Анатомия бессмертия
Глава 12
Ванну принесли прямо в спальню, огородили ширмой из тёмного дерева с натянутым на каркас шёлком. Дориан лежал, раскинув руки вдоль бортов. Вода вокруг него была такой белой, что казалось, в неё вылили всё молоко Лондона. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахами фиалок, лаванды и лёгкой мятной прохлады, которая приятно щекотала нос.
Он редко когда мог по-настоящему расслабиться. Ванна была одним из немногих мест, где это получалось. Горячая вода, ароматные масла, тишина – всё это действовало на него лучше любого снотворного. Потому и старался принимать её каждый день перед сном. Хотя в Англии его бы уже сто раз осудили, сказав, что это говорит об излишней ленности, о том, что он тратит время впустую, о том, что джентльмен должен быть деятельным. Но плевать Грей хотел на этих туманных грязнуль. Пусть сами ходят и маскируют вонь под пинтами духов. Он предпочитает не вонять вовсе. Ещё один минус этой сырой, серой страны, которую он был вынужден называть домом.
Дориан уже почти уснул, привалившись щекой к прохладной эмали борта. Сознание поплыло, стало мягким, как горячий воск, и мысли растворились в белой воде. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Но услышал шорох одежды, когда рядом опустились.
Дориан не открыл глаз. Узнал её по запаху. Бергамот, всегда бергамот, потому что Нерисса ничего, кроме Эрл Грея, не пила.
— Я же просил меня сегодня не тревожить, – пробормотал он, собираясь оглянуться.
Но чужая рука мягко повернула голову обратно. Дориан успел лишь краем глаза заметить, что она уже была в ночной сорочке из тонкого хлопка, а волосы, как всегда стянутые в низкий хвост, лежали на плече. Он хотел возмутиться, но оборвался на полуслове, когда руки женщины легли ему на плечи.
Дориан почувствовал, как большие пальцы медленно, с усилием вдавились в мышцы у основания шеи. Он дёрнулся. Не любил, когда к нему прикасаются. Но она не отпустила. Продолжила, продавливая каждый узел, каждую затвердевшую связку. Парень выдохнул. Долго, протяжно, и голова сама отклонилась в сторону, позволяя ей продолжать.
— Кажется, у вас появилось дело на завтра, – наконец сообщила она.
Грей зашипел, но уже не стал устраивать истерик. Нерисса умела парировать его приступы агрессии.
— Ну кончено, а то я и думаю, чего ты притащилась. Настроение мне испортить.
Нерисса на мгновение отняла руку и протянула парню сложенную бумажку. Дориан сонно нахмурился, с капризной резкостью отнимая письмо.
— От кого это? – он прищурился, пытаясь различить что-то в полумраке.
Но почерк оказался настолько мелкий, что разобрать ничего не вышло. Хотя саму манеру он, конечно, узнал.
— Ваш старый знакомый попросил о встрече, – пояснила женщина, продолжая массировать, — Я могу вам пересказать содержимое.
— Давай завтра, – скривился парень, бросая послание куда-то на пол, — Сегодня я уже ничего не хочу, только… – он блаженно зажмурился, когда чужие пальцы спустились к лопаткам, разминая их большими пальцами, — не останавливайся…
Шерлок проснулся рывком, будто его толкнули. В комнате оказалось темно, и только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках, выхватывая из мрака знакомые очертания: край стола, спинка стула, угол шкафа. Мужчина так и лежал в кресле, укрытый пледом, который, очевидно, накинула на него миссис Хадсон. На столе стояла обещанная кружка с давно остывшим чаем, покрывшимся тёмной плёнкой.
Холмс сел, растёр лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами скрипит щетина. Голова была тяжёлой, во рту пересохло, и всё тело ломило от неудобной позы. Он поднялся, прошёлся по комнате, разминая затёкшую спину. Шаги гулко отдавались в тишине и казались совершенно чужими.
«Молодец, полдня проспал…»
Укорил он сам себя и остановился напротив стены, где поверх обоев, висели газетные вырезки. Неровные края, пожелтевшая бумага, некоторые приклеены, некоторые приколоты булавками. «Исчезновения в Уайтчепеле», «Очередные пропажи в трущобах», «Тела с отсутствующими органами: новые находки», «Обугленные останки в районе доков», «Обескровленные трупы: что скрывает Темза?» Заголовки кричали, шептали, обвиняли. А под ними тянулась схема, исчерченная стрелками: линии вели от имён к адресам, от адресов к датам, от дат к пустоте, которую заполнить было нечем.
Холмс смотрел на это с едва выражаемой горечью, потом вздохнул и потянулся к первой вырезке. Он снимал их одну за другой. Аккуратно, не торопясь, складывая в стопку. «Исчезновения в трущобах». «Подпольные лаборатории: слухи или реальность?». «Потрошитель: новые жертвы». «Омолаживающие эликсиры – скачок в науке или сделка с Дьяволом?». Каждая бумажка ложилась на предыдущую, и стопка росла, становясь всё толще. Схема на стене таяла, обнажая голые обои с тёмными пятнами от клея. Стрелки исчезали, имена стирались, связи рвались.
Когда последняя вырезка легла в стопку, Холмс взял её целиком и убрал в ящик стола. Задвинул. Запер на ключ. Не сейчас. Пока нет. Он отошёл от стены и оглядел комнату. Беспорядок никуда не делся: бумаги на столе, книги на полу, пустые чашки, пепел от сожженной бумаге на подносе для писем, футляр от скрипки, пылящийся в углу за шкафом, шахматная доска, удивительным образом оказавшаяся под кроватью. Но стена теперь была пустой. И от этого стало как-то... тише.
Холмс вернулся в кресло и сел, глядя на остывший чай. Мысли ворочались медленно, тяжело. Нужно найти квартиранта. Эта мысль поселилась неприятной занозой, которую не вытащить. Он не хотел никого впускать. Не хотел делить пространство, которое привык считать своим. Не хотел слышать чужие шаги, чужие голоса, чужие запахи.
С другой стороны... платить за такое количество комнат и почти ими не пользоваться тоже расточительно. Миссис Хадсон права. Дом большой, а он занимает только спальню, гостиную и кабинет. Остальные комнаты стоят пустыми, покрываются пылью, и он даже не помнит, когда в последний раз туда заходил.
Ещё и, как назло, последние два месяца он не брал заказов. Всё было как-то не до этого. Из отложенного бюджета осталось всего ничего: после того, как он выложил восемь фунтов за трупы, а до этого ещё исколесил весь Лондон на кэбах. Оставшегося ему теперь хватит недели на три.
Стоило найти соседа среди знакомых. Чтобы не мешал, не лез, не раздражал. Но в том-то и проблема – у него почти не было знакомых, с кем он поддерживал бы связь. Лестрейд и Грегсон? Им точно не нужно. Франкенштейн? Холмс невольно усмехнулся. Нет. Ни за что. Потёр переносицу. Он уже почти ненавидел себя за то, что рассматривает эту идею. Но выхода не было.
Затем подошёл к окну и отдёрнул занавеску. За стеклом темнела Бейкер-стрит. Пустынная, мокрая, освещённая фонарями. Где-то вдалеке проехал кэб, стук колёс отдалялся и затих в ночи. Лондон спал. Или делал вид, что спит. В это Шерлок поверит больше.
Задумавшись, он постучал пальцами по стеклу, пытаясь уловить ту навязчивую идею, что вертелась на языке. Он ведь всё равно уже не уснёт. К чему тратить время впустую? Ночь ведь такое идеальное время для прогулки по трущобам.
С этой мыслью мужчина подхватил пальто и вышел из комнаты, глухо захлопнув дверь.
Уайтчепел, как и любой другой неблагополучный район Лондона, ночью преображался в нечто мрачное и пугающее. Днём крики, стук колёс, ругань, смех, детский плач, запах дыма и гнили. Ночью всё это оседало на дне стакана. Оставались сырость, гудящая тишина, чувство опасности. Разве что вонь никуда не девалась. Туман с Темзы полз по улицам низким, густым, почти осязаемым полотном. Фонари стояли редкими пятнами, свет их терялся в тумане, не доходя до земли, а между ними струилась мягкая темнота. И не смотря на весь происходящий ужас в этом месте, улицы не были пусты. Кто-то то и дело попадался на пути. Толпились возле пабов, домов. И пусть. Главное, чтобы не трогали.
Мужчина шёл не спеша, вымеряя шагами улочки. Мелкая морось висела в воздухе, намереваясь осесть на одежду, волосы, кожу, если бы, конечно, его не спасали плащ с высоким воротом и шляпа. В руке покачивался потемневший от сырости саквояж. Сегодня он не искал никого. Хотя… а когда искал? Просто гулял, как и всегда. Ему нравилась эта ночь. Нравилась морось, туман. Нравилось, когда мир затихает, задерживая зловонное дыхание. Как хорошо, что он не различал запахов. В такие моменты округа выглядела неживой… словно заглядываешь в иной мир, и сам ощущаешь себя мертвецом. Такое приятное чувство.
Он прошёл по Коммершл-стрит, свернул на Вентворт, потом на узкий переулок, название которого постоянно забывал, да и не нужно. Булыжник под ногами поблёскивал, как чешуя речной рыбы… рыбу он не любил, мясо казалось вкуснее. Где-то наверху из раскрытого окна раздался плач младенца. Монотонный, безнадёжный. Мужчина поморщился, почувствовав укол раздражения, и ускорился. Плач не отпустил до следующей улицы – к малышу так никто и не пришёл. Бродячая собака залаяла на дворе. Один раз, два, и замолчала, будто поняв, что не стоит. И хорошо.
Он думал о разных, ничего не значащих вещах, почти не касающихся его самого. Как это называют? Витание в облаках? В его случае, в тумане. Мужчина завернул за угол, на узкую улицу, зажатую между двумя рядами покосившихся домов. Здесь было ещё темнее. Приятнее. Ноги вели сами. Он не выбирал маршрут, не смотрел по сторонам, не искал ничего. Просто шёл, пока впереди не показался чей-то силуэт.
Мальчик. Он сидел на корточках прямо на мостовой, в короткой рваной куртке, из-под которой торчали голые щиколотки, и что-то искал под деревянной решёткой, прикрывавшей канаву. Маленький, лет семь, может восемь, в темноте не разберёшь. Голова голая, без шапки, мокрые волосы прилипли ко лбу. Мужчина остановился. Не потому что заинтересовался. Мальчик был на его пути.
— Эй, – мягко окликнул он, тем тоном, каким говорят взрослые, обращаясь к малышам.
Мальчик вскинул голову. Лицо бледное, грязное, худое глядело на него с повышенной настороженностью.
— Чего это ты так поздно гуляешь? – спросил мужчина, слегка наклоняясь.
Мальчик помолчал, смотря снизу вверх. Потом ответил, поднимаясь:
— Кошку потерял.
— Кошку.
— Ага, – бросил он, отряхивая колени, — Днём убежала. Я ждал. Не пришла. Вот решил найти.
Мужчина чуть склонил голову набок. В темноте под полями шляпы блеснул прищуренный взгляд.
— Чёрная с белым пятном на спине?
Мальчик кивнул, подозрительно оглядев незнакомца. Но тут же поддался вперёд, взволнованно выпалив:
— Откуда знаете? Вы её видели? Где?
Мужчина вздохнул с каким-то сочувствующим снисхождением.
— Мне жаль. Похоже, твоя кошка уже не вернётся.
Мальчик вскинулся.
— С чего вы взяли?! Если вы про ту чёрную, что во дворах – это не моя! Она там уже неделю дохлая валяется!
Мужчина не ответил. Поставил саквояж на землю, разомкнул пряжку, вынимая тушку. Он небрежно бросил труп кошки под ноги мальчишке. Чёрная шерсть, белое пятно на спине. Голова безжизненно свесилась, лапы безвольно вытянулись. Мальчик отшатнулся. Вжался в стену ещё сильнее, глаза расширились, дыхание сбилось. Он узнал. Конечно, узнал.
— Нашёл на дороге, – пояснил мужчина, без капли жалости, — Вероятно, сбил экипаж. Хотел похоронить, но раз хозяин нашёлся... – он застегнул саквояж и прошёл мимо, — Займись этим сам.
Мальчик остался сидеть у стены, глядя на маленькое тело, но слёз не было. Только тихое отчаяние. Мужчина завернул за угол и растворился в тумане.
Холмс первые полчаса бродил по относительно спокойным улицам: Уайтчепел-роуд, Майл-Энд-роуд, потом свернул к Коммершл-стрит. Здесь было тише, чем днём, но ещё попадались люди: пьяница, спавший у стены, женщина с корзиной, торопливо шедшая домой, констебль, медленно обходивший свой участок. Холмс не задерживался нигде. Просто шёл, впитывая атмосферу, привыкая к ритму ночного района.
Потом свернул в лабиринт переулков, где дома нависали над тротуарами, словно собирались сомкнуться. Здесь воздух был гуще, в нём висел запах гнили. Зайдя во дворы, пахнуло тухлятиной. И мимолётно мужчина заметил в стороне замызганный труп кошки. Поторопился пройти дальше. Стало темнее и тише. Фонари стояли через один, и их свет терялся в тумане, не доходя до земли. Булыжник поблёскивал от мороси.
Холмс замедлил шаг. Он не искал ничего конкретного, просто смотрел, слушал, думал. И в какой-то момент заметил движение впереди. Шагах в тридцати мелькнула тень. Мужчина. Высокий, в плаще и шляпе. Он вынырнул из переулка, и Холмс машинально прижался к стене, вглядываясь в фигуру. Мужчина шёл неспешно, даже крадучись. Это вызвало подозрение. Шерлок обождал немного и двинулся следом, держась стены, чтобы не выделяться.
Саквояж? Он не разглядел. Слишком темно, слишком далеко. Но что-то в походке показалось знакомым. Возможно, нервнозность? Или эти осторожные оглядки, когда незнакомец высовывался из-за угла, прежде чем пересечь улицу. Может, человек просто возвращается домой и боится наткнуться на преступность?
Холмс ускорил шаг, пытаясь сократить дистанцию, но незнакомец вдруг тоже прибавил ходу. Потом замедлился. Потом снова ускорился. Холмс стиснул зубы. Раздражение поднималось откуда-то из живота, горячее и злое. Маршрут был странный: не к докам, не к рынку, не к жилым кварталам. Просто петлял по переулкам, будто гулял. Или искал что-то.
И, вероятно, тот почувствовал, что за ним следят, потому что всё чаще стал оглядываться и ускорять шаг. Холмс выждал, чтобы понять в какую сторону тот свернёт и нырнул в другую подворотню, надеясь срезать и схватить его из переулка. Чуть ли не пробежал через всю узкую улочку и, добравшись до угла, вжался в стену, ожидая, когда тот подойдёт ближе. Сердце стучало. Он чувствовал себя нелепо. Как мальчишка, играющий в шпионов. Взрослый мужчина, сыщик с репутацией, прячется по углам, как вор.
Шаги звучали всё ближе. Холмс придвинулся, готовый вот-вот выскочить, но вдруг настала пугающая тишина, только подошва шаркнула по дороге, прежде чем оборвать шаг. Хотя чувство чужого присутствия осталось. Шерлок поднял голову, натыкаясь на выглядывающий из-за угла контур лица. Всего секунды – и незнакомец рванул обратно.
Холмс ругнулся и помчался следом.
— А ну стоять! – крикнул он, надеясь на благоразумие оппонента, — Скотланд-Ярд, немедленно прекратите бегство!
Шерлок нёсся, не давая времени одуматься, ноги сами несли его вперёд, по скользкому булыжнику, через лужи, мимо тёмных окон и запертых дверей. Незнакомец бежал быстро, но неуклюже, то и дело спотыкаясь о выбоины, и это давало Холмсу преимущество. Он срезал через двор, перемахнул через низкую ограду, едва не растянувшись на мокрой траве, и выскочил в соседний переулок как раз в тот момент, когда беглец вынырнул из-за угла.
— Попался! – рявкнул Холмс и бросился наперерез.
Мужчина попытался увернуться, метнулся в сторону, но Холмс оказался быстрее. Он схватил его за полу плаща и дёрнул на себя. Незнакомец пошатнулся, вскинул руки, пытаясь отбиться, но вышло до смешного жалко. Шерлок без труда прижал его к стене, вжал плечом, сорвал шляпу. И замер. Франкенштейн. Растрёпанный, с безумными глазами, с прилипшими ко лбу волосами. Он смотрел на Холмса так же удивлённо, будто видел призрака.
Мужчины застыли, глядя друг на друга, тяжело дыша, не веря тому, что происходит. Первым опомнился Виктор. Он резко оттолкнул Холмса, едва не сбив с ног, и отступил в сторону, прижимая руку к груди.
— Ты что, совсем с ума сошёл?! – выпалил он, едва не сорвавшись на визг, — Я чуть сердечный приступ не схлопотал! Какого чёрта ты за мной гоняешься?!
Холмс выпрямился, всё ещё ровняя дыхание. Раздражение, которое копилось всю ночь, нахлынуло с новой силой.
— Какого чёрта я за тобой гоняюсь?! – вспылил он в ответ, — Я думал, это Потрошитель! Ты крадёшься по переулкам, оглядываешься, петляешь, как заяц! Что ты вообще тут делаешь?!
— Не твоё дело! – Виктор всплеснул руками и пихнул мужчину в грудь, — У меня дела были! Имею право! Или по законам твоей драгоценной Англии людям запрещено выходить на улицу после полуночи?
— Дела? – Холмс прищурился, поймав наглую руку доктора, — В Уайтчепеле? Ночью? В плаще и шляпе, натянутой на глаза? Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— Как? Как человек, который не хочет, чтобы его узнали? – Виктор усмехнулся, пытаясь за бравадой скрыть что-то другое, — Может, я просто не хочу, чтобы ко мне приставали всякие идиоты с манией преследования!
— Ты ведёшь себя подозрительно.
— А ты ведёшь себя как параноик! – парировал Франкенштейн, отступая, — Вместо того чтобы заниматься делом, гоняешься за случайными прохожими по переулкам!
Холмс сделал шаг вперёд, но Виктор выставил ладонь.
— Нет. Стой там. Я не собираюсь драться с тобой посреди улицы… у меня тут были дела, я же сказал! Я… боже, у меня была встреча со спонсорами! Я им отчитываюсь каждый месяц. И… и мы встречаемся в неприметных местах!
Он отступил ещё на шаг, поднял шляпу с земли, отряхнул её от грязи и водрузил обратно на голову.
— Тогда давай провожу, – предложил Холмс, упрямо подступая к нему снова.
— К-куда? – Франкенштейн растерялся, будто уже позабыв что сказал только что.
— К твоим спонсорам. Чтобы больше за тобой никто точно не гонялся.
— Нет, я уже был на встрече. И шёл обратно.
Шерлок изогнул бровь, глянув на доктора с очевидным недоверием.
— Как-то странно ты ходишь, наматывая круги.
— Ну, прогуляться решил! Чего пристал?
Он изворачивался как мог, хотя Холмс не понимал в чём причина. Конечно, в чём-то серьёзном он его не подозревал, но поведение настораживало. Виктор же, пользуясь моментом, развернулся и пошёл по улице, стараясь уйти как можно скорее.
— Всё, я ухожу. И не вздумай больше меня преследовать! – бросил он, мельком оглядываясь, проверяя, не бегут ли за ним следом.
— Нет уж, подожди, – Шерлок всё же отправился за ним, — Если ты решил, что просто так можешь слинять, придётся огорчить.
Мужчины, не прекращая пререканий и споров, пронеслись по улице, не заметив в суматохе, как в одном из проулков в темноте застыла высокая фигура.
Глава 13
Ватсон проснулся от стука в дверь. Коридорный с кипятком, которому открыли его соседи по комнате.
— Давай вставай, – раздалось поблизости, — Скоро на лекции.
Парень поморщился, но поднялся. Сознание ещё не вернулось в общежитие, хоть запах мокрого сукна и крепкого чая красноречиво об этом намекал. Джон выглянул в окно, что выходило на внутренний двор, где уже суетились служители и катили тележку с углём. Серое небо, ветер. Типичное промозглое утро Лондона. Ещё один день, когда нужно успеть везде.
В умывальной он умылся, потёр лицо, чтобы прогнать остатки сна. Побрился, привёл в порядок свои непослушные волосы. Какое-то время смотрел на собственное отражение. Затем вернулся в комнату, переоделся, накинул пальто. В кармане лежал потрёпанный блокнот и карандаш, в саквояже – пара учебников, тоненькая брошюра с заметками о симптомах истерии, которую выдавали на одной из лекций.
Путь до лекционного зала был знакомым до мелочей: по коридору мимо анатомического театра, где пахло спиртом, через двор, мимо часовни, к старому крылу, где размещались аудитории. По дороге он встретил двух однокурсников. Дошли вместе.
Лекционный зал Бартса был полутёмным, с высоким потолком и рядами скамеек, спускавшихся к кафедре. Студенты рассаживались, шуршали тетрадями, кто-то тихо переговаривался. Ватсон сел на третий ряд. Едва сдержался, чтобы не чихнуть от пыли, что витала в воздухе: окна, как обычно, держали закрытыми, точно нарочно удерживая запах мела и старых книг. Достал блокнот, но пальцы чуть подрагивали от воодушевления. Сегодня ему предстояло разобраться с тревожащими его вопросами.
Профессор Карлайл, невысокий, седой, с пронзительным взглядом, вышел к кафедре и постучал карандашом по столу. Шум стих.
— Сегодня мы говорим о мотивах в насильственных преступлениях, точнее, о том, что психиатрия и судебная медицина могут сказать о человеке, который совершает жестокость, – начал он, — Не будем романтизировать. Мы говорим о симптомах, а не о «зле».
Ватсон чуть подался вперёд. Не зря он пошёл именно на эту лекцию.
— Но сперва затронем расстройства сознания, – оговорился лектор, поправляя очки, — Не о «странностях» и не о «дурной крови», а о симптомах. О том, как отличить бред от фантазии, галлюцинацию от воспоминания, манию от решимости. Это важно не только для лечения, но и для закона.
Он повернулся к доске и начал писать мелом:
Бред преследования – систематизированный, устойчивый, не поддаётся разубеждению.
Слуховые галлюцинации – голоса, комментирующие действия или отдающие приказы.
Истерические припадки – демонстративные, без прикуса языка и ушибов, часто зависят от аудитории.
Ватсон быстро записывал, стараясь не упустить ни слова. Он ловил себя на мысли, что эти формулировки пригодятся ему не только на экзамене.
— Приведём пример, – продолжил профессор. — Пациент из Бетлема, 34 года. Уверен, что за ним следят. Видит тени, слышит шёпот. При этом сохраняет память, ориентировку в месте и времени, способен вести логичный разговор на отвлечённые темы. Как мы это классифицируем?
Студенты начали отвечать. Кто-то поднял руку.
— Систематизированный бред, – сказал парень с задних рядов, — Вероятно, параноидная форма помешательства. Но нужно исключить органические причины.
Профессор кивнул, чуть заметно, но этого хватило почувствовать, что студент на верном пути.
— Верно, – подтвердил Карлайл, — И именно поэтому мы не ставим диагноз по одной фразе, а собираем полную картину. И, стоит напомнить, мы обязаны отличать болезнь от преступления.
Лекция была долгой, но для Джона пронеслась за мгновения. И когда профессор выделил студентам время на уточняющие вопросы, парень понял, что у него их осталось много.
— Часто ли за крайней жестокостью стоит болезненное состояние? – спросил он, дождавшись очереди, — Я имею в виду: бывает ли, что человек просто хочет причинить вред, и будто… нуждается в этом?
Карлайл посмотрел на него внимательно, будто взвешивая, не скрывается ли за вопросом что-то личное.
— Хороший вопрос, – сказал он, — И непростой. Да, бывает. Но важно не смешивать два разных явления. Первое – это импульсивная жестокость на фоне психоза: бреда, галлюцинаций, помрачения сознания. Человек может быть убеждён, что убивает «демонов» или «предателей», и тогда жестокость следствие болезни. Второе – жестокость без бреда. Человек вменяем, понимает, что делает, но получает от этого удовлетворение или, по крайней мере, не испытывает отвращения. И это тоже может быть симптомом только другого рода.
Ватсон быстро записал: «бред/галлюцинации – импульсивность; без бреда – иная мотивация».
— А бывает ли так, что жестокость становится… чем-то вроде ритуала? – продолжил он, — Что человек будто следует какой-то внутренней логике, даже если она кажется постороннему бессмысленной?
— Бывает, – кивнул Карлайл, — Особенно при систематизированном бреде. У пациента выстраивается своя картина мира, и насилие – её часть. Это не «хаос», это, если угодно, извращённая последовательность. Он делает не «что попало», а то, что в его картине мира «должно быть сделано». И чем стройнее бред, тем страшнее выглядит жестокость.
Парень задумчиво постучал карандашом по блокноту. Один из студентов хмыкнул:
— То есть он считает себя правым?
— Именно, – ответил профессор, — Он не просто не чувствует вины, он уверен, что выполняет миссию. А значит, будет продолжать, пока не произойдёт ухудшение состояния либо внешнее вмешательство.
Ватсон снова что-то записал, но теперь уже не для экзамена, а для себя: «миссия, не хаос; последовательность, а не случайность».
— А если человек не бредит, но всё равно повторяет одно и то же? – не отступал Ватсон, — Если нет галлюцинаций, нет бреда, но есть… своего рода шаблон?
— Тогда мы смотрим на другие механизмы, – спокойно ответил Карлайл, — На импульсивность при органических поражениях, на аффективные вспышки, на нравственную испорченность. Или, как недавно обозвал Кох – психопатическую неполноценность. И важно: отсутствие галлюцинаций и бреда само по себе ещё ничего не доказывает. Для суда важнее другое: понимал ли человек, что делает, и понимал ли, что это неправильно. Если понимал, то такой человек может быть признан вменяемым, даже если его поступки кажутся чудовищными.
Ватсон кивнул, будто это его устроило, но внутри всё сжалось: он как раз искал границу между «безумцем» и «вменяемым чудовищем».
— И как отличить, когда человек притворяется? – спросил кто-то из студентов, — Когда преступник хочет казаться безумным, чтобы избежать наказания?
Профессор чуть наклонил голову.
— Это один из самых тонких вопросов. Симулянт часто переигрывает. Он демонстрирует «безумие» слишком старательно, картинно, если угодно. Настоящий больной не старается быть убедительным, он и так живёт в своей реальности. Кроме того, симулянт использует две крайности – либо избегает деталей, которые боится не запомнить, или, наоборот, выдумывает слишком много. А больной говорит то, что приходит ему в голову, даже если это не укладывается в «образ маньяка».
Ватсон записал последнюю фразу почти дословно.
После лекции студенты разошлись, спеша на другие занятия. И Ватсон исключением не стал. Хотя, признаться, он предпочёл бы бросить всё и отправится в Скотланд-Ярд, но за курс было уплачено. Придётся идти. А на практику отправится только днём. Парень вздохнул. Впервые за долгое время ему настолько не терпелось пропустить лекции.
Лестрейд сидел за своим столом, в очередной раз пересматривая записи после вчерашних опросов. Утро только началось, а в глазах уже рябило от собственного торопливого почерка и аккуратных мелких пометок Ватсона, которые и под микроскопом не разглядишь, будто сам стеснялся, что его записи кто-то прочтёт. Он перечитывал их уже третий раз, и с каждой попыткой картина становилась всё яснее и одновременно безнадёжнее.
Шесть из десяти. Шесть жертв, чьи родственники подтвердили: да, ходили. На собрания. В литературное общество. Две матери указали на Хампстед.
Лестрейд откинулся на спинку стула и потёр глаза. Это уже не совпадение. Это закономерность. Но какая, к чёрту, закономерность? Что общего у литературного общества с человеком, который потрошит женщин, как рыбу на рынке? Вернее, кому понадобилось убивать женщин, обсуждающих книжки по выходным, ещё и списывать эти убийства на маньяка – если уж придерживаться версии внештатных гениев. Абсурд полнейший.
Он взял со стола карандаш и постучал им по краю стола. Рядом лежал толстый, потрёпанный почтовый справочник Лондона. Лестрейд смотрел на него с плохо скрываемой неприязнью. Он знал, что если откроет, то найдёт десятки литературных обществ, клубов, кружков и собраний. Хампстед был районом, где такие вещи цвели пышным цветом, и найти среди них то самое, ровно что искать иголку в стоге сена.
А может, и хуже, потому что иголки там не будет. Инспектор уже чувствовал нутром: нужное общество даже не значилось в справочнике. Скорее всего, собирались на частном адресе. У кого-то дома. Без вывески, без учёта, без записи в списках. Просто мелкий кружок по объявлению, которых тоже было сотни.
Он вздохнул и отложил карандаш.
— Надо ехать на место, – пробормотал он себе под нос, — В местный участок. Или по церквям спрашивать. Или по книжным лавкам. Такие объявления где угодно развешивают…
Мысль о том, чтобы объехать все книжные лавки Хампстеда, все церковные приходы, все местные участки, внушала безнадёгу. Это была работа на неделю, если не на две. А не известно, сколько ещё в этом обществе участниц. Может, уже завтра появится новый труп.
Лестрейд снова потёр глаза. Может, отправить Холмса? Пусть побегает. Ему всё равно не сидится на месте. Он-то любит ходить, вынюхивать, задавать дурацкие вопросы. И, честно говоря, у него лучше получалось, чем у Лестрейда. Инспектор уже почти решил, что так и сделает, когда дверь кабинета открылась.
Грегсон вошёл, как всегда, бодрый, с лёгкой улыбкой на лице. Его пальто сидело идеально, волосы были уложены, и от него пахло свежим одеколоном. Лестрейд посмотрел на него с лёгким раздражением.
— Ты чего такой довольный? – проворчал он, провожая коллегу взглядом.
Грегсон пожал плечами, проходя к его столу, снимая перчатки.
— Выспался. Погода хорошая. Птички поют, – не без иронии перечислил тот, облокотившись рукой о столешницу, и заглянул в лежащие перед Лестрейдом записи.
— Птички, – повторил Лестрейд с отвращением. — У нас тут куча трупов, а у него птички поют.
Грегсон улыбнулся шире, но ничего не сказал. Вернулся к своему столу, что был совсем рядом, разложил перед собой бумаги и принялся просматривать их с тем же спокойным, почти безмятежным видом, который так бесил Лестрейда в последние дни. Инспектор не понимал, как можно быть таким расслабленным, когда на тебе висит дело о серийном убийце. Может, Тобиас вдруг научился отделять работу от остальной жизни. Или, может, у него была какая-то личная причина для хорошего настроения, о которой Лестрейд не знал и знать не хотел, но, вероятно, догадывался.
— Ну и как прошёл благотворительный вечер? – всё же спросил Лестрейд, не поднимая глаз от записей, делая вид, что ему совсем безразлично, — Видимо, чудесно, с тобой же была твоя подружка.
— Завидовать нехорошо, господин инспектор, – протянул мужчина, наметив улыбку, — К тому же меня отправило начальство, а «подружка» покинула довольно рано, у неё были свои дела. Мне пришлось несколько часов бродить там в гордом одиночестве, в этом, признаться, мало приятного, – и, чуть обождав, уточнил, — Или вы тоже хотели выступить с речью?
— Боже упаси, – фыркнул Лестрейд, — Развлекайтесь. Я для такого уже стар, – затем, искоса глянув на мужчину, коротко перечислил, — Литературное общество. Шесть из десяти жертв его посещали. По свидетельству двух матерей, это было в Хампстеде. Надо найти это место.
— И что будем делать?
— Не знаю. Думал, может, Холмса отправить. Пусть побегает. Ему всё равно заняться нечем.
— Холмс… – Грегсон задумчиво прищурился и поднялся с места, лениво потягиваясь, — Ладно, так и быть, я съезжу с ним. А ты сиди заполняй свои любимые бумажки.
Лестрейд хмыкнул, но с полной готовностью смёл со стола записи и передал их инспектору:
— Забирай. Я уже смотреть на них не могу.
Тобиас молча принял книжку и пару листов с заметками Ватсона и двинулся к выходу, позволяя Лестрейду облегчённый выдох.
В комнате Кафки утро началось тихо. Сама девушка сидела на полу у кровати, поджав ноги, и разглядывала свои руки. Левую, особенно. Мизинец. Кафка смотрела на него, будто ждала, что ещё раз моргнёт – и он точно почернеет. Но этого, к счастью, не случалось. Пока.
Вчерашняя вылазка в подвал не выходила из головы. Она плохо помнила того человека, что сидел за решёткой, но его голос остался внутри, как заноза. Грубый, злой, отчаянный. Она вздрогнула, вспоминая, как он тряс решётку и обещал разорвать её на куски. Это правда был её брат? Такой же как и она? И сколько таких детей было у папы? А куда они делись? Он их так же держал в клетках? А если когда-нибудь посадит и её, если она не будет слушаться?
Кафка натянула на себя шарф плотнее; только вчера заметила, что, оказывается, совсем лысая. Разве девочки могут так ходить? Папа сказал, что волосы, возможно, уже не отрастут или будут расти неравномерно. Так что придётся пока носить парики. У него такого не было, потому он предложил ей свой шарф. Девушка обмотала голову, чтобы макушка не мёрзла. Хотя что-то внутри уязвлённо выло от мысли, что своих волос у неё может больше не быть.
Кафка вскочила, подошла к окну, покрутилась возле него, пытаясь поймать ракурс, чтобы разглядеть отражение. Тоже только вчера впервые посмотрелась в зеркало, выпросив у папы. Была в полнейшем шоке.
«Ну и страшилище» – сказала она, увидев себя в маленьком зеркальце.
Хотя и не помнила, как выглядела раньше. Может, хуже и не стало. Но этот шрам… ещё и глаза разные. И по форме разные, потому что кожа на одном будто натянутее. Девушка отошла на пару шагов, пытаясь не потерять отражение. Издалека вроде и не заметно. Сойдёт.
Она вернулась к кровати, села на край и уставилась на дверь. Папа приходил рано утром, провёл осмотр, проверил швы. Девушка пожаловалась на левую руку. Казалось, она шатается. А он сказал, чтобы не выдумывала, всё там в порядке. Но Кафка упрямо теребила швы. Расковыряла узел и дёргала нитки, пытаясь затянуть их туже. Именно в этот момент раздался стук в дверь.
Два коротких удара, потом ещё один. Кафка насторожилась.
— Заходи, – неуверенно сказала она, уже поймав нехорошее предчувствие.
Дверь открылась. На пороге стоял Франкенштейн. Кто же ещё? Улыбка, как всегда, но в глазах блеснуло что-то новое.
— Дорогая, – подозрительно мягко начал он, — Тебе пора познакомиться с одним человеком.
Кафка нахмурилась.
— С каким человеком?
— С тем, кто о тебе позаботится лучше твоего никудышного отца, – он так и замер проёме, не решаясь войти, — Пойми, я не могу держать тебя здесь, милая. У меня работа, а тебе нужно внимание и подобающие условия. Я обратился к своему знакомому, попросил взять тебя на попечение. И этот человек согласился.
Кафка поражённо смотрела на него, пока внутри всё изнывающе сжималось. Она не хотела уходить. Не хотела к чужим. Она уже поверила, что здесь, в этой маленькой комнате, было её место. Пусть страшное, пусть непонятное, но своё. А там, за дверью, будет что-то другое. Что-то, к чему она по общим ощущениям ещё не готова.
— Я не хочу, – прошептала она, вскакивая с места, — А если он плохой?
Франкенштейн вздохнул.
— Не плохой, я его хорошо знаю. И буду навещать тебя. Обещаю. Каждый день, если смогу. Следить за твоим состоянием всё равно нужно.
Кафка молчала. Потом покосилась куда-то за плечо мужчины. Показалось, там кто-то стоит.
— Он уже здесь, да? – спросила она, переминаясь с ноги на ногу.
Виктор не ответил. Наконец ступил в комнату и отошёл в сторону, открывая путь гостю. Кафка ожидала увидеть какого-то важного дядю или старика – противного и строгого. Но на пороге комнаты оказался молодой парень, как самой ей подумалось, кукольной внешности.
— Ну здравствуй, – мелодично протянул незнакомец, приветливо улыбаясь.
— Здрасте…
Он вошёл в комнату, и Кафка настороженно отступила назад, чем вызвала лишь снисходительную усмешку.
— Забавная, – заключил тот, замирая перед девушкой, — Уверен, мы подружимся ~
Глава 14
Кафка смотрела на незнакомца, не мигая. Он был красивый. Такой красивый, что казался ненастоящим. Или сошедшим с картины Санти, хотя понятия не имела, кто такой Санти. Девушка, не раздумывая, дёрнула за локон, проверяя не парик ли. Слишком уж идеальными кольцами вились его волосы. Но локон мягко натянулся и отпружинил обратно. Настоящий. Парень лишь умилённо улыбнулся.
— Очаровательно. И как тебя зовут, милейшее создание? – спросил он, наклоняя голову набок, вероятно разглядывая шрам на лице.
Наверняка он уже знал ответ. Ему всё рассказали. Кафка молчала. Она не хотела отвечать. Не хотела говорить с ним. Не хотела, чтобы он был здесь. Внутри всё сжималось от одной только мысли, что сейчас её заберут из этой комнаты, с этого склада, от папы.
— Кафка, – ответил за неё Виктор, прислонившись к стенке.
— Кафка, – повторил незнакомец, — Необычно. Тебе идёт.
— А ты кто? – без особой вежливости спросила девушка и сама не заметила, как снова начала теребить шов на запястье.
— Дориан, – представился парень.
— Ты мне не нравишься, Дориан.
— Боишься меня?
Кафка сглотнула. Наверное, у неё на лице всё написано. Потому кивнула. Честно. Чего уж отпираться. Дориан улыбнулся шире, выглядело безобидно, обезоруживающе. Именно это и пугало.
— Что ж, случается. Я бы тоже боялся на твоём месте. Но со мной тебе будет весело, обещаю.
Он чуть отстранился, выпрямился. Посмотрел на Франкенштейна, который так и стоял в стороне, наблюдая за ними со странным нечитаемым выражением.
— Ты уже собрал её вещи? – спросил Дориан, мельком оглядев аскетично пустую комнату.
— У Кафки нет вещей, – ответил тот, и девушка невольно сжала ткань больничной робы, в которой ходила с момента пробуждения, — Но я подготовил препараты, которые ей нужно будет давать. Сейчас…
Мужчина скрылся за дверью, оставляя её открытой. Дориан же снова повернулся к Кафке.
— Слушай. Я живу недалеко. У меня большой дом, много комнат, и одну я отдам тебе. Уверяю, она будет… – он прикусил губу, снова оглядываясь, — Хотя всё что угодно будет лучше этого хлева, – и натянул улыбку, добавляя, — А ещё мы купим тебе много красивой одежды.
— А парики? – уточнила девушка и вдруг застыла, услышав, как хрустнула кисть, которую она до сих пор теребила.
Дориан, кажется, этого не заметил, потому что оглянулся на шум из коридора.
— Конечно, и парики тебе куплю… – отстранённо ответил он, наблюдая, как Франкенштейн вкатывает в комнату тележку с нагромождением банок, — Не понял, это всё… нам?
— Конечно! – Виктор выхватил из кармана блокнот и принялся выписывать, — Кафке нужен постоянный уход. Принимать мои микстуры по графику, обязательно проверять состояние тканей и швов. Ты, конечно, будешь возить её ко мне для общего осмотра, или я сам буду приезжать, пока не решил, но гигиену соблюдать важно постоянно…
Девушка тем временем отвернулась к ним спиной и прижала руку к груди. Она попыталась ей шевельнуть, но та снова подозрительно щёлкнула, заставив паниковать сильнее. Доктор не заметил, потому что объяснял Дориану, что и для чего использовать, попутно записывая на бумажку.
Кафка снова дёрнула шов, и, к её ужасу, один из концов ушёл под кожу. Она потянула и вытащила нить на половину. В панике застыла, наблюдая, как рука начинает крениться.
— Слушай, у неё хоть тело нормально собрано? – уточнял в этот самый момент Дориан, со скепсисом глядя на все эти склянки, — Не придётся потом её по всему дому подбирать? Мне-то не сложно, но, боюсь, слуги не поймут…
— Об этом не беспокойся, – заверил доктор, — У неё всё хорошо прижилось и…
Шлёп.
Звук раздался так внезапно, что мужчины замолкли, поначалу даже не поняв, что услышали. Но в следующее мгновение, когда раздалось тихой «ой», оглянулись на Кафку. Девушка смотрела на них такими же напуганными глазами, сжимая предплечье левой руки. Кисть уже валялась на полу.
Холмс проснулся от мелодичного стука. Он вплёлся в его сон фальшивой нотой, искажая остальную мелодию, и сначала даже показался частью кошмара. Ритмичный, настойчивый, он выводил из дремы медленно, слой за слоем, давая понять, что звучит не первую минуту. Мужчина скривился, чувствуя, как звон наполняет голову, отдаваясь в висках тупой болью. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и надеялся, что стук прекратится сам собой. Не прекратился.
Шерлок всё же оторвал голову от подушки и уставился в потолок. Кто-то за дверью был настойчив, и это раздражало. Холмс поднялся с кровати. Тело протестовало каждой мышцей. Голова гудела, в горле пересохло, а ноги еле волочились. Он поплёлся к двери, чуть не споткнувшись о кресло, стоявшее на пути. Выругался себе под нос, схватился за спинку, удержался.
Затем дёрнул дверь, готовый уничтожить любого, кто окажется за ней. На худой конец, сбросить с лестницы. Но на пороге оказалась не миссис Хадсон, как обычно бывало. Грегсон. С лёгкой улыбкой на лице. Холмс уставился на него, чувствуя неприятное дежавю. Сценарий тот же, только инспектор другой.
— Доброе утро, – сказал Тобиас, без приглашения переступая порог.
Холмс посторонился, раздражённо прикрыв дверь. Инспектор шагнул в комнату и с любопытством огляделся. Он прошёлся вдоль стены, заглянул в пустую чашку на столе, поморщился и поставил на место.
— А логово твоё не меняется, – заметил он, разглядывая банки на полке, — Бардак помогает думать лучше? – и взял одну с медным оттенком, покрутив в руках, — Прежде я думал, что хорошему кровообращению в головушке всё же способствует свежий воздух. Не пробовал хотя бы раз открыть окно?
— Чего ты пришёл в такую рань? – проворчал Шерлок, отнимая банку и ставя её на место.
Грегсон удивлённо поднял брови.
— Какая рань? Ты на часы смотрел? – и с едва читаемой снисходительностью уточнил, — Опять ночами не спишь?
Холмс поморщился и отмахнулся, не желая продолжать эту тему.
— Что на этот раз? – он прошёл к столу, отпил ледяной и горький чай из кружки, чтобы хоть немного смочить горло.
Грегсон двинулся по тому же маршруту, выдвинул стул и сел, не спрашивая разрешения.
— Вчерашний опрос подтвердил вероятность, что ответы надо искать в литературном обществе, – сообщил он, закинув ногу на ногу, — Но для начала это общество нужно найти. Так что мы отправляемся в Хампстед.
Холмс усмехнулся. Он подошёл к графину с водой, стоявшему на комоде, плеснул в ладонь и провёл по лицу, смывая остатки сна.
— В Хампстеде этих клубов и обществ на каждом углу, – сказал он, вытираясь рукавом. — Как ты собираешься искать? На это не один день может уйти.
— Вот сейчас и начнём, – парировал Тобиас, поднимаясь. Он взял со спинки кресла пальто Холмса и протянул, — Если что, поедим в какой-нибудь забегаловке по пути.
Холмс фыркнул, но пальто взял. Надел, бурча себе под нос:
— Уже начинаю жалеть, что вернулся.
— Уйдёшь, когда разберёмся с потрошителями, – утешающе отрезал Грегсон, — Идём.
Он вышел первым, не оборачиваясь. Холмс задержался на секунду, оглядывая комнату, будто прощаясь с ней, потом вздохнул и поплёлся следом. Дверь захлопнулась, и на лестнице послышались их шаги. Быстрые и лёгкие, и вторящие им неохотные и тяжёлые.
Франкенштейн сидел на табурете перед кроватью, сгорбившись над рукой Кафки. Он держал её на весу, повёрнутой запястьем вверх, и внимательно приглядывался, пытаясь сладить места разрыва. Швы разошлись добротно, кожа по краям натянулась и побледнела, обнажая тёмную линию разреза. Из глубины сочилась сукровица. Немного, но достаточно, чтобы запачкать простыню.
— И как ты умудрилась? – проворчал он, вытирая край марлей, смоченной в спирте, — Я же говорил. Не трогать. Ничего. Не. Трогать.
Кафка сидела на кровати, опустив голову. Вид у неё был самый жалкий: плечи ссутулены, здоровая рука теребит край больничной рубашки, глаза смотрят в пол.
— Я не специально, – пробормотала она, — Оно само…
— Само, – передразнил Виктор, берясь за иглу, — Само никогда ничего не делается. Ты дёргала шов. Признавайся.
— Ну… дёргала, – едва слышно согласилась девушка, — Но я не думала, что он оторвётся. Я просто хотела затянуть потуже.
— Затянуть, – повторил Франкенштейн, прокалывая кожу. Игла вошла тяжело, но Кафка не поморщилась, — И как, затянулось?
Кафка шмыгнула носом и кивнула. Дориан всё это время стоял у стены, привалившись плечом к холодным доскам, и наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь. Не комментировал. Лишь спокойно смотрел, чуть склонив голову, точно под иным ракурсом обзор был получше. Вид у него был скорее задумчивый, чем впечатлённый. Когда кисть упала на пол, он чуть приподнял брови. И всё. Ни отвращения, ни испуга, ни брезгливости.
Франкенштейн же работал. Быстро, умело, без лишних сантиментов, сшивая кожу. Наложив новые стежки, отложил иглу, и потянулся к маленькому флакону, стоявшему на полу рядом. Стекло было тёмное, а жидкость внутри – маслянистая, густая, с резким запахом, от которого даже Кафка поморщилась.
— Сейчас будет щипать, – предупредил доктор, набирая жидкость в пипетку, — Терпи.
Он капнул прямо на стык. Масло ушло вглубь, впитываясь в кожу, и Кафка вздрогнула. Дёрнула рукой, но Виктор удержал.
— Терпи, – повторил он, — Это нужно. Иначе не срастётся.
Он подождал немного, потом взял принесённый рулон плотного тканевого бинта и принялся перематывать. Виток за витком, туго, ровно, фиксируя кисть в одном положении.
— Слушай внимательно, – сказал он, не поднимая глаз, — Кость срастётся не раньше, чем через месяц. Мои растворы работают медленно. Если ты будешь продолжать выдёргивать швы, ничего не срастётся ни через месяц, ни через год. Понимаешь?
Кафка кивнула.
— Если боишься, что рука отвалится, то лучше забинтуй и не трогай. Бинт держит крепче, чем твои нервы. Поняла?
— Поняла.
Франкенштейн закончил, завязал бинт аккуратным узлом и поднялся.
— Всё. Мне нужно спешить. У меня встреча.
Он не стал объяснять, вытер руки платком, бросил его куда-то на пол и вышел. Дориан оттолкнулся от стены, подошёл к Кафке и протянул ей руку.
— Идём.
Девушка посмотрела на его чистую, ухоженную ладонь. Не сразу поняла, что от неё хотят. Отдавать ей было нечего. Потому она так и смотрела, пока Дориан не вздохнул и не наклонился, подхватывая её под локоть и поднимая с кровати. Кафка оказалась легче, чем он ожидал. Под свободной робой фигуры не разглядеть. Франкенштейн появился в дверях с кожаной сумкой.
— Здесь всё, что нужно, – сообщил он, перекидывая её на плечо Дориана, — Препараты, инструкции, список. Если что-то пойдёт не так – привози.
Парень чуть покачнулся под тяжестью груза, но с усилием выровнял спину. Виктор проводил их до экипажа, что дожидался вблизи склада. Усадил Кафку, которая не сразу выпустила руки доктора, не желая расставаться. Потом помог Дориану аккуратно поставить сумку на сиденье рядом.
— Позаботься о ней, – снова попросил Виктор с редкой толикой искренности, какую мог себе позволить, — Она… она не должна умереть. Не дай её сознанию угаснуть.
— Сделаю что смогу, – отозвался Дориан и закрыл дверцу.
Экипаж тронулся, и Лаймхаус медленно поплыл за окном. Кафка смотрела на грязные фасады, редкие фонари, туман, поднимавшийся от канала. Она отдалённо припоминала эти пейзажи. Или не эти, но похожие. И, прижав больную руку к груди, чувствовала, как под рёбрами трепещет смутная радость. Ей очень хотелось вспомнить каково это – жить как обычный человек. Однако в то же мгновение разразилась тоской, подумав о папе. Как же она будет без него? Вдруг он обманул, и они не будут видеться каждый день?
Дориан молчал, давая ей время устаканить мысли, если они были. Он не имел особого опыта в общении с подобными созданиями. Последний, с кем он хоть как-то контактировал, чуть не оторвал ему голову. Но это было ещё в Женеве.
— Почему ты не испугался? – раздался вдруг голос Кафки, вырывая из воспоминаний.
Парень поднял на неё глаза. Светлые, почти прозрачные. В них не было ни насмешки, ни снисходительности. Только искренний вопрос:
— Чего именно? – он будто и впрямь не понимал.
Девушка замялась, думая, что спросила какую-то глупость.
— Меня, – сказала она, — Я же… – она запнулась, подбирая слово, — Оживший мертвец. Собрана из кусков там… – и торопливо потыкала пальцем в перебинтованное запястье, — У меня рука отвалилась! Это… это должно пугать, мне так кажется.
Дориан усмехнулся.
— Милая, я видел и не такое, – он откинулся на сидение, вальяжно закинув руку на спинку, — Меня так просто не испугать. Вот проснулся бы я однажды, выглянул в окно, а там целый град из падающих с неба рук… – и задумчиво покосился на окно, за которым мелькали улицы, — Вот тогда бы я точно испугался. А остальное цветочки.
Кафка нахмурилась.
— А что ты такого ещё страшного видел? Ты… ты видел таких как я?
— Бывало, – ответил он уклончиво, — Но, если хочешь знать, я знаком с твоим… папой довольно давно. Ещё со времён Женевы.
— Женевы? – переспросила Кафка, видимо, не совсем понимая, что это за слово такое.
Но парень не стал объяснять.
— Да. В какой-то период у нас пересеклись интересы в науке, скажем так. Я ассистировал Виктору. И застал рождение его первого чудовища.
Кафка подалась вперёд, и в глазах вспыхнуло ничем не прикрытое любопытство.
— Первого? И каким он был?
— Чудовищем редкостным, – с лёгким презрением ответил тот, скрестив руки на груди, — Настолько уродливое, что смотреть противно. Ещё и характер дрянной… мерзость, одним словом.
— И что с ним стало?
Дориан пожал плечами.
— Куда-то делся. Не знаю. Я не в курсе, куда Виктор девает всех своих созданий. К тому моменту я уехал в Вену на учёбу. Но могу предположить: многие из них умирают. Через полгода. Год. Кто-то по собственной глупости, кто-то потому, что тело начинает разваливаться само по себе. Оживление людей – это область, которую ещё никто не изучал толком. В мире, если и есть учёные, способные делать то же, что Франкенштейн, их всего пара. И они свои труды не афишируют.
Кафка удивилась.
— Почему? Разве это не здорово – оживлять умерших? Никто бы не умирал…
Дориан улыбнулся её наивности.
— Потому что это дорого и мало кому выгодно. Сразу вспыхнули бы скандалы с вопросом об этике. Не исключены и религиозные скандалы. А как воскрешение закрепить юридически, если воскрешённый, например, состоит из нескольких людей? К тому же никто не гарантирует безопасность таких существ, вдруг они начнут впадать в бешенство и нападать на обычных людей? Или станут разносчиками смертельных болезней? Это породит новую волну суеверий и угнетения группы воскрешённых. Вспыхнут конфликты с требованиями их изолировать. Кто-то будет говорить – мёртвые тоже люди, относитесь к ним как к равным, другие будут кричать, что мертвецам место в могиле и… – осознав, что подался в слишком трудные для собеседницы размышления, решил не продолжать, — В общем, это очень сложный вопрос, и не думаю, что он найдёт решение в ближайшие столетия.
Он замолчал, отвернувшись к окну. Кафка тоже больше не спросила ничего, пытаясь переварить услышанное. Единственное, что она поняла – в этом мире ничего слишком просто не бывает. А в голове всплыл чей-то смутно знакомый старческий голос, утверждающий, что: «За всё в этой жизни придётся платить». Девушка явно возмутилась этими словами. Даже выпрямилась, словно готовая спросить с мыслями в собственной голове. Она же не просила возвращать её к жизни. За что ей тогда платить? И, будто догадавшись, покосилась на парня.
— Дориан? – позвала она, с лёгким подозрением.
— М?
— А мне не придётся работать прислугой у тебя в доме в обмен на приют?
Он оглянулся, удивлённо моргнув.
— Боже упаси, что бы ты мне особняк сожгла? Нет, я для тебя другую роль подготовил.
Дориан загадочно улыбнулся и опустил взгляд на сумку, придерживая её, когда кэб тряхнуло. Кафка не поняла, что он имел в виду, но насторожилась. Поправила шарф, мимолётно вдохнув запах, который уже стал родным. Папа пах больницей, хоть Кафка и чувствовала, что прежде больниц не переносила. А этот пугающий человек пах фиалками и напоминал лесного эльфа или фею. Но эти существа не вызывали положительных ассоциаций в её дремлющем сознании. Тем временем кэб уже сворачивал на Гросвенор-сквер. А волнение ворочалось под сердцем всё ощутимее, перекрывая дыхание.
Глава 15
Кэб мягко качнулся и замер. Дориан вышел первым, привычно скользнул взглядом по фасаду, точно убеждаясь, что дом никуда не убежал. Потом протянул руку Кафке. Она помедлила, вцепившись взглядом в ступени: широкие, из светлого камня, будто из сказки, которую ей, когда‑то шептали в темноте. Жест она запомнила. Нужно подать руку.
— Не бойся, – Грей спрятал улыбку, и в голосе проскочила натянутая струна терпения, — Здесь тебя никто не обидит.
Кафка глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в зловонную реку, и схватилась за его пальцы. Сжала так крепко, что чужие фаланги хрустнули. Но Дориан не подал виду, натянув улыбку. Ступеньки оказались твёрдыми и холодными даже сквозь подошву, и это было странно: она ждала, что роскошь будет мягкой, как вата. А тут какой-то камень.
Двери распахнулись, едва они подошли. Дворецкий, высокий, худой, чуть наклонил голову и отправился к экипажу, забирая сумку. Парень тем временем уже увлёк гостью за собой.
Кафка задержалась прямо на пороге, забыв про больную руку, про страх, про всё, что моментально вылетело как пробка из шампанского. Вестибюль был огромный, как зал в соборе, только вместо святых – зеркала в золотых рамах, и в каждом мелькало её собственное отражение: маленькая, в потрёпанном шарфе, с бинтом на запястье, среди всей этой тяжести и блеска. Она моргнула, но отражения не исчезли. Дальше пошли портреты. Люди на них серьёзные, важные, смотрящие с неприкрытым презрением, явно говоря, что ей тут не место.
Девушка стыдливо опустила глаза. Под ногами лежал ковёр, такой густой, что даже в ботинках ноги тонули, как в траве. Над головой висела люстра – целая гроздь хрустальных капель, где каждая ловила свет и дробила его на тысячи искр. Кафка подняла голову, приоткрыв рот, как ребёнок, увидевший первый в жизни фейерверк. Нога зацепилась за другую. С уже привычным «ой» она едва не грохнулась на пол, но Грей успел подхватить.
— Спасибо… – прошептала она, снова подняв глаза к люстре, — Тут так красиво.
Дориан усмехнулся, но теперь в этом было больше тепла, чем иронии. Помог ей ровнее встать и, убедившись, что Кафка крепко стоит на ногах, внезапно крикнул:
— Не-ери-иса-а-а!!!
Кафка отскочила, завертев головой, как напуганный заяц, не зная, чего и с какой стороны ждать. Что такое «не-ри-са-а?» Звучало как заклинание или особая команда для прислуги. Она что-то сделала? Теперь её схватят и закроют в мокром холодном подвале? Ноги приросли к полу, девушка даже подумала, отнялись вовсе. Она ожидала, что сейчас появятся страшные толстые мужики, которые утащат её подальше из этого сказочного дворца, но в ближайшем проёме буквально за секунду выросла высокая женская фигура.
— Слушаю, господин, – она вышла вперёд, когда Грей яростным жестом подозвал к себе.
— Смотри, – начал он, подталкивая Кафку к женщине, — У нас очень важная задача – из этой милой мисс надо сделать леди!
Девушка упёрлась пятками в ковёр, настороженно глядя на хмурую незнакомку. Что-то внутри подсказало ей улыбнуться. И она неуверенно растянула губы в чём-то походящем на неровный оскал. Мило совсем не было.
— Ладно, – Нерисса ограничилась коротким холодным взглядом, — Я вас поняла…
Где-то на горизонте замаячили любопытные носы, выглядывающие из прочих общих комнат. Потому Дориан потащил Кафку дальше. Нерисса молча последовала за ними.
— Значит так, – начал парень, важно задрав подбородок, — Сейчас я покажу тебе твою комнату, затем мы тебя осмотрим и подумаем, что можем сделать.
— А нужно что-то делать? – осторожно спросила Кафка, озираясь на следующую по её пятам Нериссу, — Мне парика хватит. Ну… и платье, если можно.
— О, нет-нет-нет, дорогая, этого будет мало, – поспорил Дориан, плотнее обхватывая её локоть, — Как ты в люди-то выходить будешь с таким лицом?
— А я буду? – мгновенно оживилась она, ответно прижавшись к парню.
— Конечно! Ты будешь ходить со мной и спасать от душных разговоров с местной аристократией! Не представляешь, насколько англичане дотошные, нудные…
Он не договорил, резко замерев на месте. Кафка неловко ткнулась ему в бок и отступила обратно, повернувшись к двери. Нерисса вышла вперёд, раскрыла перед ними дверь и чуть отступила, давая войти.
Комната была не слишком большой, но удивительно тёплой в сравнении с прохладным коридором. Даже мурашки по коже пробежали, но Кафка их почти не ощутила. Она прошла дальше, внимательно оглядывая убранство.
— Когда-то здесь жила моя матушка, – сообщил Дориан, стирая пальцем слой пыли с полки шкафа, и, наткнувшись на удивлённый взгляд гостьи, дополнил, — в девичестве. Пока не сбежала к своему офицеру.
— Тут красиво… – протянула девушка, трогая тяжёлые бархатные портьеры цвета тёмно-пыльной розы.
И похлопала ткань ладонью, подумав, что такой цвет действительно из-за пыли. Нерисса наблюдала за происходящим молча. Но на миг тёмная бровь всё же поползла вверх, когда девушка зачем-то подобрала штору, пытаясь её поднять. Затем внимание перетекло к полу, где лежал ещё один ковёр. Кафка выпустила ткань из руки и наклонилась, проведя ладонью по густому ворсу. От непонятного ощущения невольно хихикнула.
— Хы… ковёр… – произнесла она, точно радуясь самому факту, что помнит это слово.
Потом, почувствовав, как натянулся шов на бедре, поспешно выпрямилась и оглянулась на своих молчаливых наблюдателей.
— Что? – она поправила съехавший на лоб шарф, слегка засмущавшись такого пристального внимания, — Я себя странно веду?
Дориан, точно вынырнув из каких-то своих дум, расправил плечи и плавно развёл руками.
— Что ты, веди себя как чувствуешь, это очаровательно, – он подошёл к Кафке и осторожно провёл к креслу, — Присаживайся, дорогая, нам с Нериссой нужно тебя получше рассмотреть…
— Как рассмотреть? – насторожилась девушка, откидываясь на высокую, обитую тиснёной кожей спинку, — Что?
— Не переживай, – он потянулся к стене, где висело бронзовое бра с витражным абажуром, — Мы не будем трогать, только посмотрим.
Дориан повернул маленький рычажок, пламя внутри дрогнуло, давая дополнительное освещение. Он кивнул Нериссе и уступил место. Когда фигура женщины замерла над ней, Кафка насупилась, вжимаясь в кресло.
— Сядьте прямо, мисс, – попросила та, наклоняясь ближе, — Мне нужно ваше лицо.
— Звучит так, будто вы его сейчас оторвёте, – пробормотала девушка, накрыв лицо ладонями, — мне его только недавно пришили…
Нерисса лишь перевела взгляд на господина, и тот капризно выдохнул.
— Никто тебе ничего отрывать не будет, – он мягко отвял её руки от лица, улыбаясь, — Просто посиди смирно, ладно?
Кафка недоверчиво прищурилась, но села ровнее, не выпуская руки Грея.
— Если эта дама сделает мне больно, я оторву тебе палец, – пообещала она.
— Да хоть два, твой papa пришьёт их обратно.
Девушка открыла было рот, чтобы ответить, но Нерисса взяла её за подбородок, поворачивая к себе. Холодные пальцы прошлись по краю челюсти, вторая рука коснулась лба, обвела шрам. Девушка же поморщилась от наглого обмана.
— Ну чего, насколько всё плохо? – нетерпеливо спросил Дориан, когда Кафка невольно сдавила его пальцы сильнее.
— Асимметрию глаз можно прикрыть, если подрисовать форму, – откликнулась женщина, — Шрам вряд ли получится убрать. Смягчить линию и выровнять разный тон кожи можно если нанести крем и пару слоёв пудры. Но проще носить вуаль. А лучше всё сразу.
— Чудесно, – парень с трудом высвободился из хватки и выпрямился, отряхивая одежду, — Значит поезжай и покупай всё, что нужно. Крема, пудры, помады, что там понадобится… вуаль, несколько, – опустив взгляд на руки девушки, дополнил, — Перчатки. Разной длины.
— И парик… – тихо добавила Кафка.
— И парик, – кивнул он, щёлкнув пальцами, — Несколько париков. Желательно разных.
Нерисса едва слышно выдохнула и отстранилась от кресла, разглаживая пиджак.
— Какой цвет?
Кафка хотела ответить, но осеклась, прижав шарф к голове. Она не помнила, какие волосы у неё были. Дориан ответил за неё.
— Как у меня. Пусть будет блондинкой.
Женщина кивнула и удалилась, тихо прикрыв дверь.
— Я не хочу быть блондинкой…
— Придётся, дорогая. Иначе легенда о том, что ты моя кузина будет выглядеть менее правдоподобно. А чем меньше история вызывает вопросов, тем убедительнее она звучит.
Кафка поперхнулась воздухом, нелепо завертевшись на кресле в попытке подняться.
— Чего это кузина? Мы даже не похожи!
— Ну, такое бывает. В семье не без овцы…
«Паршивой» договаривать не стал, хотя и этого хватило, чтобы девушка надула губы. Она отвернулась, разглядывая стены. Обои на них были тёмно-серые, и тонкий узор из вьющихся стеблей разглядывать хотелось гораздо больше, чем пытаться и дальше вести разговор с этим чертополохом. Парень виновато улыбнулся и обошёл кресло, постучав пальцем по плечу Кафки.
— Не дуйся. У нас нет на это времени ~
Он отошёл к шкафу, отворяя его с тихим скрипом. Девушка отчего-то воровато оглянулась, поглядывая, чего же Грей там ищет. И спустя мгновение он вынул платье. Кафка тут же соскочила к нему, внимательно рассматривая вещицу.
— Это мне? – с тихим трепетом спросила она, уже потянув руки к ткани.
— Пока не знаю, – парень отвёл их подальше и поставил девушку прямо, затем приложил к её плечам платье, с деловым видом оценивая, — Может, заберу себе.
Кафка опустила голову, разглядывая платье. Наощупь походило на муслин приятного кремового цвета. Лиф был скроен довольно скромно, высокий ворот, аккуратные складки у плеч, узкая бархатная лента вместо броши. Рукава недлинные, с лёгкой сборкой, чтобы не мешали за завтраком и письмами. Юбка мягко ложилась волнами, не слишком пышная. В таком платье удобно ходить по дому, не цепляясь за мебель. Хотя откуда она это знала? Что-то подсказывало, что при жизни ничего подобного она не носила.
— Пока походишь в этом, потом съездим что-то другое купим.
— Да это тоже… чудесное, – отозвалась Кафка, прижимая платье к груди, будто его уже собирались отнять.
— Разумеется, здесь носи, что хочешь, – он окинул её больничную робу взглядом, — Кроме этого кошмара. Давай, переодевайся, и займёмся делами.
— Какими делами? – настороженно спросила она, отходя к кровати.
— Ну как, какими? – спросил он, сунув руки в карманы, — Нужно проверить, что ты знаешь, что помнишь, чего не помнишь, – перечислил парень, поворачиваясь к Кафке спиной, чтобы не смущать, — Я проведу небольшой опрос, посмотрим, что можно придумать, чтобы ты не выглядела откровенной дикаркой.
Девушка осторожно положила платье на постель и, прежде чем стянуть с себя свой балахон, оглянулась. Дориан не смотрел, но доверия всё равно не было. Она прижала ладонь к груди, пытаясь понять, рада ли она, что оказалась здесь.
Дневное солнце пряталось за тучами, обрекая день на унылую серость. Как и всегда. Хампстед, обычно уютный и тихий, казался особенно угрюмым под этим свинцовым небом. Шерлок шагал быстро, почти не глядя по сторонам, но при этом успевал замечать каждую мелочь: облупившуюся табличку на воротах, свежий след от колеса кэба на мокрой дорожке, объявление, приклеенное к стене здания. Рядом, отставая на шаг, следовал инспектор. Раньше он терпеть не мог подобные вылазки, было куда привычнее допрашивать свидетелей в тесных участках, чем мерить шагами пригороды. Сейчас же он держался ровнее Холмса, точно вышел на лёгкую прогулку.
Они бродили, казалось, целую вечность. И для Холмса, привыкшего к молниеносным выводам, это медленное прочёсывание улиц было настоящей пыткой. Мужчины решили начать с приходских библиотек, читальных клубов и книжных лавок, самых очевидных пристанищ для всякого рода обществ. У каждой они подходили к доске объявлений, Холмс бегло скользил взглядом по неровно наклеенным листкам, выхватывая названия, даты, имена. Грегсон доставал из кармана потрёпанный блокнот и вписывал адреса. Потом они заходили внутрь, справлялись, не проводятся ли в их залах собрания, не знают ли они конкретно тех, кто организует частные литературные встречи. Потом называли имена жертв, уточняя не ходили ли они конкретно сюда. Ответы были однообразны и обескураживающе бесполезны: «Не припомню, сэр», «Бывали чтения, но не регулярно», «Это было ещё в прошлом году». И так по кругу.
Теперь двигались к очередной книжной лавке, вернее, целому магазину – небольшому кирпичному зданию с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью, что уже маячил вдалеке. По дороге не обсуждали ничего, позволив вымученной тишине зацепиться за полы пальто. Грегсон чуть расправлял плечи, втягивал прохладный воздух, посматривал по сторонам и даже улыбался прохожим. Холмс же шёл рядом мрачнее тучи; лицо его было угрюмо, взгляд скользил по витринам, по прохожим, по крышам – везде, не цепляясь только за инспектора. Виной тому был не столько тупик в поисках, сколько банальный недосып: мужчина до сих пор не мог выкинуть из головы ночное происшествие. Чёрт бы побрал Франкенштейна с его ночными шатаниями.
Тобиас, заметив, что молчание затянулось уже дольше десяти минут, покосился на спутника и, будто между делом, спросил:
— А как там дела в твоём сыскном бюро?
Холмс едва заметно вздохнул, не сбавляя шага.
— Я приостановил деятельность. Не беру заказов уже месяц. Или больше.
Тобиас удивлённо приподнял брови:
— И отчего же так? Неужто стал настолько занятым, что и на работу времени не остаётся? На что ты тогда живёшь?
Тот помолчал, задержав взгляд на витрине лавки, где тускло поблёскивали медные безделушки.
— Так вышло, – уклончиво ответил он, скорее искренне стыдясь причины, — Теперь и жалею об этом. Оглядываясь назад, не понимаю, что на меня нашло. Будто помутнение какое-то.
Инспектор хмыкнул, чуть склонив голову:
— Может, дело в том, что этот неуловимый Мориарти слегка задел хрупкое эго столь сурового сыщика? Неприятно, наверное, когда на шахматной доске вдруг появляется ещё один ферзь.
Холмс поморщился, словно втянув дурной запах.
— Это некорректное сравнение, Тобиас. Да и позволь спросить, разве сам Скотланд-Ярд нашёл хоть на волос больше, чем я?
Грегсон пожал плечами, справедливо признавая:
— Дело заморожено. У нас нет оснований считать, что тот, кто шлёт записки, причастен к убийствам. Следствие склоняется к мысли, что это всё же предупреждения. По сути, все двенадцать происшествий либо несчастные случаи, либо самоубийства, либо преступления, где виновные уже найдены. И, что примечательно, имена настоящих убийц совпадают с теми, что указаны в письмах. Так что его даже не обвинить в бездействии. Как законопослушный джентльмен он докладывает полиции о возможном преступлении.
Холмс фыркнул, и в этом звуке слышалось раздражение:
— Если он ни при чём, то почему эти смерти происходят именно двенадцатого числа? Хочешь убедить меня, что это простое совпадение?
— Увы, – спокойно ответил Грегсон, — для суда этого недостаточно. Да и подумай сам: возможно, этот Мориарти знает о куда большем количестве преступлений, но сообщает лишь о тех, что случаются в нужную ему дату.
— А для чего? – возмутился Холмс, — Очевидно, что подобное не станут делать из гуманных соображений.
— Пойми, я не пытаюсь его оправдать. Но, если хочешь знать моё мнение, похоже на то, что какой-то, возможно, нездоровый человек играет конкретно с тобой и пытается доказать, что гениальнее тебя раскрывает преступления.
— А я каким образом стал элементом в этом уравнении? – с привычным упрямством усомнился Шерлок, — С чего он решил доказывать что-то именно мне?
— Хотя бы потому, что о тебе чаще упоминали в газетах, – парировал инспектор, поправляя перчатки, — Забыл восемьдесят шестой? Раскрываемость взлетела, наконец поймали душителя из Бетнал-Грин, а дело о безымянном клэпемском мальчике, за которым следил весь Лондон?
Шерлок спорить не стал, потому что они уже дошли до нужного крыльца. Ступени были слегка влажными от не кончающейся мороси, на двери от ветра покачивалась табличка с часами работы. Холмс остановился на мгновение, собираясь с мыслями, потом решительно поднялся по ступеням.
— Что ж, проверим и это место, – произнёс он скорее себе, чем Грегсону, — Надеюсь, когда-нибудь это закончится.
Тобиас на это ничего не ответил, лишь чуть приподнял уголки губ в намёке на улыбку. Дверь скрипнула, впуская их в полумрак магазинчика, пахнущего бумагой, чернилами и воском. За прилавком сидел пожилой мужчина в очках на цепочке. Он поднял глаза, едва услышав шаги.
— Чем могу служить, джентльмены?
Несмотря на свой сварливый вид, вежливо спросил он, видимо, догадавшись, кто перед ним стоит. Холмс шагнул вперёд, привычно выпрямляясь, будто готовясь к схватке.
— Скотланд-Ярд. Скажите, не знаете ли вы кого-нибудь, кто в окрестностях проводит чтения или какие-либо собрания? Может, литературное общество дам, что приходят обсуждать книги?
Продавец на секунду задумался, поправляя очки.
— Литературные общества… Да тут их в округе полно. Литераторы захаживают, покупают книги для собраний, но в последнее время тихо. Разве что из кружка при церкви приходили, но он больше про богословие, чем про литературу.
— В последнее время… – повторил Грегсон, постукивая пальцем по подбородку, — Может раньше кто-то заходил? Месяц назад? Два? Подумайте, нам очень важно.
— Был один малый, мистер Флетчер, устраивал чтения в пабе «Три пера», но, кажется, это прекратилось в начале года…
Мужчина нахмурился, видимо сомневаясь, говорить дальше или нет. Холмс подтолкнул.
— Говорите, нам пригодится любая информация.
— Да, знаете, бывало, захаживала сюда… я не уверен, что она проводила собрания. Как сказать, просто заметил, что одна мисс приходила в начале каждого месяца и брала довольно много книг.
— И когда в последний раз она была здесь?
— В первых числах сентября, как и обычно. Но вот в этом месяце не заходила.
Грегсон глянул на Холмса, не решаясь поддаться спешной надежде.
— Вы не знаете её имени? – Шерлок невольно облокотился на прилавок, точно заранее ожидая, что нить вот-вот оборвётся, — Или, может, она платила чеком?
Мужчина, испугавшись мрачного вида Холмса, опомнился и полез под прилавок, доставая толстый журнал.
— Д-да, конечно, – пробормотал он, листая страницы, — где-то в июле она заказывала книги и просила прислать ей на адрес, я записывал… – найдя нужную запись, продиктовал, — Вот, её зовут мисс Элоуэн Торн. И вот этот адрес она указывала для посылки…
Он продиктовал и адрес, Тобиас записал. Мужчины уточнили, может ли он сказать об этой девушке что-то ещё, но тот покачал головой – она была довольно молчаливой особой.
Когда вышли на улицу, снова заморосил дождь. Инспектор поёжился и надел шляпу, спасая свою аккуратную укладку, а Холмс проводил взглядом промчавшийся по дороге кэб.
— Поедем сейчас? – спросил он лишь для приличия.
Махнул рукой, когда впереди показался медленно ползущий экипаж. Извозчик заметил и ускорился.
— Конечно, – без возражений согласился Тобиас, пристраиваясь рядом, — Лучше сразу проверим, вдруг наша…
Кэб остановился рядом с ними, и, назвав адрес, Грегсон открыл дверь, пропуская Холмса вперёд.
— А если нет, продолжим дальше, – и улыбнулся, поймав недовольный взгляд Шерлока, — Что? У нас впереди ещё несколько часов.
Пока тряслись в экипаже, Холмс откинулся на сидение, позволив минуту слабости. Сидящий рядом Грегсон глядел в окно, позволил себе короткий зевок.
— Как думаешь, – начал он, прикрывая глаза, — почему убийства прекратились? – но предположил сам, — Неужели преступник убрал всех, кого было нужно? Десять жертв за сентябрь и ни одного после. Хотя идёт вторая неделя октября.
— Либо мы не нашли тела, – мрачно дополнил Шерлок, прижимая холодную ладонь к лицу.
— Либо убийцу убили тоже, – продолжил обмен догадками инспектор, покачивая закинутой на колено ногой.
— Так можно рассуждать до бесконечности.
— Надеюсь, правду мы скоро разгадаем…
Спустя время они остановились на тихой улочке, в стороне от Хай-стрит. Холмс вышел первым, поправил воротник и огляделся. Здесь дома были скромнее тех, что выстроились вдоль Фитцджон-авеню, но держали достоинство: краснокирпичные фасады, эркерные окна на первом этаже, чугунные ограды перед крошечными палисадниками. Ступени вели к парадным дверям с медными дверными кольцами, успевшими позеленеть от дождей. Тобиас сверился с записью в блокноте.
— Четвёртый дом, – произнёс он, глядя на выцветшую вывеску на стене, — Похоже, вот он.
Инспектор поднял глаза на фасад: два этажа, чердачное окно с островерхой крышей, кирпич потемнел от времени, но выглядел добротно. Перед домом раскинулась узкая полоска сада, обнесённая кованой оградой; за оградой торчали заросли лаванды, уже отцветшей, и куст тиса, подстриженный не так давно.
— Неплохой домик для мисс, – заметил Грегсон, окидывая дом цепким взглядом, — Или миссис. Богатый муж?
— Или родители, – коротко отозвался Холмс, поднимаясь по ступеням, — У одинокой женщины вряд ли есть необходимость снимать дом на два этажа.
— Ну почему сразу два? – осторожно спросил Грегсон, следуя за ним, — Может, она снимает только комнату. А, может, и весь дом для того, чтобы комфортно проводить собрания с другими прекрасными дамами?
Холмс не ответил, уже стуча дверным кольцом. Тяжёлый звук прокатился по пустой улице и утонул в тишине. Ждали. Никто не ответил.
— Никого нет?
— Либо не ждут гостей…
Мужчина оглянулся на ранее примеченную почтовую коробку, что выпирала из стены неподалёку от двери. Переполненным она, конечно, не была, но бумажек торчало прилично.
— Вероятно, тут последние несколько дней никого не было, или из дома не выходили.
Он оглянулся на Тобиаса, и тот без лишних слов дёрнул дверь. Та покорно отворилась, выпуская на крыльцо подозрительно гадкий запах.
— Ну нет, – поморщился инспектор, прижимая рукав к лицу, — Я только поверил, что всё закончится…
Мужчины ринулись в дом, стараясь не дышать, не глядеть по сторонам – только на тело, лежащее у лестницы. Но вместо выпотрошенной женщины, на полу лежал незнакомец. Они застыли над трупом, растерянно глядя на него, затем друг на друга.
— И кто это?
Глава 16
Холмс достал из кармана свои кожаные, порядком потёртые перчатки. Натянул, задержав дыхание, и опустился на корточки рядом с телом, отодвинул ворот плаща. Кожа под ним была серо-жёлтой, с тёмными пятнами, местами уже начавшими зеленеть. Лицо распухло, черты заострились и одновременно оплыли, как воск на догорающей свече. Мужчина. Лет сорока. Тёмные волосы, короткая щетина. Ничего примечательного. Обычное лицо, каких тысячи. Одежда добротная, но не броская: тёмный сюртук, жилет, рубашка с высоким воротом. На ногах – сапоги, начищенные, но уже покрытые тонким слоем пыли. Холмс приподнял руку, конечность двигалась свободно, как у тряпичной куклы.
Грегсон тем временем уже поднимался по лестнице. Его шаги гулко отдавались в тишине дома. Холмс слышал, как он прошёл по второму этажу, как открылась и закрылась какая-то дверь, как скрипнула половица. Сверху донёсся голос:
— Холмс! Поднимись-ка сюда.
Шерлок отпустил руку и выпрямился. Ещё раз бросив взгляд на труп, точно опасаясь, что тот куда-нибудь уползёт, неохотно поднялся к инспектору. На втором этаже было светлее. Окно на площадке оказалось не задёрнуто, и серый дневной свет пробивался внутрь. Грегсон стоял у перил, держа в руке нож. Рядом, на полу, лежал деревянный не сильно потемневший отщеп с неровными краями. На вопросительный взгляд инспектора, Холмс доложил:
— Тело пролежало здесь дней пять. Может, неделю. Крайние ночи были холодными…
Он оглядел надломленную балюстраду, затем вернул взгляд на нож.
— Лежал здесь, – Тобиас задумчиво покрутил оружие в руках, затем кивнул на ограду, —Похоже, убитый свалился с лестницы.
Холмс осторожно отнял нож. Обычный кухонный, с деревянной ручкой, каких полно в любой лавке. Лезвие чистое. Провёл пальцем по кромке – острая.
— Да, вероятно так и есть, – согласился он.
Оба выглянули через перила вниз. Тело лежало точно под тем местом, где они стояли. Прямо. Ногами к лестнице.
— Скинули или случайно мог вывалиться в потасовке?
Шерлок нахмурился, глядя на собственное отражение в лезвии.
— Давай проверим, – он отложил нож на ступеньку и поднялся повыше, где перила были целые, — Толкни меня.
— Чего? – Тобиас скептично оглядел напарника, затем ограду, — Шерлок, давай без комедий, не хватало мне ещё и твоего трупа внизу.
— Инспектор… – неожиданно официально заговорил Холмс, начиная раздражаться, — Нам нужно провести следственный эксперимент. Толкните меня или я толкну вас.
Он развёл руками, показывая, что готов к нападению. Грегсон смотрел на мужчину ещё секунды три, прежде чем сдаться и подступить ближе.
— Если я вас убью, – так же официально ответил инспектор, прижимая ладонь к его груди, — Вы получите от меня по своей беспечной башке, Холмс.
— Разумеется, всю ответственность беру на себя.
Грегсон толкнул. Не сильно, но достаточно, чтобы Шерлок отшатнулся. Шаг назад, ограда оказалась низкой, чтобы сдержать. Перила упёрлись чуть выше бёдер, потому тело перевесило. Он перегнулся, и Тобиас, перепугавшись, рефлекторно рванул его обратно. Пальто скрипнуло под пальцами, Холмс ткнулся грудью в грудь инспектора, и они чуть кувырком не свалились с лестницы, но чудом устояли на ногах.
— Доиграешься когда-нибудь, экспериментатор…
Тот же беспечно отстранился, растягиваясь в довольной улыбке.
— Да ладно тебе, – Шерлок поправил лацканы пальто и бодро прошагал в первую комнату, — За то теперь мы точно имеем представление, как могло случиться падение.
— Для этого можно было обойтись одним предположением, – проворчал инспектор, ступая за ним.
— И ещё говорите, что я зануда… – приглушённо раздалось уже из дальней комнаты.
Мужчины осмотрелись. Дом покинутым не выглядел: остались вещи, мебель, мелочь в виде шкатулок, вазы с засохшими цветами, картин на стенах. Грегсон провёл пальцами по комоду, оставляя след. Холмс тем временем заметил на полке шкафа фотографию, обрамлённую тиснённой рамкой.
— Похоже, наша мисс всё же миссис, – сказал он, показывая фото Грегсону.
Инспектор подошёл ближе, взглянув на карточку. На ней были изображены двое. Девушка лет двадцати сидела на стуле, держа руки на коленях. Высокий воротник до горла, тёмное платье без единой складки, волосы собраны в тугой узел на затылке. Она не улыбалась, но на таких фото не улыбались почти все. Хотя для неё отсутствие улыбки казалось не условностью, судя по жестоко переломленному стеблю цветка в её тонких пальцах.
Парень выглядел постарше, лет двадцать пять. Он стоял рядом, положив руку на спинку её стула. Обычно знак того, что это брак. У него было довольно открытое лицо, даже мягкое. Усы подстрижены тщательно, сюртук сидит идеально. Весь он наполовину повернут к девушке, как вежливый и внимательный человек даже в минуту, когда фотографируют.
Грегсон наконец оторвал взгляд от фотографии и перевёл на Холмса.
— Так… и где муж? – спросил он, снова принимаясь обходить комнату, — Внизу лежит не он… испугались и сбежали вдвоём?
Холмс не ответил, пока и сам не зная правды. Он поставил рамку обратно, заглянул в шкаф. Мужских вещей он не заметил, значит, это была спальня супруги. Они прошли в смежную комнату, которая казалась ещё более запустелой. Слой пыли толще, воздух спёртый. Грегсон раздвинул шторы, впуская в комнату свет.
— Похоже, сюда давно никто не заходил… может, муж в отъезде?
Шерлок прошёлся по комнате, выискивая часы. Они спрятались на полке комода за стопкой книг. Стрелки не двигались.
— Командировка на тот свет…? – он нашарил на пыльной поверхности несколько тонких карточек, что почти сливались с комодом. Сдул с одной пыль, отряхнул, вглядываясь в надпись, — «Не потерян, но ушедший прежде…» – и передал Грегсону, давая взглянуть.
Тот принял карточку, прочитав дальше:
— «Джулиан Торн покинул этот мир 28 апреля 1886 года в возрасте 26 лет…»
— Вот тебе и ответ на животрепещущий вопрос… – Шерлок похлопал инспектора по плечу и вышел из комнаты, возвращаясь на лестницу, — Наша мисс, оказалось, не только миссис, но уже вдова…
Дождался, когда Тобиас встанет рядом. Они снова выглянули вниз и поморщились от запаха.
— Тебе не кажется его одежда смутно знакомой?
— Шляпа, плащ, высокий ворот… – он помолчал, опустив взгляд на ступеньку, — …нож. Потрошитель?
— Подражатель Потрошителя, – поправил Холмс, — По крайней мере картина сходится, но нужно проверять. Если Торн жива, она очень важный свидетель.
— Надо вызвать констебля и врача, – пробормотал Грегсон, спускаясь вниз, — Пусть фиксируют, а нам не стоит терять времени.
Кафка сидела на мягком пуфе с бархатной обивкой и чувствовала себя куклой в самом прямом смысле: её вертели, наклоняли, приподнимали подбородок, поворачивали голову то влево, то вправо. Нерисса работала молча и сосредоточенно. В одной руке – пуховка, в другой – открытая коробка с пудрой, от которой пахло чем-то сухим и цветочным. Кафка морщилась, когда пудра попадала в нос, и терпела. Они были в будуаре, что располагался буквально через стенку от её комнаты. Грей сказал, что теперь это её будуар, хотя она не знала, что с этой комнатой делать. Да и мысли её были заняты другим.
— Перестань хмуриться, – попросила Нерисса, методично вбивая пудру, — Иначе на коже останутся полосы.
Девушка попыталась расслабить лицо, пусть и не понимала, что не так. Её брови расправились с усилием, но спустя секунду, лоб сморщился снова.
— У меня ничего не расправляется! – шикнула она, начиная хныкать, — Я не понимаю…
Она уже изрядно устала за день. Пока Нериссы не было, Дориан донимал девушку своими бесконечными вопросами. Спрашивал про титульную иерархию, знает ли она, как вести себя со знатными особами, умеет ли она пользоваться посудой и столовыми приборами, умеет ли читать, умеет ли вести себя в обществе и куча других вопросов, которых она уже не помнила. А к концу этой мучительной беседы Кафка подумала, что снова умерла.
Теперь её ещё и заставили сидеть тут и заниматься непонятно чем. Зачем ей эта мука на лице? Если в следующие полчаса её не отправят в печку, то смысла в этом совершенно не было. Дориан незаметно подкрался, заглядывая женщине через плечо.
— Хм, ну, допустим, стало лучше… – с сомнением обозначил он, наблюдая, как Нерисса откладывает коробку с пудрой и пуховку в сторону, — Но румяна всё же лишними не станут. Можешь ей и на глаза немного добавить? А то она выглядит как мертвец.
Кафка открыла глаза, недовольно зыркнув на парня. Нерисса же взялась за румяна.
— Конечно, господин.
Женщина аккуратно тонкой кисточкой нанесла на скулы Кафки чуть розового, растирая по коже ровными круговыми движениями, затем на кончик носа и в уголки глаз, чуть задевая веки. Кафка снова поморщилась, но на этот раз не от запаха, а прикосновения. Кожа на лице ощущалась инородно, и каждое касание напоминало об этом.
Когда и с румянами закончили, Дориан выставил на комоде три деревянные подставки с париками. Все, как и было заказано, блондинистого цвета. Один короткий, вернее, уже собранный в лёгкий пышный пучок на макушке. Второй – средней длины, заколотый сзади, но передние пряди свободно висели, завитые спиралью. Третий – длинный, похоже, до самого пояса. Распущенный, видимо, чтобы собрать причёску самостоятельно.
— Выбирай.
Кафка смотрела на них долго. Не знала, какой лучше. Но глядя на самый длинный черепушка чесалась сильнее. Возможно, это был знак. Она хотела много волос. Много-много. Чтобы можно было закрыться, спрятаться, закутаться, как в одеяло. Чтобы не было видно ни шрама, ни чужой кожи, ни того, что она – не она или не одна.
— Этот, – сказала она, указывая пальчиком на третий.
Нерисса кивнула. Сняла парик, подошла, надела Кафке на голову. Девушка вздрогнула, когда холодная внутренняя сетка коснулась кожи, но потом... потом стало тепло. Тяжело. Волосы упали на плечи, на спину, закрывая шею, закрывая всё. Женщина закрепила, поправила пряди, отошла на шаг.
— Готово.
Дориан подошёл к туалетному столику, взял зеркало и повернул его к Кафке.
— Теперь можешь смотреть.
Кафка боязливо зажмурилась, затем глянула лишь одним глазком. Замерла. И выхватив зеркало, чуть ли не уткнулась в него носом. Оттуда на неё смотрела… она. Особого чуда не произошло, но появившиеся волосы, конечно, скрасили ситуацию. Да и румянец на щеках сделал лицо… свежее. Шрам всё ещё был виден выпирающей линией через переносицу, но хотя бы не бросался в глаза. А глаза... глаза всё ещё были разные. Один карий, другой голубой. Сложно было понять красиво это или скорее странно.
Кафка ткнула себя пальцем в щёку. Потом провела по линии шрама, будто пытаясь вдавить его в лицо. Дориан осторожно отнял её руку.
— Лицо лучше не трогай, – настоял он, — Пудра смажется.
Кафка не ответила. Она снова посмотрела в зеркало. Поправила волосы. Движение было неуверенным, рефлекторным, взятым из глубины сознания. Затем улыбнулась. Неловко, криво, уголок рта дёрнулся вверх, но улыбка была счастливой. Нерисса отошла к окну и отвернулась, давая ей минуту на самолюбование, а Дориан окинул девушку внимательным взглядом.
— Ну что, – сказал он наконец, заходя со спины, — может, и в люди тебя вывести получится.
Кафка резко оглянулась, растягивая улыбку шире.
— Правда?
— Правда, – кивнул он и, выглядывая что-то на кружеве рукавов, спросил, — Не хочешь в оперу?
— Оперу? – девушка воодушевилась, хотя мало помнила, что это такое, — А что там делают?
— Поют.
Парень осторожно отнял зеркало, которое та отдала не сразу, и протянул в сторону. Нерисса забрала. Дориан же взял девушку под руку и повёл к шкафу, который был гораздо больше того, что стоял в спальне.
— Для нас это идеальный вариант. Там темно, нет необходимости с кем-то беседовать. Так что шанс опозориться крайне мал, – он распахнул дверцы, открывая взгляду ряды нарядных платьев, — Они, конечно, отстают от нынешней моды, но на первый раз сойдёт.
— И когда мы пойдём? – с лёгким волнением спросила Кафка, перебирая руками ткани.
Всё равно в моде платья или нет, для неё они все были очень даже красивыми. Вряд ли в прошлой жизни она такое носила. Дориан вытянул из шкафа первое платье. Тёмно-синее, с высоким воротом и длинными рукавами, с тонким серебряным шитьём по подолу. Приложил к Кафке, склонил голову набок, оценивая.
— Не подходит, – подсказала Нерисса, замирая за спиной парня, — На вечера принято надевать платья с открытыми плечами и декольте.
Грей пожал плечами, не настаивая, и отбросил вещицу на кушетку, вытащил другую. Бордовое, с открытыми плечами и глубоким вырезом. Кафка машинально дёрнула воротник повыше, и Дориан это заметил. Усмехнулся, но ничего не сказал. Убрал.
Достал третье. Тёмно-сливовый фай с муаровым отливом, юбка, расходившаяся колоколом там, где нынешние падают колонной, кружевная берта. Парень приложил платье к Кафке. Лиф был сшит не по ней: талия уходила в стороны, плечи ползли. Дориан закрыл эту проблему тем, что свалил её на Нериссу.
— Сделаешь с этим что-нибудь, но позже, – он взглянул на часы, что мерно тикали на стене, и сбросил платье в руки женщине, — А сейчас у нас настало время процедур.
Кафка насторожилась, ухватившись за локоны парика, и потянула вниз, натягивая его на голову сильнее.
— Какие ещё процедуры?
— Какие прописал Виктор, – ответил тот, вынимая из кармана брюк записку Франкенштейна, — Проверка и обработка швов, нужно замерить температуру, проверить дыхание и пульс, – лениво перечислил он, глядя на листок, — Дать тебе какие-то его микстуры…
— А кто будет проверять швы? – смутилась девушка.
— Конечно же я, – из гордости возмутился Грей, задирая подбородок, — А кто ещё?
Кафка хотела назвать Нериссу, но тот уже махнул пальцем, предостерегая от глупостей.
— Всё, пойдём, – нетерпеливо бросил Дориан, уводя девушку к выходу.
Дверь отворилась, разбивая уже давно висящую тишину. Штаб-квартира встретила привычным гулом в коридоре, а общий кабинет – запахом табака и невыводимой пыли. Холмс вошёл первым, неся перед собой коробку, доверху набитую бумагами из дома Торнов. Грегсон, что придержал для него дверь, зашёл следом.
Ватсон к тому времени уже третий час просиживал за дальним столом в ожидании их возвращения. Ему не терпелось поделиться своим докладом, в котором он последние два дня старательно анализировал личность Потрошителя. Лестрейда не было, он куда-то уехал, а больше докладывать было некому. Потому, увидев их, он вскочил так резво, что стул отъехал назад и с грохотом ударился о стену. Джон схватил в руки свою кипу листов и вышел вперёд. На его лице было написано такое нетерпение, что, казалось, он сейчас выпалит всё разом, не переводя дыхания.
— Мистер Холмс! Инспектор! Я как раз закончил со своим докладом. Если позволите, я…
— Не сейчас, – оборвал его Холмс, не останавливаясь.
Он прошёл мимо, водрузив коробку на общий стол, а Ватсон замер, не зная, что ответить. Грегсон, шедший следом, остановился перед парнем, который растерянно прижимал свой доклад к груди, вздохнул и положил ладони ему на плечи.
— Ватсон, – мягко начал он, — Пока мы заняты. Оставь доклад. Мы обязательно его послушаем. Все вместе. Внимательно. Но сейчас нам нужно работать.
Он похлопал парня по плечам и пошёл дальше. Джон постоял ещё секунду, потом медленно отложил доклад на край чужого стола и подкрался поближе, наблюдая как мужчины разбирают коробку.
Холмс вытряхнул содержимое на стол. Папки, письма, счета, какие-то квитанции, тетради с записями. Затем принялся сортировать, откладывая в сторону то, что могло пригодиться. Грегсон уселся рядом, принимаясь просматривать то, что отложил Шерлок, а парень воровато встал у края стола и, глядя то на одного, то на другого, спросил:
— Что случилось-то?
Холмс не ответил, делая вид, что очень занят, перелистывал какую-то тетрадь. Грегсон же, переписывая что-то в свой блокнот, отстранённо сказал:
— Мы нашли занимательный адрес в Хампстеде. Дом принадлежит некой миссис Элоуэн Торн. Вдова, которая каждый месяц закупала приличное количество книг в лавке.
— И что? – оживился Джон, присаживаясь на стул рядом, — Думаете, она на дому проводила литературные встречи?
— Мы опросили соседей, – отозвался Холмс, пробегая взглядом по письму, — Те сказали, что раз в неделю неизвестные дамы к ней захаживали. Так что вполне вероятно.
— Вероятно? – непонимающе переспросил парень, снова переводя взгляд с одного на другого, — Вы не ездили к ней?
— Ездили.
— Миссис Торн там не оказалось, зато ждал труп. Мужчина. Врач определил срок – около недели.
— Мужчина? И кто это был?
— Пока не установили. Этим займутся в участке. Составят портрет и отравят по районам.
— А как он… умер?
— Упал с лестницы. И судя по наличию ножа, вероятно, мужчина напал на хозяйку дома, она его столкнула. Испугалась и сбежала. А теперь отсиживается где-то у подружек или в загородном имении, если оно, конечно, есть, – озвучил самую логичную версию инспектор, закусив кончик карандаша, — Вот мы и ищем адреса, которые могли бы проверить в первую очередь.
Ватсон первое время молчал, пытаясь сообразить, что к чему. И когда услышанное разложилось по полочкам, он удивлённо захлопал ресницами, будто отходя ото сна.
— Погодите… я правильно понимаю. Думаете, эта вдова была основательницей литературных собраний, куда ходили все десять жертв. А тот мужчина и есть подражатель, который пришёл и за ней, но она его убила и сбежала?
— Возможно, – оговорился Холмс, — Это только предположение.
— Но пока что всё подозрительно удачно сходится, – отметил Тобиас и глянул на Джона, — Давай, не сиди без дела, помогай адреса выписывать.
Тот спохватился и взялся за стопку писем, начиная внимательно перебирать, старательно пряча смущение за хмурыми бровями. Вот только щёки всё равно поалели. Существенного он не нашёл – счета, уведомления об оплате подписки на различные журналы, письма из фондов. Ничего дельного. При этом Ватсон поглядывал на мужчин, которые будто находили нужное в каждой просмотренной бумажке. Инспектор всё писал и писал, Холмс выглядывал что-то у себя и указывал Тобиасу, тот снова писал. Создавалось ощущение, что только Джон не мог ничего найти.
Спустя час такой кропотливой и нудной работы список из адресов был составлен. Грегсон выдохнул, встряхнув уставшую руку, и окинул строки ещё раз.
— Предлагаю начать с родителей, потом друзей, – он поднялся, с хрустом выпрямляя спину, — Может, повезёт, и они сразу выдадут нам местоположение миссис Торн. Я не хочу объезжать весь Лондон…
Холмс только молча указал на выход, и инспектор лениво потянулся за ним. Ватсон подорвался следом.
— Подождит-те! – он запнулся, когда мужчины оглянулись, — Это… а можно с вами? – и увидев мелькнувшее на их лицах сомнение, взволнованно выпалил: — Вдруг там труп будет. А я тут как тут… ну пожалуйста! Я же вам не помешаю? Мне так хочется поучаствовать в расследовании…
Холмс прищурился и перевёл взгляд на Тобиаса. А тот, взглянув в жалостливые глазки практиканта, только обессиленно вздохнул.
— Ладно, идём. Только если будешь слушаться старших.
Ватсон мгновенно просиял и метнулся за плащом.
— Обещаю, я буду паинькой…! – выпалил он, влезая в рукава, — Вы даже не заметите, что я рядом.
— Болтай поменьше, – буркнул Холмс, но наметил ухмылку, — Шевелись, а то передумаем.
Парень, ещё путаясь в рукаве, подлетел к ним раньше, чем Шерлок успел договорить. Грегсон сжалился и помог справиться с напастью. Только затем они наконец вышли.
Карл не выходил из камеры наблюдения уже второй час. От белых стен и потолка уже рябило в глазах, а ровный электрический свет от ламп на никелированных кронштейнах, казалось, начал звенеть в ушах. Настолько восприятие здесь расплывалось. Сухой воздух щекотал нос запахом извести и карболки. Мужчина утёр его рукой и снова уселся рядом с койкой, на которой лежал их намедни оживший мертвец. Остальные места были пусты. Пациенты надолго никогда здесь не задерживались. Но отчего-то доктор уверена – этот случай станет исключением. А Карлу теперь приходится сидеть и сторожить слабо бьющуюся в этом холодном теле жизнь.
Ассистент уже в который раз взялся за чужое запястье, щёлкнул кнопку секундомера, считая пульс. Мужчина лежал недвижно. С виду и не скажешь, что бывалый мертвец. Только шрам, ползущий по грудине, намекал на некое вмешательство. И сколько бы Карл ни осматривал его тело, никак не мог понять по какой причине наступила смерть. Вроде бы молодой. Не больше тридцати. Лицо гладкое, явно не оборванец с улицы. Какой-то чинный джентльмен. Как же он оказался среди невостребованных?
Минута прошла. Кажется, Карл сбился и не считал. Наблюдал, как грудь мужчины поднимается при редких глубоких вдохах. И в эту же минуту тёмные ресницы дрогнули. Карл застыл, глядя в тёмные глаза, которые сразу нашли его, толком и не успев открыться. По спине почему-то пробежал озноб.
— Вы кто? – спросил он охрипшим едва слышным голосом, затем окинул пространство, — Где я?
— Господин, вы… Я Карл. Вы в безопасности. Не беспокойтесь… – тот растерялся, не знал, что вообще стоит говорить – никогда не попадал в такую ситуацию. Обычно их пациенты, если и приходят в сознание, то не могут сказать и слова, — Вы помните, как вас зовут?
Мужчина поднял взор к потолку, шире раскрывая глаза. Зрачки в ярком свете то сузились, то расширились, ещё не разобравшись ни со светом, ни с потолком, ни с чужим лицом над собой. Он пока ничего не понимал и не боялся: страх просыпается позже тела.
— Я не назову своего имени тому, кого вижу впервые, – вдруг прошелестел он, пытаясь подняться, — Я ведь умер… разве нет?
Карл уложил его обратно, хотя даже для его габаритов мужчина показался очень сильным. Пришлось приложить усилия.
— Вам нельзя вставать, – сказал он, надавливая на плечо, — Доктор скоро придёт. Она объяснит.
Мужчина не сопротивлялся, но и не расслабился, точно готовясь к новому рывку. Лежал, глядя в потолок, и в его глазах медленно проступало что-то, похожее на осознание. Затем поднял руку и коснулся груди. Пальцы наткнулись на шов. Он провёл по нему. От грудины до солнечного сплетения. И замер.
— Зови своего доктора сюда сейчас же.
Карл закивал, уже отступая к двери.
— Главное, лежите и не пытайтесь встать. Пожалуйста, – попросил он, уже прикрывая дверь.
Тот не ответил, продолжая испепелять взглядом потолок.
Глава 17
Карл вернулся через десять минут. Доктор торопливо цокала за ним, поправляя халат с пугающей даже её саму взбудораженностью. Карл выдернул её откуда-то из глубины лаборатории, но в этот раз она не ругалась. Как могла, когда к ней пришли с такой благой вестью? С горящими глазами женщина вошла в камеру, остановилась у койки и посмотрела на своё творение сверху вниз с тихим трепетом.
— Добрый день, – сказала она, стараясь звучать ласково, чтобы не напугать, — Меня зовут Этель. Я доктор, вы находитесь в… больнице.
Мужчина повернул голову. Взгляд ещё наполовину мутный, но с леденящей кромкой осознанности скользнул по её фигуре.
— Доктор, – повторил он, наметив ухмылку, — ещё и женщина? Сколько же я спал? Столетие?
— Огорчу, но всего около суток. Я вас оперировала. Вы были... в тяжёлом состоянии, – Этель присела на край койки, наклонилась ближе, пытаясь мельком оценить состояние текущее, — Как вы себя чувствуете? Что-нибудь помните?
Мужчина помолчал, похоже не собираясь делиться с ней и крупицей собственных ощущений. Поднял руку, снова касаясь шва на груди, провёл по нему пальцами, будто читая шрифт Брайля. Усмехнулся.
— Я помню, как умер… а теперь лежу здесь, и вы говорите, что прооперировали меня, – проговорил он, явно видя противоречие, но сознание пока туго соображало, — Там не было ничего, что требовало хирургического вмешательства… – мужчина повернул голову, посмотрел на белые стены, на лампы, на Карла у двери, — Где я? В какой больнице?
— Разве это важно? – спросила Этель, пытаясь перевести тему, — Главное, чтобы вы пошли на поправку…
— Важно, – мужчина приподнялся на локтях, и Этель вздрогнула, не ожидая такой резкости, — Я не уверен, что происходящее законно… – он посмотрел на неё так грозно, что женщина на секунду почувствовала себя неуютно, когда пыталась уложить его обратно, — Я хочу уйти.
— Вам нельзя вставать, – вмешался Карл, шагнув к койке, — Вы ещё слишком слабы.
— Для мёртвого я себя прекрасно чувствую, – отрезал мужчина, позволяя в тоне пугающий рык, — Кто вы вообще такие?
Этель поняла, что разговора не получится. Он был слишком возбуждён. Не хватало чтобы разнёс тут всё и сбежал.
— Карл, – сказала она негромко, — Держи его.
Ассистент шагнул вперёд, положил широкие ладони на плечи мужчины, прижимая к койке. Тот дёрнулся, попытался сбросить руки, и Этель, уже копающаяся в ящиках, с удивлением заметила, насколько Карлу тяжело удерживать их буйного пациента.
— Что вы делаете?! – выпалил тот, дёргаясь так, что вместе с ним прыгала вся койка, — Отпустите! Я требую…
Этель уже набирала в шприц мутную жидкость из капсулы – здесь всё было наготове как раз для подобных случаев. Затем торопливо подошла, наотмашь втыкая иглу в шею.
— Тише, – сказала она, надавливая на поршень, — Просто отдохните.
— Нет! – он рванулся, но Карл держал крепко, — Нет... вы не имеете права... вы не...
Его возмущения слабели с каждой секундой. Ярость в глазах сменялась мутной пеленой, движения становились вялыми, и через несколько секунд он обмяк, откинувшись на подушку. Этель выпрямилась, впервые за долгое время выдыхая искренний испуг.
— Подержи его ещё минуту, – попросила она, стирая пот со лба, — На всякий случай.
Карл кивнул, не отпустил, смотря на безмятежное лицо, точно ожидая, что он снова распахнёт глаза.
— Доктор, – тихо позвал Карл, не сводя взгляда с мужчины, — Так и должно быть?
Этель, нервно вышагивающая по камере, похоже, не услышала его, задумчиво бормоча себе под нос:
— Раньше такого не было. Сколько мы с Виктором оживляли… никогда они не проявляли такую осознанность… они и говорили-то с трудом. Я не понимаю…
— Доктор? – снова позвал ассистент.
Та раздражённо обернулась.
— Что?
— Вы знаете, кого мы воскресили? Кто… этот человек?
Она молча опустила взгляд на мужчину, потом перевела на Карла. В её глазах промелькнула растерянность.
— Какая разница? – ответила она, возвращаясь к койке, — Невостребованные тела на то и невостребованные, чтобы оставаться безымянными.
Этель закрепила руки и ноги пациента ремнями для собственного спокойствия. Затем, снова задержав взгляд на мужчине, с сомнением добавила:
— Может, попытаюсь узнать. Но вряд ли его имя нам что-то даст.
Она вышла, и дверь закрылась за ней с мягким щелчком, а Карл остался стоять у койки, не решаясь сойти с места.
Осмотр прошёл быстро. Дориан работал споро, без лишних сантиментов, но и без брезгливости, какая ожидается от такого с виду изнеженного богача. Он замерил температуру, затем пульс. Проверил швы на руке, заглянув под бинты. Протёр их ваткой, смоченной какой-то пахучей гадостью. Затем прокапал стык из пипетки, как это делал Виктор. Спустился к ногам. Проверил рефлексы. Затем занялся швом над коленом. Его пришлось затянуть – расшатался. Кафка сидела на кровати, отвернувшись, и терпела. Но когда тот добрался до бедра, девушка почувствовала, как щёки наливаются жаром. Она смотрела в потолок. Стало неловко так, что хотелось провалиться сквозь кровать.
Дориан же, как на зло, что-то там внимательно высматривал, ощупывая кожу на стыке. Затем прокапал чем-то и там. Защипало. Кафка поморщилась.
— В целом сойдёт, – заключил он, опуская юбку, — Некроза нет. Держишься неплохо.
Кафка только кивнула, искренне надеясь, что все эти слои пудры скрыли натуральный цвет её лица, и дёрнула подол платья вниз так резко, что чуть не порвала. А после искоса смотрела, как он моет руки в стоявшем на комоде тазу.
— Обед принесут через полчаса, – сообщил Дориан, вытирая ладони полотенцем, — Если не хочешь показываться слугам, ешь в комнате. Нерисса принесёт.
Она так и хотела. Очень хотела. Выходить к столу, где будут крутиться слуги и разглядывать её как диковинную зверушку – было выше её сил. Кафка кивнула, и Дориан ушёл. Позже, как и было обещано, Нерисса принесла обед. Тарелка с прозрачной, янтарной водой опустилась на столик. Кафка уставилась на неё с подозрением.
— Консоме, – пояснила Нерисса, кладя рядом салфетку, а не неё – ложку.
— Что это? – Кафка осторожно взяла ложку и поболтала ей в жиже.
— Бульон.
— Тогда почему кон…кон-сон-ме?
— Потому что это консоме.
Понятней не стало. Кафка решила не вникать, зачерпнула немного, попробовала. Вкусно. Горячо. С пряным привкусом на языке. Она съела всё, до последней капли. Но этого казалось мало, хотя Виктор объяснял, что ничего твёрдого ей ближайшее время лучше не есть.
Потом началась подготовка к опере. Нерисса помогла Кафке надеть то самое тёмно-сливовое платье. Оно оказалось великовато в талии. Женщина закалывала его булавками прямо на девушке, подшивала там, где ткань висела, подтягивала, где было слишком свободно. Кафка стояла смирно, боясь дышать, и смотрела в стену. Булавки кололись, она почти не чувствовала, но было неприятно. Потом Нерисса отступила на шаг и оглядела результат.
— Старомодно, – констатировала женщина, закончив и оглядев девушку с голову до ног, — Бросается в глаза.
Дориан, всё это время сидевший в кресле у окна с книгой в руках, даже не поднял головы.
— Она в любом случае бросится в глаза, – отозвался он, перелистывая страницу, — Единственная женщина, которая внезапно появилась рядом со мной. Я для того и снимаю ложу, чтобы огораживать себя от нежелательного внимания и бестолковых бесед. Так что плевать.
Нерисса поджала губы, но спорить не стала. Достала перчатки: длинные, выше локтя, из тонкой гладкой ткани. Помогла Кафке натянуть их, и когда ткань скользнула по рукам, закрывая бинты, внутри что-то расслабилось. Перебинтованная рука больше не бросалась в глаза. Не идеально, но хотя бы не так заметно.
Парик пришлось сменить. Нерисса настояла и нацепила тот, что был собран в пышный пучок. Кафка не препиралась. Уже поняла, что в этом доме Нерисса всё знает лучше остальных. Женщина тем временем закрепила парик, поправила пряди, свесив локоны по бокам, чтобы прикрыть овал лица. На плечи положила мягкую, белую накидку. Такую пушистую, что девушка вцепилась в неё пальцами и не отпускала. В ней хотелось спрятаться. Кафка закуталась в неё, вдыхая запах пыльного шкафа и лаванды.
Девушка покрутилась перед большим зеркалом. Отчасти на душе было радостно, но в то же время волнительно. Она увидит людей, а люди – её! Что может быть страшнее? Много людей… Эта мысль забилась в голове, как птица в клетке. Кафка невероятно боялась, что что-нибудь отвалится прямо на глазах у других. Рука. Или нога. Или кто-то наступит на её платье, она упадёт и… Она тряхнула головой, стараясь не думать.
— Ты чего застыла? – Дориан подошёл сзади, отражаясь в зеркале рядом с ней.
— А если что-нибудь отвалится? – тихо спросила она, не отводя взгляда от собственного отражения.
Дориан изобразил задумчивость.
— Возьму с собой нитки с иголкой, – сказал он абсолютно серьёзно, — Если отвалится, пришью обратно. Никто и не заметит.
Кафка уставилась на него. Не поняла, шутит он или нет. По лицу не читалось. Она сглотнула.
— Ты правда возьмёшь?
— Правда.
— И пришьёшь?
— Пришью, – парень щёлкнул Кафку по носу, — Всё, пойдём. Нам уже пора.
Дориан поправил накидку у неё на плечах и отступил, но девушка зацепилась за его рукав.
— А это… всё? – взволнованно спросила она, — Я… точно выгляжу нормально?
Парень отступил на несколько шагов, оглядел ещё раз. Получилось не то, чтобы хорошо, но терпимо. Девушка в отражении выглядела... почти нормально. Почти как настоящая леди. Если не присматриваться и смотреть одним глазом.
— Пройдёт.
И она в этом «пройдёт» пошла в экипаж. Прямо и скованно, почти не сгибая коленей и не шевелясь, в страхе, что все булавки разлетятся, а швы и на платье, и на теле разойдутся в самый неподходящий момент по дороге до Ковент-Гардена.
Кэб катился по улицам, подпрыгивая на выбоинах, и Ватсон в очередной раз стукнулся локтем о дверцу. За последние часа два его лицо заметно скуксилось. Он чувствовал себя обманутым. Причём самим собой, ведь ожидал чего-то более… увлекательного? А по факту уже сбился со счёта, который это был дом за сегодня. Четвёртый? Пятый? Они начали с родительского дома, но им открыла прислуга, сообщив, что супруги Беннет уже месяц как в отъезде – гостят у родственников в Риме. А миссис Торн за это время на пороге не объявлялась, потому они не могли подсказать, где её искать.
Дальше пошли по адресам из записной книжки Элоуэн. И спустя три визита стало ясно: это тупик. Друзья и знакомые покойного мужа. Люди, которые знали Джулиана, а не его вдову. Они принимали визитёров вежливо, но с недоумением. Отвечали на вопросы односложно, пожимали плечами, разводили руками.
— Миссис Торн? – переспрашивал каждый из них, — Да, знали. Вернее, знали Джулиана. А она... она всегда была нелюдимой. Держалась в стороне. Мы не общались после похорон.
И всё. Никаких зацепок. Только смутные воспоминания о девушке, которая появлялась на приёмах, стояла у стены с бокалом в руке и уходила первой. Потом пожилая леди в Клэпеме всё же припомнила пару имён. Дамы, с которыми Элоуэн, возможно, поддерживала связь. Мужчины записали. Поехали.
Первая дама жила в небольшом доме на тихой улице. Приняла их холодно, слушала вопросы с каменным лицом. Подтвердила, они с Элоуэн общались. Раз в месяц. По переписке. Ничего больше сказать не может. Но когда Холмс спросил, не знает ли она кого-то ещё, с кем миссис Торн была близка, дама задумалась. Потом кивнула.
— Мисс Перри. Они часто виделись. Кажется, она живёт за городом. Не помню точно где.
Адрес она не знала. Но назвала имя. И это имя совпадало с тем, что они уже слышали от предыдущей дамы. Холмс записал. Грегсон сверился с картой. За городом. В сторону Ричмонда. Ехать около часа.
И полпути они преодолели в утомлённом молчании. За стеклом проплывали дома, потом поля, потом редкие деревья. Джон не выдержал этой гнетущей тишины.
— И это всё?
Холмс не ответил. Сидел, глядя в противоположное окно, и молчал. Ватсон, поняв, что от него диалога не добьётся, повернулся к Грегсону.
— Мы ездим по адресам, стучим в двери, задаём вопросы и уходим. Никто ничего не знает. Никто ничего не видел. Мы даже толком никого не допросили! – он разочарованно выдохнул, уставившись в потолок, — Я думал, будет... не знаю. Допрос с пристрастием, потом погоня… хоть что-то.
Грегсон хмыкнул. Не громко, но с явной насмешкой.
— Ватсон, ты в Скотланд-Ярде всего несколько дней. Ещё успеешь, – он утомлённо вздохнул, прикрывая глаза, — К тому же, если нам всё же посчастливится отыскать миссис Торн, вдруг она попытается сбежать? Тогда у тебя будет возможность пуститься за ней в погоню. Мы с Холмсом уступим.
— За женщинами неинтересно гнаться, – буркнул парень и снова уставился в окно, подперев голову, — Они же медленные.
— Смотря какие женщины, – сказал Холмс, не поворачивая головы.
— Верно, – подхватил Тобиас и лукаво улыбнулся, — Знаю я одну, бегает так, что верхом на коне не догонишь.
Он приоткрыл один глаз, наблюдая за Шерлоком. Тот не доставил удовольствие своей реакцией, не поведя и бровью. Хотя нутро неприятно стянуло от очередного напоминания, что никто не знает.
Имение появилось неожиданно. За поворотом дороги, за высокой каменной оградой, увитой плющом. Двухэтажный дом с колоннами, черепичная крыша, аккуратный сад. Солидно. Кэб остановился у ворот, и мужчины выбрались наружу. Ватсон потянулся, разминая затёкшую спину. Холмс уже шагал к воротам, не дожидаясь остальных. Грегсон, зевая, поплёлся следом.
Шерлок стукнул трижды. Ждали. Никто не открыл. Он постучал ещё раз, сильнее. Казалось, было слышно скачущее в коридоре эхо. Но в окнах на втором этаже горел свет. За дверью вскоре послышались лёгкие и быстрые шаги. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась на пару дюймов. В щели показалось личико, настороженно оглядевшее гостей.
— Что вам нужно? – спросила девушка, не спеша открывать дверь шире.
Инспектор деловито шагнул вперёд, доставая из внутреннего кармана значок.
— Скотленд-Ярд. Мы ищем мисс Перри.
Женщина нахмурилась. Посмотрела на них по очереди, будто пытаясь уличить во лжи. Потом всё же открыла дверь, выходя на крыльцо.
— Это я. Что случилось?
— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, – сказал Холмс, — О вашей знакомой. Элоуэн Торн.
Лицо женщины изменилось. Уголок рта дёрнулся, пальцы сжали ткань серого платья. Мимолётно, но этого хватило. Ватсон заметил, Холмс заметил. Грегсон в этот момент оглянулся, точно проверяя двор на наличие потенциальных беглецов.
— Она что-то натворила?
Холмс прищурился, цепляясь:
— А могла?
— Н-нет, наверное… вы мне скажите.
— Когда вы с ней в последний раз виделись?
— Не помню даже… – замялась Перри, невольно дёрнув головой в попытке оглянуться, но остановила себя, — Может, месяц назад. Понимаете, она… нелюдимая.
— Нелюдимая? – влез Ватсон, явно убеждённый, что та что-то скрывает, — А по нашим сводкам миссис Торн проводила на дому литературные собрания.
Он блефовал, конечно. Но знал, что таких, как Перри, нужно вводить в стресс, чтобы они начали оступаться. Мужчины бросили на парня предупреждающий взгляд, но тот взглянул на них в ответ, умоляя дать ему шанс. Да, он опирался только на свои доводы, не подкреплённые никаким доказательством, но интуиция подсказывала, что все ответы были на ладони.
— Я ничего об этом не знаю… – женщина заметно напугалась и отворила дверь, отступая назад, — Уже поздно, может вернётесь завтра?
— Погодите!
Джон шагнул к ней, задерживая на пороге. Холмс же, пользуясь замешательством, заглянул в просвет между дверью и косяком. Казалось, там кто-то прятался – шуршала ткань.
— Мисс, это важно, – Ватсон продолжил отвлекать мисс Перри, говоря как можно мягче, — Мы были у неё дома. Видели труп.
— К-какой труп, я не понимаю…
Джон осторожно перебил её, не давая озвучить предлога уйти.
— Мы не пришли её обвинять, – пообещал он, по реакции Шерлока поняв, что кто-то их подслушивает, — Нам нужно узнать, что случилось. Если тот человек напал на миссис Торн, и она защищалась, в этом нет ничего противозаконного, – и осёкся. На самом деле не знал законно это или нет, — Но будет лучше, если она сама нам всё расскажет.
— Как-то нелюбезно морозить инспектора на улице, – наконец подал голос до сих пор помалкивающий Грегсон, и для вида плотнее запахнул пальто, — Мы можем войти?
— Я… не уверена, простите…
Но дверь распахнулась шире, выталкивая Перри обратно на крыльцо. В проходе показалась женская фигура. Грегсон и Холсм сразу узнали девушку с фотографии.
— Извиняюсь, господа, – произнесла она скорее из вежливости, чем искреннего раскаивания, — Я готова говорить.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
