массивной стойке у стены, провел пальцами по сенсору. Панель ожила и загудела, показывая зеленый экран.

— Но тактический канал Наблюдателей зашифрован ключом, который постоянно меняется. Чтобы сгенерировать алгоритм для его взлома, нужен активный идентификатор Наблюдателя. Своего рода семя для дешифровки.

Я сглотнул.

— Я все еще не понимаю, как могу помочь, не имея доступа.

Фландер перевел на меня взгляд. Его лицо оставалось спокойным, но пауза затянулась настолько, что в голове зазвенело.

— Ты же знаешь не только свой идентификатор, — произнес он наконец.

Воздух в комнате будто стал гуще. Я замер, пытаясь сохранить невозмутимость, но внутри все сжалось.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, хотя уже догадывался о следующей фразе.

Фландер сделал шаг ближе к терминалу, его пальцы скользнули по панели, и на экране замелькали строчки зашифрованного кода.

— У каждого из вас есть напарники. Доступ к ключам друг друга в случае чрезвычайных обстоятельств. Так ведь?

Я прикусил язык, чтобы не ответить.

— Ты знаешь ее код, — сказал он без малейшего сомнения. — Она уже давно под подозрением, — продолжил он, будто зачитывал инструкцию. — Нарушала протоколы. В отчетах ее уже называют нестабильной. Если именно через ее ключ мы откроем канал — все сойдется. Ее спишут, а ты останешься чистым.

Он повернулся ко мне, скрестил руки на груди и оперся спиной к стене.

— Ты не ставишь себя под удар. Либо ты используешь этот шанс, или принимаешь тот финал, о котором мы уже поговорили.

В голове гудело. Взгляд метался с терминала на Фландера. Когда я спускался сюда, я думал о чем угодно, но только не о капкане, который сомкнется на моем горле таким образом.

С другой стороны двери кто-то пытался провернуть вентиль, но дверь уперлась в щеколду. Я абсолютно забыл про Мирей.

— И последнее. Независимо от того, что ты выберешь, — Мирей ничего не должна знать, — бросил Фландер, направляясь к двери. — Она тут ни при чем. Позволь ей жить дальше вдали от наших проблем.

Он взялся за шпингалет и пристально смотрел на меня ожидающе.

Я только кивнул.

Он позволил распахнуться двери.

— Дверь заело, нужно смазать, — послышался голос девушки.

Фландер бросил на меня последний взгляд, но потом обратился к дочери.

— Поможешь мне проверить фильтр для воздуха? Я не взял с собой очки.

Они вышли, и за ними закрылась дверь.

Бежать к лестнице бессмысленно: там наверняка остался «друг» Фландера, который без колебаний исполнит план «Б».

Тишина сразу показалась тяжелее любых слов. Я стоял неподвижно, чувствуя, как внутри медленно прорастает мерзкое семя согласия. Даже если я ничего не сделал, мысль уже жила во мне: использовать чужой код, чужое доверие.

Отец называл таких людей гнилью, я всегда кивал — и теперь сам примеряю на себя это слово. Еще одно клеймо, от которого невозможно будет отмыться.

Я сжал зубы так, что челюсть заныла, и опустился на стул перед терминалом. Зеленый экран светился ровно и безразлично, словно ждал, когда я перестану колебаться и приступлю к делу.

Я зачесал мокрые волосы назад, скинул плед на пол и расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке, чтобы дать себе возможность для вдоха. Но мокрая одежда только сильнее заставляла понять мое место сейчас. Я не больше чем мокрая лужа грязи.

Горло дрогнуло, но ладони потянулись к панели. Интерфейс отозвался и показал выстроенные ряды символов.

— Ого, — раздалось рядом.

Я обернулся. Мирей стояла вполоборота, держа в руках сумку, волосы еще влажные и чуть взъерошенные. В глазах — искра, в голосе ирония, которой она, наверное, пыталась отгородиться от неловкости.

— Все-таки калибровщики и тут полезны, — сказала она и скривила губы в улыбке.

Я издал истеричный смешок, но ничего не ответил, только развернулся обратно к терминалу, будто это единственный способ не выдать, как внутри все колотится.

Глава 11 Ной

Фландер выстрелит мне в затылок.

Эта мысль, как заведенный волчок, буравила голову. Он не выполнит никаких условий. Как только я введу идентификатор — пуля в голову, и мое тело будет гнить в ближайшем переулке.

Прилипшая к коже мокрая рубашка давила со всех сторон, позвоночник ощущался как залитый бетоном фундамент, готовый растрескаться от навалившейся безысходности.

Технически, я мог решить, как именно умру предателем: тихо, по протоколу о зачистке, или громко, утянув с собой на дно еще и Селину.

Позади раздался шорох. Я вздрогнул.

Мирей появилась так же незаметно, как и исчезла какое-то время назад. У нее в руках был сверток темной ткани.

— Хватит мышцами сверкать, герой, — сказала она с улыбкой и абсолютно неуместной, черт побери, легкостью. — Переоденься.

Мирей протянула мне одежду. Я машинально взял сверток из ее рук.

Мягкая ткань обожгла пальцы. Конец моей жизни вертится вокруг позора и предательства, а она протягивает мне гребанные тряпки. На мгновение захотелось швырнуть их обратно, прямо в ее легкую издевательскую улыбку.

Но вместо этого я впился в сверток ногтями и, сдерживая дрожь, заставил себя его развернуть.

Одежда была постирана и отглажена: черные рубашка, брюки и носки. Все без какого-либо запаха и пятен.

Я принялся проверять каждый шов рубашки. Выцветший ярлык, воротник, ряд пуговиц. Пальцы скользили, нащупывая несуществующие: иглу с ядом, маячок, да что угодно. Все, чем можно убить или отследить.

Ничего.

Ткань была просто тканью.

Я чувствовал себя идиотом. Потным, мокрым идиотом, который пытается найти свою смерть даже в полотне ниток.

— Ты чего? — сказала Мирей недоумевающим голосом откуда-то сбоку. — Неприятно же в мокром сидеть, переоденься просто.

Я уставился на нее.

Ее брови сошлись на переносице, а во взгляде читалось искреннее непонимание. Глаза метались с моего лица на сухую одежду.

За секунду вся ее прежняя непринужденность спала, она резко выдохнула и, переминувшись с ноги на ногу, добавила:

— Слушай, мне тоже все это не нравится, но давай не нагнетать, ладно?

Я почувствовал, как все внутри упало.

Плечи обмякли, а из груди вырвался сдавленный выдох.

Мирей никогда не поймет груз, который на меня давил, и то, что я уже проиграл. Все, что осталось, — это выбрать список, в котором я буду числиться. Но я не мог ее в этом винить.

Зависть. Вот что душило меня сильнее мокрой одежды. Зависть к ее неведению, которое подарил ей отец.

Для Фландера ее ценность не измерялась выполненными заданиями или безупречным воспитанием. Мирей была ценна только потому, что она есть.

Это роскошь, которой у меня никогда не было.

Пальцы потянулись к верхним пуговицам рубашки. Я медленно принялся их расстегивать. Мокрая ткань облепила как вторая кожа, и, когда я попытался стянуть ее с плеча, боль в боку вспыхнула острой колью, и из горла вырвался сдавленный хрип.

Я услышал, как Мирей сделала шаг в мою сторону, и уже ожидал очередного дурацкого вопроса или неуместную шутку. Вместо этого ее теплые пальцы коснулись моего плеча, помогая отлепить противную ткань. Я вздрогнул, но не отстранился.

— Давай, — сказала она еле слышно.

Мирей отбросила в сторону снятую с меня одежду и взяла чистую рубашку. Она придержала рукав, и я, как марионетка, просунул в него руку. В ее движениях не было ни жалости, ни кокетства. Мирей будто чинила очередной механизм, и я ненавидел ее спокойную уверенность. Но отчаянно в ней нуждался.

Когда ее пальцы коснулись верхней пуговицы у меня на шее, я невольно опустил голову.

Она стояла так близко, что я видел, как ресницы собирались в лучи от капель дождя. Кончик носа чуть покраснел от холода, а несколько светлых прядей прилипли к виску. Она не была красивой в протокольном смысле, как женщины Ореола. В ней было множество дефектов, которые привлекали внимание.

Возможно, именно поэтому я просто хотел разглядывать эти тонкие сосуды, которые виднелись на «зайчике». И хотя бы на секунду забыть о неизбежном и просто наблюдать.

В этот момент послышались шаги. Я застыл, глядя поверх ее плеча на гидравлическую дверь.

Фландер стоял в проходе.

Его взгляд был прикован к той самой точке, где руки его дочери опирались на мою грудь, пока она застегивала пуговицы.

— Дети, — он поднял взгляд, прожигая меня. — Ужин на столе.

Мирей обернулась и, увидев отца, отняла руки. Не от страха, а от неловкости, будто ее застали за чем-то личным. Хрупкий купол между нами рухнул, не простояв и минуты.

— Может, поедим позже? Не думаю, что у кого-то есть аппетит, — спокойно сказала Мирей.

На секунду в комнате повисла абсолютная тишина.

Я увидел, как у Фландера напряглись желваки, казалось, он не ожидал подобной реакции от дочери. Он перевел взгляд на Мирей, но я все еще чувствовал себя под прицелом.

— Пасту лучше не греть дважды, милая. Иди за стол.

Его голос звучал снисходительно, но в нем проскальзывали стальные нотки, которые Мирей, кажется, не услышала. Она бросила на меня быстрый извиняющийся взгляд и зашагала в сторону двери.

Фландер помедлил секунду, его взгляд еще раз прошелся по мне, оценивая.

— Приведи себя в порядок, — сказал он, кивнув на сверток. — Ужин стынет.

Он не стал дожидаться ответа и, развернувшись, ушел следом за дочерью. Оставив меня одного в помещении с все еще не остывшим воздухом.

Движимый уже не страхом, а звенящей пустотой, я быстро переоделся. Механически натянул сухую одежду, но в голове стучала одна единственная мысль. Так же, как перед сгрузкой в Ореоле, людей переодевают, кормят и после ведут по коридору, уже накачанных седативами, чтобы не последовало никакого сопротивления. Ни физического, ни ментального. Окончательный акт псевдогуманизма перед утилизацией. Закончив, я шагнул к двери. К своему последнему ужину.

Кухонный блок мало чем отличался от основного. Все те же ящики, но рядом монотонно гудела вентиляционная труба, заполняя пространство белым шумом. Встроенный стол был выдвинут из стены, на гладкой металлической поверхности стояли три блестящие миски.

Мирей сидела у стены, закинув ногу на стул и прижав ее к груди. Она лениво возилась ложкой и потупила взгляд, не заинтересованная в еде.

По правую руку от нее сидел Фландер. Опершись на стол локтями, он опустил подбородок на сцепленные в замок ладони. Свободный стул стоял напротив него.

Я не стал оттягивать неизбежное и сел на приготовленное место.

Мирей подняла на меня быстрый взгляд. Она выглядела уставшей, но спокойной. Казалось, что все окружающее было для нее нормальным и она не ожидала никакого подвоха.

Я тоже опустил взгляд на миску.

Питательная паста была с примесью мелких оранжевых комков, темно-зеленых частиц и на этот раз имела запах овощей и йода.

Чувство, что Фландер неотрывно смотрит на меня, заставляло затылок гореть. Но я не решался поднять на него взгляд, будто это могло меня уберечь от его немилости.

Мы ели в абсолютной, давящей тишине. Единственным звуком был мерный скрежет ложек о посуду.

Фландер закончил первый и принял прежнюю позу.

Этот старик мог дать фору любому бугаю в плане устрашения. Но сейчас я был в относительной безопасности: он не будет пытаться убить меня в открытую на глазах дочери.

Мне нужно остаться рядом с ней, пока я не придумаю, что делать.

Фландер откинулся на стуле, достал из кармана что-то завернутое в промасленную ткань и положил на стол. Развернув, он медленно подтолкнул предмет в мою сторону.

Ком пасты упал в желудок камнем. Это был ручной терминал. Стандартная модель, но экран разбит в паутину трещин, а корпус слегка деформирован.

Мирей бросила на стол любопытный взгляд.

— Ого, отсюда можно попробовать достать что-то интересное. Выменял у кого-то?

— Почти, — сказал Фландер, не сводя с меня глаз. — Знакомый калибровщик больше в нем не нуждается.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Это не просто устройство. Это жизнь — и смерть — одного из моих.

Он кивнул на разбитый терминал.

— Ты ведь работал с такими, Ной. Мне нужен совет знающего человека, возможно ли обойти протоколы на поврежденном модуле, не активировав защиту?

Тишина.

Мирей смотрела на меня с живым интересом, ожидая ответа от «специалиста». Ее отец смотрел на меня, зная, что я не просто «работал» с такими.

Уши горели, а ладони стали холодными и мокрыми.

— Нет, — выдавил я.

Мирей разочарованно цокнула языком и встала из-за стола, оставляя меня с Фландером один на один.

— Я буду травки заваривать, кому-то еще нужен кипяток? — спросила девушка, уходя в соседний блок.

— Нет, — произнес Фландер.

Он не двигался. Просто смотрел на меня, и его лицо было абсолютно непроницаемым, как маска из холодного металла. Прошла секунда. Десять. Время тянулось как резина. Он давал тишине сделать свою работу. Давал мне утонуть в последствиях моего короткого, глупого «нет».

Но это не был ответ смирения. Фландер хорошо подготовился, чтобы поместить меня в обстоятельства, где я и не подумаю сопротивляться и буду действовать как ему угодно.

В его голове: я скорее соглашусь есть грязь серебряной ложкой из своей задницы, чем на очевидную смерть.

Наконец, он медленно, почти лениво, протянул руку и аккуратно завернул терминал обратно в промасленную ткань. Губы его сложились в узкую линию и он устало вздохнул.

— Верность, — сказал он. Голос был тихим, почти безразличным. — Это благородно, но очень глупо в твоем положении.

Признаться честно, в моем положении все глупо и бессмысленно, но, если это мои последние переговоры, я точно не позволю себе принять все как есть.

Я напрягся, готовый ко всему.

Но в момент, когда я был готов ответить, в проеме появилась Мирей. У нее в руках две дымящиеся кружки, одну из которых она поставила передо мной.

— Вот, — сказала она, избегая моего взгляда. — Успокаивает. Тебе, кажется, тоже нужно.

Я молча смотрел на кружку. Тепло от нее поднималось к моему лицу.

— Ладно, я спать, — сказала она, сделав глоток из своей кружки. — Этот день был слишком длинным.

— Доброй ночи, — почти в унисон произнесли я и Фландер.

Она ушла, и на этот раз дверь в ее отсек закрылась до конца.

Тишина, которая наступила после, была другой. Не холодной и выжидающей, а тяжелой, пропитанной ядом. Фландер больше не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к кружке с травяным отваром, которую она поставила передо мной. К этому простому, нелепому символу ее заботы.

— Она добрая, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти беззвучным, но в нем дребезжала сталь. — Всегда таскала в дом всякий хлам со свалки. Ржавые механизмы, сгоревшие платы, сломанные игрушки. Думала, все можно починить.

— Она одинока, — перебил я, вкладывая в каждое слово холодный, аналитический тон. — Вы держите ее вдали от всего, думая, что защищаете. Но вы ее душите. И поэтому она тянется к первому встречному, которого видит. Ко мне. Она доверяет мне, Фландер. Вы это видели.

Он замер. Я попал в нужную точку.

— Ее единственный друг, Лис, сегодня довел ее до отчаяния, — продолжил я, нанося следующий удар. — Вы этого не видели. Я — видел. Мирей была разбита. Я успокаивал ее, пока она рыдала.

Я увидел, как он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Вы знаете о ее кошмарах? — нанес я следующий удар. — Представляете, она рассказала об этом мне, а не вам. Чужак, которого она знает меньше трех дней уже добился ее доверия.

Теперь он смотрел на меня с неприкрытой, животной ненавистью. Я был прав. Он не знал.

Воздух вокруг нас стал смолой, в которой, казалось, застыло время.

Я не могу давить на него дальше. Каким бы не было его самообладание, мы уже ходила по тонкой грани, где я мог получить пулю просто за подробности жизни его дочери.

— Чего ты добиваешься? — наконец процедил он.

— Того же, что и вы, — подытожил я. — Я вам нужен, Фландер. И нужен живым и дееспособным. Вы бы не позволили мне все это время быть рядом с Мирей, если бы я не был ключом к вашей цели. Вы наблюдали за мной. И вас все устраивало. Мне нужны гарантии.

На его губах промелькнула тень усмешки.

— Гарантии? — он тихо рассмеялся. — В твоем положении? Смело…

— Это не смелость, — перебил его я, и мой голос стал ледяным. — Это — протокол.

Фландер замер, усмешка исчезла с его лица.

— У меня плановый сеанс связи завтра в восемь ноль-ноль, — продолжил я. — С моей напарницей. Если я не выхожу на связь, она немедленно инициирует протокол «потеря актива». Она свяжется с аналитиком в Ореоле, который и выдал мне это дело. И они начнут искать.

Его брови сошлись, образуя глубокую морщину. Он смотрел на меня с недоверием.

— Ты в самоволке, Ной, — констатирует он. — У тебя нет доступа к делам, и за тобой не числится заданий.

— Официально — нет, — спокойно согласился я.

На лица Фландера промелькнул триумф.

— Но аналитик, который выдал мне это дело, — мой двоюродный брат, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — И он прикрывает меня, скрыв логи на короткое время. Если я не выйду на связь, он не просто забьет тревогу. Он сольет Селине все данные по этому делу, включая адрес вашей мастерской, который был в первичном отчете. Он сделает это, чтобы прикрыть собственную задницу, и отправит людей, которые устраняют угрозы, а не разгадывают загадки.

Теперь тишина была абсолютной.

Я смотрел на Фландера, и в голове за долю секунды пронесся единственно возможный сценарий. Я мог бы тянуть время до восьми утра, надеясь на свой ультиматум. Но Фландер не будет ждать. Он — человек действия. Если я откажусь работать, он не станет меня пытать. Это грязно и неэффективно. Он сделает хуже.

Он просто вырубит меня и оттащит подальше от церкви, чтобы меня нашел отряд зачистки.

Единственный способ, чтобы ультиматум сработал, — мне нужно предложить что-то, что позволит мне остаться живым до утра.

— Что ты предлагаешь? — процедил он.

— Сделку, — ответил я, и мой голос, несмотря на внутренний хаос, прозвучал ровно. — Вы получаете то, что я смогу достать из ручного терминала. Сегодня. А я получаю свою свободу и возможность выйти на связь и покинуть Край завтра.

Он смотрел на меня долго, и в его взгляде была концентрированная ненависть.

— Хорошо, Наблюдатель. Ты получишь свою сделку.

Фландер не протянул мне руку. Вместо этого он направился к главному терминалу и оставил сверток.

— Работай.

Я подошел к панели. Руки двигались на чистом мышечном рефлексе. Я подключил разбитый ручной терминал к порту. На экране вспыхнули строки кода на голубом экране, запрашивая первичный доступ. Я не собирался использовать идентификатор Селины — это было бы все равно что выстрелить в своего единственного заложника. Мой план был другим. Более рискованным. Я должен был найти уязвимость в самом поврежденном модуле.

Я погрузился в работу. Строка за строкой, протокол за протоколом. Фландер молча наблюдал из тени. Время тянулось. Минута, две, десять.

В один момент по бункеру прошел низкочастотный гул.

Свет бешено замигал, переключаясь на аварийное красное освещение.

Терминал передо мной взвыл — звук критической системной ошибки.

На экране весь мой код превратился в фарш из красных искаженных символов.

Я отшатнулся от панели и обернулся в сторону Фландера.

— Это не я!

Он не издал ни звука. Смотрел точно на меня без какой-либо определенной эмоции, но в лице читалось, что он вынес мне приговор.

Фландер двинулся на меня, вынимая из-за пояса оружие.

Я отступил на шаг, уперевшись спиной в стену. Он совершенно точно не собирался со мной драться. Он собирался меня устранить.

Комната была наполнена гулом, терминал вопил, доходя до частот, режущих слух.

Мужчина оказался передо мной за секунду. Первый удар он нанес пистолетом в ребра, заставляя меня сложиться пополам от боли. Он схватил меня за шею сзади, и затем холодный металл уже был представлен к моему виску.

— Ты даже свои слова игнорируешь, животное, — сказал Фландер под ухо, а мне казалось, что это кричит оружие.

Я хрипел, пытаясь выбраться, но боль сковала тело, а паника заставила только зажмурить глаза.

Неожиданно свет перестает мигать и возвращается к нормальному белому, а гул терминала замолк так же резко, как и начался.

Тишина продлилась меньше мгновения: из-за двери, где спала Мирей, донесся душераздирающий, полный ужаса вопль.

Хватка на моей шее ослабла. Я услышал, как он замер. Его дыхание сбилось. Я медленно сполз по стене, оборачиваясь.

Фландер стоял неподвижно. Его профессиональная, холодная маска треснула и рассыпалась в прах. На меня смотрел отец, который только что услышал крик своего ребенка из горящего дома. На его лице был чистый, неприкрытый ужас.

Ни сказав ни слова он убрал оружие и бросился к блоку дочери.

Я остался на полу, держась за бок, и хватал ртом воздух. Я посмотрел на терминал. Он медленно перезагружался.

Казалось, я сошел с ума на несколько секунд, и все, что произошло, было нереальным.

Я слышал возню со стороны двери и перевел взгляд на нее.

У Системы не бывает подобных сбоев, и в голову начинает закрадываться идея, что Фландер не просто так скрывает Мирей от чужих глаз.

Глава 12 Мирей

— Мама, ну почему?

— Я сказала — нет.

Кир закатывает глаза и садится за обеденный стол. Его нога отбивает противный рваный ритм по глянцевой поверхности мрамора.

Он берет в руки идеально отполированную тарелку и лениво вертит ее по белой скатерти.

Элара облизывает палец с каплей ее любимой сладкой салатной заправки. Я чувствую приятный нетипичный вкус, чувствую, как Элара получает удовольствие от идеальной консистенции и сочетания горчицы с медом.

— Мама, у тебя самой есть имплант, — не оставляет попыток парень. — Это помогает учиться, и потом можно сразу пройти на практику к аналитикам.

Она устало ставит миску с зеленым салатом на стол, оставляя там деревянные приборы для сервировки. Вибрирующая тревога замирает в ее животе, и вместе с сухим носом не дает сделать полноценный глубокий вдох.

Сайлас заходит в столовую, прерывая нервные мысли женщины. Он отстегивает ручной терминал и оставляет быстрый поцелуй на виске жены. Его щетина царапает ее щеку, и от этого я чувствую, как у меня пробирается приятное тепло внутри, которое борется с моей собственной брезгливостью от нарушения этого интимного момента.

— Все хорошо?

Голос мужа кажется Эларе беспокойным, она не хочет заставлять его переживать еще сильнее. В ответ она издает сдавленное «ага», после чего переключает внимание на щелчок духовки.

Аромат жирной печеной утки наполняет пространство. В обычной ситуации Элара уже бы предвкушала первый укус, но сейчас она только пытается унять дрожь в руках, пока перекладывает дичь на блюдо.

Затылком я ощущаю давление, мне хочется стряхнуть его головой, но Элара не двигается. Я вынуждена терпеть зуд, пока она несет еду на обеденный стол, где собралась ее семья.

Она садится на привычное ей место. Стул из красного дерева кажется твердым, ее кости упираются в сидушку, заставляя слегка перекатиться со стороны в сторону, чтобы унять дискомфорт.

— Отлично выглядит, думаю, на вкус будет еще лучше, — произнес Сайлас с улыбкой, глядя на жену.

Элара кивнула, не сводя глаз с мужа. В горле зародился ком, который не получалось проглотить, а лицо начало гореть.

Сайлас потянулся за разделочным ножом, но женщина поймала его руку на полпути.

Глаза семьи были устремлены на Элару.

— Мальчики…

Ее сдавленный, хриплый голос был прерван ровным стуком во входную дверь.

Элара отпружинила со стула, опираясь руками на столешницу и оставляя складки на ткани.

— Элара, мы кого-то….

— Мальчики, — перебила его женщина. — Я так вас люблю.

Она поспешила к сыну и, обхватив его виски, оставила ощутимый поцелуй на его лбу.

Сайлас вскакивает со стула и растерянным взглядом смотрит на жену, пока та идет в его сторону.

— Что происходит?

Она не отвечает на вопрос, только крепко заключает в объятия, упираясь мокрым лицом в грудь любимого человека.

— Я так вас люблю. Мне так жаль, — произносит Элара шепотом, еле слышно.

Раздается новый стук в дверь.

Мое сердце начинает биться в такт с ее, я чувствую, как мне не хватает воздуха. Голова кружится, зрение становится размытым, и искаженные лица ее семьи вызывают во мне дыру размером с выжженное поле.

— Мама?

Она вытирает слезы рукавом нежно-голубой блузы.

— Сидите тихо, нельзя сопротивляться.

Элара произнесла эти слова и посмотрела на мужа.

Она медленно принялась отходить от стола к двери.

— Нет… — сдавленно произнес Сайлас, когда женщина уже скрылась в коридоре.

Когда Элара уже почти дотронулась до сканера, чтобы отпереть дверь, из столовой донесся громкий звук переворачиваемой мебели.

— Мама! — раздался душераздирающий крик.

Мое сердце сжалось, когда этот крик утонул.

Элара понимала, что Сайлас закрыл рот Киру, чтобы не привлекать лишнее внимание. Это заставило ее уйти как можно скорее, чтобы не заставлять родных бояться еще сильнее.

Мне хотелось кричать от того, что я чувствовала под ее кожей. Мой разум метался, пытаясь вырваться, но как только дверь открылась, Элара заставила все во мне зависнуть.

Перед ней стояли двое мужчин в черной форме. Волосы уложены, а их глаза пусты и не показывают никакой определенной эмоции.

Элара как можно быстрее вынырнула из квартиры и заперла дверь, чтобы не дать им попасть внутрь.

— Мадам Сорен, вы сможете уделить нам несколько часов своего времени? Нам необходимо уточнить подробности по вашему текущему проекту, — произнес один из них мягким тембром.

Я ощутила, как глаза Элары окончательно высохли. Внутри нее томилось желание как можно быстрее убраться подальше от квартиры.

— Конечно, буду рада сотрудничать, — произнесла Элара буднично, что абсолютно не вязалось с ледяными ладонями, которые она прижала к бедрам.

Один из мужчин сделал пометку в ручном терминале и кивнул напарнику.

Элара, не дожидаясь команд, направилась вперед за мужчиной, в то время как второй замыкал их цепочку.

Дорога до Купола прошла в молчании, никто не вел бесед. Элара не подавала никаких признаков пустоты внутри себя, она шла, подобно заведенной бездушной машине, которая способна выполнять только физиологические функции.

Идя по зеркальным коридорам, Элара посмотрела на свое отражение: светлые волосы, уложенные в незамысловатые локоны, доходили до середины лопаток, спина с идеальной осанкой и шея, мягко переходящая в острые плечи, укрытые голубой тканью. Ее лицо было опустошенным, карие глаза смотрели со смирением, и в них не было эмоций. За это короткое мгновение, пока Элара смотрела на себя, я уловила ее безразличие. По непонятной причине она ничего не ожидала, ничего не чувствовала, ничего не хотела. Элара казалась мне таким же сторонним зрителем, каким была я прямо сейчас.

Мы оказались в комнате из монолитного полимера, влитыми в пол напротив друг друга. Черные стены контрастировали с залитым светом пространством снаружи, поглощая любые цвета. Звук шагов неестественно выделялся, казалось, комната поглощала все, что в нее попадало. Не было даже эха.

Я слышала, как бьется сердце Элары, слышала, как скрипят ее суставы при ходьбе, как свистит воздух в легких. Это заставило меня прислушиваться к чему угодно, только бы различить любой другой шум и переключить внимание.

Вслед за Эларой в комнату зашел один из мужчин. Он поместил себе в ухо наушник и показал другой рукой на стул, приглашая сесть.

— Мадам Сорен, прошу прощения за помещение. Понимаю, оно вызывает дискомфорт даже у таких профессионалов, как вы, но это вынужденная мера.

Элара села на выделенный ей стул и откинула голову к потолку в безучастном жесте. Элара сжала челюсти: ей не хотелось больше надменной вежливости.

— Я понимаю, агент.

Слова, как чистый лист бумаги, не значили ничего для Элары, они были пусты и бессмысленны. В груди чесалось, хотелось поправить одежду, закинуть ногу на ногу, сделать что угодно, чтобы занять себя чем-то. Но каждое движение рождало омерзительные звуковые иллюзии. Как по-другому можно описать, что ты слышишь скрежет собственных костей?

Я услышала, как мужчина сел напротив. Он легко откашлялся, привлекая мое внимание.

— Вы хотите воды? Я могу договориться, если необходимо, — спросил мужчина с доброжелательной улыбкой.

— Не стоит, — ответила Элара. Вибрация ее связок заставила меня поежиться. — Я бы хотела перейти к сути, если вы не возражаете.

Мужчина удовлетворенно кивнул.

— У вас чудесная семья, мадам. Вы поистине прекрасная мать. Родить двух столь одаренных детей, которые показывают отличные результаты при отборах — показатель выше всяких похвал.

Сердце Элары упало вниз живота. Во всем ее безразличии и принятии росло беспокойство за другого человека, которое терзало под ребрами.

Она подняла на него взгляд, в ее жесте читалась мольба.

— Вы правы, агент, — ее голос был едва слышен. Это был не голос Наблюдателя. Это был голос матери, которая пытается защитить своих детей.

Мужчина напротив не изменился в лице. Он не отвечал, затянувшаяся пауза и его нечитаемый взгляд заставили меня трястись от ужаса, но Элара не шелохнулась ни на миллиметр.

— Мне всего лишь нужно понять мотив, мадам Сорен. Не стоит переживать, — он облокотился на колени. — Это профессиональный интерес. Как вы, один из лучших кураторов с безупречной карьерой и досье, при всей своей лояльности — вдруг, пользуясь своим повышенным уровнем доступа, просматриваете закрытое дело об усыновлении в Линии Роста. Зачем?

Ее щеки залила лавина слез, я больше не могла разглядеть человека напротив. Я чувствовала только оглушительный пульс в ушах и щемящую боль в груди.

— Прошу, не трогайте ее. Она ничего не знает обо мне, я никогда с ней не связывалась, — ее хриплый голос разрывал мою душу. — Сайлас и Кир тоже ничего не знают о ней. Они все ни при чем, — она закрыла лицо руками. — Пожалуйста, не трогайте их.

Я услышала, как мужчина встал.

— Итак, мы фиксируем: создание незарегистрированной единицы, нарушение протокола наследования и последующая фальсификация данных. Спасибо за сотрудничество, мадам Сорен. Теперь процедура может быть завершена.

Элара убрала руки от лица и посмотрела на человека напротив. Внутри ее вен кровь встала глыбой льда. К этому бесчувственному куску биомассы, который вносил данные в ручной терминал, Элара не испытывала ничего, кроме звенящего желания обратить его в мрамор и разбить гидравлическим прессом.

— Не трогайте мою семью, — с шипением произнесла женщина.

Агент с ленивым удивлением поднял на нее взгляд.

— Прошу прощения, мадам. Мы продолжим расследование и будем действовать по протоколам. Вы же знаете, у нас нет желания кому-то намеренно вредить.

Когда он опустил руку с терминалом, стена справа от нас беззвучно разошлась, открывая проход в другую комнату. Абсолютно белоснежную.

— Пройдемте, мадам Сорен, — сказал он, даже не обернувшись.

Элара встала. Я чувствовала, как ее ледяная ярость превратилась в звенящую пустоту. Она идет за ним. Второй наблюдатель ожидает их уже в другом помещении.

Новая комната была меньше. И вся белая. В центре стояло одно единственное кресло из того же монолитного полимера. Только оно было больше похоже на медицинское оборудование.

Ее подвели к нему. Она не сопротивлялась, будто ее тело являлось восковой оболочкой.

Я почувствовала, как ее посадили. Холод полимера на коже. Потом — тихий, деловой щелчок: автоматические фиксаторы на запястьях и висках. Небольно. И совсем не страшно.

Первый агент подошел с инъектором. Он не смотрел ей в глаза, только приложил аппарат к ее шее. Короткое, холодное шипение пневматики. Я почувствовала, как по ее венам растекается лед. Затем тупой удар в затылок, и изящная шея Элары стала неподвижна, как камень.

И в наступившей тишине — голос. Безжизненный, синтезированный, без эмоций и чувств.

— …совместимость подтверждена. Запуск интеграции….

Множество чужих воспоминаний проносились у меня перед глазами. Ее ненависть, ее отчаяние, ее любовь — все начало распадаться.

Любовь к Сайласу... она рассыпалась на знание о том, что он левша, и это знание становилось просто фактом, без тепла, без образа, без ощущения его щетины на щеке.

Любовь к Киру превратилась в сухую строчку из протокола: «необходимость заказывать обувь на полразмера больше из-за вросшего ногтя».

Ее самый страшный секрет, воспоминание о том, как она, задыхаясь, перетягивала живот под формой, чтобы скрыть беременность в академии... оно стало просто набором слов: «сокрытие», «нарушение», «незарегистрированная единица».

Эмоции отделялись от фактов. Тепло исчезало, оставляя после себя только холодный, бесполезный пепел информации. Она переставала быть человеком. Она становилась каталогом данных. Вычислительной единицей.

Ее сознание распалось на моих глазах. Исчезло. И я осталась одна в той самой пустоте, в том самом гуле, с которого все начиналось. Тишина после ее агонии была оглушительной.

Но только на мгновение.

Тот шепот, который я слышала раньше в своих кошмарах, — он вернулся. Но теперь он обрел ясность. Это были не помехи. Это были голоса. Тысячи голосов, и среди них, как свежая рана, теперь звучал голос Элары.

Они не просто звучали. Они тянулись ко мне.

Они не были мертвыми данными. Они помнили. Они чувствовали. Они все еще были живы. Они были заперты в этом цифровом аду, и я, по какой-то причине, оказалась единственным окном, единственным просветом в их вечной темноте.

Они не просто хотели связаться. Они молили меня.

— …убей меня…

— …найди…

— …не могу…

Их коллективная боль, их бесконечное, зацикленное отчаяние — оно хлынуло в меня, заполняя ту дыру, что оставила после себя Элара.

Оно распирало мое сознание, рвало меня в разные стороны. И я поняла, что больше не могу это сдерживать. Я больше не могла быть их молчаливым зрителем, их окном в никуда. Вся их боль, вся их украденная жизнь, вся эта бесконечная агония... она стала моей.

Я закричала.

Не на них. Не на себя.

Я закричала за них всех. Это был не звук. Это был взрыв. Выброс всей накопленной боли, который разорвал тишину этого цифрового ада, пробил брешь в моем собственном сознании и выплеснулся в реальность, сжигая все на своем пути.

Вопль продолжает рваться из меня, когда я пытаюсь вскочить, но спальный мешок снова придавливает меня к полу. Слезы льются, а я пытаюсь выкарабкаться из спальника и скинуть с себя остатки их голосов.

— …Мирей... — голос пробивался через мои крики.

Чьи-то руки добрались до меня, стараясь остановить и оставить в этом коконе.

— Не трогай меня! — вырвалось. — Им больно!

Вопль превратился в хрип, мои легкие сжались из-за недостатка воздуха. Конечности, которые без разбора пытались найти хоть какой-то шанс на освобождение — остановились.

— Тише, тише, милая.

Холодные руки взяли меня в охапку и прижали к груди.

Старая рубашка пахла пылью и отцом.

От осознания, что я нахожусь в руках отца, а не в ловушке — я позволила себе резкий, короткий вдох облегчения. Но он тут же застрял у меня в горле.

— Папа, они все хотят умереть… — вырвался у меня очередной хрип. — Они кричат об этом.

Мой голос дрожал в такт с телом. Руки отца, только что бывшие утешением, сжались на мне, как стальные тиски. Его тело напряглось.

— Глупости, Мирей. Это просто кошмар.

Я почувствовала новый прилив сил. Я попыталась оттолкнуть отца: мне было противно то, что он говорит.

— Ты не видел! — я снова сорвалась на глухой хрип. — Ты не слышал их! Отпусти меня!

Я бьюсь в его руках, но он держит крепко. Его объятия — больше не утешение, а клетка.

— Мирей, слушай меня! — рычит он мне в самое ухо. — Ты ничего не видела, поняла? Ни-че-го.

Моя борьба прекращается. Внезапно.

Я перестаю его отталкивать. Руки, которые только что бились в его грудь, обессиленно падают. Тело становится чужим и ватным. Я смотрю на него и впервые вижу не отца, а чужого, испуганного человека, который зачем-то врет нам обоим.

Голоса, которые роились у меня в голове, отступили, оставив после себя глубокую брешь, заполняющуюся ужасом тотального одиночества.

Хватка отца ослабевает. Кажется, он тоже чувствует эту перемену во мне.

Краем глаза я замечаю силуэт в дверном проеме.

Ной.

Он держится за бок и смотрит на меня со смесью боли и интереса, опираясь на косяк. Он наверняка все слышал. И в отличие от отца, я почему-то уверена, что он поверил.

— Ладно, — хрипло говорю.

Я медленно отстраняюсь от отца. Больше нет ни криков, ни слез. Только холодная, звенящая пустота.

— Мирей, — голос Ноя резко оборвал тишину. — Что еще ты видела?

Отец молниеносно встал и направился к парню. Он схватил Ноя за грудки и прижал к стене.

— Папа! Что… — прохрипела я настолько громко, как могла.

— Какого черта ты лезешь! — отец кричит, прерывая мои вопросы.

Он встряхивает Ноя и с силой бьет его головой о стену.

Я вскрикиваю, ноги на чистом импульсе несут меня к ним.

Я хватаюсь за предплечья отца, стараясь оттянуть его от Ноя, лицо которого сейчас было красным и напуганным.

— Мирей, вон из комнаты!

Я не слушаюсь, вцепившись в его руку, как за последнюю нить разума, и продолжая тянуть отца. Он пытается вырваться, его мышцы напряжены, как стальные тросы. Он не смотрит на меня. Он смотрит на Ноя, и в его глазах — чистая, животная ненависть.

— Хватит! Отпусти его!

Он дергается снова, сильнее. Это не толчок. Это рефлекс. Движение человека, который пытается сбросить с себя помеху.

На одно мгновение я теряю опору.

Мир накреняется, и за ним следует короткий, почти беззвучный полет.

А за ним — удар.

Глухой, влажный, как звук падения мокрого мешка на металл.

Боль заставила меня зажмуриться, и перед глазами полетели сотни мелких звезд.

Когда я открываю глаза, все уже по-другому. Отец больше не держит Ноя. Он стоит на коленях передо мной вместе с ним, его лицо — белая маска ужаса. Его руки тянутся ко мне.

К вискам начинает ползти паника.

— Не трогай меня, — хрипло говорю я.

Глава 13 Мирей

Сказанные мной слова повисли в воздухе.

Я отползла к стене и облокотилась спиной о нее. Пульсация от раны заставила меня зашипеть, и я машинально протянула руку к затылку. На пальцах остались кровавые разводы.

К горлу подкатил кислый ком.

Отец сидел на месте, его руки в смирении лежали на коленях, и некогда спокойные пальцы тряслись, а лицо выглядело таким же белым, как мрамор в воспоминаниях Элары.

Тишина в комнате давила физически. Я слышала собственное дыхание — каждое движение грудной клетки сопровождалось моей собственной командой. Казалось, тело забыло, что до этого мы справлялись с этой задачей интуитивно.

Ной поднялся — он смотрел на папу с опаской и пренебрежением. Таким взглядом провожают проходящих мимо местных сумасшедших.

— Где можно найти чистую ткань? — голос Ноя звучал уверенно.

Отец громко сглотнул и, протерев пальцами глаза, сомкнул их на переносице. Он, шатаясь, встал. Его движения были скованными и неуверенными. Я не узнавала этого старика.

— Ничего не трогай, — глухо сказал он и направился прочь из комнаты.

Ной посмотрел на меня с сочувствием всего секунду, но, окинув взглядом проход, где скрылся отец, принялся без разбора открывать множественные ящики в стенах.

Темнота в комнате, нарушаемая только тонкой полоской света от приоткрытой двери, зажимала меня в невидимом прессе, заставляя уходить дальше в воспоминания о сне.

Сотни голосов, душащие меня мольбами и криками, вихрем кружились в голове, не позволяя мыслить достаточно трезво. Было ощущение, что я все еще с ними — в их воспоминаниях.

В соседней комнате послышалась возня и звуки техники. Я прислушалась.

— Кэрин… — голос отца звучал еле слышно, мне удавалось вырвать только пару слов из его шепота. — Мирей нужна… она упала…

Скулы свело, а щеки горели от этой отвратительной лжи.

Я не упала. Он толкнул меня, потому что обезумел и кинулся на моего друга.

Мне хотелось крикнуть, ткнуть его лицом в собственный бред, но вместо этого у меня вырывается только сдавленный смешок.

Ной появился передо мной с влажной белой тряпкой и сел на одно колено.

Я неосознанно подтянула ноги к груди, желая стать меньше.

— Дай посмотреть, — сказал он, достаточно тихо, чтобы отец не услышал.

Я почувствовала, как сморщила нос, а глаза защипало. Голова непроизвольно упала на колени, и я позволила Ною осмотреть рану.

Я услышала, как он пододвинулся ближе.

Его пальцы начали разбирать мои спутанные волосы, периодически случайно дергая за узелки. Нос стал мокрым, я громко шмыгнула, когда Ной приложил прохладную ткань к затылку.

Он мягко постучал по моему лбу пальцем.

— Но, по правде говоря, если из этой штуки вытекут все твои гениальные шутки — я помру от скуки.

Я не смогла выдавить ни звука.

Мне бы хотелось вставить ехидное замечание или сказать, что эти шутки со мной навсегда, но не было сил даже разомкнуть губы.

Ной продолжил орудовать тряпкой. Каждое его новое движение заставляло колючие плечи расслабиться.

Его теплые пальцы контрастировали с прохладой ткани. Он убирал прядь за прядью, попутно протирая кожу.

— Тут больше ссадина, чем рана. Но гематома будет, — он отодвинулся и встал. — Спать какое-то время придется на боку.

Я подняла на него глаза. После небольшой передышки и слабой веры, что можно отвлечься хоть на секунду, сломалась — сердце снова сжалось, а пальцы вцепились в ткань плотных брюк.

— Я не хочу больше спать. Они все так кричали.

Мой голос звучал далеким. Связки саднило, и звук был схож со скрипом старых петель. После этой фразы я почувствовала, как дрожь гортани перешла на челюсть и грудь.

Ной застыл с тряпкой, на секунду потупив на мне взгляд. Но через мгновение он принялся складывать местами порозовевшую ткань в аккуратный прямоугольник и, насупив брови, сделал полшага ко мне.

— Кто кричал, Мирей?

Язык прилип к нёбу. Я попыталась набрать больше воздуха в легкие, но в глотку будто засыпали мелкой гальки, а глаза быстро намокли и размыли силуэт парня.

Мрак комнаты, который снова начал сливаться в неочерченную кашу, вновь погружал меня в вой, смешанный с синтетическими вставками из дурацкого технического журнала.

Все те мольбы, что я слышала, как проржавленная лента повторялись у меня в голове, не давая сосредоточиться и определиться, о ком именно рассказать. У меня не было ни малейшего понимания, что я должна на это ответить.

Я так хотела, чтобы меня выслушали, но, когда появилась возможность рассказать — я понятия не имела, как это описать, не то что объяснить.

Свет в блоке зажегся неожиданно, заставил защурить глаза и отдернуть голову к стене, быстро выдернув себя из мыслей.

Кэрин влетела в помещение. Она по-хозяйски вытянула встроенный стол из стены и поставила на него увесистый вещмешок. За несколько секунд открыла ряд ящиков и достала все различные склянки, медикаменты и материалы.

Блок наполнился запахом уличной пыли и свежеоткрытых бинтов, от которых подступил чих.

Я впала в ступор из-за ее действий. Глаза прикованы к ее фигуре, которая без колебаний и слов носилась по комнате как ураган. Что-то в ней выглядело неправильно, но мозг и глаза не могли понять, в чем именно дело.

Кэрин закончила приготовления и, найдя меня взглядом на полу, в искреннем непонимании уставилась.

— Что? — Она сделала шаг в мою сторону, легким движением отодвигая Ноя в сторону. Тот не сопротивлялся.

Женщина несколько раз быстро машет передо мной рукой, так что ткань ее свитера создает волны и немного сваливается вниз, обнажая запястье.

— Что со взглядом? — она посмотрела на только что вошедшего отца. — Она так сильно ударилась?

Все стояли вокруг меня и пялились, будто я цирковая лошадь. Это чувство заставило меня подняться, но ноги повело в сторону, не давая найти равновесие, и я покачнулась.

Кэрин сделала выпад в мою сторону, не дав снова свалиться.

Я вцепилась в ее предплечье. Колючая шерсть свитера мгновенно ужалила пальцы.

Спустя всего мгновение я поняла, что все это время в ней было не так.

— Почему твоя одежда сухая?

В комнате повисла могильная тишина.

Кэрин переводила взгляд со своей сжатой в тиски руки на мое лицо.

— А какой ей еще быть? — ответила она недоуменно.

Кэрин пыталась мягко вырваться из моей хватки, вращая рукой, но я только сильнее сдавила ее руку.

Я перевела взгляд на отца. Он стоит у выхода из блока. Его глаза широко распахнуты, тело в неестественной позе перекрывает проем, а ладонь подпирает косяк.

— Папа, почему она сухая, если на улице ураган?

Воздух в комнате ощущался песком, в котором все увязли и не могли даже шелохнуться.

Отец вышел из проема и плавно закрыл дверь, заперев нас внутри тесной комнаты. Его взгляд метался с меня на Ноя, стоящего позади нас с Кэрин.

— Мирей, — сказал он. Голос был ровным, лишенным всяких эмоций, — отпусти Кэрин.

Я не двинулась с места, хватка на ее руке только усилилась. Я почувствовала, как мои ногти растягивали петли свитера и уперлись в плоть.

— Хватит! Да что с тобой такое?! — зашипела она, пытаясь вырвать руку, прилагая большую силу. — Отпусти меня!

Я посмотрела ей в глаза и увидела страх, оттененный холодным светом ламп над нами, моя ладонь расслабилась. Кэрин отдернулась, закатила рукав и стала разглядывать свежие красные отметины в форме месяцев.

— Поехавшая… — пробубнила она.

Отец бросил на Кэрин молниеносный взгляд.

— Следи за языком, — грубо отсек он.

Я съежилась, верхняя губа дрогнула от ступора.

Его реакция была идиотской после заданного мной вопроса. Какая к черту вежливость?

Отец солгал насчет затяжного урагана. Солгал, что это единственное безопасное место — навороченный бункер его друга, где нет его самого, куда вваливается Кэрин и орудует тут, будто сама все строила и обставляла.

И он делает сейчас ей замечание?

Мой взгляд вцепился в отца. В груди кололо от разочарования, пока я наблюдала, как его лицо выражало растерянность.

— Зачем это все? — мой голос был наполнен всей той усталостью, которая пришла вместе с осознанием. Я обвела руками комнату. — К чему?

Отец сделал шаг в мою сторону, выставив ладони в защитном жесте.

— Давай сначала Кэрин тебя осмотрит, а потом я все объясню.

Я отступила в сторону Ноя.

— У нее просто ссадина на затылке, ничего страшнее шишки там не будет. Я уже посмотрел, — встрял в разговор мой друг.

Тишина, которая повисла после его слов, ощущалась льдом, брошенным на раскаленный металл. Воздух закипал.

В лице отца я видела дистиллированную ярость. Это был не тот человек, который растил меня всю жизнь. Не тот терпеливый человек, который подбирал раскиданные мной гайки или доставал лишние «красивые» детали из испорченных мною механизмов. Сейчас в этой комнате находился незнакомец в его оболочке, который вызывал только ужас.

— Что мы сейчас обнаружим, если поднимемся наружу, Фландер? — продолжил Ной, делая шаг в сторону двери. — Там же больше нет бури, а другой опасности и вовсе не было, так ведь?

Я перевела на него взгляд. Ной приподнял брови, ожидая от меня… Согласия? Я только закивала головой в ответ, посмотрев на отца.

Кэрин повернулась к столу и быстро начала собирать расставленные вещи обратно в сумку.

— Хватит. Вы тут все поехавшие, — прыснула она, после повернулась и по очереди указала на всех пальцем. — Все до одного.

Она закинула вещмешок на плечо и, открыв дверь, стремительно скрылась.

Я могла лишь смотреть ей вслед, абсолютно растерянно.

— Я тоже пойду, — Ной перевел взгляд на меня. — Ты со мной?

— Ага…

— Нет, — резко вторил мне отец. — Ты не знаешь, кто он, Мирей, — он указал на него пальцем, на его лице появился оскал. — Это абсурд, ты никуда не пойдешь!

Мои брови сошлись, а губы задрожали. Я смотрела то на него, то на Ноя.

Лицо отца налилось кровью, казалось, если дотронуться до щеки — он взорвется как воздушный шар.

— Он — тот самый человек, из-за которого кричат те люди, Мирей! Он пришел только потому, что твое досье пришло с ошибкой!

Я перевела взгляд на парня. Он уже оказался у входной двери, на его лице не было удивления или шока. Было ощущение, что он пытается сбежать от этой тирады, которая не имела никакой связи с реальностью.

Отец вытащил оружие и направил его на Ноя.

— И он выйдет отсюда только в утилизационном мешке.

Нет. Нет. Нет.

В виски резко ударило давление, веки напряглись, и казалось, глаза вот-вот выпадут из орбит.

Мое тело, казалось, напрочь потеряло какой-либо вес, и, ведомая только рефлексами, я сорвалась с места и за два шага оказалась вплотную перед отцом. Я обхватила его запястье и плечо и, что было силы, ударила по локтю коленом. По блоку скатился оглушающий вопль и нечленораздельная ругань. Я не смотрела на отца, все мое внимание было приковано к пистолету, который теперь валялся у наших ног. Присев, я быстро схватила его и попятилась в сторону выхода.

Я впервые в жизни держала пистолет.

— Какого черты ты творишь?! — прохрипел он, прижимая к себе изувеченную руку.

Холодный металл скользил в мокрой ладони. Сердце колотилось где-то в горле. Отец рванул ко мне, ослепленный яростью и болью.

Но почти сразу замер.

Я выстрелила в стену, которая разделяла меня и Ноя от отца.

Плечо пронзило острой болью, а в ушах стоял дикий звон, который не позволял слышать собственных мыслей.

Отец смотрел мне в глаза. Я впервые увидела настолько опустошенный взгляд, который выражал все и ничего одновременно.

— Мирей, — тихо раздался голос сзади, — убери пистолет.

Я, не оборачиваясь, шикнула на Ноя.

— Поднимайся, — грубо скомандовала я.

Он не двинулся с места. Затылком я чувствовала его присутствие.

Губы отца разошлись, он трясся и обнимал вывернутую руку.

— Милая… — начал отец голосом, от которого мое сердце наполнилось болью.

Ярость давила на грудь, зубы сжимались почти до треска.

— Закрой. Свой. Рот. Папа.

Я произнесла эти слова почти по буквам, вкладывая в них всю ту ложь и бред, который он нес все последние сутки.

— Ты сошел с ума. — Горячие слезы бесконтрольно потекли по щекам, но мое зрение оставалось четким.

Дуло пистолета теперь было направлено на отца.

— Ты не сдвинешься с места, пока мы не уйдем. Ты понял?

В отрицании он качнул головой, делая шаг ко мне.

— Милая, он опасен…

— Нет, это ты опасен! — сорвалась я. — Ты ведешь себя неадекватно.

Отец сделал еще один шаг.

Звон снова пронзил помещение. Голова была готова взорваться от всей той боли, которую испытывало мое тело. Но отец перестал идти в мою сторону.

— Это был последний. — Я снова перевела ствол на отца. — Я повторю: ты останешься тут, пока мы не поднимемся.

Это больше не было вопросом.

Глава 14 Ной

Они однозначно семья.

И они абсолютно точно больные на голову целой династией.

Один пытался прибить меня, что, собственно, стоило ожидать, но теперь эта обезумевшая бестия, его милая дочурка, чуть не пришила собственного отца.

Мирей стоит спиной ко мне, я вижу, как ее руки трясутся крупной дрожью. Все ее тело напряжено, но пальцы то и дело пытаются крепче ухватить оружие, которое ходит прицелом от стены до головы Фландера.

Мне совсем не хочется ее пугать. Конечно, пока я в позиции «друга» — чувствуется хоть какая-то иллюзия безопасности, но стоит мне сделать хоть одно неправильное действие, она тут же переквалифицирует меня в следующую мишень. И, признаться честно, одна мысль о том, чтобы стать свидетелем отцеубийства, а потом стать следующим — мне претит.

Я медленно захожу в поле зрения Мирей по дуге, и сердце начинает давить на кадык.

Ее мокрое лицо перекошено в гримасе боли, а глаза бегают из стороны в сторону, будто даже не пытаясь остановить свое внимание хоть на чем-то. Губы трясутся, и ноздри лихорадочно раздуваются, пытаясь поймать больше воздуха.

Я плавно делаю еще несколько подступов, ладони держу на виду, чтобы Мирей не запаниковала еще больше.

— Мирей, — начинаю я обманчиво спокойно. — Он все понял, ты его убедила. Отдай мне пистолет.

Она лихорадочно машет головой. Сопли и слезы размазываются по ее красному лицу.

— Нет! — кричит Фландер. — Не смей отдавать ему оружие.

Какого черта? Она сейчас тебе голову отстрелит, придурок.

— Я же сказала тебе закрыть рот! — почти рычит она.

Лишь на секунду она быстро сфокусировала на мне взгляд. Ее стальные глаза контрастируют с красными белками, отчего они выглядят прозрачными и затуманенными безумием. С хищной улыбкой девушка снова оборачивается на отца.

— Не отдавать, говоришь? — Она утирает нос плечом, не спуская глаз с Фландера. — А что будет, если отдам?

«Мы минимум поживем на пять минут дольше», — почти вырвалось у меня.

— Мирей, — я плавно тянусь рукой к оружию. — Отдай мне пистолет, я верну его тебе позже, хорошо?

Фландер делает весьма болезненный выпад в нашу сторону. Его рука, вероятно, сломана, и, учитывая его возраст, он более не является противником.

Мирей пытается увернуться от моей руки.

— Не подходите! — хрипит Мирей, начиная терять силы. Ее плечи начинают содрогаться от каждого слова. — Вы… Вы все мне лжете!

— Ты права, — резко бросаю я, делая еще полшага в ее сторону. — Я лгу. Он лжет. Но если ты сейчас нажмешь на крючок, то никогда не узнаешь почему.

Мирей мгновенно фокусируется на мне. На сказанное мною «почему».

Ее взгляд становится собраннее, приоткрытые губы больше не хватают жадно воздух. Она делает крохотный шаг в мою сторону.

— Почему? — ее голос дрожит, но больше не звучит истерично.

— Он боится тебя отпускать, Мирей, — вкрадчиво говорю я. — Он боится, что ты уйдешь, он не хочет остаться один…

— Бред! — перебивает меня старик. Его голос сорвался от боли и паники. — Он лжет, Мирей! Он Наблюдатель! Он только использует тебя! Ты окажешься следующей сгруженной! С теми, кто кричит у тебя в голове!

Это была худшая ошибка, которую он мог совершить.

Я не отвел взгляда от ее глаз и свел брови в сочувствующем жесте. Его крик только что подтвердил все мои слова.

Фландер — идиот. Паникующий, загнанный в угол идиот. Он думал, что этот крик ее напугает, заставит отшатнуться от меня.

Я увидел, как ее собранный взгляд снова разбился в ледяное, тошнотворное осознание. Мирей все глубже убеждается в его собственном безумии.

Она больше не смотрела на меня. Она не смотрела на Фландера. Она смотрела сквозь него.

Я не дал ей времени утонуть в этом. Я должен был стать спасательным кругом, пока он топил ее правдой.

— Вот и твое «почему», Мирей, — сказал я, и мой голос, в отличие от воплей старика, был таким же спокойным. — Он знает. Он знает, что ты слышишь, но пытается свести тебя с ума своей ложью. Заставить поверить, что ты сумасшедшая, чтобы ты нуждалась в нем постоянно, как неразумный ребенок. Но ты не такая.

Я сделал еще шаг. Ее рука с пистолетом безвольно опустилась.

— И он боится. Боится, что тебе поверят и попытаются помочь понять, что происходит.

Она медленно, очень плавно повернула голову ко мне. Ее истерия исчезла. На ее лице был только ужас, который я уже видел сегодня.

— Мирей! — он снова рванулся, но его сломанная рука не дала ему сделать и шага. — Милая, он лжет! Он... он один из них!

— Да, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я один из тех, кто хочет помочь. И я единственный, кто говорит тебе правду тут. Он держал тебя здесь, как крысу в клетке, чтобы никто тебе не помог. Я хочу помочь, Мирей. Я хочу узнать, почему те люди кричат, потому что я тебе верю.

По ее красному лицу потекли слезы. Она медленно протянула мне пистолет дулом вниз.

Я замер на долю секунды. Она. Отдала. Оружие. Сама. Моя рука накрыла ее, сжавшую рукоять. Пальцы Мирей были ледяными, но она разжала их. Я забрал оружие. Фландер издал звук, похожий на предсмертный хрип. Он смотрел на нас, и в его глазах больше не было ярости. Только поражение.

Я не хотел эскалации творящейся анархии и понимал, что сейчас есть шанс наконец-то уйти из бункера. Одним движением я убрал пистолет за пояс брюк на спине. Ткань натянулась, но это стеснение дарило свободу и спокойствие.

— Идем? — я аккуратно опустил ей ладонь на плечо.

Мирей только активно закивала в ответ и утерла нос запястьем.

Легким движением я потянул ее к лестнице. Она не сопротивлялась, только неловко споткнулась на первой ступени. Я в последний раз посмотрел на Фландера: его вывернутая рука прижата к груди. Стоя на колене, он опирался здоровым плечом на косяк входа в спальный блок.

— Ты не знаешь, что ты делаешь! — ревел нам вслед Фландер, окончательно обессилев от полученной раны. — Он убьет тебя…

«Только после тебя, старик, — думаю я, заводя Мирей вглубь темноты лестничного пролета. — Только после тебя”.

Винтовая лестница казалась бесконечной. Я тащил девушку за собой, держа ее за предплечье, пока сам опирался на свод холодной стены. Рана в боку проснулась. Адреналин, глушивший боль, начал отступать, и каждый шаг вверх отзывался тупым, раскаленным ударом.

Мирей казалась безвольной марионеткой, которая только послушно перебирала ногами.

Каменная плита, которая прикрывала проход, была отодвинута в сторону. Я высунул голову и оглядел церковь: вокруг никого не было видно, сломанные лавочки так же лежали по пути к выходу, а густой воздух пах парафином и гнилыми досками. Влага стекала по стене, доказывая, что шторм был достаточно сильным, чтобы потревожить полиэтиленовые заплатки, но не снести их подчистую.

Я помог Мирей подняться следом и отпустил ее руку, она сделала паузу, прислушиваясь.

— Слышишь дождь? — хрипло спросила она.

Я замер.

Помещение было покрыто полумраком, и слух обострился.

Единственным шум, который я мог разобрать, — это наше резкое синхронное дыхание.

Я снова перевел взгляд на Мирей и удрученно покачал головой. Никакого дождя снаружи не было.

— Я тоже… — полушепотом произнесла она.

Ее голос прозвучал так тихо, что я едва разобрал слова сквозь гул крови в ушах и шороха собственных шагов. Лицо Мирей еще больше осунулось, только опухшие от слез глаза создавали объем на ее поникшем лице.

— Идем.

Уши горели, хотелось как можно быстрее выбраться из этого места. Мне все еще не давало покоя, что сгорбленного мужчины, который помогал Фландеру с дверью, не было тут.

За несколько широких шагов, я преодолел коридор, выстроенный гнилыми лавками, и оказался у двери. Замки были заперты изнутри. Я еще раз обернулся и оглядел помещение.

Пусто. Только Мирей смиренно смотрела себе под ноги и шаркающими движениями рисовала на полу по пыли замысловатые узоры.

Паранойя когтями вцепилась мне в затылок. Я судорожно принялся оглядывать каждый темный угол, но прозрение ударило неожиданно.

Нужно успеть, пока они позволяют нам уйти.

Я бросился к двери, откидывая тяжелые засовы и множество мелких замков. Руки дрожали — от боли, от напряжения.

Стоило мне распахнуть дверь, как в лицо ударил сухой, пыльный воздух Края с примесью грязи. Небо было угольно-черным с россыпью звезд, но ни капли воды. Я старался уловить хоть намек на отряд зачистки, но ночь была тихой. Только легкий ветер гулял меж блоков. Старик врал до последнего. Абсолютно во всем.

С плеч упал груз, и я позволил себе сделать глубокий, медленный вдох. Казалось, что воздух режет легкие с каждым новым вдохом все сильнее.

Я потянулся назад, не оглядываясь, и взял Мирей за запястье.

— Ты знаешь, где можно укрыться? — мой голос был тихим: я боялся разрушить окружающую нас тишину.

Мирей резко отвернулась.

— Я не хочу идти домой.

Она громко шмыгнула, а плечей коснулась вновь поступившая дрожь.

Ну конечно.

Конечно, она не хочет домой, но мы не в той ситуации, где у нас много вариантов. Ночная улица Края, пускай и выглядит тихой, но я бы точно не хотел остаться под открытым небом дольше необходимого. Но любое давление на нее сейчас сродни попытке трясти канистру с нитроглицерином, ожидая, что потом из этого получится белое сухое вино, а не взрыв.

И тут меня осенило. Та развалина между ее домом и рынком. Селина, надеюсь, разобралась с телами, и я не провел там достаточно много времени, чтобы Фландер или Лис узнали, что мы можем там скрываться. Они скорее подумают, что мы сбежим как можно дальше, а не останемся буквально под их носом. Идеально.

— Не домой, — сказал я быстро, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто... безопасное место. На время. Знаю одно недалеко.

Она не ответила. Только снова шмыгнула носом и еще сильнее сжалась. Ее дрожь стала заметнее.

Я снова потянул ее за запястье, теперь уже зная направление. Край ночью был другим. Тихим, но не спящим. Тени в проулках казались гуще, каждый скрип ржавого железа на ветру звучал как шаг преследователя. Мужик в балахоне, люди Фландера — они могли быть где угодно. Моя паранойя была не просто чувством, это был инстинкт выживания.

Мирей шла как привязанная. Шаг был пусть и ровный, но медленный и шаркающий. Все ее ботинки были покрыты слоем грязи и размокшей пыли.

Вот она. Развалина. Вход — покосившаяся, но все еще узнаваемая дверь, висящая на одной петле. Я толкнул ее. Она поддалась со скрипом. Воздух был затхлым, и запах крови все еще ощущался. Хорошо, что тел действительно не было.

— Сюда. Быстро.

Я шагнул внутрь, в темноту, увлекая Мирей за собой. Прикрыл за нами дверь, насколько это было возможно. Она не закрывалась плотно, осталась щель, но четыре стены позволили хоть немного расслабить плечи.

Темно. Звезды едва пробивались сквозь дыры в крыше. На полу, даже в полумраке, виднелись темные, почти черные пятна. Я туда старался не смотреть.

Внутренняя паранойя не отступала, и я прислушался, ожидая услышать голоса Фландера и Лиса или их шаги. Но было тихо, только наше дыхание колебало воздух.

Я опустился на пол, выбрав угол почище и прислонившись спиной к холодной, шершавой стене. Рана горела. Я достал пистолет из-за пояса и положил его рядом. Холодный металл немного успокаивал.

Мирей забилась в самый дальний угол, противоположный тому, где виднелись пятна. Села на корточки, обхватив колени руками. Она была абсолютно неподвижна. Заметила ли она кровь? Или ее сейчас волнует только то, что внутри ее головы?

Неожиданно она задрожала. Это была не просто дрожь. Это были судороги. Мелкие, частые, сотрясающие все ее тело. Ломка. Адреналин ушел, и реальность — холодная, уродливая, необратимая — обрушилась на нее всей своей тяжестью.

Она сломала отцу руку. Она направила на него пистолет. Она ушла со мной — с лжецом, чужаком. Она выбрала меня вместо него.

Ее «хищная улыбка» исчезла без следа. «Безумная бестия» ушла. Передо мной сидел ребенок, раздавленный собственным поступком.

Она подняла на меня глаза. Пустые. Со стекающими слезами, которые она даже не пыталась вытереть.

— Они… — прошептала она. Ее губы едва двигались. Голос — просто шелест. — Они как будто все еще лезут ко мне, Ной. Мне страшно.

Глава 15 Ной

Я впервые в своей жизни не мог подобрать слов.

Мозг судорожно перебирал различные варианты, но я никак не мог понять, что может подействовать сейчас.

Страх в ее стеклянных глазах и слезы не давали сделать даже выдоха, не говоря уже о членораздельных словах.

Мирей смотрела на меня как на спасителя. Как на костыль, который может быть опорой. В животе завязался узел от ощущения собственной бесполезности.

На кой черт я привел ее сюда на самом деле?

Она ждала, что я произнесу хоть что-то. Ведь я заставил ее поверить, что я — единственный, кто говорит правду. Она ждала, что я помогу, как и обещал.

Но я молчал.

Туман в голове никак не хотел рассеиваться. Казалось, я просто жду момент, когда станет ясно, как действовать дальше. Сдать ее тем, кто разберется...? А до тех пор, как мне сделать так, чтобы она волочилась за мной, не задавая вопросов?

Но вместе с этим меня душило осознание, что Мирей сожгла всю свою жизнь, заступившись за меня. Доверившись мне.

Она снова громко шмыгнула носом и заерзала, пытаясь как можно плотнее зарыться в стену.

Я безвольно открыл рот.

— Ты… — я откашлялся. Звук получился сухим, трескучим, неуместным в этой тишине.

Это была бездарная попытка выиграть еще несколько бесполезных секунд, которые помогли бы мне найти ту самую нить, что распутает клубок мыслей в голове.

— Мирей, ты все еще их слышишь?

Пауза.

Она надавила тыльной стороной запястья себе на глаза и впилась ногтями в спутанные волосы, натягивая кожу на висках.

— Они не… — ее голос сорвался на хрип. — Нет. Не кричат.

Мирей опустила руки, снова посмотрев на меня. Опустошение, которое я увидел, заставило меня впиться пальцами в собственное бедро.

— Но… Знаешь, это как стоять голым посреди улицы. Все пялятся. И чего-то от тебя ждут.

Мирей жалобно заскулила, уткнувшись лбом в колени.

Ее слова трелью завыли в голове. Голым посреди улицы. Все пялятся. Ждут. Ко мне сразу же пришел в сознание Ореол: каждый ждет, когда ты оступишься, каждый смотрит тебе в рот, чтобы либо получить выгоду в работе с тобой, либо устранить как помеху. Вечное сканирование. Вечная оценка. Это было привычно, обыденно. Ты должен соответствовать, чтобы существовать в нашем мире.

Но то, о чем говорила она, ощущалось другим. Это было не просто давление социума. Это было что-то… иное. Нечеловеческое. И оно вызывало не стремление соответствовать, а животный ужас.

Первый истинный импульс, который я почувствовал: бежать. Вернуться к плану А. Связаться с Селиной, вернуться в Ореол. Отстать от этой девчонки, сдать рапорт на Фландера, Лиса и Кэрин и не трогать сумасшедшую, которая говорит с голосами в голове и ломает Систему одним присутствием. Забыть этот вязкий, иррациональный страх.

Но что-то удерживало меня на месте. Ответственность? Или ледяное любопытство перед лицом необъяснимой аномалии? Я не знал. Я только чувствовал, как ее тихий скулеж резонирует с чем-то внутри меня, с той частью, которую Ореол так и не смог до конца откалибровать.

И пока я тонул в этих неудобных, непривычных мыслях, ее боль нашла новый выход.

Всхлипы оборвались и Мирей попыталась резко встать, утирая одной рукой лицо, пока другой придерживалась за стену в поиске равновесия.

— Я… — она пошатнулась, оттолкнувшись от стены. — Глупая. Он там один. Я… я сломала ему руку.

Она сделала твердый шаг к направлению двери.

— Я должна вернуться, — промямлила она.

Эти слова сработали как дефибриллятор, вернув меня из комы.

Я не могу ее потерять.

Все мои планы от А до Я обрушились одномоментно. Если она сейчас уйдет, я останусь без ценного актива, который подарит мне возможность снова быть с отцом на равных.

Я шагнул: мягко, но решительно, блокируя ей путь, держа ладони открытыми и показывая, что не представляю угрозы.

— Мирей, нет. Он позаботится о себе сам.

— Он один! — она почти закричала, ее голос снова сорвался. Она вцепилась влажными пальцами в мою рубашку, натягивая ее в районе шеи. Ее лицо, мокрое и перекошенное, было в нескольких сантиметрах от моего. — Я ему больно сделала! Он мой отец! Я должна…

— Что «должна»? — я сказал это так тихо, как только мог. Мой голос был единственным спокойным звуком в этой комнате, и я заставил ее прислушаться. — Он уже наверняка позвал Кэрин. У него есть такая возможность, помнишь?

Она замерла, глубоко дыша. Ее хватка не ослабла.

Логика не сработает. Она тонула в вине, и мой холодный расчет ее не спасет. Я накрыл ее дрожащие пальцы, которые все еще пахли едкой серой после выстрелов, своими ладонями. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее взгляд метнулся к моим рукам, потом снова к лицу.

— Ты права, — сказал я, мой голос все еще был тихим, почти интимным, контрастируя с ее паникой. — Ты сломала ему руку. А теперь вспомни, почему.

Мирей смотрела мне точно в глаза, ловя каждое слово. Дыхание остановилось у нее в горле.

— Ты сделала это не потому, что ты «глупая». Ты сделала это потому, что он был готов меня убить. Ты спасла меня от него, Мирей. И спасла себя тем, что ушла.

Я видел, как ее зрачки расширились. Я попал. Я не просто оправдывал ее. Я делал ее героем. Я превращал ее предательство в акт самозащиты.

— Ты можешь представить, что он еще сделает?

Я ожидал триумфа. Что ее плечи снова поникнут и она покладисто сядет опять у стены и дождется утра. Но вместо этого ее глаза, опухшие от всех пролитых слез, сузились. Вся ее боль, вина и весь ужас в один миг сфокусировались. На мне.

— Представить? — прошипела она, отталкивая мои руки. — Да откуда тебе-то знать, что может произойти?

Она толкнула меня в грудь, но я не сдвинулся с места.

— Ты! — она ткнула в меня дрожащим пальцем. — Ты появился и все разрушил! Он... он сошел с ума из-за тебя! А теперь ты стоишь здесь и рассказываешь мне, чего бояться?

Я отшатнулся. Казалось, этими словами она вбивает гвозди мне в голову. Череп был готов разорваться на части, и что-то в груди треснуло и осыпалось к ногам. Не хладнокровие, которое было со мной, казалось, с рождения, или расчет, который высечен в сознании. А простое, сука, человеческое терпение. Последние два дня были адом для меня — драка, ранение, ложь Фландера, его пистолет у моего виска, вопли этой поехавшей, стрельба по стенам, а теперь это…

— Разрушил? — я не узнал собственный голос. Он скорее напоминал гул. — Я разрушил?

Я сделал шаг к ней, и теперь уже она инстинктивно отступила. Я сжал ладони в кулаки, пока не почувствовал, как сводит пальцы.

— Я пришел сюда, Мирей, не по своей воле! Я хотел найти выход из всего этого! И что я получил? Меня чуть не пришил твой папаша-психопат! Я оказался в этом дерьме и теперь вынужден прятаться в вонючей развалине, истекая кровью! Я пытаюсь найти людей, которые могут помочь, но твой дружок Лис смотрит на меня как на падаль, а Кэрин пытается зарезать меня ножницами! Люди, которые знают хоть что-то, либо видят во мне угрозу, либо хотят пристрелить на месте!

Я ткнул пальцем себе в грудь, в ту самую рубашку, которую она мне застегивала.

— Мирей, я ни черта плохого тебе не сделал! Я вытащил тебя из того бункера! Я верил тебе, когда он пытался заставить тебя заткнуться! И уж если на то пошло, я точно не виноват в том, что он поехавший! Ты вообще знала, что у него есть чертов бункер!?

Воздух резал легкие, каждое слово отдавалось болью в раненом боку. Комната погрузилась в тишину, которая звоном отражалась от стен и сдавливала голову еще сильнее.

Воздух между нами разрядился, я ожидал, что прямо сейчас ударит молния в один из металлических шкафов.

Но ничего не происходило.

Мирей застыла. Было видно, что слова готовы политься из нее, но они застряли в горле, и она плотно сжала губы. Вся ее праведная ярость утонула в этой тишине вместе с моим откровением.

Мы стояли в шаге друг от друга, боясь пошевелиться. Она смотрела на меня, тяжело дыша, и я видел, как в ее стальных глазах гаснет огонь. Было ощущение, что она ожидала чего угодно. Но не этого. Не того, что у меня тоже кончится терпение.

Боль в боку от моего же крика вспыхнула с новой силой. Я пошатнулся и, чтобы не упасть, оперся рукой о стену рядом с дверью.

Ее порыв вернуться, истерика — все ушло. Она просто смотрела на меня. На мою руку, прижатую к ране. На то, как меня трясет.

Мирей скрестила руки на груди и зашагала в свой угол. Клянусь, я услышал, как она пробубнила: «Можно было и не орать».

Мирей медленно сползла по стене и села, прижав одно колено к себе и обхватив его руками. Но на этот раз она не плакала и не скулила. Только смотрела в пол и ковыряла нитки на рукаве рубашки.

Я оттолкнулся от стены и сел. Прямо там, у двери, в своем углу. Подальше от нее. Я откинул голову на шершавый бетон. Рана горела. В горле першило от крика.

Темная комната с частично проломленной крышей была освещена только светом луны и звезд. Яркие звезды говорили мне только об одном — до восьми утра еще много времени и у меня есть возможность найти способ добраться до рации, не оставляя Мирей возможности вернуться к отцу. Пусть она сейчас сидит спокойно, портя собственные вещи, но это не может продолжаться бесконечно. К тому же я не знаю, сколько людей у Фландер и ищут ли они нас.

Я закрыл глаза на секунду, чтобы сосредоточиться на собственных мыслях. Мне нужно было продумать, что сказать Селине…

Раздался тихий, сдавленный звук.

— Кх… ап… чхи!

Я резко открыл глаза и посмотрел на Мирей. Ее глаза округлились, и все тело напряглось. Я поднял бровь в вопросительном жесте, но девушка только медленно покачала головой и указала пальцем на обломки металлических шкафов и куски брезента.

Тело, казалось, аккумулировало всю кровь, и я почувствовал силу, которая заставила меня немедленно схватить пистолет с пола.

Я приложил палец к губам.

Мирей кивнула.

Медленно, не создавая ни единого звука, встал. Я поднял пистолет, держа его на уровне груди, направляя в тот угол, откуда донесся звук.

Мирей осталась у стены. Она не двигалась: превратилась в статую. Я лишь частично улавливал ее фигуру.

— Выходи, — громко произнес я, собирая всю уверенность в голосе. — Медленно. Руки, чтобы я их видел.

Тишина.

Я хотел все списать на переутомление, возможно, этот звук донесся с улицы.

Но затем послышался шорох за одной дверцей шкафчика.

Плечи напряглись, я перехватил оружие удобнее и сделал шаг.

Пнул ногой старый лист металла и сделал небольшой шаг назад.

Никого не было.

Но, опустив взгляд, я замер.

Там, в углу, съежившись, сидела какая-то девчонка. Грязная, оборванная, не старше шести. Она смотрела на меня огромными, до смерти напуганными глазами, прижимая к груди... что-то такое же грязное и бесформенное.

Черт. Свидетель.

— Боже, милая, что ты тут делаешь? — мягкий голос Мирей прозвучал за моей спиной.

Она одернула меня от шкафчика и рукой надавила на оружие, заставляя его опустить и отвести от ребенка.

— Что ты делаешь? Ты ее пугаешь! Отойди, чудила.

Я послушно отступил и убрал пистолет за спину.

Мирей села на корточки, ее собственный ужас мгновенно сменился яростной, почти материнской заботой. Она проигнорировала грязь и спутанные волосы девочки.

— Тебе не холодно? — она положила руку ей на плечо. — Совсем озябла.

Девочка шмыгнула носом и энергично закивала кудрявой головой.

Мирей, не оглядываясь, протянула руку в мою сторону.

— Отдай рубашку, ей нужно согреться.

Я уставился на ее протянутую, требовательную ладонь. Мою рубашку. Единственную сухую вещь, что у меня была. Чтобы отдать ее ей. Этому ходячему компромату, который видел нас и может рассказать кому-то о том, что мы были тут? Я хотел сказать «нет». Хотел сказать, что она с ума сошла. Но я посмотрел на Мирей. Она не просила.

Она ждала.

И я понял, что после моего крика о том, что я «не такой, как ее отец», отказ сделать это превратит меня в монстра в ее глазах. Я молча, с едва сдерживаемой яростью, расстегнул пуговицы. Рана на боку снова отозвалась язвительной колью, когда я стянул ткань с плеч. Холодный воздух тут же впился в кожу. Я с пренебрежением скинул рубашку в руку Мирей.

Она даже не обратила на это внимания. Она поймала ее и немедленно, с нежностью, в которую я не мог поверить, укутала дрожащего ребенка. Девочка тут же зарылась в ткань, ее огромные, напуганные глаза не отрываясь смотрели на меня поверх воротника.

Я остался полуголый, уязвимый и, похоже, с ребенком на шее и сумасшедшим дедом на хвосте. Прекрасная ночь.

— Что ты здесь делаешь, малышка? — снова спросила Мирей, ее голос был тихим, баюкающим. — Кто за тобой приглядывает?

Девчонка только глупо хлопала глазами, глядя на меня и Мирей по очереди.

— Ты понимаешь, что говорю? — сказала Мирей.

Ребенок снова закивал.

Потом она наклонилась, худой рукой выбралась из моей рубашки и взяла с пола кусок отвалившейся штукатурки.

Она начала рисовать на бетонном, вымазанном полу.

Маленькой рукой она выводила нелепые, кривые линии.

Вышли две фигуры. Одна — большая палка с кругом сверху и такая же рядом меньше.

Мирей обернулась и, посмотрев снизу вверх на меня, насупила брови. Она, очевидно, ждала от меня какого-то объяснения, будто я мог знать, что творится в голове у этого ребенка. Я лишь едва заметно пожал плечами.

Неожиданно, меня осенило. Это был тот самый момент, когда я мог оставить Мирей одну, не боясь, что она куда-то денется.

Я присел на одно колено и обратился к девчонке.

— Ты голодна? Давно не ела? — я скрыл всю ту радость, которая начала греть меня изнутри, и произнес слова максимально спокойным голосом.

Она снова закивала, задевая грязным носом ворот рубашки.

«Какое счастье», — почти вырвалось из меня.

Я выпрямился и обратился уже к Мирей, на лице которой зародилось беспокойство:

— Ты знаешь, где можно найти что-то сейчас?

Мирей тут же встала, ее собственная боль на мгновение отошла на второй план перед новой, понятной задачей.

— Я… я могу сбегать…

— Нет, — я прервал ее, мой голос был твердым, не допускающим возражений. — Ты останешься с ней. Я понятия не имею, как с ней общаться, а у тебя хоть как-то получается. Просто скажи, куда идти.

Мирей завела ладонь в волосы, убирая пряди с лица.

Внутри меня все кипело в ожидании, я был готов сорваться с места пулей, как только она скажет мне, куда идти.

— Я боюсь оставаться здесь с ней одна…

Тоже правда. Если учесть, что я два дня назад сам расправился тут с тремя людьми и тут даже дверь не закрывается, вариантов остается мало.

Я потянулся и одной рукой взял руку Мирей, пока второй доставал пистолет из-за пояса и вложил его в открытую ладонь девушки.

— Возьми, — сказал я, смыкая ее пальцы на холодном металле. — И оставайся тут, пока я не приду.

— Я… я не… — она постаралась отдернуть руку, но я только сильнее сжал ее ладонь.

— Возьми. Это на самый крайний случай.

Она смотрела на меня секунду, разрываясь между страхом перед оружием и доверием ко мне. Она посмотрела на девочку, которая вцепилась в ее штанину. Это решило дело.

— На рынке сейчас никого нет, но по правую сторону будет дом одной тетки. Ты можешь взять в долг… Скажи, что на имя Бернар… И что я занесу ей систему охлаждения позже.

Я кивнул, чуть более радостно, чем ожидал, и направился к выходу.

В последний раз оглядев комнату, я увидел Мирей, сжимающую в руках пистолет своего отца, и девочку-свидетеля, укутанную в мою рубашку.

Я лгал ей о том, почему я здесь. Я лгал ей о ее отце. Теперь я лгал ей о том, куда иду. Я оставил ее беззащитной, с оружием, которым она едва умеет пользоваться, и с ребенком, который даже говорить нормально не может.

Я выскользнул в темный, холодный переулок. Холодный воздух проник в легкие, и идиотская улыбка коснулась моего лица. Я наконец-то смог почувствовать хоть какой-то контроль.

Глава 16 Мирей\Ной

Мирей

Пистолет стал тяжелее, как будто впитал весь вес того, что я сделала. Холодный металл словно пытался срастись с моей ладонью, и от этого ощущения по телу пронеслась брезгливая дрожь. Голова гудит: крики остались как тонкий мерзкий слой масла на железной миске, вопль отца и… Хруст. Мокрый хруст кости и разорванной ткани. В момент, когда это только произошло, кровь настолько громко била в уши, что я даже не придала этому значения. Но сейчас, в этой тишине, мне некуда спрятаться от ощущения, что я — чудовище.

Девочка шмыгнула носом.

Я перевела на нее взгляд и, присев рядом, убрала оружие на пол. Рукой я грубо протерла лицо, стараясь стереть усталость и любые мысли.

— Что ты нарисовала? — я указала на ее рисунок на полу.

Малышка похлопала себя по груди кусочком штукатурки и потом указала на дверь пальцем — вздутым от холода и покрытым заусенцами.

— Ты и кто-то еще?

Она смотрела на меня непонимающим взглядом, будто ожидая, что я как-то дополню вопрос.

В горле встал ком.

— Папа? — произнесла я со скрипом в голосе.

Девочка громко шмыгнула носом и покачала головой.

Я вздрогнула.

Посмотрела на нее, как на... как на стеклянную фигурку, которую я вот-вот уроню. Я отползла дальше к стене. Не трогай. Не дыши. Ты сломаешь.

Девочка продолжала смотреть на меня и ощутимо дрожала. Все внутри меня кричало, что и она видит меня насквозь. Что она пряталась где-то и тоже слышала хруст.

Она, как маленький грязный зверек, неуклюже выбралась из своего укрытия в шкафчике. Она поползла ко мне.

— Нет, — прошептала я, но звук застрял в горле. Я выставила руку не чтобы остановить ее, а чтобы отгородиться.

Она все проигнорировала.

Пролезла под моей рукой и, неловко упав коленями мне на бедра, обхватила мою шею и уткнулась носом в ключицу.

Мое дыхание остановилось, а руки тяжелым грузом болтались, боясь дотронуться до девочки.

Ее волосы — жесткие, пахнущие пылью — коснулись моей щеки. Я чувствовала, как ее хрупкие, птичьи ребра давят на мои.

Я сидела, как каменная статуя, оцепенев от ужаса. Боясь пошевелиться. Боясь, что, если я сожму пальцы, я услышу тот же хруст.

Я была чудовищем, а она прижалась ко мне, как к грелке.

Но ее тихое дыхание под ухом действовало не меня странно: казалось, что это объятие нужно не для нее, а для меня.

Медленно, чтобы не потревожить хрупкий момент, я обвила ее руками, стараясь почти не касаться ее.

Веки опустились сами собой, не способные больше терпеть усталость.

Но мысли не могли дать телу отдохнуть. Воспоминания о моем собственном детстве оставляли во мне дыру, как паяльник на пластике.

Мне было десять. Или одиннадцать.

Лис тащил меня на руках, я выла на все горло, а моя нога... она просто болталась. Я провалилась сквозь ржавую крышу какой-то развалины — такой же, как эта. Я помню его лицо. Не злость за то, что я полезла, куда не следует. Только бледный, животный страх. Отец выхватил меня из рук Лиса и нес до самой мастерской. Он почти плакал, когда вправлял кость.

Он выхаживал меня. Он носил мне ту отвратительную пасту прямо в кровать. Он читал мне старые технические мануалы, пока я не засыпала.

Он всегда обо мне заботился.

А я? Я сломала ему руку. За то, что он пытался меня защитить.

За то, что он, черт побери, лгал мне, чтобы меня защитить.

«Он пришел, потому что твое досье пришло с ошибкой!»

«Он один из них!»

Мысль пришла внезапно, холодная и острая, как игла.

Он всегда обо мне заботился... Или нет?

Он пропадал. Иногда на несколько дней. Я думала, он ищет детали в Поясе. Но он всегда возвращался уставшим, пахнущим не маслом, а... чем-то другим. Озоном?

У него была рация. Я видела ее. Такая же, как у Лиса. Как у Кэрин.

Почему у меня ее не было?

Если он так боялся меня потерять, если он так обо мне заботился... почему он не дал мне способ связаться с ним?

Почему они все были на связи, а я — нет?

Девочка вдруг подняла голову, отвлекая меня от всех мыслей. Она больше не дрожала, только ясно смотрела на дверь. Я прислушалась.

Скрип.

Я оттолкнула ребенка себе за спину так резко, что она едва не упала. Быстро схватила пистолет и направила его на дверь. Та со стоном отворилась. Я вскинула оружие, целясь в темноту проема.

— Ной?

В нос ударила волна. Кислый пот. Рвота. Слюна, перемешанная с алкоголем. Корень языка сам поднялся к нёбу, чтобы унять рвотный позыв, подтягивающийся к горлу.

Женщина, неуверенно стоящая на ногах, уперлась бедром в стену.

— Сола! Сюда иди!

Ной

Смесь из паники, паранойи и странного предвкушения, что скоро все наконец-то закончится, несли меня по улицам Края с безумной скоростью. Эта надежда, которую мне подарила грязная девчонка в шкафу, — удача, за которую мне было просто необходимо вцепиться зубами. Я свяжусь с Селиной и расскажу ей план, который уже томился в моей голове.

Нам нужно убраться из Края.

Да, придется их расстроить тем, что я приду без еды, но они легко поверят, что полуголому незнакомцу не открыли дверь и уж тем более не накормили.

Я старался пробираться по улицам как можно тише, идя вдоль почти в труху разрушенных стен, лишь изредка позволял себе остановиться, чтобы боль в боку хоть немного унялась.

Но никого не было, ничего не было слышно. Только мое дыхание и хлесткое бульканье под подошвами от мокрой грязи.

Стоило мне оказаться у трансформаторной станции — я облегченно выдохнул и заметил, как небо начинает светлеть.

Пройдя несколько шагов, я заметил, что в тупике, рядом с распределителем, стояли двое подростков.

Первый, в одной куртке, уселся на корточках, прижавшись спиной к стене и штопал куском светлой ткани заднюю часть штанов. Второй рядом держал тусклый портативный фонарик и ковырял в руках мою рацию.

Мою рацию.

Предвкушение внутри сменилось холодом.

Я вышел из тени, держа руки на виду, стараясь, чтобы ладони были пусты. Боль в боку была острой, но я заставил себя выпрямиться, не показывая им собственную слабость.

— Эй, — голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал. — Парни. Эта штука не ваша.

Тот, что штопал штаны, лениво поднял голову. Второй, с рацией, прищурился на меня в свете своего убогого фонарика. Они увидели то, что должны были: полуголого, грязного мужика с перемотанными ребрами.

Они не видели во мне угрозы. Я был развлечением.

— И чё? — хмыкнул тот, что сидел. — Нехрен было тут бросать, если надо еще.

— Мы нашли — значит, наша, — подхватил второй. — Чё не понятно?

Я опустил руки в карманы, надеясь найти хоть что-то, что угодно, чтобы заговорить о бартере с этими детенышами аборигенов. Но ничего, пустота в карманах заставила меня открыть рот быстрее, чем я смогу до конца сформулировать мысль.

— Я могу принести еды в обмен на это, — я указал пальцем на рацию.

Парни резко посмотрели друг на друга. Внутри гудела иллюзия, что голод куда более сильное чувство, чем любопытство, но буквально через мгновение они скрипуче засмеялись.

— Чеши отсюда, чмошник, — сквозь смех проговорил парень на корточках.

Тот, что держал фонарик, сделал полшага в мою сторону и плюнул.

Густая слюна мерзкой каплей скатилась с носка моего ботинка.

Кровь забилась у меня в висках, я не хотел их трогать, но мне необходима рация.

Это. Просто. Дети.

Я точно не могу применить к ним силу, но могу напугать.

Но они сами не захотели договариваться. Это их выбор.

Я сделал уверенный шаг в их сторону, понимая, что теперь готов доносить идею по-другому.

Мирей

Я почувствовала, как девочка за моей спиной вцепилась в мою рубашку. Она не просто дрожала, она тянула меня ближе к себе своими крохотными ручками.

Этим действием она будто просила у меня защиты от этого ужасающего нечто.

— Сола! — она неразборчиво выругалась. — Вылезай, паршивка!

Я отдернула руку, крепче схватилась за пистолет.

Малышка только сильнее повисла на мне, держась за пояс брюк, царапая кожу на спине.

Мне нельзя дать ее в обиду, я обязана постоять за нее.

Дыхание сбилось, когда женщина сделала несколько кривых шагов в мою сторону. В тот момент, когда ее непослушные колени снова не хотели выпрямляться, ее взгляд уперся в дуло пистолета, и казалось, все мои внутренности вытянулись в струну.

— Э, хорош, — женщина попыталась отступить, но только неловко перевалилась с ноги на ногу. — Я за мелкой пришла.

Вонь, исходящая от нее, заставляла глаза слезиться. Я быстро проморгалась, стараясь унять рвущееся наружу отвращение.

Из конечностей будто разом выкачали всю кровь, и теперь собственные руки казались мокрыми и чужими, и только малышка за спиной, которая била меня кулаками по спине, подсказывала, что нужно действовать.

Я тебя не подведу, милая, я тебя не брошу.

Оттеснив девочку ближе к стене, я делаю шаг назад.

— Она никуда с тобой не пойдет, — отрезала я, но голос предательски сломался. — Со мной ей будет лучше.

Женщина издала булькающий смех, который быстро превратился в кашель. Когда она подняла голову, в ее помутневших глазах горело что-то дикое.

— С тобой? — она глупо подняла одну бровь. — Да ты кто вообще такая!? Она моя кровь, я родила ее, черт тебя дери!

Моя спина напряглась, мысли вертелись вокруг этой крохотной беззащитной девочки.

Сола выбрала меня, даже сейчас она толкает меня в бедро, чтобы я быстрее разобралась с этой…

Она сама попросила у меня защиты, когда обняла меня, я обязана ее защитить.

Скользкие пальцы никак не хотели держать оружие, оно так норовило выскочить из рук. Мои плечи напряглись, и я еще раз вскинула оружие.

— Я выстрелю, если ты не уйдешь, — почти прошептала я.

Женщина начала быстро переводить взгляд с дула на Солу, но, когда она уже была готова сделать шаг назад, я почувствовала острую боль в бедре.

Сола крепко вцепилась зубами в мое бедро.

Мои пальцы, мокрые и чужие, соскользнули. Я инстинктивно напрягла их, чтобы удержать пистолет. Чем активировала крючок.

…щелк.

Ной

Дистанция между мной и слюнявым уродом была не больше вытянутой руки. Я почувствовал, как все мышцы в теле напряглись, готовые к чему угодно.

— Последний раз прошу нормально, — сказал я, чувствуя, как голос становится ниже.

Он отпрянул, а его приятель резко поднялся. Колени щелкнули, парень встал боком, пытаясь влезть между нами.

— Ты тупой? — он пихнул меня в грудь. — Свалил отсюда.

Я тяжело выдохнул через нос, чувствуя, как горячая боль под ребрами будто лопается пузырями. Я не мог позволить себе упасть. Не мог позволить им почувствовать власть.

Второй шагнул ко мне плечом, собираясь врезаться, но я перехватил момент — шагнул не назад, а в сторону, ближе к рации.

Он уже было выставил плечо вперед, чтобы двинуться на меня.

Парень уставился на меня, хлопая слипшимися от слизи ресницами.

Не давая им опомниться, я вцепился в сальные волосы того, что был ближе, и, притянув его вниз, ударил пяткой в сгиб колена. Парень, потеряв равновесие, рухнул в грязь, захлебнувшись коротким вскриком.

Ладонь скользила по жиру, и только спутанные узлы на его голове не давали ему вырваться. Он забился, пытался поднять руку, но я прижал его крепче, так, что его локти утонули в серой жиже под ним.

— Скажи ему, — я кивнул на второго. — Пусть отдаст.

— Отпусти, сволочь! — заорал тот, что был на земле, но голос его сорвался на визг.

Его приятель метнулся назад, но так и не решился бежать. Стоял, переминаясь, как загнанный щенок, и всё время бросал взгляд на рацию.

— Ну, — спокойно сказал я. — Нужно еще понятнее объяснить?

Парень сглотнул. Я видел, как его кадык дернулся вверх-вниз, будто он пытается проглотить не воздух, а страх.

— Да отдай ты, чё стоишь?! — простонал тот, кого я держал. — Он мне шею сломает!

Тишина вытянулась между нами. Только фонарик в руке второго потрескивал: батарея, видимо, вот-вот сядет.

— Ладно! Ладно! — выкрикнул он. — Забирай!

Медленно, как будто опасался, что я наброшусь на него следом. Поднял рацию двумя пальцами — так, будто держал дохлую крысу.

Он выставил рацию вперёд, почти швыряя её мне в руки. Я отпустил голову второго, тот тут же пополз назад, размазывая грязь локтями, как раненая собака.

Я поднял рацию, проверил кнопку. Работает.

Парни продолжали смотреть на меня, наверняка ожидая, что я им головы откушу.

Я отмахнулся от них, позволяя уйти.

Они секунду не двигались. Потом тот, что стоял, резко дернул приятеля за капюшон, ставя его на ноги. Оба отступили на шаг. Ещё один.

— Чмо, — выплюнул тот, что держал фонарик. Видимо, так он возвращал себе достоинство.

Второй косо глянул в мою сторону, и они сорвались с места. Бежали так, будто боялись, что я передумаю и кинусь за ними. Их ругань тянулась хвостом по переулку, цеплялась за обломки стен и в конце концов растворилась, смытая ветром.

Я остался один.

Один с рацией, которая жгла ладонь, будто под кожу залили кипяток.

Ноги слегка дрожали от адреналина, который начал спадать. Я оперся рукой о стену, втянул воздух. Он резал ноздри.

— Отлично, — прошептал я себе под нос. — Теперь осталось самое сложное.

Мирей

Щелк. Щелк. Щелк…

Ничего. Глухо, мертво, будто внутри не механизм, а горсть гравия.

— Вот ты дура, — выдохнула она почти ласково.

Я успела только втянуть воздух. Резкое, жесткое движение — и ее ладонь обрушилась мне на щеку. Мир качнулся, в глазах вспыхнул белый шум. Я упала на колени, царапнув кожу об бетон.

— Научись не тыкать железкой, которая даже не стреляет, — процедила она, наклоняясь.

Женщина взяла мои волосы в кулак и потрепала в разные стороны. Скорее, чтобы сделать обидно, чем больно.

Сола пискнула где-то справа, она протянула руки не ко мне, а к матери. Та схватила ее за подмышки грубо, но уверенно, подняла, прижала к себе.

Малышка мгновенно уткнулась лицом ей в шею, так, будто всё это время только и ждала возможности спрятаться. Ее маленькие пальцы сжали ворот рубахи женщины крепче, чем когда держали меня.

Горло мне перехватило так резко, что я едва вдохнула.

Нос пульсировал, под глазом разливалось горячее, липкое.

Но внутри было хуже — удар по лицу смешался с тем, что било сильнее: чудовище, чудовище, чудовище.

Я была готова убить эту пьяницу.

Женщина отступила на шаг, держа Солу на руках, и сплюнула рядом со мной.

— Если ты была мужиком, я бы тебе яйца оторвала, — бросила она, — Да, Сола? Чё, скажи, лезешь?

Она ушла так, будто я была мусором на полу.

И я… не поднялась.

Колени подогнулись, и я окончательно сползла на холодный бетон. Пистолет перекатился из пальцев, стукнулся о стену. Щека горела, нос ныл тупой болью, и что-то тёплое — кровь или слезы — стекали по лицу.

Вся уверенность, что я сделала хоть что-то правильное, рассыпалась в пыль. Я устала.

Так сильно, что даже руки не поднялись вытереть лицо.

Я лежала на боку, прижав ладони к полу. Грязь под пальцами была ледяной.

Слезы текли сами, тихо, не всхлипами — просто вытекая из меня, как всё, что держало внутри еще хоть какую-то форму.

Я бы, наверное, так и осталась лежать — пустая, разбитая, с горящим лицом и сдавленным дыханием, — если бы не услышала характерный шорох за дверью.

За то время, что я рыдала, солнце успело пробиться.

Тень из прохода закрыла меня.

Шаг.

Второй.

И я поняла, кто это, еще до того, как он произнес хоть слово.

— Мирей… — голос сорвался на хрип. Он присел рядом, не трогая, сначала просто глядя. — Что с тобой?

Я сглотнула. Горло дернулось, в носу вспыхнуло новое жжение.

— Все нормально… — выдохнула я, и сразу стало ясно, что это не так. Голос был пустой, будто выскобленный изнутри.

Ной провел взглядом по моему лицу, по распухшей щеке, по следам грязи, по пистолету возле стены.

— Где девочка? — тихо спросил он. Я съежилась, будто меня ударили еще раз.

— Ушла, — прошептала я. — С… матерью.

Слово «мать» давило, как камень.

Он коротко выдохнул, будто что-то понял, но не стал копать.

— Встанешь? — спросил он и только тогда подался ближе, предлагая плечо.

Я кивнула.

С усилием поднялась, морщась от каждого движения. Ной придержал меня, чтобы не дать упасть. Я стояла, тяжело дыша, и вдруг почувствовала, как внутри поднимается какая-то хрупкая, нелепая, отчаянная потребность…

Я подняла пистолет, перевернула его в руке, показала Ною.

— Хочешь шутку? — спросила я с кривой улыбкой, от которой защипало в щеке.

— Нет? — он приподнял бровь и протянул гласную, настороженно смотря на оружие.

Я подняла пистолет к потолку и нажала на спуск.

— Мирей, не на…

Щелк.

Еще раз.

Щелк.

Пусто.

— Он был разряжен, — сказала я тихо. — Все это время.

Ной смотрел на меня секунду, две… а потом выдохнул так, будто именно в этот момент окончательно решил что-то для себя.

— Ладно, — сказал он, прикрыв глаза ладонью и ущипнув себя за переносицу. — Слушай…

— Я чуть не застрелила мать девчонки, — перебила его я.

Я сглотнула, прижимая пистолет к груди, будто это хоть какая-то опора.

Ной смотрел на меня с непониманием, но после показал ладони.

— Мы оба натворили делов, но я кое-что узнал.

Он сделал паузу, смотря мне прямо в глаза.

— У меня есть идея, как выбраться из Края, — продолжил он. — Реальная. Но…

Мне хотелось сказать что-то умное, уверенное, сильное.

Но получилось просто выдохнуть.

— Я… не могу здесь остаться.

Ной кивнул.

Его рука, теплая, уверенная, коснулась моего плеча — первая нормальная, человеческая опора за весь проклятый день.

Сейчас я могу только идти следом, стараясь ничего не разрушить, не поранить.

Мне просто нужно довериться Ною.