Анафема

Пролог

Чаша терпения наполняется маслом, а не водой.

Опустошай ее вовремя и береги от огня.

Носготская поговорка

Я устал и замерз, а еще шагать и шагать, и нет мне покоя. Даже Шорох дрожит и поскуливает, а у него вон какая шуба. Собачья стужа. Зверье бежит, хищник сходит с ума и выходит к жилью, а у меня сопли хрустят в носу и коза сомнительной свежести давит плечи. Ваас’омнис. Родина. Мой дом. Три дюжины косых хаток, вросших в землю посреди леса, непролазные чащи в любую сторону на три дня пути, а дальше - только снежная пустошь. Я люблю тебя, жизнь, люблю тебя, родная земля, я обязан тебя любить и буду любить до самого конца, иначе сам по-волчьи завою и сбегу отсюда. Все это место - одна большая мечта о лете, коротком, как утренний сон.

Ничто не растет, никто не зовет гостей, ничто и никогда тут не изменится. Есть только зима, нужда и голод. Благо кочевники давно не проверяли нас на прочность. В прошлый раз Белые Бродяги выиграли, вырезали наших соседей и сожгли деревню. Редкий зверь жрет своего родича, а клятые выродки людей убивали, словно забивали скотину. Нелюди. Я до сих пор помню, а столько пил, чтобы забыть. Ремни светлой кожи, вяленая человечина, кругом остывшие пепелища и вмерзжие в снег потроха. То был последний набег, и последняя носготская деревенька, не считая нашей. Мы остались одни. И мы будем следующими, если не бросим дом.

Да что ж такое! Опять пустой силок. Попался, ушастый, да вырвался, и только клок шерсти оставил, гад. Не видать нам сегодня зайчатины, вот как знал! Всю кору объели, тощие, что чумные псы, а все равно лучше сдохнут где-то в лесу, чем дадут порядочным людям перекусить. Тьфу! Пес в ответ на мое негодование вопросительно чихнул и с тревогой заглянул мне в глаза.

- Тише, мальчик, все хорошо. Просто поганый денек, - я потрепал бурого приятеля за ушами. - Пойдем, Шорох. Не все так плохо - не с пустыми руками возвращаемся, а с добычей. Тебя сегодня будут ждать сладкие козьи косточки.

Словно уразумев мое обещание, пес радостно завилял мохнатым хвостом и утробно тяфкнул, всем видом выражая одобрение. Тебе-то конечно все-равно, но Илве лучше не говорить, что козочка уже изрядно полежала в снегу, хоть и сносно сохранилась. Умастив потрепанную козью тушку на плечах, я ускорил шаг. Надо поскорее проверить все ловушки и возвращаться.

***

Когда я добрался до селения, дымоходы еще чадили, выпуская призрачные струйки, едва различимые в вечернем сумраке. Было тихо, даже Харальд не стучал по наковальне, только старики оставались сидеть перед костром. Конечно, им-то не надо сутками по лесам носиться. Отчего же не потрындеть вечерком? Приветственно махнув рукой, я не стал приближаться и сразу побрел домой. И только в этот момент заметил, что в одной из хаток горел огонек. В моем. Он что, вернулся? Так рано? Значит… Неведомый! На сердце похолодело. И туша вдруг стал такой тяжелой, неподъемной. Может не он это, а Берси заглянул? Вдруг забыл что-нибудь перед охотой? Это его первый Большой гон, наверняка разнервничался. Ясное дело, мать не спит, вот они там и сидят, болтают… Позади меня заскрипел снег.

- Твой сын не прошел испытание, - раздался хриплый голос. – Это была последняя попытка, Колем.

Я стиснул зубы. Видар. Самый старый и самый «мудрый» из наших старейшин никогда не отличался излишним милосердием. Суров, но справедлив, как законы Севера. Придушил бы сукиного сына. Я обернулся и посмотрел старику в глаза. Холодный и колючий взгляд, как всегда, был бесстрастен и ничего не выражал. Как же я ненавижу это лицо, пожелтевшую от курева бороду, эти презрительные морщины в уголках губ.

- У него еще есть время. Ему пока только шестнадцать, он может еще…

- Семнадцать зим ему будет с новой луной. Не обманывай себя и не изводи меня мольбой. Ничего не изменится, ты и сам это знаешь. Ты знаешь закон, а он един для всех. Смирись. Тэмиеля ждет Белый Путь.

- Ты… – гнев нахлынул волной, и лишь усилием воли я удержался от ругательств. – Будь это твой сын, ты бы не стал…

- Довольно, – старейшина вскинул руку. – Все уже давно решено. Мы не можем кормить сирых и убогих. Это против обычаев и против здравого смысла. Носгот помогает племени, а если становится обузой, то завершает свой земной путь. Тэмиель уже много лет висит на твоей шее камнем. Твой младший, Берсигрим, уже прошел испытание, он достойный охотник – по твоим стопам идет, с первой попытки справился. А что до Тэмиеля, то мы и так дали ему слишком много времени. Пока он может остаться, но с полной луной он должен покинуть деревню.

Вот так, да? Это ты такой добрый у нас, Видар? Сволочь бессердечная. И смотришь своими глазенками, сучий ты…

- Ты ему все сказал, Видар? – от костра донесся скрипучий голос.

- Да, Хаген. Сказал.

- Ну так не испытывай судьбу и дуй обратно. За такие новости я бы тебе в рыло прописал, будь я помоложе. На пса погляди, пень старый, - Шорох, почуяв нарастающий во мне гнев, напрягся, как на охоте, готовый к броску по первому моему слову. – А ты, Колем, не впадай в уныние. В жизни всякое может случиться.

Да, конечно, старейшина. Всякое. Только это не тянет на утешение. Я расслабил руки, что сами по себе сжались в кулаки, и побрел домой.

***

Илва уже спала. Лицо было спокойным, только ресницы подрагивали и блестели, как травинки от росы, а одеяло под головой было влажным. Проклятье. За что мне все это? Подкинув дров в очаг, я уселся за стол и откупорил бутыль с огнивицей. Вот оно, спасенье. Это приглушит боль. Забыть, не думать, чтоб не единой мысли в голове не осталось, только шум крови в висках.

Надо бы поговорить с Тэмиелем. Знаю, что не спит, притворяется. Книжонку свою прячет дурацкую. Только что сказать-то? Снова вспылю, он надуется, потом я заору, и опять рассоримся. Забыл уже, когда последний раз мы с ним нормально разговаривали, как он смеется – забыл. Вечно этот затравленный взгляд. От одного вида и кошки на душе скребут, и гнев берет. Ведь было же раньше все хорошо…

Вот хотя бы моя первая охота. Завалил не кого-нибудь, а вепря. Мне тогда едва дюжина зим минула. Подфартило изрядно, до сих пор не понимаю, как удержал его на копье. Клыкач распорол мне ногу, но издох, истек кровью – я в него полколчана засадил. И заработал право зваться мужчиной, именные крааф’бары получил, и свой первый шрам. Как же меня тогда от гордости распирало.

А в шестнадцать у меня уже была Илва. Как она была прекрасна! Светлые косы отливали серебром, глазастая, вся из себя ладная. Каждый день улыбалась, заливалась колокольчиком под мои остроты. Построили дом, жили душа в душу. И охота спорилась. Мы были красивой парой. Потом родился Тэмиель. Задорный и веселый был, и так похож на мать. А потом появился Берси. Роды были тяжелыми, и знахарь запретил нам заводить еще детей. Но даже это было не страшно. У нас уже было все что нужно. Жаль, отец не дожил, не видел тогда нас, счастливых.

Шорох, дремавший в ногах, тихонько поскуливал, улегшись здоровой мордой прямо на раскрошенные осколки костей. Хороший мальчик, спи. Давай почешу. Хех, шельма. Ну, еще одну кружечку. Да. А когда все полетело к чертям? Когда он в первый раз провалил испытание? Нет. Раньше. Все та паскудная метель.

Погнался, дурак, за оленем, и сам не заметил, как заплутал. Если бы не тот караван, сгинул бы. Но повезло, заметили меня и спасли, только вот дернул меня Неведомый за язык: «проси, чего хочешь». А торговец в ответ: «первенца моим именем назови». Кто ж знал, что караванщик - женщина? Ох, и лютовала Илва тогда. Первый раз рассорились вдрызг. Дурно чужим именем называть, но слово есть слово. Никогда не думал, что меня женщина поколотит. Крепкая у нее все-таки рука, только нутро мягкое. Всю жизнь она так: то за меня, то за детей трясется, как самка глухаря.

Только за Тэмиелем мы не уследили. Может я виноват? Может все от имени зловредного? Или… Нет, нарушить обещание было бы куда хуже. И ведь рос же как все. Драки-догонялки. А потом свалился с дерева у Зрячего камня и голову расшиб. Думал, все, конец. Три недели без сознания, и три недели Илва без сна и отдыха за ним ухаживала, совсем позабыв о нас с Берси.

А ведь если вспомнить, то уже тогда Видар предлагал Тэмиеля оставить в снегу, за границей леса. Заботливый сукин сын. Хоть хватило ума со мной не махаться, а то я бы уж его уделал. Может и стоило бы? А, вот они, эти мысли, как всегда. Надо еще кружечку, чтобы успокоиться.

***

Мерно потрескивал огонь, едва слышно посапывала жена, пес грел ноги. Должно быть спокойно, но внутри все кричит. Белый Путь, изгнание, всегда означает только одно – одинокую смерть в снегах. В пустоши не выжить никому. А он лежит там, за развешанными шкурами, по другую сторону от очага, шкерится и шуршит проклятыми страницами, как будто разумеет, что там написано! Может и вправду, проклят тот камень, который ты кровью окропил? Во сне болтает, в облаках витает, ходит, как пришибленный, а с охотой и воинским делом не везет так, что кажется, будто сам лес его отвергают. Или просто судьба такая? Хлад, смилуйся! Что же мне делать? Что я могу? Как Илве в глаза смотреть? Боги, это несправедливо!

Хм… Чудится мне, или взаправду кто-то стоит за порогом?

Часть I - Глава 1 - Бремя слабых

Только в самую темную ночь,

Когда дум тревожных не счесть,

На пороге, как блудная дочь,

Появляется добрая весть.

Из сборника Ремула Кассиуса

«Языческий фольклор северных пустошей»

Отец заявился затемно. Молчал. Только тяжело повздыхал да уселся за бутылку. Знает, точно знает. Плохие вести расходятся быстро. Еще бы, такая хохма! Зверя упустил, лук сломал и нож потерял. Если когда-нибудь сочинят сказку про горе-охотника, то это будет история обо мне. Только вот герои сказок обычно живые, а я, скорее всего, таким останусь недолго. Старейшина Видар пугал отправить меня в Белый путь сколько я себя помню, и, кажется, скоро осуществит угрозу.

Хорошо хоть мне хватило ума лежать тихо — еще одну взбучку от отца я бы не пережил. В последнее время он стал резче обычного и каждый вечер проводил во хмелю, упиваясь до беспамятства. Я избегал его, потому что всегда вызывал у него гнев — это получалось само собой, не нарочно, но с завидным постоянством. В таком настроении он был жесток, как зима, а теперь, когда я окончательно все испортил, лучше и вовсе не показываться ему на глаза.

Так опозориться, это же кошмар! И ведь я даже попал в того оленя, ранил прямо в гузно. Все почти получилось. Почти. Как всегда. Если бы не тот предательский корень, о который я запнулся, то может сумел бы отыскать след, но... Сломать лук и потерять нож? И чем я должен был его взять? Голыми руками? Да что уже там. Верно дети дразнят дураком. Дурак и есть. И руки из жопы, да и вообще... Тяжелый стук в дверь выдернул меня из раздумий.

— Кого там принесло? — раздался голос отца.

— Это я, Хаген. Открывай уже, — ответил скрипучий голос.

— Не заперто.

Распахнулась дверь и вместе с гостем в дом ворвался холод и снежная пыль. Я придвинулся ближе к развешенным шкурам, что заслоняли мне комнату и прятали от сурового взгляда отца. Прижавшись к лавке, стараясь дышать ровно, я стал наблюдать сквозь прорехи в шкурах.

Хаген, один из старейшин, отряхнулся, присел за стол и выжидающее уставился на отца. Отец сделал несколько глотков из кружки и в ответ уставился на незваного гостя. Хаген был крупным мужчиной, в солидных летах, но вовсе не дряхлым. Лицо и руки его были испещрены шрамами от клинков и старости, но колючие серые глаза выдавали озорной нрав и ясность мысли. Ухоженная борода была стянута шнурками, а левая рука упрямо теребила кисет с дурман-травой. Из всех стариков в деревне он остался единственным, кто мог в одиночку уходить и возвращаться из похода за дичью или двумя-тремя парами ушей наших кочующих соседей. Иногда мне думалось, что Неведомый не властен над эти человеком, уж больно силен и весел он был, несмотря на прожитые годы. Отец же, напротив, выглядел старше своих лет — его старили выцветшие усы, большие залысины и здоровый живот. От хмельной диеты его взгляд становился мутнее с каждым днем, а сам он начал проигрывать своим сверстникам в стрельбе и проворстве. Впрочем, даже сейчас, босой, с развязанными тесемками на штанах, лениво развалившись на лавке, он излучал скрытую угрозу. Все в деревне знали, что характер у него взрывной, поэтому старались не мозолить ему глаза, когда слышали, что отец начинал скрипеть зубами от подавляемой ярости. В гневе он мог устрашить даже дикого зверя.

— Кхм. Вечер добрый. — первым нарушил молчание Хаген.

— Ночь. Чего приперся?

— Даже не угостишь? Где твое радушие, хозяин?

— В бездну радушие, и тебя в придачу. Зачем пришел? — угрюмо буркнул отец, но наполнил вторую кружку брагой и толкнул ее старику.

— Ты я смотрю не в духе, Колем. Сколько ты уже кружек опрокинул? Не многовато ли, а? Ты меня хоть поймешь сейчас, или стоит поговорить в другой раз?

— Если ты пришел стыдить меня, старейшина, то ошибся дверью. Если уж кто и вправе заливать себе глаза, так это точно я. Нет у меня поводов для радости, а для выпивки — предостаточно. Ты тоже пей, да рассказывай зачем притащился, либо уматывай. Я не в настроении чесать языком, но выслушать тебя могу, коли дело серьезное.

— Я хотел поговорить о твоем старшем сыне.

— Неведомый тебя раздери!

— Не поминай его, Колем. В доме его по имени звать — быть беде.

— А то беда уже не на пороге — отец фыркнул, — я проклинаю тот день, когда мой непутевый мальчишка свалился и разбил себе голову. Три недели в постели, и с тех пор — как подменили. Не бегал больше с другими мальчишками, не играл, бродил неприкаянным по лесу... А я ведь столько тренировал его, учил, хвалил, ругал, бил — все без толку! Нет у него желания, нет воли к победе — а без нее разве станешь охотником? Без этого не стать воином, не убить врага и не накормить семью. Он сам себя похоронил! Весь вред от головы. С книжонкой возится, как южанин. Черт бы побрал того вшивого торговца! Чтоб он издох в овраге, обобранный до нитки, грязный мошенник.

Отец заскрипел зубами, осушил кружку и снова наполнил ее. Какое-то время они молча пили. Отец подпер рукой голову и закрыл глаза. Хаген начал забивать трубку дурман-травой.

— Растить сына только для того, чтобы скормить его волкам. Не такой судьбы я желал для своего первенца. Илва плачет по ночам, украдкой, чтобы я не видел. Такой первенец — это позор, но все же он наш сын... А мы ничего не можем сделать. Ты чертовски прав, старейшина — настроение у меня паршивое, и вряд ли оно изменится.

— Что ж, — старик выпустил облачко дыма, — попробую тебя все-таки удивить. Скажи мне, Колем, можно ли помогать человеку, на Белом пути? Припасами там, или доброй компанией?

— Едрить-колотить! Ну тебя в сраку, Хаген! Ты загадки пришел загадывать? Да еще такие хреновые. Сам же знаешь, что нет. Белый Путь — это смерть для тех, кто о себе сам позаботиться не может. Коли нужен Хладу, он явит свою милость, но помогать нельзя. Нельзя нарушить порядок — без него на не выжить.

— Все верно. Белый путь — дорога для одного, и ведет она лишь в одну сторону. Вот только твой сын пока еще здесь, и пока что не изгнан.

— И что? Он уже упустил все свои шансы.

— Не все. Один еще есть. Я заберу твоего сына из деревни прежде, чем ему исполнится семнадцать. Не будем ждать слова от остальных стариков.

Глаза отца стали круглыми, как монеты.

— Ты пойдешь против своих, против воли старейшин?

— Да плевал я на этих придурков. Сто лет в обед, а ума с ноготок. Да и не нарушу я ни одного правила. Носготы — свободны, и я свободен идти куда хочу, да и сын твой тоже. До поры до времени. Так что лучше всего нам уйти завтра. Чем раньше, тем лучше. Близится сезон бурь, каждый день на счету. Если повезет — переправимся через перевал до того, как нас накроет снегом с головой. Вот только обратный путь ему будет заказан. По-моему, вариант очень даже ничего. Если ты, конечно, не готов вверить жизнь сына на волю случая.

От удивления я обомлел. Уйти с Хагеном? Обмануть судьбу? Не загнуться в снегу? Еще один шанс? Быть не может. Сердце заколотилось как бешеное. Все мое спокойствие и смирение как рукой сняло. Вот что творит надежда. С трудом я снова прикрыл веки и попытался выглядеть спящим, но продолжал наблюдать за их разговором сквозь прореху в шкурах.

Хаген выпускал кольца дыма одно за другим, а отец смотрел на него не сводя глаз. Казалось, можно было услышать, как ворочаются мысли у него в голове.

— Мне нужно будет поговорить с Илвой. Собраться, попрощаться...

— Ни к чему это Колем. Прощание навсегда никогда не бывает легким. Особенно для матери.

— Да... Это верно. Но куда вы отправитесь? Как доберетесь? Зимой навряд ли наткнешься на караван...

— Не все ли равно? Шанс есть шанс. А жить можно и на юге, и совсем по другим обычаями, с другими богами. Тэмиель не носгот, но ежели Хлад позволит, станет кем-то другим. Всяко лучше, чем оставить свои потроха на поживу волкам.

Я невольно поморщился. Я видел, что бывает с жертвами оголодавших волков, и воспоминания нарисовали тошнотворную картину. Вдвойне неприятнее стало от того, что старик назвал меня по имени. Когда тебя не уважают, то зовут «эй» или «подьсюды». Этому я даже радовался, так как не приходилось слышать еще одно унижение. Тэмиель. Глупое, дурацкое имя. Все отец виноват. Лет эдак восемнадцать назад, отца, заплутавшего в пурге, спас торговый караван. С одной стороны — чудо! Караванщики с каждым годом ходят в наши края все реже и реже. Да только дурак-отец пообещал назвать сына в честь хозяина каравана. И все бы ничего, но торговец был с дальних югов, где у всех смешные имена: чудно звучат и не имеют сокрытого значения. В довесок торговец оказался женщиной. Вот так, сказочный речевой оборот испортил мне жизнь. Вернее сделал ее еще более несносной. Пока я жалел себя, разговор за столом возобновился.

— Хорошо, Хаген. Что надо сделать?

— Просто собери сумку съестных припасов, что не портится. Мех с настойкой был бы кстати. И пусть возьмет копье. Да выстави его за дверь незадолго до рассвета. Об остальном я позабочусь. Ну и не болтай ничего. Когда спросят, чего это я удумал — ответишь, как обычно, мол не их собачье дело. И зыркни, как ты умеешь, чтоб не докапывались.

— Считай сделано. Ты лучше скажи, это... Даже караванщики жалуются, что дорога стала совсем несносной. Как думаешь справиться? Есть шанс добраться? В смысле у сына, есть шанс? Ты-то я знаю, уже ходил на Юга. Но это когда было-то! Ты еще молодой был, наверно моложе меня сейчас...

Отец замолчал, когда Хаген разразился клокочущим покашливанием, будто пес заворчал. Не сразу сообразил, что это клокотанье — смех старейшины. Отгоготав свое, старик прищурился и затянулся трубкой.

— Да я и сейчас покрепче тебя буду, папаша. Так-то ты на мне на добро отвечаешь?

— Извини, я не думал обидеть... Просто...

— Будет, будет тебе. Мы еще даже не ушли. Чего загадывать? Может и не дойдем. Дело нешуточное, это правда, но уж лучше, чем одному в Белый Путь топать. Один Хлад знает, как все обернется, но я всегда говорил, что лучше рискнуть разок, чем гадать и на милость богов уповать. А ты, однако, разболтался, а говорил — не в настроении. Кхе. — старейшина растянулся в улыбке.

Тут лицо Хагена приобрело прежнее суровое выражение.

— Колем, я уже не молод, и давно уж не так силен. Держать путь на своих двоих, да еще и в середину зимы, по пустошам — задача та еще. Добраться до Драмунгваарда будет непросто, это правда, я и не спорю, однако шансы на успех есть. И может у паренька даже получше моего выйдет. Я бы назвал это верным решением. Выбор у твоего сына все равно невелик.

— Я понимаю. Спасибо тебе, старейшина.

— Пока не за что. Не думай, что это я такой весь из себя добряк — защитник сирых и убогих. Просто не хочу дожидаться старческой немощи, а потом уходить прочь, как побитая собака, умирать на снегу. — старик, смачно затянувшись, пустил несколько дымных колец, — Я никогда не был добрым носготом. Слишком долго пробыл вдали от Ваас’омниса. Даже язык не поворачивается назвать эту мерзлую глушь домом. И, коли правду сказать — всегда мечтал умереть в шумном трактире или душистом борделе, под какой-нибудь сочной бабенкой, в стельку пьяным. Так что я не только парню, но и себе пытаюсь выбить местечко, где оно поприятней будет.

Отец хмыкнул.

— И все равно. Спасибо, Хаген. Никто бы такое не предложил, а предложив — не решился бы. Я благодарен тебе. Уверен, Илва тоже.

— Но-но, хватит уже. Засмущал. Считай последнюю услугу твоему деду возвращаю, пусть хоть на другой стороне про долги забудет. Ладно, пойду я. Впереди... — он зевнул, — доооолгая дорога.

Хаген поднялся из-за стола, открыл дверь и остановился в дверях.

— Я сберегу пацана. И мы доберемся. Так и передай жене.

Захлопнулась дверь. Половицы заскрипели и отпахнулась занавесь из шкур. Я плотно закрыл глаза и мерно задышал. Заметит, что не сплю? Нет, не должен. Я вовремя притворился. Доски пола попискивали — отец переминался с ноги на ногу. По моим волосам тихонько прошлась рука. Откинула длинную прядь с лица.

— Пусть Хлад будет милостив, — голос отца был сиплым, — Пусть Кеннет согреет тебя в пути, и пусть Адамина укроет тебя от взгляда Неведомого. Найди свое место, сынок.

Шкуры снова задернулись. Закряхтела погребная лестница. Я открыл глаза. Колем Хладорукий проявил отеческую ласку? Немыслимо! Он что, волнуется за меня? Не верю. Быть может, знай я это раньше, старался бы сильнее. Хотя вряд ли помогло бы. Он все тот же человек, что лупил меня, тот же человек, что корил меня за неудачи. Даже не знаю, что мне теперь чувствовать.

Мысли метались в голове, как пчелы в улье. Сна ни в одном глазу. Один человек, пара слов, несколько мгновений — и вот отступают думы о смерти, а их место занимает надежда на будущее. Что там впереди теперь? Новая жизнь? А справлюсь ли я? Будет ли горевать мать? Заскучает ли по мне брат? Вспомнят меня здесь? Если все получится, то что мне делать дальше? Как я смогу жить по-другому? Далеко ли до этого Драмун-чего-то-там? Какие опасности нас ждут на пустошах? Вот как тут уснешь? Тихо, чтобы не выдать себя, я снова достал из под шкур свое драгоценное сокровище.

Огонь рисовал на стенах причудливые картины и освещал желтые, потемневшие от времени страницы у меня на руках. Книга. Меня завораживает эта вещица. В руку толщиной, обтянутая кожей обложка, и каждый лист изрисован значками. Иногда встречаются странные рисунки и какие-то узоры, о значении которых можно только догадываться. О, как бы я хотел узнать, что за смысл кроется в этих страницах! Мне чудились неведомые знания. Будто поддавшись наведенным чарам, безо всяких сожалений, я выторговал ее у заезжего караванщика, обменяв на кошель речного серебра, которое насобирал за пару лет. Конечно, мне еще не раз пригодился бы это увесистый узелок, но даже не разгадав смысла начертанных знаков и рисунков, досады я не испытывал. В отличие от отца. Он сказал, что я безголовый чурбан, что меня надули и всучили бесполезную труху, годную лишь для растопки пламени. Ну и пес с ним. Я не жалею.

В деревне подобные штуки у нас вообще не водятся — носготы, исконные жители Ваас’омниса, все поголовно неграмотны — тут книжек никто не читает. Мы охотимся, ловим рыбу, разводим скот, а иногда, если повезет набрести на железную жилу у истоков реки, наш кузнец, Харальд, своим мастерством превращает руду в оружие и инструменты. Еще мы варим брагу и мед, выделываем шкуры, строим жилища, а иногда проламываем черепа тем, кто мешает нам заниматься всем вышеперечисленным. Это у моего народа выходит просто замечательно.

Я же, напротив, как белая ворона возился с буквами и рисункам, чем вызывал у окружающих только раздражение. Моего интереса никто не разделял. А для отца эта книга и вовсе была живым напоминанием о постигшем его несчастье — то есть обо мне. Сын, которому уже минуло уже почти семнадцать лет, а посвящение в мужчины — все так же далеко. Чем гордится отец? Победами сыновей. А я заместо воинских достижений и охотничьих трофеев принес к отчему дому ярлык местного дурачка. И, похоже, сделал все, чтобы он приклеился ко мне намертво.

Не силен, не вынослив, совсем не суров. Я не жажду ни боя, ни похода, да и вообще против всяких приключений. Мне всегда казалось обманом причислять себя к числу «настоящих» носготов. С отцом мы так и не стали близки, хотя я столько раз пытался заработать его одобрение, выворачивался наизнанку ради похвалы. Всегда в ответ одно и то же: «посмотри на сына Алефа, Йорга — вот на кого тебе равняться», «бродил он, думал — прекращай заниматься ерундой» и, конечно же, самое традиционное — «проявляй ко мне должное уважение, щенок, и делай что говорю». А ведь я правда старался. Но как-то сначала у меня все не заладилось, а потом стало только хуже.

Очень больно по остаткам моего самоуважения бьет то, что моему брату всего тринадцать и свой крааф’бар он уже заслужил. Гордость отца, и даже по суровым стариковским меркам — дюжий мужчина, настоящий охотник. Такой нелюдимый, отважный — на него уже засматриваются девушки, что будут постарше его, а опытные охотники без лишней снисходительности обучают тонкостям своего промысла. Успех, одобрение, признание. Завидовать, конечно, нехорошо — но мне есть чему завидовать. Рядом с ним я чувствую себя как-то совсем грустно. Ваас’омнис вообще не славится пристанищем надежды, и участь слабых здесь не завидна.

Носготы берут с собой на охоту мальчиков начиная с семилетнего возраста. К десяти годам это становится нашей обязанностью, и, как правило, годам к четырнадцати, когда тощие мальчишеские руки набираются силы, в награду за первого зверя, выслеженного и убитого самостоятельно, старейшины вручают юношам парные крааф’бары. Крааф’бар был именным оружием, и немного напоминал клевец, с которым ходят скалолазы-разведчики. Ударная часть крааф’бара была в форме трехгранного клюва, изогнутого книзу, а на обухе было небольшое бородовидное лезвие. Таким оружием можно сражаться и со зверем, и с человеком, а еще он незаменим на обледенелых горных тропах, когда единственный путь — наверх. Каждый мужчина-носгот был обязан заслужить свое именное оружие. У меня нет крааф’бара, и в число носготов мне уже не попасть.

Меня ждет иная участь. Юноша, не заслуживший право носить оружие к семнадцати годам, не считается ни мужчиной, ни носготом, и отправляется прочь из деревни по Белому Пути. Сила каждого воина — это благо для племени, а значит нет места для милосердия и прочих сердобольных исключений. Белому пути следуют смертельно больные, увечные, сумасшедшие, почти все старики, за исключением старейшин, а также люди, совершившие тяжкий проступок, при условии, что виновника нельзя вызвать на бой чести — Эргевейт. Мое место где-то посередине между убогими и безумными. Моя неуклюжесть — это один шаг до увечья, а тяга к знаниям и размышлениям для большинства соплеменников считается за черное проклятье, если не сумасшествие.

В любом случае, сейчас я жалел лишь о том, что не мог извлечь ни крупицы смысла из начертанных символом. Что за знания, какие истории скрываются за кожаным переплетом? Быть может книга о каком-то герое? Или о древних временах, когда Кас’орт изгонял порождения Неведомого прочь с земель Ваас’омниса? Или это сборник еще более древних легенд? Или жизнеописание мудреца? Или магический фолиант, полный тайных знаний? Столько предположений, а я не знаю, какое из них верное. Через неделю я буду лежать где-нибудь под елкой, а волк будет объедать моё лицо и разрывать промерзшее тело. Если только я не уйду с Хагеном. Хотя чего тут решать? Между смертью и крохотным шансом на выживание я выбираю жизнь. Решено.

Я снова уткнулся в книгу. Мерно потрескивал огонь очага, снаружи едва слышно завывал ветер. Отец закончил копошиться в погребе и снова серпал брагу из кружки под тихое поскуливание Шороха. Забавно. Я думал, что сегодняшний день окажется самым черным в моей жизни, а выходит наоборот. Впервые забрезжила надежда.

***

Было чертовски холодно, но я был так взвинчен, что не замечал этого. Деревня опустела. Нет привычного шума, пропали вечно галдящие дети, даже женщин не слыхать. Двери хаток настежь распахнуты, столы накрыты, горят очаги — но ни единого человека. По загривку пробежала дрожь. Это начинало меня пугать. Может женщины с детьми пошли провожать мужей на Большой Гон? Но где тогда старейшины? Куда подевался кузнец, что лупил по наковальне день напролет — днем кузню он никогда не оставлял. Странно. Я продолжил осматриваться в надежде увидеть кого-нибудь и узнать в чем же дело.

— ...

Кажется, кто-то меня окликнул. Я осмотрелся и увидел знакомый силуэт. Ба! Да это же Хаген. Стоит у хатки травника и смотрит на меня. И чего это он там делает?

— Эй, а где все?

Он не ответил. Помахал рукой, повернулся и двинул прочь от меня. Только и остается что следовать за ним. Да куда все подевались?

— Постой, старик! Куда идем? Где все?

Как же быстро он идет. Крепок дед. Я уже перешел на бег, а кажется так и не приблизился к нему ни на шаг. Ускорился. Расстояние начало сокращаться. Только сейчас я заметил, как сильно валит снег. За снежной пеленой уже было не разглядеть домов, и только темным пятном маячила впереди фигура Хагена. Он остановился и снова махнул рукой.

— Мы покидаем деревню? Что случилось? — я напряг голос, но ветер сорвал слова с языка и унес прочь.

Не думаю, что он меня услышал. К моменту, как я нагнал старейшину, мои ноги окоченели и горели огнем. Я почему-то был босиком. Я уперся ладонями в колени и простоял так, согнувшись, пока не вернулось дыхание. Бегун из меня никакой. Хаген все так же стоял спиной.

— Что... за... спешка? Где все?

На какой-то момент мне показалось, что старик так и не ответит. Предательский холодок снова пробежал по загривку. Все кажется каким-то диким. Я уж было хотел повторить свой вопрос, но тут старик дернул шеей и заговорил.

— А здесь никого нет. И тебе здесь не место.

— Что? Это как...

Хаген медленно развернулся. Меня начал охватывать ужас. Его лицо было покрыто инеем, с бороды свисали сосульки и комья снега. Глаза были мутными, вернее один глаз — на месте левого была зияющая дыра с красными леденелыми струпьями. Губ не было, как и левой щеки и носа. О начал протягивать ко мне руку, с которой свисали лоскуты кожи. Все пальцы были обглоданы до костей.

— Зачем ты пошел за мной, глупый, трусливый мальчишка?

Я, конечно, не храбрец, но и трусом я себя не считал. А сейчас в этом начал сомневаться. От его руки исходил запах, который, казалось, ухватил меня за нутро и грозил вывернуть наизнанку. Он ткнул меня пальцем в грудь. На коже остался кровавый отпечаток Он всматривался в меня с каким-то голодным вниманием, и неясно, что было более пугающим — пустая глазница или мутный безумный взгляд. Желудок свело. Хотелось бежать, но ноги не слушались, и я не мог оторвать взгляда от его изуродованного лица. Усилием воли я подавил подступившую тошноту — сил хватило только на это.

— Думаешь ты достоин жить, слабак, — Хаген шагнул ко мне и крепко схватил за плечо, — В ком нет воли — нет и силы. Ты слаб... И ты боишься меня...

Его лицо так близко. Видно мышцы на обнаженной челюсти, гнилые зубы. Это запах. Меня затрясло. Я хочу убежать. Хочу убежать от него.

— Трусливые собаки умирают от своего собственного ужаса...

Мне захотелось выцарапать себе глаза, лишь бы не видеть это жуткое лицо.

— Ну же, скажи мне, Тэмиель, что тебя ждет? Ты ведь уже знаешь...

Я зажмурил глаза. Но все еще слышал его...

— Открывай глаза, чертов мальчишка!

Нет, нет, нет. Лучше ничего не видеть.

— Тебя пинками подымать? Хватит притворяться!

Это был голос отца. Я открыл глаза. Я дома, под шкурами, только ноги торчат. Дверь открыта, тянет холодом. Родитель нависает надо мной с тем самым скукоживающим выражением лица, с которым он всегда наблюдал за моими воинскими упражнениями. На мгновение, всего на одно мгновение, мне захотелось нырнуть обратно, в безопасный кошмар.

— Уже почти рассвело. Собирайся. Уходишь с Хагеном. Слушайся его во всем. И не болтай ни с кем, ежели встретишь. Жди его за дверью.

Я откинул шкуры и сел. Начал нашаривать рукой книгу.

— Я собрал тебе дорожную сумку. Возьмешь с собой копье.

Он нахмурился сильнее, пока я шуровал уже обеими рукам в поисках своего сокровища.

— Твоя чертова книга тоже в сумке. Неведомый знает, какой от нее толк на пустошах, но ты бы с ней все-равно не расстался. — он вздохнул и начал отходить к погребу, — Позовешь меня, как все будет готово. Только не громко, мать еще спит.

От сердца отлегло только тогда, когда я проверил сумку и нащупал книгу. Успокоившись я подошел к двери, зачерпнул пригоршню снега, растер лицо. Слегка взбодрившись, напялил штаны, натянул сапоги, накинул телогрейку и куртку, нахлобучил облезлую меховую шапку. Долго не мог найти второй снегоступ — нашел его под лавкой вместе с надорванным ремешком. Привязал снегоступы и закинул на плечо сумку. Вязаный платок я намотал вокруг шеи. Отполированное древко копья непривычно легло в руку. Вот и все сборы. Я вышел за дверь.

— Я готов. — кинул я вглубь комнаты громким шепотом.

Отец вышел с полным мехом и какой-то кожаной полоской.

— Настойку передашь Хагену. Не вздумай прикладываться просто так — она для холодных ночей.

Он протянул кожаную ленту. Шириной в ладонь, длиной в две, с завязочками на концах. Посередине проделаны два одинаковых узких отверстия. Снежные наглазники. Я заткнул их за пояс. Отец перевел взгляд куда-то за мою спину.

— Ничего не спросишь у меня, сын? Обычно ты только вопросами и можешь похвастать.

— Я подслушал вас вчера.

Отец нахмурился пуще прежнего. Как ему это удается? Казалось бы, что скорчить более неприветливую рожу невозможно. Он открыл было рот, но его оборвал голос.

— Никак заждались меня?

— Доброго утра, старейшина.

— И тебе, Колем, и тебе. Мальчик готов?

— Да, — ответил он, и протянул Хагену мех.

— О, это кстати, очень кстати... — заквохтал старик и погладил кожаный бурдюк. — Ну, значит в путь?

— Пусть Хлад будет благосклонен к тебе, Хаген. К вам обоим. — отец подошел и сжал мое плечо, посмотрел в глаза, дернув желваками, — Прощай, Тэмиель.

Он отвернулся и скрылся в доме, захлопнув за собой дверь. Следом об дверь что-то тяжело бухнуло. Вот и все прощание. Я так ничего и не произнес. Как-то не подобрать нужных слов, а внутри — тревожная пустота. А как же мама? Она будет гневаться. И печалиться. Именно сейчас мне стало безгранично жалко себя. Почему мне так не везет? Хаген с ухмылкой смотрел на меня. Да, ответ напрашивается сам собой. Потому что я безрукий слабак, а здесь таким нет места. Мне еще повезло. Изгнание бы меня убило. А так есть шанс. Повод для радости был, но веселиться не хотелось. Даже если повезет, и я выживу, то буду один. Без родного дома. Без своей семьи. Слабаки всегда упиваются собственными невзгодами, жалеют себя, ругают судьбу, других, лишь бы ничего не делать. Тошно. Я сам себе противен. Нужно хвататься за возможность и идти вперед без оглядки. Хочешь изменить что-то к лучшему? Надрывай живот. Да. Нужно стать сильнее, хотя бы вполовину как мой брат. Надо стать жестче, хотя бы вчетверть, как отец. Стать мудрее. Я взглянул на старика. По его лицу скользнула задумчивая улыбка.

— Пойдем, мальчик. — Хаген подмигнул и тронулся с места, на ходу забивая трубку, — Светает, а мы еще даже не покинули деревню.

Я кивнул и последовал за стариком.

***

Пока мы шли на юг, минуя редеющий лес, солнце вышло в зенит. Хаген заставил меня снять снегоступы: «Нечего их обтаптывать, пока не вышли на пустошь». Болела задница — я уже успел несколько раз крепко навернуться на льду, когда пересекали старицу реки. До сих пор в ушах стоял клокочущий хохот старика. «Если бы я умел петь, мальчик, обязательно сложил бы песню, посвятив ее твоей выдающейся ловкости». Старый дурак! Кто угодно может поскользнуться. Кто угодно. Правда, наверное, не носгот. И не четыре раза подряд. Нет, не протянул бы я в одиночку на пустошах, не протянул.

— Все, привал! — бодро сказал Хаген и сбросил сумку, — посиди пока, да пригляди за вещами. Я схожу еще за парочкой и сразу вернусь.

— Обратно в деревню?

— Чего? Нет. Сказал же, скоро вернусь. Смотри мне, не трожь настойку!

И старик затопал в ближайшую рощицу. Нужна мне твоя настойка, как же. Я потащил наши пожитки до ближайшей сосны, сел и привалился спиной. Впереди были видны снежные холмы, замерзшее озеро и последняя полоса леса в преддверии пустошей. Даже следопыты дальше озера не доходят. Но наш путь, очевидно, пролегал дальше. А куда? Я не знал. Но должны же там жить какие-то люди. Драмунг-что-то-там — это скорей всего селение южан. Наверное. По крайней мере, Хаген точно был в курсе. Надо будет порасспрашивать его.

— Так это правда. Ты уходишь со стариком.

Я чуть не подпрыгнул. Сзади кто-то стоял — подкрался так близко, а я и ухом не повел. Голос показался странно знакомым. Я чуть повернул голову и рассмотрел гостя краем глаза. Он был одет так же, как и я, только из-за спины торчали оперения стрел, в руке был лук, а на поясе матово блестели парные крааф’бары — по одному с каждого бока. Незнакомец был немного ниже меня. Он обошел дерево, присел передо мной и стянул шарф с лица. Берсигрим, мой младший брат, внимательно смотрел на меня немигающим взглядом. Уголок его рта скривился в усмешке, но холодные голубые глаза не улыбались.

— Как ты меня нашел?

Брат фыркнул.

— Валяясь на снегу следы не заметешь.

Превосходно. Даже младший брат надо мной насмехается. Я его, конечно, люблю, брат как никак, и понимаю, что шуточка к месту, но с удовольствием жахнул бы ему по лицу, чтоб ухмылка пропала. Да, неловкость из нашего общения вытравить как-то не получалось. Слишком уж он хорош в сравнении со мной. Снова начинаю чувствовать себя грустнее обычного в его присутствии. Я решил переменить тему. Может хоть пару слов вытяну из молчуна.

— Тебя взяли на Большой гон?

Кивок головы. Суров. Как только Берси стал мужчиной, то стал брать пример с других охотников: отвечал мычаньем и жестами, если была хоть какая-нибудь возможность не раскрывать рот. Выпендривается. Никогда не понимал этого.

— А что ты делаешь здесь? Не отстанешь от остальных?

Он махнул рукой, будто я сказал глупость. Ну да, небось не отстанет, не чета мне. Он-то настоящий носгот. Тем временем брат присел рядом и мялся, отводил взгляд, шумно втягивал воздух и выдыхал облачка пара. Явно хотел что-то сказать, но слова ему явно не давались.

— Я не смогу вернуться, так что мы скорей всего больше не встретимся, — я посчитал, что лучше взять инициативу и выпалить все, как на духу. — Ты попрощаться пришел, я понимаю. Спасибо.

Он хмуро кивнул и насупился. Я не смог удержаться и щелкнул его по носу — Берси дернулся и обиженно уставился на меня. Грозный маленький охотник, ты смотри! Я помню времена, когда он шатался за мной всюду, будто хвост, и прятался за меня, когда его что-то пугало. Теперь уж это сложно представить. Я рассмеялся.

— Что?

— Клянусь предками, Берси — ты всегда доставлял мне неприятности. Из-за тебя мне всегда влетало: сначала за твои проделки, потом за твои успехи. Больше — за твои успехи, что особенно паршиво. И все же, я буду крепко по тебе скучать.

— Угу.

Мы сидели и смотрели на реку, на светлое пятно солнца за облаками, на заснеженные деревья. Так тихо, так спокойно. Впервые за несколько лет пропало это гнетущее беспокойство. Как будто кто-то перестал сжимать все мое нутро железной хваткой. Здорово было вот так сидеть, молчать, не торопиться и не ждать. На несколько ударов сердца в груди остался лишь покой. Такой покой.

Каркнул ворон и снялся с ветки надо мной. Брат проводил его глазами и тоже поднялся с места.

— Доброй охоты, Берси. Попрощайся с мамой за меня. Скажи, что я буду скучать.

Внезапно брат наклонился и неуклюже, но крепко обнял меня. Берси отпрянул так же быстро, как и подошел. У юного охотника горели уши. При всем его мастерстве, самым большим мастером Берси был именно в искусстве смущения. Он добрый малый, но каждый раз, когда проявлял заботу, краснел пуще девки. Выражать эмоции ему давалось с большим трудом.

— Может свидимся еще, — прошептал он.

— О, я вернусь, сразу же, как у меня вырастут яйца.

Брат одобрительно фыркнул, скрыл улыбку за шарфом и двинулся обратно в чащу, не оборачиваясь. Двигаясь размеренно и тихо, он вскоре скрылся из вида, и я снова остался один. Было приятно, что он зашел попрощаться. Этого я не ожидал. Здорово было бы, наверное, когда-нибудь вернуться и снова увидеть их. Мать, с которой я так и не повидался перед уходом. Еще раз потормошить хмурого братца, даже посидеть рядом с отцом, наверное. Но не представляю, что должно случится, как я должен измениться и чего добиться, чтобы это произошло. Пустые фантазии. Нужно держаться настоящего. Я уставился на пятно солнца за облаками и прикрыл один глаз. Лениво наблюдал за падающими снежинками. Только задремав я услышал хруст прорываемого наста. Хаген возвращался с каким-то объемным свертком в руках.

— К тебе кто-то приходил? — старик остановился и оглядывал следы, уходящие обратно в сторону деревни, прежде чем присел со мной.

— Берсигримм.

— Ясно-ясно, — пробубнил старейшина, раскладывая содержимое свертка по нашим сумкам, — суровый мальчишка только на вид, а сам серде-е-ешный. Ладно, теперь все на месте. Подымайся — первый день самый долгий.

— Что ты принес?

— Узнаешь, — старик нахмурился, — Все, хватит болтать. Пойдем.

Кажется, старик забыл захватить с собой хорошее настроение. Поди-пойми, чего у него на уме. Хотелось расспросить его, но, оценив его настрой, я решил обождать с вопросами. Случай поговорить еще представится. Я оперся на копье, встал на ноги и последовал за ним.

Мы продолжили идти вдоль русла реки, оставив за собой остатки редеющего леса. Шли молча, берегли дыхание. Хаген вышагивал впереди, поглядывал на небо и покряхтывал под тяжестью припасов — к сумке его добавился тюк с колышками.

— Мальчик, видишь деревья там вдалеке?

Я прищурился и заметил едва различимые темные силуэты, ближе к горизонту.

— Вижу, старейшина.

— Это край земли носготов. Раньше тут даже жили люди, пока торговцы забредали сюда чаще раза в год. Последнее место, где мы сможем посидеть в тепле у костра — на пустошах дерева не найти, а стало быть, и огня не развести. И теперь можешь не называть меня старейшиной — просто Хаген. Дальше будет все равно, кем мы были раньше. Здорово, а? — он обернулся и скорчил ехидно-веселую гримасу, отчего его лицо изрезала целая стая глубоких морщин.

— Ага, — я кивнул, но радости не испытал.

Новая жизнь, новое начало? Ага. Я и эту новую жизнь смогу просрать в два счета, ежели расслаблюсь. А расслабиться еще долго не удастся. Никто не пересекает пустошь на своих двоих — только в караванах. Дойти было бы чудом. А я уже начинал уставать. Всего полдня прошло, а у меня уже гудели ноги. В жизни так далеко не ходил. Но я был не в том положении, чтобы ныть и жаловаться. Это ради меня Хаген вызвался на такое. Ну и для себя, конечно, насколько я мог понять. Он вообще был не из нашей деревни, появился зим двадцать назад без монеты в кармане и с тысячью историй. Уж тогда он был немолод. Сколько ему сейчас? Пятьдесят? Шестьдесят? Самый старший среди старейшин, если не считать Осрунга Белоглазого. Тот вообще древний.

Холодно. Начинает мести, и как пить дать, разойдется настоящая вьюга. Как же мы там без огня не замерзнем? Одной настойкой греться не станешь — окосеешь, заснешь, и привет, Неведомый, мы в гости.

— Старейш... Хаген!

— Чего тебе?

— А как мы без костра не замерзнем на пустошах?

— Поставим копье твое, накинем полотнище поверх, кольями закрепим, и будем внутри дышать по очереди, пока другой дозор несет. Ну и настойка поможет, ежели нутро совсем сведет — он похлопал по бурдючку на поясе.

— А чего мы лук не взяли?

— Ты что ли стрелять могешь?

— Я нет, но...

— Некого в пустошах стрелять. Потому и набрали столько вяленого мясца — только на нем и продержимся. — Ты топай давай, не переводи дыхание.

Оставшуюся часть дня мы прошли в молчании. Не сказать, что я был сильно против — идти стало тяжелее. Темнело, снег усиливался. Ступни и кисти рук закоченели. И я уже не нес, а опирался на копье. Как же он так весело чешет, в его-то годы? Деревья выросли из точек и заметно приблизились. К закату должны дойти.

***

Я придвинулся к костру так близко, что языки пламени лизали нос. Нос был не против — хоть сопли оттают. К тому времени, как мы дошли и устроились, солнце уже зашло, и с нами стала ненавязчиво знакомиться пустошь: снег мерно валил и шипел над костром, не давая ему сил разгореться, а порывы ветра пробирали даже Хагена — видно было как он морщился, пока мы сооружали подобие палатки.

Я разрывался между желаниями забраться поглубже в палатку к Хагену и желание сидеть рядом с костром. Ветер, или холод? Огонь выиграл.

— Лучше бы ты уже начал отвыкать от огня. Самое главное — укрыть себя немного, и тепло придет. Ровно столько, чтобы не околеть.

— Я все-таки погреюсь, пока мог-г-гу, — я простучал в ответ зубами.

— И то верно. Пока можешь, — Хаген забил трубку и начал раскуривать — Итак... ты спрашивал, что я принес. Помимо лишних шкур и пары монет — вот это.

Старик вытащил из мешка потрепанную книгу и развернул ее. Она была куда меньше моей, и тоньше, зато с картинками — зверей, инструментов, людей.

— Это мне? Взаправду?

— Ага. Кому же еще! Я и раньше б ее тебе дал, коли увидел бы в этом пользу. Теперича мы на юг идем — а уж там-то от умения читать есть толк. Так что будем грамоте тебя учить.

— Здорово! А кто будет меня учить?

— Я. Ты еще кого-то видишь?

— Нет, но я думал ты говоришь про то, когда доберемся... Постой, ты в письменах разумеешь?

Видимо, у меня было настолько удивленное лицо, что старик развеселился и заклокотал своим чудным смехом.

— А что ты думал? Не ты один пришибленный среди носготов. Меня тоже гнать хотели, правда по другим причинам. Крааф’бары-то я заслужил. Ну-ну, не хмурь брови, тут ты меня обошел — чудак из тебя больший выходит, — он снова рассмеялся, — В любом случае, я прибился к каравану и пересек с ним пустошь. Еще помоложе тебя был тогда. Всю свою молодость и зрелые годы провел в путешествиях, в походах, даже на больших лодках плавал. Много чего повидал, много крови, немного золота, добрую дюжину женщин, — он подмигнул. — И даже одного ученого человека повстречал. Охраняли его ЭК-СЕ-ДИ-ЦУ-Ю, ну, караван его такой странный, без товаров. Сдружились с ним. Я за него всяким дуракам по шее давал, а он меня кормил, да и грамоте выучил по этой самой книжице, которую при мне и написал.

Хаген нахмурил брови и, водя пальцем по загогулинам на обложке, начал читать.

— Бук-варь се-вер-но-го на-ре-чи-я для... для и... ино... и-но-зем..— он запнулся и прокашлялся, — Для чужаков в общем. С картинками. Ученый этот, Ремулом звать, головастый такой, чудной. Всюду с бумажками бродил, чиркал, много ездил в наших краях. Странное занятие, как по мне, но мужик он был что надо, в меру простой, порядочный такой. Не похож был на обычного южанина. Они, кстати, южане то бишь, себя северянами кличут, хохма, да? А нас язычниками и дикарями называют, как будто мы сырое мясо едим и под себя мочимся. Так вот.. О чем то бишь я.. Ага! Ремул. Его, походу, ученый люд недолюбливал, а вот с людьми обычными, что с вояками, что с землепашцами, он всегда общий язык находил. Сам он мне все твердил: «Какой позор, ты со мною столько лет провел, а даже слова „трактир“ не разберешь!» Я их, конечно, по запаху находил раньше, но спорить не стал, учил с ним, долго, правда, но потом еще сгодилось по жизни. Так что, я, как и ты, не вижу ничего дурного в книгах — никогда не знаешь, от чего тебе польза выйдет. А уже тебе точно пригодится. Может к такому же чудаку, как Ремул, и прибьешся, и будешь как сыр в масле кататься.

Так что буду учить тебя потихоньку, пока в дороге будем. До Драмунгваарда две недели пути или все три будет, если не повезет с погодой. Самое сложное будет ждать нас напоследок — горный перевал у Серебряного хребта. Поднимемся к подножью, выйдем на тропы караванщиков и будем надеяться, что ущелье сейчас можно пройти.

— Нам еще и горы переходить? Серьезно?

— Ага. Но это ничего — там не слишком высоко, самая низкая часть хребта — торговый люд его с телегами переходит, правда по весне. Не спорю, это сложнее, чем топать по равнине, но мы справимся — нам же телегу не тащить. Главное смотреть, куда ступаешь, да веревкой обвязаться, чтоб не ухнуть с тропы. Опасность в том, что дорога меняется каждый год. Тут подтает, тут замерзнет. Возможно, придется карабкаться по скалам, аки козлы. На этот случай я тебе эти клевцы и захватил, — Хаген раскрыл сумку и бросил мне сверток, — не крааф’бары, конечно, такими не зарубить, да и ржавые они чутка, но для дела сгодятся, на разок. Но нам-то больше и не надо, верно говорю?

Он подмигнул. Я кивнул и раскрыл сверток — парные клевцы, темный метал покрыт бурыми пятнами, как лесной камень — мхом. Насквозь проржавелые. Не соврал, но приукрасил. И вот от них будет зависеть моя жизнь. Мне стало дурно. Ловкостью я никогда не отличался, и не разу не сумел вместе с другими мальчишками подняться на крутые склоны на западе от деревни. Каждый раз, когда ловил себя на мысли о падении, то воображение живо рисовало красочные картины торчащих из плоти костей и прочих увечий. Да... И вот такой ловкач хочет пересечь пустошь. А потом забраться на гору. И начать новую жизнь. На лицо наползла кривая улыбка. Я буду полным придурком, если поверю, что у меня все получится. Даже Белый Путь не кажется сейчас таким диким выбором — в конце концов, неизвестность дает слабую надежду — вдруг вышел бы на соседнее племя, вдруг бы приняли, или старейшины под конец сжалились... А тут я уже знаю с чем придется столкнуться, и уверенности не испытываю. От слова «совсем».

— Я высоты боюсь.

— Все боятся. Жить захочешь — страх переборешь. Ладно, хватит об этом — нам еще идти и идти. Ты давай, Тэмиель, подсаживайся пока, посмотрим какой из тебя ученик.

Действительно. А вдруг? Нелепицы же случаются. Поплотнее закутавшись в плащ, я подсел к Хагену и начал слушать. До сих пор не верилось, что старейшина грамотным оказался. Поразительно, насколько один день с Хагеном был интереснее, чем вся прежняя жизнь под родительской крышей. Впрочем, интереснее вовсе не значит счастливее. И уж всяко не приятнее. Как вообще можно желать приключений? Я усмехнулся про себя, вспоминая мечтательные разговоры своих одногодок про жизнь вдали от дома. Поменяться бы с ними местами...

— Ты слушаешь вообще?

— А?

— Да, правильно, «А». Рисуется так и эдак. Мелкой и большой. Мелкая завитулька на женский сосок похожа, что от холода воспрял... Видел хоть, как выглядит? Ну? Похоже? Ты кивай хоть, если понял...

***

Ледяные хлопья забивались мне в ноздри с такой скоростью, что я сморкался каждый шаг и еле успевал обтирать сопли, чтоб они не заледенели. Нос распух, ресницы слипались от инея, а на одежде набралось столько снега, что, казалось, я стал весить вдвое больше. Ноги в теплых сапогах потели и холодели с каждым мгновением все сильнее. Интересно, сколько нужно времени, чтобы напрочь их отморозить? Хорошо еще, что снегоступы не давали провалиться под снежную коросту. И спасибо отцу за наглазники — без них вовсе бы дороги не различал.

Поднялись мы еще засветло, а погода уже успела совсем расстроиться. Сильный ветер больше не стихал, на небе ни проблеска, мерно валит снег. Как Хаген подымает свои старые кости? Ума не приложу. И бодренько так наяривает впереди, успевает меня подгонять и трубку курить на ходу. А я весь продрог, глаза не разлепить, ноги гудят будто и вовсе не отдыхал. А ведь это он еще меня пожалел, не поднял на ночное бденье. Шли молча, болтать не хотелось. Да и не раскрыть рот, чтоб его порывом не захлопнуло. Драный холод. Казалось, снег теперь везде: под ногами, над головой, в каждой, мать её, щелке, даже меж ягодиц, кажись, похрустывает.

Я держал перед глазами спину моего поводыря и пытался отвлечь себя мыслями о вчерашнем уроке. Учитель из Хагена был так себе. В голове осталась только пара букв, что он особенно красочно расписал, не более, и я бы не ручался отыскать их в букваре самостоятельно. А от такого холода и оставшееся из головы вылетит. Зато я крепко запомнил тройку-другую ругательств, которыми меня наградил старикан за мои успехи. Вот всегда так, как ерунду какую — так навсегда выучишь и насилу не забудешь, а как что важное... Но ничего, тут уж от меня ловкость и сила не требуется — только упорство. Обязательно одолею. Уж пить дать, не успокоюсь, пока сам в своей книге не разберусь.

— И куда ты прешь, неведомый тебя забери! — оглушительно рявкнул Хаген, перекрывая гул ветра.

Эм. Я был в доброй полусотне шагов от старика и шел чуть ли не в обратном направлении. Еще немного, и не услышал бы его, и не разглядел бы. А следы заметало быстро. Я быстро побежал на его силуэт. Как же он сам не теряет направления? Старейшина встретил меня основательным подзатыльником, от которого я пробежал еще немного. В левом ухе загудело, а в глазах помимо воли начали выступать слезы. Подавив чувство обиды, я заморгал, чтоб отогнать плаксивость.

— Мне тебя за ручку взять, как мамка, шоб ты не потерялся?

— Нет, старейшина.

— Баран с горы тебе старейшина, а я, считай, твой боевой вождь. По моему слову делай каждый шаг. Не будешь слушать — копытца вмиг откинешь. И хер с тобой, но чего ради я тогда тут вожусь, темп сбавляю, оглядываюсь как наседка? Говорил же, взгляда с моей спины не сводить!

— Я задумался, Хаген. Я больше глаз не спущу.

— Ага. Верю. Сказал, как отрезал. — он пожевал ус, поморщил лоб и вдруг скинув рюкзак, начал в нем бормоча копошиться, — Как же я сейчас тебя, Колем, понимаю... Ходячее исключеньице... Углядеть не может... Думал он... Жопой думал видать, не головой... Уж лучше б парой яиц обзавелся заместо башки полной ерунды...

Снова-здорово. Знаю я, что говно, как меня не разверни. Чего уж это столько раз повторять, меняя на новый лад. Мог бы тише говорить. Или не говорить. Специально же, чтоб я слышал.

Наконец он выудил веревку и обмотался одним концом вокруг пояса, а второй протянул мне.

— Давай. Пойдем с пуповиной, иначе заплутаешь с концами, а в одиночку даже у меня шансов немного.

Я опоясался. Хаген поглядел, сплюнул, и, чертыхаясь, перевязал мой узел.

— Вот так. Пошли.

И мы снова двинулись вперед. На этот раз я в мысли я не погружался, только следил за ногами да за спиной старика, и считал шаги, сбивался со счета и начинал сначала. Спустя несколько десятков неудачных попыток досчитать до тысячи считать я перестал. Внезапно старик остановился и вскинул сжатую в кулак руку, а сам уставился на небо. Так и стоял, пощипывая рукой бороду. Я подошел поближе, и посмотрел. Пусто, только снег. Ни птиц, ни неба, ни солнца, ни даже одного облака, отличного от другого. Пелена да и только.

— Чего там, Хаген?

— Солнце ищу, — бросил он, не отрывая взгляда и едва водя рукой.

— Так не видать же, его — облака! — и как он это в толк возьмет. С ума сошел старикан?

Тут Хаген посмотрел на меня с таким видом, будто мысли прочел. Пожевав ус, он протянул руку и кинул мне в ладонь прозрачный камешек. Я повертел его в руках, посмотрел на свет, и, пока водил рукой, мне в глаз неожиданно ударил яркий блик. Я невольно зажмурил глаз.

— Кхе, чего теперь? Видать?

— Ага, — в глазу еще прыгали цветные пятна.

— Это солнечный камень, — он выхватил его у меня из руки и засунул обратно в кисет на шее. — беречь его нужно пуще оружия и припасов. Кто без него на пустоши выйдет, неважно каким числом, сгинет без следа. Ваас’омнис ясное небо не жалует.

Хаген еще раз оглянулся, и, дав немного влево, снова пошел.

— Как будет полдень, будет привал. Посидим, погреемся друг о дружку, перекусим, тебя поучим немного, и снова двинем, но уже безо всяких остановок, до темноты.

Походу теперь единственным приятным времяпрепровождением для меня останется один лишь полуденный час, покуда я буду заниматься учебой со стариком. Ну и короткое ночное забвение, конечно же. Как ни странно, желание перебороть себя и выжить крепло во мне с каждой уходящей толикой силы.

— Хаген, мы справимся?

Старик обернулся, полыхнул трубкой и усмехнулся, прищурив глаз.

— Мы-то с тобой? Конечно! Герои-приключенцы! Хлад, небось, не просто так нас снежными струями поливает. — он воздел руку к небу, — Благословляет нас!

— Мне не смешно, старик, я боюсь до усрачки!

— Кхе. Ты это, давай повежливей. Совсем шуток не понимаешь.

— Я хочу выжить Хаген. Только не верю, что справлюсь.

— Выжить, говоришь? Если и вправду хочешь — то справимся. Давай, найди своего внутреннего мужика! Рррраааргх!

— Чего?

— Сладкие титьки Адамины! Пожалуйста, парень, найди уже свою чувство юмора.

Ха-ха. Вашу мать. Эта дорога будет настоящим испытанием.

— Ае, вождь. Вперед, к приключениям.

— Во-во! С таким настроем не скопытимся. Вперед, Тэмиель, встретим дерьмовые подарки судьбы как полагается — злобными, уставшими, но веселыми!

Часть I - Глава 2 - Лицо страха

— Уйдут же, сволочи! Ударим сейчас и разделаем их, как животных!

— Нет, Колем. Метель зачинается, не видишь что ли? На своих двоих далеко не уйдут, а как утихнет вьюга, через день-другой, тогда отыщем и добъем выживших, если они вообще будут.

— Ты говоришь как трус, Видар. Я готов к битве, и не стану оступать — в моем сердце нет страха.

— А в голове — мозгов. Помолчал бы, сопляк, да послушал бы старших. Столько дури еще из тебя выбивать.

Из разговора носготских следопытов, в ночь после стычки с Белыми Бродягами.

Февраль 1039

Совершеннолетие я встретил в пути. Поделился новостью с Хагеном, мол все — теперь я взрослый. На что он ответил, что мужчиной меня сделает сталь и седина на яйцах, и вновь заладил про предстоящие испытания. Не знаю, что насчет приключений и нового шанса, а дерьмовых подарков на нашем пути было предостаточно. Дрянная погода, холод и растущий с каждым днем голод. Первое, что я видел каждое утро, была темнота палатки. Когда глаза привыкали ко мраку, можно было различить копье, на котором держалась наше нехитрое укрытие. Сквозь щелку в плотной ткани пробивался луч света и возвещал о приходе утра. С каким же наслаждением я встречал эти нежные рассветные часы. Так приятно нежиться в уютной утробе снежного лежбища. Промокшая шкура подо мной так и просит придавить ее еще немного, чтоб нас вместе схватило морозом, под легкими дуновениями убийственного холода пустошей...

Я все не мог для себя решить, что меня беспокоит больше: грядущая неотвратимая смерть, или сам процесс медленной, но верной гибели от недосыпа, недоедания и холода. Внутренний голос мне подсказывал, что надо меньше думать и шевелить лапами.

Потрогал ступни — едва теплые. Попробовал пошевелить пальцами — в ответ лишь слабые подергивания. Уколол ножом. Самка собаки! Слишком глубокий прокол пустил мне кровь, зато от холода кровь хотя бы едва сочилась. С осторожностью проверил все остальные пальцы, аккуратно орудуя острием. К моему облегчению каждый палец ободряюще отзывался болью. Это хорошо. Удивительно, чему начинаешь радоваться. Хаген как-то обронил: радуйся тому, что есть — дальше будет хуже. Не обнадеживает, но похоже на правду. Жаль.

— Трезвый взгляд на жизнь поможет тебе протянуть подольше, — повторял старик каждый раз, когда прикладывался к бутылке. — Если повезет.

Я, кажется, начал понимать причины его вечной язвительности. По большое части жизнь в деревне была скучна и заключалась в тяжелом каждодневном труде с редкой чередой неприятных сюрпризов. В часы досуга я только и мог что впериться в облака, смотреть за горизонт и фантазировать об иной судьбе. А теперь, когда вижу светлое пятно на сером небе, я уже доволен, ведь обычно его не видать за плотной завесой снегопада. Вот только от мыслей об еще одном дне пути все веселье испаряется. Если я здесь не подохну, то может быть вскоре сам буду похож на Хагена. Будем вместе сыпать колкостями, пока желчь не забрызжет из глоток.

Ветер отыскал меня в палатке и окончательно разбудил, сонливость отступила, в отличие от боли в истоптанных ногах и натертых плечах. Убил бы за костер. И за горячий обед тоже. Мечты! Такие сладкие, такие несбыточные... Мочевой пузырь напомнил о себе и я выбрался наружу. Хаген стоял в шагах десяти от меня, энергично поеживаясь. Неровный горизонт был изрезан горной грядой. С такого расстояния прикинуть высоту гор было сложно. За десять дней пути мы почти дошли до перевала, но оставалась самая трудная часть. Я развязал штаны и начал выжигать свое имя на снегу. Теперь-то я знаю, как. Первая буква «Т» — похожа на костыль. Вторая — «е», завиток. Третья — «м», похожа... Упс! Вот, уже все испортил...

— Я уж было собирался тебя подымать. — Старик стоял позади меня и рассматривал мои художества. Он булькнул бурдюком с настойкой и смачно крякнул. — Третья буква не похожа.

— Волчьи потроха! На кой ляд ты смотришь!?

— Учитель должен надзирать над своим учеником и указывать на его ошибки, — наставническим тоном возвестил Хаген, — ибо только так можно приблизиться к Истине!

Вот как понять, он серьезно сейчас, или изгаляется надо мной? Это издевка, зуб даю. Хаген редко говорит всерьез. Ну вот, заклокотал. Все бы ему ржать да паскудничать. Даже облегчиться спокойно не дал.

— Ладно, ладно! Не смотрю. А то ты так никогда не закончишь и ледяных портках застынешь, — посмеиваясь в индевелую бороду, Хаген начал сворачивать палатку, — Собирайся. Чем раньше выйдем, тем быстрее доберемся.

Прищурившись, он осмотрелся по сторонам.

— Не нравится мне, как небо выглядит. Будет метель. Нужно уйти как можно дальше за сегодня.

Лично я ничего странного в небе не увидел — все та же бесконечная мгла облаков. Пока мы собирали вещи, я украдкой глядел на старика. За прошедшие недели он изменился. Его серые, прищуренные глаза стали выделяться на осунувшемся лице, борода растрепалась, но по-прежнему выглядела внушительно по сравнению с моей жалкой бороденкой. Ему было тяжелее, чем мне, он был старше меня на добрые десятки лет. Именно поэтому меня впечатлила его выдержка. Казалось, что поход, со всеми его тяготами был для него чем-то приятным и знакомым, он то и дело улыбался сам себе. Быть может мысли о «старых добрых временах» действительно сильно согревают душу? Особенно если за душой ничего нет. Хаген был одинок. Не семьи, ни друзей, одни лишь воспоминания да древние истории. «Одни мы приходим в этот мир, и так же уходим». Он это не раз повторял. Наверное, у нас с ним больше общего, чем кажется. Теперь и у меня никого нет, кроме старика.

Собрав пожитки, мы снова побрели вперед. Когда горы стали видны, мне хоть стало ясно куда мы идем. Раньше, когда было ни зги не видать, поход в никуда нагонял страшную тоску, теперь все иначе. Через сутки, может двое, мы выйдем к подножию Серебряного хребта. Несмотря на усталость, которая с каждым днем все сильнее горбила старика и замедляла мои шаги, держались мы на удивление хорошо. Возможно помогало то, что мы жестко соблюдали режим и были готовы к лишениям. А может все дело было в беседах, и то, как мы отвлекались на мое обучение, морозя задницы на привалах.

Мы стали чаще болтать на отвлеченные темы. Старик рассказывал истории из жизни среди южан, приправляя их советами и наставлениями. Разговоры помогали ненадолго забыться, но мысли все равно возвращались к замерзшим ступням и пустому желудку. Съестные припасы у нас остались, но едва ли мы их растянем до конца пути — и так суточные порции становились меньше день ото дня. Огненное пойло тоже заканчивалось. Признаюсь, оно действительно помогало взбодриться, хотя на вкус оставляло желать лучшего, если говорить мягко. Хаген, напротив, только сдерживал себя в желании отхлебнуть еще глоток. Как можно пить эту дрянь в таких количествах?

Ветер стал сильнее, злее. Красотой снежинок можно наслаждаться дома, сидя у костра, а вот когда они впиваются тебе в харю и режут кожу на лоскуты, красивыми они больше не кажутся. Белое небо, белая зима, белый иней на бороде. Чем не Белый Путь? В очередной раз поправляя сползшие наглазники, я чуть не натолкнулся на Хагена.

— Дерьмо, — старик остановился и присел, попыхивая трубкой. — Невезуха.

— Я думал, ты всегда видишь светлую сторону, Хаген.

— Ты смотри, Тэмиель шутит, — он обернулся и осклабился, — Кто-то в лесу сдох поди...

— Я на самом деле веселый. В глубине души.

Я даже позволил себе расплыться в улыбке, копируя старейшину.

— Так, да? — он показал на снег рукой, — Тогда давай, вперед, покажи мне светлую сторону.

Я подошел. Действительно дерьмо. Всамделишное. Не ну какова шутка? Столько шагаем по необъятным просторам пустошей и ни деревца, ни птицы, ни драного кролика, а как дерьмо — пожалуйста. Даже забавно. Я хотел было уже отшутиться, как вдруг холодок пробежал по загривку и тело начало покрываться мурашками. Кто нам оставил этот подарочек? Здесь ничего не растет. Да и если б это были олени, или рыжие козы, мы бы заметили другие следы. Волки? На пустоши они не суются. На зайца грешить? Тогда это должен быть очень здоровый заяц, у которого мать спуталась с лосем. Я сглотнул.

— Я так понимаю глупо надеяться, что это оставил человек?

— Верно мыслишь, парень. — Хаген показал на едва заметные отметины впереди на снегу, — вот видишь, какие широкие и неглубокие отпечатки. Помет-то похож на волчий, но следы...

Неведомый! Сомнений быть не может. Это варг, король пустошей. Я посмотрел на Хагена. Судя по его лицу, он понял это сразу. Старик нервно пожевывал ус, потом откупорил мех и передал мне. Я сделал пару щедрых глотков, закашлялся и вернул настойку.

— Что ж, наши планы не изменились, парень, — он запрокинул голову, вливая в себя огненную смесь, — Херачим до перевала, как в жопу ужаленные.

***

И мы пошли, то и дело порываясь сорваться на бег. Даже скорое начало бурана не напугала старика так, как эта промерзшая куча дерьма. Cтрах придал нам сил. К вечеру мы были в полудне пути от горного перевала. Спасительные горы. Теперь они казались такими манящими, когда варг маячил где-то поблизости.

«Дальше только хуже». Воистину. Ужасный волк снежных пустошей. Страшилка из детства, когда матушка еще рассказывала мне сказки. Была у нее история и про варгов:

Давным-давно, когда боги часто обращали свой взор на землю, в волчьей стае родилась белошкурая волчица. Она было сильной, свирепой, бесстрашной, много наших охотников погибли в схватке с ней и с ее стаей. Мы прозвали ее Стор’дод, Сто Смертей.

Многие годы наводила она ужас на наш народ, пока Алвис, названный сын Кас’орта, не загнал Стор’дод в ловушку и не покалечил ее. С подпаленной шкурой, на трех лапах, волчица все же сумела вырваться и скрыться.

Возвратившись, обуреваемая яростью и жаждой отомстить, она увидела, что у стаи новый вожак, который не желал драться за нее с людьми. У носготов был огонь, стрелы, и не было нужды у волков бороться — легче загнать оленя. Новый вожак изгнал Стор’дод. Спасаясь от острых волчьих зубов, она бежала в пустоши.

Но больше не могла она выследить добычу, ее нос был обожжен. И не могла догнать зайца — три лапы бегают медленно. И со всей своей яростью и болью она воззвала к богам, прося не спасения, но отмщения.

И услышал Хлад ее клич, и обозрел он владенья свои, и увидел сильного и свирепого зверя, обреченного на смерть, явил свою милость, коей он одаривает в равной степени всех живущих на его белой земле. Он спустился к волчице в образе большого белого волка и покрыл израненную самку. И на последнем издыхании родила она семерых щенят, что пили молоко мертвой матери вместе с кровью, сочившейся из ран ее.

Потомство это положило начало роду варгов, кошмарных волков пустошей. Они росли, становились куда больше своих лесных собратьев, но не признавали их и при случае забредали в леса и убивали вожаков, мстя за погибшую мать.

Однако не могли они жить в лесах, как бы могучи они не были — волков было больше, а в пустошах не было дичи, и не знали они, как избежать голода. И когда совсем отчаялись юные варги, пришел к ним странник. Звали его Баас’курд — он был одержим тайными знаниями, что даровать мог один лишь Неведомый. Но не слушал его Неведомый и не принимал даров. Баас’курд же был упрям и не терял надежд. Он решил проявить себя. К варгам пришел он со сделкой: за толику их крови, от каждого из помета Стор’дод, обещал он обучить их всем тонкостям человеческой охоты, поведать о слабостях и зверя, и носгота, а также рассказать, как убивать их всех в одиночку.

Сделку скрепил ветер, снег и кровь. Варги получили знания, недоступные другим зверям: перестали они бояться огня, обходили ловушки и знали, как убить любого, будь то зверь или человек. Баас’курд же испив волчьей крови с крупицей сил Хлада, научился оборачиваться свирепым волком. Уходя, он рассказал Френу, старшему из детей Стор’дод, что есть людская вина в смерти их матери. И полыхнуло сердце Френа неистовой яростью. Крепко он запомнил слова колдуна, и объявил охоту на сынов человеческих.

С тех самых пор варги стали хозяевами пустошей и грозой Ваас’омниса, а все потомки Френа не уходят далеко от земель носготов, чтобы мстить за мать свою, до конца времен, покуда одни не истребят других до последнего.

Уж не знаю, сколько правды в этой легенде, но варги действительно были самыми страшными охотниками Ваас’омниса. Они в целом были похожи на волков, только гораздо больше. Весом с двух-трех взрослых мужчин и больше четырех, а то и пяти локтей в холке. Охотники говорили, что этому зверю не нужно валить человека, чтобы обглодать лицо — достаточно просто подойти вплотную. Взрослые варги действительно охотились в одиночку. Сообразительные твари никогда не отступали от намеченной добычи, не боялись огня, а их толстая шкура, с плотным коротким мехом, сильно глушила удар стрелы. Убить их можно только в рукопашной схватке и превосходя числом. Но никто в здравом уме не пойдет охотиться на варга в пустошь. А вот историй про исчезнувших без вести охотников, которые ушли по звериным следам на юг, было предостаточно.

Пока мы в ускоренном темпе драпали вперед, я припомнил рассказ про медведя, которого разорвали насмерть к юго-востоку от селения. Алеф, охотник, который нашел останки, был убежден, что его прикончил старый варг-отшельник. Помню тогда его подняли на смех, но подслеповатый старейшина Видар, в юности слывший лучшим следопытом, сказал, что верит Алефу. Он поведал, что сам, своими собственными, тогда еще зрячими, глазами видел огромного варга.

Впервые он встретил зверя, когда был еще совсем юным и отправился на поиски пропавшего брата. В тот раз он крался с подветренной стороны и смог уйти незамеченным. Но запомнил окровавленную морду зверя, с глубоким шрамом от крааф’бара на морде. Спустя тридцать лет он снова встретил зверя, когда олений след вновь завел его на юг. Это оказался тот же зверь, что разорвал его брата — Видар хорошо разглядел знакомую отметину. Тварь сильно изменилась. В холке волк стал выше любого носгота, хотя мы славимся своим ростом. Весь в шрамах от копий и стрел, — десятки заживших ран покрывали его морду, шею, бока. Чудовище мягко ступало своими огромными широкими лапами, едва приминая наст.

Видара спасло лишь то, что он заметил людоеда первым, и, прежде чем выдать себя, забрался на верхушку ели. Варг долго рыскал вокруг, изнывая от дразнящего запаха напуганной добычи, но в конце концов, так и не изыскав способа добраться до своей цели, ушел ни с чем. После того, как зверь скрылся, старейшина еще полдня провел на дереве, прежде чем решился спуститься. Видар говорил, что больше всего его поразил даже не размер ужасного волка, а то, что тварь продолжала расти с годами и по-прежнему выглядела полной сил, о чем явно давали понять следы от схваток с людьми.

А теперь мы сами забрели прямо во владения зверя. Прекрасно. Я конечно знал, что именно пустошь остается вотчиной варгов, но после стольких дней пути в одиночестве нашей скромной компании, мысль встретить кролика и птицу казалась глупой шуткой. Оставалось только надеяться, что ужасный волк бредет совсем в другую сторону и нас не учует. Ага. Надеяться на удачу. Счастливый случай сопутствует храбрым и дерзким. А я только дерзкий. Неведомый! Что ж так страшно-то? Надо перестать думать об этом. Я прибавил шагу.

Темнело. Взбираться наверх в кромешной тьме было глупо, и мы устроились на ночлег. Мы сильно вымотались от бешеного темпа, но никто из нас так и не уснул в ту ночь. Дозор несли вдвоем — не смогли заставить себя расслабиться. В каждом завывании ветра чудился приближающийся зверь. Правда это глупо — варги не воют. Что поделать, у страха глаза велики. И уши, видать, тоже. На следующее утро, разбитые, с красными от бессонной ночи глазами, мы двинулись в путь едва рассвело.

Ближе к полудню началось наше восхождение. Хаген сказал, что в этот раз привал разобьём тогда, когда доберемся до Перста — начала тропы караванщиков. Ну или конца тропы, смотря куда и откуда идешь. По пути мы разворотили первое попавшееся нам тщедушное деревце на дрова. От мыслей о костре на глаза наворачивались слезы.

Подъем становился все круче и круче, и дышать становилось тяжелее. Хаген выбросил свой мешок и тащил только палатку, оставив поясные сумки. А мой мешок стал тяжелее, но я был не против — после двух недель в пустошах я был готов тащить дрова в зубах, не то что за плечами. Хуже всего было то, что зачиналась буря. Ветер был даже сильнее, чем на пустошах. Мы вновь обвязались веревками, и я молил Хлада о милости всей душой, возносил про себя молитву Кеннету, молил Адамину о заступничестве, торговался душой с Неведомым. Что угодно, лишь бы добраться до места и развести костер.

Когда стемнело мы еще продолжали подъем. Иногда приходилось опускаться на четвереньки, чтобы вскарабкаться и срезать путь наверх. Я закинул копье за плечо, под перевязь, и помогал себе клевцами, повторяя движения за Хагеном. Надо отдать ему должное — он пер наверх как горный козел, уверенно, размеренно и не сбавляя темп. Лишь глубокой ночью, вымотанные донельзя, со сбитыми в кровь руками, мы добрались до уступа с высоким, в три человеческих роста, камнем. Камень был черный, гладкий на ощупь, и, хотя время сильно над ним поработало, было видно, что его сделал человек. Как можно было такую махину взгромоздить на гору, куда мы с таким трудом взобрались, было неясно. Может люди раньше были великанами? Нет, глупости... На вершине Перста проступала едва различимый знак, вырубленный прямо в камне. Глаз, прямо как у нашего Зрячего камня. Это что же, и тут, и у нас в деревне когда-то жили одни и те же люди? Я спросил об этом Хагена, на что он лишь буркнул что-то невразумительное. Да и вправду, какой прок от такого знания? Я повалился плашмя и просто лежал, восстанавливая дыхание.

Как же чудесно, что не придется передвигать ногами хотя бы какое-то время. Хаген сопел рядом. Я пересек Мерзлые пустоши. Срать я хотел, что впереди еще самое сложное! Кто еще таким может похвастаться? Это утрет носы всем мальчишкам в селении... Ах, да... Ну и ладно. Все равно достижение. Может я и не безнадежен.

— Разожжем костер? У нас хватит дерева на маленький огонек...

— Нет, Тэмиель, доставай полотнище и шкуры, укроемся вон там, под нависающими камнями...

— Но как же...

— Мы не уследим за костром — впустую прогорит. Давай, последние усилия на сегодня.

Не было сил с ним спорить. Обустроив лежбище в укромном, не продуваемом ветрами закутке, где камни защищали нас от яростных порывов, мы улеглись и сразу же провалились в сон, прижавшись спинами друг к другу,. Прежде чем я окончательно отключился, я заметил, что на моем лице блуждает настоящая улыбка. Лишившись всего, я стал чаще улыбаться.

***

Я очнулся первым, и кажется еще видел лицо матери. Размытое, неясное, знакомые черты будто растворялись в памяти, оставляя лишь образ доброго, успокаивающего взгляда. Поволока сновидения уже покидала меня, скрываясь в ночной дымке. Хаген завернулся с головой, и было не заметно, что бы он дышал. Я не на шутку испугался и развернул его голову, что проверить, как он. Слабое облачко пара вырвалось из-под спутанной бороды. У меня отлегло.

Внезапно старик распахнул глаза и увидел меня. Всего на мгновенье его глаза распахнулись шире обычного, а потом сузились до привычного прищуренного состояния. Потом я упал.

— Ууу! Стерлядь! Мать твою растак! Кто ж пялится на спящих? Так и снегоступы отбросишь!

Я сел и потер уже опухающую щеку. Опять подступили слезы. Каждый раз, когда нужно выглядеть мужиком, глаза выдают меня. Несправедливо. Утро начинается с тумаков, притом совершенно незаслуженных.

— Я думал, что ты околел, старый козел!

— Как-как ты меня назвал?

— Козлом! Злобный старикан... — Я осекся, не стоило давать волю чувствам. — Прости меня, Хаген. Я не хотел. Просто ты больно меня... боднул. Ни за что!

Старик фыркнул в бороду, но смягчился и даже потрепал меня по голове.

— Ну ладно, забудем. Но учти, я тебе такое конечно спущу, но многие южане, с которыми мы вскоре познакомимся, за такие слова могут крепко на тебя обидеться — ты это сразу поймешь, как увидишь нож в пузе. Это тебе не деревня, там другие порядки, а стало быть надо за собой следить. И на меня обиды не держи, спросонья настроение не ахти. Совсем отвык я от непочтительных юнцов, — он начал забивать трубку, но бушующий ветер со снегом не дал искре долететь, так что он оставил затею — вот только на всем юге почтительности к старости днем с огнем не сыщешь.

— Я запомню, и... Мне правда стыдно. Я буду почтительней...

— Хватит, хватит, не лей елей! Давай перекусим по-быстрому. Надо двигаться дальше — будет там место, где мы сможем нормально отогреться, прежде чем испытаем судьбу на тропе Летунов.

— Какой тропе?

— Тропе Летунов, — он подмигнул, — ну знаешь, тех, кто плохо стоит ногах, некрепко держит клевец...

Только я начинаю чувствовать к нему симпатию, как он сразу вытравливает ее из меня. Неудивительно, что он вернулся в Ваас’омнис — сомневаюсь, что даже за такую долгую жизнь он завел себе хотя бы одного друга. Теперь только и буду думать о тех, кто сорвался до меня в чертову пропасть. Будто читая мои мысли, Хаген продолжил.

— Ну а чего? Говорил же — самое трудное впереди. Впредь смотри страхам в лицо, Тэмиель, и помни — все мы трусим. Только те люди, кто готов встретиться с опасностью, кто переступает через страх, имеют право зваться храбрецами. И лишь храбрецы вырывают у судьбы шанс на жизнь чутка получше. Не всегда конечно, но иногда случается.

Подъев скудные припасы, мы продолжили путь. Снегоступы мы поломали еще когда подбирались к перевалу. Впрочем, толку от них здесь было бы не много — снег был не глубокий. Только лед и камень. Ветер бушевал сильный, снег слепил глаза — в очередной раз выручали наглазники отца. У Хагена были такие же, только деревянные. Пока горы не казались мне такими страшными, как рассказывал старик, но живот тянуло от неприятного предчувствия. Послышался вскрик. Я дернул веревку, и крику начали вторить ругательства.

— Зачем тормозишь, нам еще долго чесать. Выдохся уже?

— Кто-то кричал.

— Шта? Почудилось тебе... — крик раздался снова, и Хаген начал озирать небо — Ничего не видать... Должно быть бородач. Птица такая, неуч, белый ястреб. Добрый знак. Значит мы зашли достаточно далеко. Хватка пустоши теряет свою силу в этих местах. Держись, Тэмиель, еще немного, и мы будем травить байки в трактире, где нас будут щедро угощать. Не перевелись же добрые люди, в конце-то концов!

Близился полдень, а мы все продолжали идти и карабкаться по крутому подъему. Небо становилось яснее, и снег уж не хлестал по лицу с былой яростью. Только дышать стало тяжелее и, казалось, у ветра был другой вкус.

— Так всегда в горах, — пояснил Хаген, видя мое замешательство, — воздух тут другой, в нем гроза и вековой холод. К нему привыкнуть надобно. Если будет кружиться голова — остановимся. Не хватало еще без сознания свалиться, а ты хоть и тюфяк, но уже здоровый, чтоб тебя таскать на закорках.

И, наконец, последний склон остался позади — мы взобрались на вершину перевала. Тут я и обомлел. То, что раньше казалось снежными потоками, оказалось земным хребтом неимоверной высоты. Снег и лед, покрывавшие скалы не могли спрятать черноты камня. Кручи Серебряного хребта вздымались со всех сторон, вершины пиков скрывались в облаках, и, казалось, насмешливо взирали на наши смертные потуги. Да, мы добрались до гор раньше, еще день назад, но их хотя бы можно было отдаленно сравнить высотой вековых деревьев. Теперь я был бессилен выдумать подходящее сравнение, которое бы не умалило всю грандиозность представшей передо мной картины. Так величественно, красиво, незыблемо, вечно. Я осел на землю, ошалело озираясь.

Едва глаза насытились увиденным, я не нашел сил встать. Как же я смогу пройти туда, где разбивается ветер, где один и тот же снег лежит веками? Глядя с высоты стало ясно, что мы стоим в древнем русле реки. Хаген сидел рядом, курил трубку, застыв лицом в неопределенном выражении. Я не хотел спрашивать о дальнейшем пути. Уверен, ответ старика будет неприятным и маловоодушевляющим

— Радуйся, парень, я хорошо узнаю это место. Подступимся вон к тем скалам на западе, а там уж я покажу, как умело Серебряный хребет прячет свои тайные дороги. А вечером разобьём лагерь. Настоящий лагерь, с костром, выпивкой и байками. Ты можешь поковыряться в своей книге, авось что-нибудь уразумеешь. Ежели силы останутся. К тропе Летунов мы пойдем налегке. Отсюда не видать, но уверен это проход стал хуже, чем был. Время растит детей, меняет сезоны, но в основном лишь разрушает.

— Но эти громадины уж точно будут стоять, — я обвел глазами далекие вершины. — Тут даже время бессильно.

— Чепуха. Настанет день, и от них тоже следа не останется. Рано или поздно, все возвращается обратно в бездну, в вотчину Неведомого, — Хагена передернуло, — Не стоит о нем говорить в таком месте. Боюсь, что впереди нас ждет какая-нибудь неприятность. В любом случае, последний караванщик, что заходил в деревню, точно шел другой тропой, до которой мы бы вдвоем не добрались. Это, кстати, тот прохвост, что надул тебя и сбагрил книжку.

Я надулся. Он же так упирался, я ее еле выторговал. Хотя... Может и так. Наверняка он надувал нас, почем зря. Иначе зачем ему было тащится в такую даль, если не за барышом, как говаривал отец? Жалко, что за все время пути, особенно после уроков старика я так и не удосужился вникнуть в свою книгу. Читать теперь я могу, хоть довольно скверно, да сложных слов не разбираю. Еще и времени нет, и сил. Каждый вечер с ног валюсь.

Поднимаясь по склону, мы оставляли следы там, где многолетний снежный покров был нетронутым. Сколько шагов мы уже сделали, не сосчитать. Их сразу заметало за нашей спиной. Я старательно отгонял мысли о доме, матери. Ее доброта всегда поддерживала меня, помогала найти силы двигаться дальше, несмотря на неудачи. Стоило обнять ее на прощание. Во снах я отчетливо вижу ее лицо, а как проснусь — не могу удержать в памяти образ. Помню только светлые волосы, и добрый взгляд зеленых глаз. Все говорили, что волосы и глаза я перенял от мамы, а длинный нос и дурные черты характера — от отца.

Солнце закатывалось за неровный горизонт, и в первый раз я его отчетливо видел. Здесь ясное небо. Пускай слепит меня, но взгляда не оторвать. Красный закат играл на ледяных склонах сотнями солнечных зайчиков. Мы вышли на каменную тропу, вросшую в склон, и скинув мешки, просто стояли и смотрели, как свет мерно угасает за горизонтом. Во всем надо искать светлую сторону. Я беззвучно зафыркал в растрепанную бороденку. Вот она, светлая часть. Хех. Я запомню это.

На землю опускалась ночь, и мы продвигались по тропе, огибая склон. Там, где путь расширился настолько, что шестеро людей в ряд могли пройти, не касаясь друг друга плечами, мы начали готовить наш последний лагерь. Копьем и клевцами расчистив небольшую площадку, мы поставили палатку и развели огонь. В котелке шкварчало и вываривалось мясо, мы отпивали из последнего бурдюка гремучее пойло. Уже не морщась, я смаковал обжигающую выпивку.

— На, попробуй, — он протягивал трубку странно улыбаясь, как будто был где-то далеко, — дурман-трава лишь поначалу пушит мысли. Потом она их только проясняет.

Я принял трубку и вдохнул. Пришлось постараться, чтобы сдержать позывы закашляться. Я и раньше пробовал курить, но не прикасался после отеческих затрещин. Сейчас отца со мной нет, да и не будет больше никогда. Пока дым покидал ноздри, я вернул трубку и крепко задумался. Потом закашлялся, а в глазах появилась резь от дыма. Наверно так и начинается взрослая жизнь: невзгоды, тревога и вредные привычки. Меняется все, и вроде ты прежний, но уже немного другой. С тоской я погрузился в воспоминания. Хотелось просто вспоминать моменты радости и душевного тепла. Ведь было хорошее, было! Это главное. Нельзя забывать.

— Кажись два пальца отморозил, — Хаген морщась трогал свои ступни, — старость не радость, а одно сплошное разочарование. Мало терять зубы, так еще и пальцы, драть их ети!

— Как согреешься, может отойдут.

— Может быть, — старик потянулся к котелку, — Время ужина, парень, тащи ложку.

Смолотив все и вылизав котелос до блеска, мы блаженно развалились. Подбросив последние дрова в огонь, мы лежали и пялились на звезды, сытые и умиротворенные мерным потрескиванием сучьев.

— Знаешь, Тэмиель, мне еще много чего надо тебе рассказать. О жизни и о людях. Уж чего я навидался, так это разных людей, которые все-равно при этом такие одинаковые. Другие обычаи, другие законы — а нутро все тоже. У кого доброе, у кого похуже. Важно все это видеть, делать правильные выводы, не торопясь с ними, и тогда можно даже с плохими картами собрать верный расклад. Наемничье ремесло побросало меня по миру, где я набрался плохих привычек и совсем простых житейских истин.

— И каких же? — я повернулся, подпер голову локтем и приготовился слушать, — Какие такие истины?

— Обыкновенные. До них каждый додуматься может, вот только никто всерьез им не следует. Перво-наперво запомни: куда лучше слушать, чем говорить. Держи рот на замке, если не уверен в пользе слов. Так можно избежать проблем. Говори тогда, когда все хватаются за клинки. Слово тоже оружие. Ты этого, наверное, еще не осознаешь, но ты умен, Тэмиель. Я часто видел, как ты донимал своими вопросами отца. «Зачем повторять одно и то же, в надежде на иной исход?» «Какой прок от праведной мести?» «Почему я не могу поступать по своему разумению?».

Много вопросов, заученные ответы, и подзатыльники в ответ на дельные доводы. Уж не знаю, судьба у тебя такая или дух какой тебя попортил, но мыслишь ты не по-носготски. Теперь пришло время думать своей головой, без оглядки на других. Точи клинки разума. Мне это Ремул часто повторял. Сколько раз он сажал в лужу горячих молодчиков, просто походя бросая пару метких фраз.

— Верится с трудом...

— Не спорь и не перебивай, а слушай! — Хаген нахмурился и заломил бровь, — Так... Не сбивай с мысли. Я говорил... Мм.. Во! Люди повинуются не тому, у кого меч в руке, а тому, у кого слово — сталь. Лезвие-другое за поясом не повредит, но не нужно уподобляться в суровости и непреклонности таким людям, как твой отец. Юг легко перемалывает и слабых, и сильных, а быстрее всего — наивных глупцов. Твердолобость и неуступчивость — верная дорога в могилу. Честные ходят с битой мордой, храбрые — удобряют землю, в то время как трусы и лжецы живут долго и счастливо. Они понимают что к чему, где выгода и возможности, а где — путь в темницу или на виселицу.

Воинская смекалка и бодрый дух, немного порядочности, немного жадности, ведро юмора и щепотка отваги — вот рецепт наемника, который доживает до седых волос. Я всегда чувствовал момент, и когда решался действовать, то уже не отступал и пер до конца. Когда ты уверенной походкой, насвистывая под нос песенку, несешь окровавленный топор, враг ссыт кипятком. Откуда ж ему знать, что ты сам готов отложить медвежью кучу, а сил тебе хватает лишь на то, чтобы стоять да держать тот самый топор. Чтобы быть победителем, нужно вести себя, как победитель. Боец из тебя, конечно, не ахти какой, но это не конец света. На юге есть место и для таких как ты, с головой набекрень.

Хаген заново забил трубку и запыхтел, смотря куда-то вдаль, но темнеющий силуэт гор.

— Только не думай, парень, что если следовать верным советам, то будешь как сыр в масле кататься. Тут еще везение и куча всяких «если». — продолжил старик, — И забудь про гордость. Энто многих это сгубило. Доброе имя, честь и слава — тьфу, и растереть. А старейшины в деревне только и знай себе вдалбливают это каждому встречному-поперечному карапузу. Потому и живем в лесу особняком. Следовать традициям носготов, жить по заветам Кас’орта, значит быть сильным и живым в Ваас’омнисе. Но следовать им на юге — безумие.

Среди южан мы встретим многих, так называемых, «благородных мужей». Они тоже страдают от этого недуга — неоправданно раздутого чувства собственной важности. Вот только за ними орды стражников и законы. Для простого человека гордость — непозволительная роскошь. Да и вообще, нет смысла трястись над мнением людей — все равно оно переменчиво как ветер, а память — коротка. Год назад ты жег деревню, резал скот, убивал, и все вопили — злодей! Душегуб! Спустя год ты грабишь и вешаешь их лорда-хозяина на суку, и тебе рукоплещут. А на самом деле, ты делаешь одно и тоже. С какой стороны смотрят, — Хаген протяжно зевнул, — То и болтают. И никогда не угадаешь, какой слух взамен правды поползет...

Речь стал невнятной и сменилась храпом. Горячая похлебка и тепло костра сделали свое дело. Крепок дед, но все же не из камня высечен. В последнее время его часто тянуло читать нравоучения, разъяснять, что да как устроено в этом мире. Все-таки есть в нем что-то от старейшины. Под невнятное бормотанье старика, я затащил обмякшее тело внутрь палатки и укрыл шкурой. Первый дозор, стало быть, на мне. Я заткнул мех с настойкой за пояс и принялся нарезать круги вокруг стоянки, чтобы не поддаться соблазну задремать у костра.

***

В это раз нести дозор было приятнее. Меньше снега, ветер не такой злой, и к тому же ясное небо усыпано россыпью звезд. Никогда не видел такого яркой ночи. Я топтался на месте, поеживаясь, и задрав голову рассматривал небо с мерцающими песчинками. Они дрожали там, где проходили легкие, едва различимые во тьме, перистые облака. Сбитые в рой крохотные точечки, яркие стаи, что походили на небесные знаки, и, конечно, гордые и одинокие звезды-маяки. Завораживающее зрелище. Как будто смотришь Неведомому прямо в глаза.

Я долго стоял так, позабыв о сне, не обращая внимания на затекшую шею. Было хорошо. Я был даже по-своему рад изгнанию, которое завело меня в такую даль, под этот небосвод. Что-то отвлекло мое внимание. С неохотой я оторвался от звезд. Вокруг было пусто и тихо, только скалы и пропасть, и я уж было вернулся к созерцанию, ну вот опять — шум. Звук шел со стороны лагеря. С нарастающим беспокойством я двинул обратно на свет костра. Звук возни, и, кажется, я разобрал голос старика. Костер горит, котелок все так же сиротливо ютился в стороне, шкуры палатки распахнуты. Но старейшины нет. Тут заметил борозду снегу, как будто что-то тащили. Ринувшись по следу, я наткнулся на крааф’бар и походя подобрал его. В скрывающей тропу темноте что-то блеснуло. Шум исходил оттуда.

— Тэмиель! Помоги... — шорох, глухой стук и приглушенное рычание, — Копье, мать его...

Тут я разглядел Хагена на земле. Он размахивал оставшимся в руке оружием, пытаясь достать то, что держало его за ногу, тащило в темноту и мотало из стороны в сторону, как тряпичную куклу, не давая шансов собраться, найти опору. Глаза чуть привыкли к темноте, и я разглядел небольшой холм, в человеческий рост. Холм двигался, чуть слышно взрыкивал. Снова блеск. Блеск глаз. Варг.

— Быстрее! — пока я застыл в ужасе, не смея пошевелиться, старик изловчился и нанес удар клювом крааф’бара прямо в морду зверя. Чудовищный волк выпустил ногу, вскинулся на дыбы и коротко взвыл. Хаген стрелой метнулся ко мне, но рухнул на четвереньки. Он посмотрел на меня широко распахнутыми глазами и закричал незнакомым голосом. — Тэмиель, помоги же мне!

Наконец, я сдвинулся с места и рванул к нему. Подняв на ноги, я подхватил старейшину под плечо, и мы припустили к стоянке, так быстро, насколько мне хватало сил бежать за двоих. Икра старика была разодрана в клочья, куски плоти держались на тоненьких полосках кожи, снег заливала дымящаяся кровь. Варг продолжал реветь. Раньше я думал, что был знаком со страхом, теперь я понял, что такое ужас — это холодные плети, что оплетают и парализуют нутро.

— Не оборачивайся, парень, быстрее — хрипел он, как заклинание, — Быстрее! Ну же, быстрее!

Мы добрались, Хаген забрал у меня крааф’бар, и припал к скале. Я вглядывался в темноту тропы, но ничего не видел. Зверь заревел сильнее, но было понять, далеко он, или уже близко.

— Копье! — заорал старик, выхватывая головешку из костра, — Ляг за костром, и бей, как учили, когда скажу!

Старик запрыгал на здоровой ноге к самому краю тропы, в одной руке крааф’бар, в другой горящий сук. За ним тянулась алая дорожка. Я вырвал из палатки копье, залег, и крепко, до боли в ладонях, стиснул древко. Из-за пламени не было видно, приближается ли волк. Кровь стучала в голове, заглушая все звуки, и звук голоса доносился как будто издалека.

— Он затих. Оправился от моей наглости, — Хаген морщился, но продолжал растягивать рот в безумной улыбке, — Подходит, зверюга. В этот раз не медли, иначе конец нам.

Никакого давления, ага. Я подобрался, нащупал опору ногами. Мышцы сводило, от напряжения. Тянуло блевать от терзавшего желудок страха. Кажется, я уже вечность лежу здесь с копьем. Чувства обострились, я подмечал каждую мелочь, каждую падающую снежинку, но толку от этого было немного.

Он здесь, — он скакнул вперед и заорал, размахивая жалким подобием факелом, — Давай же, паскудное отродье, сюда! Думаешь так просто взять да и сожрать старину Хагена? Я Хаген Дырокол, Хаген Друг Кузнеца, Хаген В-Другой-Раз! И тебя, тварь, переживу, давай! Дава-а-ай!

Сквозь языки костра я различил, как зверь медленно приближался. Он не издавал ни звука, аккуратные острые ушки плотно прижаты к массивному черепу, неслышно ступали здоровенные лапы. Боги, какой же он огромный. На морде, на месте правого глаза была кровавая рана. Хорошо попал старик, но все же недостаточно хорошо. Зубастая пасть ощерилась, обнажая клыки размером с две фаланги пальца. Краем уха я уловил утробный рык.

Сейчас! — закричал Хаген, и в то же момент варг серой тенью метнулся к старику, в два прыжка преодолевая расстояние, — Давай!

Я вскочил и побежал, целя наконечник копья строго вперед. Один шаг — чудовище уже рядом с Хагеном. Еще шаг — выбитый из рук факел отлетает в сторону. Я совсем близко — старейшина отлетает, прикладывается к ледяной стене и роняет оружие. Я ору и бью копьем, вкладывая вес и весь свой страх в удар. Наконечник прорывает шкуру меж ребер варга. Он пытается рассмотреть меня невидящей глазницей. Я давлю сильнее, чувствую, как плоть поддается. Тут исполин дернулся в мою сторону. Меня повело, я заскользил ногами по камню, и упал, но каким-то чудом удержал древко — это меня спасло. Копье уперлось в землю, и зубы клацнули перед моим лицом — не достали совсем чуть-чуть. Тут же из грозной пасти вырвался скулеж — зверь пытался отойти в сторону, отстраняясь от ранящего наконечника. Яростный нечеловеческий крик вырвался из глотки Хагена. Он вновь был на ногах, точнее на одной ноге, и всадил крааф’бар варгу под ребра с другой стороны, и потянул на себя.

— Подымай его и толкай! Ааааааааа! — зубы содрали плоть с его руки, но на этот раз старик не выпустил оружия и все тянул крааф’бар на себя уцелевшей рукой.

Я, наверное, то же что-то кричал, и каким-то диким усилием загнал копье еще глубже, отчего чудовище поднялось на дыбы, уронив Хагена. Я продолжал давить, варг — пятиться к обрыву на задних лапах. Скулеж перешел в повизгивание, которое все-равно звучало жутко. Старейшина подполз и засадил в заднюю лапу нож, зверь качнулся — и последним толчком я сбросил его в пропасть. Удар, взвизг, еще удар, и еще... И тишина.

Хаген лежал навзничь, весь в крови, хрипло дышал, закрыв глаза. Левая рука разорвана, мизинец и безымянный сгинули в пасти зверя. Нога красная до самого бедра, а на лице — свежие шрамы от когтей. На мне — ни царапины. Я метнулся к старику и потащил его к палатке, ближе к костру. Он тяжело стонал, пытался что-то сказать, я не слушал. Вспоминал, как наш знахарь штопал охотников, как мать ухаживала за раненым отцом. Я разрезал шкуры и ткань палатки, накладывал жгуты, каждую тряпку пускал на перевязку. Перерыв свою сумку нашел-таки костяную иглу и оленьи жилы, пытался сшивать разорванную плоть. Выходило плохо, старик дергался, но я продолжал стягивать края самых плохих ран. Хорошо еще костер горел — раскаленным ножом я прижег культи от пальцев. Хаген стонал, и перетерпел почти все, но в конце концов отрубился. Я завернул его в оставшиеся шкуры и уложил к догорающему огню.

Уснуть я не мог, да и нельзя. Мне казалось, что прошли часы, а схватка длилась бесконечно долго, но до рассвета далеко, еще вся ночь впереди. Проклятье, мы прикончили варга! До меня только сейчас стала доходить комичность ситуации. Старик и мальчишка-изгой. Не поверит же никто. Я свесил голову с обрыва, в попытке рассмотреть тело зверя, но ничего не было видно. Темно, да и зачинающийся снег все скроет. Обидно — это самое большое достижение в моей жизни, а я даже трофейных ушей себе нарезать не могу. Неведомый! Нашел о чем думать, в такой-то момент! Цена за победу была высока. Боевой пыл схлынул так же быстро, как и появился, а на смену ему пришел страх перед завтрашним днем.

Старик был плох. Лицо Хагена было мертвенно бледным — он потерял много крови. Он сильный, должен справиться.. Обязан выкарабкается, Неведомый меня раздери! Если бы не он, то у варга был бы сытный ужин. Пускай я и столкнул зверя сам, но без Хагена я бы наверно так и остался стоять как вкопанный, в оцепенении, пока чудовищные челюсти не сомкнулись бы на моем горле. Любовался звездами, пока мой проводник боролся не на жизнь, а насмерть. Ну почему я был так небрежен? Если бы я был внимательнее, то, быть может, заметил бы зверя. От внезапного холодка я передернул плечами — стоило только представить себя с варгом один на один.

Я просто никчемный, жалкий трус. Застыл от ужаса, пока товарища разрывал зверь. Позор! Ведь знал, что делать, но в нужный момент... Ненавижу себя за это. За трусость, за нерешительность, за дрожь в коленях и ватные руки. Пускай я заживо сгнию вместе со своей трусливой душонкой, если я еще раз подведу товарища, поддавшись страху. Не позволю Хагену бесславно умереть, после всего, что он сделал для меня. Мы обязательно доберемся. Я не облажаюсь снова.

Костер догорал, Хаген спал, ночь медленно отступала. Я продолжал сидеть и думать о произошедшем, о своих ошибке, о судьбе, о словах старика. И каждый раз я возвращался к той череде случайностей, что позволила нам выжить. Новые мысли, до которых я бы сам не додумался, просачивались в мою голову, как вода в песок. Неважно насколько ты слаб, насколько дрянные у тебя шансы и в каком худом положении ты оказался. Если не опускать руки, у тебя будет шанс. Может все наперед и предначертано волей богов, но мы об этом высшем плане не знаем ровным счетом ничего. Но по-другому и быть не может, так ведь?

Нет смысла трястись за собственную шкуру каждое мгновенье. Все равно в жизни полно боли и страха. Об этом нельзя забывать, нужно быть готовым, и страшиться только тогда, когда есть причина. Иначе и жить не стоит. Я достал свой нож, потрогал затупленную кромку лезвия. Так ли я слаб, так ли я напуган, чтобы отказаться от борьбы и выпустить свою душу к Неведомому? Я посмотрел на старейшину. Сквозь тяжелое дыхание вырывались стоны наполовину с хрипами. Вот кто никогда не сдавался. И мне не стоит.

***

Наутро после схватки с варгом Хаген еще пытался вести меня, как раньше. Залив в себя остатки настойки, он шел вперед, опираясь на выломанное деревце, как на посох. Шел бодро, без жалоб, до первого падения, когда нога подвела его. Самостоятельно встать он не смог. Дальше мы продвигались вместе — я закинул его руку на плечо и обхватив за спину вел, не давая снова упасть.

Два дня на тропе, с хромающим стариком, которого приходилось буквально тащить на себе, дались мне нелегко. Мы бросили все лишнее, оставив лишь по паре шкур, да остатки еды, и все-равно двигались втрое медленнее, чем планировали. Раны Хагена почти не кровоточили, но сильно воспалились, отчего он то жаловался на жар и норовил раздеться, чего я ему не позволял, насилу застегивая одежду, то судорожно дрожал от озноба. Все время, покуда он не закусывал губы от боли, он болтал, несмотря на сбитое дыхание, как будто хотел рассказать все истории за раз.

Дорога становилась все хуже — все больше отвоевывал лед и снег, оставляя для путников узенькую тропку на самом краю обрыва. Хаген продолжал бубнить, периодически заменяя слова стонами и ругательствами. Все говорил и говорил. Про первую охоту, про первый бой, про первый поход, про первую девушку, про первую ночь любви, про вторую ночь любви, про третью, четвертую, пятую... У меня горели уши, но в этот раз мороз был не причем. Я решил сменить тему.

— А откуда твои прозвища?

— Какие прозвища? — старик поднял бровь.

— Ну эти «Хаген Дырокол», «В-Другой-Раз», «Друг Кузнеца».

— А, это... Ишь ты, запомнил. Тут все просто было, на самом деле. Когда с новой компанией знакомишься, то только по-началу зовут тебя по имени — очень скоро обрастаешь историей. «Дыроколом» и «Другом кузнеца» меня звали за то, что своими крааф’барами я завсегда делал дырки в броне. Когда против тебя выходит закованный в броню противник, то он свято верит в свою непобедимость, но наши боевые молоты вмиг отучают от таких наивных мыслей. А «Хагеном В-Другой-Раз» меня звали с тех пор, как на натравили на меня головорезов, покуда я никакущий мирно спал в трактире. Амлет, гад, мстительная скотина, не забыл меня, два года держал обиду, а потому навел на меня убийц. И это из-за десятка адлеров! Короче, дело было так: в одних портках я схватился за оружие и умудрился всех положить, а последнего я забил в дверях, на выходе с постоялого двора — там уж целая толпа набежала посмотреть. Этот был походу главарем, дрался хорошо, и таки всадил мне в грудь нож, и был удивлен, что я не упал. Я тогда заорал: «Думал убил меня, мразь? Не повезло тебе, но ничего, может повезет в другой раз!». И раскроил ему череп. С ножом чудно вышло. Еще б чуть-чуть влево — и в сердце. Я тогда только кровью какое-то время харкал, но оно как-то потом прошло. Тогда и приклеилось прозвище. С людской молвой всегда так — сплетня-другая, и у тебя вырастают новые имена.

Некоторое время мы шли в тишине. Только хруст снега, завывания ветра и хриплое дыхание старика. Я снова нарушил молчание.

— Расскажи мне про место, куда мы идем. Драмунгваард, верно?

— Эх ладно, все ты не отвяжешься. Драмунгваард это поселение южан, на северно-западной границе их владений, у горного подножья. Честно сказать, поселение так себе, по южным меркам — в последний мой визит там жило человек триста, не больше.

— Ого! Так много? Это ж сколько народу... — я пытался представить себе эти толпы людей во одном месте, и воображение рисовало впечатляющую картину.

— Ха, было б чему дивиться. Как очутишься в городе, тогда и узнаешь, что такое «много». А там этих людей и не видать. Они либо в шахтах вкалывают, либо в таверне пропивает все, что за душой имеется, либо в бараках отсыпаются. Место так себе, не под стать названию.

— А чего название такое чудное?

— Сам ты чудной... — старик усмехнулся, в своей обычной гнусно-ехидной манере, и тут же захлебнулся в кашле. Мы остановились перевести дух, и Хаген продолжил, — Название древнее. Согласно легендам, раньше тут жили великаны-строители, когда Ваас’омнис был еще зеленой, плодородной землей. Вранье конечно. Драмунгваард — это развалины старой крепости, хотя есть тут и крупица правлы: южане ее точно не строили, ибо так не умеют. Всякие родовитые петухи конечно важничают, мол это работа их далеких предков, вот только орут все разное, так что на это кукареканье обращать внимание не стоит.

Ремул говорил, что это руины замка и крепостных стена, что запечатывала горный перевал от враждебных соседей и прочих чужаков, а построена она была людьми, а не какими-то великанами. Еще рассказывал, что раньше здесь было целое королевство, «чьи бескрайние владения раскидывались от Серебряного хребта до южных морей», так далее, и тому подобное. Сказки. Впрочем то, что дошло до нас с тех времен, действительно впечатляет. Мастера былых лет на самом деле превосходили нынешних умельцев: ковали клинки и доспехи, которые и сейчас не трогает ржавчина, возводили колоссальные замки и дворцы...

Поговаривают, что кое-где еще остались сокровищницы, доверху наполненные золотом и драгоценными каменьями. Только я вот думаю, что все давно уже нашли, золото переплавили на новые монеты, камни растаскали на ожерелья и перстни, а клинки теперь висят на стенах у нынешних богачей. Только крепости и дворцы — остались на своих местах, вот только время их уже изувечило. Ничто ни вечно под луной. Следы прошлого остаются лишь в ветхих летописях, что переписывают такие чудаки, как мой старый ученый-знакомец.

Теперь Драмунгваард это просто деревня, названная в честь груды камней. Каменные крепостные стены, поросшие деревьями и травой, бастионы без перекрытий, парочка-другая каменных жилищ с осыпавшимися крышами, да практически рассыпавшийся донжон, от которого остался первый этаж с полузасыпанным погребом, — лицо Хагена дернулось, но он тут же вернул прежнее выражение. — Так бы они все и оставалось, но южане — народ до добра жадный.

— В смысле жадный? А чего там брать-то, камни?

— Ну почти. Железная руда там была. Много. Как только прознали про залежи в этих местах, тут же внутри стен выросло поселение. Десяток-другой домов, наскоро сбитых из старых веток и дерьма, я бы сказал, ничем не лучше наших, только больше в размерах. Самый внушающий уважения осколок прошлого — это Седая башня, но это место дурное и стоит на отшибе, неподалеку от начала тропы Летунов. Я бы тебя к нему даже сводил поглазеть, но сам видишь — он показал на перемотанную ногу, — сейчас я больше гожусь для доброй скамьи, чем для долгой дороги.

— А как они выживают в горах? Они охотятся? Или разводят коз и овец, как мы?

В ответ старик только презрительно фыркнул

— Нет, для этого у южан прорва земель во фьордах и в низовьях Адера. Там жить всяко теплей и приятней. А Драмунгваард это шахтерское поселение: местные добывают железную руду, а съестные припасы получают только обозами — иначе не прокормились бы. Труд тяжелый, но ежели повезет, за пару лет можно сколотить достаточно денег, чтобы устроить себе скромную, но достойную старость, даже по ихним меркам.

И все бы хорошо, но большинство шахтеров очень похожи на моряков. По своему обыкновению, они первые же заработанные медяки не откладывают, а спускают на страшных баб и дешевое пойло, причем делают это со свирепой основательностью — тяготы труда вынуждают искать отдохновения. Деньги у них быстро заканчиваются, и приходится спешить обратно в забой, дабы скрыться от вновь приобретенных долгов.

Знавал я человека, который приехал туда, чтобы «по-быстрому» скопить деньжат на земельный надел. Пятнадцать лет он провел в шахтах, ежемесячно срываясь в запой и спуская накопленное, да так и помер, от рудного кашля. Запомни, Тэмиель, нет ничего более постоянного, чем то, что мы по глупости своей считаем «временным». Я тоже не хотел всю жизнь биться за других, думал это так, пока дела идут плохо. Не успел оглянуться — как уже состарился за этим ремеслом. Поздно было уже чему-то новому учиться. Впрочем, я не жалуюсь, было и хорошее... Твою мать!

Час от часу не легче. Тропа впереди была разбита на добрые полдесятка шагов. Расстояние не то чтобы непреодолимое, но все же с риском для жизни. Я глянул за край, и это было зря — высота была головокружительной. Я поспешно отошел назад. Придется прыгать. Фух... Чертовы горы, как будто мало мне испытаний! Тут я одернул себя и устыдился. Как прыгнет Хаген? Он же едва может опираться на ногу. Я вопросительно взглянул на старика.

— Будем прыгать. — он осклабился и начал забивать трубку, прислонившись к камню, — Надо будет постараться.

Я достал веревку, завязал на поясе, а свободный конец протянул старику.

— Я прыгну первым и втащу тебя, если ты не справишься.

Он выпустил колечко дыма и заулыбался.

— Ты посмотри, какой отважный носгот! — приняв конец веревки, он начал завязывать узел, неловко двигая разодранной рукой, — Ты же вроде боишься высоты?

— Есть предложение получше? Я бы с радостью рассмотрел другие варианты.

— Вариант сдохнуть в горах от голода не сильно прельщает, да? — старейшина снова усмехнулся и поморщился, свежие шрамы на лице не давали о себе забыть, — На твоем месте я бы держал ледорубы в руках. Крепко.

Я кивнул и подошел к краю и метнул на другую сторону наши мешки. А потом начал готовиться. Бодриться не выходило — колени мелко дрожали. Сучья доля, что ж так трясет? Я вдыхал и выдыхал. Нужно сделать это. Вовсе и не далеко прыгать. Ага. В длину. Вниз падать я буду долго. Биться лицом о скалы и глыбы льда, дробя кости и плоть, отчаянно визжа, как раненый вепрь. Чур меня! Не думать о высоте, не думать о падении! Я справлюсь, я допрыгну...

— Ты чего там ждешь, молишься поди? Это еще никому не помогало...

Спасибо за напутствие, черствый мудак. Я сейчас. Сейчас. Я сжал клевцы в руках и побежал. Оттолкнулся и... перемахнул пропасть, пробежал с десяток шагов, поскользнулся и впечатался в стену, ударившись головой так, что на миг в глазах потемнело. Пошатываясь, я встал и нашарив глазами лицо Хагена гордо выпрямился.

— Я перепрыгнул!

— И башкой долбанулся, я все прекрасно вижу — я хромой, а не слепой, — старик спрятал трубку в карман, и проковылял ближе к краю, с самодельным посохом в одной руке и крааф’баром в другой, — Оберни веревку вокруг пояса пару раз и встань покрепче! Не хочу видеть твои жалобные глаза, когда мы вместе ухнем вниз.

Хаген встал на изготовку, стараясь держать вес на здоровой ноге, и буквально с места бросился вперед, оттолкнувшись ногой и посохом. Он почти долетел — бухнул грудью об уступ и выронил посох. Я ломанулся к нему.

— Назад! Отходи назад и тяни! — завопил он, сползая с уступа.

«Тяни, тяни, тяни...» — эхо громом отражалось вокруг. Я начал тянуть, Хаген — подтягиваться, помогая себе крааф’баром. Спустя несколько мгновений мы оба сидели, прислонившись к каменному склону, передавали трубку и нервно хихикали.

— Знаешь, Тэмиель, — старик с наслаждением выпустил дым из легких, — ты может быть и не носгот, и ноешь сверх всякой меры. Да и трусоват слегонца, и глупости делаешь по неопытности, но ты все-таки хороший парень, этого у тебя не отнять. Из тебя еще выйдет толк.

— Кабы он из меня весь не вышел, когда я сорвусь и лепеху расшибусь.

— Во, о том и речь! Говорю же, выйдет толк!

***

— Это последняя солонина, Хаген. Сколько нам еще идти?

— Не идти, а ползти и карабкаться, парень! Ползти... Давай сюда мой кусок. И карабкаться! Не считая сегодняшний день... Дня два еще. День на тропе, да день с лишком до поселения — но там уже скучно будет, не то что здесь.

— Ясно. — старик напускал на себя вид бодрый и удалой, но было заметно, что нога его сильно донимает, даже когда он просто держал ее навесу, — Давай садись. Привал.

— Ты чой-то раскомандовался? Привал будет тогда, когда я скажу! Экая невидаль, мальчишка будет старейшине указывать...

— Я не носгот, а ты — не старейшина. Садись говорю. Перевяжу ее по новой — полдня уж отмахали.

— Ничего не надо, вечером сам сделаю, идем дальше...

Нет, так не пойдет. Мы и так шли медленно, а без моей помощи старик и вовсе еле ковылял. Я взял его за плечи и усадил. Сопротивлялся он не сильно. Было видно, что его мучает сильная боль. Я размотал повязки, как мог обработал рану, избавился от гноя. Нога напоминала свежий кусок мяса, а мои неумелые попытки врачевать лишь немного улучшили дело — края ран сошлись, но на этом польза швов иссякла. Плоть была воспалена, носила цвета от ярко красного до буро-желтого, плохо пахла. От густого запаха к горлу подступала тошнота. Дурной знак. Если бы была возможность отдохнуть, не тревожить раны... Но такой возможности нет. Даже порошка серой плесени у нас не было. Я замотал ступню и осмотрел его левую руку — она заживала немногим лучше, но, по крайней мере, Хаген мог ей двигать, хоть и с трудом. Ну, оставшимися пальцами.

— Я в порядке. Хватит ковыряться, выдвигаемся, — Хаген отстранился от меня и встал. — Чего смотришь, помогай.

Я обхватил его под руку, и мы поплелись дальше. Тропа становилась уже от наползшего льда и камня, иногда нам приходилось идти по одному, друг за другом, плотно прижавшись лицом к скале. Дважды мы проделывали такой трюк, дважды я едва не мочился от страха, стараясь врасти лицом в спасительную стену. Старику было хуже — он едва держал равновесие, при каждом шаге, к тому же он не мог быть уверен, что удержится на вогнанном в лед крааф’баре. Второе оружие унес зверь, когда Хаген вонзил ему стальной клюв в глазницу. Впрочем, от разодранной кисти, пусть и с оружием было бы мало толку. Но мы не останавливались. Вперед и только вперед. По шажочку. Не смотреть вниз, и не останавливаться.

В просвете между вершинами иногда виднелись заснеженные поля. Если раньше мне казалось, что мы шли медленно, что цель была слишком далеко, чтобы ее обозреть. Теперь цель была видно, но было ничуть не легче. Каждый новый шаг давался с усилием, я обливался потом под весом старейшины, и порой накатывало ощущение, что мы все так же далеко, как и в самом начале пути.

— Смотри, вот Седая башня. — старик указывал на силуэт в стороне от тропы.

— Значит скоро мы будем в Драмунгваарде?

— Да. Осталось немного.

— А что дальше? Я знаю, я спрашивал уже не раз, но все же.

— Ну, там нам делать нечего — достанем лошадей, припасов, отогреемся — и двинем дальше. Последующая дорога уже покажется нам детской прогулкой, — старик усмехнулся, и снова начал что-то бубнить, какую-то историю из своего бурного прошлого.

К вечеру мы уже одолевали крутой поворот по тропе Летунов, выходили на ее последний виток. Горы закончились. Даже не верилось. Впереди лежало предгорье и крутые холмы, но вот он, открытый горизонт, ясное небо. Оборванные, голодные, грязные, с сальными косматыми волосами и бородами, страшные, как выходцы с того света. Жалкий был у нас видок, но мы все же повеселели.

— Кхе-хе, — Хаген разулыбался, даже не морщась, когда ступал больной ногой, — Вся прелесть таких авантюр в том, что ежели они удаются, то становятся классной историей.

— Ну не знаю, как я бы рассказал такую историю. Я в ней себя не проявил.

— О даешь! А язык, воображение, остроумие тебе на что? Приукрась! Распиши! И уж точно можешь быть уверен, что в кабаке от девки тебе перепадет со скидкой. А то и вовсе — даром!

— Я бы сначала поел и помылся...

— Это не помешает! Иной запашок хуже удара по морде... Стоп. А это чего-то там? Не видишь? Меня уже глаза подводят, или и вправду огонек?

Я пригляделся и заметил россыпь желтых огоньков впереди. Они были ниже горизонта — значит и вправду огни. Мы уже так близко к поселению?

— Драмунгваард?

— Что? Нет... Всмысле да, Драмунгваард. Его огни я уже давно заприметил. Но я не про то. Вон там, справа от нас, у подножия башни светился огонек, а? Видишь?

На самой высокой точке холмов, прислонившись к предгорью стояла башня, сложенная из светлых камней, поэтому все еще различимая в сумерках. Теперь она казалось больше. И значительно выше. Конечно Седая башня не сравнится с пиками Серебряного хребта высотой, но все равно очень и очень внушительно она выглядела, почти как творение природы. Как можно было человеку отстроить такую громаду? И уже не так далеко. Если поднажмем — сможем добраться до нее еще до полуночи. Но никаких огоньков подле нее я не заметил.

— Ничего не вижу. А кто живет в башне?

— Никто не живет — ходу туда нет. Дверь есть, но у нее ни скважин, ни ручек. Так до конца времен и простоит. Говорил же, дурное место. Раньше был там небольшой егерский домик, но он и тридцать лет назад был пустым. Охотник, что его построил, с ума сошел и семью свою покрошил, а сам потом пропал. Или повесился. Уж не помню точно. Когда мы шли с караванщиками, то у башни не останавливались, не задерживались и близко к ней не подходили, да и в дом ни ногой. Рассказывали, что те, кто отваживался там заночевать, пропадали или засыпали мертвым сном. Странно это. Никто в здравом уме там не останется на ночлег, и уже тем более не будет там жить.

От страшилки по коже пробежал мороз. Ерунда какая. Брехня. Я посмотрел на старейшину, и, с удивлением для себя, не увидел на его лице привычного ехидного выражения. От этого стало как-то не по себе. А что это впереди? Что это, такое темное. Это же...

— Ну все, приехали, — старик высвободился от меня и привалился к стене, нашаривая табачный кисет, — Уж думал доберусь. Дерьмо собачье. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Тропы впереди не оказалось. Точнее она была, но скрыта подо льдом целиком. Я подошел к краю и выглянул, пытаясь рассмотреть, где заканчивается ледяной наползень. Добрых сорок шагов. А то и больше. С ужасом понял, что придется карабкаться. Я оглянулся. Хаген с угрюмой усмешкой осел на задницу и пускал кольца, смотря в никуда. С бесполезной ногой, с одной здоровой рукой, и только с одним крааф’баром. Эти сорок шагов все равно что тысяча.

— Мы обвяжемся веревкой, я проберусь вперед, а потом перетяну тебя.

— Никакой веревки не хватит, да и перетрется она, покуда будешь вытаскивать. Если еще сможешь вытащить. Если еще сможешь перебраться.

— Тогда продолбим ее насквозь!

— Ты совсем сдурел? До лета будешь ледорубом махать.

— Тогда пробьем с краев уступы для ног. Я потихоньку буду продвигаться, пробивать выемки...

— Ты же не скалолаз. Тебе самому бы удержаться. Каменщик хренов.

— Но.. тогда...

— Хватит, Тэмиель, — он проковылял ко мне и положил руку на плечо, — Ночуем здесь. Утро вечера мудренее. Авось придет чего на ум. Ты пока ложись, я первым на страже постою.

— Да зачем здесь-то? — я развел руками, — Здесь же ничего не живет и не ползает. Ты тоже ложись. Тебе нужно отдохнуть.

— У тебя варг из памяти выскочил? А?

— Но не может же дважды так не повезти...

— Может! Всегда так и случается! И нам вообще везло все это время! — он снизил тон, — Ложись Тэмиель, не думай. Сегодня я подумаю. Для разнообразия. Все равно не уснуть, пока нога не перестанет гудеть.

— Хорошо. Только разбуди сменить тебя, а то ты на мертвеца похож. Тебе поспать бы, да не тревожить ногу хоть чуть-чуть...

— Один мертвец о другом заботится? Как мило. Не мамка ты мне, ложись давай. Разбужу.

Я вжался в скалу и завернулся в шкуры. Мог бы посетовать на отсутствие палатки, но сейчас было вовсе не так холодно, как дома, и уж совсем не так, как было на пустошах. Мы уже давно шли на спуск, почти преодолели Серебряный хребет. Подумать только... До меня доносился гул горной реки где-то на самом дне ущелья, в стороне от перевала. Это убаюкивало..

Старейшина сидел у перекрывшей проход ледяной глыбы и курил, запрокинув голову к звездам, или смотря вдаль, в сторону огней Драмунгваарда. Из повязки на ноге снова просачивалась кровь, но он не обращал внимания.

— Как же тут красиво, — облачко дыма устремилось вверх, рассыпалось, и заставляло звезды подрагивать и мерцать, — Жаль, раньше я так мало обращал на все это внимания. Не тем я занимался, не на то тратил жизнь, не тех держался людей... Надо было держаться таких как ты, парень.

— Таких как я? Это слабых что ли? Или трусливых? Изгоев?

— Хороших людей надо было держаться. Не испорченных этой.. гнилью что ли. Тех, кто ищет прекрасное в мире. Вот ты — ты хороший. Раньше я бы считал тебя слабаком, трусом, наивным и глупым. Теперь считаю иначе. Столько бы мог исправить. Сам бы привнес чего-то настоящего в эту чертову помойку из уродов и несчастных. Эх... — он умолк.

— Ты же придумаешь, как нам перебраться? Правда?

— Конечно, парень, — он обернулся, и как-то мягко посмотрел на меня, с едва заметной улыбкой, — я всегда нахожу наилучший выход из положения. Вот увидишь, Тэмиель, завтра все наладится. Даю слово.

Хаген хмыкнул, и отвернувшись продолжал пускать колечки дыма. Надеюсь, что так и будет. Слишком я вымотался, чтобы думать и шевелиться. Заснул быстро, несмотря на урчащий от голода живот, гудящие ноги, сорванные ногти, задубевшие пальцы. Когда выпадают такие испытания, сон становится избавлением.

***

А вот пробуждение было пыткой. В этот раз я проснулся с ощущением, что мне снится кошмар, и казалось, что он все еще продолжается. Шел снег. Солнце давно взошло. Старик меня не разбудил. Меня разбудил голод и ветер. Снова началась метель. Я поднялся и огляделся. Старейшины нигде не было. Его сумка была на месте.

— Хаген! Ты где?

Мне вторило эхо, но ответа не последовало. Я решил пройти назад. Вдруг он решил укрыться где-нибудь от ветра? И что ему взбрело всю ночь бдеть. Может... Дурак, я дурак.. Ему, наверное, очень больно. Вот он и не может уснуть. Таскается где.

Я отмахал уже с тысячу шагов. Ни следа. Я начал возвращаться. Вдруг он заснул поодаль от меня и его засыпало? Я сбивал каждый сугроб, но без результата. Я вернулся. Никого. Заглянул с ледяной оползень. Пфф. Глупости. Без меня бы он не полез.

Ничего не понимая, я уселся обратно, и укрылся шкурой. Куда же он делся? Тут под рукой я нашарил что-то. Это... это его трубка. А рядом — кисет. Солнечный камень и его узелок с монетами. И даже карманная фляжка с настойкой. В ней еще что-то осталось. И его крааф’бар.. Почему он все это оставил тут валяться? Я встал и осмотрелся. Вот еще что-то, на чем я сидел. Вырванный лист из хагеновской азбуки. Первая страница. Зачем она здесь? Постой-ка... На полях буквы! Нацарапаны кровью, что ли? Трудно разобрать. Я начал вспоминать наши уроки.

Когда я прочитал записку, то упал на колени. В груди ухнуло, ноги и руки стали непослушными. Всего два слова. «Ты справишься». Шатаясь, я подошел к краю пропасти. Дна не было видно из-за снега. Но на уступе ниже, в пределах видимости было темное пятно. Темно-красное. Он прыгнул. Я должен был понять. Он же говорил раньше, что разбиться — не страшно. Быстрая смерть, не зазорная. И так вел себя... Я теперь понял, что все последние дни он вел себя все больше как-то... Как будто хотел мне все рассказать, всему научить... Чтобы я справился. Чтоб я мог один...

Слезы катились, обжигая щеки. Я посмотрел вперед. Вот он, этот Драмунгваард. Пустошь, горы позади. Мы же почти дошли. Почти. Все он. Без него. Как же... Как же это несправедливо. Я зарыдал. Как ребенок. Меня трясло, и я не мог остановиться. Хотелось кричать. Зачем? Бесполезно и бессмысленно. И я бесполезен. Опустошающая мучительная боль в груди выворачивала меня наизнанку.

Я был никто для него, а он сделал для меня так много. Как иные не делают даже для собственных сыновей. Он дал мне шанс, помогал, не оставил наедине с сомнениями. А теперь его нет. И сейчас, даже сейчас, я вижу его ехидную улыбку. «Давай, вперед, парень, осталось немного». Да.

Я бы не оставил его. Но вдвоем... Вдвоем перебраться у нас было мало шансов. Одному — чуть больше. Из двух дурно пахнущих вариантов нужно выбирать тот, что не так режет глаза. Да, Хаген? Так ты говорил? И выбрал за меня. Ты много повидал за жизнь, и уж совсем не хотел провести остаток дней калекой. Заложил жизнь взамен еще одного шанса для меня. Я смогу выжить. Но как погано-то, как погано!

Я встал и утер слезы. Нет уж. Не подведу, оправдаю твою жертву. Справлюсь. Спасибо тебе. Спасибо тебе за все. Я не стоил того, но ты считал иначе. И я благодарен. И всегда буду помнить. Больше я не буду жалеть себя. Я буду равняться на тебя. Пускай тебя и нет.

Я собрал свой мешок. Сложил наследство старика и закинул все за спину. Просунул руки в петли и взял клевцы в руки. Ага. Эти шкуры мне уже не понадобятся. Отхлебну только из фляжки. Да. Вот так. Чтоб не было так больно в груди. Ага. И вперед. Не смотреть вниз. И быстрее. Пока метель не разыгралась всерьез.

— На, сука! — ледоруб воткнулся в неподатливую ледяную плоть. — На второй!

Я рывком запрыгнул на лед и заскользил ногами, пока не нащупал опору. Страшно.

— Аааааааа! Не боюсь! — эхо, будто насмехаясь, повторило только последнее слово.

Я осторожно расшатал левый клевец, пока не смог его вытащить. Потянулся, замахнулся и ударил им чуть дальше. Теперь правый. Осторожно, осторожно... Хлад, смилуйся! Лишь бы чертов лед не треснул раньше времени. Так, второй ледоруб вышел. Замах, и, целимся ближе к левому... Удар! Ищем опору ногами. Уууууу! Ветер. Я прижимаюсь сильнее ко льду. Щека горит, тело сводит. И снова левый. Потихоньку, понемножку... Достал. Тянемся, замах, удар! Ищем опору...

Я посмотрел вправо, откуда пришел. Я продвинулся на полтора шага. Еще где-то сорок раз все это повторить. И молиться, чтоб лед меня не подвел. Я начал смеяться. Это так хреново, что не может не быть смешным. Искаженное ветром эхо звучало каким-то демоническим гоготом. Сотрясаясь от смеха, я не удержался, и нога сорвалась с уступа. Хорошо хоть, удержали петли — я повис на руках. Страх высоты никуда не ушел, но деваться было некуда. Бездна Неведомого. Это будут самые долгие сорок шагов в моей жизни.

***

Стена становилась все более пологой, и двигаться стало удобней, но не легче. Руки одеревенели, я не чувствовал пальцев, мышцы сводило судорогами. Наконец я выполз на тропу, на спасительный камень, и в изнеможении перевернулся на спину. Угол книги в мешке за спиной больно давил на позвоночник, но не было сил двинуться. Солнце уже клонилось к западу. Я провел большую часть дня вися как хер над пропастью — сморщенным жалким куском плоти. Теперь я уже жалел, что оставил тяжелые шкуры на другой стороне. Становилось холоднее. Так хотелось отдохнуть. Прикрыть глаза всего на миг. Нельзя, только не сейчас. Я сделал усилие над собой и поднялся. Ледорубы засунул обратно за пояс, поправил мешок и начал забивать трубку дурман-травой из кисета Хагена. Это успокоит колотящееся сердце и дрожащие руки.

Впереди маячили огни Драмунгваарда. Уже не так далеко. День пути. А может и больше, Хаген обычно все немного приукрашивал. Последние усилия. Нельзя останавливаться. Больше никаких привалов. Укрыться мне нечем, а такой ветер и снег не дадут костру разгореться. Я обвел взглядом пейзаж вокруг себя. Да и нечему тут гореть. Все деревья и кусты дальше, вниз под склонами. Если я присяду хоть на минуту, то усну и не проснусь. И все, что сделал Хаген для меня, пойдет прахом. Горечь накатила свежей волной, и глаза защипало. Я рывками выдергивал ноги из снега и продолжал идти. Снегоступы сейчас бы не помешали.

Ближе к закату справа от меня проплыла Седая башня. Теперь я даже разглядел покосившийся домик безумного егеря. Никаких признаков людей. Ни дыма, ни огня. Дурное место, да, старик? Да вся наше дорога — одно сплошное дурное место. Ветер дул сильнее, пронизывая острыми холодными иголками. Поселение южан уже недалеко, но дойти до него сейчас, когда я так устал, и с каждым мгновением метель скрывает от взгляда все больше. Конечно можно рискнуть, но скоро меня свалит сон или усталость. И никто меня поднимет. Я развернулся и побрел в сторону башни.

Злые духи? Проклятья? Чепуха. Все постоянно говорят о таком, но никто не видел воочию. А богам наплевать на нас. Самые добрые из богов едва ли смогут одарить милостью всех, а для других мы и вовсе ничтожные букашки, недостойные внимания. Было уже совсем темно, снег падал так плотно, что невозможно было разглядеть что-то дальше сотни шагов. Бледный свет полной луны выхватывал очертания зловещего домика и играл холодным огнем на бледной шкуре башни.

Дверь жилища была на месте, хоть и покосилась от времени, окна заколочены досками. Я потратил последние силы на то, чтобы отворить дверь, и ввалился внутрь. Воздух был сырым, пропитанным влагой, но несмотря на это и вопреки задувающему во все щели ветру, здесь было теплее. По крайней мере, теперь не замерзну насмерть. Я прикрыл за собой дверь и в кромешной тьме заковылял дальше, оставляя следы в толстом слое пыли и хрустя какими-то черепками. И конечно же споткнулся и растянулся на полу, больно влетев лицом в пол. Когда глаза немного пообвыклись в темноте, я разглядел каменный очаг. А рядом лежало несколько поленьев. Может удача теперь на моей стороне? Конечно, четырех поленьев не хватило бы, поэтому я раскромсал клевцом небольшую лавку, о которую запнулся ранее, и намучившись с отсыревшим трутом, все-таки развел огонь. Расположившись перед очагом отхлебнул из пустеющей фляжки, с удивлением отметив сильно похорошевший вкус пойла, и снова забил трубку травой. Дурман туманил взор, и не давал обезумевшим мыслям разорвать голову. Хорошая штука.

Снаружи завывал ветер, а я сидел в тепле. Не хватало только еды. Но ничего. Бывало и хуже. Я уже скучал по стариковской болтовне. С удовольствием послушал бы одну из его наемничьих историй. Хлад как-будто услышал мои мысли, и, в насмешку над моей душевной слабостью, пустил вой где-то вдалеке. Одинокий и недолгий, но полный тоски и боли животный крик теперь не вызывал у меня жалости — печалиться и грустить может и твой враг. Это вовсе не повод сострадать ему. Правда от этого и не становилось лучше. Судьба терзает тебя, мучает других, и плохих, и хороших. Здесь нет места различиям. Каждый получит свое.

Отогнав печальные мысли, я вытащил из сумки книгу и раскрыл ее на первой странице. Что ж, теперь у меня наконец-то есть возможность ее прочесть. Я медленно разбирал буквы, которые с неохотой складывались в слова, и хотя смысл многого был мне неясен, я продолжал читать, старался вникнуть в суть. «Слово Фараэля» — так называлась книга.

В руках своих держишь книгу сию, и книга эта есть Слово Фараэля, Приносящего Огонь, что согревает наши жилища, благодатью своей укрывает нас от козней забытых богов и их демонов-приспешников. Оберегай телом своим книгу сию, душой и разумом защищай благие строки ее, и неси людям слово его, до конца жизни своей. Пусть вера твоя будет чиста и свободна от сомнений. Будь стоек, жрец, не поддавайся соблазнам мирским, и снизойдет на тебя откровения Фараэля, и будет слово его защитой от всех бед...

Так вот о чем она. О боге южан, просто книга для жрецов. Не знаю, чего я ждал. Если бы я оставался таким, каким был дома, то может разочарование и наступило бы. Теперь было как-то все-равно. Книга об очередном боге, который не услышит твоих молитв. Ну и ладно. Прочту ее, быть может хоть научусь чему полезному.

Я вглядывался в желтые страницы, продолжал читать, покуда глаза не начали слипаться от усталости. Я осушил фляжку, убрал книгу в сумку и лег лицом к огню. Фараэль, их бог, покровительствует огню, прямо как Кеннет, Бог-Кузнец носготов. Забавно. Бог носготов. Почему я не подумал о нем, как о своем боге? Неужели я стал так далек от своего племени? А может и был далек. Изгой не по делам, а рождению. Нет смысла держаться прошлого — нужно только помнить о нем. Так говорил Хаген. У него на все был ответ, а у меня только вопросы.

Часть I - Глава 3 - Слепая наивность

— Это судьба, сынок. Лопух своего кидалу найдет обязательно. Вот и ты своего нашел.

— Да как же так-то? Хлеб-соль делили, за одним столом сидели, братались, столько дерьма вместе прошли...

— Ты, Хаген, прям как дитя малое. Ежели новый знакомый приветлив и услужлив, то знай — тебя уже разводят.

Из разговора носготского наемника с товарищем по оружию.

Апрель 1013

— Ты что здесь делаешь?

За словами последовал толчок в грудь, окончательно разбудивший меня. Сколько прошло времени? Казалось я только уснул, и за окном все еще темно, хотя... Было холодно, а в очаге и уголек не тлел — лишь седая зола. Стало быть я проспал почти сутки. Тут я заметил, что вокруг меня столпилось несколько фигур. А перед лицом маячило острие меча. Я вскочил и начал пятиться, пока не уперся спиной в стену, на ходу пытаясь достать из петли клевец. Только его не было на поясе. Оба ледоруба, и даже нож пропали. Я был безоружен. Не лучший способ проснуться.

— Давай без глупостей, — незнакомец с мечом внимательно смотрел на меня, левой ладонью делая знаки товарищам не подступать ко мне, — если бы мы хотели тебя прикончить, то сделали бы это, пока ты спал. Оружие мы отобрали, чтоб не дурил.

Я застыл и внимательнее рассмотрел обступивших меня мужчин, что загораживали мой путь к выходу. Всего их было четверо: невысокие, крепко сбитые, и явно не такие изможденные и голодные, как я. Трое были в сильно поношенных кожаных куртках, подбитых мехом, а четвертый, что заговорил со мной, носил серый полушубок. Вероятно он был у них за главного, по крайней мере держался он уверенно, да и одет был получше. Меч был только у него. Остальные держали руки на топорах, а у одного был лук.

— Откуда взялся здесь, говорю? — он выжидательно уставился на меня.

Трудно было собраться с мыслями — я вовсе не так себе представлял первую встречу с южанами. Со мной должен был быть Хаген. Уж он-то не дал бы застать себя врасплох, да и за словом в карман бы не полез. Но его больше нет. Боль от утраты друга, коих за мной никогда не водилось, резанула по сердцу. Душевные терзания, очень, мать их, вовремя! Нужно что-то сказать. Пусть и пришли с оружием, но хотя бы разговоры разговаривают, что уже неплохо — в Ваас’омнисе от чужаков добра ждать не приходилось. Лезвием по горлу — и вся недолга.

— Как сюда попал, говорю? Разумеешь?

— Пришел. — прохрипел я.

— Вижу, что не прилетел, остряк. Одет ты чудно как-то, — главарь нахмурил брови, — Кто такой? Откуда будешь? Зачем сюда притащился?

— Греюсь я тут, а пришел с севера. Я это...

— Мы и так на севере, чудила. Там, — он указал куда-то в сторону, — только горы.

— Не только горы. Коли не знаешь — не ври.

Предводитель чужаков замялся, как будто не ожидал такого ответа. Южане что, вообще ничего не знают о нас? Горы — и все, за ними ничего нет? Хех, носготы, оказывается, не единственные невежды. Забавно. Я почти улыбнулся, но вид меча перед носом заставил меня подавить улыбку.

— На землепашцы ты не похож, да и говор у тебя незнакомый. Ты что ль из этих, из горных козопасов каких-то?

Нет там никаких горцев, ну, по крайней мере, я ни одного не встречал. Серебряный хребет не место для человека. Я пришел из места куда более удаленного, только как им объяснить это, если они дальше гор ничего не знают? Мол там, за тридевять земель, за высокими горами, за промерзлыми степями, за бескрайними лесами, живет гордый и суровый народ? Напоминает сказочку. Не поверят. Да и не имею я больше права называть себя носготом. Я никто, и звать меня никак, новое начало, драть его. И чего-то меня вдруг сразу злость разобрала.

— Нет, не горец. У меня теперь нет племени. Я изгой, с севера. И я перешел горы вовсе не для того, чтобы первый попавшийся южанин обобрал меня, пока я сплю.

Отлично Тэмиель! Это как раз то, что нужно говорить вооруженным людям! В любой неясной ситуации — нарывайся! Останавливаться было поздно, и меня понесло дальше.

— А еще я знаю, что этот дом — не твой. Он вообще больше ничей. Так что мы оба здесь гости. И ты поступил со мной невежливо.

Сердце колотилось сильно. Чем я думал? Вся эта боль, усталость — и вот я уже скалю зубы, как отец, когда он нарывался на драку. Вот только он мог бы за себя постоять, а я, кажется, сейчас получу топором по голове. Хотелось вжать голову в туловище и спрятаться, но я заставил себя развернуть плечи и скорчил максимально грозную рожу. Клочковатая борода явно не придавала мне внушительности, но я хотя был выше. Здорово было бы, если бы люди вели себя как лесные кошки — кто сильнее пыхтит, тот и прав.

Молчание затягивалось. Странное дело, но никто из них не выглядел задетым моими словами. Дома, случись такое дело, мне бы уже объяснили, как нужно проявлять уважение. А Хаген еще пужал, что тут за грубое слово сразу в зубы дают. И как тут понять, что говорить и как? Мужчины переглянулись — вот оно, сейчас я пожалею, что не сумел удержать язык за зубами. К моему удивлению, вожак растянулся в кривой усмешке.

— Я смотрю, ты не робкого десятка, здоровяк. — он убрал меч в ножны, — Нам самим нужно отогреться и переждать метель, так что пососедствуем, пока погода не уляжется. А в знак наших добрых намерений, мы вернем тебе вещи и разделим с тобой обед. Не серчай — сам понимаешь, такая глушь, и народ бывает всякий.

— И мои ледорубы. — Я продолжил бодать барана, но у меня уже отлегло. Кажется мне все-таки повезло повстречать мирно настроенных южан. В рассказах Хагена все южане были либо бессовестными ворами, либо жестокими убийцами, либо еще хуже — людьми «благородных кровей», которые были в равной мере убийцами и ворами, а также сочетали в себе множество других пороков.

— Нам чужого не надо! — пророкотал глубоким басом самый широкий южанин, — Забирай себе обратно, только сейчас-то они тебе ни к чему, верно? Не будешь же ты суп клевцом зачерпывать.

Вожак снял с себя перевязь с мечом и кинул на лавку. Его примеру последовали остальные, хотя я заметил, как лучник проверил нож за голенищем сапога.

— Ты бы больше волновался о еде, а то по тебе не скажешь, что ты давеча сытно отужинал. — снова забасил здоровяк. Главарь снова заговорил.

— Давай я тебе всех представлю. Я Трент, Трент из Ладлоу, можно сказать предводитель этого доброго отряда путешественников... Этот великан, что заволновался о твоем питании — Ортвин, парня с луком Торли звать. Давненько уж за мной таскается, земляк как никак, — Торли скривился и сплюнул на пол, — а того, что посередке, зовут Сеппэль, но для друзей, просто Жадная Жопа, — тут заулыбались все, кроме Сеппэля, который закатил глаза и отмахнулся рукой.

— Смейся-смейся, Трент, посмотрю как ты будешь улыбаться, когда мы снова сядем за кости.

— Я тя еще поймаю за руку!

— Держи карман шире! И не путай фарт с жульничеством. — пробурчал Сеппэль, отходя к поленнице за очагом.

— Вот, вроде всех представил, а тебя как звать, дружище? Есть же у вас, у горцев, имена?

Я замялся. Мое имя мне никогда не нравилось, и не принесло ничего, кроме насмешек и смущения. Может быть стоит назваться по-другому? Здесь все равно меня никто не знает. Новая жизнь, новое имя. Идея мне показалась удачной. Подходящее имя всплыло само собой.

— Хаген я.

Трент протянул мне руку, я повторил жест. Южанин схватил меня за ладонь и крепко ее потряс.

— Ну вот и познакомились! — он хлопнул в ладони и кивнул на очаг, у которого уже собрались все трое его товарищей, шикая друг на друга советами, как быстрее расшевелить огонь. — Ну что ж, Хаген, присоединишься к нашей скромной трапезе?

— Не откажусь. — в подтверждение моих слов живот умеренно злобно заурчал.

— Вот и отлично! Ортвин, мой возлюбленный брат, у тебя еще есть та сочная свининка?

— Так и не останется от нее ничего. — буркнул погрустневший здоровяк, запустив руку в свою сумку.

— А с едой всегда так, друг мой, не печалься о почивших блюдах!

Пока пришельцы были заняты очагом и съестными припасами, я перенес свою сумку к себе поближе, сложил клевцы с другим оружием. Нож я вернул, на прежнее место, за поясом, и тут же встретился взглядом с холодными глазами лучника. Если Трент выглядел властно, а Ортвин даже под бесформенной кожаной курткой не мог скрыть могучего телосложения, то этот Торли, несмотря на худобу, выглядел самым опасным, во много благодаря тяжелому, прощупывающему взгляду и хищному виду лица. Зловещий тип.

— Сепп, поищи посуду.

— Я уже и не припомню, когда сидел за столом. С самого набора поди...

— А корчма не в счет?

— Разве то можно назвать нормальной едой? Разбавленное пиво, размокший хлеб, а кролик кажись сам забежал в корчму и там издох — одни жилы да хрящи...

— Тебе лишь бы жрать, Ортвин. Как ты такую жопу вообще таскаешь, ума не приложу.

— Шолбыты, Торли! Все съестное у тебя в желчь уходит. Здоровый мужик и питаться должен правильно. Только ты один можешь эти свои грибы жрать. Может поэтому ты чудной такой? Не тех грибов переел, и теперь мучаешься да других изводишь?

Лучник не ответил, и даже не подал виду, что заметил колкую реплику. А тем временем на столе уже была разложена посуда, непонятно откуда взявшаяся. Мужики выкладывали свои нехитрые припасы: несколько головок сыра, вяленая рыба, какие-то пышные коричневые лепехи и две бутыли какого-то пойла. Половина оставшейся свинины истекала жиром прямо над огнем, нанизанная на деревянные прутья, а остальное шкварчало в котелке. От вида такого количества еды, да еще и от одуряющего запаха, желудок свело со страшное силой, а изо рта разве что ручьем не полилась слюна. Я на всякий случай отер рот. Заметив мой голодный взгляд, Трент кивнул на стол.

— Присаживайся, — он хохотнул, — не раздумывай, а то Ортвин нам ничего не оставит.

Я благодарно кивнул и придвинул лавку к столу, на которую тут же присел предводитель компании. Пока здоровяк споро раскладывал по тарелкам порции мяса, остальные расселись, а Сеппель начал разливать пойло по кружкам. Я накинулся на свою тарелку, в несколько мгновений разделавшись с половиной своей порции, чем позабавил остальных, вызвав пару гортанных смешков. Коричневые лепехи, оказались безвкусными, но приятными на запах и довольно сытными.

— Ортвин, да у тебя появился соперник!

— Вовсе нет, — промычал здоровяк, методично обгладывая косточку, — оголодал бедолага, вот и мечет, как в последний раз.

Мои красные уши были очень кстати скрыты волосами — я оторвался взглядом от тарелки и сбавил темп. Все, кроме Торли улыбались. Я расслабился. В кои-то веки я сыт, мне тепло. К тому же незнакомцы в итоге оказали мне дружеский прием. Словно в подтверждение моих слов, Трент поднял свой напиток.

— За счастливую встречу! — мы ударились кружками, подняв пену.

Питье оказалось слабым на хмель, густым, отдавало горчинкой. Огненная настойка мне уже успела полюбиться, жаль вся уже вышла.

Утолив голод, мы с Ортвином и Сеппелем продолжили подъедать все что было на столе, в то время как лучник умастился точить нож у очага. Трент, все так же светя своей полулыбкой, смотрел на меня и снова начал разговор.

— Ну, Хаген, подивил ты нас! — я вздрогнул, странно было слышать чужое имя заместо данного родителем, — Я уж ожидал скорей оборотня встретить, нежели человека, в этих богом забытых местах. Храпел ты как зверь, — он коротко хохотнул, — думали медведь забрел.

— Что у тебя за история, парень? — вставил Сеппель, хлебнув из кружки. — Горцев здесь отродясь не видывали, уж больно интересно.

— Ага, точно, — загудел Ортвин, собирая лепешкой жир с тарелки, — как говаривал мой покойный батюшка: «Лучше истории под хорошее застолье — только еще одно застолье».

Мне было неловко рассказывать историю едва знакомым мне людям, но поделиться хотелось. В конце концов я был им обязан. Да и чего ради таить прошлое? Я начал рассказывать. Пару слов о родном доме и наших обычаях. Немного о своих неудачах, и о вынужденном изгнании, которое превратилось в путешествие. О долгой дороге и тяготах. О встрече со зверем, о самоубийстве своего друга и проводника. И об остатке пути. Ортвин кивал и присвистывал, Сеппель расспрашивал меня о родном доме, Трент закидал меня вопросами о варге. Даже недоверчивое выражение на лице Торли сменилось на просто хмурое.

— ...Я уже выбивался из сил, но все еще продолжал брести вперед, пока не разразилась буря. Припасы закончились. Я давно не спал, не ел. Мой покойный друг говорил, что это дом пустует из-за дурной славы. Но переночевать здесь уж было всяко лучше, чем отрубиться и быть погребенным под снегом.

— Да, и то верно. Бабок послушать, так полмира проклято! — сказал Трент.

— Так и есть, — угрюмо бросил лучник.

— Ой ладно тебе. Призраки, боги, чудовища — никого страшнее головорезов с большими ножами я в жизни не встречал. Почти все слухи о потустороннем на поверку оказываются враньем. Не все конечно. Здесь тоже ходят истории про больших и страшных волков, только я раньше думал что это бред синих мужиков. Все равно не верится, что они такие здоровые... А ты как думаешь, Торли?

Лучник кивнул.

— Чего ты все киваешь? Голосом давай скажи.

— Сам я не видел, но теперь — уверен, — голос лучника был тихим и вкрадчивым, — варги взаправду водятся там, на пустошах. Иногда и к нам забредают. Если напряжешь память, то вспомнишь, что у старого тейна Кохира было чучело в трофейном зале. Волк-людоед. Говорили, мол, кара божья, за семейную междоусобицу.

— Это та облезлая чучела? Пше! С таким же успехом она может быть его бабушкой! Все вы, охотнички, суеверные до ужаса. — вместо ответа Торли в очередной раз закатил глаза и устало вздохнул, — Впрочем раз там, в холодной заднице мира живут люди, я уж могу поверить, что и зверье там другое. В любом случае, здесь ты, Хаген, этих варгов навряд ли встретишь.

Я кивнул. Кажется, что мне уже дало в голову. Коварный напиток: пьешь, его пьешь, и ничего, а потом — бац, и все, косой уже. Я тряхнул головой, чтоб отогнать вялость, и занялся крошками, застрявшими в загустевшей за последний год бороде.

— Жалко твоего товарища. Жизнь бывает сукой, тут уж ничего не поделать. — сказал Сеппель.

— Ага.

Он был самым невзрачным из четверки. Не такой большой как Ортвин, не такой угрюмый и худосочный, как Торли, не такой высокий и веселый, как Трент. Невыразительное лицо, волосы неопределенного цвета, и сам весь какой-то скукоженный, словно старался занимать меньше места. Не молодой, и не старый, а весь какой-то средненький. Он внимательно меня оглядывал.

— И что будешь делать теперь? Знаешь кого в этих краях?

— Не знаю. Я ж говорил, ничего дальше своей деревни я в жизни не видал. Вся надежда была на старика. Буду придерживаться плана — доберусь до Драмунгваарда. А там — не знаю. Придумаю чего-нибудь. Добрые люди помогут...

— Добрые люди? В Драмунгваарде? — Ортвин перегнулся через стол, — Ты с дуба рухнул что ли?

— Нечего там делать, поверь мне. — заговорил Сеппель, — С тех пор как нашли серебряную жилу, эрл Годдард заполнил целые забои каторжниками. Наемных горняков там едва ли четверть. И везде эрловы люди: не впускают, не выпускают. Если с горным делом не знаком, то честной работы не найдешь. Только пошатайся там пару дней — живо найдут повод на тебя цепь повесить, и тогда из шахты выйдешь только вперед ногами. От рудного кашля и под завалами мрет много горняков, а необученным и забитым заключенным приходиться еще хуже. Теперь это личная мошна эрла, и свободным людям туда лучше не соваться.

Звучало паршиво. Я растерялся. Что если меня тоже вот так, в цепи... Да не, бред какой-то. Я же ничего плохого не сделал. Хотя у южан тьма тьмущая законов и правил, и, как говорил старейшина, узнаешь о них только тогда, когда что-то нарушишь. Надеялся на лучшее, эх. И что теперь делать? Не сидеть же вечно в заброшенном домике? Сейчас меня накормили, а потом? Охотиться? Мастерством и проворством, если сказать мягко, я немного обделен. Значит нужно двигаться дальше. Только куда? Я оказался в полном замешательстве.

— Я попытаю счастья. Авось все будет хорошо. Задерживаться не буду. Обменяю монеты на еду, может снегоступы достану. И двину дальше. — Я высыпал щепотку дурман-травы на ладонь и начал забивать ее в трубку. — Чего еще делать?

— Обменяешь? Это же деньги... Меняют товары. — сказал Сеппель, поучительно подняв палец.

— Да какая разница? Монеты — южные выдумки. Раз тут они чего-то стоят, поменяю их на что-нибудь полезное. Сколько можно припасов достать за золотую монету? На неделю хватит?

Все замолчали и странно на меня уставились. Я достал из сумки кошель и пересчитал маленькие кружочки: тринадцать тускло-желтых, золотых монет, с едва различимым рисунком бородатого мужчины. Я вынул несколько монет на свет. Одна из них была больше остальных почти в два раза, и вдвое толще. Очень сильно истерта, особенно на краях. Рисунок был другой — какое-то крылатое страховидло. Я посмотрел на Трента.

— Так что? Хватит ее или больше надо?

В ответ он как-то странно улыбнулся и прикрыл ладонью лицо.

— Мало? А если за пять? — никто не ответил, все только смотрели на меня, распахнув глаза — А за десять? Чего молчите? Я чего-то не знаю?

Сеппель закрыл рот рукой и сполз под стол. Трент отвернулся и беззвучно затрясся.

— Я не понял? Что смешного? — я икнул и бросил кошель на стол, — От них что, нет проку?

Тут все четверо засмеялись в голос. Даже лучник зафыркал и тут же уткнулся в кружку.

— Видел бы ты свое лицо! — Трент утер выступившие слезы, — Откуда же ты вылез, парень?

— Да чего вы смеетесь-то?

— Судьба охраняет тебя, дружище, — Трент воздел руки к потолку, — Без нас тебя точно ограбят и оставят гнить в канаве.

— Почему это?

— Вот именно потому, что ты задаешь такие вопросы, и становится ясно, что зайди ты один в Драмунгваард, то живым бы уже не вышел. — Трент встал, схватил мешочек и подбросил его на ладони. — Значит тебе нужны припасы? А торгуешься ты хорошо?

— Ну, один раз я выменял...

— Один раз? Зиркас меня разрази, парень, это тебе не горный аул, здесь торговля бойкая — обдерут тебя как липку. Может тебе помощь нужна, раз ты ни в зуб ногой с барышом? Добудем тебе, что нужно, за небольшой процент. И даже компанию составим. Расскажем кой-чего из жизни, может научим, — он подмигнул Сеппелю, — как нужно ухо востро держать со всякими темными личностями, покуда дорожки наши не разойдутся. Ежели повезет, то и лошадь тебе выторгуем, или к кому-нибудь в обоз устроим до жирных мест. Ты парень простой, но вроде правильный. Так что позаботимся о тебе, как о дорогом друге. Согласен, приятель? Ты только решай скорее, а то мы надолго не задержимся здесь. Верно я говорю?

— Верно. — вторили ему Ортвин и Сеппель.

Я прикинул: Драмунгваард уже не казался желанным местом. В торговле я и вправду не смыслил. Было немного неуютно, что моими монетами будет распоряжаться кто-то другой уже, но как ими воспользоваться, чтоб не попасть в передрягу, я и вправду не знал. Хаген много раз рассказывал, как южане любят резать друг другу из-за этих самых монет. Предложение моего нового знакомого показалось разумным и довольно привлекательным.

— Согласен, — я немного помедлил. — Только пока я придержу монеты у себя.

— Конечно! — Трент метнул мне мои деньги обратно и мы снова пожали друг другу руки, — Ты принял разумное решение, парень. В нашей компании не пропадешь!

Погода продолжала лютовать и мы решили переждать, благо мебели на растопку очага хватало. В безделье и праздной болтовне я набирался сил, лишь изредко высовывая нос наружу, чтобы удостовериться в неослабшей силе снежного бурана. Как мне удалось выяснить, компания южан была не из этих мест, и тут оказались недавно, а вот друг с другом были знакомы с давних пор, завязав знакомство в час нужды. Торли был из семьи потомственных следопытов и охотников. Он чем-то разгневал бана, владельца земель своих предков, что и вынудило его пытать счастье в стороне от отчего дома. Ортвин был подмастерьем плотника, и довольно неплохим, однако мастером он стать не успел — его наставник скончался. Нового учителя он найти не сумел, зато обрел новых товарищей. Сеппель всегда был торговцем, а также большим любителем игры в кости и кнефт, настольную игру с фигурками, популярную у южан. Из всей компании он был самой неприкаянной птице — с пеленок был в дороге. Трент же когда-то был богат, но разорился и стал подрабатывать охраной у гильдии хелагскаупов, что занимались торговлей во всем Холмогорье, или Лидэфьеле, как местные называли свой родной край. Порой дела у него шли хорошо, порой не очень, но он все еще не оставлял мечты вернуться домой с сумками груженными серебром.

Четверка бондов, свободных мужей, прошляпили какое-то дело и оказались в долгах, потому бежали на север, чтобы выиграть время и встать на ноги. Целью их пути был Шеннинг, большая деревня дальше на юг. Заплутав в метель они вышли на огонек, что и привело их ко встрече со мной.

Разговоры стали громче — все пили и наслаждались минутой затишья. С едой и выпивкой было уютно, и если бы не косые взгляды Торли, я бы смог окончательно расслабиться. Повезло мне все-таки, что я наткнулся на этих мужиков. Кто знает, чтобы со мной сталось, если бы я первым делом натолкнулся на банду грабителей или убийц? Сытый и пьяный, я заснул как убитый и спал в свое удовольствие, и ничто, даже одинокий и зловещий волчий вой, чудом пробивающийся сквозь снежные заслоны, не смог стереть с лица блаженную улыбку.

***

На утро погода наладилась, небо прояснилось и только выросшие сугробы напоминали о буйстве стихии. Мы отправились в путь сразу же после плотной трапезы, но не полным составом: Торли и Трент должны были заглянуть к местному зверолову, что жил на отшибе, в четверти дня пути к западу от Седой башни. В путь они хотели отправились верхом, но судьба была неблагосклонна к животине: конь околел за ночь в продуваемых всеми ветрами сенях. В итоге все двинули на своих двоих, пусть и каждый в свою сторону, но условились дождаться Трента с лучником в трактире.

Мы двигались быстро. Через полдня пути мы выбрались на заснеженную тропу, продолжая спускаться в долину. Пейзаж стал поинтересней, в ветвях деревьев сновали птицы, я даже заметил кроличьи следы неподалеку. Для зверья здешнее житье было вольготным. Если бы носготы жили в таком месте, то голод не был бы так жесток, а может быть и от Белого Пути отказались бы.

С Сеппелем я был знаком лишь второй день, но уже успел понять, что он оказался большим любителем поболтать. С самого рассвета, он не затыкался ни на мгновение. Звук собственного голоса его воодушевлял, а то, что я молчу, его совсем не смущало. Удивительно, но за все время пути, я так и не смог услышать от него ничего путного. Какие-то нелепицы, плоские шуточки, разговоры о погоде и скучные истории о незнакомых мне людях. Не то чтобы я жаловался — после недель пути через пустоши, почти всегда в абсолютной тишине, человеческий голос был приятным разнообразием. Ортвин был большей частью молчалив, лишь изредка фыркая над шуточками Сеппеля.

Сепп утверждал, что в Шеннинге разжиться лошадьми и припасами было плевым делом. Верхом я никогда не ездил, но Ортвин заверил, что наука нехитрая. На востоке, чуть впереди яркой лентой блестела водная гладь. Адер, как разъяснил мне Сепп, брал исток в горах, и, очевидно, пролегал в ущелье, где раньше я переходил горы, и тянулся через весь Лидэфьель все дальше на юг, а потом на запад, к Скалистым берегам, где впадал в море.

— А какое оно, море?

— Ну, как... Необъятное и холодное, коварное и прекрасное. Видел когда нибудь озеро?

— Ну, у нас была маленькое озерцо... Его оставила река, сменив русло. Но он было совсем небольшим. В нем бы даже наша деревня не поместилась. Да и речка была небольшой, куда меньше вашего Адера.

— Ясен хер, меньше! Нет реки, что сравнялась бы с Адером размером и мощью. Через день-другой пути исток разрастется, и тогда трех полетов стрелы не хватит, чтоб ее пересечь, а ближе к устью посеред реки и берегов не видать. Адер — конунг среди мировых рек: самый полноводный, самый долгий и никогда не замерзающий, если не брать в расчет байки про Белый Холод. А море считай — бесконечная водная гладь, до самого горизонта, с бесконечно глубоким дном и сонмом морских чудовищ в его водах.Только самый бестрашные, отчаянные и жадные идут Седым морем за барышом, а Белым морем могут пройти лишь ротригские мореходы. Белое море спокойнее, но куда коварнее у берегов.

Море в моем воображении все равно получалось каким-то большим озером. Вода до самого горизонта? Небывальщина! Бескрайнюю пустошь я уже видел, и она оказалась не такой уж и бескрайней. Видимо у всего есть свои границы.

— А что за вашим морем?

— Острова фризов до Скеллиан, энто тоже остров, но далеко на юге.

— А других земель нет?

— Не знаю. Нет там ничего. Дальше только море.

И за горами для южан ничего не существует, и море у них бескрайнее. Мы продолжали идти, лес становился гуще, хотя ему было далеко труднопроходимых чащ Ваас’омниса. Шум и потрескивания вечнозеленых ветвей приятно напоминал о доме. На западе мимо нас проплывал Драмунгваард, до которого мне видимо уже не суждено добраться. По словам Сеппеля до деревни было чуть меньше двух дней пути, если погода не станет хуже. Небо было не прочитать — сплошь серая пелена. Я попытался найти в облаках светило с помощью солнечного камня, но почему-то это у меня не выходило. Ясное дело, нужна практика.

Благо теперь у меня снова был проводник и припасы, которых мне бы с лихвой хватило на неделю пути, за время моего путешествия я уже научился договариваться с голодом. Ближе к вечеру мы разбились на ночлег и устроили костер. Справившись с нехитрым ужином, я сказал что зайду первым в дозор и достал книгу.

— Это чего у тебя? Книга? Хаген, ты что это, и читать умеешь? — глаза у Ортвина стали круглыми, как у совы.

— Да, — меня снова передернуло, когда прозвучало имя, — Меня... мой товарищ научил, пока сюда добирались.

— Невидальщина! — присвистнул Сепп. — Грамотный дикарь...

— Я не дикарь.

Я молча посмотрел на Сеппеля и взгляда не отводил.

— Ой ладно тебе, Хаген, я же тебя просто подкалываю. Какой-ты, чувствительный. Гордый, ишь! Никогда бы не поверил, что вас там в глуши грамоте учат, покуда у нас, дай боги, один староста на деревне разумел.

Я опустил голову и перевел взгляд на книгу, чтобы скрыть улыбку. Я не стал говорить, что я теперь, наверное, единственный носгот, который умеет буквы разбирать.

— О чем книга?

— О Фараэле, Приносящем Огонь.

— Вот чертовы проповедники! Всюду тащат эту муть! — Ортвин плюнул на горящие угли. — Помяни мои слова, еще с два десятка лет пройдет, и уж никто и не вспомнит всю эту ерунду про «истинного бога». Черт знает что, совсем осоловели, так бессовестно дразнить богов...

Раздался вой. Мы застыли и начали вслушиваться. К первому голосу присоединился второй. Я посмотрел на небо. Сквозь прорехи в облаках виднелся убывающий месяц.

— Собаки, наверное... — неуверенно прошептал Сеппель, словно убеждая себя.

— Может и собаки, — в ответ прошептал я, — ты спи давай, дай мне спокойно почитать.

— А ты что ли не боишься зверья?

После встречи с варгом, страху во мне меньше не стало, но уверенности я чутка поднабрался.

— Не настолько, чтобы затрястись от воя. Они на луну воют, или падаль где нашли, или еще чего. — я почесал бороду, — человек для волка не лучшая добыча.

— Ага, — Сеппель заворочался, плотнее заворачиваясь в шкуру, — не лучшая... Разбуди, как сморит тебя.

— Не обращай на него внимания, Хаген, он всегда брюзжит — зашептал Ортвин, подкладывая сумку под голову и устраиваясь на боковую. — Толкай, если чего. С парочкой-другой волков уж как-нибудь управимся, не впервой.

Я кивнул и начал искать место на котором остановился. После суток, проведенных в тепле, холод напоминал о себе, но его было не сравнить с тем, что было на пустошах, или в горах. Я зашевелил губами, беззвучно проговаривая слова. Кажется, мне легко дается чтение — всего какие-то недели прошли, а я уже читаю лучше Хагена. Ну, по-крайней мере не запинаюсь на каждом слоге, хотя смысл многих слов мне все еще неясен.

Внимательно пролистав книгу я понял, что у нее три части. Первая, самая однообразная, состояла сплошь из молитв и воззваний к Фараэлю на все случаи жизни. Не сильно интересно, хоть я кое-чего и почерпнул. Вторая часть состояла из описаний ритуалов служению богу. Как правильно убрать новый дом, как посвящать в культ новых послушников, как провожать в последний путь человека. И все такое. Необычно, как много возни с последним — столько суеты над умершим. Какой смысл? Если возвращаешься к Неведомому, то наряжать труп и тратить масло на его сожжение это бессмысленная трата времени и сил. Больше всего меня заинтересовала третья, самая большая часть.

Каждый послушник должен чтить своего наставника, и посвящать все время свое для заучения молитв, дабы по истечению сроку послушания, когда вера его будет проверена, стать жрецом, и славить истинного покровителя людей, Фараэля, как верный слуга его.

Каждый жрец, особливо ежели не при божьем храме свою службу несет, а в миру, аки проповедник, обязан помимо молитв знать ритуалы Огня, как для служб необходимые, так и в быту житейском потребные. Только причащая люд темный к вере в покровителя и защитника нашего, возможно народ простой отвратить от злокозненных знахарей и колдунов, от ведьм и ведунов, и от прочей нечисти.

Но для тебя, семпларий, этого не достаточно. Твой путь труден и тернист, и каждую тень, что встречается на твоем пути, ты должен разогнать светом веры своей. Ты есть образец истинно верующего, и свою миссию закончишь лишь на исходе дней своих, ибо семпларий никогда не перестает постигать мудрость мироздания, покуда ветхие останки его не примет очищающий огонь. Слово Фараэля нести потребно и в мрачные и глухие места, где люди едва от зверей отличаются, и в златые дворцы господ благородных, но заблуждающихся в вере своей. Посему семпларий со столькими науками должен совладать, дабы невежд иноверных поразить и на истиный путь повернуть...

Тут я понял, что книга это стоит куда дороже, чем я отдал за нее. Врачевание, травничество, искусство наблюдения небесных тел, заметки о народах, знатных родословных, записки о далеких странах и других верованиях, порядках, ремеслах... В этой книге не было изрядной доли подробностей, все вскользь, парой слов, но она была обо всем. Это не могло не разжечь мою страсть к знаниям еще сильнее.

Я читал до самого утра, продежурив почти всю ночь. Первая глава была о травах и целебных настоях — кое-что мне было уже знакомо из рассказов травника, но, очевидно, познания нашего носгота-лекаря были более чем скромными. Под утро глаза слипались, и голова гудела от сотен новых слов — а я то всего осилил с десяток страниц! Впрочем, я заметил, что стал читать немного быстрее.

Проснувшись, мой товарищ застал меня за книгой и посмотрел как на умалишенного. Ничего, не впервой. Мы вернулись на тропу и продолжили путь. Сеппель снова начал болтать. Я правда старался быть внимательным и слушать, но он говорил так быстро, перескакивал с темы на тему, и снова и снова терял нить его мыслей. Единственное, что запомнилось, так это его регулярные жалобы на худой сапог. Вскоре я перестал обращать на него внимание, и лишь изредка кивал, делая вид, что мне интересно. Ортвин отчего-то был задумчив и отстранен, и на наш разговор реагировал вяло, да и сам я был сонным после ночного бдения.

Дорога стала шире, а лес — чуть реже. Вдалеке раздавалось воронье карканье, а в остальном все было тихо и спокойно. Вскоре мы дошли до перекрестка, посреди которого стоял покосившийся столб с указателями. Доски были старыми, подгнившими, краска облупливалась, но все еще можно было разобрать начертанные слова: надпись «Драмунгваард» указывала назад, на северо-запад, «Каменоломня», была там-же, у подножия Серебряного хребта. Еще два названия я разобрать не смог, а вот указатель «Шеннинг» показывал вперед, на юг, ровно туда, куда мы и направлялись.

— А на востоке чего? — я прервал Сеппеля вопросом. — Там таблички сгнили совсем, не разобрать.

— А там тоже деревня, Скорняки вроде. Где-то через день-другой ходу будет Белый Клык, острог тейна Кохира. А дальше — городище эсгифов будет, Кэирн Рунна.

— Чего же мы тогда туда не идем, там коней не взять? Не ближе будет?

Блеклые брови Сеппеля вздернулись от удивления?

— Там же война.

— Аа, ясно... — сказал я, хотя вопросов у меня только прибавилось. — А с кем воюете?

— Я ни с кем не воюю. Это эрлы друг на дружку лезут.

— Вожди ваши?

— Не вожди и не наши. Мой вождь — Трент. Эх, все забываю, что ты дремуч, и ни знаешь ни гузна. Эрл — это правители земель, да, но не нашенские. Кто где сидит, там и правит, а коли земля твоя близка к такому вот эрлу, то и платить ему будешь, ни за что. Особенно подлый хрыч сидит на камнях, на западе...

— Змеюка андская... — Ортвин ругнулся и сплюнул в сердцах.

— А это кто?

— Эрл Годдард, по прозвищу Змей, — продолжил Сепп. — Все дальше распускает свои загребущие лапы со своего голого камня. Думаю в этот раз эрл Дитмар свое так просто не отпустит, хоть и потрепали его уже изрядно. Вот там на востоке он сейчас наверно и засел, за стенами Белого Клыка, у тейна Кохира.

— Война благородных, значит...

— Хахаха, — здоровяк громко расхохотался.- Благородных, ага, любят важные птицы себя громко величать. Такие же как и мы с тобой, только хуже. В общем на восток сейчас идти опасно, как и далеко на запад, да и вообще — сейчас и на юге можно под раздачу попасть. Везде неспокойно.

— Ясно. А тейны и баны — это кто? Тоже, из благородных?

— Из хреномордых! — снова начал издеваться Сепп. — Вот жешь ты деревенщина! Тейны — это вожди-военачальники, а баны — самые, как ты говоришь, «благородные» из бондов, свободных людей, они всегда крепко жопой к своей земле прилеплены. Ну честное слово, с тобой — как с дитем разговаривать. И зачем ты свои книжки читаешь, ежели такого простецкого не знаешь?

Я пожал плечами. Словно в укоризну раздалось воронье карканье.

— Эх, ладно, чего уж там... Так вот, на чем я там остановился... Ах, да! Пять шестерок! Я уж потом обливался — думал все, бан или пропал. Я же все свое поставил, да еще и лошадь, и товарищеского немного, но и у них ставки высоки. Тут думаю хоть бы две пары, чтоб в ничью, а они как раз! И все шестерки, представляешь? Видел бы ты их лица, как будто кислого дерьма хлебнули! Меня прям раздирало — это же столько всего! Я их разве что не раздел. А Лабберт, гад, вскакивает, стол — кувырком, кон по полу разлетелся, орет, паскуда: Шулер! Кости подменил! Ну все, сука, думаю, сейчас ты огребаешь. Я рванулся вперед и... И тут я... Я рванулся вперед...

— Гефьон, милостивая госпожа, охрани от зла... — едва слышно зашептал Ортвин.

Сеппель остановился. Я поднял голову и посмотрел вперед. Перед нами была здоровая такая опушка, деревьев не видать — и одни пни в кривых снежных шапках. И целое тучи ворон усеивали землю. Сепп пошел вперед, потом обежал поле, разогнал птиц. Стайка подняла недовольный галдежь, но прочь не улетала. А южанин опустился на колени и начал рыться в снегу. Сначала в одном месте, потом в другом. Он ругался под нос, перебегая с места на место, остервенело раскидывая руками снег. Я подошел ближе — вся лесная опушка и дорога была усеяна телами. Во время бури их завалило снегом, и нельзя было понять, сколько их всего, но явно много.

— Ты говорил, что воюют на востоке.

— О, тогда все эти трупы нам просто привиделись, как думаешь? — злобно рявкнул Сеппель, а вся его бесцветность исчезла, а лицо перекосилось в отвратительной гримасе. — Люди Дитмара.

Я не знал как себя вести. Не то чтобы я не видел мертвецов, или был совсем бесчувственным, но жалости к убитым я не испытывал — на войне по-другому не бывает. Хотя впервые видел столько людей зараз — сотни и сотни тел, и даже дальше, уже под сенью деревьев все так же чернели останки человеческих тел.

Неественно вывернутые конечности, пустые глазницы, промороженная плоть, черная спекшаяся кровь... У одних мертвецов лица были перекошены болью, у других застыли маской страха, а некоторые выглядели умиротворенными, почти что спящими, но даже они казались какими-то неправильными. Все человеческое, все живое было искажено в них смертью. Я медленно брел и разглядывал землю под ужасающим ковром из опавших воинов. Нахлынуло ощущение нереальности, как будто я смотрю один из своих кошмаров, с живыми мертвецами. Хорошо хоть эти лежали смирно.

Мороз сковал тела людей и животных, мешал разложению, однако запах все равно шибанул по носу. Обломки копий и стрел, выщербленные щиты, погнутые и затупленные клинки выглядывали из под снега. Почти все погибшие хранили на себе следы беглого посмертного досмотра: кто бы ни был здесь до нас, павших они обобрали, о чем мне недвусмысленно намекали голые пятки и отрезанные пальцы. Невольно поеживаясь от вездесущей ауры смерти, я подошел к Сеппелю поближе, который тем временем дергал чью-то ногу в разные стороны.

— Прекрати, Сепп. Это нехорошо... — глухо пробасил Ортвин, неодобрительно смотря на приятеля.

— Ой, ладно тебе! Им то уж ни к чему. Эх. великоваты... А там босые одни, уж все обчистили, сволочи! Не стыда не совести! Так, а тут у нас что... — он подошел к телу мальчишки, что был немногим старше меня, — А вот это мой размерчик!

Помутневшие глаза парня, на лице которого застыло выражение вселенской обиды, казалось следили за мной, а сам он будто бы укоризненно качал головой, в такт движениям Сеппеля, отчаянно возжелавшего себе новые сапоги. Пока южанин продолжал пыхтеть, я ходил вокруг, разглядывая запекшиеся раны и разорванную плоть. Каждое увечье яркой картинкой влетало в голову и пряталось где-то в недрах сознания. Отличная пища для моих ночных кошмаров!

Я сделал добрые тридцать шагов, прежде чем нашел свободную от тел опушку, с высоким черным пнем посередине. Прислонившись к запрошенному снего дереву я разжег трубку и закурил. Надо бы отсюда поскорей сваливать. Сепп там сейчас совсем как какой-то вурдалак ковыряется. Тишина такая стоит, а мне уж шепот какой чудится... Жуть! Мои раздумья прервал Ортвин — его тоже тревожил открывшийся пейзаж. На лице его застыло крайне печальное выражение.

— Ты знал кого-то этих людей? — спросил я здоровяка.

Южанин раскрыл было рот, но потом снова захлопнул его и лишь почесал темную бороду.

— Нет. Не знал. — он встал и прошелся взад и вперед, — А ты ничего не хочешь себе чего-нибудь подобрать?

Я помотал головой.

— Тогда давай уже оторвем от добычи этого стервятника и свалим отсюда, — хмуро забурчал бонд. — Не знаю как у вас в горах, а у нас тут за мародерство могу и вздернуть. И не облокачивайся на Вещий столп. Дурная примета.

Я отпрянул от своей опоры. Хм, действительно, камень, а показалось что пень. Ишь, сколько у них тут всего. Тут вешают, тут место дурное, там война, а тут приметы. Одни правила и запреты.

***

Несмотря на новые сапоги, настроение Сеппеля не улучшилось, а сам он впервые хранил молчание — шагали в тишине. Ортвин, казалось, смурнел с каждой сотней шагов все больше и больше. Все веселье прошло — вернулись старые добрые марш-броски под один лишь скрип снега. Наконец, ближе к полудню лес начал все-таки отступать от дороги, которая стала заметно шире. Вдалеке снова был виден Адер. А еще я заметил дым.

— Мы уже близко, — Сепп хлюпнул носом, — Хаген, ты у нас путешественник неопытный, потому очень тебя прошу, постарайся не задавать там никому глупых вопросов, и вообще помалкивай.

— А чего такое?

— Просто помалкивай, ладно? Если купим, что намеревались и свалим — значит нам с тобою повезет.

Я вопросительно посмотрел.

— Когда эрлы играют в войну, ты либо с кем-то, либо против всех.

Я кивнул, но сразу как-то стало неуютно. Как будто я уже успел ввязаться в новые неприятности. Надеюсь половины моих денег, что я отвесил Сеппу хватит на лошадь и припасы. Кажется этот север, все таки язык не поворачивается назвать его югом, ничуть не гостеприимнее Ваас’омниса. Надо будет двигать дальше, в места поспокойнее. Войны чужих господ — не мое дело, не хочу чтоб весь проделанный путь привел меня к тому же, к чему пришел тот паренек, что лежит на снегу без сапог.

Ортвин называл Шеннинг крупной деревней, Сепп — будущей торговой факторией. Для меня Шеннинг будто бы спрыгнул из детской сказки. Выросшее вблизи притока Адера селение по словам моих спутников было довольно непримечательным, молодым и совсем небогатым, только вот мое воображение отказывалось представлять себе что-нибудь побогаче. Деревня, ага. Деревнище! Здоровенная, по меньшей мере раз в десять больше, чем мое родное селение, а то может и еще крупнее. Бревенчатые дома один крупнее другого, даже двухэтажные есть, все из себя ладные — прям стыдно стало за родные кособокие халупки. Резные косяки, ставни на окошках да с железными петлями на дверях. В окнах самого крупного дома были вставлены плоские прозрачные камни, наподобие моего солнечного камня. Сеппель сказал что это стекло, его где-то на дальних югах делают, из песка выплавляют. Это прозрачный камень — штука очень дорогая, и ее только купцы да баны с эрлами могут себе позволить. Удивительное место.

Народу — тьма! И все такие резвые, шумные, в разноцветных платьях и украшениях. У каждой женщины на запястьях висели серебряные браслеты, а на поясах мужчин были стальные мечи и топоры. Неведомый! Да сколько здесь людей? Каждый раз я начинал считать и сбивался со счета. Даже не представляю, каковы же тогда города южан?

Сеппель практически пинал меня, чтоб я не озирался, а продолжал шагать вперед. И шипел: «не оглядывайся», «опусти голову ниже», «прекрати пялиться», «не задень никого». А я ничего не мог с собой поделать и крутил головой как сова. Ортвин смотрел на меня, но в отличие от товарища не ругал, а только улыбался. Было так шумно, столько нового. Вон огромная кузница, от которой жар на пол улицы, кузнец машет молотом, как пером, а вокруг снуют ребятишки-помощники. А тут расставлены стойки с мечами, кольчугами, мечами, щитами. Из другого дома шел одуряющий запах чего-то вкусного, слабо напоминающее лепешки, что мы ели в егерском жилище. В центре, на широкой площади, было не протолкнуться от народа столпившегося вокруг торговых палаток. Шкуры, мясо, рыбы, ткани, одежда, инструменты, и много чего еще.

— Нам вот туда, — Сепп указал на двухэтажные дом с яркой вывеской, на который был нарисована голова какого-то хищного животного, не то росомахи, не то медведя. — Как зайдем, я тебя усажу, а вы с Ортвином посидите тихонько , покуда я не выясню, куда нам за лошадьми идти.

Я кивнул и принялся разбирать буквы на вывеске. Трактир «Лютоволк». Стало быть это все-таки волчья голова. Не умел бы читать — в жизни бы не догадался. Несмотря на то, что было еще светло в «Лютоволке» царил полумрак, но света из окон и от свечей на столиках хватало, чтобы сидевшие за столами посетители четко видели свою кружку. Здесь тоже было людно, но оставались свободные места. Сеппель провел нас в дальний темный угол, где свеча еще не горела, а сам отошел к широкому столу-стойке в дальнем конце трактира и о чем-то заговорил с хозяином.

Среди такого количества народу мы совсем не выделялись — просто парочка путников в запорошенных снегом одеждах, Остальные ели и пили в компаниях и не обращали на нас внимания. Я заметил одного странного человека, ужинающего в одиночестве. Он сидел спиной к стене и лицом ко входу, методично поглощая жаркое, но глаза его при этом бродили по сторонам, рассматривая посетителей. Я встретился с ним взглядом. Пламя свечи высвечивали резкие скулы, длинный прямой нос и глубокие темно-голубые глаза, а рот, на мгновение освобождавшийся от приемы пищи, тут же складывался в прямой разрез, практически без губ. Мужчина стригся коротко, но волосы все-равно торчали неприглаженным вихрами, а вот лицо его было гладко выбрито, хоть и отдавало синевой. Ни носготы, ни все виденные мной южане лиц не брили. Одет он был просто по местным меркам, в темные одежды, поверх которых была надета красивая кожаная броня с узором и металлическими пластинами на груди.

Пока я разглядывал незнакомца, я понял, что он занимается тем же. Я немного занервничал и отвел взгляд, украдкой продолжая глядеть на него. Наверное это какой-то местный воин. Оружия я у него не заметил, но было бы глупо предположить, что он в такой хорошей броне и при этом безоружен. Ортвин больно ткнул меня пальцем в бок, чтоб я не пялился, но незнакомец уже смотрел в другую сторону, куда-то в сторону. Может искал хозяина трактира?

— Доброго вечера! — молодая девушка начала расставлять блюда с едой на нашем столе.

— Кх-м, это мне?

— Вам и вашему большому другу, — девушка приветливо улыбнулась. — Жаркое, вареный картофель, хлеб и кувшин пива.

Брюнетка была симпатичной, в длинном платье до пят, но с глубоким вырезом и впечатляющей грудью, что немного взволновало мое мужское естество. Еще бы! Дома, точнее в моем бывшем доме, холод не позволял никому носить такую открытую одежду. Разве что летом, когда все носились и играли друг с другом. Ну, все. кроме меня. Так что женского тела я толком то и не видел-то никогда. Девушка зажгла свечи, поднеся одну к огню на соседнем столике, и улыбнулась. Красивая улыбка. Странно, чего это она такая доброжелательная?

— Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, золотце, — ответил Ортвин, и хотел было что-то добавить, но застыл.

Сзади к девушке незаметно подкрался Сеппель и сочно хлопнул девушку по заднице, отчего девчонка взвизгнула, но даже не нахмурилась. Видно это в порядке вещей.

— Мы тебя позовем, как управимся с этим кувшином, — игриво проговорил Сепп.

Сепп сунул несколько рыжих монеток ей в руку и девица удалилась в направлении других посетителей. Грузно шлепнувшись на скамью, южанин принялся одной рукой разливать пиво по кружкам, а второй схватился за ложку.

— Ну что ж, Хаген, нам с тобой везет! — он отхлебнул свой напиток, — Войска Годдарда здесь уже побывали, но сейчас бредут дальше на восток, дожимать злополучного Дитмара. Он, да тейн Кохир, да тейн Гуннар, и его разбитая армия сейчас окопались в Белом Клыке. Банны разбежались, как только запахло жареным. Годдард, змеюка, оказывается, выслал Поджигателя, с нехилым таким авангардом из конников, притом задолго до того, как раструбил про свои поход на седого эрла. Напали ночью, когда бедняги еще не проснулись. Застали врасплох и вырезали подчистую всех Железных бондов, так что там теперича одни безусые доходяги остались. Выжившие, кто поглупее ушли с Дитмаром в Кохирову крепость, остальные разбежались. Все что будет дальше — избиение младенцев.

— Так Годдард по одному всех эрлов вырежет, покуда они не перестанут собачиться друг с другом за прошлые обиды, — угрюмо отметил Ортвин. — Паскудство-то какое...

Сеппель снова приложился к кружке, и подозвал девушку.

— Нам еще кувшин, милочка!

— Сейчас принесу, господин.

— Хе-хе, господин... Дал бы серебряного орла, звала б меня Ульхиором!

— Кем? — я наконец-то открыл рот.

— Ульхиор — властелин небес, покровитель знаний и патрон всех правителей, — назидательно разъяснил Ортвин, не забывая вгрызаться в жаркое. — Вот и не стыдно тебе такого не знать?

— Нет.

— Хе, ты посмотри каков! Потише, богохульник, нарвешься на фанатика, он тебя уму-разуму быстро научит.

— А годи и проклясть может, — боязливо добавил Ортвин. — Семь лет несчастий. Ужас, я как вспомню...

— Ой, хватит, Ортвин, не заливай. С байками своими топай к Торли. Так вот, о лошадях... Есть тут у меня на примете один мужичок, у которого как раз сейчас несколько лошаденок осталось на продажу. Отвалить надо будет щедро, по нему сразу видно, что жмот, но думаю хватит тебе на дохленькую лошадку, надо будет только поторговаться. Я уж так и быть, в знак дружбы куплю тебе припасов, а то ведь пропадешь!

— Спасибо, это очень щедро с твоей стороны...

— Не могу же я оставить товарища в час нужды. — Сеппель хитро улыбнулся и разлил порцию пива по нашим кружкам, — Ты главное слушай меня, и все пучком будет. Я — фартовый, что кости Гефьон.

Мы опрокинули еще кувшинчик, и, к моменту как справились с едой, уже совсем стемнело. Сепп забрал у меня оставшиеся деньги, оставив лишь горсть медных монет, на случай если я захочу добавки, а сам схватил одну бутыль и встал из-за стола.

— Так, Хаген, сейчас я пойду договариваться на счет лошадей. Я снял комнату на ночь, так что можете не дожидаться меня и попросить хозяина проводить тебя на ночлег. А то я могу быстро не управиться, торговцы — народ упрямый. Главное не уходи никуда, а то я тебя потом не найду. Хорошо?

— Хорошо, — я кивнул, и икнул.

Когда южанин вышел, я продолжил давить кувшин, несмотря на то, что уже нагрузился. Было приятно сидеть в так вот, в тепле. Ортвин отчего-то был стал совсем угрюм и только как-то виновато косился на меня, незнамо почему. Заскучав, я достал книгу и начал читать, и краем глаза следил за дверью, в которую вышел Сепп. Он вроде ничего, нормальный мужик, хоть и выглядит серой мышью. Может и зря меня Хаген стращал — вон же, обещают помочь, как своего приняли. Может и найду здесь свое место, и не нужно будет больше никуда идти.

Несмотря на мой благодушный настрой, сытость, тепло, было странное ощущение, как будто-то чего не хватает, какая-то неясная тоска, не дающая расслабиться. Я успокоил себя мыслью, что так наверное со всеми чужеземцами. Ортвин допил свой напиток, крякнул и поднялся.

— Чего-то мне дурно, и живот крутит, мм... — здоровяк начал ощупывать свое пузо. — Может от духоты?

— Скорее от обжорства, — я обозрел кучу костей на его тарелке.

— Да не, такого за мной не водится. Я это, отойду ненадолго, — южанин вяло улыбнулся. — Проветрюсь. Ты это, либо в комнате жди, либо тута оставайся, а то потеряемся.

Я кивнул в ответ и снова погрузился в книгу. Вскоре до моего слуха долетело нестройное пение и глухой ритмичный топот — шумная компания на другом конце трактира затянул какую-то песню про удачливого бонда Свера Сварсона. Все-то ему везло, Сверу этому. И в бою удалой, и клад он нашел, и красавицу жену, и народ его уважает. Тьфу ты. Гадость какая, а не песня. Я закрыл уши ладонями и сосредоточился на чтении.

То и дело поднимая глаза, я отметил, что народу в трактире стало больше, а товарищей моих все не видать. Ко мне никто не подсаживался, и только раз я встретил любопытствующий взгляд девушки, что приносила нам ужин. Может я ей понравился, а, чем Неведомый не шутит? Потом я оглядел себя. С грязными ногтями, немытый и нечесаный, с клочковатой бородой, что торчит в разные стороны. Нее... Не может быть. Я достал трубку и закурил. После выпитого дурман-трава стала еще более приятной. Голове стало легко и вся тревога отступила.

Грозный воин, что сидел у стены, разговаривал с двумя другими мужчинами в броне попроще, больше не казался мне угрожающим. Кажется, я от усталости сам себя накручивал. Я закончил читать, когда почти все свечи на моем столе потухли, и решил накатить еще. А чего? Сеппеля еще нет, Ортвин видать с отхожего места не слазит. Подожду их тут, за хмельным напитком. Я подозвал темноволосую девочку жестом и попросил еще кувшин пива.

— Четыре коббера.

Я отсчитал нужное количество, и понял, что мне еще хватит на десяток кувшинов или около того. А ведь это не золото или серебро, а крохотные медные монетки, с плохоньким, едва видимым оттиском кулака. Сеппель говорил, что за четыре десятка медных кобберов идет один адлер, крупная серебряная монета с рисунком орла, или четыре рабена, такие небольшие серебряные монетки с воронье мордой на каждой стороне.

— Слушай, подожди, — Девушка уже собиралась уходить за новым кувшином, но остановилась, — Я не местный, здесь недавно, и совсем в деньгах не разбираюсь. Тебя, кстати, как зовут?

— Ида, господин.

— Приятно познакомиться, Ида, я Хаген. Так вот, сколько серебряных монет дают за золотой?

— Десяток адлеров за один золотой эрлер,- она вскинула брови в удивлении. — А за золотого дракона дают все пятьдесят, но эти монеты только у эрлов и банов водятся. Это ж откуда вы приехали, что бы такого не знать?

— Издалека, Ида, издалека, — в который раз думаю, что ж Хаген столько болтал, а элементарных вещей, про правителей, про их богов, про деньги, не рассказал, только байки травил, — А ты случаем не подскажешь, сколько конь стоит?

— Смотря какой конь, господин, — девушка улыбалась, ей кажется было приятно, что я с ней разговаривал, а не хлопал по заднице и называл «милашкой», — плохонького тяглового, чтоб поле вспахать или телегу тащить, можно и за шесть рабенов раздобыть. Верховая кобыла может обойтись адлеров эдак в пять-восемь, а то и больше, а вот боевых скакунов всяких — только за эрлеры, за золото то бишь. Коневоды своих лучших племенных жеребцов всяким богатеям продают и огромный барыш с того наваривают. Выгодно конем торговать, токмо опасно и хлопотно.

Я крепко задумался. Что ж это Сепп говорил, что моих денег едва хватит на плохую кобылу? Рой неприятных мыслей тут же поднялся в голове.

— Я пойду? — Ида все еще стояла возле меня.

— Да, спасибо.

Сеппель все не возвращался, и Ортвин тоже не вернулся. Я продолжал курить и пить. На четвертом кувшине меня настойчиво посещали мысли отправиться спать не дожидаясь товарищей. Да и товарищей ли? А вдруг они не придут? Глаза слипались, сытый желудок, тепло и выпивка уже порядочно меня расслабили — соображать я начал туго. То и дело обнаруживал себя клюющим носом: верно сказывалась ночь проведенная без сна. Все, уйду спать, сейчас впотьмах я его все-равно не найду. Эх, ну чтож я за дурак такой, даже не спросил куда он ушел с моими деньгами? Надо было вместе с ним идти. Задурил мне голову! Много усилий и не потребовалось — я так ошалел от деревни, что хоть голыми руками бери да режь.

Слегка пошатываясь, я прошел меж столами к хозяину, на что у меня ушло куда больше усилий, чем я ожидал. На полпути я вспомнил, что забыл сумку, вернулся за ней, и побрел было обратно, но ко мне уже подошел хозяин трактира, лысоватый мужичок, с большим пузом и густой бородой. Всучив мне мое имущество он остался стоять передо мной. И чего?

— Вас проводить в комнату?

— Да я сам дойду...

— Давайте я все-таки провожу, мало ли заплутаете.

Я кивнул, и последовал за трактирщиком наверх. Кажется он пробурчал себе под нос что-то навроде «лучше знать, где наблевано», но полной уверенности не было, так что я решил не переспрашивать. Нагрузился я сильно. Меня мутило и шатало, а подъем по ступенькам превратился в настоящее восхождение. Мой поводырь тем временем начал меня расспрашивать.

— А вы, господин, откуда будете? Какими судьбами к нам забрели?

— Ссс севра... — чертова икота испортила мой ответ, — С севера я, из маленькой деревни. Энто там, за Серебряным хребтом, две недели пути...

— Шутки шутите, но ладно, дело ваше. Вот ваш ключ. Доброй ночи.

Он ушел и я остался наедине с тяжелой дубовой дверью у дальней комнаты на втором этаже. Целую вечность я пытался попасть ключом в малюсенькое отверстие замка. Во на кой хер вообще замок, вешать, а? Засов с другой стороны и все. Так, Тэмиель, соберись, еще разочек... Твою мать, теперь ключ выронил. Встав на колени, я нашарил рукой ключ, и, припав глазом к замку, все-таки удосужился открыть его и ввалился внутрь, едва сохранив равновесие.

Скромненько. Не знаю, чего я ожидал. Только две кровати и стол промеж ними. На двери с другой стороны и правда был засов, но сама дверь была так перекошена, что задвинуть доску в паз было невозможно, а при мысли о ковырянии в замке меня замутило еще сильнее. Да, основательно же я нажрался. Прям как отец. Противно от таких мыслей, но ведь дети всегда страдают от пороков родителей, а нередко и сами их перенимают. Верно? Или нет. Лень думать. Все кружится. Сумка отправилась под стол, замок я запнул под кровать, и, не раздеваясь, рухнул в кровать. Завтра найду Сеппеля и все выясню. Проснусь и сразу побегу его искать. Ой нет... Лучше пойду. Но быстрым шагом. А для начала я немного полежу, пока все не перестанет прыгать перед глазами. Да... Вот перестанет мутить — и сразу пойду. А сейчас можно и прикорнуть. Да что же так крутит-то, а? Сколько я выпил-то? Один, два, и четыре сверху... Изрядно... Больше так не буду. Все. Не притронусь больше. Больше — никогда!

***

Я разлепил один глаз, и увидел небо, и розовые облака. Закатное солнце красиво озаряло весь небесный свод, расписывая его чуждыми для Ваас’омниса красками. И все было бы прекрасно, если бы свет не впивался в череп, как острые иглы, до самого затылка. Страшная жажда. В ушах били молоты, голова кружилась и раскалывалась. Меня трясло и знобило, а во рту ощущался привкус желчи и рвоты. Все тело ломило, и мышцы едва реагировали, при попытке пошевелить конечностями. Похмелье, заклятый и непобедимый враг моего отца, вот мы и встретились! Ты победило! А теперь молю, сжалься! Пощады!

Надежды тщетны — похмелье не знает жалости. Страдай, дружище Тэмиель, пожинай плоды, что посеял вчера. Я раскрыл второй глаз. Зря! Двойной удар световых стрел в голову был чересчур — я еле сдержался, чтобы не застонать. Я даже руками не смог пошевелить. Немного полежав с закрытыми глазами, я собрался с силами и рывком сел. Тут до меня наконец дошло, что похмелье меньшая из моих проблем. Я больше не был в трактире. Я сидел в зарешеченной повозке с десятком других людей. Мои руки были связаны, а ноги — стреножены веревкой, как и у остальных, а из одежды на мне остались одни портки да телогрейка: ни шубы, ни сапог, ни крааф’бара, ни сумки. Только замерзшая лужа рвоты подле меня напоминала о том, как и где я провел вечер.

— Ты посмотри, заблеванный проснулся! — звонкий голос резанул слух точно ножом.

— Да чтоб тебя! Ладно, Свенд, держи орла, твоя взяла. — ответил другой голос, чутка пониже.

Я повернул голову и увидел двух всадников, что ехали сбоку от повозки. Тот, кого назвали Свендом, был молод и хорош собой, другой же был старше, красотой не блистал, зато был могуч сложением, и выделялся массивной квадратной челюстью и зарубцевавшимся шрамом в половину лица. Оба были в шубах поверх кожаной брони, лица выбритые, а на головах у них были блестящие металлические шлемы яйцевидной формы, с наносником. Из ножен торчали рукояти мечей, а к крупам лошадей были приторочены круглые щиты, на которых был изображен белый крылатый змей, свернутый в кольцо, на лазурном фоне.

— Я ж тебе говорил, что проснется, а ты все — откинется, замерзнет! Ты, Эйдж, не расстраивайся, я дам тебе шанс отыграться. Вернемся — перекинемся в кости.

— Да ну тебя в петлю, Свенд, и кости твои туда же.

Солдат умчался вперед колонны. То, что это было солдатская боевая колонна, я уже понял. Хаген рассказывал, что от воинов их отличает единая форма одежд и один цвет знамен. А еще отсутствие всякого благородства, отваги, а также каких-либо стремлений к доблестными ратным подвигам. Это и не удивительно: солдат набирали из простых земледельцев, коих сызмальства учили землю ковырять, а не мечом махать. Высокие воинские идеалы им явно неизвестны. Солдат, как таковой, казался мне чем-то неестественным, странным. Быть подневольным, не иметь права оставить воинское ремесло, слепое подчинение командира, долг сражаться ни по зову сердцу, ни из-за данной клятвы, и не из-за сыновнего долга, а по приказу господина, хозяина земель, на которых тебе угораздило родиться — все это смущало меня и пугало строгостью правил. Куда ближе по духу мне были тейны, с их вольными дружинами свободных бондов. Это хотя бы немного напоминало те воинские уроки, что мне вдалбливали дома. Хотя от военного дела меня и воротит, но все-равно душе приятней что-то знакомое. Человек ведь так и познает мир — выискивая знакомое в неизвестном. Я отполз к борту и вжался спиной в клетку.

Нужно как-то унять эту бешеную круговерть. Голова раскалывалась, и почему-то кровоточила. И руки онемели от тугих веревок. Хорошо еще по обеим сторонам дороги идет лес — бережет от зимнего ветра. Взглядом я снова зацепился за прутья решетки. В клетке. Вашу мать, в долбанной клетке, как дикий зверь! Проклятые южане. Нелюди с безумными законами. Вот с чего я заслужил такое обращение? Я что, кого-то убил, ограбил? Кого-то оскорбил, поссорился с кем-то? У меня же здесь ничего нет, и ни с кем я не знаком: ни врагов, ни друзей. Все-таки сложно считать друзьями тех, кого встретил буквально несколько дней назад. Или этого уже достаточно? И я снова во жопе? Прибери меня Неведомый! «Чем дальше — тем хуже». Не, это ясно конечно, жизнь штука несправедливая, но все же... Так, Тэмиель, хватит распускать сопли, не хватало еще разреветься, как бабе. Для начало нужно разузнать почему я здесь, куда идем, и что со мной хотят сделать.

Я сидел спиной к ходу пути, и оглядывался на остальные повозки с пленниками, что шли сразу за нами. Караван невольников. Возницы взгромоздились на деревянных насестах, поверх железной деревянных клеток, и постоянно прощупывали нас взглядом. Свысока — во всех смыслах. Мои товарищи по несчастью сбились в кучу, дрожали от холода и смотрели в никуда пустыми, ничего не выражающими глазами. Все они выглядели ничуть не лучше меня: заросшие, осунувшиеся, раздетые, некоторые — до исподнего. Многие были избиты. Правда, вокруг меня не было ни одного попутчика — оно и понятно, кто захочет сидеть рядом с блюющим незнакомцем? С удивлением для себя я заметил одного пленника, который показался мне смутно знакомым. Еще более сутулый, чем окружающие, волосы непонятного цвета... Я вгляделся в жутко распухшее от побоев лицо. Один глаз заплыл, но другой все так же озирался по сторонам, то и дело кося в мою сторону. Сеппель. Кто ж еще может выглядеть невзрачнее в окружении мерзнущих голодранцев?

Я встал, схватившись за прутья клетки связанными руками, и сразу же сложился пополам — бока пронзила боль. Похоже за то время, что я пребывал в беспамятстве, меня хорошенько отдубасили. Благо я не проснулся, пока меня обрабатывали. Все так же, по стеночке, я продвинулся ближе ко остальным. Сеппель сидел на противоположном конце повозки и уже не смотрел в мою сторону.

— Э, ты куда это уши навострил, заблеванный?

Воздух засвистел и пальцы обожгло, я свалился на пол. Я попытался встать, но отдернул руки, когда хлыст вновь просвистел. Солдат, что остался при нас, этот Свенд, теперь ехал вплотную к повозке. На его лице гуляла жестокая ухмылка, пока он покачивал в руке тоненький прутик с кожаной петелькой на конце.

— В следующий раз, заблеванный, я ударю мечом! — мерзавцу явно доставляло удовольствие запугивать безоружных и связанных людей, о чем говорила улыбка ставшая еще шире.

— Попортишь батраков, будешь сам киркой махать, Свенд. — послышался бесстрастный голос одного из возниц, — Завязывай.

— Расслабься, я ж просто пужаю!

Однако от борта повозки он не отъехал, и продолжал ехать вровень со мной.

— Только дай мне повод, сучий сын, — прошипел Свенд, наклонившись ко мне, — Сиди тихо и... Рыцарь-капитан Филипп!

Свенд вытянулся и стукнул правым кулаком в грудь. Эйдж вернулся вместе с командиром. Мои глаза стали круглыми в момент как я узнал в рыцаре-капитане того сурового воина из трактира. В это раз поверх брони он был облачен в лазурные ткани, со спины ниспадал плащ, с отороченным меховым воротником. На груди виднелся все то же белый крылатый змей, свернувшийся в кольцо. В левой руке он держал ведрообразный шлем с узкими прорезями для глаз. И он сразу направился ко мне, жестом отогнав Свенда и Эйджа и прочь.

— Имя?

Филипп Поджигатель. Этот тот командир конных отрядов, о которых говорил Сепп. Тот самый человек, что устроил кладбище из мирной полянке по дороге в Шеннинг. И сейчас он смотрит на меня... Я нервно сглотнул. У меня появились нехорошие предчувствия на счет этой беседы. Филипп закатил глаза и медленно, разделяя слова по слогам, заговорил.

— Ты ме-ня по-ни-ма-ешь?

— Да, — я спохватился и торопливо ответил.

— Имя?

— Хаген.

— Полностью.

— Что?

— Пол-но-е и-мя сво-е на-зо-ви, — снова по слогам начал чеканить южанин.

Чего он делает-то? Неужто он думает, что если я говорил бы на другом языке, то понял бы все, если мне тоже самое медленно и по слогам рассказать? В чем смысл?

— Меня зовут Хаген. Хаген — и больше никак.

— И не стыдно тебе лгать, подлец? Ради собственной шкуры, ты, бесчестный ублюдок, готов изворачиваться и выгораживать себя? И это после вероломного предательства своего драгоценного эрла? Есть у тебя у честь, пес, или ты все готов продать за пару монет, а? Наверное и отца с матерью так же бросишь, как трусливая собачонка, мм? Что скажешь? Я прав? — тут он сменил тон с гневного на спокойный, — Или ты тут не причем? И ты лишь жертва обстоятельств? Может у тебя выхода не осталось, кроме как возглавить постыдный побег? Это конечно не искупает твоей вины, но все же смягчает ее. Назови свое имя и ответь, как все было?

— Я не сражался ни за какого эрла. Я вообще не отсюда! Зачем вы связали меня? Зачем отобрали вещи? Что я сделал? Я впервые на юге! Вы всех иноземцев сажаете в клетку?

— Ха, — лицо рыцаря-капитана тронула улыбка, — Либо ты слишком глуп, либо... Может и не стоило так усердствовать с твоими спутниками...

Он потер лоб и переложил шлем в другую руку. Какое-то время он просто молчал и томил меня ожиданием. Потом, наконец, снова посмотрел на меня свои холодными, темно-синими глазами и продолжил.

— Впервые на юге... С севера значит пришел? Из-за Серебряного хребта, верно?

— Именно так.

— Гм. Ладно. Акцент у тебя и вправду незнакомый. Быть может ты и вправду иноземец, «горец», или что-то вроде того, пришел сюда недавно, издалека, и за эрла Дитмара ты не сражался, так?

— Да, не сражался. Зачем мне это?

— А с тейном когда успел завести знакомство? Ээ.. Хаген, верно?

— Верно. С каким тейном?

— Ты знаешь много тейнов?

— Я вообще не знаю тейнов, — Что за чудной разговор получается, он что, играет со мной во что-то?

Филипп снова дернул уголкамии губ. Даже улыбка у него какая-то жуткая.

— Ты явно не из смышленых. Твоего товарища, который теперь носит раздутую физиономию, мы взяли вчера вечером на выходе из деревни, с четырьмя лошадьми, десятью золотыми, и одним золотым драконом. Тебя начали обирать еще до того, как ты попал к нами в руки.

Драть меня. Вот почему Сепп сидит там в сторонке, сукин сын. Он обманул, обворовал и бросил меня. И я теперь еще из-за него в плен попал. Интересно, это так Неведомый потешаются, или я сам по себе дурак?

— А тейна Тирента... Огонь Фараэля, никакой фантазии, взяли позднее. Тейн Тирент, или как он себя называл, Трент, долго выступал за Дитмара, покуда не понял, на чьей стороне сила, и бросился бежать. Ежели б ты был с ними в сговоре, или помогал сражаться, то тогда ты бы определенно стал нашим врагом, а значит, теперь ты был бы военнопленным. Но ты не виновен в этом, о нет, вознеси хвалу искупительному огню, на твоей душе одним грехом меньше!

— Значит вы меня отпустите? И вернете мои вещи?

Проблеск надежды привел меня в возбуждение, и я навалился на решетку, что заставило рыцаря-капитана поморщится. Уж, простите, благородный сэр, рвота не создана для того, чтоб благоухать цветами.

— Отпустить? Конечно же нет. Ты же преступник. Вор или убийца, это уже мне не важно, — кажется Филипп начал терять ко мне интерес.

— Почему вы так говорите? Я ничего не крал!

— «Слово Фараэля». Нашли в твоих вещах. Книги в красной коже — неизменный атрибут семплариев, и жрецы с ними не расстаются даже на смертном одре.

— Но я честно выкупил ее...

— Довольно! Сколько раз я такое слышал. Всегда эта ложь, оно и то же, снова и снова, — он поморщился в презрительной гримасе, — «Я невиновен, пощадите!» И даже если это действительно правда, я не стану рисковать и подавать дурной пример остальным пленникам. А то еще взбредет в головы выдумывать нелепицы, дабы их коснулось божье милосердие.

Холера! Что ж так не везет-то, а? Недаром Хаген говорил: «Делай что угодно, но никогда не попадайся южанам в клетки. Оттуда всегда один путь — вперед ногами». Три дня я провел свободным на новых землях. И, видимо, оставшиеся годы проведу в неволе, рабом южан если не хуже. Хотя Неведомый знает, что тут хуже, а что лучше.

— А зачем тогда весь это разговор? — безучастно спросил я.

— Какой ты, однако, любопытный, — Филипп приладил тряпичную шапочку на голову, — У меня были подозрения, что ты мог быть сыном Дитмара. Молодой Рольф умудрился избежать смерти и прорваться сквозь наше окружение. Высокий рост, светлый волосы, юный возраст, к тому же у тебя было золото. Меня привлекли россказни о золотом драконе — дреккены остаются редкостью даже среди эрлов. Жаль, что ты не он. Тогда бы я тебя просто повесил, как повешу Тирента. Это бы вмиг сломило старика.

Очаровательно. Видно ничто людское южанам не чуждо. Старое-доброе насилие. Что может быть лучше, чем поглумиться над ребенком врага?

— А теперь-то что со мной будет?

— Теперь? — рыцарь водрузил на себя шлем, — Теперь ты будешь копать серебро и железо для эрла Годдарда. Если будешь работать хорошо, то сможешь регулярно напиваться, к чему ты явно склонен.

— И где же я буду этим заниматься?

— В Драмунгваарде конечно, мой несведущий друг. Что ж, прощай. Да направит Фараэль твою заблудшую душу к искупительному свету...

Он пришпорил коня и ускакал вперед. Если чего-то очень сильно хотеть, то это обязательно сбудется. Матушка всегда так говорила. Только вышло как в сказке про злых южных джинов. Хочешь? Получай! Новое начало. Я начал смеяться, и не мог остановиться, пока меня снова не затошнило.

Часть I - Глава 4 - Планы на ветер

«Нам никогда не везло. Срединные земли пухнут от богатых урожаев, короли песков возводят золотые дворцы, даны и риги жируют с торговли, а что мы? Сражаемся за каждую пядь земли и каждый посев орошаем кровью, живем впроголодь и спим вполуха. Удел андов — кровь и сталь. Вольные бондам нас не понять. Я положу этому конец.

Народы севера — всего лишь свора голодных псов, сбитых в потрепанные стаи, а мы — волки. И если потребуется, я заполню Адер кровью по самые берега, и не важно, будет ли это кровь моих явных и безусловных врагов, или же кровь моих двуличных союзников. Каждого, кто посмеет встать у меня на пути, кто посмеет воспротивиться моей воле — каждого ждет неумолимое пламя Фараэля».

Отрывок письма эрла Годдарда Бранда к младшему сыну,

за три месяца до объявления похода против эрла Дитмара.

Октябрь 1057

Я вдоволь насмеялся, хотя в пору было плакать. Мое положение было столь же смешным, сколько и паскудным, а приступ истерического смеха добавил косых взглядов в мою сторону. Военнопленные и другие узники, которые и так держались особняком, теперь и вовсе избегали мое взгляда, будто можно было от этого запаршиветь. Тем лучше. Прошлое мое знакомство вышло мне боком. Впредь буду осторожнее. Надо учиться на своих ошибках.

Сепп все так же вжимался в угол повозки, кутаясь в разорванную рубаху и баюкая разбитое лицо. Так тебе и надо, своло́та, еще легко отделался. Стоило раскроить тебе череп, покуда была возможность, там, в лесу. Ортвин ехал в соседней повозке: его мотало из стороны в сторону, как мешок. Видать досталось сильнее. Сходил проветриться, сукин сын? Эх. Ни чутья у меня, ни мозгов. Обманули, использовали, обобрали, и теперь вот оно — светлое будущее перечеркнутое тюремной решеткой. И чего я ожидал? Наивный. Глупый. Прав был Хаген — никому здесь доверять нельзя. У всех здесь свои мотивы. Крохи бескорыстия видать остались в моей темной деревеньке. Сизые тучи бежали по небу. Снова быть буре. Я зябко передернул плечами.

Лес да лес один кругом. Хотя до Драмунгваарда был все еще далеко, он продолжал расти в размерах. Старик говорил про развалины, про чахлую деревню, но видать все изменилось. Может быть ее уже давно отстроили? Хаген был в странствиях давно, еще до моего рождения. А здешние вожди явно не теряли времени попусту и накладывали свои загребущие лапы на все, что имело ценность. Хотя какое мне до того дело?

Мои попытки избавиться от остатков рвоты на одежде и бороде были не слишком успешными. История моей жизни — «не очень успешно». Стыдо́бища. Я поднялся. Пронизывающий ветер холодил кожу — от этого стало легче. Холодно, а все равно теплее, чем дома. Я схватился связанными руками за прутья, чтоб не упасть в покачивающейся телеге. Крепость определенно была куда больше и внушительней, чем в рассказах старика.

— Тебя, заблеванный, ничто не учит?

Снова просвистел хлыст и ожог немеющие пальцы. Я не отдернул рук, несмотря на боль, только скосил глаза. Снова этот южанин, Свенд. Нельзя выказывать слабости перед этим ублюдком. Это его только раззадорит. Знаю я таких, были и у нас дома такие задиры, что не давали мне продыху. Потерплю, авось и отстанет. К тому же это детский лепет по сравнению с тем, что делал разбушевавшийся отец. Я уже почти скучаю по этому старому мудаку.

— Ты туп, как баран, я погляжу. — южанин все не унимался.

Солдат размахнулся и ударил. Но не попал. Внезапно нахлынувшая ярость заставила меня учудить глупость. Я перехватил его веточку, и, вложив весь свой вес, дернул на себя. Придурок сверзился с седла и грузно ухнул наземь.

— Млять! — совсем по-бабьи пискнул он.

Возницы загоготали и заерзали от внезапно разыгравшегося представления. Даже его старший товарищ, Эйдж, что ехал с другой стороны телеги, гулко закашлялся в кулак.

— Хватит ржать, у меня эта... подпруга была плохо затянута. Да замолкните вы!

Пунцовый, как после бани, Свенд взгромоздился в седло со второй попытки и продолжил насылать проклятья на все пуще смеющихся товарищей. Когда смех поутих, он подъехал ко мне поближе. Хлыста при нем не было — он потерял его в снегу. Против воли на мое лицо выползла улыбка, что еще больше взбесило злобного ублюдка.

— Смешно, сука? — его смазливое лицо исказила гримаса ярости, — Как прибудем на место, отведу тебя в укромное место...

— В укромное место? Хочешь, чтоб я тебя взад отходил, как девку? — я осклабил в рот в гнусной ухмылке, как любил делать Хаген, — Это можно, красотка...

Его лицо побагровело. Снова раздался смех возниц. Тут Свенд заорал, брызгая слюной, пришпорил коня и бросился на меня с мечом. Отец говорил: «ярость ослепляет». Уж кому, как ни ему было знать. Я был спокоен, и отпрянул от меча, прошедшего сквозь решетку, и сразу же накинул руки поверх лезвия и зажал его меж прутьев.

— Да чтоб тебя!

Непутевый солдатенок пытался вытянуть свое оружие, но я держал изо всех сил, покуда путы не перетерлись и не лопнули. Затем я сразу, покуда он не опомнился и не ударил во второй раз, выстрелил рукой, схватил его за грудки, и, дважды приложив о решетку, стянул с лошади.

— Млять! — раздалось во второй раз откуда-то снизу.

На этот раз смеялись даже заключенные. Ничто не поднимает настроения лучше, чем неприятности у врага, которого ты не можешь достать. Пока возницы весело переговаривались между собой, а Свенд отчаянно рыскал в снегу в поисках утерянного меча, я занялся путами на ногах.

— На кой тебе меч, Свенд-Красотка! — кричали ему вслед пленники.

— Хватай лучше коня, а то не с чего будет падать!

— Это что еще за бардак, мать вашу? — при звуке командного голоса все веселье тут же сдулось и настала почтительная тишина.

Я уже начал развязывать ближайшего ко мне пленника, одарившего меня полным благодарности взглядом. Всадник объехал нашу повозку и подал знак остановиться.

— Этого, — прискакавший на шум рыцарь ткнул в меня пальцем, — выволочь и на веревку. Остальных — связать по новой. Надзиратель Свенд — вы можете попрощаться с надеждой на восстановление. Чего встали? Живо исполнять, недоумки!

Петля аркана затянулась у меня на шее и в глазах потемнело. Очнулся я через мгновение, от бодрящего пинка окованным сапогом под ребра. Руки были связаны веревкой, что тянулась к телеге. Рыцарь возвышался надо мной и держал меня за волосы..

— Не понравилось в телеге? Надеюсь бежать за ней тебе понравиться больше. — Он лихо запрыгнул в седло и оглушительно свистнул, — Трогай!

Я трижды пожалел, что не сидел и молчал в тряпочку. Чую, что моя лихая выходка еще аукнется мне сторицей. Оставшийся путь до замка я провел семеня за повозкой. Я ожидал издевок и проклятий от Свенда, что трусил верхом неподалеку, но тот ехал тихо, был погружен в себя и хлюпал разбитым носом.

Очень быстро легкие начали разрывать грудь. Я спотыкался, падал, поднимался, а иногда меня просто волочило по снегу, отчего я быстро разодрал кожу в кровь об острые кромки снежного наста. Вскоре мое тело потеряло чувствительность и всех моих мыслей едва хватало на то, чтобы подниматься снова и снова, и бежать — лишь бы не вспахивать дорогу лицом, словно плугом.

***

Мы остановились. Это стало ясно по ослабившей свою хватку веревке. Голые ступни нещадно кровоточили, руки онемели от веревки. Я упал на колени, но тут же встал, не дожидаясь окрика надзирателей. Мне и так уже хватило. Я крепко стискивал челюсти, чтобы не застонать от боли, которая, видимо, станет моим единственным верным спутником.

Замерзший и вымотанный, я все-равно был глубоко поражен открывшимся мне видом. Мы взобрались к подножию гор, где лес отступал и высился Драмунгваард. Титанических масштабов сооружение ютилось на горном уступе и зловеще поблескивало огоньками в узких окошках-бойницах в свете закатного солнца, окрашивающего темный камень в багровые тона. Зубчатые стены, высокие башни, и десятки крошечных человеческих силуэтов. От подножия гор на уступ крепости вел двухпролетный мост, проходивший сквозь башенную арку ворот. Мост упирался в забранный решеткой барбакан, о котором Хаген вскользь упоминал. Только я не заметил ни следа от разрушительного влияния времени. Лишь более светлый тон верхних слоев каменной кладки давали знать, что замок достраивали.

Из-за крепостных стен виднелся сам замок: массивное каменное здание, с двумя маленькими башенкам, каждую из которых покрывали лазурные тряпки эрла Годдарда. Солдаты называли их штандартами. Из южной стены замка вырастала сторожевая башня, высотой превосходящая крепостную стену в три, а то и более раз. Наверху, под черепичным сводом на башне горел огонь. Именно свет этого огня я заметил первым, когда еще только перебирался через горы в земли южан. Неприступное место. Сложно представить, как можно преодолеть крутые склоны скалистой пропасти иначе, кроме как по узкому мосту. А ведь мост мог бы утыкать стрелами даже такой неумеха-лучник как я, ежели сидеть на любой из ближайших башен.

— Дух захватывает? — послышался голос возницы.

— Ага.

— Ща, погодь... — он хохотнул, — Но, пошла!

Не успев выплюнуть ругательство, я начал выплевывать снег — меня снова потащило за телегой, отчего руки едва не выворачивались из суставов. Я зарычал, вскочил на ноги и продолжил бег. Все больше жгучей, незамутненной ненависти копилось в груди. Она и так была там: маленький пузырек ядовитой злобы, за годы насмешек и разочарованных взглядов, жизни полной чужих указаний — теперь он начал расти куда быстрее. И я ничего не мог сделать, чтобы вскрыть его. Дать выход чувствам среди врагов равнозначно самоубийству. Нужно держать себя в руках. Несдержанность — дорогое удовольствие.

Мужики в клетке с интересом смотрели на мои потуги, оторвав взгляд от крепости. Они о чем-то тихо переговаривались, кивая то на меня, то на опухшую рожу Сеппеля. Справедливости ради стоит сказать, что несмотря на мое наказание, Сепп все равно выглядел хуже, хотя это и не смягчало моей ненависти к подлецу. Протащили б его с полдня, как меня, авось честности прибавилось бы. И сам я дурак. Не надо было лезть на рожон.

К моему удивлению, мы свернули с дороги к Драмунгваарду и двинулись дальше, на север, минуя поселение у подножия моста, куда устремился почти весь наш конвой. Солдаты весело переговаривались, пересчитывали монеты и решали, в какой из кабаков заглянуть. Их предволитель, Фи́липп, со своими рыцарями умчались прямиком в крепость. Свенд все так же тащился подле повозки, с кислой миной ведя коня под уздцы.

Здоровый всадник отделился от нашей колонны и ускакал вниз по дороге в ущелье, к виднеющимся внизу огонькам. Небо стремительно темнело, я разглядывать пейзажи стало сложнее. Мы спускались по пологому склону, и постепенно мне открывалась менее приятная глазу картина — место нашего назначения.

— Рудники, мать их, — выругался кто-то из узников и сплюнул.

Никаких домиков, трактиров и таверн. Длинный деревянный частокол и одно-единственное двухэтажное здание с небольшой крытой конюшней. У частокола впритык стояло несколько деревянных помостов, косая деревянная башня с зевающим дозорным, что нахохлившись грелся у маленькой жаровни, а чуть вдалеке были крытые ворота, с широкой огороженной площадкой, возвышающейся над частоколом. Там, прижавшись к деревянным перилам, в свете факелов сидели двое стражников. Они прикладывались к бутылке по очереди и катали кости.

Крупный всадник уже стреножил своего коня и направился прямо к лестнице у ворот. С впечатляющим для его размеров проворством он взлетел наверх и сходу раздал поднявшимся было солдатам смачных лещей, от которых они едва не слетели на землю. Тут же до меня донеслась отборная ругань, с упоминанием матерей, зверей, отхожих мест, физических отправлений и глубоких телесный проникновение в неподобающие для того отверстия. Когда мужик закончил басить, оба молодца стояли по струнке и строили предельно честные физиономии.

— Свенд, я к Генрику, а ты давай, подымай лоботрясов. До полуночи чтоб все новенькие ужо были в томильне! — крикнул солдат с помоста.

Cбежав по лестнице от нерадивых дозорных, он сразу же направился к двухэтажной постройке, где в дверях его уже кто-то ждал.

— Хорошо, Эйдж, только совсем не пропадай, — промямлил Свенд. — их же тут до хрена и еще немножко! Мне бы помощь пригодилась...

Эйдж только махнул рукой, и скрылся в доме, захлопнув за собой дверь.

— Вы слышали надзирателя, сонные недоумки! Живо гоните всех в томильню! — Свенд захлопал в ладоши, — Быстрей, быстрей, мать вашу! Не вижу усердия! Кто будет филонить, сразу получит караулов вне очереди! Это еще что за диво дивное? Холгер, Вирне, ну-ка быстро чешите ко мне, придурки свинорылые! Почему в шапках? Куда шлемы дели, сукины дети? А? Чирьев вам в жопы, какое-такое холодно? Я сейчас вам устрою — вмиг станет жарко! Будете у меня до рассвета круги наворачивать, пока из гузна сметана не потечет...

Узников из повозок стали выводить за конюшни. Меня повели одним из последних. Томильня оказалась земляной ямой, забранной досками, где-то шагов в пятьдесят длиной, и шага три в ширину. С задорным гиканьем солдаты пинками и тычками загоняли пленных внутрь через поднятый люк. По дороге в яму Свенд нашел меня и с ухмылкой заговорил.

— Думал, что я про тебя забыл? Я слово держу. — он наклонился к моему уху и зашипел, — Я тебя, скоморохову падаль, заставлю землю жрать и кровью мочиться.

От его удара я кубарем скатился вниз, в темноту, расшибся о землю и почти сразу же исполнил первое обещание Свенда — набил рот землей. Хотелось ему что-то ответить, что-нибудь остроумное и обидное, но в голову, как назло, ничего путного не приходило. Может и к лучшему. Входной люк захлопнулся и лязгнул засов.

Внутри было душно, а от земли веяло холодом. Слепо оглядываясь я кое-как поднялся на ноги и уперся головой в низкий потолок — в полный рост было не встать. Солнце почти зашло — света падающего сквозь маленькие, забранные решетками оконца, едва хватало на то, чтобы разглядеть силуэты людей перед собой. Узники ямы расступались, давая мне пройти дальше, и при этом беззастенчиво переговаривались обо мне.

— Этот долго здесь не протянет, если за него серьезно надзиратель возьмется.

— Его что ль на веревке протащили?

— А что за птица? Из политических?

— Навроде того, с Тирентом-предателем якшался.

Да не, он вроде не из дитмаровых дружин — прибился в дороге, не повезло бедолаге...

— Ну конечно, прибился! Наврал поди. Трус он и есть трус — все что угодно набрешет, коли шкуру спасает.

— Во-во, верно Лейх говорит. Вздернуть таких надобна — и вся недолга. Шоб неповадна было!

— Да лучше так, чем на паскуд вкалывать за просто так.

— Вот иди и вешайся. Ишь, умник нашелся!

Голоса стихали, покуда я проходил в конец ямы, где людей было поменьше. Там я и остановился, устроившись у земляной стены. Не смотря на холод, из отхожего места тянуло так, что дышать становилось невозможно. Видать кого-то недавно прихватило.

Сверху по доскам заходили стражники и начали светить факелами в узкие отверстия в досках. Потоптавшись немного, наши надзиратели сошли с крыши томильни и о чем-то заговорили. Вскоре голоса пропали. Настала ночь и все потонуло в кромешной темноте. Сквозь доски звезд был не видать. Жаль. Я успел привыкнуть к их виду.

Сон не шел. Я обхватил руками колени и прижался к ним подбородком. Хотелось пить. Живот рычал, что дикий зверь. И не у меня одного. Покрытые коростой раны чесались, члены онемели и потеряли чувствительность. Вскоре мы все сбились в одну кучу, прижавшись к друг другу боками и спинам, чтобы хоть как-то согреться.

Даже злоба затухала под неумолимым гнетом холода, голода и страха перед новыми неприятностями, что сулило мне это место. Могло быть и хуже, да? И дня здесь не прошло, а я уже чувствовал себя отчаявшимся и обессиленным. Нужно что-то сделать. Сбежать. Надо бежать отсюда прочь! Только вот как? Ни одной путной мысли в голове... Надо попытаться уснуть. Утро вечера мудренее.

***

Утро оказалось холоднее вечера, а голод становился невыносимым. То в сон клонило, то трясло от холода, то мутило от запаха нечистот. Терпеть, Тэмиель, терпеть!

— Следующего давай, — вновь раздался голос Свенда.

Вспыхнула полоска света и двое надсмотрщиков спустились в яму за очередным несчастным. Куда его увели, как и всех предыдущих, было не ясно, но все наперебой сыпали догадками, одна безумнее другого. Кто-то говорил, что там вешают, по-одному, ибо виселица всего одна, другие говорили, что всех пытают, ибо ищут эрлово золото, а некоторые надеялись, что наверху с нами будут торговаться о выкупе от родных. Ха. Немногим бы мне этого помогло.

Не то чтобы я сильно разбирался в людях, но даже мне хватил мозгов понять, что я сижу в яме с самым настоящим отребьем. Брань, плоские шутки, бравада о жестоких выходках и любовных подвигах выдавали в моих собратьях по несчастью птиц невысокого полета. Других узники, что хоть как-то выделялись, держали отдельно — я не встретил в яме ни Сеппеля, ни других моих знакомцев. В томильне держали пленных бондов, сильно проштрафившуюся солдатню, воров, убийц, а также прочих неудачников, которых угораздило попасться под горячую руку.

Говорили, что солдаты в гарнизоне Драмунгваарда регулярно устраивали рейды за «свежим мясом», потому что в рудниках люди не выдерживали дольше двух-трех лет, а мест под разработку становилось все больше. Деревня, которую я видел у подножия крепостного моста, была обиталищем настоящих горняков. Они прокладывали новые туннели, руководили узниками и получали плату за свою работу. Дела у них тут шли хорошо, деревня росла, особенно после постройки плавильни. Каторжан же тут ждал лишь рабский труд, голод, холод, рудный кашель и неглубокая могила в конце пути, и то, только в том случае, если камнями в штольне не завалит.

— Харе барагозить! Ишь, раскудахтались, гадальщики. Они записувать нас будут, считать там, чтоб самим сподручней было нас по шахтам раскидывать, да не забыть, сколько они тут народу мучают. Никто тута из нас на веревке дрыгаться не буде — стали б тащить нас, чтоб на ветках развесить!

— Сам-то, дед, заквохтал пуще нас...

— Я те покажу, дед, сопляк! Макну в дерьмодырку тама вон, так сразу забушь как на старших рот разевать. Пороть вас дома надо, да воспитувать, а не на ратное дело звать. Совсем перевелись гарные молодцы на северах...

— Сам-то с нами сидишь, али нет?

— Из-за вас и сижу, окаянные. Была б наша старая дружина вместе — мы б ентих скакунов бы поломали, да в сраки им бы ихние мечи позаталкивали! А зелеными мальчишками чаго навоюешь? Знал же, дурно выйдет, надо было б сразу к тейну Кохиру, в крепость окапываться, и рассылать гонцов да стягивать народ...

— Ой, но ты послушай только, снова завел шарманку? И чего ты тогда с нами-то пошел?

— Да патамушта негодно эрла в беде одного оставлять, мать твою етить, что непонятного?

И как у них сил находит языком чесать? Я молчал и ни с кем в разговоры не вступал. Томительное ожидание больше всего добивало тем, что я не имел ни малейшего представления о том, что ждало меня дальше. В любом случае, лезть вперед очереди желания не было.

За ночь я так не поспал — из удобство отхожее место да собственная рука под голову, вместо подушки. Губы стали сплошной раной и я все никак не мог понять, это я их так о землю расчекрыжил, или мне их раньше разбили. Волосы и борода за недели мытарств превратились в паклю, которую было даже пятерней не расчесать. Я все сидел, думал о своем, и незаметно для себя обнаружил, что никто не разговаривает и даже не дышит. Я остался последним. Может про меня забыли? Может удасться спрятаться? Только где? Забраться в яму нечистот, чтобы меня потом оттуда со смехом вытаскивали?

Сбежать не выйдет. Я тут дурак, а вовсе не мои пленители. Ткнут копьем в дерьмо, и все. Преунизительная будет кончина. Нет, это не вариант. Даже если удастся сбежать — что дальше? Куда я потом уйду? Схватят по новой. Без оружия, одежки, еды это все-равно, что в Белый путь отправиться. Даже забавно. Как будто судьба так намекает, мол, пора бы, от меня не уйдешь, не надо сцен, давай-давай, складывай лапки — и того, подыхай. Нет, нет, нет! Я так не сдамся! Веселее, Тэмиель, веселее.

Я скорчил кислую мину и двинулся к земляным ступенькам. Снова темно, как в заднице. Целый день нас промордовали. Я попытался приподнять дверцу плечом. Она подалась. Не заперта! Я поднажал и рывком распахнул ее настежь. Свет факелов ударил в глаза, а чей-то сапог — в лицо. Не удержав равновесия, я вновь сосчитал ступеньки головой.

— Ты погляди, какой прыткий!

— Да не очень — от сапога же не увернулся!

Стражники засмеялись и спустились за мной. Я пополз вглубь — добавки мне не хотелось. Приглушенно ругаясь они достали меня только у отхожей ямы. Новая зуботычина, пару ударов под ребра, и я снова стал смирным. Грубо подхватив под связанные руки, солдаты потащили меня в дом. Хорошо они меня приложили: нос кровоточил, голова будто пыльным мешком ударена и звезды перед глазами.

— Экий он тяжелый, — пыхтел левый.

— Небось полон дерьма, от энтого и тяжелый!?

— И то верно. Вот он к сральнику и полз — дерьмо к дерьму липнет, — они снова загоготали в голос.

Мне эти двое показались крайне тупыми созданиями, без малейшего намека на чувство юмора. Это шло вразрез с моими представлением о южанах, как о хитроумных и сметливых обманщиках. Стало быть, и здесь полным-полно обычных идиотов, однако на ум напрашивались неутешительные выводы, что я со своей, пускай немногим более остроумной, головой убрел от них не очень далеко. В конце концов — кто тут связан, я или эти ушлепки? Фыркнув, я пустил носом кровавый пузырь.

Меня затащили внутрь и бросили посерел комнаты. Стоя на четвереньках, я затравленно озирался. Приведшие меня стражники стояли за мной, по оба плеча, а передо мной были ножки стола и три пары ног под ним. Посередине — сапожки с красивыми серебряными пряжками, справа — солдатские сапоги с отстегнутыми шпорами, а слева — мягкие туфли, почти полностью скрытые каким-то платьем или одеянием из светлой ткани.

— Встань. — прозвучал холодный голос.

Подобравшись, я поднялся на ноги и выпрямился, возвышаясь на добрые полголовы над стерегущими меня солдатами. Трое мужчин, таких же разных, как щенята гулящей суки из разных пометов, рассматривали меня, делая вид, что им это интересно.

— На колени, твою мать! — мерзавец справа ударил меня по почкам и добавил по темечку, от чего я сразу же исполнил его желание, — Ты должен стоять на коленях, когда с тобой говорит господарь управляющий. Ясно тебе?

Я утер кровь, капающую из носа, и начал рассматривать сидящих за столом, покуда они пребывали в молчании. Владельца солдатских сапог я узнал сразу — это был Эйдж, один из моих конвоиров. Весь из себя квадратный, как из полена вытесанный. Сейчас он был без брони, и за расстегнутым воротом рубахи, под густой шерстью на груди, виднелись шрамы ничуть ни хуже того, что украшал его массивную челюсть. Бывалый солдат. Или чересчур ярый участник жестоких кабацких драк. А может и то, и другое сразу. Эйдж откровенно скучал, и занимал себя тем, что вычищал грязь из под ногтей острием ножа.

«Серебряные пряжки» явно был кем-то важным. Немолодой, с сеткой жестких морщин у глаз и вокруг рта, но не единого седого волоска, и взгляд цепкий, внимательный такой, оценивающий. Простая, но добротная одежка была застегнута на серебряные пуговицы под самое горло, скрытое под аккуратной козлиной бородкой, а на пальцах блестели кольца, из того же серебра. В правой руке он держал перо, другой придерживал какую-то книгу, в которую вносил пометки. Управляющий. Господин, ишь ты. Второй «благородный» муж, с которым я встретился нос к носу. Первым был рыцарь, этот Фи́липп, который легким мановением руки отправил меня на каторгу, а этот, наверное, главный на рудниках, сейчас будет издумывать, как меня дальше истязать. Глядя на его в целом неприятное лицо сложно было надеяться на что-то хорошее.

Третий мужчина был странным. Какое-то нелепое одеяние, походившее на женское платье укутывало его с головы до ног. Бритая голова сильно контрастировала с роскошной, почти в ладонь длиной, каштановой бородой. На шее у него висел бронзовый амулет, с тремя кусками янтаря, причудливой формы. Амулет странным образом напоминал рисунок на обложке моей книги. Южных мистиков мне еще не доводилось видеть, но я был уверен, что они выделяются среди остальных людей. Мужчина не выдавал лицом ни намека на эмоцию, и только спокойный, почти что сонный взгляд серых глаз плавно исследовал меня, как какую-нибудь зверушку.

Управляющий махнул перстнями и заговорил своим неприятным холодным голосом, обращаясь к стражникам позади меня.

— Ступай проверь, сколько их там еще.

— Это последний, господин управляющий.

— Ну слава яйцам! Ээ... — он скосил глаза на бритую макушку мужика в платье, — То есть Фараэлю, слава Фараэлю, конечно же. Кхм.

Лысый бородач и глазом не повел, продолжая рассматривать меня. Благородный южанин продолжил.

— На чем я остановился... Восемьдесят четвертый. Высокий, молодой, — он зачиркал в книге, периодически макая перо в баночку с темной краской, а затем снова окидывал меня взглядом, — Здоровый на вид... Ну-ка, покажи зубы!

Еще один тычок в бок, и я раскрыл растрескавшиеся губы, чувствуя себя при этом невероятно глупым. И злым. Смотрят, как на животное.

— Достаточно. Здоров, хворым не выглядит...

— Хворым может и нет, а вот здоровьем явно не пышет. — раздался глубокий голос бородача в платье, — Скажите, управляющий Генрик, вы всегда так... сурово воспитываете своих будущих подопечных? Большая часть этих несчастных и заблудших душ выглядела не лучше этого юноши. Неудивительно, что они мрут у вас, что мухи зимой. Я конечно не умаляю преступлений этих безбожников и отступников, в конце концов каждый вор и убийца получает свое, но все же Фараэль учит нас, что любая жестокость всегда должна быть верной и оправданной. А конкретно этот юноша выглядит хуже всякого, кого мы только здесь не принимали. Вы его что, по камням волокли?

— Так он того, сам заслужил, господарь проповедник! — вступился Эйдж, — На Свенда-Красотку бросился, дважды его седла стащил, пленников хотел освободить. Потеха — потехой, но буйных нужно воспитувать! Наказал его господин рыцарь, и поделом, стало быть! В это, как его там, в наседание остальным, шоб неповадно было! А то ж они вмиг охальники раззявят и забузят.

— В назидание, остолоп. — Генрик перевел взгляд на солдата, — Значит из-за этого дебошира меня рыцарь-капитан отчитывал? Потеха значит, да?

— Не, што вы, господарь управляющий, вовсе оно не для того... — уши Эйджа стали розоветь.

— Да что ты говоришь, шельмец! Ты, Эйдж, со своими ребятками заканчивай брататься, и миндальничать перестань. Возьмись уже, сучий ты сын, за муштру как следует. И чтобы к моему возвращению все трезвые как стекло, шагали в ногу, и чтоб денно и нощно бдели, и чтоб порядок был, как у стряпчего с долговыми, а не то я тебя самого за частокол отправлю землю рыть. Ясно?

— Яснее некуда, господарь управляющий. Куда уж ясней...

Заметно побледневший и погрустневший Эйдж понуро опустил голову, отложил нож, и теперь казалось не знал куда деть свои здоровенные ладони. Генрик нервно дернул плечом, поскреб ногтем кончик пера, обмакнул его в баночку и уставился на меня.

— Имя, откуда будешь, чем занимался? — выпалил управляющий.

Мне теперь только одни приказы лают, или вообще морду бьют, чуть что. Я снова словил себя на нытье и собрался.

— Хаген звать. — перо заскрипело, — из Ваас’омниса, занимался.. эээ... хозяйством.

Жрец неожиданно оживился, отчего его лицо приобрело выражение точь-в-точь как у пса, навострившего уши. Генрика же мой ответ явно не удовлетворил.

— На кой ляд мне название твоей деревеньки, чурбан? Откуда будешь говорю, под кем ходишь?

— Эээ.. как все хожу. Сам с севера, с пустошей.

— Курва мать, да чтож такое! Один ушибленней другого. Вождь твой кто?

— Отвечай, — стражник втопил мне по челюсти.

— Я, мать твою, без помощников управлюсь! — взорвался Генрик.

Солдаты шумно вытянулись по струнке, а Эйдж, скорчив злобную рожу, показал им кулак под столом. Я сплюнул кровь на пол.

— Нет у меня вождя.

— Бродяга, стало быть. Воровал ты, а то и грабил, а не хозяйством занимался, рожа бандитская. Так и запишем, опасный рецидивист, доверия не выказывать, — забубнил себе под нос управляющий и заскрипел пером.

— Никакой я не редиви... не ревидисист я!

— Молчать! — Генрик аж побелел и сломал перо, — Если я тебя не спрашиваю, ты молчишь, подлец!

Я молчал. На кой ему вообще все это знать, ежели он все-равно меня до смерти в своих норах загоняет? Чем знатней южанин, тем чудней себя ведет. И орать они большие любители. Все как Хаген говорил, слово в слово.

— Полных лет? — продолжил он, пока починял новое перо.

— Семнадцать зим.

— С кузнечным ремеслом знаком? В плавильнях доводилось работать?

Я покачал головой.

— Неудивительно. Так, что еще... Грамоте обучен? — он взглянул на меня, приподняв одну бровь и забормотал себе под нос, — Да кого я обманываю.

— Обучен, — поспешно затараторил я, — Читать умею.

Генрик отложил перо и поднял на меня взгляд, в котором читалось столько же в веры в мои слова, сколько было еды в моем желудке. Жрец же, напротив, еще активней заерзал на стуле.

— Что ты мне заливаешь, приблуда? Думаешь я поверю, что ты...

— А это легко можно проверить, господин управляющий, — обронил проповедник.

— Не идите на поводу у этого лжеца, Ингольд, — Генрик махнул в мою сторону рукой, — Очевидно же, что он просто оттягивает неизбежное, чтобы подольше посидеть в тепле. Я этой сволочи порядочно навидался — одинаковые. Если он умеет читать, то я — Фараэль, Приносящий Свет!

— Не богохульствуйте, Генрик. — жрец нахмурился, — Жизнь в этом суровой и удаленной местности не идет на пользу вашим манерам.

— Я прошу прощения, но...

— От вас не убудет, если проверим навыки этого юноши. Не возражайте! — Ингольд откуда-то из складок своего одеяния выудил небольшую черную книжку, со стилизованным изображением пламени на обложке, — Я, в отличие от вас, почтеннейший господин Генрик, знаю, что Ваас’омнис это вовсе не какая-то деревенька, а обширные земли, пресловутые Ледяные Пустоши, что пролегают за Серебряным хребтом.

Жрец встал из-за стола, и начал прохаживаться вокруг под удивленные глаза Эйджа и сокрытые ладонью — Генрика. Этот Ингольд явно любил поговорить.

— Обратите внимание на юношу, — продолжил проповедник наставническим тоном, — при всем явном сходстве с нами, мальчик необычайно высок для северянина. Светлый волосяной покров, желто-зеленая радужка, странный грубоватый акцент, которым он излишне чеканит слова — все это дает нам ясно понять, что перед нами не просто бродяга, а бродяга иноземный. И скорее всего — из варварской, так сказать, дикой и чуждой для цивилизованного человека, территории.

Уши мои начали сворачиваться в трубочку от заумного тона лысого балабола. И не у меня одного. Генрик практически сполз под стол и, состроив мученическую гримасу, теребил кончик острой бородки. А жрец и не думал завершать свою речь — все продолжал топтаться вокруг меня и вещать.

— ... я был в тесных дружеских отношениях с ныне покойным семпларием Хольмом, мир праху его, и в наших с ним беседах почерпнул немало знаний, которые он приобрел за годы прелюбопытнейших странствий во служении Фараэлю. Тогда я и открыл для себя, что Ваас’омнис, известный нашим картографам и купцам как Белерэнд, вовсе не такая уж безлюдная пустошь — там живут и ныне здравствуют немногочисленные племена носготов, васготов, а также воинственные племена снежных кочевников, коих бонды на крайнем севере называют Падальщиками или Костетрясами.

Нам немного известно об этих народах, кроме нескольких бедных фактов об их необразованности, скудных навыках в металлообработке и дремучего язычества. Хольм рассказывал, что они даже не поклоняются, а лишь признают сверхъестественные силы, и только случая к случаю возносят мольбы своим нелепым божкам. В любом случае, с нашей стороны, как людей образованных и цивилизованных, было бы опрометчиво сразу же отметать возможности этих дикарей к труду интеллектуальному.

Ингольд все-таки решил закрыть рот, присел передо мной и, раскрыв книгу, положил ее передо мной.

— Читайте, юноша. Ежели вы и вправду были с нами честны и грамоту разумеете. — он указал кончиком ухоженного ногтя на строчку в книге, — Будьте так любезны, начинайте отсюда.

— Балаган, о боги, какой балаган... — едва слышно прошептал Генрик, растирая веки пальцами.

Хаген говорил, что у грамотных всегда есть преимущества перед остальными, и походу это мой шанс выделиться из толпы несчастных. Не знаю правда к добру ли это, или к худу. Я склонился над книгой и принялся разбирать слова. Выходило плохо, медленно, я запинался и жевал слова. Разбитые губы не хотели складываться как надо, а пересохший во рту язык ворочался как шершавый камень. Когда я последний раз пил? Когда ел? Уж двое суток минуло. Бессмысленные строки складывались в предлложения и срывались с моих кровоточащих губ.

— Милостивый Фараэль, защитник наш, что приносит свет и тепло! Ты, о Приносящий огонь, будь милостив к детям своим, кои в слабости своей отступают от пути твоего! Заклинаю Всеблагий Пламень, чтоб жаром своим избавил меня от соблазнов пагубных и мыслей греховных. Фараэль, светозарный Избавитель наш, молю...

— Достаточно, — на лице жреца бродила тень улыбки.

— Ничеси! Дикарь-то — ученый! — возвестил Эйдж, выпучив глаза.

Генрик тоже выглядел ошарашенным — на его лице было такое выражение, будто я только что научил филина жрать траву и пускать ветры зайцами.

— Далеко не лучшее чтение заутренней, что мне доводилось слышать, но и, к моему удивлению, далеко не худшее. — проповедник с довольным видом смотрел на вытянувшуюся физиономию управляющего, — Я впечатлен, и вы, господа, я вижу тоже ошеломлены. И вправду, кто бы мог подумать! Слово Фараэля долетело до Края Мира, в богом забытые места! Господин Генрик...

— Да, — устало и зло ответил управляющий.

— Будьте так любезны, окажите мне услугу. Оградите этого юношу от излишне ретивых воспитательных инициатив ваших охранников.

— Воспитательных инициатив? Молю вас, Ингольд, выражайтесь проще, вас никто здесь кроме меня не понимает, — похрустев шеей южанин устало продолжил. — И зачем, скажите на милость, мне столько мороки с этим оборванцем?

— Затем, — жрец выразительно посмотрел Генрику в глаза, — Что он мне понадобится. Или у вас в достатке грамотных заключенных?

— Воля ваша, — фыркнул Генрик, — Тогда на этом и закончим. Тащите его к навесам, что ближе к старым шахтам. Мы же не хотим, чтобы наш уважаемый жрец ножки свои натрудил, покуда будет мотаться взад-вперед. И Свенду передайте, чтоб шибко руки не распускал — этот вот должен быть в состоянии членораздельно разговаривать. Все ясно?

***

Было уже совсем темно. Мы прошли сквозь ворота и сразу же остановились. Мне разрезали путы на руках и ногах. Это было волшебно — тысячи игл мягко закололи плоть. Я с наслаждением сидел и растирал затекшие конечности, не обращая внимания на копошение солдат рядом с телегой, покуда они не возвратились ко мне с цепями.

— Глянь-ка, что мы тебе принесли! — затряс оковами солдат, — Обувка как на тебя сделана, гы.

Успел порадоваться, называется. Один держал меня, другой фигачил молотом, вбивая заклепки. Сил сопротивляться у меня не было. Да и ни к чему хорошему это бы не привело. Я взвыл. Ублюдок промахнулся и вдарил мне по ноге, содрав кожу до мяса.

— От жешь глотка луженая! Не ори ты, лучше не дергайси — а то еще раз жахну, токмо по башке. Темень кромешная, ни зги ни видать. Хорошо хоть не по пальцу...

— Ты хвати его покрепче, чтоб не ерзал!

— Ага, сейчас... Э, наверху, хватит баклуши бить, посвяти огнем — вишь люди работают!

Заковав меня в кандалы, солдаты притащили меня к какому-то нагромождению из столбов и перекладин, крытых шкурами и соломой, где сидело несколько десятков каторжан, греющихся у костра. Бросив меня, стражники спешно удалились.

— Добро пожаловать к нашему скромному огоньку, — сказал худющий бородач, — подвиньтесь-ка, и дайте парню шкуру какую или тряпья...

Я благодарно кивнул на протянутую мне худую тряпку, в которую я поспешил завернуться. Все как один мужики были грязными, тощими, косматыми, и все были в цепях. Руки никому не заковывали, очевидно, для того, чтоб мы могли работать, а вот длины цепей на ногах едва хватало чтоб неуклюже семенить. Крыша из шкур над нашими головами образовывала неровный круг с прорехами, а в центре, под открытым небом было большое кострище. Все жались к огню и дрожали от порывов ветра, холодившего нас со всех сторон.

— Меня звать Нейр, но все кличут Дедом, я тута здешний старожил — уже шестой год пашу на благо эрловой мошны, шоб ему, змеюке, сраку разорвало. Э, Шмыга, передай новенькому бутыль, вишь как губы потрескало — вконец жаждой измучен. Тебя как звать, малец?

— Хаген, — простучал я зубами в ответ.

— Нечего его имя-то запоминать, — буркнул другой старик рядом с Дедом, — пущай для начала неделю протянет, потом можна и познакомиться. Хилый молодняк нонче...

— Ты, Даг, молчал бы. Ты вон сам себя слухаешь, а? Сам же теперича ко мне в гости заглянул, заместо того чтоб дома внуков растить да наставлять.

— Чтоб я в хате, как баба на печи полеживал, когда война идеть? С ума спрыгнул, старый?

— Дык ты древней меня будешь, етить-колотить. И шо, думашь понравиться тебе здесь, на рудниках валандаться и спину гнуть?

— Да угомоните стариков, мать вашу, я спать хочу! — заорал кто-то с заднего ряду.

— Точно, расквохтались, пни старые...

— Цыц, черти! Хлебальники позакрывали! Мы то болтаем, да не орем. Ща накличете солдатню — придут и загасят нам огонек, и водой зальют. Взмирзнем к мудям собачьим, помяните мое слово...

Спорщиков не убавилось, но стало потише. Сам я к беседе не присоединялся. Просто слушал, да глядел по сторонам. Никого знакомого мне по клетке я не заметил. Только солдат один стоял неподалеку, курил трубку и поглядывал на нас. Из темноты на людей пялится, следит, небось, и доносит. И курит еще так сладко, сучий сын. Эх, много бы я отдал чтобы вот так вот тоже затянуться дурман-травой и позабывать все.

Драмунгваард это никакой не замок, а обитель пропащих душ. Дальше, вниз по ущелью виднелось еще пять или шесть такие костров, с такими же кучками оборванцев. Теперь я сидел в кругу людей, которые меня не чурались. После томильни всем видимо стало плевать, кто тут по какой причине оказался. Тут все были равны, одной херовой судьбой повязаны. Вот только я все-равно чувствовал себя жутко одиноким, и ледяная тоска крутила мне внутренности. А может и не тоска. Может это был просто голод. Я задрал голову вверх — облака снова разогнало и небо было чистым. Только теперь меня это не успокаивало — звезды были холодными и колючими. Им все равно кому светить.

***

Наутро нас подняли и погнали к первой штольне, неподалеку от заваленного входа в старые шахты. На место работ нас вел кто-то из настоящих горняков — по пути он менял догоревшие факела в стенах на новые. Как он ориентировался в такой темноте, среди других одинаковых туннелей мне было неясно. Мы старались поспевать за ним, семеня скованными ногами. Кто-то толкал вихляющие на камнях тележки для руды, кто-то нес инструменты, но независимо от стараний, всем доставались тычки от полудюжины солдат, то и дело понукавших нас за медленный шаг.

Хотелось спать, хотелось есть, страшно хотелось согреться. Отвлекая себя от этих несбыточных желаний, я снова погрузился в раздумья. И каждый раз возвращался к одной и той же мысли: узников здесь намного больше, чем стражников. Я насчитал от силы шестерых часовых, что околачивались неподалеку от наших спальных мест. Конечно, солдаты были вооружены, бодры и сыты, а мы — истощены, безоружны и скованы. Но все же. Почему не напасть на них с кирками, перебить, а потом разбить цепи и сбежать?

Рядом брел Нейр, словоохотливый старик, единственный из всех, кто обращался ко мне лично в этой клоаке. Он толкал тележку на пару со своим вновь приобретенным другом, которого вроде Дагом. Они тихо переговаривались и чему-то посмеивались. Я подошел к ним поближе.

— Нейр, когда нам выдадут кирки?

— Як придем, тогда и возьмешь свою. — он усмехнулся, — Слышь, Даг, новенькому невтерпеж без работы сидеть — в забой просится!

— Какой строитель пропадает, — поцокал языком Даг, — Камень долбить охоч. Не заплотют тебе, дурында! За так горбатиться бушь — от старанья барыша не жди.

Я проигнорировал подтрунивания.

— А много здесь солдат, ну этих, что за нами глядят?

Дед скосил на меня глаза и его лицо потеряло благодушное выражение. Он перешел на шепот.

— Даже не думай об этом, парень. Не ты первый. Никто за тобой не пойдеть, разве шо кто-то из новеньких. Я энтого дерьма навидался. Повезет — разобьют харю тебе, да без кормежки оставят. А не свезет — прирежут, а то и вздернут за шею, всем на посмотреть.

— Но почему... Как же можно такое с собой позволять?

— Дурной ты еще, малец, глупый — Даг сплюнул, — У кого мечи да люди — тот все могет. И разрешений испрашивать не будет.

— Ты же сам воин, а теперь...

— Завали пасть, сопляк! Стыдить меня вздумал, приблуда такая!

— Ну-как цыц, млять, разбзделись, ублюдки старые! — гаркнул солдат, — Поучить вас?

Мы умолкли, и подождали, пока стражник не переключил внимание на другого несчастного, который споткнулся и рассыпал инструменты, о чем тут же глубоко пожалел — по спине его начала охаживать сразу двое ретивых конвоиров.

— Брось, говорю. — снова зашептал Дед, — Зелен ты. Не знамо жизни живешь — от и мысли бравые, да дурные приходют. Ну убьем мы энтих — дальше шо, думал?

Я покачал головой.

— Вот то-то и оно! Киркой ты эти цепи не разобьешь, уж поверь. А солдат снаружи — будь здоров, на нас хватит. Пущай нас сотни три людев батрачат, а в цепях не навоюешь. Ежели даже все подымемся, то энти три десятка душегубов, коих ты думаешь мало, збигут за стену, да похватают луки. И как зайцев нас всех, ой-ей, повбивают.

Нейр посмурнел, и замолчал, как будто вспоминал что-то.

— Я такое ужо видел. И не раз. И участвовал по первости, да только не вышла затейка-то. И ежели ты даже самому Ульхиору приглянулся, то здесь ему тебя не видать. Пропащее место. Тут и так сгинуть можна в легкую. Забить могут за то, что плохо работаешь, или просто так, со скуки. И заморить могут. И от кашля мрут. И от холода. И потеряться в шахтах к ебени матери можна. Сколько тут людев заплутало — не счесть! Горняки-проходчики — и то было, терялися, и поминай как звали. Один так плутал два дня, покуда не вышел ко входу. Только вход уж заложили — опасная штольня была. Голосил, звал на помощь, да покуда разбирали — утих. Так и оставили там, за стеной гнить.

— Так что же это, нет выхода что ли?

— А то как же! Есть, конечно, — Дед усмехнулся.

— И что нужно сделать, чтоб свалить отсюда?

— Копыта отбросить, ясное дело.

Спасибо, я пока еще немного поцокаю. Ох, не зря меня та злополучная компания предостерегала насчет крепости. Неужели я останусь здесь навсегда? Не верю. Не хочу. Должен быть выход. Старик участливо посмотрел на мою унылую гримасу и тронул за плечо.

— Ты не дрейфь, малец, ща до рудного штрека дойдем — я тебе все расскажу, чего да как. Авось помогет тебе мой совет подольше протянуть. Жаль токмо редко молодые советов от старших слухают...

Я советов всегда старался придерживаться, особенное от людей опытных, и все же толку от моей осторожности и учености немного, особенно тут. Терпи и лямку тягай, вот и весь сказ. Или я безнадежен, или просто не везет. Дерьмо. Уж постараюсь как-нибудь протянуть. Я кивнул старику.

***

Удар за ударом. Вздох и выдох. Пыль, осколки, боль в руках. Седьмой день пошел. Или восьмой? Холера, да хоть двадцатый! Я все-равно сбился со счета. Вставали мы затемно, и так же возвращались к костру. Все время в шахте, руки сводит судорогами, ладони в волдырях и занозах от рукояти кирки. То и дело кусок породы отскакивал в опасной близости от лица. Но хуже всего — каменная пыль. Она забивалась в нос, в рот, лезла в глаза, и вскоре полностью покрыла всю кожу и одежду. Я начал кашлять. Те, кто здесь давно, заходятся раскатистым кашлем, иногда харкают кровью. Старожилы пояснили мне, что ежели изо рта кровь пошла — то все, осталось недолго.

Чем дольше ты на рудниках Драмунгваарда, тем хуже выглядишь. Если забыть про худобу, грязь и одежду, от надзирателей и деревнских горняков нас отличало то, что они были похожи на людей, а мы — на мертвецов. Кожа серела и туго обтягивала выступающие кости, зубы стали шататься, изо рта шибала вонь, волосы слезали пучками. Но хуже всего был взгляд. Не у всех, но очень у многих я видел эти глаза. Пустые, безо всякой тени эмоции, без следа мысли. И только под градом ударов надзирателей, взгляд у таких людей приобретал знакомое мне выражение — ужас и паника затравленного зверя. Я не обманывался и понимал, что в этих живых трупах видел отражение собственного будущего. Еще немного, и я сам стану таким. Не важно, как скоро, исход был неизбежен.

Но было хорошее. Я стал своим. По-настоящему. Тут все были равны, все одинаково несчастны. Имен мы не называли, чаще обходясь кличками, да и о прошлом не расспрашивали, чтобы не привязываться, а то ведь чуть ли не каждый день из штолен уволакивали бездыханное тело. В чем смысл запоминать имена, если не сегодня, так завтра тебя или твоего бездыханного собеседника вот так же вытащат и бросят в пропасть? Так, пустой треп, веселые байки занимали нас за тяжелым трудом. Если молча махать киркой, ни слова не говоря, можно было сойти с ума. Были и такие.

Охранников раздражало, когда мы жались в маленькие кучки и болтали. Каждый раз эти уроды выкрикивали что-то типа «Бунтовать надумали, сукины дети?» и нещадно били нас дубинками. Время поболтать, да как-то расслабиться было только вечером, когда нам приносили наши харчи. Утром нас не кормили. У надзирателей даже присказки была: «Сытый мужик — плохой работник». Как будто можно было наесться этой жидкой бурдой. Но голод не тетка. Я набрасывался на нее как волк на кролика, но все-равно оставался голодным.

Похлебку делили поровну, чтоб никто не возникал. Но раздавали ее исключительно по старшинству. Это было неписаным правилом. За еду мы не дрались, прекрасно понимая, что в любом случае сорвем звездюлей от солдат — похлебка того не стоит. Охранников всегда было где-то по дюжине на сотню узников. Всегда были люди на стене, и как минимум двое на деревянной башенке-помосте. Нейр рассказывал, про целую толпу рыцарей в замке, и еще больше солдатни в деревенских казармах. Я не знал, так ли это, да и хватало нам своих мучителей.

Особенно паскудствовал Свенд. Гонору было как у десятерых, и жестокий черт был до одури. Каждые третьи побои были его работой — он от этого тащился. Больной ублюдок. По рассказам старожил, Свенд был младшим сыном какого-то богатея, да вот только на службе с кем-то из командиров поссорился, потому его из рыцарей выгнали и поручили вместе с солдатней за нами присматривать. Оттого и злобствовал, гад. А унять его некому было. Приструнить его могли разве что главный надзиратель Эйдж, которому частенько было не до того, ну и конечно сам управляющий Генрик, который почти всегда отсутствовал. Богатая родня Свенда была ему мечом и щитом, поэтому никто ему обычно и слова поперек не говорил. Я думал, что он будет на мне отрываться — взгляды на меня он бросал колючие, но, как ни странно, ко мне не подходил.

Других узников, в числе которых оказался Сеппель, держали ниже по ущелью, у Белого рудника, и еще дальше, у самых удаленных от замка штолен, которые так и называли — Дальними Шахтами. Никого из них мы не видели. Только груженые подводы, на которых солдаты вывозили руду в плавильни, ходили взад-вперед после заката.

Так проходили дни. Я буквально чувствовал, как тупею, слабею, и начинаю забывать всю былую жизнь. Как будто есть только я, кирка и камень. И ничего больше. Основным развлечением за тяжким трудом были разговоры шепотом с соседом, когда стражниками надоедало стоять у нас над душой, и они сбивались в круг для игры в кости, попутно прикладываясь к бутыли. Самому мне особо нечего было рассказать, так что я больше задавал вопросы, да слушал чужие истории жизни. Ну или мы вместе костерили ублюдков почем свет.

Иногда рыжий парень, что валандался тут уже больше года, затягивал песню. Голос у него был красивый, мягкий и глубокий. Даже солдаты замолкали и делали сильно занятой вид — тоже слушали. Кто мог — подхватывал песню. Даже я. И пока звучал хор голосов, самые темные мысли отступали.

Уже не вспомнишь дом родной,

Где ты теперь совсем чужой.

Оу-ооуо-ооуо-оу!

Так вдарь ты сильною рукой,

Чтоб камень рудный поднял вой!

Оу-ооуо-ооуо-оу!

Забудь про жен и дочерей,

Здесь только кровь и хруст костей!

Эйэ-эйэээ-эйэээ-эй!

Пока не кормишь ты червей,

Долби быстрее, веселей!

Эйэ-эйэээ-эйэээ-эй!

Простые парни мы с тобой,

Не знаем радости земной.

Оу-ооуо-ооуо-оу!

Но еще рано на покой,

Вся жизнь уходит на забой!

Оу-ооуо-ооуо-оу!

В этот раз наш певец сложился пополам в приступе кашля прямо в середине песни. Поднялся он не скоро. С его губ стекали багровые, почти черные в тусклом свете факелов, струйки крови. Пошатываясь, он как-то отрешенно поводил головой, неуклюже взялся за кирку и снова принялся долбить ненавистный камень. Через двое суток, на утренней побудке, рыжий соловей не проснулся. Больше мы не пели.

***

Прошла еще неделя, а может и больше. Небо часто было ясным и я чаще видел звезды. Снег уже не валил, но холод и не думал убывать. Каждый из нас пытался намотать на себя побольше тряпья, которое нам подбрасывали, чтобы мы не околели все разом. Я уже хорошо усвоил, что довольствоваться надо малым. Самое обидное, что несмотря на мороз и вечное полуголодное состояние, мочевой пузырь работал двойную смену, потому я регулярно морозил свои шары на лютом северном ветре — в самой шахте нам мочиться не разрешали.

Обдавая отхожее место горячей струёй, я стоял, запрокинув голову, смотрел на звезды и наслаждался моментом блаженства. Тут на мое плечо и легла чья-то рука. Я вздрогнул, дернулся, и, развернувшись, отпрыгнул. Передо мной стоял кто-то, показавшийся мне смутно знакомым — в темноте было не разглядеть. Мужчина матерился и отряхивался.

— Чтоб тебя черти драли, Хаген! Резкий, как понос! — вполголоса чертыхался мужик.

Голос был знакомый. Неужто Трент? Неведомый меня раздери — да так и есть!

— Трент? Или, вернее, тейн Тирент? Тебя не повесили?

— Боги миловали. И не ори ты, говори тише. У меня мало времени.

— Ошибаешься. Только оно у нас и осталось.

— Философствуешь? Я думал ты человек дела.

— Фило-что?

— Философия. Ну, то чем старики занимаются, когда уже ничего не могут кроме как языком трепать — он почесал растрепанную бороду и тревожно оглянулся, — Я вообще-то тут не с праздным разговором. Хочу свалить отсюда, и уверен, что ты лелеешь те же мысли. И тут такое дело... У меня есть план. — он выжидательно смотрел на меня, вновь нацепив свою извечную улыбку.

Несмотря на оборванный и потрёпанный вид, следы побоев и истощение, Трент, или Тирент, все также выделялся среди остальных южан каким-то внутренним огоньком. Вот и сейчас он всем своим видом показывал «Я с любым дерьмом управляюсь». В прошлый раз этим «дерьмом» оказался я. И все же ему тоже не повезло — подавился кое-кем позначительней.

— Оу, план значитца... План, как меня обобрать, заковать и бросить на каторге? Такой план? А, погоди, — в притворном озарении я воздел руку вверх, — Это тебе уже удалось. Что ж выходит, ты выдумал еще один способ, как мне жизнь испоганить?

— Хватит себя жалеть, не будь бабой, — Тирент скорчил презрительную гримасу и отмахнулся, — Не Сеппель, так кто-нибудь другой тебя обманул бы. Я вообще говорил ему убить тебя при первой возможности — но он или не нашел способа, или у него снова духу не хватило. Не любит он ручки марать, видите ли. И от Ортвина никакого толку — он вообще на тебя руку не хотел подымать. Совесть проснулась, мать ее... И вообще это все не важно. Сам подумай — если не мы, ты б уже где-нибудь в канаве с перерезанной глоткой лежал. Ибо нельзя держать при себе такие деньги и быть при этом круглым идиотом.

Я аж поперхнулся от такой наглости. Очень сложно было подавить желание съездить ему по лицу, но я все-таки сдержался. Стоит признать, что в чем-то он был прав.

— Послезавтра ночью мы устроим побег. Я уже все подготовил, даже инструменты для оков пронесли. Но есть проблема. Кто-то скрысился — мне стало известно, что сегодня нас могут обыскать солдаты. Рисковать нельзя, а для плана жизненно важно этот сверток спрятать — из знакомых в другом лагере у меня только ты. Передержи у себя, спрячь, а взамен мы тебя вытащим и возьмем с собой. Как тебе такое предложение?

Вот оно! Возможность приходит оттуда, откуда не ждешь. Тяжелых усилий стоило сдержать эмоции и ничем не выдать своей радости. Сам-то я не смог бы подбить людей на побег, но вот поучаствовать... И хотя идея показалось мне хорошей, я вспомнил, что далеко не все, что казалось мне «хорошей идеей», на поверку такой и оказывалось, скорее наоборот. Наученный горьким опытом, я позволил себе быть подозрительным и решил выяснить чуть больше, прежде чем принимать решение.

— Мне тебе довериться? Серьезно?

— Серьезней некуда. Я не могу проиграть сейчас. Второго шанса не будет. Я за эти инструменты отдал фамильный перстень, который мне пришлось прятать в... Короче, мне дорогого стоило достать эти железки. Так что это пан, или пропал. Поможешь — и свалишь с нами. Откажешься — не сбежит никто. — Тирент протянул сверток, — Ну, ты с нами, Хаген?

Я всегда задумывался, почему справедливость живет только в воображении. Вспышки ярости отца, насмешки сверстников, злоба солдат, обман незнакомцев — у меня не было шансов отыграться, вернуть причиненное зло. Нет такой возможности и сейчас. Ничего, еще сочтемся. Я тоже могу быть злым, а пока нужно брать, что дают. Я вырвал сверток из рук южанина. Неведомый! Уж лучше бы этому быть правдой.

— Как вы думаете сбежать?

— В телегах с рудой. Я, Торли и Сеппель будем вести подводы в одежке стражников. Еще один будут нам помогать — ты его не знаешь. Остальные шестеро, включая тебя и Ортвина, будут в самих повозках под досками, а сверху насыплем руды. Так мы пройдем ворота и доберемся до плавильни в деревне. С кузнецом мы договорились — андов она на дух не переносит. Так что все схвачено — главное выйти за стену, а там мы уже в пустых повозках двинем прочь. Плевое дело.

— Плевое? И нас вот так вот пропустят?

— У нас будет форма солдат, на каждого из нас. Вечером мы перебьем своих стражников: у них будет конец вахты, а значит они будут пить, играть в кости, что облегчит нам задачу. Сложнее будет дальше. Нам нужно быть осторожными, чтобы не вызвать подозрения, как будем выезжать. Это будет на Сеппе — я уверен, если у кого и получится им зубы заговорить, так только у него. Выезжать будем позже обычного, так что здешняя солдатня рвения выказывать не будет. Им вообще насрать на все — главное жопу лишний раз не шевелить.

— И как мы встретимся?

— Тебе надо будет добраться до своей штольни, после отбоя, когда мы туда откатим одну из телег. Там мы и разомкнем цепи, внутри шахты. Только не забудь обернуть свою цепь тряпьем, чтоб не выдать себя и нас заодно. Не думай, что кто-то из своих будет молчать и не поднимет вой, если заметит тебя.

— Хорошо.

— Отлично! — Тирент хлопнул в ладоши, и тут же опасливо огляделся, — Главное не привлекай к себе внимание, лишний раз не болтай и все выгорит.

Я кивнул, сам не веря во что ввязываюсь. Из темноты донеслись три резких покашливания. Тирент махнул рукой куда-то в ответ.

— Все выйдет, Хаген. Ты не робкого десятка. Как знать, может мы еще с тобой споемся, — он коротко засмеялся, хлопнул меня по плечу, — Ладно, пойду я, а то Торли совой ухать начнет, а она у него выходит так себе. Бывай Хаген, не подведи.

Тирент ушел, а я какое-то время я еще стоял в одиночестве и меня трясло от мыслей о грядущем побеге. Спрятав сверток под рубищем, я вернулся к костру. Каждый брошенный на меня взгляд заставлял вздрагивать, и, казалось все видят меня насквозь. Я вспотел, несмотря на холод. А перед сном сложил инструменты под шкуры, на которых спал. В очередной раз я не смог сомкнуть глаз целую ночь. Побег, мать ее! Я буду свободен!

***

Следующий день прошел как в тумане. Благо никаких тревожных вестей от Белых штолен не приходило. А вот день после — тянулся бесконечно. Мысли то и дело возвращались к спрятанному свертку, и я заклинал всех богов, чтоб его не обнаружили. Хоть я и знал, что он там, и никто копаться в наших пропахших тряпках не будет, но уверенности не было, и никак успокоить себя я не мог. Уже вечером, когда мы снова сидели у костра, я выхватил кое-что из разговора Деда с Дагом.

— Лучше бы этому быть просто слухами, Даг, — Дед глухо закашлял. — Они всегда лютуют, коли кто-то о побеге надумывает. Хорошо не нашли ничего. Может и не задумал ничего этот Тирент.

— Зря они этого тейна не повесили — отвечал Даг, — он не успокоится, покуда сам не помрет и с собой кого-нибудь утащит. Чертов предатель...

— Лучше бы он с нами сидел — может и сбежали бы уже... — кто-то из молодых буркнул на стариков.

— Даже думать не смей! Устроят они нам, стоит только услышать такие разговоры, — оборвал его Нейр.

Пока они говорили, инструменты под шкурами буквально прожигали мне задницу, а я усиленно делал вид, что мне все-равно. Вперед ногами, да, Нейр? Хер вам. Я выберусь отсюда. Я отхлебнул от бурдюка с пойлом и передал его дальше. Раз в неделю, когда меняли стражников, нам приносили выпивку. Дать рабам забыться и расслабиться, чтоб смирные были, ага. Только не в этот раз. Я был трезв как стекло и хмель меня не брал. Уже скоро. Скоро.

Обычно, я засыпал в тот же миг, как касаюсь соломенного тюфяка, но в эту ночь спать было нельзя. Живот тянуло, может от дурной похлебки, а может и от беспокойства. А причины волноваться были. Можно ли доверять Тиренту? Конечно нет. Но я ему нужен. А значит в этот раз меня так просто не кинут. Каторжный труд, плеть надзирателя, поганая жратва — всему конец. Я подбадривал себя этими мыслями. Главное не уснуть, а после — действовать тихо и быстро. Я сидел и слушал скучные истории вечерних болтунов, томясь в ожидании момента.

Сегодня стариков пробило на рассказы о чудовищах и прочую нечисть. Даже в мою, еще такую пустую и несведущую голову, закрадывалась тень подозрения, когда я слышал сбивчивую речь мужиков, уже порядком окосевших от ядреной настойки. Нейр с Дагом и так были словоохотливы сверх всякой меры, а как поддавали лишка, так вообще туши свет. Меня, как и многих узников моего возраста «правдивые» истории об упырях и волколаках, ведьмах, что живут под боком, не трогали вовсе, и вызывали только улыбку. Не минул час, как Даг затянул пугающий мужское естество рассказ про коварную шлюху, у которой два ряда зубов под юбкой и грабительские расценки. Все подняли его на смех, чем знатно разозлили ехидного старого пердуна, хотя я не мог не отметить, что при мысли об острых зубах на своем хозяйстве становилось на редкость неютно. Когда смех немного поутих, Дед затянул свою историю.

— А вы слышали, про Зверя?

— Чего?

— Давеча стражники болтали, что подле Ведьминой Ямы, в двух днях пути на восток от Белого Клыка, завелося чудовище лютое. Оборотень. Огромным лютоволком оборачивается и рвет людей по ночам. Уже многих подрал. И только мужиков дерет, охотников, сильных и опытных. — Дед посмотрел на бледный след луны за облаками, и передернул плечами. — Ужасть-то что будет, аки луна полной станет.

— Херовые охотнички, раз их зверье дерет!

— Тошно! Оборотень, как жешь! Волки обышные — зимушка то холодная, вот и наглеет зверь. На шеловека волк идет от голода токмо, а не забавы для. Враки это! Плохой охотник швои неудачи приукрашивает, мол, «не волк напужал, а оборотень, и не один, а целая дюжина!»

— Верно Щербатый говорит, вранье.

— Ишь, знатоков сколько! Поживете с мое, и не то увидаете, — возразил Нейр.

— А чем докажешь, Дед?

— А вот тем, шо такие как вы молодцы, как это слово-то ученое было... скипте... скепатические юноши, неверящие то есть, собрались зверя завалить. Собралися гурьбой в две дюжины, с соседскими парнями, из Межевиной на пару, и пошли облавою в лес, чтоб зверя выкурить да погубить. С огнем шли с утра до вечора, и не нашли его хоть, целый день ходили — только следы огромные, да шерсть белую видали. А как разбили огонь по вечеру, так оборотень из лесу на них прям и выскочил! И огня не боялся, костер разметал, и почти всех задрал и поломал. Даже не жрал — убивал одного за другим! Зло во плоти! Огромное чудище, в два роста в холке, и зубы что ножи. Матерый он, говорят, седой, а не серый, как обычные оборотни. Задняя лапа разодрана, а носился, что демон какой. Только трое возвратилось, и то — один уже на небесах пирует, с предками. Это все не спроста, это предвестник темных лет...

— Да брехня все это, Дед! Где ж это видано...

Тьфу. Нет пределов для глупости, лжи и невежества. Я не поверил в слова стариков ни на мгновенье. Что они несут? То богов через слово поминают, то еще хер знает что. Богов или нет вовсе, или им просто на людей плевать. Че их поминать-то? А чудовища? Стыд и позор же! Вроде взрослые мужики, а несут околесицу, как дети малые. Оборотни, как же. Может варг сюда и забрел — похож по описанию. А по мне, так самый страшный зверь это даже не варг, а человек. Самый жестокий — уж наверняка. То, что видишь, чувствуешь — только тому верить и можно. А к словам других нужно относиться с опаской. И уж тем более нет смысла забивать голову сказками.

Вскоре все повалились спать. Прислушиваясь к мерному сопению и похрапыванию, я глядел на темный силуэт крепости, предаваясь грезам о лучшей жизни и отрешаясь от своей печальной юдоли. Неожиданно бледный свет озарил все вокруг — серп месяца выглянул из-за туч. Словно белая курносая лодка он выплывал из-за облаков и все ярче освещал ночь.

Свет луны — редкий гость в Ваас’омнисе, и, как я понял из рассказов южан, в зимние месяцы он не такой уж частый гость и для чуть более светлых ночей Нортренда, Северных земель. Беспокойство сменилось уверенностью. Справлюсь. И то, что луна появилась — добрый знак. Прежде чем тучи снова укрыли месяц от моего взора, я запомнил чудный вид. И заулыбался про себя, непонятно чему. Клянусь предками, это был последний день, что я провел пленником в этих душных шахтах. Долбить камень всю оставшуюся жизнь? Задыхаться от рудного кашля? Рвать свою жопу и лизать чужую в надежде на подачку едой или паршивой выпивкой? С меня хватит. В жопу рыцаря-капитана Фи́липпа, в жопу управляющего Генрика, и трижды в жопу Свенда с компанией — я свалю отсюда. И весь этот сраный месяц останется для меня ничем большим, чем простым воспоминанием. Вот так, Тэмиель! Да, верный настрой! Ае!

Конское фырканье и скрип колес. Одна телега остановилась на тропе к воротам, а другая уже медленно завернула ко входу в нашу шахту. Возницы были облачены в одежды стражи. Пока все так, как говорил Тирент. Внезапный укол сомнения не вовремя задел меня за живое. А вдруг он просто посмеялся надо мной? Я вот так выйду, а там стража. Найдут у меня инструменты и наутро повесят? Сердце заколотилось. Нет, нет, нет! Холера! Не время сходить с ума, Тэмиель, и не время распускать сопли! Наверняка это все-таки Тирент с подручными — с чего бы стражникам ночью с телегами валындаться?

Я осторожно вытащил сверток, засунул за пояс штанов под рубаху, и, как только закончил обматывать цепь тряпьем, осторожно засеменил к штольне. Сердце выпрыгивало из груди, дважды я чуть не упал, снег предательски громко хрустел. Сверток норовил свалиться в штанину и приходилось его придерживать рукой, отчего я двигался еще медленней. Когда я добрался до входа, в телегах уже никого не было. Руда была разворочена и виднелись доски и шкуры, под которыми раньше прятались мои подельники. Видимо все ушли внутрь, пока я возился. Я оглянулся. Все было тихо. Солдаты на стене даже не смотрели на лагерь. Наверно опять резались в кости. Тем лучше. Надо поспешить. Медленно пробираясь в темноте, я заметил свет факела и устремился вперед.

Они ждали меня у первого штрека. Держа руки за спиной, к стене прислонился Торли. Солдатские доспехи висели на его худющем теле, а лицо покрывали свежие кровоподтеки. Он бросил на меня короткий злой взгляд и непонятно отчего ощерился. Чуть дальше, все в пыли и засохших струпьях крови, стояли незнакомые каторжники. Вторым ряженым явно был Тирент. Он стоял ко мне спиной. Какая самоуверенность. Главарь южан чуть повернул голову в мою сторону и протянул руку.

— Инструменты при тебе, Хаген? — зашептал он.

— Вот, как договаривались. — я вытащил и протянул сверток.

Все так же, не оборачиваясь, он разложил сверток на земле и вытащил кузнечный молот. Зубила и сталерез многообещающе поблескивали в свете факела. Еще раз обведя глазами присутствующих, я так и не нашел Сеппеля и Ортвина. Меня вновь кольнуло беспокойство.

— Что ж, здорово, когда все по плану, — Тирент резко развернулся и ударил меня молотком, прежде чем я успел что-либо сделать.

За секунду до того, как я провалился во тьму, в моей голове молнией проскочило неприятное озарение: лицо Тирента слишком сильно напоминало смазливую физиономию Свенда.

Часть I - Глава 5 - Кнут, пряник и ложь

— Черт тебя дери, Густав, у тебя была одна забота, охранять крысеныша!

— Стыдобища вышла, знаю. Пленник сказался больным и упросил моих дуболомов пустить его до отхожего места, мол, негоже сыну эрла ходить в ведро. Дал парням в залог фамильный серебряный перстень, а те, будь они неладны, отпустили его под честное слово. Конвоира Рольф придушил, увел коня и убег.

— Объясни мне, какого лешего они думали, выпуская его из клетки?

— Думали эрлов сынок не врет. Думали, что честь передается по наследству.

— Только молиться нам и остается — в таком ливне его и днем с огнем не сыскать.

Донесение разведки эрла Дитмара из временной ставки воинства Анандера

Под наскоро сколоченной шибеницей болтались двое подкупленных тейном сообщников: солдат и кузнец-подмастерье, еще совсем девчонка, младше меня. Из их казни сделали целое представление. Филипп вместе с небольшой рыцарской свитой стоял в первых рядах, а позади него толпились добрые люди из деревни. Видать побросали все дела и прискакали поглазеть. Меня и остальных каторжан от места казни отделяли ряды стражников, которых нагнали охранять местных от нас, Тирента — от местных, и Филиппа — от всех вместе взятых.

Нейр говорил, что казни были обычным делом, но на его памяти это было первым случаем, чтоб в побеге был замешан кто-то снаружи, а тем более — из стражи. Казнь была показательная, петли — скользящими, а веревки — длинными. Горе-заговорщики задыхались мучительно долго. Дергались и извивались, поднимая песок носками сапог, пока жизнь не оставила их насовсем. У девчонки-подмастерья вывалился язык, а солдатик походу наделал в штаны, чем вызвал кощунственные смешки. Выпученные, покрасневшие глаза у них были одинаковы, как и синюшный оттенок лица. Едва тела перестали дергаться, их сняли с веревок и выволокли за частокол, где подвесили по обе стороны от ворот. Там они и раскачивались, посиневшие и пучеглазые. Как сказал бы Эйдж: «в наседательных целях».

Как только толпа зевак нас покинула, потеха продолжилась. Тирент был на удивление бодр и даже позволял отпускать грязные шуточки в адрес эрла Го́ддарда, Фи́липпа, Ге́нрика и прочих. Выдержка у него была на зависть. Я же с трудом сдерживал слезы — не хотелось болтаться вот так на веревке, с полными штанами дерьма и глупой миной на лице. Подлая, некрасивая смерть. К тому же я сомневался, что в обители Неведомого меня ждет что-то хорошее. Старейшины и вовсе убеждали нас, что как помрешь, то там, по другую сторону и нет ничего, а загробные обиталища — трусливая выдумка слабаков.

Своим жалким плаксивым видом я заслужил презрительные взгляды от Торли, Сеппеля и прочих южан. Еще бы! Настоящие северяне — это ж титаны средь людей! Надобно выказывать презрение к смерти. Вот как ведут себя настоящие мужчины. Мне было все равно. Насколько я понял, храбриться напоказ — было хорошим тоном у южан. Из моих знакомых только Ортвин не выказывал мне никакого внимания — просто смотрел в землю. Тирент оставил плоские шуточки и скалился в улыбке, только выходила она у него какой-то вымученной.

Генрик с Филиппом спорили о чем-то, слов не разобрать, но было ясно, что разговор шел за нас. Точнее о том, как с нами разделаться. Управляющий гневно жестикулировал руками, ругался, а рыцарь-капитан явно был не намерен соглашаться и только отмахивался. Конец спору положил вовремя подошедший проповедник. Придя к общему мнению, мужчины обменялись кивками, а Генрик ринулся раздавать приказы стражникам, которые почему-то заспешили к пустующий виселице и начали ее разбирать. Но не до конца — оставили один столб. Одни солдаты рубили поваленные бревна, другие тащили охапки хвороста и сухостоя. Лицо тейна побелело и, впервые на моей памяти, издевательская ухмылка медленно испарилась.

— Сукины дети... — проскрежетал Тирент.

Солдаты сооружали костер. Липкие и влажные пальцы страха заскользили вниз по спине и впились в кишки. Могло быть и хуже, да? Ведь могло же? Это как так, Неведомый меня возьми, как так хуже? Гореть на костре, потому что не хотел умирать от холода в снегу? Я зафыркал, задыхаясь от приступа истерического смеха. Жизнь превращалась все в более изощренный ночной кошмар, а я никак не мог проснуться. Нельзя убежать от реальности. Уж точно не в Драмунгваарде.

— Тейн Тирент! Не могу сказать, что рад снова вас видеть. — бросил подошедший Филипп. — Вижу, что вы начали понимать, к чему идет дело.

— Больной ублюдок! Будь проклят ты и твое потомство! Да сгниет твое черное сердце, ты.. — рыцарь-телохранитель оборвал Тирента на полуслове, ударив кулаком в латной перчатке. Сила удара выбила весь дух из тейна и поставила на колени.

— Опять пустые угрозы, — рыцарь закатил глаза, — Довольно! Ты долго испытывал мое терпение. Я подарил тебе жизнь, а ты решил сбежать от справедливой кары. Снова. Ты дважды избежал смерти от моих рук, но я не позволю этому войти у тебя в привычку. Первый раз тебе повезло, во вторую нашу встречу тебя спасла практичность господина управляющего. Сейчас тебя никто не спасет.

— Ты... — Тирент снова закашлялся.

— Получишь по заслугам. Поблагодарим брата Ингольда за своевременное предложение, — Филипп сделал несколько медленных хлопков, обращаясь к улыбающемуся жрецу, — Смерть на костре, согласись, куда эффектнее, чем набившая всем оскомину виселица. Как думаешь?

— Ты... Видят боги, ты своей смертью не умрешь...

— Есть только один бог, еретик, и ты будешь гореть во славу его, — рыцарь-капитан взял Тирента за подбородок, — И будь так любезен, кричи погромче. Твои товарищи продолжат трудиться на благо Анандера, и я хочу, чтобы твоя судьба прочно врезались им в память.

Филипп сделал шаг назад и окликнул стражников. А я не верил своим ушам. Они сожгут только его? Никто не спешил разъяснять мне, что происходит.

— Привязать его к столбу! И ради всего святого, не переусердствуйте с маслом. Пусть дерево разгорается медленно. Я хочу его казнить, а не приготовить!

— Сейчас! — заорал тейн и кинулся на Филиппа.

Телохранители рыцаря-капитана не дали Тиренту добраться до своего командира, заслонив его собой, но не успели выхватить мечи — в бой вступили бонды тейна. Ортвин отбросил притворное безразличие, весь надулся, покраснел и разорвал веревки, а затем врубился в опешивших солдат, как бык, и начал неистово бодаться, и раскидывал здоровых мужиков, как каких-то собак. Сеппель с неожиданным проворством крутанулся, выхватил чужой нож, разрезал путы и тоже бросился в атаку. Торли повезло меньше — он пропустил удар дубинкой по голове, но оказавшись на земле, скрючился, неестественно выгнулся и продел ноги сквозь кольцо связанных рук, и тут же вернулся в драку. Кажется, он выдавил кому-то глаз.

Тирент оказался отчаянным мужиком, и, скорее всего, хорошим командиром — умудрился же подать знаки своим товарищам под носом у стражи. И дрался он люто: разорвал щеку солдату одними лишь зубами. Сеппель перерезал еще одно горло, и теперь шестеро солдат Анандера лежали на земле, но остальные бойцы, включая рыцарей Филиппа, уже оправились от удивления: они начали теснить четверку южан, окружали их. Ортвин ревел, Сепп — грязно ругался, Торли и Тирент бились спина к спине — каждый сумел достать себе по дубинке.

Все происходило очень быстро, сердце едва отмерило несколько ударов, но время казалось тягучим и вязким как мед. В оцепенении я не мог двинуться с места, и только наблюдал. Мысль броситься им на помощь все отчетливее звенела в ушах, но я так и не решился. Оглянувшись, я отметил, что никто, кроме Тирента с товарищами, так и не поднялся с земли. Надзиратели в отдалении от заварушки сдерживали жителей деревни, которые оживленно галдели и пытались разглядеть, что случилось. А посмотреть было на что: гремя цепями и размахивая отобранным оружием, тейн повел своих бойцов прямо на рыцарей-телохранителей. Торли вскрикнул и припал на колено — в его бедре засела стрела. Люди, стоявшие на частоколе, снова вскидывали луки. Звенел сигнальный колокол.

— Убрать стрелы! — взревел Филипп, заблаговременно отступивший подальше от потасовки, — Если вы, бездельники, в рукопашном бою не справитесь с жалкой кучкой оборванцев, я вас до смерти загоняю, а потом закую в цепи и отправлю им в помощь, землю рыть!

Угроза возымела действие. Яростная атака моих недобрых знакомцев начала захлебываться. К солдатам Филиппа прибывало подкрепление из замка, поднятое по тревоге. Спрыгнув с коней, они с ходу бросились в бой, правда все равно ограничивали себя ударами одних батогов. На Ортвина накинулось сразу трое рыцарей — они повалили его и продолжали бить, ибо он пытался дать сдачи. По крайней мере, какое-то время. Торли уже не стоял на ногах. Ему повезло меньше всех — лужа под ним окрашивалась в бурый цвет. Тейн выронил свой дрын, когда получил батогом в висок, и, неловко зашатавшись, пропустил еще один удар, который отправил его на землю. Сепп остался последним. Победа на горизонте не брезжила, и он бросился бежать. Уворачиваясь от чужих рук и смешно семеня ногами, он уже почти добрался до ворот, но самым глупым образом запнулся о цепь и растянулся в грязи, выронив нож. Его тут же придавили к земле и заломили руки. Через мгновение все было кончено.

Оглушенного Тирента тащили к костру, остальных методично избивали, не ясно зачем — они и так уже не сильно шевелились. Надзиратели заново стянули их руки веревками и, припечатав к земле, развернули лицами к месту казни.

***

— Проповедник, будьте любезны, огласите приговор, — Генрик протянул Ингольду листок.

— Вы не останетесь? Мы уже начинаем.

— У меня неотложные дела, к тому же, я... э... не терплю истошных воплей. От них у меня голова раскалывается. Прошу меня простить, — управляющий спешно двинулся в сторону ворот.

Ингольд степенно прошелся перед кострищем, где Тирент привязывали к столбу. Прочистив горло, жрец бросил быстрый взгляд на бумагу, скривился и заговорил сам, не вдаваясь в написанное.

— Этот край темен и не ведает слова Фараэля, оттого здешний человек несчастен и омерзителен, ибо пребывает в когтях ереси и порока. Каждый день люди преступают законы божьи и человеческие, а кругом царит запустение и духовное разложение. Мы, провозвестники истинной веры, положим конец этой несправедливости. Как верные слуги спасителя, как верные воины защитника людского, как истиные дети всемилостивейшего Фараэля, не убоимся зла! Мы наставим вас, овец заблудших, на путь избавления, искореним опасные заблуждения и оградим от греха. И увидите вы правосудие Его, и убоитесь того, что ждет отступивших от путей праведных...

В безудержном потоке слов я быстро потерял нить мыслей проповедника. Ингольд не умел говорить кратко, и добирался до сути самым долгим и окольным путем. Куда больше мое внимание приковывало лицо Тирента. Отчетливая гримаса страха. Он понял, что это конец, и уже ничего не поделать. Стиснутые губы побелели, глаза впились в своих поверженных товарищей, которые, видимо, тоже не могли поверить в реальность происходящего.

Жрец раскраснелся от усилий, энергично прохаживался взад-вперед, воздевал руки к небу и все больше возвышал свой голос, который теперь гремел, как раскаты грома, и эхом разносился по ущелью. Поневоле все обращали свои взгляды только на него. Ингольд умел приковать к себе внимание. Даже с такого расстояния был виден лихорадочный блеск его глаз.

— ... а также подстрекательство к бунту, подкуп, сопротивление представителям законной власти и многочисленные богохульства. Засим, властью данной мне советом первосвященников и его святейшеством экзархом Кинаэдом Третьим, приговариваю тебя, Тирент из рода Тайбера, к сожжению. Пусть земные муки очистят душу твою от греха, — незаметно для меня Ингольд завершил свою речь, и подал команду солдату с факелом.

Каменное лицо рыцаря-капитана воплощало образ жесткого и мрачного удовлетворения. Чувства Филиппа были мне понятны: он был воином и командиром, и нет для воина зрелища прекраснее, чем казнь врага. Проповедник же смотрел на разгорающийся костер с каким-то неестественным благоговением. Я видел такие лица: они бывают у новоиспеченных отцов, у гордых учителей, у носготов, вернувшихся живыми и невредимыми со стычки с Бродягами. Ингольд испытывал радость. Да, он почти светился от счастья в предвкушении жестокой расправы над человеком. Я припомнил день, когда нас пересчитывали, словно домашний скот, и слова жреца: «он мне понадобится». Проповедник говорил обо мне и теперь эти слова приобрели зловещий оттенок. Противный холодок пробежал по спине. Я помотал головой и перевел взгляд на тейна. Его лицо исказилось от ужаса — он перестал походить на самого себя.

Сырое дерево чадило и занималось медленно, но понемногу костер разгорался. Тирент начал дергаться и кашлять, потом застонал, затем закричал от боли. Повалил густой дым. Как только языки пламени взметнулись выше, доставая ему до бедра, Тирент истошно завыл. Его скулеж и всхлипы прерывал кашель. Я никак не мог решить, куда смотреть. Хотелось отвести глаза, но его крики резали слух и не давали возможности отвлечься на что-либо другое. И я решил вытерпеть все зрелище от начала до конца. Я видел, как Тирент горит, и не мог представить, насколько мучительна его боль, и как страшно ему было. Вскоре его вопли превратились в сипение, кашель и хрип, а потом и вовсе прекратились. Волосы вспыхнули и истлели за мгновение ока, глаза лопнули, а плоть чернела и расползалась, сочилась ихором, который сразу же высыхал. Тейн утих и перестал двигаться задолго до того, как начала обугливаться его плоть.

Может быть он задохнулся или его убила боль, но теперь огонь пожирал уже мертвое тело. Хотя зрелище все равно было жутким. Все что осталось от улыбчивого Тирента — почерневший кусок плоти, который почему-то все еще держался на столбе, несмотря на сгоревшие путы. От запаха горелой плоти и волос одновременно тошнило, и хотелось есть — жареный тейн вкусно пах. Я старательно отгонял от себя эти мысли, но до конца это сделать не удавалось: я был голоден, как и все. И чем все это лучше Белого пути и мирной смерти в снегах? Укоризненный взгляд пустых глазниц был мне ответом. Ладно, Тирент, жизнь определенно бывает дерьмовой на вкус, а ты хватил лишку, согласен. Свобода, счастье, друзья, семья... Все это будто из другого мира. Мечты — пусты, надежда — тщетна. Остаться бы в живых, или хотя бы встретить быстрый конец. Не смею надеяться на большее.

Солдаты, их я насчитал с добрую сотню, не считая надзирателей, и не думали расходиться. Когда костер уже догорал, Генрик вернулся — видимо покончил со своими «неотложными делами». Держался он подчеркнуто буднично, по крайне мере старался. На пепелище управляющий бросал взгляды полные неприязни, если не отвращения.

— А что с оставшимися, господарь рыцарь? — вопросил Эйдж.

— Прогнать через строй. Каждому по тысяче ударов.

— Филипп! — раздался гневный окрик Генрика.

— Ладно! По пятьсот ударов каждому. И обратно в шахты, как только оклемаются. Всем людей не хватает, Генрик, не выступай, знаю, все уши прожужал уже, — Филипп подал знак рыцарям следовать за ним, — И не забудьте разобрать костер. Тирента — к остальным мертвякам. Всю жизнь был особенным, а теперь — обычная падаль.

— Будет исполнено, господарь! — надзиратель сменил голос с лебезящего на командный, — Слышали, али как? Вы, четверо, да вы, вы! Схерли оглядываетеся? Загасить тама все и тело сбросить в покойницкую. Остальные — стройся в две шеренги! Напротив друг друга, бестолочи! Через строй прогонять будем энтих балагуров, батогами побивать, значитца, чтоб по одному удару за раз, как надлежит... Чаго? Ей жыш ты дурной, Канюк, нет батога — дубинку свою бери. Один хер. Э, вихрастый, куда ты тыркаешься — не суетись ужо, стань за Ренвальдом, мать твою так!

— Вот псы. Нет, хуже! — ядовито процедит Сеппель. — Прощу прощения у всех собак за это сравнение. Все эти бесноватые уроженцы Анандера, все как один ублюдки: позорят предков и гневают богов.

— Ладно тебе, Сепп. Сдюжишь. Еще живьем по белу света походим. А тама посмотрим, может и к нам гузном удача повернется — сказал Ортвин.

Здоровяк похлопал по плечу своего щуплого товарища и натянуто улыбнулся, так, что можно было увидеть свежие сколы на его крупных окровавленных зубах. Сепп трагично вздохнул, а Торли ничего не сказал. Только оскалился и вновь попробовал путы на разрыв.

— Ну что же, господа каторжане? Щас и ваш черед пришел, — заговорил Эйдж и с удовольствием сощурился от мимолетно выглянувшего солнца, — Побег ваш не задался, но вам очень повезло, прям несказанно! Пять сотен палок всего, фить! Это ж дитячье наказанье — за воровство и то поболе дают. Так что давайте, не шумите, не толкайтеся. Ща по одному вас, шустренько, к вечору авось управимся. Вы двое — хватайте копье, вяжите вот энтого борова — и понеслась.

В этот раз Ортвин не сопротивлялся: с невозмутимым видом дал привязать руки к оголовью копья. Его повели меж рядов солдат, с уже заготовленными для удара батогами. По-началу он держался бодро, переносил удары стойко, успевал даже сыпать проклятья на голову своих палачей, но когда число ударов приблизилось к сотне, здоровяк уже молчал, скрючивался и втягивал голову в плечи, пытаясь уберечь голову от ударов, что выходило у него, прямо скажем, неважнецки. Вырваться было нельзя: вперед тянули две дюжих солдат, а рвануть вперед, чтобы пробежать быстрее тоже не представлялось возможным — наконечник копья сразу впился бы в живот.

Ему даже не дали отдохнуть — сразу повели на новый заход. Удары обрушивались один за другим: по спине, голове, лицу. Дубинки стражников вовсе не были большими, не толще большого пальца руки, но солдаты били с исправным рвением, вкладывали силу. Ближе к второй сотне ударов Ортвин уже не выглядел грозным. Волосы спутались и пропитались кровью: алые струйки затекали в глаза, орошали бороду. На дубленой шкуре южанина-богатыря начали проступать новые сизые кровоподтеки, наползали на следы утренней потасовки. На третьей сотне Ортвин шел, заметно покачиваясь. К пятой сотне ударов солдатам пришлось волочить его — он уже не был в состоянии идти самостоятельно. Я шумно сглотнул. Если такой крепкий мужик как Ортвин еле перенес такое, то что будет со мной?

***

Спустя два-три дня, прежде чем все несостоявшиеся бунтари, включая меня, наконец отошли от побоев, нас вернули в шахту. Я снова мог удерживать пищу в себе, а не выблевывать ее, хотя разбитая голова продолжала кружиться. Помню ухмыляющуюся харю Свенда и его лютый удар. Прямо в правый глаз. Теперь им ничего не разглядеть, а сам он опух и очень болит. Спина стала сплошным очагом боли. Каждое движение приносило муку. Ублюдки. Чертовы ублюдки. Меня тащили уже после первого круга. Теперь я понял, почему Нейр так зашипел при словах о бунте.

По счастливой случайности зубы остались в относительной целости, хоть от некоторых откололись целые куски. Пока еще острые края рвали губы, и я постоянно чувствовал кровь во рту. Что ж, по крайней мере, работа с киркой мне уже не кажется таким жутким занятием — ясно, что меня ждет кое-что похуже в случае неповиновения. И не стоит забывать, что двое из тех, кого также пропустили через строй, уже не приходили в сознание: из томильни вынесли их окоченевшие тела только через день, как они испустили дух. А я все еще жив. Еще жив. Мне снова повезло. Когда же я научусь действовать себе во благо? Уж самое время. Еще одна глупая выходка и мне точно конец.

Прошла еще неделя, а Сеппель все еще выглядел хуже остальных. Ему слишком сильно перебили спину — теперь он ходил сильно скособочившись, одна рука висела ниже другой, и, видно, плохо слушалась его. Странно, но я уже не испытывал ни к нему, ни к остальным виновникам моего заключения никакой неприязни. Да и какой смысл держать вражду в сердце, коли можно только ухудшить свое положение. Гнев тяжкий, и бесполезный груз. И даже вся моя ненависть к угнетателям, казалось, уступила место отупляющему равнодушию.

Я умру здесь. Осталось выбрать как: отойти самому, угасая постепенно, как прогорающая лучина, или броситься на стражника и умереть на мече. Такое здесь не редкость, хотя чаще всего слабые и изнуренные узники не могут причинить должного вреда надзирателям — их или просто забивают дубинками, или вешают на следующий день. Никакой тебе «благородной смерти в схватке», как любил говаривать этот старый дурень Даг. Неведомый! Сто лет в обед, а такие глупости в голове. Нейр был поумнее. Видно, возраст вовсе не всегда приводит к мудрости. Дома... Кхе... Дома каждый наш старейшина был по-своему мудр. Может это из-за правил Белого пути? Никчемных отсеивают — и в этом истинное благо? Бедный Хаген — на что он потратил последние дни жизни? На меня! Я этого не заслуживал. Дикость. Безумие. И почему-то мне снова смешно. Не сдерживая себя, я разошелся в хохоте. Бил киркой и смеялся.

— Эй, ты, придурок! Быстро захлопнул варежку!

Я бросил взгляд на оторвавшихся от костей надзирателей, которые все как один уставились на меня круглыми глазами и выглядели обеспокоенными. Я убрал улыбку и умолк. Слева стоял Сепп — и тоже смотрел на меня. Два дня назад его и остальных людей перевели к нам. Пока мы пускали слюни в томильне, неопытный проходчик к собачьей матери обрушил штольни Белого рудника, и почти всех каторжан засыпало. Так что я был в старой доброй компании: Торли с Ортвином впереди в третьем тоннеле, Нейр с Дагом у пятого. А тут, в четвертом, мы с моим бывшим горе-проводником. Я подмигнул и улыбнулся южанину и с удвоенным усердием задолбил камень.

— С ума сходишь? — зашептал Сепп.

— А как по-твоему?

— Умом ты не силен, поди тебя разбери, отупел ты или кукухой поехал.

— Чуть-чуть того, чуть-чуть другого. Я хотя бы живой, а не жареный, — я с удовлетворением уставился на замершего Сеппа. — Помнишь, как вкусно пах твой тейн?

Впервые на моей памяти лицо Сеппеля приобрело яркое и отчетливое выражение, от которого он преобразился — столько ярости в нем было. Значит у него все-таки есть какие-то чувства. Вспышка была краткой — он сразу вернул на лицо привычную серую мину, но не разговаривал со мной неделю после моей грубой и злой шутки, от которой мне и самому было неприятно. Спустя время, я все-таки извинился.

Несмотря на неприязнь, несхожесть характеров и разницу в возрасте, с каждым днем мы общались все больше. Приняв свое положение и опустив руки, я начал искать способ продержаться с утра до ночи, искал поводы отвлечься, жался к другим, таким же несчастным, как и я. Друзья тейна стали моими приятелями, а безродные заключенные стали мне подобием грубой и суровой семьи. У нас ничего не было, и мы мало что могли, но все равно старались заботиться друг о друге. Как и многие другие, я предпочел разделить боль, чем терпеть ее молча и медленно впадать в отчаяние.

***

Минули две недели после казни Тирента, а мы продолжали трудиться удвоенным числом в богатых на железную руду штольнях. Последний месяц зимы выдался особенно крепким до мороза — мы сбивались в кучу плотнее, чем раньше. Я сидел и пялился в костер левым глазом. Правый видел все так же плохо. Свенд-красотка постарался на славу и походу повредил его: глаз слезился и видел все очень мутно, потому я старался держать его закрытым и лишний раз не раскрывать.

Зябко кутаясь в тряпье, я ковырял струпья на голове и ждал своей очереди приложиться к меху с настойкой. Как только чьи-то грязные руки протянули мех моему соседу, я услышал шаги надзирателей.

— Кто из вас Хаген?

Я застыл и съежился, вжав голову в плечи. Меня тут нет. Я сама незаметность...

— Хаген! Есть такой? Не заставляйте меня повторять в третий раз! — произнес солдат.

Сосед пихнул локоть мне в бок. Если отмолчусь, они начнут нас трясти, и мои товарищи меня за это по головке не погладят. Неведомый! Да что ж такое-то? Ведь только-только отошел от побоев! Я повернулся и взглянул одним глазком на стражников.

— Я Хаген. Я ничего не делал.

— Это не тебе решать, жмых сизоглазый. На допрос! — не дожидаясь моего ответа, вертухаи сгребли меня под руки и потащили прочь.

Вскоре я оказался за воротами, и меня заволокли в уже знакомый мне дом, где бросили на пол. Комната освещалась лишь одинокой лучиной, очаг был потушен: здесь было не сильно теплее, чем на улице. За столом на в этот раз сидел один лишь жрец. На его лицо, покрытое резкими морщинами,падал красноватый свет. Перед ним лежали бумаги, но в них он не заглядывал — он смотрел на меня.

— Воин, вдарь-ка ему несколько раз по лицу, да по-крепче.

Я опомниться не успел, как мне вломили по роже, расквасили нос, разбили губы и поставили здоровый такой фингал под другим глазом. Удар под дых, не озвученный проповедником, выбил из меня воздух и заставил скорчиться на полу.

— Благодарю. А теперь ступайте за дверь. Я позову вас, если мне потребуется повторить увещевания для этого юноши. Это дело требует работы ума, нежели кулаков.

— Но как же вас наедине с ним-то, с преступником, господарь жрец, а вдруг он того... бросится на вас?

— Тогда и позову. Ступайте.

Когда стражники затворили за собой дверь, Ингольд улыбнулся мне, приложил палец к губам и вышел из-за стола. Внезапно его лицо исказилось, и он перешел на крик.

— Богохульник! Да как ты посмел пойти на такое святотатство! Клянусь Фараэлем, если не выдашь своих подельников-язычников, я сожгу тебя заживо! — после этого он снова нацепил улыбку и присел рядом со мной, и заговорил тихо, почти шепотом.

— Прошу меня простить за такой спектакль, я понимаю, ты в недоумении, но так нужно. Пойдем, присядем за стол, выпьем и поболтаем, и покорнейше прошу тебя не обращать внимания на то, что я буду кричать, время от времени.

Словно завороженный, я подчинился и сел за стол рядом с проповедником.

— Язычник! — он громко стукнул ладонью по столу, — Это не то, что я хочу знать!

Он и так наводил на меня ужас, а теперь казалось, что он и вовсе тронутый. Жрец перешел на шепот.

— Хаген, ты родом из Белерэнда, так? Из Ваас’омниса?

Я кивнул.

— Память моя не то, что раньше, но все еще хороша, — он усмехнулся, отер рукой бороду, и, наклонившись ко мне поближе, продолжил, — Пусть ты узник, и, быть может, пеняешь на злой рок, но что, как не воля Фараэля направила тебя сюда. Божье провидение вложило в твои руки эту книгу, доступную лишь посвященным?

Он похлопал по книге на столе. Только сейчас я заметил ее. Мой потрепанный томик. Единственное напоминание о доме, о том, кем я был раньше. Напоминание о невзгодах и печали. И напоминание о свободе. Вот он, ждет меня, стоит только руку протянуть. Но вправе ли я вернуть свое?

— Когда я наткнулся на «Слово Фараэля» в конфискованных вещах, признаться был удивлен. А потом вспомнил о тебе, мой друг. Ведь это твоя книга?

— Да. Моя.

— Откуда она у тебя? Только говори правду. Я должен знать, как она очутилась в твоих руках. — тут Ингольд снова повысил голос и заорал, — Не вздумай лгать мне, душегуб!

То, с каким мастерством жрец владел голосом и лицом, сбивало меня с толку. Эти его перевоплощения откровенно пугали. Проповедник тем временем разлил пиво по кружкам и придвинул одну мне. Окладистая борода не скрывала его жуткую улыбку. Я собрался с мыслями.

— Я выменял ее у торговца. За серебряные самородки. Это было несколько лет назад. Тогда я еще не умел читать. Не знаю почему, но мне хотелось иметь ее при себе.

— Ха-ха-ха! Воистину неисповедимы пути Фараэля! — и вновь повысив тон, — Наконец ты рассказал правду! Это смягчает твою вину, но не отменяет ее. Что ты еще знаешь? Говори!

Я жадно припал к напитку и следил за Ингольдом, пока он о чем-то размышлял. Казалось, что я вижу, как мысли мелькают в его серых глазах. Наконец он усмехнулся, сделал скупой глоток, придерживая бороду, и заговорил.

— Хаген, скажи мне, каким богам ты молишься?

— Я не молюсь богам. — я занервничал, вспомнив, что именно жрец надоумил отправить Тирента на костер. — У нас не принято возносить молитвы.

— Хм... Но ты же веришь в богов? Упоминаешь кого-то в час нужды?

— Ну, я, кхм, скорее просто богохульствую. Меня за это много ругали.

— Нет вреда от того, что ты поносишь лживых богов. Впрочем, это дикий край — и тут тоже одни язычники. Ничем не лучше тебя, даже более того — хуже! Проповедовать учение Фараэля, это тяжелый труд, зачастую неблагодарный, а порой и вовсе может стоить жизни, но братья-единоверцы никогда не отступают, ибо вера их крепка.

— И зачем вы это делаете? Разве есть вам дело до того, во что верят другие?

— Как мало ты знаешь, юноша. Мы спасаем души от вечных мук в огне. Почитание старых богов — один из страшнейших грехов. Такого Фараэль не прощает. Вот ты, готов ли насмерть стоять за своих дремучих божков? Умереть с их именами на устах?

— Нет, конечно! — поспешно ответил я, прекрасно понимая что настоящим богам все равно, верят в них или нет. Горит огонь Кеннета, воют ветра Хлада, Неведомый забирает мертвых. Бессмертным духам плевать на мнения смертных. Наши жизни и скоротечны, а силы — ничтожны.

— Хороший ответ, мальчик, я в тебе не ошибся, а посему дарю тебе шанс на спасения души. Если ты будешь покорен моим наказам, и будешь исполнять в точности, что велю, я буду молить Фараэля о милости, и быть может, с божьей помощью вызволю тебя из этого печального места.

Я не верил своим ушам. Он что, предлагает мне сделку? Помощь? И снова это ноющее беспокойства, неуемная тревога в груди, от которого не уснуть, не унять дрожь. Надежда. Она всегда обманет и разбередит раны. Но вдруг? А если и вправду я выберусь отсюда? Ах, сука... Глупый Тэмиель, ты забыл во что тебе обошлась помощь прежних доброхотов? А? «Мы поможем тебе!» Конечно, драть меня в глаз, всех прям обедом не корми, дай тебе помочь. Это сучий жрец хочет тебя использовать. А то и вовсе глумится. Разуй глаза, придурок, снова лезешь в петлю, а то и куда похуже!

Видимо, заметив что-то на моем лице, Ингольд истолковал мое молчание по-своему.

— Вижу, что ты уже понимаешь, чего я от тебя потребую. Понимаю, это непростое решение, но пойми, Хаген, я не смогу помочь язычнику! А единоверцу... Единоверец может рассчитывать на служителей Фараэля в любое время дня и ночи. Ты молод, и, возможно, у тебя впереди еще целая жизнь! А что дали тебе твои лживые боги? Ведь они даже не боги, а так — злые сущности, демоны страха, темноты и невежества. Они завели тебя в беду, изранили тело и травят душу отчаянием.

Теперь же я тебя нашел, а еще раньше ты нашел Красную книгу — это не может быть совпадением. Я не верю в совпадения — это воля Его, а я служу ему долгие годы и не могу ошибиться в таком. Ты тронут пламенем! В конце концов, обратись к здравому смыслу! Только я здесь могу помочь тебе, никто другой. Не буду кривить душой, мне самому нужна твоя помощь. Конечно, я смогу справиться и сам, однако путь чреват обернуться годами и пролитой кровью. Я же хочу иного, мирного исхода, ибо даже заблудшие могут обрести свет, пока душа их еще хранит толику чистоты.

— Ублюдок! Да как ты смеешь! Немедля пади ниц и кайся! — спохватившись, Ингольд вскочили и продолжал ломать комедию. — Молись и кайся! Никто не сможет тебе помочь, кроме всемилостивейшего отца нашего, всеблагого Фараэля!

Вернувшись за стол он с улыбкой пригубил напиток и продолжил вполголоса говорить.

— Скажу начистоту — ты приглянулся мне. Напоминаешь мне одного из моих учеников. Возможно во мне говорит возраст, и потому я стали чрезмерно благосклонен к юным заблудшим душам, подобно твоей. Или может это божье провидение направляет меня? В любом случае, я лелею надежду спасти тебя от страшных заблуждений и вечных посмертных мук. Однако я не испытываю уверенности в том, что ты доживешь до следующей зимы. Мне и так приходилось убеждать господина Генрика, чтоб он держал своих людей в узде, и с каждым днем это становится все тяжелее. Этот буйный юноша Свенд, которого все за глаза кличут Красоткой, затаил крепкую обиду на тебя, и, боюсь, стоит мне... недоглядеть, как он обязательно найдет способ нанести тебе вред. — тут Ингольд состроил сочувственную мину и по-отечески мягко тронул меня за плечо.

«Он так добр ко мне!» Так сказал бы прежний, совсем глупый Тэмиель. И поверил бы каждому слову. Но злой, беспомощный и напуганный Хаген, коим я стал теперь, уловил намек. «Если ты, язычник, не будешь меня слушаться, я перестану тебя защищать, и тебя к херам собачьим забьет твой новоиспеченный недруг». Не просто же так он напомнил о своей заботе? Южане ничего не делают просто так. В то, что я ему нужен, я верю, хоть и не понимаю, зачем я ему понадобился.

— Чтобы вы по-прежнему оставались на моей стороне, и защищали меня, я должен молиться Фараэлю и отказаться от своих богов, так?

— Не должен! Ты волен выбирать. Только истинное и добровольное почитание будет приятно Фараэлю, — жрец улыбался одними глазами, а всем остальным лицом продолжал удерживать вид сочувствия.

— Тогда... Я стану молиться Фараэлю, и буду слушаться вас, господин Ингольд.

— Мудрый выбор, мой мальчик.

Проповедник поднялся и вышел из комнаты. Я сидел и нервничал: время стало таким тягучим. Я наблюдал за лучиной, которая медленно тлела и крошила пепел в плошку с водой, чтобы хоть как-то отвлечься. Когда с меня начал сходить седьмой пот от вереницы дурных мыслей, послышались шаги, и жрец вернулся в комнату и нес в руках чашу с тлеющими углями. Разместив ее на столе, он жестом пригласил меня подняться.

— Хаген, сейчас ты принесешь клятву Фараэлю. С этого момента ты должен беспрекословно подчинятся воле нашего Спасителя, а также воле слуг Его. Неповиновение святым братьям это преступление против бога, и приговор всегда един — смерть. А теперь внимай и повторяй за мной: «Взываю к тебе, Фараэль, защитник людей, услышь мою мольбу...»

Я повторял за жрецом слово в слово, и тут же забывал сказанное. Меня не покидало ощущение, что я несу какую-то чушь. Проповедник, напротив, был серьезен.

— Дозволь мне, смиренному грешнику, следовать воле Твоей, восхвалять тебя и нести слово Твое, с сего дня и до конца моих дней. — я закончил повторять слова клятвы.

— Теперь дай мне свою ладонь.

Я протянул руку жрецу. Ингольд вытащил из рукава небольшое лезвие и быстро полоснул острием. Отдернуть руку я не посмел — все это, очевидно, было чертовски важно, хоть и выглядело ужасно глупо. Кровь едва сочилась — я толком не согрелся, а руки коченели на этом собачьем холоде.

— Сожми руку в кулак и держи ее над Очищающей чашей.

Алые капли срывались с руки и с шипением испарялись на багровых угольках. Я насчитал семь капель, прежде чем проповедник снова заговорил.

— Кровь и огонь, и чистые помыслы да приведут тебя к спасению!

Все? Теперь я уже фараэлянин? Чувствую себя точно так же...

— Первым делом, мальчик мой, выучи семь заветов Фараэля, и удели особое внимание седьмому завету. Вскоре ты поймешь, почему это так важно.

Ингольд подошел ко мне взял за плечи. Только теперь, когда мы стояли лицом к лику, я понял, насколько высоким был жрец. Мы оказались с ним одного роста, и он смотрел мне прямо в глаза, улыбаясь. Он расцеловал меня в обе щеки, а потом взял мой томик со стола и вместе с холщовым мешком передал мне.

— Отныне, мальчик мой, ты встал на праведный путь, а я буду твоим проводником на дороге к спасению души. Это будет нелегко и потребует от тебя немало усилий, — он обошел меня и, обхватив одной рукой, повел к выходу, — Лишь избранным из посвященных, семплариям, почтенным провозвестникам воли Фараэля, дозволено прикасаться и внимать истинам, прописанным на страницах Красной книги. Но я уверен, что эта вольность будет нам прощена, ибо принесет большее благо. Наикратчайший путь к спасению многих перевешивает чашу личных грехов.

Красиво стелит, вот только что ему от меня надо? Так ничего и не сказал ведь. Темнит.

— Береги это сокровище, как зеницу ока, — Ингольд продолжал ходить вокруг да около. — Изучай при первой же возможности, а я прослежу, чтобы тебе не чинили препятствий. Ярые приверженцы старых богов будут относиться к тебе с враждебностью, другие, не столь категоричные в своей вере, будут холодны и подозрительны. Я не сомневаюсь, что ты, мой мальчик, сможешь проломить лед отчуждения.

Проповедник жестом указал мне на пол, на то место, куда меня бросили стражники, когда привели сюда. Я встал на колени и упрятал книгу в мешок.

— Я наказываю тебе склонить к истинной вере как можно больше твоих товарищей. Читай молитвы и будь добр к ним, помогай им советом и дружеским плечом, ухаживай за их ранами — немалая часть книги посвящена врачеванию. Уверен, ты осилишь самые простые главы, да и я буду помогать тебе при возможности. Ты уже свой среди них, ты разделяешь с ними горести и лишения, и, следуя моим советам, полагаясь на мою помощь, ты быстро завоюешь их расположение и взрастишь среди отребья мою паству.

Я же буду следить за тобой, беречь тебя от беды, покуда то будет в моих силах. Настанет час и твои усилия увенчаются успехом, и тогда я приложу все свое влияние, чтобы вызволить тебя из заключения. Засим окончим нашу встречу. Я сам свяжусь с тобой, как только в этом будет нужда. Мой верный помощник, Даллак, сейчас среди стражи — он даст тебе знать.

Ах. Вот оно что, теперь все ясно! Я нужен ему для того, чтобы обманом завлекать людей в его культ бесноватых огнепоклонников. Но почему я? Неведомый! Я же уже согласился! Зря... Ох, чует мое сердце, зря! Что может быть проще, чем обратить кучку озлобленных каторжников в истиную веру? Духовная пища — вот чего им не хватает. И это ничего, что ты сжег их единоверца у них на глазах? Плевое дело.

— Только заруби себе на носу, что о нашем разговоре ты должен молчать, иначе можешь забыть о свободе, — жрец медлил, замерев перед дверью, а потом с серьезной миной прошептал. — Не болтай лишнего, а на вопросы о том, зачем тебя вызвали на допрос, отвечай, что спрашивали про мертвого проповедника, про которого ты ни сном, ни духом не знаешь.

Ингольд распахнул дверь. Стражники встрепенулись, оборвав свой разговор на полуслове и застыли в неуклюжем, но подобострастном поклоне.

— Из всех негодяев и мерзавцев, что копошатся в этих шахтах, мне на допрос привели, быть может, единственного на весь дикий север последователя Фараэля! — жрец возвысил голос. — Это возмутительно! Юноша не имеет никакого отношения к убийству брата Баэля!

— Господарь проповедник, мы же не знаем, что к чему-то! Приказ оно и есть приказ. Нам сказано — мы исполняем! Без дурного умыслу же!

— Верю вам, служивые. Однако ж впустую я время потратил. Уже поздний час — время вечерней молитвы. Отведите его обратно. И мешок у мальчишки не отнимать! В нем молитвенник. Не чаю надежды, но полагаюсь на провидение божье, что благодать и на нечестивцев снизойдет. Все, не стойте столбами. Свободны.

Солдаты поспешно ринулись исполнять наказ жреца и прытко поволокли меня обратно, но в этот раз держали мягче, будто опасаясь, что от меня на них какая зараза перейдет. Я же держал рот плотно закрытым, беспокоясь, как бы чуткие носы этих красномордых забулдыг не учуяли запах пива, к которому я успел приложиться.

Вытолкнув меня обратно к навесам у шахты, они удалились. Все, кто еще не спал, глядели на мое разбитое лицо и тихонько забурчали ругательства, не удостоив мою невзрачную торбу и взглядом. Я пробрался к костру и уселся греться, борясь с желанием припасть к страницам. Это может подождать, сейчас точно не время.

До меня потихоньку начало доходить, что, несмотря на посулы свободы, теперь я оказался в еще более опасном положении. Кажется, жрец втянул меня в какую-то игру, где моя жизнь окажется платой за ошибку. Раньше мне нужно было опасаться лишь надзирателей, а теперь придется бояться и своих товарищей. Ну и холода это гребанного. Если бы у меня осталась одежда, а не это жалкое тряпье, я бы и не мерз вовсе. Дожить бы до весны.

— Чего они тебя трепали-то? — спросил Нейр.

— Обознались, — я сплюнул кровь и отер рукой губы, позабыв что ладонь все-еще кровоточит, отчего лицо мое еще сильнее измаралось в крови. — Думали, что я жреца прибил. Помучали немного и отпустили. И на том спасибо, живой.

— Выродки. Развелось сучье племя и ползеть отовсюда. Эх, попалися бы энти жрецы к нам лет эдак дцать пораньше, их бы добрые северяне вмиг по веткам развешали. Зуб даю, это они тебя для острастки обработали, шобы страху нагнать.

На мое счастье, расспросы на этом закончились, а Нейр снова затянул историю, и все понемногу отвлеклись от меня. Может я зря переживаю? Нет. Не зря. Нужно быть втрое осторожнее. Сейчас, особенно после казни Тирента, любое напоминание о жрецах Фараэля будет опасным. А ведь я теперь я новообращенный и стою по одну сторону с безумными фанатиками. До сих пор в голове не укладывается...

***

Зимний холод никогда не покидает Нортренд насовсем. Добрую половины весны разница вообще не видна: все тот же снег, сырость и пронизывающий ветер. Только и делаю, что вкалываю с утра до вечера, не видя белого света, все время под землей, как крот. Встаешь до зари, возвращаешься с шахт после заката, и кажется, что солнца и нет вовсе — есть только ночь и вечные сумерки.

Дед, по своему обыкновению, рассказывал нам байки, которые, должны были нас воодушевить и отвлечь от печальных мыслей. «Сейчас все еще ничего, а вона смотри как бывало!» Настроение его истории не поднимали, а вот тоску — наводили. Особенно на тех, кто с местными сказаниями был и так знаком, а в пересказе Нейра и подавно. И все же меня изрядно повеселила легенда про столетие Белого Холода. «Времена, когда целые поколения помнили солнце лишь как неяркое, светлое пятно за пеленой антрацитовых облаков».

Все то, чем Нейр думал нас попугать, с удивлением напоминало мне родину. Лютый мороз, от которого вмиг можно потерять пальцы, нос и уши, непроглядные облака, снежные бури, огромные стаи свирепых волков. Я, считай, из этой истории вышел. Хлад просто смеется в лицо здешней чахлой зиме, и я вместе с ним. Вот только без одежды, без крыши над головой я мерзну точно так же, как и остальные южане.

Однако теперь у меня снова было мое сокровище, и каждый день я не мог дождаться вечера, чтобы вновь открыть страницы и начать разбирать слова, строчку за строчкой. Сбежать из реальности, прочь из этой клоаки, в мир душистого пергамента и едва различимого запаха краски, где странные глифы и загадочные знаки рассказывали свои истории. Я мог бы даже счесть свою жизнь сносной, если бы не постоянные указания от жреца, следуя которым, я стал все больше и больше отдаляться от остальных узников. Я нашел в книге тот самый седьмой завет, о котором говорил жрец:

«К чужакам проявляй терпение и слово мое неси, дабы изгнать волю темную, ибо так в старых ворогах новых братьев обрящешь, а супротивников глухих к слово Моему благословляю гнать прочь и без страха разить, ибо то есть борьба древнейшая, во имя победы добра над злом».

Прочитал его, заучил и впал в уныние. Не сильно это мне помогло. Каждый день я прилюдно возносил молитвы Фараэлю, и вскоре выучил нехитрые молитвы наизусть. Как я и ожидал, после светопреставления с Тирентом, окружающие начали относиться ко мне с возрастающим подозрением, даже с опаской. В первый раз, вытащив книгу из мешка, я привлек к себе всеобщее внимание, но когда мои товарищи-узники прознали, что именно я читаю, то они сразу наперебой стали поминать старых богов, а в мою сторону посыпались проклятья и отборные ругательства.

Вскоре меня начали сторониться. Поначалу собратья-узники демонстративно отказывались от моей помощи и общества, затем перешли к открытой ругани и издевательствам, пока не дошли до ежедневных унижений, насмешек и прочих подлостей исподтишка. Миску я получал последним и всегда находил в ней следы плевков, в темноте забоев меня могли ударить, поставить подножку, а вечерами, у нашего бивуака, мне больше не было места в кругу у костра.

Каждый из моих мучителей, особенно те, что поднимали руку, ждали от меня ответного гнева и злобы, ждали шанса сорвать злость и отвести душу на мне. Приняв веру в Фараэля, я как-будто напялил шкуру врага и предателя. Изгой среди изгоев. Оставалось только терпеть да разговаривать с самим собой, да и то про себя. Платить той же монетой было глупо.

Сеппель с товарищами демонстративно меня игнорировали — оно и понятно, ведь именно во славу Фараэля сожгли его командира и друга. Впрочем, страх перед жрецом заставлял Сеппа, как и всех остальных, держаться от меня подальше. И здесь, на чужбине, я занял почетное место юродивого. Ничего не изменилось — я все тот же чудной парень, который никому не нравится. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Даже Нейр, поддаваясь влиянию своего дружка-брехуна Дага, и не заговаривал со мной, как раньше. Были в этом положении и свои плюсы — я мог в относительном спокойствии проводить вечера за книгой.

Большую часть времени я посвящал разделу о врачевании. Не по своей воле, на этом недвусмысленно настаивал Ингольд, впрочем я все-равно не пожалел — чтиво было интересным, хоть и трудным для понимания. Далеко не все мне было ясно: обилие сложных новых слов, часть из которых была вообще на другом языке, что вводило меня в ступор. Приходилось подолгу напрягать голову, чтобы представить, о чем идет речь. Сильно помогало то, что помимо самих описаний, в книге были рисунки растений и трав, и даже схематичные изображения частей тела, притом не только человеческого. И как я раньше не мог понять, что означают эти картинки? Все же было на поверхности! Теперь я понимал если не все, то многое, а об остальном догадывался.

Дойдя до главы, посвященной открытым ранам, и вспомнил как топорно и неумело я зашивал ногу Хагену. Я ведь даже не обработал ее как следует! Быть может если бы я следовал инструкциям, то его рана не стала бы гнить, и он остался бы жив, был рядом со мной. Ведь книга тогда была при мне! Если Хаген сделал для меня все, чтобы я выжил, то я в ответ, пусть и не намеренно, сделал все, чтобы он расстался с жизнью. Я паршивый дозорный, никудышный боец, к тому же трус, а лекарь из меня как из худой жопы флейта. Неудивительно, что я подвел его.

Неужто не мог я больше времени проводить у нашего костоправа? Наверное, научился бы чему-то, стал бы полезным... Может и не выгнали бы меня, оставили... Но нет, я такой был особенный весь из себя, думы думал да болтался без дела все свое свободное время, и грезил влажными мечтами. Столько моментов упущено. К Неведомому все эти пустые сожаления! Толку от них.

Я все чаще ловил себя на чувстве жгучей ненависти, ненависти к себе. Чувство было куда более глубоким и сильным, нежели моя злость на тех, кто причинял мне боль. Жизнь стала невыносимой: я был один, меня презирали, а впереди маячили лишь новые лишения, новые унижения. И во всем этом был виноват я сам. Именно мои поступки привели меня туда, где я оказался. Самоуничижающая ненависть не давала покоя, сбивала с толку, истязала хуже плети надзирателя. Мысль о самоубийстве появлялась куда чаще, чем голод, жажда или даже желание согреться. Я был на грани, был готов броситься на солдат с киркой, за что точно был бы убит, несмотря на заступничество проповедника.

И все же я не рискнул свести счеты с жизнью. Не сделал вообще ничего. я терпел и молчал, послушно трудился в шахтах, изучал молитвы с травничеством на пару, все по указке. Страх парализовывал меня сколько я себя помню, а пугали меня тысячи вещей: я боялся поступков и правды, боялся выбора и провалов, ответственности и последствий, презрительных взглядов и смеха за спиной. Раньше я цеплялся за оправдания, за сладкую ложь, прятался в воздушных замках. Теперь, когда дым иллюзий рассеялся, а грезы разбились о реальность, передо мной обнажилась простая истина: я никчемный, малодушный слабак, и я на своем месте. Темиель родился на глуши, но умрет на самом дне. Стоит вернуть Хагену имя.

Эти мысли испортили мне много ночей, покуда все не изменилось с очередной запиской от жреца. Вечерами, где-то раз в неделю, меня подкарауливал, Даллак, стражник-соглядатай Ингольда. Даллак был очень тихим, спокойным мужчиной, с внимательными синими глазами и слишком темной для северянина кожей. Он передавал мне приказы нашего хозяина, а позже, если того требовал проповедник, я криво карябал ответ и также тайком передавал записку обратно. Обычно в приказах жреца были инструкции о том, как мне себя вести, что и как говорить, за кем наблюдать. В это раз записка была иной: «Прошло три месяца, но ни один муж еще не отринул ложных богов. Я недоволен твоими успехами. Уж не ошибкой ли было доверять твоим рукам священный том? Верен ли ты клятве, данной на крови и святом огне? Исполни свой долг передо мной и Фараэлем, иначе тебя настигнет гнев Его».

Гнев? Это он о костре? Или о своей немилости? Однако ж какое самомнение — приписывать своему гневу божественную основу. «Я буду помогать тебе! Я спасу тебя!» Ха-ха-ха. Он вернул мне мою же книгу, насильно заставил принять свою веру и хочет, чтобы я обманом заманил на его сторону других? Скотина. Чему удивляться — я знал с самого начала, что ничего хорошего от жреца ждать не придется. В серьезности намерений Ингольда я не сомневался, но что я мог сделать, если на каждое мое предложение помощи от меня отшатывались? От самого жреца помощь поступала только в виде приказов. Теперь к ним присоединились угрозы. Прекрасно, просто прекрасно.

Я скомкал и выбросил записку. Нет, нет, нет. Я очень не хочу злить жреца. Эх, Тэмиель, ты снова начал жалеть себя, и забыл, что все в одночасье может стать хуже? Тут я спохватился и начал искать записку: дуновением ее отнесло в сторону, и мне пришлось за ней бежать. Схватив ее, я разорвал бумажку на малюсенькие клочки, и только тогда вернул ее ветру.

Представить боюсь, что со мной сделают товарищи, если поймут, что я не только враждебной веры, но к тому же у жреца на побегушках. В этот момент я осознал, что умирать мне расхотелось, а может и не хотелось никогда по-настоящему. Оно, конечно, и неизбежно, и все мы смертны, но я уверен, что помирать лучше на своих условиях, чем не надеяться на милосердие человека, который, вашу мать, чуть ли не в ладоши хлопал от радости, когда заживо сжигали человека.

Это записка здорово прочистила мне мозги. Я оказался меж двух зол, как тогда, на перевале, когда голод, усталость и страх гнал меня вперед по отвесным скалам. Тогда я не сдался, а ведь ничего не изменилось — опасность сменила облик. Что-то надо делать. Либо я пойду вперед, либо сдохну. Третьего не дано.

***

На следующий день, еще до зари, в Драмунгваард прибыло пополнение невольников на замену тем, кто не сдюжил и помер в шахтах, либо пал жертвой голода и побоев. В томильне их не держали, и тем же вечером завели к нам. Новичков было много, где-то семь или восемь десятков. Треть увели к Дальней шахте, остальных разместили у новых костров подле нашей разросшейся стоянки. Сборище было шумное, разномастное, но большей частью пленники были молоды и крепки на вид. Новичков поприветствовал Нейр, представился и начал рассказывать о том, как да чего здесь все устроено. Прямо как мне, в мой первый день на шахтах.

Сам я в разговор не вступал, делал вид, что увлечен книгой, что в общем-то было не далеко от правды, но все же внимательно слушал, о чем Нейр расспрашивал вновь прибывших. А им было что рассказать. Оказалось, что большей частью они были бондами и сражались за эрла Дитмара. Не все, но многие. Были и другие, в основном преступники, бродяги да неудачники. «Я честный вор, ничего супротив эрловых делов не имею». «Меня оклеветали, я вообще того коня в глаза не видал». «А я вообще невиновен, тот дурень спотыкнулся, да сам о топор приложился».

К таким историям я отнесся с изрядным недоверием, и, признаюсь, теперь начал понимать, как глупо звучат голословные заверения в невиновности, особенно в таком месте. Из уст закованных в кандалы пленников все звучит, как явная и злонамеренная ложь, и чем проще истина, тем подозрительнее становится каждое слово. Правду говоришь — не верят, даже слушать не желают. Отрицаешь вину — тоже самое. Может, чтобы твоим словам верили, стоит вести себя по-другому? Хитрить там, изворачиваться, зубы заговаривать?

Я все больше склонялся к тому, что ежели бы я умел складно нести небылицы, то может быть я и не оказался бы там, где оказался. Однако обман, дело не такое простое, как кажется на первый взгляд. Хаген говорил, что хороший лжец, читай проповедник, должен много знать, убедительно говорить, обаятельно улыбаться, а самое главное — помнить, кому, когда и что ты сказал. Или наврал. Ну вот опять! Стоит мне на секунду отвлечься, и я погружаюсь в себя и ничего уже не замечаю. Я снова обратился в слух.

— Так чего тама, воюет еще Дитмар? Крепко вы у Кохира в Белом Клыке засели? — спросил Нейр.

— Неа, ужо все покончилось... — заговорил Роэль, черноволосый парень со сломанным носом и стертыми костяшками на кулаках, — Все случилось внезапно, темень еще была, а мы как спали, так в исподнем и повыбегли на шум — я только молот успел схватить. Да поздно было — Поджигатель, паскуда, уже оказался внутри со всей своей сворой. Гарцевал такой довольный, будто его промеж булок сладко лизнули. Командир сам открыл ворота. Эх, ежели бы тейн не поступился, полегли б ужо ни за хрен собачий.

— Чтооооо? Кохир сдался? Да не в жизнь! — заплевался Даг.

— Да не Кохир, а Силлаг. Кохир бы и при всем желании не смог бы. — вклинился Раэль, одноухий брат-близнец Роэля, — Не смог, потому как умер он. Заснул, говорят, и не проснулся. Старый он был черт, да как-то все равно не ожидали, что копыта отбросит вот так не вовремя, да еще и в постельке теплой, с бабой под боком. Может она, такая смерть, конечно и не бравая, за то уж куда приятнее, чем по колено в снегу кишки на копье наматывать. Повезло старику, что не увидел, на какого ублюдка все оставил.

— А кто при делах-то? Старшой его? Как его, от сука, забыл... — Дед забормотал, — Рикер, неее... Экарт? Нет, как же его...

— Рикард. Старший сын Кохира, Рикард Веселый, теперь веселится с отцом и предками. Он погиб еще раньше отца. И второй сын, Эгберт, тоже погиб. — бесстрастным и тихим голосом заговорил рыжеволосый немолодой мужчина.

— Эгберта схватили и повесили недели две-три тому, — снова вступил Роэль. — Причем вздернул его лично пес Годдарда, да так, что со стен было хорошо видно тело. С ним они вдоволь наразвлекались, как мишень пользовали. Целиком стрелами истыкали — бедняга Эг под конец стал на ежа похож. А за главного теперь Силлаг Светлый, младшой сын. Выродок он, вот кто. Перебил часть дружины эрловой, а самого Дитмара заковал в цепи и сдал этому херову лыцарю. И оно бы ничего, но нас окружили и врасплох взяли. Безвыходное положение: али на смертный бой двигай, иль сдавайся.

— Не сдюжили б мы, расстреляли бы нас с луков. Без портков, с замерзшей сракой много не навоюешь, особливо если не за кого уж воевать. — Раэль смачно сплюнул в костер и почесал огрызок уха.

— Да, дела, — протянул Нейр, — Помянем старого тейна, робята!

Когда мех с настойкой проделал круг, все еще продолжали молчать. Неловкие покашливания и тихие перешептывания затянувшуюся тишину не прервали.

— Слушай, а ты кто такой будешь? Я тебя как будто знаю... — спросил Даг, обращаясь к рыжему.

Рыжий поднял глаза. Тяжелый потухший взгляд воина, а это определенно был именно воин, с неохотой прошелся по окружающим. Коротко остриженная ржавая борода не скрывала плотно сжатых губ, а на голове был след застарелого шрама, который добавлял волосам второй пробор. Плотная рыжая шерсть на теле мужчины кое-где имела проплешины — скорей всего от ношения доспехов.

— Гуннар? Красный Гуннар? Ты что ль? — вытаращил глаза Даг.

— И Дагевар Скользкий дал себя поймать? Забавно... — еще тише проговорил Гуннар.

— Забавно, если хер душить исправно, а тут у нас паскудство одно да огорчения. Тебя самого как изловили?

— Меня не ловили, — Гуннар скрипнул зубами. — Тебе же уже сказали. Отступился я от клятвы, сдался. Не лупи глаза, Даг! А что мне было делать? Бросить парней в бой, когда Филипп со своей сворой уже завалился в замок? Дитмару — конец, а его дружина перерезана или в плену. Силлаг, паршивая овца, еще до смерти отца вел переговоры с прихвостнями Змея. А как только старый тейн ушел в мир иной — просто впустил этих собак в крепость! Выбор был невелик: неволя или смерть. Я по крайней мере сохранил своим бондам жизнь.

— Остынь, Красный Гуннар, не гневайся. Ты тут среди своих. — перебил его Дед.

— Не скрою, я твое решение не одобряю, но все же рад видеть тебя живым, Гуннар. А пока живы — всегда есть шанс отыграться. На таких как мы — Север стоит! — подытожил Даг.

Кто-то рассмеялся.

***

Свежее пополнение сильно взбудоражило лагерь, отчего надзиратели даже удвоили патрули. Однако никто из пленников не бузил, не призывал к оружию и не нашептывал о побеге. Насколько я понял, жители Холмогорья, или Лидэфьеля, как его кличут местные, сейчас переживают не лучшие времена. Зима была суровой, а военное опустошение наравне с разгулом разбойников и грабителей, сильно потрепало простой люд. Мир и покой канули в бездну: земли меняли хозяев, тейны торговали верностью, а баны только и думали, как бы обернуть войны и междоусобицы себе на благо. А меж тем на холмах и равнинах Нортренда поселился голод. Я сидел и слушал, пытаясь выудить побольше: напускать на себя показное безразличие становилось все труднее.

Вестей было много, но, к сожалению, ни одна из них не сулила нам надежды — кулак Годдарда еще крепче сжимался и никого не выпускал. Дитмара, вместе с его самыми известными и верными соратниками отправили в Штайндорф. Рыцарь-капитан Филипп закончил свои карательные экспедиции и присоединился к военному сопровождению. Готов побиться об заклад, что он хочет лично посмотреть, как вздернут эрла. Недобиткам Дитмарового войска пришлось не лучше: самые везучие вернулись в разоренные дома, остальные, либо подавались в разбойники, что рано или поздно приводило к веревке, либо попадали в плен — и затем присоединялись к нашему дружному братству невольников.

За то, что предал и сдал своего эрла в руки солдат Анандера, Силлаг Светлый сохранил за собой Белый Клык. Новоиспеченный правитель крепости признал верховенство эрла Годдарда, потому сохранил и войско, и власть, и даже получил новый титул взамен старого — теперь он лорд Силлаг. Я не сразу врубился, что это значит, но мне вскоре разъяснили, что уже полторы сотни лет в Анандере нет тейнов и банов, только лорды.

Казалось бы, какая разница, как называться? А разница была. Лорды, при всей своей власти, землях и дружинах оставались слугами эрла: владения и военные силы в первую очередь принадлежали Годдарду, а уже потом — самим лордам. А вот тейны и баны — были свободны, по-настоящему владели своей землей и заключали союзы исходя только из личных симпатий и предпочтений. Главное же отличие было в том, что любой житель Нортренда мог стать баном или тейном. Всего-то и нужно было заработать имя и заполучить поддержку местных бондов. Ха, всего-то!

Эти непреложные законы севера эрл Годдард, по прозвищу Змей, безжалостно уничтожал всеми доступными средствами, чем продолжал заветы своего отца, деда и прадеда. Свобода, которой пользовались благородные мужи Нортренда, для него была лишь еще одной угрозой, и будучи правителем Анандера он оставался единственным человеком в своих владениях, кто мог даровать титул лорда. Или отобрать его.

Так или иначе, ясно было лишь одно — на этой земле правит Годдард, и рассчитывать на то, что нас освободит какой-нибудь тейн, не приходится. Еще бы, вон рядом последний из сражавшихся тейнов. А чуть пораньше сожгли другого, а он был явно хитрее. Выход есть: сдохнуть или перемочь, приспособиться. В моем случае — выполнить задание жреца. Неведомый! Я в своих-то богов не верю, не то что в этого Фараэля. Как же мне обращать людей к этой вере? К «своей вере», Тэмиель, привыкай, а то не ровен час проболтаешься! Не стоит рассчитывать, что Ингольд будет терпим к таким вот оговорочкам. Способ выкрутиться необходимо изыскать, и сделать это нужно быстро. Желательно при этом не схватить киркой по черепу.

Костер горел уже не так ярко, и читать стало трудно. Ласково погладив томик, я завернул его в тряпку и убрал в мешок. Опять пялятся. Ну херли вам надо? Да-да, чудной я, отвалите! Я рухнул на спину, в обнимку с мешком. В черноте небес ярко светились огоньки крепости. Красивая она, настоящий исполин, воздвигнутый человеческими руками. Жаль, что внутри одни уроды. Правый глаз снова заслезился. Неведомый меня возьми, что ж такое-то... Я понимаю жизнь — не сказка, но почему столько дерьма льется именно на меня? Нет, ну серьезно? Чем я хуже остальных? Почему какое-нибудь паскудство обязательно сваливается именно на мою голову? Других людей нет что ли?

***

В течение нескольких дней я зорко высматривал жертву из новеньких. Нужен кто-то не сильно страшный, не очень агрессивный, доброжелательный. Однако, среди усохших и покрытых пылью обывателей вновь прибывшие выделялись — они были куда активнее, бодрее, дерзили стражникам, особенно те, кто свое повоевал. За дерзость свою они, конечно, платили, но подойти я так и не решился — я-то не стражник. И хорошо. В прошлый раз вышло не очень: я целую неделю дружески болтал с одним довольно приятным стариком, который был чуть ли не в два раза ниже меня. Но, как только мы заговорили о вере, он напрягся.

— Повэль, а тебе помогают твои боги?

— Ээ... Слушай, Хаген, парень ты вроде неплохой, и я лично против тебя ничего не имею, но ежели ты о Фаруле своем наболтать хочешь, то иди-ка ты в жопу.

Было обидно. Повэль — такой милый старикан, а все туда же. Впрочем, урок я для себ я извлек. Как бы я ни помогал, как ни был приветлив, даже если я оказывал помощь, а такое случалось — все это было впустую. Только я переходил к проповедническим инструкциям жреца, то меня тут же отправляли в пешее путешествие до сральника. Это просто не работало, а мнение окружающих обо мне сразу же съезжало обратно — и вот я снова мудак. Все эти разговоры о ложности богов, о спасении, о жизни после смерти — да плевать люди хотели! Как там было во втором завете: «возлюби единоверца как брата своего и не оставь в нужде, и не возжелай чужого отнять, ибо всеми благами награжу я верных слуг своих». Да почти что каждый мудила на рудниках раньше разбоем или воровством, как минимум, подрабатывал. И как мне эту дичь затирать? Дурацкая была затея. У них самих таких истории, про собственных богов — завались. Только там еще и пируют, и дерутся, и дев прекрасных топчут, а тут я такой важный вещаю эту скучную унылую муть. И зачем же им менять одни нелепицы на другие?

Не все приказы жреца были разумными, а следовать им дословно было попросту глупо. Да, советы по знахарству, и его знания о местных богах были полезны, но склонять к иной вере... Да откуда мне знать, как это делается? «Слово Фараэля» мне в этом тоже не помощник: от религиозных наущений и молитв даже у меня уши в трубочку сворачиваются, что уж говорить о бондах. Моя задача — заставить людей примкнуть ко мне, слушать молитвы и называть себя фараэлянином. А в остальном... В остальном я могу говорить что угодно, любую выдумку сочинять. Не думаю, что многие тут умеют читать, проверить не смогут. А уже ежели Ингольд захочет самолично удостовериться в истинности и глубину веры, если задумает вдолбить им в голову ту самую волшебную дурь, что про Фараэля понаписана, то пусть сам с этим потом и трахается. Ага, пускай, у него то выйдет — за ним всегда плетутся страх и огонь, уж я-то знаю. Мое дело — посеять семена, и выглядеть при этом хорошо, как в глазах проповедника, так и в глазах товарищей.

Отчего-то я начал чувствовать себя грязно. Не то чтобы я раньше был чист, мыться нам все равно не давали, да и негде было. Я чувствовал, как будто грязь налипла изнутри. Я говорю ложь, принимаю ложь, и должен нести ее дальше. Противно, но что поделать? Выбор-то не велик.

Дружить у меня не выходит, значит нужно помочь. Доброе дело под знаменем Фараэля могло сослужить мне службу. Вскоре случай оказать помощь действительно представился: Верманд, один из бондов Гуннара, заплохел. Его рассеченное плечо загноилось и без должного ухода совсем распухло, что было заметно даже с наложенными повязками. Каждый взмах киркой отражался болью на лице, а сам он уже шатался и исходил потом, отчего его каштановые волосы свисали спутавшимися прядями и закрывали бледное лицо.

Вечером, вернувшись к нашему бивуаку я подошел к компании Гуннара. Роэль с Раэлем о чем-то шептались с Сеппом и Ортвином, и не сразу обратили на меня внимание. Роэль прикладывался к меху с забористой перцовкой, которую они выменяли у Канюка, стражника, что приторговывал с каторжанами то тем, то этим. Верманд не ел — его знобило, он дрожал и пытался плотнее закутаться в тряпки. Я прокашлялся.

— Почто приперся? — грубо спросил Роэль.

— Совсем плох, — я показал на Верманда. — Скоро станет хуже, он сляжет и умрет. Нужно обработать рану. И еще мне нужна ваша настойка.

— А причем тут настойка? В уплату хочешь, за колдунства свои? Пшел вон. — шикнул Раэль и демонстративно приложился к перцовке.

— Ага, уматывай, фарулянец херов. Верманд сам оправится, он дюжий мужик. Верно я говорю, Верм?

Верманд не откликнулся. Дюжий — не дюжий, а сейчас он был бледным и квелым, прям как Хаген после укуса варга. Сепп и Ортвин молчали и не думали за меня вступаться. Остальные смотрели недобро и подозрительно.

— Так вам на него плевать? Дело ваше.

— Че сказал? — Раэль взбеленился.

Я пожал плечами, развернулся и пошел прочь.

— Сядь и закрой пасть, Раэль, — раздался голос Гуннара. — Постой, парень.

Я остановился.

— Ты знахарь? — сощурив глаза спросил рыжий южанин.

— Нет. Но кое-что умею.

— Раэль, ну-ка, передай ему бурдюк.

— Тейн, да врет он все, — заартачился Раэль. — Как можно вообще этому гребанному огнепоклоннику доверять, а?

— Я сказал, отдай ему водку, придурок. — голос Гуннара стал угрожающим.

Близнец поднялся, забурчав себе под нос ругательства, и с силой пихнул бурдюк мне в живот. Я никак на это не ответил и подошел к больному.

— Привет, Верманд. Я Хаген. Давай посмотрим, что там у тебя с рукой.

Поймав мой взгляд, южанин кивнул и послушно лег на спину. Пока я снимал пропитанные кровью повязки, он стонал и закусывал губы. Рана была воспалена, вздулась и сочилась гноем. Должно быть, он и не лечил ее вовсе — думал, само пройдет. Настоящий мужицкий выбор, да только из-за него копыта отбрасывают чаще, чем в бою. Такое и у меня дома случалось, правда, больше с охотниками. Рана хоть и чистая, не то что от звериных зубов, но все-равно глубокая: нужно вскрыть, выпустить гной, обработать. И вообще, не мешало бы ее зашить.

Я полез в мешок за своими нехитрыми инструментами: настоящая железная иголка, моток ниток и маленькое, не больше указательного пальца, лезвие. Подарки Ингольда. Лекарственные растения я умудрился собрать сам. Серые, с желтоватыми прожилками грибы-лучевики я находил в шахтах, шиповатый дождевик пророс подле забора, как только снег начал понемногу сходить. Еще были комья паутины и немного смолы, которую я сковыривал со свежесрубленных стволов, которые мы потом пускали укреплять стены в штольнях и переходах.

Я сделал осторожный прокол на вздувшейся желтой коже и гной прыснул на локоть и лицо. Утершись и подавив тошноту, я увеличил разрез. Затем, смочив в настойке ветошь, я начал вычищать гной из раны. Верманд сильно задергался, а мне не хватало сил его удержать. К моему удивлению, на выручку поспешил Ортвин и крепко прижал парня к земле. Это было кстати.

Удалив весь гной, я сбрызнул рану водкой. Ортвин держал крепко, и единственное, что смог сделать бонд, был короткий жалобный всхлип. Растерев шиповик в кашицу, я нанес ее на кровоточащие участки раны. Это должно было остановить кровь и не дать заразе разойтись. После этого я разогрел смолу у огня и пропитал ею самую чистую тряпочку, которую смог найти, плотно прижал ее к плечу, и, наконец, поверх тряпки намотал новую повязку. Все. Дело сделано. Я поднялся и выдохнул. Вышло лучше, чем я ожидал. Пальцы, конечно, стали не такими послушными, загрубели, потеряли чувствительность, но получилось все довольно аккуратно. Верманд глаз не открывал и дышал ровно. По крайней мере, его больше не бил колотун.

— Спасибо, Ортвин.

Здоровяк кивнул, и вернулся к товарищам. Я кинул Раэлю мех с водкой, и побрел обратно к своей лежанке. Вся накопленная усталость враз навалилась на плечи. Если я еще держался на ногах, то из одного лишь упрямства да из страха облажаться и опозориться перед южанами в последний момент. Теперь, когда кое-что мне все-таки удалось, я хотел просто лечь и ни о чем не думать. Меня тронули за плечо и я вздрогнул, возвращаясь из водоворота мыслей в реальность. За мной стоял тейн Гуннар, и в сумерках он выглядел устрашающе: костер освещал лицо красноватым светом, а отсветы на всклокоченных рыжих волосах превращали их в языки пламени, окончательно дополняя демонический образ.

— Я хотел тебя поблагодарить. Мои ребята не сильно приветливы, но ты все равно помог. За просто так. Бескорыстные поступки — редкость.

Истинную правду молвишь, тейн. Я улыбнулся, и уж было ушел, но передумал.

— Приятно услышать слова благодарности для разнообразия. А то меня, знаешь ли, тут не любят. Из-за жреца, что казнил вашего тейна.

— Я слышал про Тирента. Дурная смерть.

— Всякая смерть дурная, но эта — в особенности, и знаешь почему?

Гуннар скривился, полагая, что ответ очевиден.

— Нет, Гуннар, дело не в огне, и не в муках удушья. Самое ужасное в его смерти то, что из нее сделали урок послушания. Думаешь, его сожгли, потому как этого велит мой бог? — я покачал головой, перевел дух и продолжил. — Он умер из-за своей гордыни в угоду гордыни чужой. И пускай Тирент сволочь и злодей, пускай он ограбил меня, обманул, обрек на заточение и каторгу... Я прощаю его, ибо он сторицей уплатил долги, искупив их смертью в пламени. По его вине я здесь, но Фараэль меня хранит, а вашему тейну его боги не помогли.

Тейн смотрел на меня и слушал, и не только он. Была у меня неистребимая черта: коли открывал рот, то частенько меня несло, понесло и сейчас. Я начал вспоминать все, что успел вычитать из книги, выдергивал отрывки из рассказов жреца, пытался подражать его манере речи, постепенно возвышая голос. Дерзкие речи тут ценят, может поэтому Тейн молчал и еще не послал меня куда подальше. Я продолжил.

— Мне наплевать, как вы относитесь ко мне, но мне тошно слышать, как вы поносите Фараэля. Горстка ублюдков прикрывается его именем, порочат его, в то время как Фараэль учит добру, учит спасать и помогать ближнему. Моя вера дает мне силы сохранять человечность, а старые боги учат вас кровопролитию и вражде. Брадан, бог войны, Газарот, бог мести, Ульхиор, покровитель властвующих. Все несут смерть.

Тут Гуннар хотел что-то сказать, но я не дал ему вставить слово и продолжил болтать, сочиняя речь на лету. Меня унес поток страха и вдохновения.

— Вы отравлены гневом и ненавистью, и платите мне в отместку за собственные страхи и боль, ибо считаете, что жестокость может быть справедлива. Пускай ненавидите и презираете, но я от веры своей не отступлю, и даже от вас не отвернусь. Нуждающийся всегда получит помощь и утешение от истинного слуги Фараэля, потому и я буду следовать заветам. Время все расставит по своим местам: покажет истинных богов и ложных, осудит и покарает грешников, ввергнув их в подземное узилище из серы и огня, и вознаградит праведников, воссоединив их с близкими в небесных чертогах, где нет места боли, болезням и сожалениям.

— Зря я к тебе подошел. — Гуннар заметно посмурнел, но выглядел озадаченным. — Знал бы, что ты...

— Отринь Старых Богов, Гуннар. Они — яд. Они убьют тебя.

— Предупрежу один раз, Хаген, не смей возводить хулы на наших богов.

Я и сам уже пожалел, что хватил лишку, но затыкаться было уже поздно.

— Я не боюсь смерти и гнева ложных богов, — я продолжал врать, cкрывая дрожь в голосе.

— Не боишься богов, так бойся того, что сделаем мы, коли продолжишь свои речи.

— И что же вы сделаете? Убьете меня? Искалечите? — я нервно рассмеялся, — Я прошу лишь об одном: не надо прикрывать злодейский умысел верой и законами. Найдите в себе мужество хотя бы для этого.

Тейн крепко сжал кулаки и заскрипел зубами.

— Ни тебе учить меня жизни, сопляк! — Гуннар зарычал и сделал шаг ко мне. — Скажи лучше, защитит ли тебя твой Фараэль, или твой полоумный жрец, от моего гнева, прямо сейчас? И какой прок от твоих глупых речей, если ты сидишь в яме, вместе с нами, а за душой у тебя нет ничего, кроме глупых россказней о липовом божке?

Я не скалил зубы, но шагнул вперед, превозмогая страх. Глядел ему прямо в глаза и взгляд не отводил, хотя коленки едва не подкашивались. Мой рост снова пришелся кстати: я смотрел сверху вниз, и хотя бы не выглядел скоморохом.

— Я жил по совести, Гуннар, даже когда был сложно, даже когда это грозило бедой, и даже здесь я могу спасать жизни, а ты? А кому помог ты, покуда не распрощался с глупой гордостью и не сложил оружие? Что у тебя за душой, кроме терзаний совести и роя сожалений?

Лицо Гуннара не показалось мне просветленным , зато желваки у него неприятно заходили, а глаза он таращил так, будто хотел взглядом прожечь. Вот-вот сорвется, выбьет из меня дух. Все запорол! А ведь он просто хотел меня поблагодарить, а я и благодарность превратил в проблему, и даже сам не понимал, куда вел свои речи. Внезапно тейн скривился, шумно фыркнул... Развернулся и зашагал к своим. Лагерь был безмолвен. У Нейра были глаза, что плошки, а Дагевар даже пасть от удивления разинул. Да меня только сейчас начало доходить, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и я оказался в центре внимания. Все вышло из под контроля и получилось совсем не так, как я ожидал, и даже не так, как надеялся.

— Ну, кто тут орал? Кому не спится? — мои мысли прервал голоса надзирателей, рассерженных тем, что шум отвлек их от привычных вечерних занятий.

Cтражник выступили из темноты, но по голосу я узнал Даллака.

— Чего вдруг притихли? Бодрые слишком? Или в тепле да покое вам жизнь не мила? По томильне соскучились? Сейчас со считалочкой пройдусь, раз молчите, и выберу сам...

— Это я шумел, — я ступил к стражникам. — Я... Я рассказывал сказку.

Сейчас мне одинаково страшно и среди пленников, и под пятой у солдат. В любом месте могу огрести, так что какая в жопу разница? Все-равно я был виноват и накликал приход стражи.

Даллак внимательно посмотрел на меня, потом оглянулся на товарищей, снова на меня, и покачал головой.

— Ну что ж, сказочник, сейчас мы тебя поучим, а то больно громко ты байки брешешь!

Били меня не очень сильно, за что я был бесконечно благодарен Даллаку. А в томильне я уже бывал.

***

Пока я сидел в земляном мешке, меня навестил Ингольд. Он не стал вызывать меня к себе, даже не спустился. Мы говорили через перекрытия в досках — жрец явно не хотел привлекать внимания.

— Я слышал ты выступил с речью в защиту культа, юноша.

— Поэтому я здесь, господин жрец.

— Страдания и лишения в борьбе за веру — неизбежное зло, мой мальчик. Я счастлив убедиться, что ты внял голосу разума и стараешься исполнить свой долг перед богом и своим наставником. Продолжай в том же духе, и твои старания вознаградятся. Надеюсь, Даллак был сдержан в твоем перевоспитании?

Я потрогал языком сколотый клык и потер свежие синяки.

— Могло быть и хуже, господин Ингольд.

— Хм. Вечером Даллак принесет тебе лечебную мазь. Ты должен быстро прийти в себя, а я прослежу, чтобы тебя не держали здесь дольше положенного.

— Благодарю вас, господин.

— Надо говорить «наставник». Твой господин — Фараэль, и только он. И не стоит, право не стоит. Огненоликий учит нас заботиться о ближних. К тому же было бы непростительно глупо потерять достигнутое преимущество, которого ты добился своим выступлением.

Ингольд ушел, а вечером мне и вправду передали глиняный горшочек с сильно пахнущей гадостью, от которой кожа буквально горела. По неосторожности я занес ее в больной глаз, от чего заорал так, что мой вой должно быть услышали в самой крепости. Нет, мазь была действенной, хорошей, но на открытые раны, а также к глазам и рту ее лучше и близко не подносить. Через несколько дней, ближе к вечеру, меня наконец-то вернули к бивуаку, где я накинулся на похлебку как голодный зверь. Голода я не утолил, живот скрутило с еще большей силой, но я заставил себя удержать съеденное внутри. Про себя я отметил, что порции похлебки стали скуднее. Весна не принесла добрых перемен.

Зато переменилось кое-что другое. Теперь, когда я говорил или предлагал помощь, от меня больше не шарахались Нет, ни о каком радушии и речи не шло, но, кажется, меня зауважали что ли. Я все опасался, что кто-то из людей Гуннара, или он сам, устроят мне темную, или просто отмудохают, пока никто не видит, но мои опасения не подтвердились. Гуннар не выказывал ко мне ни интереса, ни агрессии. Возможно потому, что, сделав еще две перевязки Верманду, я-таки стянул ему рану, и он пошел на поправку. Южанин был уверен, что время его пришло, но я доказал, что это не так. Сеппель перестал демонстративно меня игнорировать, а Ортвин даже перекинулся со мной парой фраз о погоде. Не знаю зачем, может он постеснялся говорить о чем-то другом. Торли выглядел как обычно — ничто не могло изменить его отвратительно злобного настроя, а может быть у него просто противная злая морда.

Пусть и с опозданием, но весна наконец-то вступала в силу: все начало таять, земля превратилась в месиво, и вместе возрождающейся к жизни природой в Драмунгваард заглянул еще один страшный гость — синюшница. Бивуак у Белой шахты опустел — почти всех каторжан надзиратели вынесли на крытых покрывалами телегах и сжигали около покойницкой ямы. Синюшница была убийственным моровым поветрием, особенно для нас, глотающих пыль и харкающих кровью. Больных стражники выявляли слишком поздно: когда они уже валились с ног, впадали в беспамятство, задыхались. Тогда уже ничем нельзя было помочь.

Я держался подальше и пристально наблюдал за теми «здоровыми», которых перевели к нам. Первыми признаками оказался вовсе не кашель или горячка, а потливость, слабость и потеря аппетита, что в условиях поголовного голода мне показалось самым странным. Как только один из больных свалился в шахте, и начал задыхаться, его тут же вынесли из штольни, забили и сбросили к остальным покойникам, которых собирались сжечь. Нужно было как-то лечить больных, пока мы все не заразились и не издохли. Порывшись в книге, я нашел рецепт отвара из лучевика, который должен был помочь отвадить заразу. Вечером того же дня я опаивал им тех, кого посчитал заразившимся.

Только было уже поздно. Спустя неделю заболели почти все, включая немногих стражников, что уходили приглядывать за нами в шахты. Управляющий Генрик приостановил работы и запретил страже сменять друг друга. Больше к нам за частокол никто не входил, даже руду не вывозили — она так и стояла возле тележек. Свенд с Эйджем дежурили на помостах, к нам не спускались. Далак тоже заболел и лежал рядом с нашими больными. Я и сам потерял аппетит, но не опускал руки, менял примочки и продолжил готовить отвар, только уже в общем котле.

К моему удивлению, вскоре к нам пожаловал Ингольд, с нескольким людьми в таких же балахонах, как и он сам. Послушники культа под его началом, как я понял. Он начал помогать мне выхаживать людей, заставил тех, кто еще держался на ногах, носить влажные повязки и регулярно пропитывать их шалфеем. Помимо отвара из лучевика, мы начали раздавать людям другие настои, и особенно помогало то, что в общем котле завелись мясные объедки — легкий мясной привкус ободрял.

Помощь Ингольда была очень кстати и очень вовремя, и многие шли на поправку, но далеко не все. Нейр, веселый болтливый старикан, можно сказать, наш старейшина, не выдержал заразы и умер. Его синее тело уволокли к остальным покойникам — времени и сил на прощание не было. Сепп был плох, Гуннар тоже не мог подняться, а Дагевар наоборот держался молодцом. Старый ворчун вместе с Торли и Ортвином помогали нам раздавать лечебные зелья.

Следующая неделя пролетела как в бреду. Мы потеряли еще два десятка людей, молодых больше, чем старых, прежде чем усилия были вознаграждены. Один из первых заболевших, светловолосый парень из лагеря у Белого рудника выздоровел. У него пропал жар, и он снова захотел есть. Видя такой результат, Ингольд с послушниками оставили нас и удалились, напоследок приказав стражникам притащить нам второй котел, чтобы готовить похлебку на всех — теперь все узники Драмунгваарда жили у Первой шахты — у Дальних родников выжило только четверо, и то благодаря Ингольду и его хитрым снадобьям. Что ж, по крайней мере, он умеет не только сжигать людей и нести ахинею.

***

Скоро все вернулось на круги своя. Мы сгибали спины в шахте, кололи камень, таскали тяжелые телеги, дышали пылью и ругались на скудный паек. Но кое-что и вправду изменилось. За редким исключением, каторжане, начали относиться ко мне благосклонно. Ингольд, взявшись за врачевание, больше не соответствовал образу безумного и жестокого любителя поджарить человечинку, а я своими дерзким поведением перед стражниками, нехитрыми целительскими навыками и отзывчивостью в помощи заработал репутацию порядочного человека. Моя вера теперь не сильно волновала южан.

Конечно, помогал я не потому, что помогать мне хотелось, вовсе нет. Играть роль сердобольного или доброго парня я был обязан, если хотел выбраться отсюда живым. Впрочем, облегчать чью-то участь и видеть благодарность было приятно. Я думал, что ежели и выберусь отсюда, то подамся в целительство. Худо-бедно-то выходит. Хоть что-то у меня выходит. Наконец-то! Никак в лесу кто-то издох.

Самое забавное, что, когда я разразился этой своей тирадой перед всем лагерем и практически всех обругал, а люди ко мне потянулись сами. А некоторые даже заинтересовались Фараэлем. Конечно, было глупо предполагать, что такие тертые мужики как Сепп, Даг или Гуннар изменят своей вере, но вот Ортвин, который как оказалось был довольно добрым парнем, ценившим это и в других, внезапно стал украдкой подслушивать, какие я там молитвы бурчу. Те, кто не воевал и был помоложе, интересовались более открыто. Моим первым слушателем оказался тот светловолосый парень, которого я выходил первым.

Когда к нам прибыло скудное пополнение из дезертиров и разбойников, они все же довели наше число до сотни, и нас снова поделили на два лагеря. Один закрепили за первой шахтой, а другой поручили разбирать завал у Старой шахты: Белый рудник закрыли — там оказалось слишком много заразных мертвецов внутри, которые при этом еще умудрились незадолго до кончины капитально обрушить проходы до серебряных жил. Серебро было и в Старой шахте, поэтому Генрик посчитал, что лучше вновь запустить людей туда, чем отправить людей выгребать десятки разлагающихся тел в Белый рудник.

Мне, как и многим вновь прибывшим досталась забота по разбору завалов. По вечерам я вытягивал из новичков новости и потихоньку привлекал к себе новых последователей, чему явно способствовал интерес светловолосого парня и Ортвина, что сам напросился разбирать завал.

Новости, по своему обыкновению, не радовали. Все западные земли Лидэфьеля отошли Годдарду; в Кэирн Элиге, бывших владениях Дитмара, наместником осел один из сыновей змеиного эрла — Тедерик. Филипп воевал где-то далеко в Анандере, вместе с Райнхардом, старшим сыном и наследником Годдарда. Одновременно с новыми пленниками в Драмунгваард прибыл штандарт-отряд рыцарей на замену покинувших крепость солдат Филиппа. Генрику они привезли подарок: его назначили наместником Драмунгваарда и окрестных земель.

За почетным титулом скрывалась шутка — помимо чахлой деревеньки в окрестностях не было ничего, кроме голого камня и непроходимого леса. Эйдж стал управляющим, а Свенда-Красотку сделали главным надзирателем. Еще одна добрая новость на мою голову. Хорошо хоть Ингольд его пугал в достаточной мере, чтоб он держал себя в руках и не давал воли своей жестокой натуре. И как я и думал, ни слова об улучшении кормежки — голод был массовым бедствием, к тому же многие селения выкашивала синюшница. Насколько я понял, знахари южан, в отличие от жрецов Фараэля, с моровым поветрием бороться не умели.

***

Ближе к лету мы стали работать в Старой шахте. Туннели выглядели угнетающими: проходы были сплошь покрыты паутиной, сырое дерево свай и перекрытий поросли грибами, а сами штольни и переходы тянулись в разы глубже и дальше, нежели у других шахт, поэтому часть из нас неделями не выходила на свет, разбивая лагерь прямо под землей. И вот как-то вечером в свете факелов мы хлебали похлебку и болтали вполголоса, пока перепившие стражники храпели поодаль.

Нас было десятеро, и я уже со всеми успел перезнакомиться. Компания была разношерстная. Ортвин и Верманд рассказывали друг другу военные байки. Ларс и Миккель, бонды из хоругви Гуннара, были моложе и своих историй не имели, но слушали, раззявив рты. Инграм, схваченный за мародерство, не оставил дурных привычек и стащил у спящих охранников водку. Половину он слил в нашу настойку, прежде чем подбросить бутылку обратно, и теперь наслаждался результатом, с блаженством водя окосевшими глазами. Алан, Симонд и Джод, были простыми мужиками, коим не повезло на этой войне потерять все, что было им дорого, включая семьи и дома, что дернуло их мстить всем без разбора, чем они и занимались, прячась по лесам, покуда их не словили. Им еще повезло — таких удальцов обычно вешали сразу, а их отправили к нам. То, что за последние месяцы в Драмунгварде поумирало столько каторжан, сыграло им на руку. Тем не менее, вид у них был не очень довольный. В этот раз с нами в дальний забой вызвался мой светловолосый слушатель, которого я уже начал считать своим другом, но так и не удосужился вызнать имя.

— Как звать тебя, парень? — спросил я блондина, пока он с жадностью насыщался похлебкой.

— Улле, господарь знахарь.

У этого парня было вежливости и почтительности с запасом на весь север. Я сам-то старше его на пару годков всего. Парень и вправду был молод, ненамного старше Берсигрима, и выделялся крепким, почти могучим сложением. Широченные плечи, большие крепкие руки, перевитые мускулами от каждодневного труда, к которому парень явно был привычен. Притом на лицо — дите дитем. Большие голубые глаза, которые загорались, когда я выдумывал новую сказку про Фараэля, перекладывая старые носготские легенды на новый лад, с огнем и божественным покровительством. Лицо его едва тронул пушок чуть более темных, чем на голове волос. Когда вот такая оглобля, только на полголовы меня ниже, называет меня «господарь», мне хотелось рассмеяться, но я сдерживал себя — парень был стеснительным, чувствительным и очень бурно реагировал на любую шутку в свой адрес.

— Хаген я, и никакой тебе не господарь. Я тоже тут киркой машу, как и ты, — я вырвал у Инграма мех, приложился и запустил его вкруг, покуда там еще что-то оставалось, — Я вот все забывал спросить, Улле, а ты откуда будешь, как попал сюда?

— Я с Большого Рога буду, гос... Хаген. Энто недалеко от Кэирн Элиге. Я в кузне помогал, покуда не пожгли все. Прятался, покуда бой не стих, потом своих искал, но напрасно. Отца с братом я вообще не нашел, а матушку с сестрами лучше бы не находил, — с каждым словом голос парня дрожал все сильнее — Халупка наша сгорела, как и вся деревня, а родичей у меня больше нигде не было. Один я остался, и один бродил да милостынью побирался, пока не сцапали...

— Ну, ну! — я похлопал вмиг погрустневшего парня по плечу. — Будет тебе. Все мы что-то теряем, что-то находим, но ты знай, ежели руки не опускать, то оно еще наладится. На, вон, приложись, от крепкой отравы всегда попускает.

— Истину глаголет! — заплетающимся языком выперднул Инграм.

— А ты вот, наоборот, слишком много прикладываешься, — с укоризной посетовал Ортвин и сделал совсем необычный для себя скупой глоток. — Тут ужо другим не хватает.

— Ашобы... А шо бы вы без меня пили? Помои эти, мочой разведенные? Так хоть дает по голове! А я все... — тут Инграм звонко икнул. — Все по-честному! Только отпил чутка...

— Шолбыты нахер, Инграм! — возопил Миккель. — Там на полглотка осталось! Жадная сволочь!

— Я бы попросил, ик! Млять! Вот же поминает кто-то... Я бы попросил без обзывательств!

— Да завалитесь вы! — подал голос Алан. — Не хватало еще уродов перебудить...

Раздался треск. Я сидел лицом к спящим надзирателям, так, на всякий случай, и заметил, как несущая свая, поросшая грибами и плесенью надломилась, а через мгновенье сложилась пополам. Каменная глыба над нами начала оседать. Остальные перекрытия задрожали и начали ломаться, земля заходила ходуном, посыпалась каменная крошка.

— Назад! — Заорал Джод, выхватывая факел со стены.

— Но выход же в той стороне! — закричал Симонд.

— Не успеем, — рявкнул Ортвин, схватил ошалелого Улле и пьяного Инграма за шкирятники, и потащил за собой вглубь тоннеля.

Я тоже бросился бежать, и, кинув последний взгляд за спину, заметил недоуменные выражение на лицах разбуженных стражников, прежде чем обвал погреб их под собой. Они даже не успели вскрикнуть. Грохот стоял адский, и я знаю, что ничего услышать не мог, но мне все равно представилось отвратительное чавканье и хруст, с которым камень давит живую плоть.

Я бежал, следуя за светом факела впереди, а сзади все громыхало. Я никогда не бегал быстро, но сейчас несся так, что почти догнал Джода и Верманда, самых резвых из нас. Наконец все стихло и нас обдало клубами каменной пыли. Мы сбились в кучу и пытались отдышаться. Только сейчас я заметил, что я судорожно сжимаю торбу с книгой в одной руке и кирку в другой. Когда я успел их схватить?

— Ха, Тум меня побери, живые. Живые! — борясь с одышкой запричитал вмиг протрезвевший Инграм.

— А где Ларс? — спросил Миккель.

Симонда тоже не было рядом. В гробовой тишине мы осторожно двинулись назад, опасаясь, что в любой момент обвал продолжится. Вернувшись назад, мы наткнулись на заваленный проход и увидели четырехпалую руку, что торчала из-под камней.

— Ларс!

Миккель бросился разбирать камни. Мы присоединились. Повсюду была кровь, было ясно — Ларс не жилец. Уже почти достав его из-под обломков, мы шевельнули здоровый, в два локтя в поперечнике, булыжник, и явно сделали это зря — камни лавиной посыпались вновь. Джод схватил по голове и мы поспешного его оттащили. Тело Ларса снова погребло под булыжниками, только теперь вместо руки из завала выглядывал его проломленный и сплющенный череп. Следов Симонда мы не нашли.

Все так же молча мы отошли от завала и повалились на землю. С моей головы текло что-то теплое. Кровь. Видать зацепило все-таки. Ощупав рану, я расслабился — рана пустяковая, скорее всего просто резануло осколком. А вот в глазах чутка двоилось и темнело. Нет, действительно становилось темнее — факел прогорал. Мда. Замурованы в каменном мешке. Ловушка Драмунгваарда стала изощренной издевкой над всеми моими надеждами. Как говорил Даг: «к такому дерьму меня жизнь не готовила!» Всецело согласен. Это уже перебор.

— Парни, — тихо зашептал Верманд.

— Что еще, Верм, — убитым голосом отозвался Миккель.

— Кажется, я слышу голос Симонда, — Верманд показал рукой в темноту тоннеля. — Оттуда.

Часть I - Глава 6 - Огонь во тьме

— Есть вести c эрдинга?

— Да, отец. Лагманы, это сборище глупцов, признали Давена виновным в убийстве братьев Лудса и Матса. Самого Давена приговорили к фербангу на десять лет, а его землю, жалкие два лиля, передадут отцу насильников. Жена и дочери без дохода и земли станут фелитилами, и теперь смогут надеяться лишь на попечение фулька.

— Что ж, не самый худой исход...

— Как ты можешь так говорить!? Давен мстил за поруганную честь дочерей! Что еще ему было делать?

— Поверь мне, сын, все не так просто. Лагманы поступили верно, что прислушались к моим доводам.

— Я не верю своим ушам! Ты?!? Ты им посоветовал оклеветать собственного побратима?

— Силлаг, помолчи...

— Ты предал друга, а лагманы лгали, наплевав на клятвы! Не тинг, а выгребная яма...

— Да что ты понимаешь, сопляк! Отец мертвых ублюдков, тейн Оден Широкий, как никто предан Бану Эйлерту, а тот облизывается, глядя на мои владения. Только и ждет повода спустить цепных псов с поводка. Мы не можем сражаться на все стороны, пока Ананадер вцепился нам в бок. Небольшая отсрочка пойдет только на пользу, даст нам возможность подготовиться.

— И мы еще зовем Годдарда змеей...

— Следи за своим языком, сопляк! Я учу тебя побеждать, а ты не видишь дальше своего носа.

— Хорошо, отец, этот урок я усвою.

Из разговора эрла Дитмара с младшим сыном

после событий большого эрдинга.

Март 1058

Времени почтить память погибшего товарища у нас не было. Свет становился все более тусклым — факелу оставалась недолго, а разбирать завал было безнадежной затеей. Мы похоронили останки товарища в булыжниках и последовали вглубь тоннеля. Нужно было искать выход. Нейр успел рассказать нам сто и одну и историю про погребенных заживо шахтеров и каторжан. Если мы не найдем путь к спасению в ближайшие часы, то погибнем. Все знали, что на ждет: голод, жажда, удушье... Смерть в темноте.

Наш маленький отряд возглавил острый на слух Верманд, а я, шаркая и гремя цепью, замыкал нашу процессию. Еще совсем недавно несся как угорелый, а теперь плетусь в хвосте, и сил едва хватает поспевать за остальными. Я представил, как мы вприпрыжку бежали от обвала, семеня скованными ногами, и не удержался — прыснул со смеху. Товарищи обернулись и уставились на меня.

— Это все пыль, — сделав пару натужных покашливаний, я постарался состроить серьезную мину, — Чего?

— Ты в порядке, Хаген? — участливо спросил Улле.

— Да, да, все в порядке, — мне стало неуютно под непонимающими взглядами товарищей. — Просто это все так хреново, что даже смешно.

— Держи себя в руках, — неодобрительно бросил Джод. — Не время валять дурака.

Мы двинулись тем же путем, каким ранее убегали, но в этот раз шли тише и внимательно оглядывались по сторонам. Как только миновали третий штрек, Верманд, резко остановился и дал знак замереть. Раздался неясный гулкий звук.

— Назад, мы прошли мимо, — Верм прогремел мимо меня и направился к боковому проходу, в котором прозрачными штандартами свисали клоки паутины.

Алан последовал первым за нашим следопытом. Пропавший Симонд приходился ему двоюродным братом, и парень явно не терял надежды найти родственника живым. Меж тем я заметил, что оказался не единственным, кто захватил кирку: Верманд и Миккель тоже сжимали рукояти своих инструментов. Снова раздался звук, теперь отдаленно напоминающий крик, но цепи оглушительно звенели по каменистом полу и не давали расслышать. Может только показалось?

— Что-то нашел? — Джод осветил землю факелом.

— Да, он явно прошел здесь, — ответил Верманд, — Паутина разметана, а вот следы ног, бороздки от оков. А тут, на развилке, след как от мешка — должно быть убрался об стену и повалился. Он бежал последним и в темноте свернул не туда. Отпечатки ног определенно ведут сюда. Поспешим.

Вскоре мы набрели на кучу разбросанных досок — проход был заколочен, но дерево сгнило и ошалелый от страха Симонд проломил их. На одной из досок бурой краской был намалеван крест. В свете факелов краска казалась высохшей кровью. Этот знак не предвещал ничего хорошего. Не просто так ведь штольню закрыли? Здесь наверняка была опасность обвала или что-то вроде того. Время не делает подземные ходы надежнее — только наоборот.

Верманд уверенно повел нас вперед. Всюду были отколотые глыбы камня, а кое-где валялось тряпье и сырые прогоревшие факелы: Джод поднимал каждый из них, но каждый раз отбрасывал — пакля была прогоревшей, к тому же отсырела и уже покрылась плесенью.

— Это что, ступени? — спросил Миккель?

— Похоже на то. — Ортвин выступил вперед и заорал, — Симонд!

Эхо прокатилось и замерло. Мы молчали. Тишина.

— Симонд! Мы здесь! Отзовись, мать твою! — раскрасневшись от натуги закричал Алан. — Отзовись, сукин сын! Клянусь Газаротом, если ты сдох, я тебя и на том свете отмудохаю!

Да заткнись ты, полудурок, — шикнул Верманд, — Слушай!

Ортвин положил свою лапищу парню на плечо и приложил палец к своим губам. Алан было взъерепенился, но вдруг сник, завесив лицо волосами.

— Я здесь! — донеслось сверху.

— Он близко! — Алан засеменил вперед, едва не обгоняя нашего проводника.а

Одолев ступени мы вышли на небольшую площадку, где заслонив глаза рукой стоял вымазанный в каменной пыли и паутине Симонд. Алан устремился к брату и заключил его в объятья.

— Как же, Зиркас меня разрази, я рад вас видеть, друзья! — счастливо улыбаясь Симонд щерил рот и отмахивался от брата, — Я думал, что совсем заплутал. Думал конец...

— Еще нет, дружище, — проговорил Инграм. — Повезло нам.

— Не всем. — потухшим голосом отозвался Миккель.

— Не всем? А кто...

Мы промолчали. Симонд обвел нас взглядом и догадался.

— Ларс?

Миккель закачал головой и потер глаз. Пока мы мялись на месте, Джод все-таки нашел несколько пригодных факелов, что были погребены под слоем песка и породы. Один засунул за пояс, а второй — запалил. По-крайней мере, теперь у нас будет свет, хотя бы на какое-то время.

— Да, — протянул Инграм. — Хороши дела. Все выпивка ушла понапрасну. Не люблю это чувство.

— Трезвость? — подначил его Джод.

Инграм только отмахнулся. Вялый смех и вновь повисла тишина.

— И что теперь? — спросил Улле.

— Теперь надо выбираться, — ответил ему здоровяк и почесал бороду, — Знать бы еще как.

Верманд стоял, уставившись вперед. Проход вперед был забран досками, как и тот, что проломил Симонд. Сквозь прорехи, паутину и древесную труху, в темноте что-то блестело. Металлический блеск. Обменявшись с Миккелем взглядом, я закинул торбу за плечо и мы вместе начали расчищать путь. Как только отломили достаточно досок, чтобы пролезть внутрь, южанин нырнул в дыру.

— Джод, — донесся голос, — Посвети-ка.

Факел рассеял мрак. Верманд юркнул следом Миккелем, а тот уже шарил руками на дальнем конце тупика. Но стена вовсе не была тупиком: там была видна кладка, и, ох не радуйся раньше времени Тэмиель, но что же это, как не осколок удачи?

— Что там такое? — спросил Улле.

— А на что это похоже?

— На дверь. — подтвердил очевидное мой юный последователь.

— Это похоже на выход! Ха! Ребяты, кажысь не подохнем! — заметно повеселевший Миккель дернул за ручку двери, — Ну-ка, Верманд, подсоби.

Они дергал снова и снова. Упирались ногами в пол и стены. Потом начали толкать. И снова тянули. Наконец, в очередной раз сорвав руки с тяжелого кольца, бонды кубарем покатились и растянулись на земле. Тяжелая и массивная, окованная металлом дверь будто вросла в стену.

— Вот сука! — Миккель вскочил, поплевал на руки, схватил кирку и, размахнувшись, засадил наконечник меж дверью и камнем. — Щас я тебя, паскуда, выкорчую!

Вены вздулись на руках южанина, а лицо затряслось и пошло пятнами. Он пыхтел и раскачивался, пытаясь расшатать дверь. Его босые ноги скользили по камню, а стиснутые пальцы побелели от напряжение. Выпучив глаза и брызгая слюной, Миккель рычал и в очередной раз вложил силы в рывок. Раздался треск. В руках бонда был обломок древка — само кайло так и осталось зажатым в тиски камня и стали. Дверь так и не шелохнулась.

— Да чтоб меня! — обломок деревяшки улетел в стену, — Дерьмо!

Миккель привалился к стене и тяжко задышал. Верманд сплюнул, перехватил свою кирку и двинул к двери, но прежде чем он размахнулся, к нему подошел Ортвин.

— Дай-ка, сюда, — здоровяк показал рукой на кирку, — Есть идея.

Мы обступили его, образовав полукруг, а Ортвин просто стоял и разминал шею. Потом руки и поясницу. Обернувшись к нам, он улыбнулся и огласил свою идею.

— Если дверь нельзя открыть, значит нужно ее сломать, — просто изрек великан.

Мощный удар отдался эхом. Следом еще один. Он бил по петле. Еще раз — и оковка отошла на полпальца. Мы дружно загудели, а Ортвин продолжал наносить двери смертельные ранения. Спустя три десятка ударов обе петли были безнадежно испорчены. Затем южанин засадил острие кирки меж дверью и стеной, но с другой, правой стороны, и нажал. Дверь еле заметно дернулась и о камень звонко ударилась покалеченное кайло Миккеля. Мы затаили дыхание.

Как только щель стала достаточно широкой, чтобы просунуть руки, Ортвин бросил кирку и ухватился за дверь. Уперев ногу в стену, он начал тянуть. От напряжения он как будто стал еще больше, и, казалось, даже на его лице проступили лишние мышцы. Что-то заскрежетало, и, внезапно, с оглушительным грохотом дверь подалась и рухнула, подняв клубы пыли.

Наши ликующие крики оборвал нечеловеский рев Ортвина. Он заметил первым, как только пыль поосела, а теперь увидели и мы. За стеной не было прохода — все та же каменная кладка.

***

Мы сидели в тишине и наблюдали, как в стене догорает последний факел. Алан и Симонд тихо перешептывались, Инграм лежал плашмя, обхватив голову. Троица боевых бондов устроились поодаль и молчали. Джод сидел насупившись и поносил богов. Улле сидел рядом со мной и натужно сопел: его живот выдавал негодующие клокочущие трели и давал понять, что не намерен мириться с вынужденной голодовкой — будет переваривать сам себя.

Я же, напротив, при мысли о еде испытывал тошноту. Как и всегда, коротал время за книгой, пока свет позволял читать, и все же был рассеян, много раз заново перечитывал все те же строки, а смысл ускользал от меня. Улле толкнул меня в бок. Я повернул голову и понял, что он со мной разговаривал, но я, видимо, был слишком погружен в себя, чтобы обратить на это внимание.

— Чего?

— Я говорю, зачем вообще вмуровывать дверь в глухую стену? — повторил парень, — Это что, какая-то шутка? За что боги так нас ненавидят, Хаген? В чем смысл?

— Есть только один бог, Улле, — заученно ответил я, — Не впадай в отчаяние — нам просто не повезло, и все. Так бываетю Да, конечно, смысла замуровывать дверь нет, но... Постой. И вправду бессмыслица.

Я подскочил к стене, снял факел и подошел к истерзанному, но все такому же глухому дверному проему. Каждый из нас уже успел тут все перещупать, во многом из-за глупой догадки Инграма про потайной ход, что откроется по нажатию на скрытый рычаг. Внимательно осмотрев камень, я потер его и сравнил его с внешней кладкой, и наконец-то понял. Как я мог быть так глуп! Все мы дураки. Совсем отупели в этих тоннелях. Камень, которым заложили проход, был светлее, прямо как тот, которым восстанавливали крепость.

Там должен быть проход — его просто спрятали. А потом укрыли досками и запретили сюда ходить потому... Потому что там есть выход! Если не на свободу, то хотя бы в саму крепость. Кто знает, насколько глубоки подземелья Драмунгваарда? Я сбросил торбу с плеча, вернул на место факел и замолотил киркой.

— Ты что там, совсем ополоумел, Хаген? — окликнул меня Симонд. — Что творишь?

Инграм застонал и кинул в меня камнем, но промахнулся.

— Не изводи, изверг! И так голова раскалывается? Имей совесть!

Я не обращал внимания и продолжал. Первый камень уже непрочно задрожал в своем гнезде — сказался мой шахтерский опыт. Я сковырнул валун, но за ним все так же была стена из сложенных каменных блоков. Продолжая лупить, я выворачивал соседние камни, чтобы добраться до следующего ряда. Факел догорал и свет тускнел, а позади меня южане начали шептаться.

— Все. Тронулся Хаген.

— Может его, эт самое, связать, пока он бросаться не начал?

— Расслабься, Миккель. Пусть его.

— А чего он вообще вскочил-то? О чем вы говорили, Улле?

— Да ни о чем. Я сказал, мол, как же это, такая подлость несусветная, в глухую стену дверь вмуровывать. А он такой мне отвечает, что и всамделишно небывалое дело. Смыслу нет.

— Ничего не понимаю, — кто-то положил мне руку на плечо. — Хаген, ты б сел, успокоился!

— Заткнись и не мешай, — сипло крикнул я.

В последний раз пламя факела затрепетало и погасло. Полная темнота. Я на ощупь водил рукой, чтоб примериться для следующего удара.

— Тум и черти его! — ругнулся Симонд.

Кромешный мрак. Я продолжал молотить киркой, но уже медленнее, каждый раз проверяя, не бью ли мимо. Силы иссякали, мышцы сводило, а кисти рук совсем онемели. Несмотря на то, что я был разгорячен, меня прошибал холодный пот. А вдруг я ошибся? Если там ничего нет, только камень...

Я вонзил кайло и в этот раз оно застряло. На силу не подавалась, и я начал осторожно давить и раскачивать его, в попытке высвободить. Еще немного, Тэмиель, еще чуть-чуть. Осторожнее, не поломай инструмент, как Миккель. Потихоньку...

Раздался треск крошащихся камней и кирка резко освободилась, отчего я качнулся, но устоял на ногах. Нарочито медленно, словно нехотя, каменный блок провалился вперед и мне в глаза ударил свет. Тишину прервал хохот, а мои ребра сдавили в объятьях налетевшие товарищи. Если мне когда-нибудь придется рассказывать эту историю за кружечкой пива, то, думаю, стоит умолчать, что первые в жизни поцелуи я сорвал у грязных бородатых мужиков.

***

Старые шахты были ближе всего к крепости, и нам посчастливилось набрести на тайный ход из подвалов замка. Повезло, наконец-то повезло! Мы вместе стали разбирать камни. Расширив проход достаточно широко, чтобы мог протиснуться даже Ортвин, наконец, вошли. Сощурив глаза, я начал оглядываться и разглядел колонны, какие-то ящики и мешки. Масляные светильники были яркими, но света не хватало, чтобы разогнать темноту подземелья.

— И где мы? — спросил Улле.

— Мы в самом Драмунгваарде, — ответил Верманд, — Сложно сказать наверняка...

— Это точно погреб, — Симонд развернул один из ближних тюков, — Зерно.

— Только гляньте, — охнул Алан простирая руки к свисающим с крюков разделанным тушам, — Я мяса не ел с самого... Даже не помню, когда!

На месте было не устоять — все разбежались по разным сторонам подвала, который оказался под завязку набит съестным. Вяленое мясо и рыба, свиные и оленьи туши, сырные круги и разносолы, крынки с молоком и бутыли самогона — и много другой снеди, о которой я не имел понятия. Свалившееся на голову счастье избавило нас от остатков осторожности. Я и сам не заметил, как набил рот сушеными яблоками. Едва жуя, я спешно проглатывал все, до чего мог добраться. Инграм с каким-то утробным урчанием захлебывался бутылью душистого пенного напитка. А затем мы по одному начали падать на каменный пол. Алан, затем Симонд и Миккель, потом подкосило Улле и меня с Джодом. Последним на пол рухнул Ортвин и скрючились в болезненных судорогах. Только Инграм недоуменно оглядывался и с тревогой покосился на сосуд в своих руках.

— Нет, Инграм, еда не отравлена, — со вздохом проговорил Верманд, — Ты наблюдаешь прискорбные последствия жадности.

Верманд стоял прислонившись к колонне и медленно жевал. Взгляд лазутчика выражал что-то среднее между сочувствием и насмешкой.

— Может быть всем вам стоило подумать, что будет с вашим нутром, не видевшим твердой пищи так долго? Нет, зачем! Лучше сразу набить рот. Как дети, ей богу! — продолжил Верманд, — Ортвин, ну ты то чего сглупил? Ведь бывал же в осаде, знаешь, что бывает со сморщенными желудками.

— Помилуй меня Скагг, — со стоном выдохнул здоровяк. — У всех... У всех свои недостатки. Я люблю пожрать, и вот... Ооох... Паскудство-то какое — как крючьям ворочает. Не удержался я...

— И снова меня спасает выпивка, — с торжеством возвестил Инграм.

Симонд, уже немного пришедший в себя, выпростал руку куда-то вперед.

— А тама что? Еще кладовая?

— Посмотрим, — отозвался разведчик.

Кое-как поднявшись, мы побрели меж тюков и бочонков следом за свернувшим в каменную арку Вермандом. По дороге я схватил парочку злосчастных яблок и худую козью ножку. Они явно просились в мою торбу. Отложив их на потом, я был уверен, что в следующий раз буду осторожнее, не дам волю голоду. Уничтожу снедь постепенно, дабы не угробить пострадавший желудок.

Только миновав арку я понял, что «комната» — слишком дурно подобранное слово. Это был настоящий зал, какие описывали старейшины в своих сказках. И хотя потолок был ровно такой же высоты, как и в кладовой, само помещение было в разы больше предыдущего. Может сто шагов в длину. Судить сложно, все утопало во мраке — здесь светильники не горели вовсе. Верманд зажигал их по одному и круги света начали выдергивать из темноты все больше.

Четыре ряда колонн поддерживали массивный свод, а меж ними все было заставлено стеллажами с оружием, какими-то шкафами, ящиками, свертками и прочим хламом вперемешку с инструментами, доспехами и кухонной утварью. Вдоль стен тянулись металлические решетки. Камеры для заключенных. Вбитые в камень кольца с цепями недвузначно подтверждали мою догадку.Металлические прутья были погнуты, двери сорваны с петель или раскрыты нараспашку, а внутри все так же было заставлено ящиками, мешками и сундуками с добром.

— Неужто меня глаза обманывают? — Джод протопал вперед, к дальней решетке.

Единственная запертая клеть хранила плоды наших непосильных трудов. Конечно, глупо было думать, что это лишь наша работа. Сотни мертвецов задолго до нас вдыхали пыль и выхаркивали легкие, чтобы серебряные слитки, сложенные один на другой, вздымались на половину человеческого роста. Истинная причина нашего заключения бесстрастно блестела в свете факела. Южанин попытался дотянуться до слитков сквозь решетку, но длины рук не хватало.

— Да здесь серебра на добрую телегу! — присвистнул Инграм.

— Ежели Дитмар не был таким дураком, то мог бы сам грести из Драмунгваарда добро, — Джод продолжал пыхтеть в тщетных попытках достать серебряный брусок, — И смог бы договориться с другими эрлами... Всем севером мы бы дали отпор! Не проиграли бы. Да чтоб тебя! Может кто пособит с замком, а?

— И чего ты будешь с ним здесь делать, Джод? — насмешливо ответил Миккель, — В заднице спрячешь? Мы в энтой чертовой крепости заперты!

— Да что ты понимаешь, умник херов! — огрызнулся Джод. — С таким добром всегда измыслить способ можно. Вот поэнтому и погорели мы раньше: от стали проку нет, где в ходу монета!

— Каждая зима суровей предыдущей, — задумчиво проговорил Верманд, пересыпая зерно сквозь пальцы, — минует год-другой, и эрлы будут убивать и разбрасываться родовыми богатствами за вот такой вот мешок... Ах ты ж паскуда!!!

Верманд пронзительно взвыл. Серый комок шерсти взметнулся с шумом и писком, а затем стремительно умчался в темноту. Крысы явно были недовольны, что мы посягнули на их уютное укрытие.

— «Тише, тише», а сам-то, Верманд, орешь аки девка, — съехидничал Алан.

— Заткнулись, живо!

Лязганье замка сменилось и протяжным скрипом открывающейся двери. Мы спешно затоптали факелы. В полоске света выползшей из незамеченной нами ранее двери показались тени. Ортвин схоронился за массивным нагромождением досок и тюков, а разведчик знаком приказал нам последовать его примеру и спрятаться в тенях.

— Делать тебе нечего! До ужина всего-ничего осталось.

— Я слышал крик, баран!

— Ага, как же! Ветер гуляет, или мышка пискнула. Всего и делов.

— Мышка? Какой же ты тупой, Кай...

— Чего сразу тупой? Нет, ну я понимаю, прошлый караул слышал стук. Но ничего же не нашли! От скуки почудилось. Ты не забывай — под нами шахты, а камень разносит звуки. Мне батя и не такое рассказывал...

— Насрать мне на байки твоего папаши! Оскар говорил, что слышал не только стук. Вроде как голоса были. Или смеялся кто.

— Вилл, завязывай, а? Ты меня разыграть вздумал? — голос Кая-Стражника стал глуше, — Не надо, с таким не шутят! Дурное это место, нельзя тут шутки шутить.

— Тебе уже привидения мерещатся? Святые огни Фараэля, ну что за придурок... Не видишь, какой тут бардак? И добро ведь продолжает пропадать! Коли вора найдем — получим наградных. Разок проверить не обломимся. И ты, Кай, сам знаешь, ежели чего не так, то отдуваться будем мы с тобой. А Эйдж вмиг последнюю шкуру спустит, не хуже того постномордого конелюба.

— Какой ты языкастый, покуда не слышит никто...

— Э, глянь сюдой! Мешки раскрыты, все понадкусано...

Послышался протяжный вздох.

— Кай, только не надо вот этого вот, хорошо? Пошли. Сейчас мы эту хитрую сволочь возьмем.

Я затаил дыхание. Найдут дыру? Неведомый меня побери, да как ее пропустишь — мы же все там разворотили! Вжимаясь в свое укрытие, я мысленно призывал на помощь всех известных мне богов, чтобы они оградили нас от опасности. Глупо, конечно, но что еще было делать?.

Стражники прошли под аркой в сторону нашей наскоро прорубленной двери. По пути кто-то из них свернул стойку со щитами и они с грохотом покатились по камню. Следом я уловил приглушенный писк и цокот когтей.

— Хахахахаха!

— Кайенс, тише, мать твою!

— Поздравляю, господин Виллафрид! Ты раскусил коварный план крыс по захвату припасов его знатнейшества Генрика Драть-Его-В-Зад Первого! Преужасная весть! Впервые на моей памяти в кладовой водятся грызуны!

— Да умолкни уже наконец...

— Нет, ты оказался прав! Все хуже чем мы думали! Крысиный заговор! Немедленно послать сообщение наместнику, мол нужно удвоить, нет, утроить охрану подвалов! Иначе придется жрать хлеб с крысиными катышками. А нет, погодь. Мы и так его уже жрем, разве нет?

— Захлопнись, мудак!

В ответ его товарищ только захохотал.

— Молю, во имя Фараэля, умолкни! И посмотри сюда, на проделки мышек твоих засратых.

— Чего тама? Ох ее...

У меня все внутри похолодело. Верманд зажевал губами беззвучные ругательства.

— Вилл, тут следы. Кто-то босиком ходил. Да не один, а в компании.

— Да ладно? Ты кто у нас, Тейн Ясен Хер? Сам вижу. Дуй за ребятами, будем обыскивать, а я пока проверю серебро. Ну что ты все пыришься, Кай? Стрелой давай!

Бойкий на язык и тугой наголову, Кайенс оказался резвым, как олень. Стремительно пролетев он скрылся за дверью, из которой и появился. Кажется, у нас неприятности. Уши резанул шелестящий звук выходящего из ножен лезвия.

— Я не знаю сколько вас здесь, — прокричал Вилл, — Но клянусь предками, если не выйдете сейчас по-хорошему, скоро вас станет меньше!

Верманд указал мне и Ортвину оставаться на месте, а сам на карачках пополз в сторону. Джод последовал за ним. Неведомый! И что делать мне?!? Хренов стражник двигается прямо на меня. С места не сдвинуться — подыму шум. Только глухой не услышит позвякивание оков. И как назло струпья под браслетами зачесались. Приближается. Еще немного и заметит, а из оружия у меня только козья ножка. Молить о пощаде? Ну да, Тэмиель, наивный ты придурок, это точно сработает...

— Говорю последний раз, — голос звучал совсем близко, — Выходите, иначе...

— Иначе что?

Миккель ухмылялся за его спиной и выглядел весьма зловеще, очерченный желтым светом факелов. В следующий миг неосмотрительный стражник улетел на пол от мощного удара в челюсть. Меч выпал из его рук, а прыткий южанин уже оседлал его, и методично бил головой о каменный пол с такой силой, как будто пытался выбить из него мелодию. Шлем слетел с головы парня и укатился в сторону.

— Хватит, — Верманд сдернул бонда с потерявшего сознания стражника. — Он нам нужен живым.

— На кой ляд? Одним мудаком меньше, одним больше...

— Когда придет подмога, а она, уж будь уверен, придет скоро, этот олух станет меньшей из наших проблем.

С громовым скрежетом грохнулась стойка с оружием — это Ортвин вытащил себе меч, больше напоминающий здоровенный стальной дрын. Я бы такую штуковину и двумя руками бы не удержал, а в ладонях южанина оружие даже не выглядело массивным. Здоровяк многозначительно кивнул на разбросанные по полу боевые инструменты.

— Это ты дело говоришь, дружище, — проговорил Джод, подобрав себе клинок. — Ужалим напоследок...

— Мне эта ваша детская бравада в печенках уже, — устало и зло прокаркал Верманд. — Вы, двое. Да, Симонд, я про тебя и Алана говорю. Живо к двери, завалите ее всем, чем найдете. Улле, давай тоже к ним, помогай. Остальные — разбирайте оружие, — тут он осклабился, — А ты, Хаген, разбуди-ка нашего нового друга — будем разговаривать.

Легче сказать, чем сделать. Господин Виллафрид пребывал в полнейшей отключке. Я даже подумал, что он помер, однако на поверку его сердце еще билось, хотя дыхание была едва заметным. Голова разбита, край губ разбит в кровь и уже посинел. Хлопание по щекам не помогало, а ведь я вкладывал силу. Хорошо его приложил Миккель. Надо найти что-нибудь, что поможет привести его в чувство.

— Я же сказал, разбудить! Куда ты попер, Хаген?

Верманд был зол и раздражителен. Слабая надежда обрести свободу вдохнула в него волю к жизни, со всеми вытекающими последствиями. Как мне уже стало ясно — нрав у него был крутой, и терять предоставленную судьбой возможность он не собирался. А я уже было думал, что за мою помощь с рукой он будет мне по гроб жизни благодарен. Ага, как же. Вот и помогай людям.

— Нужен крепкий напиток — тогда очухается, — буркнул я.

Верманд кивнул и бросился к двери, где Улле уже вколачивал гвозди в доски. Уже раздобыл инструмент — толковый все-таки парень. Я же начал шариться в поисках живительного напитка. Инграм стоял неподалеку и на удивление ловко выписывал круги мечом. Сглупив, я прошел слишком близко, и один из его финтов чуть не стоил мне головы, благо успел вовремя отскочить.

— Полегче!

— Извини, — сконфузился южанин. — Давно не держал в руках. Вот, решил размяться...

— Ага, здорово, — я прочистил горло. — Слушай, ты выпивку-то уже раздобыл?

— Тяпнуть хочешь? — хитро сощурившись, он извлек из-за пазухи почти пустую бутылку и передал ее мне.

Поблагодарив южанина, я двинулся обратно, но тут же был схвачен за рукав.

— Э, я же приложиться дал, а не насовсем!

— Так не мне надо. Парню в глотку залью... — я показал на стражника в отключке.

— Зачем? — Инграм широко распахнул глаза в неподдельном недоумении, пока вдруг на него не снизошло озарение, — Пошто так добро переводить. Не дело! По щекам его побей, нос зажми...

Он выхватил бутылку у меня из рук и проворно упрятал ее обратно. Да что ж такое! Такому нос зажмешь — он копыта и отбросит. Я не собирался уступать глубокой привязанности к пьянству и попробовал отобрать треклятую бутыль силой, только забыл про меч в его руке — острие ненавязчиво кольнуло меня в бок. Инграм вскинул указательный палец вверх.

— Ата-та! Я знаю способ лучше, уж поверь! Надежнейший! За мной!

Я засеменил вслед за ним. Что еще оставалось. Краем уха я слышал товарищей. Верманд кричал, чтобы Джод не рыпался. Джод истошно вопил, что ему и так нормально, и пусть великан отойдет. Ортвин бубнил, что не промахнется. Дзонь! Джод орет. «Еще разок» — сказал Ортвин. Еще один «дзонь». Снова орет Джод. Да что они там делают? Я кинул взгляд на шумных бондов. Верманд боролся с упирающимся Джодом — цепи ног последнего лежали на наковальне, а над ним возвышался Ортвин с кувалдой. А. Ясно. Ну, я бы тоже струхнул от такой картины, будь я на его месте.

— Аууууууууу! — заголосил и умолк женский голос.

Это очнулся Вилл-стражник. Инграм стоял на подхвате с клинком наголо и улыбался.

— Я же говорил. Лучший способ разбудить спящего — долбануть по яйцам! Ну, самый веселый...

— Сукииииии... — еле слышно пищал пострадавший.

Способ и вправду помог, однако уж больно он изуверский. От одного вида его корчи и перекошенного опухшего лица становилось неприятно. Надо позвать Верманда.

— Вер...

— Я здесь, не ори. а ты, Инграм, посторонись. Хаген, ступай к наковальне и избавься от железяк. И раздобудь себе уже оружие. — Верманд насел на скулящего беднягу и достал нож. — А к тебе, мальчишка, есть разговор. Подумай дважды, прежде чем отвечать, или в следующий раз я сделаю твой голос еще на пару октав повыше. Понял?

Дослушивать их беседу я не стал и побрел на звон металла. Верманду приходилось заниматься разными вещами на службе у тейна, так что этому парню не позавидуешь.

— Хахахах! Наконец-то!

Миккель спрыгнул с места и присоединился к Джоду, белому, как мел. При виде Ортвина, заносящего над топой молот, любой бы оробел. Все мы сильно похудели на щедрых харчах Драмунгваарда, однако осунувшийся и изрядно убавивший в животе Ортвин изменился сильнее всего. Теперь он выглядел еще более могучим и отчасти жутковатым. Лишний жирок его определенно красил. Взглядом он указал мне подойти к наковальне.

Я взгромоздил ноги, зажмурился и закрыл уши. Все равно было слышно. Один удар. Второй. Третий. Мои ноги свалились на пол. Цепь их больше не сковывала. Я открыл глаза и поднялся. Эх, жаль сами браслеты не снять. Зато теперь можно ходить нормально, а не семенить. Мое место занял Алан.

— Сюда! Хаген, помоги! Еще досок! Они уже за дверью! — Улле продолжал забивать дверь в одиночку.

Я продрался сквозь тюки и кинул ему одну доску. Больше не было. Я продолжил поиски. С разбитой цепью я двигался быстрее, хотя и ловил себя на мысли, что сам замедляюсь до привычных коротких шажочков. Видно эта привычка пройдет не сразу.

— Еще досок!

— Больше нет! Не могу найти!

— Ну хоть что-то, давай! Они смекнули, что дверь заколочена — ломятся!

Еще бы, ты ведь орал об этом, и они слышали твой молоток. Так. Если досок нет — надо их сделать. Я примерился к высокому шкафу и оглянулся — Алан и Симонд прошли пытку Ортвином и довольно разминали ноги. Миккель и Джод по очереди лупили по цепи здоровяка — выходило у них похуже и цепь не поддавалась.

— Эй, Алан, Симонд, хватит дурью маяться, помогите мне!

Хоть смекнули быстро. Втроем мы раскачали шкаф, вывалили все содержимое и понесли его ко входу, где Улле тщетно вбивал гвозди в косяк — доски начали отходить под дружным и ритмичным «Ух» из-за двери. Дело — катях. Кое-как, с воззваниями к богам и чужим матерям, мы приперли шкаф к двери. Улле снова застучал молотком. Теперь толчки стали слабее, но этого юыло мало.

— Ну слава-те Кромель! Что за мелкий мужик пошел... — послышался голос Ортвина.

— Вы там закончили? — крикнул я. — Тащите шкаф, а то наши гости настойчивы.

Два раза повторять не пришлось. Бонды справились со своей ношей вдвое быстрее нас. Вторым куском мебели мы подперли первую — повалили ее прямо на лестницу. Сверху мы навалили всего, чего нашли тяжелого. Наконец я уселся рядом с запыхавшимся Улле. Два пальца у него были разбиты в кровь, промазал, видать, в спешке. Я начал рыться в сумке, покуда не достал заживляющей травы и ленточки из ветоши — парень заслужил немного заботы.

— Надолго это их не задержит, — брякнул очевидное Симонд.

— Это да, они могут... — Алан закашлялся, — Тум меня! Они, говорю, могут дверь разобрать, а уж потом и остальное повалят. Ау!

Это была затрещина от Джода.

— Давай еще громче, придурок, — зашипел бонд, — А то они не расслышали.

— Пустое, Джод. Они все равно сюда доберутся. Не все же там с жопой заместо головы. Допедрят уже как-нибудь, — Миккель крутанул мечом. — Нужно готовиться к бою.

Бой значит. Сеча не на жизнь, а на смерть. Отлично. Я все еще был безоружен и решил исправить это, впрочем без особого энтузиазма. Порывшись в разбросанных по полу орудиях смертоубийства, я нашел небольшой клевец с деревянной рукояткой, перетянутой ремнями. Не крааф’бар, конечно, но хотя бы отдаленно знакомое мне оружие. Остальные были вооружены мечами, кроме Алана и Симонда — те выбрали боевые топоры, а Миккель и Джод раздобыли себе по щиту. Что ж, нам повезло что мы вышли в подвал, где было с лихвой всего. Вопрос в том, что делать теперь?

— Держится пока? — спросил Верманд.

Мы закивали. Удары и вправду прекратились — был слышен лишь невнятный бубнеж. Совещаются, сволочи, как нас взять. Они нас тут в покое надолго не оставят, это точно. Тут их серебро, и запасы. Интересно, сколько их там? Сможем ли продержаться? Тэмиель, Тэмиель... Когда же ты научишься размышлять здраво? В лучшем случае нас вернут обратно, крошить камень, покуда не сдохнем. А то и поджарят, как Тирента. Я сглотнул.

Мои раздумья прервал Верманд, позвавший всех нас к злополучному стражнику, у которого теперь были связаны руки, а лицо и шея были залиты кровью. Кто-то начал отрезать ему ухо, но остановился на полпути. Этого Виллафрида было даже немного жаль. Но только немного — если бы не он, нас бы не нашли.

— Рассказывай, что говорил мне, — Верманд легонько пнул парня.

— Давай, сукин сын, рассказывай, — Миккель с силой ударил стражника под ребро, — И пусть это будет что-то толковое, иначе я тебе...

— Угомонись, Мик, — Ортвин положил разъярившемуся бонду руку на плечо. — Остынь.

Мы замолчали, в ожидании того, когда парень перестанет ловить ртом воздух. Ни тени былой бравады, затравленный взгляд, а страх на лице . Вилл-стражник заговорил очень быстро.

— Лестница выходит в донжон, главную башню то есть, через малые кладовые и кухню. Там же казармы для часовых, а выше — покои рыцарей. Сейчас нас тут осталось около шести-семи десятков солдат — не чета тем придуркам, что шахты сторожат. Большая часть ветераны, многие еще помнят бойню на острове Блаженного Энда. И еще где-то дюжина рыцарей, из тех что с Филиппом пришли. Капитан ихний — Андрис, толковый вояка, хоть и немного фарэльнутый — сейчас они все такие из Штайндорфа выходят. Вот... И зуб даю, все уже в курсе, что вы тут засели...

Алан выматерился.

— И? — Джод с недоумением развел руками. — Это к чему?

— К тому, что с дверью они управятся, и всех вас, уродов, по манде пустят... — тут он пожалел, о сказанных словах и снова завопил.

Это был Миккель — он бросился на стражника, вырвавшись из рук Ортвина. Пришлось повозиться, чтоб его оттащить. Кажется, для бонда убийство этого парня стало чем-то личным. Или он просто хотел на ком-то отыграться?

— Да, все, все, не кинусь больше, обещаю, — наконец Миккель успокоился. — Но вы назовите причину, почему нам его поганую глотку не перерезать? Это же анд, вражина и сволочь!

— Слушай, а не болтай, — отрезал Верманд. — А ты, говори дальше и повежливей давай, иначе я закончу с твоим ухом и перейду к следующему. Все ясно?

— Да, да, — Вилл сплюнул кровью. — Хорошо. Вот. Ээ-э.. Есть выход из замка, прямо отсюда. Потайной ход, он там — на западной стене подвала, за стойками и мебелью. Но мы им не пользовались никогда, и не знаем, куда ведет — те, кого раньше отправляли разведать, пропадали по два-три дня, а затем возвращались ни с чем. Говорят там тупик. Или завалило проход. Уж не помню. В любом случае, сам туннель строили еще у Аеда на тенфе, так что мы дверь замуровали, так, на всякий случай, как и ту, через которую вы сюда пробрались.

— Что такое тенф? — я толкнул Улле и зашептал ему.

— Эм, ну... наречение, — зашептал он в ответ, удивляясь моему вопросу, — Когда у ребенка первый зуб вырастает, только тогда он имя и получает.

— А кто такой Аед?

Тут Улле еще шире распахнул свои по-детски ясные голубые глаза.

— Не знаешь? Аед — это же первобог, он... — тут его объяснение заглушили Джод и Миккель.

Уже два голоса они призывали прирезать стражника.

— Какой-же этот выход, если там пути нет? — возмущался Джод.

— Зря ты, Верманд, на него время потратил! — продолжал гнуть свое Миккель, — Нужно подумать об обороне, а этого — кончать.

Тут наш разведчик влепил Мику сочного леща, от которого тот уселся на тюки позади. Теперь он выглядел совсем как провинившийся мальчишка: глупое лицо, полное непонимания, обиженно надутые губы и немой вопрос, мол, «за что?»

— После того, как они прорвут нашу импровизированную баррикаду, на всех убьют. Надеюсь все это понимают, или мне разъяснить? Их больше в несколько раз, они в доспехах, вооружены, они опытны и только с войны. Если бы вы слушали базар стражников раньше, то знали бы, что Филипп сменил всех солдат в замке на своих вояк — только наши надзиратели остались на своем месте.

Все так. Я тоже слышал об этом краем уха, покуда пьяные стражники переговаривались за поиском утерянного кошеля подле нашего навеса. Верманд продолжал.

— Мы едва ли сомкнули глаза за прошедшие сутки. Измотаны, истощены... Я уже не той форме, чтобы под залихвацкое гиканье резать сраных андов налево и направо. Нас просто забьют. Выжившие снова получат цепи. Мне такое будущее не интересно.

— И что делать? — спросил Ортвин, — Лезть обратно в шахту, где нас точно так же найдут? Или будем искать замурованную дверь, у которой нет выхода?

— Возвращаться в шахты — бессмысленно. А насчет потайного хода у меня есть мысль. Кто-нибудь знает истории про аквитан?

— Про кого? — я встрял в разговор.

— Аквитане. Народ, что канул в бездну давным-давно. Драмунгваард — это одно из немногих напоминаний о мастерстве их зодчих. Таких крепостей раньше было много, и не только в Нортренде, но и дальше — в Ригеренде. Это была, как мне там говорили... Империя.

— Как мне кажется, сейчас не время для баек, — бухнул Джод.

— Заткнись, — Инграм рыгнул. — Пусть следопыт говорит.

— Спасибо. Так вот, по слухам, таких крепостей было много, и всех их соединяли тайные туннели под землей. Аквитане были мастерами в таком деле — немудрено, что до нашего времени сохранились их замки, пусть и не в лучшем виде. Север на их веку был куда теплее, а крепости были в основном на Скалистых берегах, в Восточных Фьордах, да еще вроде как в Белых пустошах, покуда он еще был населен людьми, а не одними лишь волками да сказками.

Тут я внутренне рассмеялся. Хотя чего греха таить — я тот еще сказочный персонаж. Придурок, каких еще поискать. И как только пуповиной не удавился? Загадка.

— То есть по другую сторону Седых Вершин... — Инграм состроил серьезную мину.

— Ты кажется начал понимать, Инграм.

— Ход ведет к другой крепости?

— Именно. И эти придурки никак не смогли бы до нее добраться. Пересечь Седые вершины напрямик, даже по самому короткому и удобному перевалу можно в лучшем случае за неделю, а их тут нет — хоть месяц ищи. А вот ежели напрями, через потайной ход, то это займет... Ну, если прикинуть хер к носу, я бы сказал дней пять. Эти ленивые разгильдяи, зуб даю, прошли лишь день, устали блуждать впотьмах и повернули назад, с отговоркой. Если уж во что я и поверю, так в то что за века, под незыблемым камнем этот проход остался цел. В конце концов, я видел мост построенные аквитанами в Черных горах. Ему наверно уже больше тысячи лет, но ни снежные бури, ни время его так и не смогли обрушить.

Мы молчали. Казалось было слышно, как медленно проворачиваются мысли в головах моих спутников. Миккель и Ортвин казалось недовольными больше всех — они рвались в бой. Что угодно, лишь бы не обратно, ага. Понимаю. И все же их настроения я не разделял. Драться с настоящими солдатами желания не было.

— Тогда сначала этот проход нужно найти, пока есть время, — подытожил Джод. — Пусть покажет, где упрятана дверь. Нужно спешить.

— Зачем мне это, если вы меня все-равно убьете? — спросил Виллафрид.

— Потому что я точно тебя убью, если не покажешь, — прошипел Верманд. — А если нам удастся улизнуть, то быть может я просто переломаю тебе ноги. Как тебе такой вариант, ведь это лучше, чем сдохнуть?

— Как будто у меня есть выбор... — выплюнул Вилл, неуклюже поднимаясь с колен. — Следуйте за мной.

— Выбор есть всегда, крысеныш. Пошли, мужики. Алан, Симонд — вы постойте тут, на стреме и дайте знак, если гребанные анды начнут ломиться в гости.

***

«Дверь мы замуровали» — говорил Виллафрид. На деле же она была просто заложена каменными блоками, притом наспех, и спрятана за штабелями досок. Мы разнесли и разворотили все куда быстрее, чем успели намучится тогда, в забое. В этот раз дверь подалась легко — замок был снят и нам оставалось только сдвинуть засов.

Из открывшегося проема дыхнуло холодом и чем-то еще, едва различимым. Может надеждой? А нет. Беловатые разводы подсказывали мне, что раньше здесь кто-то помочился. Видать один из тех разведчиков, о которых говорил стражник, недотерпел. Я отгонял от себя мысли, что моя жизнь может закончится вот так, на изгвазданном полу в безымянном подземелье. Романтика, мать ее...

Верманд велел нам набрать масла и дегтя для факелов, а также воды и еды, чтобы у нас были шансы добраться до выхода не превратившись в полуголодных безумцев. Я обзавелся еще одной торбой с припасами и даже нашел для себя трубку с табаком в одном из сундуков. Как же здорово, когда удача поворачивается к тебе задницей и приподнимает подол! Руки чесались забить трубку, но я понимал, что сейчас не время расслабляться. Из-за нашего наспех сделанного завала все отчетливей были слышны злые голоса. Время выходило.

Виллафрида никто калечить не стал — его просто привязали к одной из колонн и заткнули кляпом рот. Кажется Миккель протер задницу этой тряпкой, прежде чем затолкал ее бедняге в окровавленную пасть — стражник продолжал мычать ругательства. В чем смысл? Не понять мне такой мелочной мстительности. Мое внимание привлекла перепалка Верманда с Ортвином.

— Ну что мелешь? Хочешь вот так сгинуть? В этой паршивой дыре?

— Я туда не полезу! Там такой низкий потолок. Я только голову сунул — и уже дышать тяжко. Лучше я здесь помру, с мечом в руке, чем опять буду ползать в каменном мешке! Идите без меня — а я их задержу. Обещаю, сукины дети получат напоследок от меня, за каждого убитого дана, за каждого кальда, за каждого замученного эсгифа...

— Завязывай, Ортвин, не глупи! У тебя же осталась жена, дочери! Так ты им хочешь помочь? Подохнув?

— Это удар ниже пояса, Верманд, это низко! Я ни видел их уже два года! И даже не знаю, живы ли они...

— Так идем с нами, и у тебя будет шанс, мать твою! Во имя богов, не оставляй меня наедине с этими детьми! Мне нужен кто-то, кто знает с какой стороны держать меч и не потеряет головы в случае чего.

— Э! Я прекрасно знаю, с какой стороны держать меч, — воинственно откликнулся Миккель, угрюмо сидевший в стороне и водил бруском по лезвию меча.

— Зато со здравым смыслом не дружишь, щенок! Помалкивай! Ну так что, Ортвин?

— Ладно. Ладно, Верм. Я с вами. К добру ли к худу, я с вами.

— Вот и отлично! Так, ребяты, собираемся. Главное дверь хорошенько запереть, чтоб они в погоню...

Не успели. Оглушительный треск досок эхом разлетелся по подземелью вместе с обломками нашего нехитрого заграждения. У них был таран. Видимо они в втихую сняли дверь с петель, как и говорил Алан, и просто вынесли всю нагроможденную мебель. Первые влетевшие солдаты запнулись и кубарем скатились по ступеням. Несмотря на эту комичную оплошность, смешно мне не было. Как муравьи они начали выползать к нам. Вот их уже четверо, теперь семеро, десяток. Позади них что-то орал высокий мужчина, закованный в броню с цветам дома Годдарда.

— Они здесь, они уходят! Сюдааргх... — Вилл умудрился выплюнуть кляп, но его крики оборвал подоспевший Джод. Один взмах клинка и каменные плиты окрасились алым. Из распоротого до основания горла била кровь, слабее с каждым мгновением. Это парень оказался верным своим до конца, и далеко не робкого десятка, что не обернулось для него ничем хорошим.

Наши дела были не лучше. Алан и Симонд собирали провизию, и были ближе всех ко входу. Прибывшие солдаты метнулись к ним всего через мгновение, как рухнула мебель. Парни даже не успели обнажить оружие. Симонд пал первым — ему раскроили череп. Алан успел развернуться лицом к врагу. Он видел, как меч входит ему в грудь по самую рукоять и едва ли успел осознать, что произошло. Солдат высвободил свой клинок отбросив бонд ногой. Алан завалился на спину, продолжая сжимать в руках уже бесполезный мешок с припасами. Противники все прибывали — теперь их было около двух дюжин. Они двигались к нам, пробираясь мимо чадящих факелов, переступая через горы разбросанных припасов и поваленной мебели. Никто из солдат не открывал рта, они молча наступали, под крик их рыцаря-командира «Достаньте одного живьем!».

— Отходим! Держимся вместе! — Верманд спохватился первым.

Мы начали пятиться к спасительному выходу. Миккель вышел в вперед, к Ортвину и Джоду. Он действительно знал, с какой стороны берутся за меч. Эффект внезапности прошел, мы были готовы к бою. Подземелье уже не казалось таким большим, а тот беспорядок, с которым южане относились к хранению запасов сыграл нам на руку — они надвигались на нас по двое. Смельчак, что первым кинулся вперед распрощался с головой. Ортвин просто снес ее взмахом своего меча, которые не столько отрубил, сколько сорвал голову с плеч — заточка бы ему не помешала. А еще здоровяку не помешало бы рассчитывать силу — лезвие увязло в штабеле досок. Не подоспей Джод и Миккелем, Ортвин стал бы очередной потерей. Бондам пригодились щиты — они буквально вышибли наступающих назад, оттеснили на пару шагов, а один солдат схватился за бок и осел, зажимая кровоточащую рану.

В соседнем проходе Инграм и Верманд уложили еще двоих и медленно отступали. Улле нервно приплясывал взад-вперед рядом с ними, пытаясь выгадать момент, чтобы ударить, но он явно бился впервые и боялся попасть под удар. От него не было толку, как и от меня. Словно окаменев, я стоял у самого входа в тоннель, и не мог решить, к кому кинуться на выручку. Руки и ноги стали ватные, и даже кожаная оплетка клевца скользила в потной руке — я пытался сжать ее крепче, но все силы уходили на то, чтобы не выронить оружие. Я оглянулась на дверь. Тяжелая, тенмная, из незнакомой мне древесина, окованная. Им придется немало попотеть, чтобы ее отворить, если наш план пройднт гладко, вот только он уже полетел к чертям — двоих мы уже потеряли.

Постойте. Только сейчас, я заметил, что засова с внутренней стороны не было — только отверстия под него. А как мы ее закроем? Стоит им просто потянуть за рукоять, и тогда дело за малым — догонят и прикончат. Я перевернул свой молот тупой стороной и забил по рукояти двери. Бил остервенело, вслушиваясь звон клинков и сопение позади меня — солдаты прижимали нас к нашему же выходу. Не очень умно. Оторвать рукоять не вышло — слишком хорошая сталь, но я согнул ее достаточно, что бы за нее больше нельзя было нормально ухватиться. Теперь останется заложить засов чем-нибудь, и мы выиграем немного времени.

— Готовьсь! — закричал рыцарь.

Я обернулся. Пятерка солдат, что стояли перед ним, держали луки.

— Стрелы! — я сорвался на визг.

Инграм и Верманд бросились на землю, в сторону от напирающих солдат. Улле последовал их примеру. На великан вместе с бондами увяз в бою и не мог отреагировать. Джоду не повезло: уронив орудие и щит, он завалился назад, запрокинув голову и уставился на меня невидящим глазом. Из второй глазницы торчало оперение стрелы. Ортвина тоже ранили, в плечо. А лучники тем временем натягивали тетиву по новой. Нужно было что-то делать.

На полу лежали опечатанные глиняные бутылки с маслом, которые мы готовили под факелы. Я схватил две, метнул одну в солдата замахнувшегося в Миккеля, другую — в тех, что бежали к поднимающимся с земли Верманду и Улле. Первый бросок был удачным, а второй кувшин не долетел — разбился о развороченный штабель досок. Последовал еще один залп — стрела чиркнула по стене совсем рядом со мной, другая видимо задела здоровяка — он снова зарычал.

Стараясь не думать о том, куда попадет следующая стрела, я поднял заготовки факелов, зажег их от того, что горел на стене и бросил в разлитое масло. Промасленные доски вспыхнули и начали разгораться. Инграм, Верманд и Улле оказались отрезанными от своих противников и бросились ко мне. Завыл Миккель — стрела пробила щит вместе с рукой. А в Ортвине торчала уже целых четыре, две в левой руке, одна в бедре, и еще одна пониже ключицы, но он все еще был на ногах. При всем своем рвении солдаты не решились заступить за границы кругов, которые он накручивал свои дрыном.

Больше всех нас, наверное, проклинал облитый маслом парень, но делал он это чертовски нечленораздельно: истошно вопил и размахивал руками, покуда не получил по голове от Миккеля. Падая, человек-факел вывалил на себя содержимое близ стоящего шкафа — им оказалась военная форма и отрезы синей ткани, знамена Годдарда Бранда. Огонь продолжал пожирать все новые и новые запасы замка, дым расползался по подземелью, и я уже с трудом различал лучников. Стало тяжело дышать. Все слишком напоминало кошмар. Я двинулся к спасительному выходу.

— Сюда, быстрее!

Верманд и Инграм прошли первыми, следом пролетел Улле с ошалелыми глазами. Ортвин рычал, размахивал мечом в одной руке, и, пятясь, тащил левой рукой шатающегося Миккеля. Тот был ранен в голову и потерял щит. Я бросился к ним и подхватил Мика под другое плечо.

— Давайте, шевелитесь, — Верманд натужно кашлял и махал нам из дверей.

Когда мы с Ортвином передавали Миккеля с рук на руки Инграму и Улле, меня пронзила боль. Я повернул голову и смог различить древко, торчащее повыше лопатки. Вот и мне на счастье прилетело. По спине поползло что-то теплое. Я привалился к стене и оглянулся. У здоровяка все тоже было невесело. Кровь шла изо рта — он умудрился словить еще две стрелы в спину, и теперь напоминал огромного безумного ежа.

Пол и потолок окутывал дым, но было светло как днем — стена огня была близко. Дышать невозможно, а от жара волосы раскалились и одежда начала дымиться. Тут из пламени вынырнули двое солдат, а за ними тот самый рыцарь, что верховодил ими.

— Господарь Андрис, нужно уходить! Погорим к едрене матери!

— Вперед, солдат! — рявкнул рыцарь. — Никто не сбежит.

Он зашагал к нам, и его подчиненными не оставалось ничего, кроме как последовать за командиром. Ортвин сплюнул кровь, схватил меня за грудки и торопливо заговорил на ухо.

— Мою семья в Густых Борах, на Нимге, ты... — он сглотнул и чему-то усмехнулся. — Помолись за меня своему Фараэлю.

— Я.. Зачем...

Здоровяк сгреб меня и бросил в проход, отчего я повалил высунувшихся бондов.

— Ортвин, мудила, что ты делаешь! — орал Верманд.

— Говорил же, что не полезу эту чертову нору... — буркнул Ортвин, заходясь в кашле.

Я разглядел, как наш великан пустил ртом еще одну струйку крови, прежде чем захлопнул дверь. Стало темно, как в могиле. Раздался звук засова и, следом, полный ярости крик рыцаря Андриса.

***

Мы сидели в тишине, вслушиваясь в едва различимые крики за дверью, но выползавший из всех щелей дым заставил нас отойти и двинуться вперед, прочь от огненной ловушки, которую я нам устроил. Да. Теперь остается только надеяться, что Верманд был прав, и выход есть. Иначе выйдет, что Ортвин поступил мудрее нас всех. Редко какая смерть также мучительна, как смерть от голода. Ну разве что от огня. Холера! Надеюсь его жертва не оказалась напрасной.

Долго время мы шли без разговоров, растянувшись гуськом. Инграм и Улле тащили еще не пришедшего в себя Миккеля, бонд-следопыт шел впереди, а я замыкал процессию. Свет мы разожгли не сразу — огня с нас за этот день было довольно. Когда запах дыма и гари перестал быть столь отчетливым, мы наконец остановились, достали факел и осмотрели те припасы, что нам удалось с собой унести. Еды у нас было вдоволь, уж на пятерых... Ха. В свете факела мы наконец различили, почему Мик перестал нам отвечать. Его ранили в голову, да, но хуже всего была его рана на бедре. Он истек кровью. Мы тащили труп, и даже не поняли этого. Нас осталось четверо.

Улле помог мне уложить тело. Тягостное молчание затягивалось. Никто из нас не ожидал, что мы спасемся, но одно дело говорить о смерти, а вот видеть ее вот так — это совсем другое. Проведя всего-то три с лишним месяца на этой каторге, я считал, что привык к смерти. Узники Драмунгваарда гибли каждый день. Но то было по другому. Они оставались безликими силуэтами, а потом — просто холодными кусками мяса. А этих людей я узнал. И теперь оставалось это гнетущее ощущение пустоты, какой-то противоестественности неправильности. Все это несправедливо. Жизнь не должна быть такой отвратительной, такой бесстрастной и жестокой. На Верманда было больно смотреть.

— Как же я устал это видеть! — следопыт с яростью впечатал кулак в стену и оставил на ней три маленьких отпечатка от разбитых костяшек.

Как-то само собой вышло, что я опустилась на колени перед Миккелем и вытащил из торбы свою книгу. Пролистав до нужной молитвы, я начал читать. В этот момент мне почему-то показалось, что так нужно сделать, что так будет правильно. Я не верил в Фараэля, не верил в других богов, и не считал, что наша смерть — это лишь начало иной жизни. Какой к лешему иной жизни? Бессмыслица. Но эти мужчины верили в другое. Как верили в это и прочие фараэляне. Что такого, если я немного покривлю душой? Обнадеживающая ложь во спасение. Что еще я мог, кроме как утешить их?

— Всеблагий Фараэль, Несущий Свет! Я взываю к тебе в сей скорбный час, ибо сегодня мир стал меньше и темней — угасли огни детей твоих!

Бонды пребывали в молчании и в нерешительности обступили меня, опустив факел ближе телу.

— Ларс, свободный бонд севера, испустил свой последний вздох, упокоившись под тяжелыми камнями. Алан и Симонд, свободные бонды севера, несчастные сироты, сгинули от рук безжалостных, в этой обители скорби. Джод, десятник хоругви бана Эйлерта, свободный бонд и отважный боец — за мужество его на смертном одре да будут прощены грехи его. Ортвин, верный спутник тейна Тирента, могучий бонд, наш защитник, мы знаем, что его смерть дорого обошлась врагу, а наши жизни — его прощальный дар. Миккель, меч хоругви Гуннара, свободный бонд и яростный воин, он пал смертью храбрых, до последнего вздоха защищая своих товарищей. Мы будем помнить!

Бонды плотнее обступили меня, и повторили последнюю фразу.

— Молю тебя, Фараэль Лучезарный, прими их в своих чертогах и даруй покой, ибо блудные дети твои заслужили на то прав, сполна испив из чаши боли и страдания! — Я развел руки в стороны и моя правая рука, что едва коснулась пламени факела, вспыхнула.

Масло, на ней осталось масло. В попытке скрыть свою оплошлость и свой страх, с каменным жальником я поспешно схлопнул ладони, воздел их кверху, а затем спрятал их под грудью и склонился в поклоне. Идиот, Тэмиель, ты идиот! На счастье огонь затух, судорожно зажатый плотью, и я продолжил речь, превозмогая дрожь в голосе и ужасающую неловкость, от которой у меня горели уши.

— Ты слышишь наши мольбы! Ты будешь и дальше вести нас вперед, оберегая нас своим огнем, а мы будем хранить пламя веры своей у нашего сердца! О Фараэль, даруй же мертвым покой, а живым — дай силы и дальше нести пламя веры твоей! А-хой!

Я умолк. Неведомый! Начал читать молитву, чтобы отвлечь их от горьких мыслей, а в итоге чуть не сжег себе руку. Даже панихида у меня обернулась шутовством. Хорошо хоть никто не засмеялся, и не сорвал на мне негодование. Ну, по-крайней мере я их немного развлек. С тревогой я поглядел на своих спутников. К моему удивлени, бонды хранили молчание, нацепив почтительно мины.

— Спасибо, Хаген, — хрипло проговорил Верманд и тронул меня за плечо, — Давай я помогу тебе с твоей раной — сам ты стрелу не вытащишь.

***

Меня перевязали. Было бы лучше, если бы у меня была возможность сделать это самому, но уж слишком не сподручно. Рана оказался пустяковой. «Едва засела в мясце» — точно отметил Инграм. После моего сольного выступления в роли проповедника, мы осмотрели и распределили припасы. Еды, как я понял было с лихвой, и при этом вполне сносной по качеству, да и факелов хватало, а вот из воды осталась только запрятанная бутыль Инграма, которую мы враз осушили пустив по кругу всего один раз. Я забил трубку и закурил. Хороша, дрянь. Не хагенова травка, но тоже ничего.

Мы оставили Миккеля позади и двинули вперед. В принципе свет факелов был не нужен — туннель был прямой, как стрела, и безо всяких других ходов и ответвлений, но рисковать мы не собирались, да и покуда видишь, куда ступаешь, как-то поуютней будет.

Инграм иногда тягал у меня трубку и затягивался. Верманд все так же шел впереди, лишь изредка жалуясь на сухое и раздраженное горло. Немудрено — мы здорово наглотались гари. Улле недоумевал, как это мы с Инграмом после этого пожара по собственному желанию вдыхаем дым. Я отметил, что это другое и предложил затянуться, на что парень помотал головой свое категоричное нет.

После моего фокуса с огнем, Улле стал смотреть на меня совсем дикими глазами. Видно, что хотел что-то спросить, но не решался. А я не хотел уничтожать ту сакральность, какую получил мой обряд с легкой руки вездесущего случая. Врать бы я не стал, все бы объяснил, но... Пусть пока остается, как есть. Может хоть станут серьезней ко мне относиться, и перестанут кидать глумливые взгляды на книгу.

Мы не спали уже вторые сутки, но делать привал не спешили. Хотели уйти дальше от этого проклятого места, унесшего столько жизней. К тому же мы опасались погони, хотя на мой взгляд это было не очень вероятно. Нужно иметь большое желание и упорство, чтобы открыть эту дверь, особенно если учесть, что я оставил свой клевец в петлях засова. Так, на всякий случай.

Гремя разбитыми цепями мы устало топали вперед, почти все время шли молча, покуда не прошло по крайней мере еще полдня. Тогда мы наконец добрались до завала. Под дружные ругательства было принято единогласное решение устроить привал.

***

— Так, завязывайте жрать и чавкать, тихо, — Верманд долго вслушивался, но так не услышав тревожных примет погони, продолжил, — Все не так плохо.

— С хера ли?

— А с того хера, Инграм, что как я и ожидал, те разведчики, что были тут до нас, были самыми обычными ленивыми задницами. Как мы можем видеть кладка обрушена, да, но вот здесь, — тут он указал на левую часть завала, — Этот здоровенный блок не дал завалить проход полностью. Достаточно места, чтобы пролезть даже такому здоровяку, как Ортвин. Эх, сука...

Я подлез к лазу и посветил факелом — конца не было видно. Хотя чего бы я там увидел? Там же света не видать. И все же, так тесно. А если застрянешь? Так и сдохнешь, ни за хрен собачий, как лягуха под сапогом. Нет, нет, нет!

— Я первым не полезу. — заявил Инграм.

Я тоже покачал головой. Верманд скривился.

— Я пойду первым. — внезапно заговорил Улле, — От меня в бою толку не было, но это... Просто опыта у меня нет! Я не трусил! И сейчас не боюсь!

— Отличный настрой! Давай, Улле, покажи этим сосункам, как ведут себя настоящие бонды!

— А чего сам-то полез, настоящий ты наш, — Инграм тряхнул своей темной гривой.

— Ну что ты заладил!? Боги, как же хочется пить... — Верманд нервно почесал кустистые щеки и шумно сглотнул, — Я может его проверяю!

Улле был хорошим парнем, и даже не был глуп, но он явно чересчур переживал о мнении окружающих, поэтому без раздумий упал на живот и полез под завал. Мне бы такую отвагу! Хотя ведь придет и моя очередь. Брр! С другой стороны, если лезть не придется, это будет означать только одно — прохода нет, завал основательный, и всем нам каюк.

Улле пыхтел, шипел и фыркал, и когда новый зажженный факел прогорел едва ли на пятую часть, мы услышали его радостный крик.

— Я пролез! Я пролез! Давайте сюда, а то здесь темно, а я кажется что-то нашел, но не пойму шо!

Завал видать и вправду выглядел куда хуже, чем был на самом деле. Вслед за Улле последовал Верманд. Конечно, надо же поддерживать статус самого матерого мужика. Мы привязали часть припасов к его пяткам и отправили в путь. Он справился даже быстрее, чем наш юный спутник. То же проделал Инграм, но под аккомпанемент из витиеватых ругательств. Эх. Твоя очередь, Тэмиель. Я привязал торбу к ноге, засунул в нее кирку, затушил факел и приготовился ползти.

— Эй, Хаген! Ползи быстрей! Тут такое!

— Да сейчас, сейчас!

Я устремился под завал. Это были самые долгие мгновения моей жизни. Каждый момент я ожидал, что камни обрушатся и раздавят мое несчастное израненное тело. Нещадно саднила спина — я каждый раз цеплялся больным плечом за острые камни. Благо они уже зажгли свет. Я вижу свет! Ха-ха!

В спешке вылезая из каменной ловушки я зацепился разбитой цепью за камни, психанул и сильно разодрал лодыжку, но даже это не омрачило моей радости. Неведомый! Я выбрался! Тут я оглядел товарищей, и обнаружил их согбенных у стены. Они что-то рассматривали и невнятно спорили. Рядом лежал истлевший скелет. От него уже почти ничего не осталось, даже следов одежды. Лежит тут целую вечность и укоризненно смотрит пустыми глазницами. Что-то блеснуло на костяном пальце. Я поднял руку и она начала рассыпаться у меня прямо на ладони. Осталось лишь блеклое кольцо. Блестел черный камень, на котором был высечен глаз. Забавно. Похожим знаком, глазом Неведомого мы отмечали гиблые места в Ваас’омнисе. И у Зрячего камня был такой-же знак. Я нацепил кольцо на правую руку — с трудом он пролезло на безымянный. А что? Пусть останется мне напоминанием об утерянном доме. Потерянных родных. Бездна и кошмарные колики! Еще разнойся здесь, как девчонка!

— Чего ты там стоишь, Хаген? Иди сюда. Смотри!

Инграм копался в бронзовом ларчике, что весь позеленел от времени. Сундучок, в отличие от своего хозяина, прекрасно сохранился, если не считать тот варварский удар, который разворотил его замок. Сам ящичек был простым, без какого-то ни было орнамента, лишь со следами краски, что тоже истлела со временем. Внутри лежали три бутыли из какого-то странного материала — то ли темная глина, то ли какое-то стекло. Я взял одну бутыль. Похоже на стекло. Опечатана. Внутри вроде как что-то плещется. Вода!

— Хехех! Вот отлично же — думал помру с жажды! — Верманд сковырнул закупоривающую печать бутылки и уж было поднес ко рту.

Инграм вырвал бутыль из его рук с нечеловеческим проворством. Когда дело касалось выпивки, его было не остановить. Еще бы! Небось выдержанное, как прадедов хрен, и так же жжет. Мечта пропойцы! Попытку Верманда отобрать бутылку обратно темноволосый бонд авторитетно остановил.

— Первый глоток для мастера-дегустатора! — и он тут же приложился к бутылке сделав три сочных глотка.

И следом скорчился на полу, ощерив рот. Он часто задышал, заорал и наконец забился в конвульсиях. Бутыль отлетела в сторону и с хлопком разбилась, выплеснув темное содержимое. Мы пытались удержать Инграма, но его трясло и колотило так сильно, что он клацал зубами с таким же звуком, с каким сшибаются клинки. Навалившись втроем мы кое-как придавили его и немного погодя его отпустило. Он затих. Умер? Я приложил ухо к его рту. Тишина. Ни дуновения. Неужели...

— Вот жешь срань-то! — подлец оглушил меня своим ревом.

Я влепил ему по челюсти. Ухо не слышит! Вот скотина! Стоило из-за него волноваться. Этого урода не убьет и тысячелетняя выдержка. Улле и Верманда ухахатывались и бились в истерике. Да. Ха-ха! Очень смешно. Ладно ты Улле, но от тебя следопыт, я такого не ожидал.

— Клянусь ядовитой сракой Скагга, или это самое жестокое пойло в мире, или я не Инграм Луженая Глотка! — он глубоко вздохнул. — Это ж надо! У меня аж глаза вспотели! Жаль разбилась отрава...

Верманд на мгновение сел, замолчал, затем выпучил глаза и покраснел, и потом снова повалился, заржав пуще прежнего. От его заразительного гогота даже я начал смеяться, хоть и не понимал соли той шутки, которая его насмешила.

— Боги! Инграм Луженая Глотка! Знавал я одну бывшую фриллу... Дорогие просила подарки, хитрая баба, но стоила усилий! Так вот у нее было такое же прозвище! Ох и что вытворяла! Что ж ты не сказал, Инграм, что ты из этих, из любителей по-южному...

— Ой, шел бы ты в сраку, юморист! — забурчал красный как рак Инграм. — Да, не лучшее прозвище, но какое есть, и вовсе не то оно значит, стало быть! Хорош уж! Посмеялся и ладно!

— В сраку значит? — не умолкал Верманд, — Ясненько. Ты лучше скажи, можно к тебе в бане спиной поворачиваться али как?

— Завались. — обиженным тоном ответил Инграм.

Кажется мы нащупали его слабое место. Отсмеявшись свое, я полез самостоятельно исследовать шкатулку. Кто-то отпихнул ее ногой и он свалился набок, вывалив бутылки. Я поставил ее как надо и заметил под металлическими креплениями полочки еще одно отделение. Потянув за крючочки, я вынул пластину и обнаружил еще одну бутылку. Она было больше остальных, и отмечена каким-то крупным символом. А под ним шли значки поменьше. Стоп! Я осмотрел другие бутылки — они все были с едва заметными углублениеями-символами. Это какой-то язык. Незнакомый мне, неучу. Может это названия чудо-пойла? Я поднял бутылку повыше к свету и попытался вчитаться.

Внезапно бутылку треснула прямо вдоль большого знака, и с хлопком развалилась у меня в руках. Я едва успел дернуться, как содержимое угодило мне прямо в морду: залило всю правую сторону лица и лужицей скопилось в глазнице. Какой жуткий смрад она источает! Даже не с чем сравнить.

— Ну что ты творишь? Чего продукт портишь? — запричитал Инграм.

Улле и Верманд снова захохотали. Все им хиханьки да хаханьки. Не спорю, выгляжу я, скорей всего, довольно забавно.

— Она ветхая, я ее даже не открывал, а она возьми... — я не закончил фразу.

Я почувствовал его. Жжение. Боже, как эта дрянь жжет! От боли я заорал и начал кататься по полу под раскаты хохота. Неведомый! Мой глаз! Мой многострадальный глаз! Я его не чувствую и чувствую одновременно! Я тер лицо. Не помогало. Я начал утираться своими лохмотьями. Не помогало. Боль невыносимая. Жжет. Сука, как жжется! Я начал царапать лицо ногтями, сдирая кожу в кровь с правой половины лица. Только тогда смех утих и товарищи кинулись ко мне, и начали держать, как держали Инграма.

По-немногу боль утихла. Не прошла — утихла. И тут я понял, что моя знаменитая удача никуда не делась.

— Парни. Я не знаю, что это за дерьмо, но это точно не выпивка.

В этот день я окончательно ослеп на правый глаз.

***

Следующие двое суток мы провели в пути без особых происшествий. Краткие привалы как-то чересчур быстро уничтожили наши запасы съестного, и большую часть времени мы проводили у стен, пытаясь слизать влагу своими высохшими языками. Злополучные бутыли мы расфигачили об стены — даже Инграм не возражал. Он своего уже глотнул.

Мы слабели и выглядели жалко. Верманд выглядел хуже остальных, чему я был несказанно удивлен. Все мы слышали истории про его невероятное военное прошлое, про дерзкие выходки в тылу врага, про недельные засады. Теперь же он выглядел полуживым, морщился каждый раз, когда пытался сглотнуть ком в горле и постоянно грезил водой. Нужно было торопиться. На счастье скоро нас начало подгонять едва заметное дуновение воздуха, что предвещал нам выход на поверхность. Не верилось. Спустя почти три дня — куда оптимистичнее прогноза Верманда — впереди забрезжил свет. Собрав остатки сил мы ринулись к выходу. Точнее очень быстро ползли — жажда нас убивала.

Вход был завален снегом, что выпирал сквозь ветхую от ржавчины, уже почти развалившуюся решетку. В два счета докончив старания времени, мы разгребли наваленный сугроб и выбрались на поверхность. Сразу же набив рот комочком снега, я терпел сводящий зубы холод и глотал живительную влагу. Прежде я думал, что буду кричать, прыгать, танцевать. Нет. На это не было сил. Мы просто стояли вчетвером под ледяным бризом, подставляли лицо солнцу и с наслаждением смотрели на раскинувшуюся перед нами картину свободы.

Далеко внизу стелился пологий горный склон с немногочисленными деревьями, и хотя все было запорошено снегом, весна уже вступала в свои права и кое-где проглядывали зеленые участки земли. Дальше была виден темный ковер земли, камней и травы. Еще дальше — необъятная серая гладь воды, вся в белых бурунчиках пены.

— Где это мы? — спросил Улле.

— Это Скалистые берега, а перед нами — Седое море. — повеселевшим голосам проговорил Верманд, — Мы в самом сердце Андерана. Ну, не совсем в сердце, это ближе к заднице, но все-таки мы на земле андов. Хотя теперь это уже Анандер: все земли по эту сторону Седых Вершин заграбастали Бранды. Так что надо быть предельно осторожными. Под знаменем Годдарда Бранда анды и в Лидефьелле лютуют, а тут и вовсе без бана в голове. Идем, устроим привал и вскипятим воды. Пить хочу — не могу!

Мы нашли укрытие у сохранившейся кладки разрушенного донжона. Потолок почти весь обвалился, все камни давно обросли мхом, и внутреннее убранство сводилось к нескольким оставшимся простенкам да половине винтовой лестницы. Эти аквитане может и строили на века, но ничто ни вечно под луной. По крайней мере нас не треплет ветер, который перестал казаться таким приятным, как было поначалу. Довольствоваться надо малым — и я был доволен.

Безжалостно изрубив мечом два чахлых деревца, мы устроили небольшой костерок. Я вытащил заныканную козью ножку, чем немало порадовал бондов. Злополучная шкатулка служила котлом. Мы долго не могли взять в толк, зачем Улле сложил туда останки того бедняги и таскал с собой эдакую тяжесть. Что ж, теперь и от него была польза. Хрупкие кости давно умершего бедолаги мы погребли под камнями, я снова произнес речь, но в этот раз без происшествий. Нехитрая трапеза вернула нам силы. Только Верманд таки и не смог напиться. Его каждый раз схватывал спазм, когда он еще только подносил деревянную плошку с водой с губами. Я начал шариться в своей книге, но так и не удосужился найти причину его недуга.

Нашу мирную беседу прервал шум. Зверь? Или таки за нами послали солдат? Холера! Ну сколько можно поливать нас дерьмом снова и снова? Будет покой, нет? Других людей нет что ли? Мы обнажили оружие. Я перехватил кирку. Чего ж я не оставил в двери ее, а не клевец? Поздно уж переживать — надо обходиться тем, что есть. Звук доносился из-за одного из провалов в стене. Улле и Инграм пошли справа. Я пошел за Вермандом слева. Снова звук. Перекатываются камни, как будто кто ходит. И вот снова. А теперь часто. Чак-чак-чак...

— Он бежит! — заорал Верманд. — Лазутчик! Нельзя дать ему уйти!

Он выскочил в проем и ринулся вперед. Мы последовали за ним. Я запнулся и скатился со склона. Кто-то вскрикнул. Так жалобно, протяжно. Мы добежали с Инграмом почти одновременно, Улле приотстал.

На земле лежал мальчишка, совсем юный, младше нашего соломенноволосого сиротки. Вдоль шеи и по груди наискосок шла глубокая рана, обнажая рассеченное мясо и белую кость. Кровь толчками покидала тело. С клинка Верманда стекали алые струйки, а на его лице было написано недоумение.

— Где солдаты Годдарда? Сколько у эрла здесь людей? — выпалил следопыт, припав к раненому.

— Здесь отродясь эрловых не було... За что вы меня? — парнишка плакал, — Мамочка, мамочка больно...

Его сил хватило на еще парочку жалобных всхлипов, прежде чем он замолчал и испустил дух.

— Боги, Верм, что ты натворил! Эта ж обыкнавенный малец! — сокрушенно проговорил Инграм.

— Оно само собой вышло! Я.. я не хотел... Боги... — разведчик рухнул на колени и скрыл лицо в ладонях.

Сегодня я снова буду читать заупокойную.

Часть I - Глава 7 - Блаженны грешники

«Языческое идолопоклонничество и еретические течения различаются по сути своей, однако в равной мере несут опасность для веры, внося смуту в разум простых людей, а людей благородных вводят во власть пагубных искушений. Наш долг, как верных служителей Фараэля, уберечь наше учение от яда лживых пророков, и отвратить народ от греха. В борьбе с еретиками и язычниками мы должны быть неколебимы и безжалостны. В том числе и к себе: необходимо изничтожить смущающие страсти, опасные наклонности, а самое главное — выкорчевать собственную гордость. Именно гордыня заставляет нас усомниться в истинной человеческой роли, которая, несомненно, только одна — быть орудием Фараэля».

Записано со слов экзарха культа Фараэля, Ирэниуса II Блаженного,

Июль 934

К полудню мы выступили в дорогу. Беседа не клеилась. Нахлынувшую радость от вновь обретенной свободы испарилась из-за трагическая оплошность Верманда. Погода насмехалась и была чудо как хороша. Солнце грело и светило, лишь иногда скрываясь в облаках. Щебетали одуревшие птицы, и, кажется, я видел, как пробежал заяц. Шустрое белое пятно на черной земле. Не успел сменить шерсть на летнюю, как и мы свои цепи не поменяли на башмаки. А они бы нам пригодились — снежный наст и острые камни изрезали даже мои загрубевшие пятки.

Все так мирно, спокойно. Природа обновляет покровы. Еловые ветви больше не скрывались под снежными шапками, а на каждом кусте набухали и распускались почки. А вдали, пугая и притягивая, вздымались барашки волн Седого моря. Отсюда его не было слышно — оно находилось куда дальше, чем казалось, и я все пытался представить, как оно шумит. Наше крошечное озерцо в Ваас’омнисе было тихим, да и речка — почти всегда скована льдом. Инграм сказал, что нет ничего более успокаивающего, чем «плѐсканье морских вод у твоих ног».

Успокоиться, выдохнуть, перестать озираться, прекратить трястись за свою шкуру каждое мгновение. Теперь это уже не кажется таким диким, таким невозможным. Может удастся наконец зажить по-человечески? Как же здесь красиво! Жаль, что я могу посмотреть на эту красоту лишь одним глазком. Слепой глаз до сих пор пульсировал от боли, а кожа от пролитого зелья все еще горела. Бедный, бедный Тэмиель... Ну что же ты такой нездатный?

Птички, травка, ветерок... Тэмиель, дружище Тэмиель, уже улыбаешься? Расслабился? Ты забыл, как хоронил парня этим утром? Выдохнуть хочешь, перестать оглядываться? А может погоня дышит тебе вспину! На твоих ногах кандалы невольника и ты бредешь по земле андов, народа, что лишил тебя свободы. А теперь ты еще и соучастник преступления, кровь малого ребенка на твоих руках. Чтоб меня, да он был младше Берсигримма! Хлад, смилуйся над его бедной душой... Старые присказки не изжить, да и себя не изменить. Я все такой же неудачник. Может стоить просить о милости Фараэля? Эхе-хе, да. Смех один. Как будто есть разница между молчанием богов.

Так, Тэмиель, давай, не дури, спускайся с небес на землю. Тебе нельзя терять бдительности. Один твой спутник — пьяница и пройдоха, другой — болен. Верманд не мог пить: его душили спазмы и боль каждый раз, как он пытался сделать хотя бы маленький глоток. Надо будет разобраться с этим, как снова остановимся. Не может быть, чтоб в моей книге о его хвори не было ни слова! Ведь ежели дальше так пойдет, придется насильно вливать воду ему в глотку.

Один лишь Улле чувствовал себя прекрасно. Он был простым и светлым парнем, явно выбивавшимся из нашей компании. Уже не грустил о потерях, о пережитых смертях. То и дело наш неугомонный малец бросался в стороны, то обнюхать цветочек, то спугнуть белку, прям как щенок. Он радовался моменту, и это, наверное, было правильно. Я тоже хотел бы забыть о тревогах, но почему-то никак не мог себя заставить. Что-то подсказывало мне, что долго везти нам не может, и скоро нагрянет беда. Не мог же тот мальчик быть здесь совсем один. Его родные, должно быть, где-то поблизости. И что делать, если они свяжут пропажу своего чада с нашим прибытием?

— Дым! Смотрите, дым! — Улле радостно возопил, запустив эхо.

Смачный подзатыльник прилетел внезапно и оборвал радостный вопль. Казалось, Верм потратил слишком много усилий на воспитательный шлепок. Тяжело отдуваясь, он заругал парня вполголоса.

— Деревнщина, что творишь! А ежели бы тут вражина таилась? Все, спета песенка — тяни лапки вверх! С тобой вообще по-тихому ходить можно, али как? Что молчишь, Улле? Язык проглотил?

— Оставь парня, Верманд, — встрял Инграм. — Он сдуру всего лишь заорал, а не убил кого.

— Этого было бы достаточно, чтобы нас... — тут разведчик замолчал, и на краткий миг обернулся назад. — Ладно, ладно. Идем. Будем надеяться, что здесь и вправду нет солдат.

— Может лучше пропустить этих, и, ну... — я замялся, подбирая слова. — Обойдем это селение, выйдем к следующему, так, на всякий случай...

— У нас ни еды, ни припасов, ни одежки, — бонд тяжко вздохнул. — Я понимаю, к чему ты клонишь, Хаген, но ежели мы не избавимся от наших браслетов, то до следующего селения можем не добраться. Я точно не доберусь.

— На всадников из регулярной бы не напороться, — проговорил Инграм. — Они вечно не в духе. Сначала рубят, потом разговоры разговаривают. Залечь на дно надобно, так сказать, слиться с окружением, да поскорее.

— А я о чем? Двигаем к деревне. Я бы спрыгал на разведку сам, да неважнецки себя чувствую. Вы главное дурака не сваляйте. Особенно тебя, Улле, касается.

Парень смирно стоял и виновато кивал головой. Точь-в-точь дите, провинившееся перед мамкой. Злиться на Улле было сложно, и мы продолжили спуск вниз по склону. Свернув с прежнего пути, мы держались солнца и шли на юго-запад. Впереди и вправду вился дымок. Дойдя до очередного холма, я наконец-то и сам разглядел, куда мы направлялись. С десяток другой домиков и едва различимые фигурки людей. Этот хутор явно был небольшим. И здесь, определенно, жили простые люди: ни тебе частоколов, ни смотровых вышек, ни металлического блеска мечей и копий. Конечно, оружие можно спрятать, но воины Годдарда со сталью не расставались. Как, впрочем, и другие северяне. Хм. Кажется, я уже привык называть своих товарищей на их родной манер.

В любом случае, солдат мы не приметили. Уже за полдень мы подобрались совсем близко, оставив позади редкий лес. Теперь я мог отчетливо разглядеть фигуры людей, что начали тревожно озираться в нашу сторону. Чахлый пастушонок торопливо хромал и спешно заводил небольшую отару овец в покосившийся хлев. Неожиданное прибытие незнакомцев явно взбудоражило местных.

— Держимся спокойно, — сказал Верманд. — Сейчас нам ни к чему лишние неприятности.

Мы согласно закивали.

— Говорить буду я, так что помалкивайте и поддакивайте. — Верманд потянулся к горлу, но отдернул руку. — И о парне, будьте так добры, ни слова.

Только сейчас, бредя вблизи построек, я понял, что деревенька явно переживала не лучшие дни. Большая часть строений была заброшена: многие дома носили следы огня, другие — только признаки запустения. Те немногие жилища, из которых курился дымок, были даже не из дерева — камень и дерн, крытый соломенными связками и глиной. Народ столпился прямо перед нами, загораживая проход к жилым домам. Большей частью перед нами стояли женщины, начиная с немолодых и заканчивая откровенно старыми. Все одевались неярко, в платья непонятных бурых цветов и одинакового кроя, поверх которых были накинуты шерстяные телогрейки и накидки. Из мужчин были только старики, и, насколько я мог судить, они были ничуть не моложе покойного Дага.

В руках селяне держали вилы или грабли, некоторые — топоры, а тот, кого я принял за тщедушного парня-пастуха, оказался старшим из мужчин. Худой, поджарый, белый как лунь, с выцветшими глазами, но твердым недобрым взглядом. Одетый в старую, но добротную тунику и кожаную безрукавку, он держал в руках меч, который он упер острием в землю. Странно, но так он выглядел угрожающе, и даже его старческая сгорбленность, никоим образом не умаляли его внушительного вида. Может бывший солдат? В любом случае, держался он так, что было ясно — ответ придется держать именно перед ним..

Мы подошли достаточно близко, чтобы отпала нужда кричать, и остановились. Пока Верманд собирался с мыслями, анды продолжали нас рассматривать, одаривая колкими взглядами, полными недоверия.

— Вы хто такие будете? Пошто к нам пожаловали? — гулко пророкотал старик.

— Мы заплутали, добрый человек. А идем мы домой, но как видишь, — тут разведчик развел руками и подавил подступающий кашель. — Остались без одежи и припасов. Мы думали дорогу спросить, да как-нибудь разжиться съестным, чтобы продолжить путь. Готовы отработать, все по-честному. Меня Верманд звать, а вот это ...

— Срать мы хотели на имена ваши, — каркнул все тот же старик. — За дураков вздумал держать? Али думаешь я не токмо старый, но и слепой? Беглые вы! Цепи разбили, да все равно видать, откедова ваша братия намылилась. Рожи бандитские, и вона — при оружии... Да не прячь, ты, сыч! Иль думал не угляжу? Нечего вам тута делать, убирайтеся, пока можете.

Инграм подался вперед и положил руку на меч, но Верм остановил его и покачал головой.

— Послушай, старик, мы худого не сделаем. Я слово даю, клянусь Браданом, что меча не достану. Нам бы только чутка передохнуть — и мы дальше пойдем...

— Ты мне тута богами своими не клянись, шельма, один хер я не вчера родился! Клянется он. Вертайте взад, покуда целы! Нас тута немного осталося, но уж вам четверым оборванцам насувать — дело плевое, и один управлюсь, не сумлевайся! Пшли вон, сказано! Я больше повторять не буду!

Народ зароптал и подался вперед, поддакивая. Верманд с Инграмом тоже напряглись, переглянулись и вытянули оружие. Улле последовал примеру старших. Драка, да? Вот так вот, безо всякого смысла... Я посмотрел на свою кирку, вскинул ее в руке, повертел. И бросил на землю.

— Хаген, ты чего? Подними живо! — зашептал разведчик.

— Нет, — желание слушать чужие приказы окончательно пропало. — А ты, Улле, дай меч.

Парень непонимающе уставился на меня. Он явно был ошарашен происходящим.

— Я сказал дай меч. Живо, — я протянул руку и вырвал клинок из рук Улле.

Меч полетел к кирке. Я оглянулся на Инграма.

— Инграм?

— Чаго ты удумал? В рукопашную? — с недоумением спросил бонд и тряхнул черными космами. — Али сдаешься? Истосковался по цепям?

— Нет. Просто меня утомило поминать мертвых. Если хочешь помереть, есть способы попроще.

— Это верно... — Инграм усмехнулся и с напускным безразличием присоединил свой клинок к уже лежащему оружию.

Неожиданно мило с его стороны. Я подошел Верманду и посмотрел ему в глаза.

— Ты правда хочешь доверить наши жизни этой кучке...

— Доверься мне, Верм. Верь мне. Брось меч.

Бонд долго стоял и буравил меня своими глазами. В тот момент, как я уж было подумал, что я переоценил себя, разведчик тяжело вздохнул и выпустил клинок из рук.

— Надеюсь ты знаешь, что делаешь, — прошептал он, тяжело опускаясь на землю.

Верм был нездоров. Даже хуже, чем я представлял. Он держался на гневе и упрямстве, но лишения и голод, бой и побег, а теперь еще эта опасность. Он выдохся. Даже держать спину прямо было усилием, и он дергал телом, чтобы не завалиться на бок.

— Я хочу поговорить со старшим наедине, — я поднял руки вверх и зашагал прямо к толпе.

Остановившись в двух шагах от воинственного старика, я уставился на него и слегка развел руками.

— Замечательно, — тут он наклонился ко мне, слегка качнув клинком и вполголоса заговорил, — А теперь топайте отсюдово. Здесь вам не клятый город, тут порядочные люди...

— А если у меня цепи на ногах, то все — я злобный душегуб? Много по миру ходит сволочей, и безо всяких цепей. У них еще и титулы есть, и слуги, войска. Слава им и почет, место у теплого очага в охапку с девкой и медом хмельным, а нам, бедным да простым — гнить и умирать да помалкивать? — к моему удивлению слова давались легко, словно их в голову кто-то вложил. Я злобно таращился старику в глаза и продолжал. — Наветы твои несправедливы, ничего плохого ни тебе, ни кому другому мы не делали. За что ты гонишь нас прочь, голодной смерти навстречу?

— Языкастый какой, умник! А с того гоню, что защищаю я этих несчастных от всяких бесчестных проходимцев, что только и думают, как добрым людям навредить! Не пущу! Лихо вы, чуть-что, клинки повытаскивали — хороших людей...

— ... в плен не берут и цепей на них не вешают, да? Так ты думаешь? Серьезно?

Старик открыл было рот, но ничего не сказал. Каким бы наивным я ни был, но даже я прекрасно понял, насколько мир несправедлив и жесток. И останется таким. Уж ко мне-то точно. Нигде мне не рады, даже в доме родном, и это место не исключение. Куда ни сунься — везде беда и огорченье, но сдаваться я не собирался. Только не теперь.

— Ну и пошто вас взяли-то, без вины виноватые, а? — он мрачно усмехнулся и продолжил говорить вполголоса, — Поведай старому глупому Каспару, что за невинные агнцы к нам пожаловали. Так и быть, выслушаю, чего уж там — люблю сказочки послушать! Вот ты, говорливый, небось вообще безгрешный праведник, да?

— Я жрец Фараэля, — не моргнув глазом солгал я. — Сам как думаешь, в чем же мой грех?

Мой ответ огорошил старика: седые брови взлетели вверх, глаза из щелок стали круглыми, и даже ухмылка покинула его лицо. Всего на одно мгновенье — он спохватился быстро.

— Ну да, конечно, жрец! Так я тебе и поверил, лживый выродок! Видать ни зря тебя покоцало — вся морда вона рассажена, да глаз незряч. Энто кара божья за жизнь воровскую! Сами вы такие никому не нужны и другим жисть портите. Да такими шелудивыми вралями Фараэль подтирается...

На меня что-то нашло. Я отвесил старику мощную пощечину и сам испугался того, что натворил. Не ожидая нападения, он потерял равновесие и грузно плюхнулся на задницу, выронив меч. Почти каждая моя встреча на этой клятой земле заканчивался насмешками и оскорблениями. И эта скотина, орет на меня, как будто я вправду лиходей какой, как будто ему вредил... Да что он знает, сволочь! Нет мочи терпеть — и ярость не утихает. Давно я ее копил, обида и гнев клокочут в груди. Бан или пропал, Тэмиель. Надо как-то выкручиваться. Рисковый я стал, аж животики сводит. Ну уж если так все плохо, безумствовать надо на полную.

— Как ты смеешь, грешник, поносить имя его! — я заорал во всю глотку. — С оружием в руках ты встречаешь страждущих путников и оскверняешь своим нечестивым языком имя Заступника нашего! За это мы страдаем и боремся, с моими братьями? Чтобы на земле, где вера должна быть, как нигде сильна, цвели семена порока?

Толпа затаила дыхание: ни чиха, ни вздоха. Мои ошеломленные спутники тоже хранили безмолвие и не решались подойти ко мне. Или не хотели оставлять сложенное оружие вне досягаемости. Солнце светило ярко. Пели птицы. Чик, мать их, чирик.

— О! Это я наивен и глуп, а вовсе не ты, Каспар! — я стал прохаживаться вдоль собравшейся толпы и воздевал к ним руки. — Доверившись безбожникам, в награду я обрел цепь и побои! За потуги привести язычников к вере истинной, я получал в ответ лишь оскорбления и гнусные шутки! А теперь — это? Мне в душу плюет единоверец! Фараэль, дай мне сил! Дай мне сил умерить гнев и продолжить мольбу за души пропащие!

Я оглянул затихшую толпу. Искал встречи с чужими глазами. Что они сделают? Как поведут себя? Сейчас нас перебьют, и я стану тому виной? Насадят на вилы? Или удушат петлей? Неведомый, мне бы сейчас пригодилось оружие. Или нет? Отводят и опускают глаза, как только замечают мой взгляд. И старик не шелохнулся, не сделал попытки схватиться за меч — просто сидел с удивленным лицом и держался за щеку, на которой остался след моей ладони.

— Ты прав, Каспар, мы должны покинуть вас. Это дурное место. Милость Фараэля не прольется на бесплодную землю. И нам здесь делать нечего. Пойдемте, братья. Прочь отсюда, это дурное место. Понадеемся на милость Фараэлеву.

Я развернулся и пошел обратно к товарищам. Улле имел свой обыкновенный вид — огромные шальные глаза нараспашку и приоткрытый рот, а на лице Инграма застыла неясная гримаса. Скорее всего, она означала «Ты пьян али головой ударился?». Ну да, было дело, в детстве. Теперь я вот такой, особенный. Ага. Верманд не смотрел в мою сторону, просто лежал. Уснул? Как-то странно он завалился на бок...

— Нет, нет, нет! — я ринулся к нему. — Верманд? Верманд!

Я начал трясти его, но бонд не реагировал. Он весь горел, приоткрытые глаза почти полностью закатились, губы были сухими, полопались до крови спеклись. И как я проморгал?

— Вы что, вашу мать, не заметили, как он потерял сознание?

— Да ты шутишь? Мы на тебя во все глаза смотрели! — Инграм подсел возле меня. — Что делать-то?

— Не знаю! — я вытащил книгу и начал судорожно листать страницы в поисках ответов, — Но умереть я ему не дам! Не дам. Найду способ...

Я искал, и искал, но все было не то. Неведомый! Как лечить, если не знаешь от чего? И почему я так медленно продираюсь сквозь буквы? Расплываются. Это что, слезы? Очень вовремя! Я отер их рукой и продолжил лихорадочно водить взглядом, перескакивая со строчки на строчку. Ответ должен быть. Пока я возился с книгой, Инграм снял свое рубище, свернул его и подложил под голову Верманда. Улле принес смоченную в снегу ветошь и укрыл лоб разведчика. Народ позади нас о чем-то негромко переговаривался, но мне было наплевать.

Стоит кому-то отнестись ко мне как к человеку, и сразу этот человек уходит или пропадает. Или умирает. И я снова оказываюсь наедине с незнакомцами, и все враждебно, холодно и тоскливо. Боги, как я скучаю по своей деревне! По теплому топчану, по матери и даже отцу. Да, никто меня всерьез не воспринимал, Неведомый, да я даже никому не нравился! Но даже их отношение теперь мне кажется лаской и заботой. А здесь. Лучше бы я помер в снегу. И Хаген был бы жив. Да что ж такое! Мужики не плачут! Я просто жалок...

— Воды, пожалуйста, пить... — не приходя в себя, прошептал Верманд.

Я тут же отложил книгу и расчехлил флягу, но даже не успел поднести к его пересохшим губам. Разведчик внезапно очнулся, открыл глаза и в судорогах выбил у меня бутыль из рук. И сразу же подорвался встать, но мы не позволили. Указывая мне за спину, он начал орать.

— Ты привел их, да? Я доверял тебе, а ты продал нас! Предатель!

Кинув последнее слово, Верманд вырвался у Инграма из рук, налетел на меня с кулаками и начал охаживать так, как никогда меня еще не били. За считанные мгновения мой нос хрустнул дважды: сначала в одну, потом другую сторону. Как я ни пытался увернуться, бонд был проворнее и сильнее. От моих вскинутых в защите рук он уклонялся и бил куда попадется. Затем повалил меня наземь, и ударил в живот, выбив из меня весь дух. От последующего удара в челюсть у меня потемнело в глазах.

Кажется, его от меня оттащили — я в этот момент плохо соображал. Взяв меня под руку, Улле поднял меня с земли. Верманд продолжал выкрикивать оскорбления, и не реагировал на спокойное бурчание Инграма. Но внезапно замолчал.

— Несите их в дом! Только буйного повяжите! — сказал кто-то из местных, что прошел мимо меня.

Я никак не мог осмотреться — зрячий глаз стремительно заплывал. И в ушах звенело. Столпившееся люди оживленно разговаривали и о чем-то спорили со своим старейшиной. Суровый тон его голоса не говорил в нашу пользу, однако мы все равно двигались к одному из домиков. Улле продолжал что-то мне вещать, но я с трудом разбирал слова.

— Ну ты дал, Хаген, прям самородок! Актерище! — громкий шепот Инграма раздался у моего уха. — А по виду и не скажешь! Одно слово — талант.

Вот оно как, да? Я болезненно скривился в попытке улыбнуться. А ведь и вправду, удалось — убедил их. Не было счастья, да несчастье помогло. Передо мной распахнул дверь Каспар и со скорбной миной возвестил:

— Милости просим к нашему дому, добрые путники...

***

Итак, я нырнул во тьму. По счастливой случайности Верманд рассадил мне именно зрячий глаз. Хорошо у него получилось — заплыл капитально. Еще и дышать приходилось ртом — нос оказался забит соплями вперемешку с кровью. Верманд сломал его, бугай херов. Его таки привязали к лавке, хоть он и снова был без сознания. Решили не рисковать. И правильно. Кто знает, что ему еще взбредет. Интересно, можно ли заболеть безумием? Или им не болеют, и это что-то другое? Не знаю.

— Что с вашим другом? — послышался голос Каспара.

— Не знамо чо! Все пить да пить просит, а напиться не могет, — начал рассказывать Инграм. — А теперь вон совсем ополоумел, но друзей кидается. Может дух какой его обуял?

— Напиться, говоришь, не может? Хм...

— Может чумной он? — раздался старушечий голос. — Тады жечь его потребно, да вместе с одежой, шоб заразу не пустить...

— Ох зря ты пустил их, староста... Не к добру энто! Чума — напасть хужейшая! — встрял другой скрипучий голос.

— Я пустил? Вы совсем из ума выжили, старые? — вскричал Каспар. — Сами же на меня накинулись! От тупорылые! Зла на вас не хватает!

— Ты шо кричишь-то, шо кричишь!

— А ну пошел вон отсюда, оставь нас! Я гостей тут принимаю, так что вона, не дышите тут!

— Ну что ты, Каспар, миленький, мы же да помощи тут...

— И ты, Бруна, выметывайся! И дверь затворите, нечего холод пущать!

Старики везде одинаковые. Склочные, брюзжащие, а мнение меняют чаще, чем жопа от гороха ветры пускает. И притом каждый раз такие упертые. Хоть что-то остается привычным и понятным. Как только шумные старики оставили нас одних, Каспар заскрипел половицами.

— Друг ваш шальной захирел изрядно, хоть и знатно по шее дает. Досталось тебе, жрец, конечно. — задумчиво проговорил он. — Пить не могет, значит... Может бесовку словил? Дикая псина его не кусала? Помнит, кто?

Все-таки немудрено, что он тут за главного. Может тип и неприятный, да хоть с головой. Укус дикого зверя мог всякую дрянь занести, это каждый носгот знает. Про бесовку я не слыхал ничего, разве что... Я позвал Улле и попросил его описать, как я выгляжу.

— Совсем твой глаз заплыл, Хаген. Дай посмотрю...

— Ай, да не лезь руками! Что заплыл я и сам знаю! Опиши говорю!

— Ну это, красные кровоподтеки, темные такие, аж чернотой дают...

— Ясно. Надо выпустить кровь. Резал когда-нибудь синяки? — я показал на заплывший глаз.

— Неа, — испуганно проговорил Улле.

— Инграм? А нет, хрен я тебе доверю...

— Эт с чегой-та?

— С тагой-то, что у тебя руки трясутся, пропойца! Как там у тебя прозвище?

— Ладно-ладно, молчу! — примирительно заговорил бонд.

— Каспар, вот ты человек бывалый, это видно. Помощь нужна твоя, — обратился я к старосте, понимая, что больше дело доверить некому. — Знаю, мы тебе тут не сдались, и ты бы нас скорее погибать выгнал бы и не поморщился...

— Да что ты из меня чудовище какое городишь-то? Вот поживешь с мое — сам будешь от любого шороха подскакивать! Вы бы себя хоть со стороны видели? Всем оборванцам оборванцы!

— Ну полноте, будет! Поможешь?

— Угу.

— Возьми нож, да прокали его — слышу огонь горит. И надрез нужен, только аккуратный, чтоб кровь пустить, а не всю кожу снять...

— А не учи ученого! Знаем, проходили, ща... — старик загрохотал вещами.

Не могу сказать, что я не волновался в тот момент, как лезвие прикоснулось к коже. Сам порез боли особой не причинил, но вот когда я стал выдавливать густую спекшуюся в комки кровь, сердце екало так, что отдавало до самых бубенцов. Свет! Снова вижу — уже неплохо. Я потрогал опухший нос и сразу же понял, что лучше не спрашивать о том, как я выгляжу. Красив я теперь просто сказочно. Рану перевязывать не стал, просто смазал смолой. Есть дело поважнее. Я велел притащить лучину, так как света от костровой ямы в полу не хватало.

Я снова раскрыл книгу. Укус зверя. Бесовка. Хм. Не то. И это тоже. Вот! Вроде то, что надо. Я начал читать: «...также называемая дрожницей, водяницей и бесовкою. От дикого больного зверя, от укусов и царапин зараза идет, и через несколько дней становится ясно, ежели болезнь прижилась. Больной пить не может, от одного вида и запаха воды его колотун бьет, лоб да живот горячат, а руки с ногами холодныя. Чем слабже был больной до хворобы, тем быстрее его напасть одолевает. Як только бредить начнет да кидаться — значитца, все, прощаться с ним можно — потом его паралич разобьет, и вскоре он дышать перестанет. Излечить такую заразу можно только ежели сразу подметить, рану промыть настойкой полынною, да кровь пустить пиявкой или лезвием, и затем поить рассольником с травами хинагиса. Но даже тогда больного не спасти, особливо если укус в грудину да в шею приходится...» Неведомый! Верманд, как же тебя... Крыса! Тогда, в подземелье. Малюсенький укус — и все. Ничего не сделать, слишком поздно...

— А ты и вправду выходит, Фараэлев служитель. Я заметил на книге знак пламени. И читать могешь. Ты уже прости, недоверчивого старика... — староста присел ко мне и всем видом выражал извинения.

— Никакой я не жрец, Каспар. Грамоту разумею, во врачевании чутка смыслю, да во славу его молитвы причитаю... А толку-то? — я горько усмехнулся и пошел мочить ветошь, чтоб смочить рот Верманду.

— Не нашел что ли способа? — спросил Инграм.

— Нет такого способа. Все, что можем, это облегчить страдания, — я тяжко вздохнул. — И молиться. Может Фараэль снизойдет до помощи там, где мы бессильны.

Пока отирал Верманда и проверял прочность узлов на его путах, остальные молчали, покуда Каспар не заговорил об обеде и не пошел греметь посудой. Я еще раз перечитал все о болезни, но ничего полезного не нашел. Шансы у Верманда никакие. Иногда он болезненно дергался и что-то невнятно бормотал. Я ничем не мог не помочь, но и оставить его не позволяла совесть. Без него мы бы никогда не выбрались из Драмунгваарда.

Вечер опустился неожиданно быстро. Стало совсем темно, только красноватый свет очага озарял хатку. Внутри она-таки оказалась деревянной, а не целиком из земли и каменьев, как мне подумалось. Обед шкварчал в казане, и от запаха сводило нутро. Когда мы последний раз ели? Утром? Похлебка из полусгрызенной козьей ножки на четверых. Я был очень голоден, но на приглашение отужинать ответил отказом. Заставить себя что-то съесть я не мог, и сон ко мне тоже не шел, несмотря на усталость. Так я и сидел подле разведчика, иногда окропляя водой его спекшиеся губы, вслушиваясь в негромкий разговор Инграма с хозяином дома. По крайней мере мы снова свободны и заночуем в тепле. Это многого стоит.

***

Я был на полу и почему-то не мог подняться. На мне не было пут, но отчего-то было не пошевелить ни рукой, ни ногой. Кто-то стоял передо мной в красивых расшитых сапогах и говорил. Монотонная речь была резка и отчетлива, но непонятна. Десятки свечей отбрасывали причудливые тени и сбивали с толку. Что я пропустил? Это совсем не смешно!

— Кто ты? Что ты сделал со мной? Почему я не могу пошевелиться?

Хотел я спросить, но губы и язык отказывались повиноваться. Я едва мог двигать головой. И руки были в крови, ногти сорваны. Неведомый! Что со мной сотворили? И почему я ничего не чувствую? И где Каспар? Ни Инграма, ни Улле... Это даже не его халупа. Где я? Я попытался оглядеться.

Подсвечники не разгоняли тьмы, но и смотреть было толком не на что. Одно было ясно — я в подземелье. Подземные катакомбы я узнаю. Я в них теперь разбираюсь. Каменный пол, холод, ни малейшего дуновения ветра. Воздух такой застоявшийся, пропитанный пылью. Замечательно. Тэмиель, твоя удача — это просто нечто. Ты пробыл на воле ровно сутки. Это, конечно, перебор!

Сапоги приблизились, голос зазвучал громче, эхом отдаваясь от невидимых стен. Ни слова не разумею в его тарабарщине. Что он несет? Мужчина присел на корточки и приподнял мою голову за подбородок. Немолодое сухое лицо — ни одной морщинки, хитрый прищур глаз и надменно искривленные синие губы. Мужчина был гладко выбрит, с его плеч спадали красивые светлые волосы, стянутые на голове металлическим обручем. А еще у него были очень густые ресницы. Или нет. У него что, глаза накрашены?

— Э́тви войби́а вига́р’дае́ма, ту́лте паи́р муо́йс, — мужчина продолжал нести бессмыслицу.

— Что за херь ты несешь?

Хотел было спросить я, но снова не издал ни звука. Только плевок сорвался с моих губ и угодил ему в щеку. Разукрашенный скривился и отер лицо. Затем он поставил передо мной бронзовую миску с какой-то полупрозрачной жижей.

— Вига́р’дае́ма, паи́р муо́йс, — тут он растянул рот в зловещей ухмылке и достал кривой нож. — А́эт мо́ртум эт се́рви...

Нет, нет, нет! Не надо, сука, не надо! Лезвие прошло по моему горлу, кровь хлынула на пол и в посудину, а я все еще не мог пошевелиться. Чувствовал, как жизнь покидает меня. Чувствовал боль. И ярость. Дикую, всепрожигающую ярость. Ненавижу тебя, сукин сын, кем бы ты ни был!

Я сел и открыл глаза. Ну, глаз. Верманд все-так же лежал и тяжко сопел, привязанный к скамье. В хатке было пусто. Только в дверях, прислонившись к косяку, стоял Каспар и курил трубку.

— Беспокойно вы спите, путешественники. Ты всю ночь, метался, сильнее чем болезный ваш. И этот, другой, нахальный балабол, как его...

— Инграм?

— Ага. Он. Орал благим матом, покуда я его ковшиком не треснул. Горазд он материться, конечно.

— Инграм-то? Это точно.

— Они сейчас с мальцом у Бруны, крышу починяют.

— Хорошо. Верм правду говорил — честно отработаем. За все те неудобства, что доставили вам.

— Да ладно, чего там. Я обычно в это время уже с отарой, на пастбище, но сегодня Вэндела и Фалберта отправил заместо себя. Справятся, надеюсь. Крынку с медом я у них все-равно отобрал, а то упились же в прошлый раз. С неделю потом разбредшихся овец собирал, так шести и не досчитался. Сто лет в обед, а уму и на ноготь не наберется. Что с дураков взять...

Я встал и помотал головой, отбрасывая кошмарное наваждение. Приснится же дурь. Нет чтобы отчий дом, или бабочки какие, так нет же, вечно всякая муть. И откуда такая тарабарщина? Сейчас уж и не припомню, что за словечки говорил кошмарный разукрашенный мужик. Да и пес с ним. Я потрогал горло. Брр. Как сейчас чувствую. Хорошо хоть, не обоссался. Сменив повязку Верманду, я уселся за книгу поближе к свету из окна. Может чего в разделе «О травах» найду. Неплохо бы найти способ, как облегчить боль.

— Снова в книжку свою полезешь? Да, чудной вы, Хаген, народ. Жрецы... Кругом жопа, а вы все о книжках, — задумчиво проговорил Каспар. — Ты видать из приличных к нам попался, а то я всяких повидал.

— Да не жрец я никакой, я же говорил...

— Как скажешь, Хаген, тебе видней. Ты ж тут ученый, а я что, — он пустил дымное кольцо, а следом продел в него второе. — Ты бы шел поел, а то на мертвяка уже походишь. На одном Фараэле далеко не уедешь. Ох, прости меня, грешную голову! Святатство! Я не думал оскорбить. Язык мой — враг мой.

— Мы не держим обид, уж поверь, Каспар. Просто все были утомлен и измучены, мы многое пережили... — я начал оправдываться, но меня прервал глухой смех старика, завершившийся кашлем.

— Полноте, буде! Я не в обиде. Сам тот еще фрукт. Может кому вы и насолил, но, как ты и говорил, нам вы зла не делали. И ежели говорить откровенна, то клал я кучи на эти господские разборки. За какую сторону? За чью честь бьемся? Ха. Деньга да земля, вот и все мотивы. Изредка еще — мстя чья-то. Только за нее еще бессмысленней драться, за месть чужую. А ты давай, отложи книгу, поешь. Не убежит твой Верманд, не денется никуда.

— Хорошо, Каспар, так и сделаю. Спасибо тебе. За все, спасибо. И прости за резкие слова, что рубил сгоряча. Я ошибался, был не прав. Хороший ты человек.

— Ой, завязывай уже. Прости да прости! Хватит ужо, прошли-проехали. Не хороший, не плохой. Абыкнавенный я. Как все, — с тревогой староста оглянул горизонт и забормотал, — Да куда же ты запропастился, Руди?

— Что за Руди?

— Да малец мой. Ну, то есть не мой. Сиротка, как этот ваш, Улле, такой же светленький, но помладше. Дитя войны. Простой, хороший, да дурной головой. Шароебиться любит, что кот подзаборный. Уж вторые сутки не видать. Ух вломлю ему по жопе, неделю сидеть не сможет...

Я отвернулся и шумно сглотнул. Светленький, младше Улле. Неведомый! Сейчас не стоит ему говорить, что его Руди лежит под грудой камней у развалин. По крайней мере до тех пор, пока Верманд не встанет на ноги. Если встанет. Дерьмо. Дерьмо, дерьмо!

Последовав его совету, я присел у казана, на дне которого еще оставалось душистое варево. Даже краюху лепешки оставили. И вправду, порядочные люди здесь живут. Впрочем, мои стандарты претерпели сильные изменения, учитывая, что порядочными я готов считать всех, кто наутро тебе горло не перережет да в цепи не закует. А может так оно и есть?

— И еще, жрец, ты загляни в кузню потом. Энто третий дом от меня, который без крыши и погорелый. Там, конечно, уже почти ничего нет, но я думаю найдется инструмент, шоб железки твои снять. Негоже божьему человеку кандалами бренчать.

— Я же сказал, не жрец я...

— Да-да, третий дом от меня, без крыши, — уже уходя кинул Каспар.

Сразу в кузню я все-таки не пошел. Закончив с едой, я довольно хрюкнул и погладил надувшийся живот. Сытость. Восхитительное чувство. До полудня я просидел над книгой, покуда не нашел рецепт варева «Каганова снедь». Чудовищное зелье, где половина ингредиентов — слабые яды и всякие жгучие листья, да горькие коренья. Такое лекарство назначалось отравленным. Вдруг да поможет? Авось вытурит эту гадость, что его убивает.

Выйдя во двор, я обнаружил камень с лампадкой на зеленой лужайке, огороженный вокруг небольшими валунами. На самом каменном постаменте был высечен знак Фараэля — три пламенных завитка. Здесь ему молятся, что ли? Я встал на колени перед этим слабым огоньком, уже сам не зная, для виду ли, или взаправду, и обратил свои мысли к высшим силам. Без слов и песен, молча молил о чуде. Все-равно, что за бог снизойдет своим вниманием. Лишь бы помог да излечил нашего Верманда. Простояв так какое-то время и не дождавшись ответа, я решил, что сам тоже кой-чего попробую сделать, но сначала — снять эти проклятые железки.

Улле с Инграмом и вправду работали. Хотя, если приглядеться, то по крыше шуровала белоголовая фигура парня, а вот бонд смеялся, кудахтал и щипал за гузно какую-то бабу, которая задорно ругалась, но от него, тем не менее, не отбегала. Этого дурака ничто не проймет. Ну, зато нас уже за разбойников не держат, а это не может не радовать.

***

То и дело я останавливался, чтобы почесать застарелые струпья от браслетов. Боги, как же приятно было без них! А еще приятно было носить обувку. Местный люд, по первости желавший нашей крови или нашего скорейшего ухода, теперь, кажется, проникся к нам теплом. Разыгранное мной представление, «оскорбленный священнослужитель и его страждущие друзья» вкупе с посильной помощью в благоустройстве от Улле и Инграма в итоге выставило нас в лучшем свете. Нас не только приютили, обогрели и накормили, но даже избавили от последних следов нашего заключения. Более того, порывшись в закромах, даже подыскали нам сильно поношенную, но все еще добротную одежку. Шерстяные штаны, льняная рубаха до колен, и даже телогрейка из овчины с отделкой из полинявшего зайца. Но самая радость — это, конечно, высокие башмаки из козлиной шкуры. Кожа грубая, и совсем старая, но все равно мягче моих пяток. Ноги в тепле. Ощущения просто бесподобные.

Я бродил по лесу долго, до самого вечера, но таки собрал все, что нужно. Даже нашел кустик красного анчара, ядовитого стебля, что каким-то чудом умудрился разродиться аж вначале весны. Повезло. Бодро топая обратно, я с удивлением заметил, как местные глядели на меня и склоняли голову в приветствии. Неожиданно. За фигуристой рыжей женщиной, лицо которой еще сохранило следы былой красоты, пряталась рябая девчушка. Пять-шесть зим, не больше. Она с опаской и интересом выглядывала из-за мамки. Поравнявшись с ними, я наклонился, взглянул ей в лицо и улыбнулся. Дите распахнуло глаза, пискнуло и с тревожным визгом скрылось в хатке, хлопнув дверью. Это меня слегка обескуражило.

— Вы не подумайте чего, он хорошая девочка, вместе со мной молится у солума, и лампадку зажигает, — заговорила смущенная родительница. — Просто вид у вас такой... Ну, смурной и опасный...

— У меня-то? — недоуменно спросил я.

— Ну, шрамы, опять-таки глаз ваш страшенный. А дети, ну, вы понимаете...

— Да, понимаю. Все хорошо, — уже на ходу бросил я.

Смурной и опасный. Тэмиель Опасный, гроза детей! Я нашел кадку с водой и заглянул. Оттуда на меня смотрело чудовище. Всклокоченные волосы, косматая борода, распухший нос, что стал шире вдвое. Даже если не считать свежеприобретенные синяки и кровоподтеки, видок был на славу. Поди тогда, когда я пролил на себя ту чертову жижу, я основательно разодрал себе лицо. Кое-где струпья уже поотвалились, открывая глубокие борозды во всю правую сторону лица. Как будто какой зверь подрал. И самая яркая деталь — побелевший слепой глаз. Ох. Ну ты и уродливый ублюдок. Да, Тэмиель, теперь, чтобы возлечь с женщиной, тебе придется стать или очень богатым, или очень сильным. Третьего не дано. Плюнув в свое отражение, я побрел дальше в изрядно испорченном настроении.

У дома старосты стоял Улле и махал мне рукой. Вот у тебя-то рожа смазливая. Все девки твои! Эх, нечего на парня пенять. Не виноват он, что родился статным да ладным. Он вообще один-одинешенек в этом мире, через то же дерьмо, что и я прошел, и все равно — весел и незлобив, приветлив и добр. Мне до него еще расти и расти. А что это у него такое красное лицо? Они там пьют что ли?

— Хаген! Хаааааген! Жопаааа!

Чтооо? Кто я? Вот стоило подумать о ком-то хорошо!

— Верманд очнулся! Дерутся! Он... — истошно кричал Улле.

Да чтоб его! Я припустил бегом.

***

Забежав в дом старосты, я понял, что ни о каком покое и мечтать не стоит. Передо мной предстала чудная картина. Каспар, с белым как мел лицом, держал меч, а Верманд, чудом удерживаясь на ногах, с обрывками пут на руках напирал грудью на острие клинка. Инграм плясал вокруг них, причитая и заламывая руки.

— Вы убили его? Убили, сукины дети, — лицо Каспара было перекошено от гнева и боли.

— Да, это был несчастный случай, — я посмотрел на пустой взгляд Верма, на то, как он продолжал наседать на клинок, по которому уже побежала струйка крови. — Это сделал я. Я испугался, и ударил, не видя кого бью. Я не боец, поэтому так вышло. Мне жаль. Как только я вылечу Верманда, можешь делать со мной что захочешь. Опусти меч, он тут ни в причем...

— Ложь! Прекрати защищать его, жрец! Он мне все рассказал. Как преследовал его, как ударил, как рассек ему грудь, как тряс его до последнего и выпытывал о солдатах! Ты защищаешь ублюдка, Хаген, и ты это знаешь! Пусть он тебе товарищ и друг, но для меня он — клятый убийца! Невинного мальчишку! Сукин сын, тут и эрдинг собирать не нужно — и так все ясно! Кровь за кровь! Я убью его!

Каспар отвел меч в замахе. Верманд закрыл глаза и улыбнулся. Ясно.

— Не смей! — от моего истошного вопля староста замер, а Верманд посмурнел, — Верманд хочет смерти, а тебя выбрал палачом. Неужто не ясно? Верм, не ты ли высмеивал воинскую честь и доблестную смерть от меча? Угрызения совести ранят, но это не повод заставлять этого несчастного человека совершать преступление. Парня ничто не вернет, и от твоего убийства толку не будет. Довольно, хватит насилия!

Каспар зарычал, стиснул зубы, снова замахнулся. И не ударил. На негнущихся ногах он подошел к лавке и опустился на нее, закрыв глаза.

— Мне и так конец, Хаген, — хрипло заговорил разведчик, осев на пол и морщась от боли. — Я не дурак, уж это я понимаю. Так умереть — было бы справедливо. И для меня, и для него.

— Нет, Верм, это было бы бессмысленно, — я указал Инграму и Улле перенести Верманда на его скамейку. — Наша жизнь, как правило, дерьмо полное. А если при этом рубить друг друга, особенно хорошим людям, она становится еще хуже. Это был несчастный случай. Паскудно, да, но такова наша судьба — брожение от одного паскудства до другого. Потому я и вещаю, как полоумный, о слове Фараэля, ибо оно о том, чтобы пестовать добро. Только так можно если не исправить, то хотя бы немного приукрасить этот мир. Мы не боги, мы — люди, и можем совсем немногое, но это не повод опускать руки и отдаваться во власть пагубных страстей.

— Хаген, — проскрипел Каспар, — Я болтать не стану, не стану и мараться. Ты прав, все это бессмысленно. Все. Я соберу вам в дорогу припасы, или еще чего попросите. Но не задерживайтесь здесь дольше, чем ваш больной убийца протянет. Надеюсь, ему чертовски больно. Надеюсь он страдает сильнее, чем мой Руди. Надеюсь, что он промучается каждое мгновение, что ему отмеряно, ибо ублюдок этого заслуживает.

— Каспар, я...

— Замолчи. Плевать я хотел на вас и ваше... — он коротко вздохнул. — Завтра ты отведешь меня к телу Руди. Мне нужно с ним проститься.

***

Прошлой ночью мы ели все вместе, но гнетущее молчание было хуже голодного вечера. Каспар был старым, но в тот день стал еще старше. Верманда, похожего на труп, я еле уговорил выпить забодяженный мною отвар. После он проклинал меня всеми богами. От зелья он блевал и поносил, и лучше ему явно не становилось. Пришлось заваривать ему настой из коры ивы, что осталась у меня еще от подачки Ингольда. Новое пойло одолело старое и немного приглушило боль.

Что ж, по крайней мере его больше не нужно было привязывать — он уже не бредил и не впадал в безумие. Наоборот, стал вялым, и лишь иногда мне требовалась помощь, когда его схватывали новые спазмы. Улле и Инграм не знали, как вести себя рядом с умирающим, и чурались, как огня, возможности остаться со старостой наедине. Обе ноши я взял на себя. Почему бы и нет? Тэмиель Бесполезный хоть на что-то сгодился — только болтать-то я и горазд.

На заре мы отправились к могиле парня. Шли в молчании. Не о чем было говорить. За полдень добравшись до места, я показал Каспару нехитрое надгробие и оставил его наедине с его горем. К вечеру мы возвратились. Местные бабы встретили меня, наперебой нахваливая усердие Улле и активную помощь Инграма, который, к моему сожалению и вящему неудовольствию старосты, скорей всего, оказывал одиноким немолодым женщинам услуги иного рода. Как, при таких-то обстоятельствах, он сохранил желание интимной близости, для меня оставалось загадкой. Нас ждал еще один вечер, полный неловкого молчания и тоски.

Немного похлопотав над Вермандом, избавив его от следов естественных отправлений, я вышел на свежий воздух и устроился подле стены с трубкой, поручив приглядывать за больным товарищам. Может треп Инграма его хоть немного приободрит. Я затянулся и смотрел на заходящее солнце и пытался пустить дым колечком. Не выходило.

— Надо складывать губы в куриную гузку и резко толкать дым, будто тужишься, — сказал Каспар, пустив идеальное колечко. — Тут практика нужна.

— Последнее время я практиковался лишь в похоронных обрядах.

— Мда, кхм... Я в свое время тоже накопал ям, наподжигал погребальных костров, — староста присел ко мне, неуклюже вытягивая негнущуюся ногу. — Твоя идея — камнями заложить?

— Придумал, что мог, — я снова выпустил облачко. — В Анандере же сжигают, да? И живых, и мертвых?

— Ну да, есть такое, — старик усмехнулся. — А за могилку спасибо. Негоже чтобы тело зверье терзало.

— Ага, — я повернулся к нему. — Я очень удивился, когда ты отложил меч. Меня редко слушают.

— И зря. Прав ты, хоть и молодой еще, — он продел еще одно идеальное колечко сквозь другое. — Я своих дров за жисть поналомал. Был юным, глупым, злым, и самое худшее — отважным и сильным. За прѝгоршню монет из одной сечи в другую, как с праздника на праздник. Жег, убивал, насиловал. И семья была. Да не одна. Какую бросил, какую потерял, уж не припомню. Тихой да счастливой старости я не заслужил — самое место в яме выгребной, но судьба миловала. Знаешь, как я ногу поломал?

Я кивнул ему продолжать.

— Что ни творил, какую мерзость ни делал — всегда были товарищи, и все шло ладно. Единожды вступился за девчушку, за светлую сторону постоять решил, стало быть. Дело было так: острог уж взяли, начали свое брать, покуда командир не построил. Стал я своих собирать, зову, а тут «Ииии!» — кричит кто-то. Ну я бегом, а там уж батя без головы лежит, мать орет в светлице, а эта плачет, отбивается, а мои хлопцы уж в раж вошли, озверели, платье порвали и кидают друг дружке, перед тем как позабавиться. Считалочка у них такая была, мать их. Я и сам в таком участвовал, а тут... Дочку мне напомнила. И я вступился. Заорал, погнал, по рожам надавал, но не рассчитал сил. Чеканом по ноге, да по кумполу добавили. Очнулся — никого уж нет, а девчушка эта верх ногами к дверям прибита за лодыжки. Даже снять не смог — горела уже хатаг. Оттого и здесь. В глуши, с дряхлыми пнями. Пытаюсь малым добром совесть заглушить. Она, знаешь, с каждой зимой все громче говорит.

Солнце уже совсем скрылось за горизонтом, и на небе засветились звезды и растущая луна. Мы сползли сильнее, и пялились на мерцающие огоньки. Каспар продолжал.

— И хотел бы ненавидеть вас. Да не могу. Не вы, так кто другой бы... Или зверь дикий, или сам бы он сверзился с кручи. Руди был блаженным, на голову бахнутым. Такие не живут долго, знаю. Да все равно жалко так, аж выть хочется. — Как по волшебству, раздался собачий вой, перешедший в скулеж и грызню. — И вижу я, что Верманд ваш сейчас лучше, чем я был в самые свои спокойные годы. А тот прохвост, до юбки охочий, может и подлец, да не такой уж и гнусный. Видал я куда хуже. Про молодого молчу совсем — он почти что щенок, от мамки отнятый. Я.. Эх, ма... К чему веду-то. Посрать-то мне за что вы там в цепях ходили, и за кого воевали. И даже за мальчонку не сужу. Не мне судить. Вы можете оставаться здесь, один хер вы местным бабкам полюбились. Только все-равно тут жизни нет. Сейчас получше, а так — голодно. А как мытарь с солдатней прискачет, так все вытрясут и перекопают. Сюда от эрла только он и скачет, даже Фараэлев люд не заглядывал уж давно. А ежели фризы с островов нагрянут, то смерть и огонь. Ты не заснул там?

— Я слушаю, Каспар, слушаю.

— Ты хоть мычи там, чтоле, я же не вижу.

— Ыгым.

— Во! Так, о чем я говорил... Просить тебя хотел, покуда не ушли. Знаю, все равно уйдете. Если Инграм пес прожжённый, то Улле — мальчик еще светлый. Ты бы приглядел за ним, не отпускал. Это сейчас он на тебя так смотрит. Чудеса, говорит, творишь, руки говорит, у тебя сами горят...

— Чего? Да не было такого...

— Вот и я не верю. Я к чему — отвернесси, так он на таких, как я, смотреть будет. А из этого добра не выйдет. Ни ему, ни тем, кого повстречает. Ты держи его подле себя. Коль не запаршивеешь, а ваш брат от податей и теплого места быстро пузо растит и морду воротить починает... Так вот, коль сам дурных дел сторониться будешь, так и парня от греха подальше удержишь. Присмотришь за ним, а? Даешь слово?

— Клянусь Фараэлем...

— Вот черт, Фараэлем клянисси... Слово, говорю, дай, как мужик мужику!

— Даю слово, Каспар, я присмотрю за Улле. Да и так бы его не оставил.

— Оттого и верю слово твоему, а не божеским присказкам вашим. Ты уж не обижайся. Не все тут сказкам верят да от божьих слов писают, есть и башковитые. Учти, как бушь в следующий раз цирк устраивать.

— Хм. Хорошо.

— Доброй ночи, Хаген. Пойду я...

Звезды мерцали, луна проблескивала сквозь тучи. Странно это все. И как я оказался на том месте, на котором оказался? Приглядеть за Улле. Мне бы за собой приглядеть. Как же я устал...

— Хаген?

У мля, напугал! Я дернулся и высыпал пепел из трубки на лицо. Горячая песчинка прокатилась по слепому глазу. Больно! Вот не видит, сука, а болит. Улле робко мялся возле двери.

— Чего тебе?

— Мы уходим, да?

— Скорей всего.

— А когда?

— Когда... — я замялся, не желая произносить вслух то, чем думал. — Когда придет время, Улле. Я скажу.

— Мы же вместе пойдем? Или нет? Ты с нами пойдешь?

— Ты что, подслушивал?

— Вы громко разговаривали, и я слышал, — парень подсел ко мне, подтянув колени к подбородку и обхватив ноги руками. — Верманд поправится?

— Я не знаю, Улле. Не думаю, что стоит на это рассчитывать. Я сделал все, что мог, но не думаю, что этого достаточно. Лекарь из меня неважный.

— Тогда я буду молиться за него. Как думаешь, Фараэль услышит мои молитвы, если я буду стараться?

— Эм, кхм. Ну, да, конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Ну, когда я взываю к нему, он не отвечает мне, ничего не говорит, а потом все идет совсем не так, как я прошу. И даже совсем наоборот. Тебя он слышит, я видел. Даже когда ты просто о нем говоришь, мне кажется, что он сразу на тебя смотрит. У тебя даже голос меняется, и ты такой... Со мной не так. Может он злится на меня? Потому что я раньше не тем богами молился? Поэтому мои родители... Поэтому я один, да? Я в чем-то провинился, да?

Неловко-то как. Бедняга. Что же у тебя в голове?

— Ммм. Улле. Не думай так. Ни в чем ты не виноват. Я уверен, что он слушает тебя, просто... Просто на это нужно время. И нужно не только ждать, но и действовать. Фараэль он... ээ... не покровительствует тем, кто ничего не делает и только ждет, — я положил руку ему на плечо и улыбнулся. — Главное — сила духа, Улле! Верить в... Верить в него и в добро, и стараться самому привносить что-то хорошее в этот мир. Тогда ты начнешь его слышать, и его благодать снизойдет на тебя. Это приходит не сразу, но обязательно придет, если твоя вера сильна.

— Я понял, — он задумчиво почесал свою небольшую бородку. — Я хочу помолиться сейчас. Ты поможешь мне? Мне так будет спокойнее.

— Хорошо, Улле, кхм, пойдем.

Мы встали перед маленьким дольменом Фараэлю на колени, и я начал нашептывать молитву, а парень за мной повторял. Огонь лампадки трепетал, было тихо и как-то сказочно красиво и зловеще одновременно. Отблеск огонька придавал лицу юноши какой-то фанатичный вид, а может тому были виной его широко распахнутые глаза. В этом священнодействии я был запевалой, но мне почему-то казалось, что истинно верующий стоял рядом со мной. Я даже не был уверен, что Ингольд верил в то, что говорил. Точно знаю, что тот был жестоким ублюдком, но верил ли он в Фараэля — это другой вопрос. А вот на Улле явно скоро снизойдет божественное откровение. Мне б такую уверенность, хоть в чем-нибудь! Мы стояли и шептали в свете алтаря посреди ночи, где-то жопе мира, как говорил Верм, и выглядели как какие-то мистики из глупой легенды.

Неведомый! Я никогда не чувствовал себя большим обманщиком, чем сейчас. Уж нет нужды притворяться, а я все лгу. И когда в последний раз я говорил с кем-то откровенно? Все, что ни делаю, все с умыслом, все с подковыкой. Заврался в край, уже сам не пойму, кто я теперь. И вправду, кто? Носгот? Уже нет. Фараэляни? Ха. Путешественник? Скорее проходимец. Раньше я может и вовсе ни на что не годился, но мне хотя бы не было за себя стыдно. Отец хотел мной гордиться, но у него не было поводов для этого. Теперь и у меня нет.

***

Утром меня разбудил Верманд, выблевав изрядную долю желчи. Стояло раннее утро, рассвет едва брезжил, было холодно, и даже в помещении изо рта вырывались облачка пара. Я привел товарища в порядок, замочил рубашку и хотел было выйти отлить, но разведчик крепко схватил меня за руку и не отпускал.

— Дотащи меня до моря. Я никогда не был на море...

— Ты не в том состоянии, чтобы выходить на прогулки, Верм.

— Я выпил твою отраву и не уверен, что следующий приступ поноса не выдернет из меня оставшиеся внутренности. Ты не дал мне умереть от меча, что избавило бы нас от лишних проблем. Виноват сам. Тащи меня к морю, Хаген, заклинаю тебя всеми богами, не будь задницей!

Убедил. Каюсь, за «Каганову снедь» мне до сих пор было стыдно. Только как тебя дотащить-то? Верманд сильно убавил в весе, и стал похож на весьма жирный скелет, но все еще был тяжелым для моих не слишком внушительных мускулов. Довольно быстро оставив попытки растолкать товарищей, я понял, что выкручиваться придется самому.

Пошарившись в хлеву под раздраженное блеянье овец, я выудил пару приличных досок и с помощью веревок соорудил из них некое подобие носилок. Или скорее санок. Перетащив бонда на мое изобретение, я впрягся и потащил его в сторону моря.

Фараэль, ну где ты когда ты так нужен! Солнце уже выходило в зенит, а до кромки моря я так и не добрался. Верманд то приходил в себя, то снова терял сознание, то кашлял, то блевал, но я был даже рад остановкам, так как веревки до крови растерли мне плечи. Благо я уже слышал протяжный шипящий шум. Еще я отметил, что здесь было заметно холоднее, и ветер был злее, так что я плотнее затянул телогрейку поясом. Тоже подарок от старосты — кожаный ремешок со стальной пряжкой в виде змея, свернувшегося в клубок.

— Как же больно, раздери меня Скагг... — кажется Верма чутка отпустило, раз сил хватало на ругательства.

— Слушай, а ты не знаешь, что такое Нимге? — задал я вопрос, чтобы отвлечь его.

— Нимге? Речушка такая, средненькая, в борах меж Лидэфьелем и Элевальдом.

— Меж чем и чем?

— Лидэфьель ты уж должен знать. Холмогорья. Где мы были до того, как сбегли. А Элевальд — это Восточные Фьорды. Названия давние, на старых северных наречиях — сейчас на них только годи поди да лекниры балакают. Ну, что ты опять рот раскрываешь? Годи — это жрецы нашенские, лекниры — врачеватели. Все я в толк не возьму, из какой же ты дыры вылез, ничего не знаешь. Там может и про старых богов не слыхали?

— У нас были свои боги, на ваших не похожие.

— У кого, у нас то?

— У носготов. Мы далеко живем, за горами. Я вроде рассказывал...

— Не слыхивал про таких. Из кальдов поди? Где-то здесь родина твоя, в Седых Вершинах?

— Нет. За Серебряным Хребтом.

— Брешешь! Там не живет никто.

— Как знаешь, Верм, тебе видней, — я сбросил веревочные лямки. — Приехали. Вот оно, море.

Я подтащил его к самой воде и развернул лицом к далекому горизонту, скрытому в тумане над морской гладью, и уселся рядом, расчехлив трубку. Инграм оказался прав, шум прибоя действительно успокаивал. Если бы не пронизывающий ветер, то было бы вообще здорово. Я курил трубку, а бонд пялился на волны и даже позабыл стонать. Стоило прийти.

— Хаген, вы когда собирались покинуть хутор? Когда я сдохну, да?

Я не знал, что ответить на это. Разведчик печально ухмыльнулся.

— Незачем вам ждать у моря погоды. Уходите сейчас.

— Мы тебя так не бросим.

— Бросите, — бонд вскинул руку, не принимая возражений, и похлопал по ножу на поясе. — А ежели не послушаешь, то я сам. Только из уважения к твоим усилиям терплю.

— Верм...

— Да не надо ничего говорить, — он взглянул мне в глаза. — Я тебе очень благодарен, знаешь? И при этом готов тебе голову оторвать. Знаешь, как унизительно, когда тебя моют и пеленают, как младенца? Как все закончить, это уже мне решать. Как думаешь? Оставишь меня здесь, как прошу?

Помедлив, я кивнул. Так и не смог ему помочь, а мучить его больше не было смысла. Я вынул из сумки малый бурдюк с медом и показал бонду. Он кивнул, лег на спину и сцепил рук под собой. Недолгая борьба с судорогами, и несколько глотков все же достигли цели. На предложение оставить бурдюк, он ответил отказом.

— Знаешь, Хаген, я поначалу сам думал вас бросить. В одиночку, думал, будет сподручнее. Мне и не привыкать к такому. Сколько по лесам бродил, сколько раз в стан врага ходил. Не верил, короче, что с вами меня не сцапают. Не то чтобы не доверял, но рассчитывать на вас не мог. А вот оно как вышло.

Мы еще немного посидели вместе, помолчали, под тоскливые крики чаек. Собравшись духом, я решил, что пора. Без лишних слов я обнял его и крепко сжал его руку, а бонд слабо пожал мою. Его лицо так исхудало и заострилось, а кустистые бакенбарды придавали сходства со старым вороном. Эти птицы приносят смерть, да?

— Ты уж береги себя, Верм, сколько сможешь, лады?

Натужно хохотнув, или закашляв, я так и не понял, Верманд кивнул.

— И вы не пропадайте, — он снова лег, обратив голову к морю, и едва слышно проговорил, — Хорошо здесь. Так спокойно. Спокойно.

Я развернулся и побрел прочь. Не хотел смотреть, не хотел ждать. Все это было слишком. И он был прав. Последние мгновенья жизни нужно проводить на своих условиях. Настоящий Хаген с этим согласился бы. Поддельный — тоже.

***

Вернувшись на хутор, я поднял своих товарищей и велел собираться. На вопросы о Верманде я отвечал уклончиво — говорил, что пришло время уходить. Прощание с местными было на удивление бурным. Деды и бабки посчитали своим долгом вручить каждому из нас что-нибудь полезное: вяленую рыбу и баранину, другу снедь, отрезы ткани и мотки ниток, кто-то даже принес протертый и несущий навозом плащ с капюшоном — его вручили мне, как самому страшному из компании. Каспар на прощание с нами не вышел — стоял в дверях и курил. Подвязав мешки с припасами через плечо, мы распрощались, и долго вытягивали Инграма из цепких рук одиноких женщин. Приворожил он их, что ли? Я не мог смотреть на некоторых из них без опасливого содрогания в мужском естестве. Наверное, во мне говорила неопытность юнца, что не делил ложа с женщиной. Не знаю.

Улле не преминул забрать оставленные нами мечи — они так и лежали в том же месте, где мы их побросали. Теперь на каждого было по клинку. В отличие от бондов, свой меч я не повесил на пояс, а завернул в тряпицу и убрал в мешок. Все равно толку от меня с мечом немного. Я предпочел взять в руку ярлыгу, длинную полированную палку, какими местные погоняли овец, но только с отломленным верхним крючком. Не то чтобы он сильно мне был нужен, но теперь, когда глаз у меня остался один, видел я совсем плохо, особенно в сумерках, и частенько спотыкался и целовал лбом землю. Деревяшка помогала свести такие оплошности до минимума. Наконец мы двинулись в путь — солнце еще было высоко. Я обернулся лишь раз, и сощурившись, всмотрелся в силуэт старосты. Кажется, он поднял руку с трубкой, как бы прощаясь — я вторил ему в ответном жесте, подняв руку с посохом.

Мы шли на юг, и вскоре вышли на некое подобие тропы, что по рассказам местных вела до ближайшей деревни, Крестцов. Ежели ничего не произойдет, то мы будем на месте уже через неделю. К вечеру заморосил дождь и уже не прекращался. Дорожная грязь, перемешанная с талым снегом, сильно затрудняла движение, что вынуждало нас вкладывать усилия в каждый шаг. Оно и к лучшему — хотя бы сейчас товарищи прекратили попытки завязать со мной разговор. Болтать не было никакого желания.

С заходом солнца дождь только усилился, мрак сгустился и не видать ни зги. Дорога и так была довольно невзрачной, а в кромешной темноте мы ее совсем потеряли. Мы решили остановиться под ближайшей разлапистой елью. Лес здесь стал гуще — мы удалялись от каменистого берега моря. Бросив попытки запалить отсыревшее дерево, мы просто завернулись в свои одежки и, прижавшись друг к другу, устроились на ночлег.

Утром меня разбудило солнце, и я первым поднялся на ноги, приступив к ежедневному ритуалу потягивания и справления нужды на ближайшее дерево. Мокрые и злые, мы наспех перекусили и отправились дальше. Я шел впереди, мои спутники чуть позади. Они беседовали, но я все еще не испытывал потребности болтать о пустяках. Как будто что-то во мне надломилось. Перед глазами все еще стояло печальное лицо Верманда.

Только к исходу третьего дня нам удалось разбить полноценный лагерь, с костром, котлом и сухими лежаками из ельника. Дождь все еще шел, но это была лишь легкая морось — огню не помеха. От теплого ужина все повеселели. Я раскурил трубку и, привалившись к дереву спиной, разглядывал туманные дали на морем, пытаясь высмотреть границу, где небо сходилось с водой.

— Так ты скажешь, наконец, что сделал с Вермандом, господарь жрец, — заговорил Инграм, по своему обыкновению уже прикладываясь к бутылке.

— Верманд мертв, — мой голос был на удивительно ровным и бесстрастным. — Я предоставил его самому себе, по его же просьбе, и ежели его еще не прикончил недуг, то скорей всего он покончил с собой. У меня больше не оставалось обезболивающего отвара, а его боли только усиливалось. Еще вопросы, господарь пропойца?

— Я просто спросил, Хаген, просто спросил, — Инграм примирительно поднял ладони.

Немного помолчали, а капли дождя продолжали шипеть на пламени костра. Желтый свет плясал на лицах, вычерчивая новые морщины. Интересно, он и вправду мертв? Или еще цепляется за жизнь?

— Фараэль не услышал нас, — тихо и печально произнес Улле и шумно втянул носом сопли.

— Малыш, если бы боги выполняли все, о чем их просят, то весь мир стоял бы на коленях, каждая хата бы горела, овцы сами пряли шерсть, а с небес шел дождь из серебряных монет, — Инграм легонько поддел его пальцем под сопливый нос. — Не надо грустить или сетовать. Или винить кого-то. Что могли, то сделали. Быть может в следующей раз нам повезет больше. А то и вовсе беда обойдет стороной. Утро вечера мудренее, особливо если в пузе плещется огненное пойло!

Инграм снова запрокинул голову, припав к бутыли, а Улле только взглянул на меня своими печальными собачьими глазами. Сердце разрывается. Нет! Так больше тянуться не может. Я решил как-то разрядить обстановку.

— Инграм, ты лучше расскажи, чего это ты всю работу на Улле сваливал, а сам пропадал? Чем занимался, шельма? Бутылки воровал? Я прекрасно слышу, как бренчит твой мешок.

— Хо! Не было нужды! Бабоньки сами надарили, хоть отказывайся! Я кой-чем поинтереснее был занят, — тут он глумливо хохотнул. — Помнишь Ирмалинду, рыжую такую, фигуристую? Ох и хороша, баба! Я как ее увидал, то сразу понял — огонь! Об заклад был готов биться, что есть у нее такие ямочки наджопные, ну ты знаешь. Иль не знаешь? Ох, Хаген, ты даешь! Серьезно? Ха! Покраснел-то! Ну ладно тебе, не обижайся! Я ж подначиваю. Так вот, ямочки там и впрямь имелись...

***

После того вечера, когда мы наконец разобрались с гнетущей нас темой, наше путешествие уже не было таким мрачным. Да и распогодилось. Дорога до Крестцов заняла на один день больше, нежели мы рассчитывали, во многом благодаря тому, что мы умудрились сбиться с пути. Позже нам свезло и вышли к реке, к той самой Креченке, которую поминал староста, и уже идя вдоль ее берегов, наконец, вышли к деревне на исходе восьмого дня пути.

В темноте эта деревенька выглядела точь-в-точь как хутор, который мы покинули. Только домов здесь было раза в три больше. Ну и не было тут следов запустения. И на речке Крестцы стоят. И трактир у них есть, и даже улочка центральная. Ну да. Совсем не похоже выходит.

Трактир назывался «Серая кошка», о чем недвусмысленно намекала резная вывеска на добротном домике с конюшней. Деревянная кошка была страшенной: один глаз больше другого, и лапы больше похожи на конские копыта, хвост-трубой походил на палицу, но некоторое сходство определенно было. Мы зашли внутрь. Я обвел помещение глазом. Народу было не много. Четыре из девяти столов были совершенно свободными, а остальные занимали местные, что были заняты питьем или игрой в кости. Нас одарили кратким взглядом и тут же вернулись к своим разговорам.

Я повел Улле к свободному столу в дальнем углу, а Инграм сразу же устремился к стойке предвкушая очередное питейное излишество. Денег у нас не было, а у Инграма откуда-то завелось несколько серебряных орлов. Как он умудрился их выклянчить у бедных женщин? Вернее, как у него наглости хватило клянчить и принимать такие подачки от бедных вдов и одиноких старых дев? Понять я этого не мог, одобрить тоже, но с другой стороны, было бы сущим двуличием укорять человека, который сулил нам горячий ужин.

Пока мы ждали, я вытянул книгу и сел штудировать раздел о врачевании. Меня не оставляла мысль, что, если я хорошенько ее освою, это поможет спасти мне или моим товарищам жизнь. Вскоре дородная женщина принесла нам по миске похлебки, здоровый шмат печеного каравая с рыбой и большое блюдо с жареной птицей. Птица была худосочной, и скорее всего, умерла своей смертью, но пахла весьма аппетитно. А вот и Инграм, с тремя бутылями в руках.

— Энти две на кислом яблоке, а эта, красавица — на орехе! Ох, как я скучал, мои пригожие! — он чмокнул бутылку в пробку, а затем вытянул ее зубами и плюнул на стол. — Ребяты, расхватывайте кружки — гуляем!

Как ни старался я пить меньше, помня свой печальный первый опыт в таком заведении, но мне это явно не удалось. Улле срубился первым, уткнувшись лицом в обглоданную кость, что его, кажется, ничуть не смущало. Я все еще был в сознании, хотя язык меня слушался уже с большими оговорками. Когда бодрый пьяный треп я уже не был в силах поддерживать, Инграм нас покинул и присоединился к игрокам в кости за соседним столом. Кампания из местных, тоже изрядно нагруженная, затянула песню. Лучше бы они этого не делали. Мало того, что слов было не разобрать, так и голоса могли поспорить с бесовьим воем в мелодичности. Колоссальным усилием воли я снова переключился на книгу, и, зажав уши руками, пытался разобрать что-то о «висекции». Каждая буква была испытанием. Каждая!

Хлопнула дверь, и в трактир ворвался ветер, а с ним — еще двое путников, что сразу начали отряхиваться от дождя. Снова пошел, зараза. Дорогу размоет — опять парашу месить. Я перевел взгляд на новых гостей. Один из вошедших носил длинное шерстяное платье поверх цветастой рубахи, другой же был одет скромнее, в грубые бурые одежды, кольчугу, а за поясом блестеа рукоять меча.

— Керт, все-таки сходи проверь лошадей. А то как-то неуютно мне, расслабиться не смогу, — мужчина в цветастой рубашке и островерхой шапочке осмотрелся, и с удивлением для меня остановил свой взгляд именно на нашем столе. — Хозяин! Баранью ножку мне, рыбоньки пожирней на десяток другой медяков, крынку меду, и водочки ржаной, для сугрева! Да сальца не забудь, на закуску.

Направившись прямо ко мне, он присел напротив и подвинул в сторону пустые блюда и кружки.

— Брат Фестер, какими судьбами! Не ожидал, не ожидал! Спасибо... — сказал он в сторону объемистой женщины, что принесла ему напиток, к которому он сразу же приложился, минуя кружку. — Прошу прощения, совсем жажда замучила! Пока заказы развозил — умаялся. И до чего упертый мужик пошел, я вам говорю, брат Фестер, это же с ума сойти! Договорились об одной цене, все в срок, все по уму — и все равно, и скидку им, и «я это не заказывал». А платить кто будет? Леший? Эх, если бы не Керт, еще побил бы меня какой мужик. Совсем распоясались чертовы карлы... Вот чем дальше в лес, чем далече от Штайндорфа — тем все хуже и хуже, я вам говорю. Вы, наверное, тоже здесь поэтому? От веры истинной отступают, бесовы дети? Да? Эх, надо не вам тут разъезжать, по глуши, а сразу отряд храмовых ребят, чтоб с песней и крепким кулаком — вмиг вся дурь вылетит...

Сперва, когда мужик подсел, я перепугался, и оттого немного протрезвел. А когда он начал болтать, то я был окончательно сбит с толку. Очевидно, что он принял меня за другого. Его манера трещать без продыха, и при этом не забывать есть, пить и закусывать одновременно и вызывала восхищение, и раздражала. Особенно сейчас, когда голова стала такой тяжелой, а мысли переворачивались как тяжелые валуны. Даже слова вставить не дает. Ненадолго его прервал его слуга-телохранитель Керт, доложивший, что кони в порядке и уже накормлены.

— Вы обознались, добрый человек. Я не брат Фестер, — выпалил я.

— Как так? Шутить изволите! Ха! Не ожидал от вас, не ожидал! Но я-то вижу! И книжку вашу, господарь проповедник, и кольцо, и послушника, прошу прощения, назюзюкавшегося!

А он упорный в своем заблуждении. Оглянувшись на спящего Улле и гогочущего Инграма за соседним столом, я понял, что помощи придется дожидаться вечно, поэтому сделал единственное, что могло сразу развеять сомнения моего нового знакомого. Я откинул капюшон. Мужчина замер на полуслове, и я разглядел недожёванный кусочек баранины у него на языке. Керт, увидав мою красивую физиономию весь напрягся. Хорошо хоть к мечу не потянулся, и на том спасибо. А ведь когда-то я был еще ничего, если уж не симпатичным, то... Эх. Чего поминать то, чего больше нет?

— Я, как вы верно заметили, тоже чту законы всемилостивейшего Фараэля, однако никак не могу быть братом Фестером. Уже хотя бы потому, что звать меня иначе. Я Хаген, а этот спящий юноша — Улле. Тоже добрый фараэлянин, но еще не послушник.

Мужчина встревожился, закусил бороду, нервно потер руку и спрятал что-то в карман. Быстро оправившись от замешательства, он снова нацепил на себя улыбку. Хлопнув слугу по плечу, дав знак расслабиться, снова заговорил.

— Простите меня, брат Хаген, виноват! И вправду, обознался. Совсем, видать, замотался. Меня зовут Джервис, я подмастерье кузнеца, ну, как подмастерье, почти что мастер, но все еще на побегушках у старого Экхарда. Ничего, не долго осталось — свою кузню открою, и никто уж мной не помыкнет, я вас уверяю. Это у меня, так сказать, последний забег. Теперь двигаю обратно, в Вальдорф. Сначала доберемся мы с Кертом до Меркиля, а оттуда уж кораблем до самого дома. Верно говорю, Керт?

— Да, мастер, верно.

— Ну вот. А вы? По каким таким делам в такой-то глуши? Расскажите, потешьте историей.

— Я и мои спутники, — я кивнул в сторону Инграма, который опять сгребал в карманы выигрыш, — Несем слово Фараэля и помогаем страждущим. Насчет моего азартного товарища я не уверен, но этого юношу я точно приведу к свету. Он молод, и искушения греховной жизни еще не укоренились в его душе. Путь наш долог, и я не хотел бы обременять вас, мой друг, тяготами моей ноши. Наша дорога ведет нас, — тут я на мгновенье замешкался, пытаясь выдумать хотя бы отдаленно разумную цель пути, — ведет нас в темный, далекий край, где еще не чтут законов Фараэля.

— О! Так вы семпларий! Как же я сразу не догадался. А ведь мог бы. Вид у вас, — тут Джервис пытался подобрать слова помягче. — Вид у вас внушающий уважение. Сразу ясно — многое повидали, через многое прошли. Никогда я еще не встречал странствующего проповедника. В Анандере вас и не найти, вы же всегда в пути, на миссиях всяких... Очень приятно! Рад встрече!

Тут Джервис энергично затряс мою правую руку, все еще разглядывая мое кольцо, с смущенным видом, что был одновременно и подозрительным, и виноватым. Чего-то я не понимаю.

— Но знаете, я конечно не могу присоединиться к вашей священной миссии, хоть я и верный слуга Фараэля, это безусловно. У меня, понимаете, свои обязательства перед покупателями, кредиторами, перед моим прекрасным мастером Экхардом, да хранит его пламень Фараэля. И все же, я могу составить вам компанию. По крайней мере до Меркиля. С меня стол, с вас истории о ваших свершениях. Уверен, они откроют для меня много нового, просветят, и я стану ближе к пониманию замыслов всеблагого хранителя. Что скажете? Не будет против компании честного купца?

— Я не против. Думаю... мм... моим спутникам будет полезно общество моего единоверца.

— Замечательно! Ты слышал, Керт, брат Хаген поедет с нами! Вот отрада, хоть будет с кем поговорить, а то твое молчание меня уже в смертельную тоску вгоняет. Да, брат Хаген, к вопросу о молчании. Давеча рассказал мне один карл такую жуткую историю

***

Я думал, что поездка в телеге, да еще с человеком, прекрасно знающим дорогу, будет отличной идеей. Как же я ошибался. Понятно, почему его слуга был так неразговорчив — Джервис не затыкался ни на секунду. Вообще. Неведомый! Я ловил себя на мысли, что хочу его придушить даже сильнее, чем Филиппа или Свенда. Когда похмелье прошло, моя голова не переставала болеть, и тому виной был наш новый словоохотливый попутчик. Притом меня он донимал больше всех. Улле он окрестил пустой головой, а Инграма — грубияном. И только я получал одни лишь лестные эпитеты. И больше, больше пыток его нескончаемой болтовней.

Купец пытался расспрашивать меня о моем прошлом, о том, что довелось увидеть, но я осмотрительно уклонялся от прямых ответов, сводя все к размышлениям о духовности и прочем. Чтобы хоть как-то поддержать легенду об умудренном опытом проповеднике, я пересказывал услышанные мной в Драмунгваарде истории, переделывая их на свой лад в подобия поучительных историй. Скоро он успокоился и не стал упорствовать в расспросах, чему я был несказанно рад. Покуда он сам не затюкал меня своими россказнями.

Две недели сытных обедов, легкой дороги и теплого ночлега. И все же это было испытанием. Он оставлял меня в покое лишь когда я уходил возносить молитвы. И молиться я стал гораздо чаще. Улле сопровождал меня каждый раз из благих побуждений, а Инграм порой к нам присоединялся, когда и его уши окончательно сворачивались в трубочку. Его заклинания, впрочем, звучали несколько иначе: «О добрый Фарэль, помоги! Пусть отсохнет язык у треклятого стрекотуна! Иль паралич разобьет! А-хой!» Стыдно признаться, но эти строки я запомнил, чтобы при случае ввернуть и в свою молитву.

Впрочем, это я совсем обнаглел. В целом наше путешествие было более чем приятным, особенно если учесть, что довелось испытать раньше. К тому же, из рассказов Джервиса я почерпнул много нового об Анандере, и о местных порядках, и о том, как празднуют Солярии порядочные люди, и как надо вести себя с бордель-матроной, чтобы она не подсунула тебе больную девку. Много нового. Не сказать, что все было полезным, но познавательным — уж точно.

Мы двигались быстро, рассевшись на двух крытых повозках, и даже размытая дорога не сильно нас замедляла: большую часть товаров Джервис распродал, и кони-тяжеловесы уверенно шли вперед безо всяких затруднений. Чудные животные. Телега поскрипывала, лениво взбираясь на холм и баюкала меня. Небо вновь было ясным, и я дремал и поглядывал на закатное море. Красный диск солнца медленно спускался за горизонт, вычерчивая на водной глади раскаленную дорожку. Вот бы этот момент длился вечно...

— А вот и Меркиль, друзья, — возвестил Джервис, как только мы взобрались на холм.

Внизу, в часе езды, море клином взрезало сушу, а по краям залива сплошь мерцали тысячи огоньков. Как же много здесь должно быть людей! Сотни зданий, одно под другим впритык, и всюду сновали орды торопливых теней. В гавани я разглядел несколько дюжин кораблей, чьи мачты в сумраке вычерчивал закатный свет солнца. На самых дальних оконечностях залива стояли башенки с зажженным на верхушке огнем. Путеводные маяки. А с другой стороны, дальше, за городской чертой тянулась дорога к белокаменному храму Фараэля, что гнездился на утесе позади. В нем тоже горел свет пламени, что поддерживали местные жрецы. Негасимое пламя, так оно вроде называется.

— Нам надо поспешить, а то уж вечор — в «Морском волке» будет не протолкнуться, а я не в том настроении, чтоб заливать в себя разбавленную брагу в «Веселом утопленнике», — купец стеганул вожжами и присвистнул, подгоняя коней. — Вот вы как думаете, брат Хаген, как стоит наказывать бесчестных трактирщиков, что самым наигнуснейшим способом разбавляют хмельные напитки ослиной мочой?

Ну вот, началось. Неведомый! Еще немного Тэмиель, держись. Скоро ты перестанешь слышать его. Еще немножко потерпеть, еще капельку.

***

Как только мы обустроились в «Морском Волке», мне показалось, что Джервис внезапно потерял к нам интерес. Еще какое-то время он сидел с нами, отослав куда-то слугу, но в общем и целом вел себя как-то рассеянно.

— Слушай, Джервис, а чегой-то тут никаких укреплений нет? Я все надивиться не могу — город-то богатый! — заговорил Инграм.

— Конечно, богатый! Это же одна из богатейших факторий Анандера! Но в стенах нет нужды, уверяю вас, уважаемый Инграм. Во-первых, до ближайшего буйного соседа здесь очень далеко. Во-вторых, от островитян залив защищен цепью, что проложена меж Малых Стражей. В-третьих... Видели деревянную башню? Самые высокое здание, что ближе к портовой части города? Как раз там находится гарнизон, и, я вам скажу, он здесь немаленький. Там казармы и дом наместника — вот это все как раз и огорожено стенами и рвом. В случае опасности именитые люди укроются за стеной, а остальной люд будет в убежище в подвалах храма. Они там очень вместительные. Как раз там гильдия держит на сохранении мелинтерские вина. Я как раз думал приобрести... Что Керт, уже?

Слуга Джервиса вернулся и что-то прошептал ему на ухо.

— Как ни прискорбно, я вынужден вас покинуть! Мой корабль как раз уходит. Капитан гневается — он ждал меня раньше, и боюсь у меня нет времени ждать следующего. Засим прощаюсь!

Купец крепко потряс наши руки, широко при этом улыбаясь в свою вересковую ухоженную бороду, и заторопился к выходу. Запыхавшийся Керт чуть подзадержался — он в спешке допивал только поднесенный напиток, и выругался, как только заметил захлопнутую хозяином дверь.

— Э, Керт, дружище, — Инграм окликнул анда. — Мы тебя понимаем! Держись там!

Телохранитель обвел нас усталым взглядом, кивнул, и с тяжким вздохом побежал нагонять своего нанимателя. Стальные нервы у мужика.

— И как он его только терпит? — пробормотал Инграм. — Предлагаю тост! За суровое мужское молчание, что ласкает слух!

Мы дружно сшиблись кружками и так же дружно расхохотались.

***

Проснулся я в наипрекраснейшем расположении духа. Так как вчера мы добрались уже поздно, то на постоялом дворе мест не оказалось, для ночлега нам отвели полати в конюшнях. Запах, конечно, не цветочный, но солома была мягкой и, к тому же, было тепло. Я выглянул из оконца и с наслаждением потянулся. Город уже шумел и кипел жизнью. Хорошенько же мы посидели, за полдень уже. Хотя куда спешить? Некуда. Что я дальше буду делать, я еще не придумал. Вытащив из-за воротника соломинку, я начал отряхиваться.

— Инграм, а ты... — я огляделся.

Мои товарищей уже не было рядом. И куда их понесло? Могли бы хоть разбудить. Я спустился вниз, умылся из корыта для лошадей под неодобрительное ржанье пегой кобылы. Осторожно приблизившись я почесал ей шею, и она уже одобрительно зафыркала. То-то же. Всем нужно немного ласки. Раздались голоса и лязг доспехов.

— Здесь он, говоришь? — спросил незнакомый голос.

— Да, как уходил, был тут! — ответил ему голос Улле.

В конюшню вошел бритоголовый жрец Фараэля, в непременном светлом платье. Его сопровождали двое солдат в кольчугах, с пламенными лепестками на кожаных нагрудниках. Улле стоял рядом с ним и указал на меня рукой.

— Это он! Доброе утро, Хаген! — он радостно улыбался. — Ты не поверишь! Брат Эймар обещает взять меня в послушники! Представляешь? Я так счастлив! Теперь все точно будет хорошо!

Брат Эймар выступил вперед, осмотрел меня с ног до головы, и с явным подозрением заговорил.

— Семпларий-чудотворец? Вот этот вот? — он махнул рукой свои людям. — Помогите-ка, нашему единоверцу собраться и отведите в свободную келью у храма. Только вежливо, без лишнего рвения. У меня будет к нему пару вопросов.

— Вы меня с кем-то спутали, уверяю... — я покрылся испариной.

— И все же я настаиваю, — лицо жреца из подозрительного стало мрачным.

Один солдат полез по лестнице, к моим вещам, другой подскочил ко мне и крепко ухватил под руку. Неведомый! Что ж такое-то? Улле, какого лешего? За что? Что же ты натворил? Я же... Опять в клетку, в цепи? Да еще к этим фанатикам? Нет-нет-нет! Не хочу! Что делать? Я запаниковал, дыхание участилось. Гнев, страх и тошнота, все закружилось в голове и я не смог противостоять панике! Опять, опять! Нет уж, осточертело мне это все! Уж лучше сразу умереть, чем снова в яму или на костер. Ненавижу все. Ненавижу! Не дамся живым! Я потянулся к оружию...

Которого у меня не было. Прислужник Фараэля нес сверток, из которого выглядывала рукоять меча. Меня же подхватили под вторую руку и быстро потащили наружу, не обращая внимания на протесты. Надо вырваться и бежать сейчас! Только я собрался с мыслями, как мы покинули конюшню и в глаза ударил свет, а следом я увидел еще больше солдат и жрецов, а за ними — небольшая людская толпа. Все оживленно переговаривались и смотрели на меня, как на диковинку. Один из жрецов, бритоголовый и гладко выбритый, с обманчиво-доброжелательной улыбкой, держал мою книгу в руках и смотрел мне прямо в глаз.

— Не бойтесь, дорогой брат! — красивый бархатный голос наводил на меня ужас. — Если вы и вправду семпларий, да к тому же осенены благословлением Фараэля, вам совершенно нечего бояться!

Я перевел взгляд на Улле. Мальчишка светился от радости. Отвратительный и мерзкий голос глумливо захихикал у меня в голове. Хе-хехехе-кхе. Союзник-дурак хуже врага, дружище Тэмиель. Кажется я начал сходить с ума.

Часть II - Глава 1 - Другой мир

«Однажды, давным давно, в северном бору, голодный и нищий бродяга по имени Йерк наткнулся на странный медальон из чистого золота. Несчастный мальчишка вознамерился продать его, но как только холодный металл согрело тепло человеческих рук, с Йерком заговорил Голос.

— Ты пробудил меня, Хозяин! В благодарность я исполню три твоих желания.

— Сделай меня самым богатым бондом во фьордах! — без раздумий загадал юноша.

Голос исполнил желание и Йерк познал всю суть изобилия. Шло время, и Йерка стали донимать завистники, а сам он соблазнился силой и могуществом властителей, и не имея желаемого, вновь стал несчастен.

— Сделай меня эрлом! — загадал Йерк, вновь призвав голос.

Голос исполнил второе желание — Йерк стал владеть землей и людьми как законный правитель. Однако вскоре на него ополчились простые бонды, ибо правил он неразумно. Владения погрязли в междоусобице, а соседи пошли войной. Испугался Йерк и вновь призвал Голос, загадав новое желание, еще более дерзкое и безумное.

— Сделай меня бессмертным, а моих воинов — непобедимыми!

— Это последнее желание, ты уверен?

— Делай, что велю, а не задавай вопросы! — завопил эрл Йерк.

Голос исполнил третье желание. Противники были повержены, а сам Йерк уподобился богу. Бессмертный правитель с ордами неодолимых воинов на простой грешной земле. Вот только непобедимые воины Йерка не были верными: они предали Йерка, изрубили его на куски и замуровали в каменном гробу, где бонд был обречен вечность молить о смерти. Спустя годы страданий, как только плоть зачахла и рассыпалась прахом, Голос забрал почерневшую душу бонда и утолил свой страшный голод, на какое-то время. Говорят, что этот медальон и по сей день меняет хозяев и творит чудеса, в ожидании высочайшей платы».

Из книги экзарха Северина Летописца

«Примеры и наставления»

Как же так вышло? Что я сделал не так? Где ошибся? Я же не в чем не виноват! Как вы, друзья-товарищи, могли предать меня? За что? Неведомый, я хочу жить! Именно эти мысли заполняли голову, когда меня вели по темным коридорам храма, низвергая мой дух все глубже в пучину отчаяния. Отчаяние, страшный зверь, нельзя давать ему волю. Только что укажите делать, если ты связан, во рту — кляп, и остается только ждать неминуемой расправы? А время замедляется, течет медленно, словно смола, позволяя гадкому липкому страху заполнить все твое естество. Тугие веревки перекрывают ток крови, тело немеет и при виде растущей кучи хвороста сознание все больше охватывает ужас.

Сжигать людей на костре для богобоязненных жителей Меркиля было делом привычным. Всю площадь заполонили толпы лавочников, рыбаков и прочих горожан, все галдели наперебой. Вот потеха! Что может быть лучше живого представления? Зрелище обещало быть ярким, а игра актеров чудо как свежа, так чиста и натуральна! Смотрят, сволочи, ждут и делают ставки. Зарыдает или будет сыпать проклятьями? Задохнется, умрет от шока или огня? Закричит или нет? Если приговоренный орал благим матом, значит был грешен, а ежели молчал — то точно спелся с нечистью. Логика железная, выхода нет — спасет лишь чудо, но оно, по своему обыкновению, не спешило на выручку. Кто бы сомневался.

Наконец костер подожгли. Темпларии, воины Фараэля, сурово взирали на толпу, окружив место казни. Для пущей острастки, каждый из боевых братьев нацепил на себя самую свирепую рожу, на которую только был способен. Светлые туники будто бы намекали на их нравственную чистоту, но ладони, возложенные на рукояти мечей недвусмысленно говорили: «Только попробуй, сука, встать на пути правосудия божьего!». Это было излишне, никто не рвался на помощь.

Огонь быстро поедал сухостой, а от едкого дыма я натужно закашлял. Зрители загундосили громче и до меня донеслись обрывки фраз. Опоздавшие к началу спорили, в чем повинен приговоренный. Чаровник заговорил чужую жену? Или это колдун, что наслал порчу на соседа и его скот? Или кой-чего похуже? И верно. Хуже. Перед вами еретик, смутьян и подстрекатель. По такому обвинению может пройти каждый, кто уже умеет говорить, а смыть с себя такое обвинения практически невозможно, особенно если ты беден, одинок и глуп.

В чем суть этой извращенной страсти наблюдать за чужим страданием? Любой из них может быть следующим. Встретившись взглядом с беловолосым парнем, что смотрел на меня огромными, как блюдца, глазами, я повторил про себя проклятье. Чего ты ждешь от меня? Последнего напутствия? Уж ничего теперь не поделать. Слишком поздно для надежды. Нет сил смотреть. Я отправился прочь, а в голове зудела мысль, что у этого столба мог быть я сам. Протискиваясь сквозь плотные ряды зрителей, я пробивал себе выход с запруженной площади. Такое зрелище меня не занимало, к тому же вся новизна прошла давно, еще в Драмунгваарде.

***

Приближаясь к воротам храма, я остановился отдышаться и попытался выкинуть из памяти крики заживо сжигаемого бедолаги. Полный боли и страдания вой был не лучшим сопровождением в дороге. Путь к храму был долгим и вдвойне тяжелым для того, кто взвалил на себя столько же, сколько приходилось таскать мне. Травы и коренья, настойки и выжимки, алхимические реактивы и мерные емкости, и множество других мелочей понемногу забили мои сумки под завязку и стали ощутимой ношей. Мой наставник, апотекарий Солер, регулярно посылал меня в город за необходимыми предметами для его исследований, не доверяя эту задачу кера̀тору Йорану, ведавшему запасами храма. «Этот осел не сможет отличить шалфей от беладонны, даже если от этого будет зависеть его жизнь!»

— Эта хто там? Хаген, ты? — меня окликнул один из храмовников, что стоял на посту. — Дуй быстрее к наставнику! Солер рвет и мечет! Где ходишь-бродишь? На площади околачивался, да? Кого тама нонче жгут? Ребяты поговаривают, что черный колдун это...

— Да чаго ему на костер-то глазеть? Он поди на девок засматривался! — насмешливо бросил его напарник. — Сидит там в подземелье, как мокрица под бревном, а тут нате, город. Праздненство скоро, и девчонки красивые, что прям ух! Ну, че молчишь, угадал?

Как же вам, дуболомам, скучно исполнять свой долг. Чешут языками хуже базарных баб. Я оглянулся на уже белеющий столб дыма вдали, и, продолжил подниматься по укатанной сотней ног и колес тропе. В очередной раз я посетовал на свою ущербность: теперь, когда лишь один мой глаз остался зрячим, любая пылинка или яркий блик меня сразу же ослепляли и делали совершенно беспомощным, так что я приобрел привычку не поднимать взгляда и всегда держать голову склоненной.

— Ха! Не шуткуй об энтом, Бертрам, им же ни-ни, не дозволено, а Хагену с евоной рожей и вовсе не обломится. Прелестницы — это по нашей части, сам знаешь.

— Так нам же навроде тоже нельзя...

— Ну-ка цыц! Ничо такого не позаписуно, я у настоятеля давеча выспрашивал. Он говорил: «кто деву насильно бесчестьем поразит, тот грех совершает, а кто по веленью сердца оступится, но раскается — прощен будет». А мы же не насильствуем, они сами до близости охочи. Разок-другой оступиться, а?

— Верно говоришь, это ясное дело. В ополчении одни доходяги да старики, они нам и в подметки не годятся. Есть, что показать. — тут он хватанул себя промеж ног и рассмеялся. — Чего встал, послушник? Топай давай!

Святые воины Фараэля, защитники веры, образчики морали, чести и достоинства. Холера! Гнусные насекомые. Едва получили звания темплариев, но уже набрались высокомерия от старших товарищей. Повинуясь привычному раздражению, какое у меня вызывали эти мелкие паскудники, я приблизился к Бертраму, выпрямился во весь рост, скинул шаперон с гладко выбритой головы и подставился незрячим глазом. Неловкая ухмылка застыла на его неприятном лице, едва укрытом редкой юношеской бороденкой. Люблю такие моменты. Я возвышался над юнцом почти что на целую голову. И продолжал молчать, впившись взглядом. Вот и улыбка совсем сползла, и храмовник начал отводить глаза. Уже не потешается, нервничает.

— Кхм, брат Хаген, я это...

К тебе вернулась вежливость, какой приятный сюрприз.

— Отвори ворота, — я прошептал ему на ухо.

— Да-да, сейчас.

Он кинулся распахивать дверь, и я прошествовал внутрь, на ходу возвращая капюшон на привычное место. Обычно жрецы носят шапероны только в пути, но для меня сделали исключение, дабы я не слишком привлекал к себе внимание. А я этим пользовался, когда нужно было сделать совсем наоборот. Признаюсь, это доставляло мне удовольствие.

Конечно, я всего лишь послушник, пускай и самый старший по возрасту. В храм забирали малых детей, как только они миновали шестую зиму. Беспризорников могли взять и в возрасте вдвое старше. Я же по меркам молодняка был стариком. Без роду, без племени, со страшной рожей и смешным акцентом. Но за три года, что я был при храме, у меня появилась определенного рода репутация. Меня находили странным, обходили стороной и выдумывали истории о моем прошлом, одна нелепее другой. Время, проведенное на каторге, меня закалило, и теперь, когда у меня был свой теплый уголок и стол дважды в день, тело окрепло и набралось силы. И пусть я носил простое жреческое платье, все равно выглядел внушительно. По местным меркам я был крупным мужчиной. Однако дело было не только в моей внешности, вернее, не только в ней.

В то злополучное утро, определившее мою дальнейшую судьбу, Улле проснулся ни свет ни заря и бродил по городу, пока не стал свидетелем схватки храмовников с наемниками работорговца. Торговцы живым товаром не редкость на Севере, однако конкретно этот ублюдок обманом выкупал в собственность детей и женщин у семей, попавших в долговую кабалу. Мой друг был так впечатлен и очарован благородством праведных воителей, что тут же изъявил желание вступить в их ряды и не отходил от капитана темплариев, покуда тот не обещал замолвить за него словечко. Незамутненная, почти детская вера и печальный собачий взгляд мальчишки сделали свое дело — его встретил первый жрец храма, настоятель Абеллард собственной персоной. Старика растрогало такое рвение, а Улле без утайки рассказал все о своих злоключениях. Естественно в его рассказе то и дело всплывало мое имя, после чего настоятель загорелся желанием встретиться с неизвестным семпларием, каковым он меня счел исходя из рассказов парня, и отправил за мной своего доверенного помощника, брата Эймара.

Эймар почуял неладное просто взглянув на меня, и сразу же начал подозревать во мне вора или убийцу, что обобрал несчастного проповедника и присвоил его имущество. К счастью для меня, настоятель Абелард решил меня допросить, прежде чем повесить. Зная простодушие Улле, я сделал ставку на откровенность и выложил всю правду, не забывая отрицать заверения моего друга в моих чудотворных способностях. Скромные успехи на поприще просвещения безбожных язычников севера и познания во врачевании в итоге склонили чашу весов в мою пользу. В тот же день нас приняли в послушники: Улле начал тренироваться с мечом и щитом вместе с будущими храмовниками, а я засел за учебу вместе с местной ребятней.

Так как к тому времени я уже умел читать, мое обучение шло быстро, но прежде чем у меня появилась возможность пройти обряд посвящения в жрецы, меня в услужение затребовал апотекарий Солер — тогда он выгнал своего очередного помощника-бездаря. К слову, у него почти все были «бездарями», не исключая меня. Тем не менее, за две зимы, что я был у него на побегушках, Солер так и не изъявил желания «выгнать лоботряса взашей». Бранился он часто, кидался табуретками в приступах гнева, но я не принимал это близко к сердцу. У брата Солера был тяжелый характер, но мое присутствие его явно устраивало, и я заметил, что он все чаще стал со мной беседовать, дабы что-то «вдолбить в мою пустую голову». Так или иначе, мое положение стало прочным, безопасным, а глубокое несоответствие наставника идеалам жреческой добродетели привнесло в мою жизнь изрядную долю свободы.

Подъем с зарей, труд в саду с лекарственными растениями, постоянная возня в малом погребе, или как его называл Солер — в лаборатории, редкие визиты к состоятельным больным и куда более частые посещения рожениц и ветеранов кабацкой поножовщины. И книги! Да, у меня отобрали мой томик, с которым я прошел и огонь и воду, и каторгу. Было чертовски обидно, но оставлять личную книгу семплария у простого послушника было не в правилах храма. Взамен я получил доступ к храмовой библиотеке. По-крайней мере для меня это было стоящей компенсацией. Мой наставник не упускал случая отпускать едкие замечания: «не библиотека, а позорище» или «у слепого карла найдутся издания получше, нежели этот бесполезный мусор». Я не считал благоразумным спорить с ним по этому поводу, но сам был счастлив погрузиться в каждую из пыльных рукописей.

Я не стал охотником, не стал воином, даже не стал жрецом. Я был в плену, был бит по три раза на дню, голодал и мерз, терял товарищей, вдобавок ослеп на один глаз, но если бы мне предложили пройти все это еще раз, я бы без раздумий согласился. Я нашел свое место под солнцем и наконец-то был счастлив. Нечего более желать.

Ну почти что. Человек — это такая тварь, которой всегда подавай больше. Ингмар был явным тому примером. Видавший жизнь предприимчивый бонд избежал знакомства с последователями Фараэля, к которым он испытывал изрядную долю недоверия, и нашел себе место под стать. Поначалу он ошивался в портовых районах, зарабатывал игрой в кости и другие азартные игры, вскоре став завсегдатаем в «Веселом утопленнике» — самом грязном, дешевом и шумном трактире Меркиля. Именно здесь он завязал знакомство с представителями местного ополчения, мелкими торговцами, моряками, а также контрабандистами и прочей разбойничьей шелупонью, падкой до дешевого пойла и легких способов подработать на стороне.

Покуда мы у с Улле жили тихой и размеренной жизнью, славили Фараэля и, не щадя коленей, возносили молитвы, Инграм спелся с местными ростовщиками и сколотил шайку, промышляя выбиванием долгов и перепродажей редких или запрещенных товаров, не брезгуя якшаться даже с работорговцами с дальнего юга. Оказалось, что он устроился лучше нас всех: большую часть времени он проводил за игрой, пьянством или любовными утехами, лишь изредка принимая участие в городских разборках, когда одной лишь силы его подручных было недостаточно.

Я навещал его, порою даже вместе с Улле, однако не позволял себя пускаться во все тяжкие. Все-таки в глазах местных я был жрецом — нужно было вести соответственно. «Пастырь не уподобляется овцам, но сам ведет их из болот к заливным лугам». Я-то понимал, что имел ввиду Абеллард, но все же в разговорах с горожанами пользовался словами попроще и не сравнивал людей с овцами. Хотя частенько мне хотелось сравнить их со свиньями, крысами и бешеными собаками. А детей — со стайками чаек, что обожрались лепешек, вымоченных в браге.

***

Я отворил дверь и сразу же пригнулся, уворачиваясь от пролетевшего мимо меня подсвечника.

— Где ты шлялся, бездарь? Ты что, полз за травами, вместо того, чтобы бежать?!?

— Доброго вам утра, наставник, — я начал раскладывать добычу по ящичкам.

— Утро? Какого? А, дьявол! Так, с тобой я потом разберусь, — Солер откинул черную прядь с лица и, сердито раздувая крылья изящного носа, начал покусывать свои смешные лощеные усики. — Бегом в мою комнату, принеси мое выходное платье. У меня встреча с торгашами в здании гильдии. Этот боров, Эадор, снова слег. Идиот. Я же говорил ему не налегать на выпивку, сладкое и острое, в его-то годы. Клянусь, в следующий раз я сам его прикончу, а не буду ждать покуда это сделает подагра и его слабое сердце.

Я взял ключ, поклонился и застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

— Вернусь не скоро, возможно завтра. Разложи здесь все по своим местам. Я проверю! И приведи приборы в порядок, вымой, сними десятка два листьев бореца... О! Ты достал каломель! И даже две, нет, три меры гремучего серебра... Так-так, а масло...

— Купоросное масло я уже убрал в ящик к жгучим реактивам.

— Хм-хм. Это хорошо. Я удовлетворён. Наконец будет чем заняться! Вот, — он кинул серебряного орла. — И оставшиеся деньги можешь оставить себе. Благодари мое хорошее настроение.

Солер схватил свой кожаный ларчик и направился к двери.

— Платье просто приготовь, я вернусь за ним сам. Нужно забежать к настоятелю, — уже уходя он обронил через плечо, — Кстати, заходил твой безмозглый дружок. Он сегодня будет нести факел или что-то такое. Не важно. Просил его навестить.

Посвящение! Неведомый, как я мог забыть! Я спешно опустошил сумки и бегом помчался в комнату Солера. Покои наставника напоминали развороченную кладовку: одежда была скомкана и разбросана как попало, обувь пачкала кровать, пустые бутылки дорогого галатского вина десятками валялись на полу, какие-то мензурки, склянки и записки в равной мере занимали все имеющееся пространство. Книги, добротные тома в коже с уголками из драгоценных металлов, высились стопками, покоились на шкафах и подоконниках, грудой лежали на столе вместе с бумагами, залитыми чернильными кляксами.

Кое-как откопав относительно свежее платье, я водрузил его на стойку и старательно прошелся по нему щеткой. Внешне чистые сапоги разили наповал, прямо до рези в глазах. Я обдал обувку душистой цветочной жидкостью и комнату заполнил тяжелый сладкий запах. Солер заказывал духи ящиками и выливал на себя чуть-ли не по пузырьку, прежде чем выйти в город, так что все-равно не заметит. Я взглянул на тени за окном. Близился полдень, надо спешить, или Улле будет дуться на меня до скончания времен.

На мгновение в моей голове возникла безумная идея привести комнату в надлежащий вид, однако я быстро отогнал эту мысль. Однажды я уже заимел нехилую взбучку за проявленную инициативу. «Я ничего не могу найти, бестолочь, кто тебя просил?» У Солера было свое понимание того, что такое порядок. Я запер дверь на ключ и пустился вниз бегом, минуя пустынную послушницкую. Чем ближе я был к боевому кругу, тем чаще мне на пути встречались другие фигуры в светлых платьях. Очевидно, что не я один хотел взглянуть на испытание темплариев.

***

Внутренние территории храма были обнесены каменной стеной. На естественном холме у главного входа, обращенного к Меркилю, высился сам храм, или темплум, как его упорно называл настоятель. Мне не раз пришлось подниматься на самый верх и следить за надлежащим состоянием Негасимого Пламени. Все прочие жреческие постройки так или иначе ютились вблизи храма, в то время как будущие воители Фараэля жили и тренировались обособленно от остальных, в массивной башне, фортизарме, чем-то напоминающей донжон Драмунгваарда. Именно здесь рассчитывали укрыться городские богатеи в случае нападения разбойников с Островов. Миновав внутренние ворота, разделявшие земли храма на жреческую и храмовничью половины, я сразу же направился к галерее второго этажа, где уже было не протолкнуться от десятков галдящих послушников.

Боевой круг был скромным внутренним двориком башни, не больше двух дюжин шагов в диаметре, и с кругом не имел ничего общего, ибо имел четыре угла. В прочие дни именно здесь проходили занятия боем, однако сейчас в центре стояло пять незажженных жаровен, которые обступила десятка старших темплариев. Лица были скрыты под шлемами, тела сверкали начищенной кольчугой, а в руках — щиты и металлические пруты, обернутые плотными слоями ткани. Каждый адепт культа по истечении срока послушничества проходил незамысловатый обряд посвящения с зачитыванием клятв и окроплением кровью горящих углей. Однако среди боевых братьев Меркиля существовали традиции, которые позволяли юношам получить новый ранг раньше положенного срока при условии, что будущий темпларий рискнет пройти испытание сталью и огнем. Стать храмовником иным способом считалось зазорным, а порой, если послушник чересчур засиживался в сколуме, на него и вовсе могли повесить клеймо труса или слабака.

Задача была простой и понятной — поджечь свою жаровню факелом, но вот выполнить ее было не так легко. Полноправные храмовники должны были всеми силами не давать испытуемым и шанса добраться до цели: лупасить дубинками, толкать щитами, сбивать с ног, гнать прочь, и даже насмехаться над дерзким решением юношей считалось в порядке вещей. И была еще одна заковыка, неочевидная на первый взгляд. Металлические дубинки были обернуты в столько слоев ткани, что удар переставал быть ощутимым для здорового молодого тела, однако промасленную ткань поджигали о факел, что нес претендент, и по истечении времени каждый новый удар становился все опаснее. Разбитые головы и сломанные кости не были чем-то из ряда вон выходящим. Если парень ронял факел или испытание затягивалось, а стальные пруты полностью обнажались, неудачливые послушники обычно сдавались и ждали своего шанса в следующем году.

В этот раз желающих было пятеро. На двух братьев-беспризорников, едва миновавших свою четырнадцатую зиму, не возлагали особых надежд, несмотря на их серьезные рожицы, свидетельствоваших о небывалой решимости. Рыжий эсгиф, каким-то чудом оказавшийся в Андеране, вдали от родных лесов, был примерно моего возраста, и вовсе не походил на воина. Со страдальческой миной он смотрел в чистое небо, виднеющееся в прямоугольнике стен, и вовсе не казался воодушевленным. Фаворитом среди послушников явно был Армин. Высокий, темноволосый, с широкой волосатой грудью, с руками, бугрящимися мышцами, и красивой ровной бородкой. Он притягивал взгляд, особенно когда залихватски подбрасывал и ловил факел. Этот парень даже не потрудился надеть тонкий гамбезон, который обычно носили ученики на боевые упражнения, и светил голым торсом. Армин был родом из какой-то зажиточной семьи вигов, как в Анандере называли свободных бондов, и явно обучался воинскому мастерству с малых лет, отчего буквально светился тщеславием и уверенностью.

Пятым был Улле. Три года, проведенные в послушании пошли ему на пользу: он еще больше вырос и вытянулся, возмужал, стал крепким и уверенным. Наконец-то пропал тот затаенный страх в глазах, ушла былая робость. Бороду он брил на манер тех из нас, кто также готовился стать жрецом, а волосы коротко стриг. Они, впрочем, снова успели отрасти и разлетались вихрами. Если внешне мальчишка изменился, то внутри сидел все тот же Улле, которого я встретил на бивуаке Драмунгваарда. Голубые глаза широко распахнуты, на лице блуждала легкая улыбка, и вид он имел лихой, но слегка придурковатый. Самое то для юного защитника Фараэля.

Среди своих новых товарищей, большинство которых были много младше Улле, он обрел репутацию заботливого, но богобоязненного старшего брата. Людям Улле нравился, но вот его обучение не шло гладко. Грамоту он одолел с трудом, слезами и моей помощью, а угрозы наставника отдать его в писари продолжали вселять в него ужас. Конечно, он мог переписывать книги, как и любой слуга храма, но видок у него при это был такой, будто он писал собственной кровью. Воинские навыки он тоже усваивал медленно, с натугой, однако брал упорством, невзирая на недостаток таланта. В любом случае, на этот год его все-таки допустили к испытанию, и я искренне болел за своего друга.

Брат Эймар в последний раз осмотрел жаровни и обратился к присутствующим на галерее:

— Братья, ведите себя достойно, сохраняйте тишину! Не уподобляйте таинство ярмарочному выступлению, — он по-отечески погрозил нам пальцем, копирую Абелларда. — Настоятель скоро будет.

Покуда голоса начали затихать, я растолкал локтями впереди стоящих и занял удобное место для наблюдения. Тихонько присвистнув, я помахал другу, и Улле радостно замахал в ответ факелом. Наконец Аббеллард почтил нас своим присутствием и медленно прошествовал к боевому кругу. В этот момент меня отвлек тычок в бок, и я наконец подметил, кого еще секунду назад подвинул в сторону. Это был рыцарь, не из наших: поверх доспехов он носил лазурное сюрко с белым драконом, свернувшимся в кольцо. У меня засосало под ложечкой.

— Тебя мозги отшибло, ничтожество? — процедил знакомый голос. — Не видишь, собака, что здесь стоят рыцари эрла? А ну быстро...

Тут за ворот доспехов его ухватил другой рыцарь, притянул к себе и тихо прошептал на ухо, не таким злобным, но куда более угрожающим голосом.

— Если ты еще раз позволишь себе оскорбить божьих служителей, то я тебе язык вырву. — рыцарь перевел взгляд с боевого круга на товарища и тряхнул длинной челкой. — Ты меня понял, Свенд?

— Да, милорд, я больше не...

— Теперь заткнись и соблюдай тишину.

Отчитанный рыцарь метнул на меня едкий взгляд и, обиженно надув губы, навис над парапетом. Неведомый! Быть не может. У него другая прическа, появилась острая бородка, но эти тонкие девичьи черты лица, этот голос. Конечно, может его просто также зовут... Нет. Холера. Ошибок быть не может. Это Свенд-Красотка, Неведомый меня раздери! На счастье, он меня не узнал, но как знать... Отчего-то заныла застарелая рана в плече, напоминание о стреле.

Я впился руками в камень, пока пальцы не побелели от усилий, и как попытался сосредоточиться на речи Абелларда. Мой сосед справа, молодой послушник одарил меня сочувственной улыбкой, очевидно полагая, что меня напугал гнев рыцаря. Ха! Если бы он только знал, чего я на самом деле боюсь. Хотя, с другой стороны, чего мне бояться? О том, что я бежал из Драмунгваарда, знают лишь настоятель да Эймар, не считая моих бывших спутников. И Свенд меня не узнал. Надеюсь. Я все равно инстинктивно натянул капюшон пониже, и начал наблюдать за начавшимся испытанием.

Один из беспризорников уже сидел на скамье, сокрушенно обхватив голову руками, в то время как его брат продолжал скакать, уворачиваясь от метких ударов пылающих дубинок. Парнишка тяжело дышал и припадал на правую ногу, так что я бы не поставил бы и медяка на его успех. Как бы ни было сильно его желание, он был не готов к испытанию. Слишком молод и неопытен.

Армин, напротив, играючи ускользал от ударов дубинок, притом ни одна из них еще даже не горела. Он был быстр, практически танцевал, но все еще не приблизился к заветной цели — пара темплариев уверенно держала оборону. Улле держался куда хуже. Цветастый фингал расцветал на его сосредоточенном лице, гамбезон был опален в нескольких местах, но парень крепко держал факел и продолжал попытки пробиться к жаровням. Раздался короткий крик. Второй из братьев свалился на каменный пол с разбитой головой, к нему сразу же выбежали жрецы. Испытание для него закончилось, и теперь он будет проводить время лежа на спине в санациуме. Под испуганное причитание родственника его потащили прочь из боевого круга. Осталось трое претендентов.

Только сейчас я обратил внимание на рыжего доходягу, который, несмотря на плохо сидящий гамбезон, продолжал ловко уворачиваться от опасных выпадов и даже изредка блокировал удары массивным факелом. Вот один из темплариев снова занес горящий жезл, грозивший разнести парню голову, но тот в последний момент извернулся, поднырнул под нападавшего и прыжками попятился от второго храмовника, незаметно для себя очутившись прямо у своей жаровни. Там он на миг запаниковал, будто бы и вовсе не намеревался проходить испытание, но при виде надвигающихся экзаменаторов, с каким-то неясно написанным на лице сожалением бросил факел, и жаровня запылала. На галерее раздались сдержанные овации. Рыжий справился. Осталось двое.

Армин был раздосадован, что кто-то прошел испытание раньше него, и с удвоенным рвением пытался пробиться сквозь боевых братьев. Однако они все также упорно обороняли жаровни. Видимо Армина посчитали самым сильным и многообещающим, а посему выставили против него наиболее выученных храмовников. Внезапно послушник сделал рывок, оттолкнул одного темплария в сторону и уже почти добежал до цели, победно заревел, но тут же его вой перешел в жалобный стон. Стальная дубинка все-таки достала его, попав по кисти, и он выронил факел. Скрыв глаза ладонью Армин медленно покинул круг, тихо ругаясь, и направился к жрецам перевязать руку.

Теперь дело за тобой, Улле, ты остался последним. Неведомый! На моем друге не осталось живого места, и если бы не гамбезон, все было бы еще хуже. Он слишком слаб. Нет, не верю! Давай же! Я присвистнул и крикнул «Давай!», рискую привлечь к себе внимание солдат, но они также были увлечены и, затаив дыхание, во все глаза смотрели на разворачивающееся действо. Холера. Снова пропустил удар по голове. Испытание затянулось, тряпки уже прогорели, а оттого каждый удар был по-настоящему жесток. Кровь струилась по печальному лицу Улле, тяжелое дыхание выбивалось с хрипотцой, он слегка покачивался из стороны в сторону.

— Уйди с круга, послушник! — воспользовавшись передышкой, возвестил темпларий, — Ты не готов!

— Убирайся в скрипту, там тебе самое место! — вторил ему другой, — Ты не годишься в слуги Фараэля!

Мне показалось, что это было слишком. Улле всегда был трепетным юношей, его так легко было обидеть, и он никогда не давал сдачи, только печально улыбался. Но, кажется, в это раз в нем что-то щелкнуло. Со скоростью пущенной стрелы рябь гнева пробежала по его лицу, оставив за собой гримасу ярости, от который его голубые глаза будто потемнели в желтом свете горящих жаровен.

Улле метнулся прямо на храмовника и, перехватив факел двумя руками, засадил черенок прямо в шлем противника, а ударом ноги отправил его на землю. Но не побежал дальше. Перед ним еще стоял другой, что мгновенье назад, по-видимому, оскорбил моего друга в сокровенных чувствах. Ошарашенный темпларий нанес удар, но Улле был быстрее и просто перехватил остывший прут правой рукой, уперся ногой в щит, вырвал оружие из рук противника и отбросил в сторону. И снова меня удивил. И не только меня.

Он набросился на воина в полном доспехе, повалил его наземь, придавил горло факелом и, с утробным рычанием, замолотил кулаком по шлему, каждый раз оставляя кровавые отпечатки. Если мне не изменял глаз, то сталь шлема начала сминаться под ударами, сдавливая голову храмовника, отчего тот начал неразборчиво просить пощады. На выручку товарищу подоспел второй темпларий, оправившийся от падения, и попытался оттащить Улле, но схватил с локтя в шлем. Мой друг переключился на нового противника, схватив того за ремешок шлема и, сорвав его, втопил темпларию в лицо головой, отчего тот снова оказался на земле. Нависнув над поверженным воином Фараэля, Улле заревел, как дикий зверь.

— Я достоин! — лицо доброго парня было застывшей маской ярости, которая, как ни странно, не уродовала его, но придавала пугающий вид. — Достоин!

Темпларий с разбитым лицом счел разумной идеей не вставать на пути разбушевавшегося послушника, а второй так и лежал на спине, тихонько напоминая о себе сдавленными стонами. Улле подошел к жаровне и поджег дерево, после чего опустился на колени и начал беззвучно нашептывать молитву. Его лицо вновь приобрело тот благообразный вид, который всегда всплывал в моей памяти. Галерея разразилась громким рукоплесканием, криками и улюлюканьем, и громче всех кричал тот рыцарь, что осадил Свенда. Он хлопал в ладоши, раскатисто смеялся, отчего его глаза превратились в щелочки, и длинные темные локоны колыхались в такт раскатам смеха.

— Превосходно! Лучшее испытание, что мне довелось наблюдать! Нет, ну ты видел? Видел? Мне определенно нравится этот парень! Настоящий зверюга, истинный воин!

А мне было интересно, как я проглядел эту сокрытую ярость в своем друге. Быть может, такое растит обида, подавленные эмоции? Может быть так, а может и нет. Едва ли я способен на что-то, кроме громких криков, хотя я куда более злобный сукин сын. Но все это пустое. Я был рад за друга — он прошел испытание. Ему повезло. Хм. Нет. Скорее, это судьба. Прищурив глаз, я взглянул на солнце — оно едва сдвинулось на палец от полуденной отметки.

***

Сразу после испытания с другом мне поговорить не удалось. Сначала его отчитывал Абеллард, распекая за неуместную жестокость, затем его начали шепотом хвалить наставники-темпларии, журя только для вида, потом ему что-то говорил безымянный капитан рыцарей, а в конце ватага товарищей унесла Улле и рыжего в обеденный зал, где они должны были устроить традиционное пиршество. Какое-то время я еще крутился в гуще толпы, пытаясь выхватить из разговоров, зачем сюда прибыли солдаты, но весь треп был сугубо о выступлении моего приятеля. Встретившись глазами со Свендом на один раз больше, чем я хотел, я решил не искушать судьбу и вернулся к своим обязанностям.

Закончив задолго до захода солнца, я устроился в своей келье с книгой об изготовлении и перегонке лекарственных настоев, которую мне одолжил Солер из собственных запасов. Отличие от местных книг было разительным. Много красок, и все такие сочные, яркие, как будто их только что нанесли, хотя книга явно была старше меня как минимум вдвое. Когда я одолел с десятка три страниц, в мою дверь постучали, после чего раздалось приглушенное ругательство. Я отложил книгу, уже зная кто пришел меня навестить.

— Заходи, — Улле покачивался, но уже скорее не от полученных ударов, а от выпивки, которую шельмы все-таки пронесли в фортизарму несмотря на строгий запрет. — Мои поздравления, темпларий.

Крепко обнявшись, мы расселись у окна: мой гость приземлился на табуретку, а я притулился на краешке стола. Ох и довольная у него рожа! Еще бы, сбылась мечта! Кто знает, чем бы я занимался, как жил, если бы не то его судьбоносное решение. Не пришлось бы унижаться и прислуживать нелепым фанатикам. Да, скорее всего. Может я устроился бы к стряпчим, или писарем в гильдейском доме хелагскаупов? Хотя вероятнее менее радужные варианты: портовый грузчик или разнорабочий, рыбак в лучшем случае. Реалистичные варианты включали в себя нищенство, воровство, смерть от ножа или голода. Мне ведь еще чертовски повезло.

Одним из первых моих потрясений от жизни в городе оказалось то, что здесь полно отщепенцев, до которых никому нет дела. Бездомные попрошайки, голодные бродяги, полуживые сиротки, которых то и дело находят в мертвыми в переулках. Редко можно заметить бездомную девочку — таких быстро пристраивали в бордели гнусные доброхоты. Я оторвался от раздумий, и обратился к другу, который все не решался заговорить.

— Чего зашел? Проведать решил, или прячешься? Устал поди от славы и признания?

— Я пришел тебя поблагодарить, — парень глубоко вздохнул, как будто сейчас слова давались ему особенно тяжело. — Если бы не ты, я бы никогда не открыл в своем сердце места для Фараэля, я бы никогда...

— Ой, хватит, прекрати, — мне было стыдно всякий раз, как я получал благодарность за свои лживые увещевания о боге, который моим так и не стал. — На тебя бы снизошла его милость в любом случае, и если бы не я, так кто-нибудь другой. Это я благодарен тебе за твои высокие оценки моих... эээ... талантов. Они, между прочим, весьма сомнительны. Солер не даст соврать.

— Нехороший этот твой Солер, несправедливый и злой, как собака, — глаза Улле распахнулись, и он, спохватившись, добавил, — Только не говори ему, пожалуйста!

— Только между нами, не бойся. Товарищи друг друга не выдают, а мы с тобой давние знакомые. — Я похлопал его по плечу, отчего парень сморщился. Знатно ему досталось на испытании. — Апотекарий... Он человек сложный, не без недостатков, но дело свое знает лучше всех в Меркиле, к гадалке не ходи. Но к бесам его! Ты меня сегодня удивил.

— Оно как-то само получилось, — смущенно заговорил парень, потупив глаза и затеребив повязку на лбу, — Такая злость взяла, когда Руперт начал обзываться. Я думаю, что это меня Фараэль направил, хотя настоятель не согласился и отругал. Он говорит, «надо сдерживать внутреннего зверя», а наставники, наоборот, хвалили за воинскую смекалку. Говорили, что в бою как раз «зверя» нужно освобождать, иначе каюк — без головы останеншься.

Я засмеялся.

— Это верно. Главное так на простых людей не бросаться, а супротив врага — самое то. И вообще, пусть лучше тебя живого накажут, чем с мертвым простятся. Хотя ты конечно переусердствовал. Как же они тебя выучат, ежели портки будут мочить от одной твоей оскаленной рожи, а?

— Я уже извинялся перед ними. Знаю сам, виноват, — бледное лицо парня залил румянец. — Но они вроде как не обижаются. Слушай, Хаген, мне нужно в город сегодня выйти.

— Это еще зачем? Тебе отлежаться надо, сил набраться, а то вон какой покоцанный.

— Да нужно одну вещицу прикупить, я обещал товарищам. — Я отметил, что тут щеки у него стали пунцовыми, и вдобавок загорелись уши. — Да и Инграма я сто лет не видел.

Странности какие. Не так тебе Инграм нравится, чтоб соскучиться. У тебя с некоторых пор на злостных богохульников аллергия. Да и завтра вас в город пустят, праздник, как никак. Погоди-ка... Ха!

— Ты гляди, вырос! Как зовут ее? Колись давай.

— Ой ну хватит, что ты ну! — Улле вскочил и забегал по комнате как ужаленный, и я сразу понял, что попал в яблочко. — И вовсе не потому... И вообще! Это тут не причем! Я это... И не улыбайся! Не можешь что-ли помочь, а? Я же как друга прошу!

С трудом, закусывая щеки, я сдержался, чтобы не разразиться хохотом. Влюбленный Улле — это что-то с чем-то! Хотя чего удивляться, время уж давно пришло — сейчас ему даже больше, чем было мне, когда я покинул родной край. И парень он ладный, немудрено, что полюбился девчонке. Не стану подшучивать, а то обидится, ха, и мне тогда достанется. А я видел, на что он теперь способен. Хотя очень хотелось подколоть. Давай, Тэмиель, будет весело! Ага. А потом грустно!

В другой раз.

— Ну так чего, поможешь, нет? Если нет, так я пойду, мне еще в наказание нужно молитву двадцать раз прочитать, за каждого наставника...

— Расслабься, Улле, выручу тебя. И у меня пара покупок наберется, да и Солера еще как пить дать денек-другой не будет. Знаю я, как из храма улизнуть, покажу. Но чур молчок! Чтоб никому, а то уши оборву.

Ответом мне были горячие кивки. Выбраться и вправду не помешает. Расслаблюсь хотя бы, а не как обычно: бегом-бегом, с сумками. Деньги у меня есть, так что заглянем в «Веселого утопленника». Инграма я и сам давно не видел, и, в отличие от Улле, я с ним отношения поддерживал, ибо склонен стал к выпивке, да к разговорам задушевным.

***

Послушникам запрещалось покидать стены храма, горожан не пускали внутрь, однако и то, и другое случалось. Жизнь всегда идет своим чередом и не может следовать человеческим законам. Торговцы регулярно прибывали к нам с телегами, груженными провиантом и прочими необходимыми в быту вещами, кузнецы приезжали за доспехами и оружием, что нуждались в ремонте, целые орды каменщиков продолжали трудиться над дозорной башней. Послушники же регулярно выбирались в горы за редкими травами и кореньями, конечно, под присмотром наставников, а храмовники выбирались за стены для конных тренировок и других упражнений, требующих открытого пространства.

Кроме настоятеля Абелларда, жреца-глашатая Эймара и кератора Йорана, чьи обязанности совпадали с занятиями интендантов в замках, относительно свободный доступ в город был и у меня. Все из-за наставника, который хоть и имел множество привилегий, но правом свободного перемещения предпочитал пренебрегать — все время он проводил в лаборатории. За два года, что я провел с ним, у меня сложилось стойкое впечатление, что несмотря на статус жреца, в богов он верит еще меньше моего.

Солер был иноземцем, из каких-то галатов, что живут за границей Черных гор к югу от Анандера. О причинах, что привели его в Меркиль, он не распространялся, как и не считал необходимым объяснять страже, какого черта он отсылал меня за кузнецом в три часа ночи. Мой наставник зачастую вел себя вызывающе, но пользовался авторитетом как в стенах обители, так и покровительством значительных лиц в самом городе.

Все это сильно упростило мне жизнь, а покинуть стены храма для меня и вовсе не составляло труда, а вот Улле пришлось обрядить в робу послушника и нацепить на его забинтованную голову шаперон. Стоял ранний вечер, и мы медленно прошествовали через главные ворота.

— Чего-то ты зачастил, Хаген. Солер тебя совсем загонял, — послышался сонный голос храмовника.

— А кто это с тобой? — спросил Фригг, более бдительный страж. — Представься и назови причину...

— Да завались ты! Я не собираюсь тащить все один, я не лошадь! Чего докопался? В добровольцы хочешь, помочь?

— Положено же, вот и, спросил, чего ты! Мне вообще нельзя отходить, я на посту...

— Вот и стой, да не усни там, мы затемно вернемся, — я намеренно заворчал, и мы продолжили спуск. — Лишь бы лясы точить, а помощи не допросишься. Надоели уже, сил моих нет...

— Прям как Солер брешет. — вполголоса зашептал первый храмовник и смачно сплюнул. — Истину говорят: с кем поведешься, того и наберешься.

— Ага! Вроде один мешок дерьма, а воняет как от повозки...

— Чего? — я обернулся и грозно оглядел оболтусов.

— Говорю гроза идет, напряжением пахнет в воздухе! — завирался Фригг, запирая ворота. — Удачи, Хаген!

Отойдя на достаточное расстояние и скрывшись из поля зрения стражников, я наконец выдохнул. Прошло гладко, хотя невелико дело. Врать я уже давно пообвык, и теперь это выходило легко и непринужденно. Улле наконец-то расслабился и с облегчением заулыбался.

— Ловко ты все провернул, я бы так не смог...

Я только отмахнулся. Не доходя до торговых рядов, мы разделились и условились встретиться в «Веселом утопленнике» на закате. Честно говоря, я не имел никакого права потешаться над романтическим увлечением друга, так как у меня самого было рыльце в пушку. После долгого пути, каторги и уединенного послушничества, выходы в город напоминали мне походы в цветник: казалось из-за каждого поворота на меня глядела красивая девушка. Я понимал, что совсем изголодался по общению с прекрасным полом, можно сказать жаждал его. Не то чтобы у меня был какой-то опыт, не считая давнишних детских шалостей, вызванных природной любознательностью.

Мое сердце вспыхнуло страстью на прошлом Тальвинде, традиционном весеннем празднике, чем-то напоминающим Эйэль, праздник зимнего солнцестояния. Тальвинд отмечался во всех прибрежных городах Андерана и длился с неделю, хотя молодых больше интересовали первые дни праздника, когда выпивка текла рекой, всюду танцевали, играли в игры и запускали игрушечные лодочки в залив. В тот раз Солер отпустил меня на гулянья, и я сосредоточился на том, что выходило у меня лучше всего — я пил. Красноватые отблески костра, вереница поющих и смеющихся. Было весело смотреть на все это со стороны, но вдруг стало еще веселее.

Как снег на голову, на меня повалилась хрупкая молодая девчонка, перебравшая эля. Так я и познакомился с Ханной. Она была красива и сразу запала мне в душу: веселые морщинки в уголках рта, большие глаза и длинные волосы, мягкие как шелк. Я был очарован. Да что там, сражен! А она со мной непринужденно болтала, отчего я только больше тушевался. В смущении я прикрывал рукой глаз, но Ханна отняла мою руку от лица и назвала глупым. «Мужчинам идут шрамы». Да. Еще несколько кружек хмельного меда, сладкого, как первый весенний порыв ветра, и мы утонули в объятиях. Так это и случилось. Я познал женщину под аккомпанемент из песен и звонкого смеха гуляющих, в свете костра, в самой гуще праздника.

Неведомый! Как я нервничал! Аж руки тряслись, и выпивка тут была ни при чем. Хмель-то вмиг выветрился, и нахлынуло нечто другое вперемешку со страхом и чудным волнением. Робкие прикосновения становились все более пылкими, грубыми, а жаркое дыхание у самого уха усмиряло здравый смысл и изгоняло всякую робость. Проклиная неподатливые тесемки штанов и бесчисленные оборки ее платья, я наконец управился с одеждой. Чего дальше-то, а? А? Мое замешательство она отогнала, уверенно направив своей маленькой ладонью. Было хорошо. Восхитительно! Я чувствовал себя завоевателем! Впрочем, сладостное действо длилось недолго. Я уснул под ее ласковый шепот, который уже не смог разобрать сквозь накатившую дрему.

Очнулся я поздно, когда уже светало, и люди стали разбредаться по домам. Ханны уже не было рядом, но со мной остался ее запах, да только не было времени предаваться мечтаниям. Как ни спешил я обратно в обитель, все равно опоздал к означенному сроку и получил нагоняй от Солера. Он спустил меня три шкуры за ту неделю, что я ходил как дурак, глупо улыбаясь неясно чему, покуда снова не представилась возможность выбраться в город.

Забыв про задание, я начал разыскивать свою Ханну, покуда не вышел к ее дому, что стоял на окраине города, и застал ее за ткацким станком на улице. Она пела какую-то песенку своим тихим мелодичным голоском, пока наконец не заметила меня. И умолкла. Неужели не узнала? Я только о ней думал! Я скинул шаперон и приблизился к ней, щурясь от яркого солнца и выдавая лучшую из своих улыбок.

— Привет, Ханна. Я...

— О боги, нет, — веселые морщинки в уголках ее губ стали жесткими. — Ты...

— Ты не узнала меня? Это я, Хаген. Мы...

— Прекрати. Узнала я тебя, а вот ты зря притащился, — Ханна поморщилась. — То был Тальвинд, я была навеселе и разошлась. Я собой не горжусь, а ты.. Иди своей дорогой, жрец.

У меня внутри все оборвалось. Нет. Не верю. Или я так страшен при свете дня?

— Послушай, я не понимаю...

— Вот именно. Просто уходи.

— Но... — я рванулся было к ней, но тут же отшатнулся от ее перекосившегося лица.

— Ранд! Помоги, тут ко мне пристает какой-то урод...

Из дома выбежал дюжий мужик, вытирая перемазанные сажей руки о тряпку, злобно зыркнул на меня и подскочил, закрывая собой девушку.

— Ты его знаешь, милая?

— Да первый раз его вижу, а он лезет и лезет, прохиндей такой.

— Вот как?!? Слушай меня внимательно, придурок, если ты сейчас отсюда не уберешься, то я не посмотрю на то, что ты жрец, и вломлю так, что никакой Фараэль тебя не спасет!

Я не стал дослушивать угрозы и поспешно умчался прочь, скрыв голову капюшоном, который должен был вспыхнуть от моих раскаленных ушей. Как я мог быть так глуп? На что рассчитывал? Я топил горе в кружке, изливал душу Инграму и безоглядно увяз в тоске. Неделями ходил как призрак, рта не раскрывал, чем несказанно обрадовал наставника.

Позже, когда томление стало невыносимым, я последовал совету Инграма и навестил портовый бордель. Там мужчин в рясах не чурались, но и было все совсем по-другому. Я искал близости, человеческого тепла, какой-то нежности что-ли... Но чего тут было ждать, если в тебе видят лишь горсть медяков, которую ты ссыпал в потную руку хозяйки? Каждый раз я говорил себе, что это был последний раз, но проходил месяц, желание не отступало, мешало работать, думать, и я снова поднимался с пропитанной потом десятков тел постели и укорял себя в слабости, сгорая со стыда, отбиваясь от чувства вины и заливая огненным пойлом гнетущую пустоту внутри.

После одного из таких походов, наставник вычислил, куда я забредал в городе, и устроил мне разнос. Не ругал и не бил меня, а просто усадил за один из своих медицинских фолиантов и показал раздел, посвященный тем болезням, что переносят падшие женщины. Тот, кто расписывал этот томик иллюстрациями, обладал настоящим талантом — мне стоило больших усилий удержать в себе завтрак. С тех пор я зарекся посещать бордели по собственной инициативе, и заполнял пустоту в душе одними лишь крепкими напитками, да рукоблудием, если уж было совсем невмоготу. Это было дешевле, проще и куда менее опасно как для моего здоровья, так и для репутации.

После Ханны я стал вдвойне внимательным к тому, что выражали лица моих собеседников, и особенно к тому, что они говорили, когда думали, что меня нет рядом. Но, как говаривала мать, молодое сердце сильно болит, да быстро отходит. Понемногу в моей памяти то и дело начало всплывать лицо юной девушки, дочки травника, к которому я частенько заявлялся со списками от наставника. Ее звали Лора, и все в ней было замечательно. Всегда мила и приветлива, никогда не кривилась от моего непритязательного облика, как многие, а еще она самым очаровательным образом улыбалась и кокетливо поправляла непослушную прядку, когда мы разговаривали.

Не то чтобы я был влюблен, или сама девушка оставляла мне поводы для надежд, но Лора определенно мне нравилась. И я решил еще раз попытать счастья на Тальвинд, к тому же у меня как раз появилась отличная идея для подарка: красивый и легкий платок из шелка, расшитый узорами цветов, которые иногда завозили с юга. Даже парочка таких цветочков мне была не по карману, а вот на платок как раз хватило сбережений. Купив подарок для своей, храни меня Фараэль, будущей девушки, я бодро потопал в сторону «Висельника», где по вечерам Инграм обирал неумелых игроков в кости.

По дороге меня отвлек шум ссоры. Я знал это место и пригляделся. Какие-то люди стояли у дома ростовщика, чей помощник этим утром закончил жизнь на костре. Уверен, парнишка был ни при чем, и разбирался в колдовстве так же, как я в стрельбе из лука, но грамотный донос и распущенные слухи всегда делали свое грязное дело. Бес меня дернул остановиться и прислушаться к склоке.

В дверях стоял владелец, а подле него два бугая выкручивали девчонке руки. Девочка была явно из бродяжек: грязная залатанная одежда, стоптанные дырявые сапожки, пакля темных волос и замызганная осунувшаяся рожица. На земле лежал мешок, из которого торчала книга. Воровка. Нашла с кем тягаться! На ее чумазом лице отчетливо проступала гримаса отчаяния.

— Ты, милочка, поступила очень глупо. Никто не смеет красть у Штейна, никто!

— И чаго с ней делать, мастер?

— Не мне вам рассказывать! Прогуляетесь к пристани, все как обычно...

Я больше не был тем ошалелым дураком из леса и прекрасно понимал, как тут ведут дела, к тому же Инграм всегда был рад меня просветить. Если ты разозлишь богатого купца или знатного рыцаря, то тебя вешают. Если ты рассоришься со служителями Фараэля, то весьма вероятно, что ты пеплом разлетишься на все четыре стороны. А ежели ты перейдешь дорогу местным лиходеями и головорезам, то через пару дней из воды выловят твой раздувшийся труп. Предатели воровского кредо всплывали без языков, тела неверных женщин носили следы многих оскорбительных увечий, а воры неизменно теряли кисти рук еще до своего последнего купания.

Что-то екнуло у меня в груди, при виде этой до смерти напуганной бедняжки, и вместо того, чтобы пройти мимо, я круто развернулся и открыл свой рот, повинуюсь придурошному импульсу.

— Мне кажется, девушка не горит желанием с вами гулять, — Вот кто тебя дергал за язык, Тэмиель? — Все ваше добро при вас, господин скупщик. Отпустите ее, проявите милосердие во имя божьей благосклонности.

— Шел бы ты... Шли бы вы, куда шли, господарь жрец, — заговорил один мордоворотов с щербатой пастью. — Мы тута сами управимся, знамо дело...

— Управитесь, не спорю, но есть один нюанс... Сначала вы укрываете еретика, а теперь под покровом ночи планируете умертвить девушку, — с показной задумчивостью возвестил я. — Уж не кроется ли здесь что-то серьезное и богомерзкое?

— Что ты несешь, болван? Тебе правильно все сказали, топай, — процедил Штейн. — Я ростовщик, а не колдун какой, и меня на дешевый понт не возьмешь! Мальчишку я не укрывал, а столовал всего лишь, да не бесплатно. Чем этот дурень маялся — не мое дело, а сам я человек порядочный, по счетам плачу, вношу свою долю в ополчение, и другим молодчикам за охрану, так что имею полное право сам разобраться с ворьем.

— Чушь. Право сильного — это самосуд и не более того. Законная власть в Меркиле лишь у наместника да у нас, божьих слуг. Нехорошо, господин скупщик, нехорошо, и вы зря хорохоритесь, — Меня снова понесло, а годные аргументы как назло закончились, стало быть снова придется врать, и соврать надо было очень хорошо, — Одно мое слово, и за вас возьмутся с особым пристрастием.

Молодчики ростовщика напряглись и с меня глаз не сводили, хотя воришку из рук так и не выпустили. Штейн же наконец сменил злобную мину на серьезную. Язык угроз был ему ясен и понятен. Быстро смекнув, что я по глупости своей нарываюсь, он усмехнулся. Теперь я больше не помеха, а противник. Вот что мне мешало молча прошаркать мимо?

— Это ежели ты живым уйдешь, послушник, — он зловеще скривил губы. — Да-да, я вашего брата различаю! Уж не героем ли ты себя возомнил? Я тебя вмиг от этого вылечу. Больно вы борзые пошли...

— А ты глупее, чем я думал. Стал бы я тебя останавливаться, если хотя бы на мгновение усомнился в своей безопасности, — через силу я рассмеялся, постаравшись вложить в смех всю свою уверенность. — Порадуй меня, отпусти девочку и может быть я замолвлю словечко, чтобы в этот раз тебя обошли вниманием.

Скупщик замер и молчал. Повелся. Небось сейчас перебирает варианты, где он успел спалиться, где наследил, какие ошибки совершил. Если живешь в грязи и топишь других, то иначе и быть не может. Выдавив из себя гнусную улыбку, я приблизился к нему, заглянул в глаза и вполголоса продолжил.

— Эадор, хелагскауп, давно просил наместника пройтись по сусекам и выскрести паразитов. На юге идет война, а спекулянты вроде тебя вредят честной торговле. Точнее мешают толстосумам снимать все сливки, — тут я понизил голос до едва слышного шепота. — Теперь у гильдии глаза и уши даже в «Веселом утопленнике», в обитель прибыли солдаты, храмовники проходят усиленные тренировки... Смекаешь, куда я клоню, Штейн?

Ну, Тэмиель, нагородил. Я не знал зачем в город пожаловали солдаты, не знал Штейна, как и его возможности, и вовсе не располагал каким-то авторитетом, однако в этот раз мне свезло. Напустив тумана и сыграв на страхе, я разворошил паранойю, свойственную каждому преступнику. Неизменный страх попасться всегда маячит на закорках сознания любого нечестного дельца, и я уловил эту искру страха в глазах скупщика.

— Брэн, хватай мою учетную книгу и за мной, — Штейн запер дверь на ключ и поманил за собой охранников.

— А девка?

— Держи ее, болван! — тут он обратился ко мне. — Воровка уйдет безнаказанной, но не за просто так. Колись теперь, послушник, когда облава? Что за крысы у нас завелись и кому стучат?

Я усмехнулся.

— Даже крысы будут покрупнее тебя и меня, Штейн, так что сойдемся на том, что я отмажу тебя, м? Скажу моему товарищу, Инграму, приглядеть за тобой, да начирикать, если запахнет жареным. Ты сделал доброе дело, я сделаю доброе дело. Услуга за услугу, невинные не страдают и все счастливы.

— Инграм? Интересные у него знакомые. И кому обязан? — хитро улыбаясь, спросил меня Штейн и знаком повелел подручным отпустить девчонку. — Есть ли у тебя имя, мой праведный друг?

— Хаген, — ответил я, копирую его ухмылку. — Да сопутствует твоим делам благословение Фараэля.

— И тебе удачи, послушник. Чую, далеко пойдешь.

Скупщик заговорщически кивнул и скрылся со своими мордоворотами в переулке. Пронесло! Идиот, просто сказочный придурок! Я выдохнул и оглянулся. Девчонки и след простыл. Глупо было ждать благодарности. Вот зачем я вообще пасть разинул? Острых ощущений не хватает что ли? Я ускорил шаг. Герой херов, тоже мне. Все больше я убеждался в том, что храбрость — всего лишь наивное название опрометчивой глупости, за которой не последовало заслуженного воздаяния.

***

К трактиру я пришел уже затемно. Не самое приятное место на первый взгляд, однако очарование у «Веселого утопленника» определенно имелось. Здесь было по-настоящему весело, и, несмотря на частые потасовки, почти всегда царила атмосфера дружного коллективного пьянства с непременной примесью из пошлых баек, громкого гогота и стука костей. Те из городских обитателей и гостей Меркиля, что занимались приличным трудом, но не имели за душой приличных денег, приходили сюда отдохнуть от унылой серой жизни единственным известным им способом — забыться. Пиво частенько было кислым, мед — разбавленным, а на полу — наблевано, и все же лучше напиваться здесь, а не под забором, что конечно, тоже было вариантом, однако именно таких молодцев обирали городские стражники и уводили в клетку, дабы не смущать покой порядочных людей.

Я прошел мимо столов прямиком к углу, где уже заседали мои товарищи. Теперь я привлекал не больше внимания, чем любой другой посетитель трактира. Изрядное долю своих тяжелых похмельных мук я встретил именно здесь, потому местные пьянчуги не чурались меня, несмотря на белое одеяние, и принимали за своего. Улле в отличии от меня выбивался из местного колорита свежестью лица и естественной красотой. Сейчас новоиспеченный храмовник что-то активно рассказывал, размахивая руками и улыбаясь во всю харю, а Инграм недоверчиво покачивал головой, то и дело посмеиваясь в ответ.

— О, святой Хаген, добро пожаловать! — Инграм поднялся, чтоб потрепать меня в объятиях, — Давненько ты не захаживал. Как жисть в обители скорбных и скучных?

— Да как обычно, молим Фараэля сжечь этот клоповник дотла.

Хорошо вот так сидеть и болтать, в компании друзей. Мне этого сильно не хватало. Опустив подробности своего скучного существования, я принялся дополнять рассказ Улле о посвящении, и уделил особое внимание его боевому безумию, которое нагнало страху на его учителей, чем изрядно повеселил Инграма. Мой беспутный друг заливался хохотом и прыскал медовухой, делая честь моим комментариям.

За второй кружкой я перешел на другую, куда более деликатную тему: тайную деву нашего тихони. В пылу подколов и скабрезных шуточек мы забрались под стол от разбушевавшегося гнева Улле, что светил красной от хмеля и смущения рожицей и грозился всех нас передушить. В притворном страхе мы молили о пощаде, пока у нас обоих не закололо в боках, и мы не оставили бедного юношу. Пригубив свеженалитый напиток и утерев выступившие слезы, я выложил историю своего героического противостояния с лихоимцем Штейном.

Как выяснилось, Инграм действительно был знаком со скупщиком и поручал своим ребятам собирать долги у особенно злостных неплательщиков. Инграм был вором, грабителем и немножко убийцей, и все же о ростовщике отзывался нелестно и обзывал «настоящим злодеем». Воздав должное мое ораторскому мастерству, он скинул свою щегольскую кожаную куртку, оставшись в одной рубахе и приманил меня пальцем сесть поближе.

— Ты, Хаген, мужик конечно языкастый, но свезло тебе воистину знатно. Штейн — мужик жесткий, на расправу скор, и если бы твоя байка не была такой правдивой, не сносить тебе головы. Знаешь, ведь ты хоть и врал, а попал в яблочко. Народ рыцарев заметил, нервничает, а насчет соглядатаев... Ты и здесь угадал, и даже не представляешь, как точно.

— В смысле?

— За нашим братом всегда следят, но в последнее время я постоянно чувствовал чей-то взгляд на затылке. Списывал это на излишнее беспокойство, пока два дня назад не заметил и не узнал того, кто ходит хвостом за мной и моими ребятами. И ты его знаешь. Это Даллак.

— Кто? Не знаю я такого, — я нахмурил лоб, пытаясь всколыхнуть память. — Я же только в храме сычую, и кроме вас никого не знаю, по большому счету...

— Его ты должен был помнить. Это стражник из Драмунгваарда, что отирался при том долбанутом фанатике больших и теплых костров.

Я вспомнил. Даллак, мой связной с Ингольдом. Неведомый меня раздери! Сначала Свенд, теперь еще и он. Может и жрец здесь? Холера! Это плохо. Я рассказал о своей встрече со Свендом-Красоткой, чем окончательно уничтожил остатки веселья за столом. К тому времени Улле уже мерно сопел, сраженный ударной дозой крепких наливок.

— Как думаешь, они заодно? Или это просто совпадение? — спросил я.

— Не знаю. Мне теперь вообще не уснуть будет, пока я не выясню что почем. И так уже сам не свой стал. Нутро чует беду, да я не вижу откуда дерьмо потечет. Тревожно мне Хаген, тревожно! А ты сам знаешь, что беспокойство мне несвойственно. А вот парни мои расслабились, мать их. На той неделе упустили товар по глупости, засветились перед солдатней. Пришлось устраивать показательный пример из одного олуха. Признаться, занесло меня тогда, аж самому противно стало: разделал я парня, как тушку кроличью. Нашло на меня что-то, как на твоего парня на испытании, да только похуже. Думаю, выпивка виновата. Я даже подумывал бросить...

Я аж поперхнулся.

— Что я слышу? Инграм Луженая Глотка переходит на воду?

— Ха-ха! Аж в боку закололо от остроты твоей, шутник затрахатый. Сто лет в обед шуточке, сколько можно? Да, думал бросить. Батька мой тоже под конец жизни по синему делу головой поехал, а я сам уже не мальчик давно, так что... Хотя хер с ним, это я так, брюзжу. Работа нервная, сам понимаешь. В общем, я за этим Даллаком сам следить буду, выясню, на кой ляд он тут вошкается, а главное — как давно, и по наши ли души. И ты там, за сволочью той в оба глаза смотри, но особенно - правым.

— Ты посмотри, сука, какой нежный и злопамятный!

—Я тоже шуточки люблю, а ты думал? — он премерзко захихикал. — Ладно, не обижайса. Встретимся здесь через неделю, или ранее, если новости будут. Лады?

Я кивнул. Как тесен мир, мать его. Помолиться что ль? А, чтоб меня, нечего волноваться по чем зря. Будем осторожны — и все будет хорошо. Небось, еще зря перетрухали. Ха-хаха-ха-ха, точно, все будет хорошо, безмозглый слепой придурок! Неведомый! Ну-ка хватит, Тэмиель, не сходи с ума! Мало ли их сюда занесло? А насчет Даллака Инграм мог и обознаться. Нервишки у него и вправду с каждым годом все больше того, шалят. Это со мной он такой добрый-веселый, а я видел, как под его взглядом здоровые мужики съеживаются и едва ли под себя не писают. Как бы я ни ценил друга, не стоит быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какой он на самом деле беспринципный, жестокий и опасный сукин сын. Впрочем, мне это даже на руку — выручит, случись какое дерьмо. Сходи в город, Тэмиель, подними себе настроение, сбрось напряжение... Да уж, конечно, расслабишься тут.

***

Как я мог быть таким беспечным! Я бежал, не разбирая дороги, впечатываясь в стены и держась за бок. Кровь проступала сквозь пальцы, тело ватное. Странно, что я боли не чувствую. Может я уже все? Умираю? Нет, нет, нет! Вперед! Страх убивает, сковывает разум. Я хочу жить и выживу! Меня не запрут в гребанной клетке, я не буду... Ха-хаха-ха-ха! Снова это подлый издевательский смех! Нет, я не впаду в уныние, не сдамся! Драмунгваард не выбил из меня воли жить, не убил надежду. Я стал сильнее! Они не достанут меня!

— Вон он! Пускайте псов! Не уйдет!

Хер вам! Псы, мать их, этого еще не хватало. Я продолжал петлять, все больше западая на бок. Как назло, во всех окнах темно, ни огонька, и ни зги не видать. Только вонь и грязь, ноги скользят. Я ломанулся в дверь, но та не подалась. Я побежал дальше. Слышу лай. Хреново. Нужно скрыться, как-то сбить со следа. В порт! Уплыву, не знаю, или схоронюсь где. Не дам загнать себя в угол и разорвать. Ты уже в ловушке, уже проиграл, ты умрешь. Нет, не умру! Да, ты прав, есть вещи похуже смерти. Заткнись, заткнись, заткнись! Почему у кого-то в момент опасности в голове слышен голос разума, а у меня только ехидные издевки?

Лай приближался, я снова начал различать голоса. Странно, я должен был быть уже на пристани, а здесь даже складов не видать, все дома да дома. А этот вообще из камня. Я что, заблудился и ушел в другую сторону? Да что ж такое! Позади послышались шаги и у меня чуть не подкосились ноги от страха. Трусливый ущербный ублюдок, ты не заслуживаешь жизни. Но я ведь добрался так далеко, столько преодолел, я заслуживаю... Только смерть. И кровью искупишь свое бессмысленное существование... Да, кажется именно так все и будет. Но я продам свою жизнь втридорога!

— Ну давай, Красотка, покажи на что способен, — я развернулся лицом к врагу и вытащил нож, — Я уделал тебя из клетки, и теперь...

Если это и был Свенд, то лица своего он не показал — оно было скрыто под чудной золоченой маской. Не говоря ни слова, он начал приближаться, медленно и неотвратимо. Враг был безоружен, но отчего-то меня с каждой секундой охватывал все больший ужас.

— Нападай, сука, давай! — я закричал, сорвавшись на истошный визг.

— Со’о́рту абелэ́сси туу́м... — фигура протянула ко мне длинные скрюченные пальцы в атласной перчатке.

В следующий миг меня скрутила агония, и я повалился на землю. Нечем было дышать, я хрипел, а в глазах стояла белая пелена, в ушах били молоты и меня колотило от страха. Нет! Удас, животный ужас завладел мной! Я задыхаюсь, задыхаюсь! Душно! Невыносимо! Я выпрямился и сел. Затем стянул покрывало с головы. За горизонтом едва показался диск солнца. Сердце все еще бешено колотилось, в боку кололо, как будто я всю ночь бежал. Я вскочил с кровати и прильнул к узенькой бойнице оконного проема. Жадно потянув носом холодный утренний воздух, я уперся руками в каменную кладку в попытках унять дрожь. Почему? Почему?!? Почему мне никогда не снятся эротические сны?

***

Закончив ухаживать за грядками и в очередной раз вылизав лабораторию Солера от грязи, пыли и мусора, я ускользнул передохнуть. Здесь, так высоко наверху, у Негасимого Пламени, на самой вершине храма, всегда было тихо и спокойно. Я закурил трубку, наблюдая как солнечный диск медленно движется к горизонту. Потребовался весь день напряженной работы, чтобы выкинуть из головы дурной сон. Под предлогом посмотреть, как Улле оправляется от ран, я помаячил в башне храмовников, но так и не узнал ничего нового об остановившихся там рыцарях.

Единственное, что удалось выяснить, было имя их предводителя. Им оказался, ни много ни мало, лорд Киран собственной персоной. Младший из сыновей эрла Годдарда приехал в наше захолустье тайком или, как говорят о людях такого недостижимого ранга, инкогнито. По крайней мере, это давало мне надежду, что они здесь не по наши души. Столь высокородный и важный человек едва ли заинтересовался бы поиском беглых каторжников. Да и вообще, откуда им знать, что мы здесь? Кто мог вообще запомнить нас в лицо? То, что Свенд вернул себе право гарцевать на лошадке и прискакал сюда, могло быть обыкновенным совпадением. В конце концов, он служит эрлу, а тот направляет солдат туда, куда сочтет нужным. Вот только на кой черт он прислал сюда сына со свитой из дюжины рыцарей?

Хватит. Хватит думать, расслабься, Тэмиель. Сегодня Тальвинд, сегодня ты встретишься с Лорой, а там — посмотрим. Нужно брать от жизни все, пока есть возможность. А пока можно спокойно посозерцать чудесный вид под приятный треск Негасимого Пламени за спиной, да покурить душистой дурман-травы. Хорошо, что я в таком большом торговом городе, иначе хрена бы лысого я достал, а не забористой травки. Пристрастившись к ней однажды, ощущения уже не забыть.

— Я тоже люблю наблюдать за городом отсюда, — раздался глубокий голос за моей спиной. — Меня всегда успокаивал вид людской суеты. Весь этот гомон и шум признак мира и порядка.

Сам настоятель Абеллард застукал меня за отлыниванием от обязанностей и занял место подле меня у парапета. В оранжевом свете закатного солнца янтарные языки пламени в его серебряном амулете будто светились изнутри. Длинная аккуратная борода делала его похожим на сказочного волшебника, и хотя он разменял шестой десяток, на старика он не походил вовсе, особенно сейчас, когда плутовато жмурился. Абеллард просто излучал ауру спокойствия, размеренности и знания, воплощая в себе образ мудрого пастыря. Когда я наконец решил, что это не внезапная проверка, а просто еще одна случайность, жрец заговорил.

— Брат Солер еще не вернулся?

— Наставник не возвращался в свою комнату, в лабораторию не заходил, — я выпустил облачко дыма, который удерживал внутри с момента, как заявился настоятель. — Мне отправиться за ним, настоятель?

— Нет, не стоит. Хм. Хммммм, — осуждающе протянул Абеллард. — Апотекарий сложный, но добрый человек. Я ценю его службу, а его врачебные изыскания каждый раз удивляют меня своей безусловной пользой, однако его пренебрежение храмовыми правилами удручает. Он, разумеется, имеет право на некоторые чудачества, но все же.

— Вы недовольны моим наставником? — я осмелился задать вопрос.

— Ну я бы не сказал, что обеспокоен действиями брата Солера как апотекария, но манера его наставничества... Он вообще прикладывает хоть какие-то усилия, чтобы ты наконец прошел обряд посвящения в жрецы?

Ха! Конечно нет. Ведь тогда мы будем практически равны, и он не сможет меня шпынять, как малолетку. Впрочем, чего жаловаться? С ним в наставниках я как сыр в масле катаюсь: бесплатные уроки от мастера врачевания, редчайшие знания, накопленные за десятилетия практики, дорогущие старые книги, к которым я бы навряд ли получил доступ, если бы оставил послушание.

— Я думаю, что наставник не считает меня готовым, — соврал я, хотя был недалек от правды, ибо Солер считал за бездарей не только послушников, но и поголовно всех братьев-жрецов. — Будучи его учеником я обучаюсь целительству с большим рвением и приму обеты сразу же, как только меня сочтут достойным. Быть может, и я когда-нибудь стану достаточно сведущим, чтобы меня избрали апотекарием.

Абеллард усмехнулся, не забывая бросать укоряющие взгляды на мою трубку. В Андеране курили в основном иноземцы, да кальды, что прибывали из горных поселений, и несмотря на то, что дурман также пьянил, к нему жрецы относились с меньшим осуждением, чем к пьянству.

— Твое смирение похвально, Хаген, и мне приятно видеть твое стремление помогать людям, ратовать за их здоровье. Я видел тебя сегодня в фортирзарме, когда ты навещал нашего новоиспеченного темплария. — Ишь ты, все видит, все знает, и как только успевает? — Ты молодец, в заботе о ближнем — сама суть служения Фараэлю. Ты это понимаешь, и, на мой взгляд, давно перерос послушничество. Но учти, знания — не всегда благо. Неумная жажда знаний может привести к ереси.

Экхем. Такие слова звучат опасно. Я бы даже сказал огнеопасно.

— Не бойся, я никоим образом тебя не обвиняю, и не обвиняю твоего учителя, — прочитав что-то на моем лице продолжил настоятель. — Но Солер не жрец, хоть мы и называем его братом. Он ученый, и пусть он добрый малый, нашу веру в Фараэля он разделяет лишь для виду.

Ого. Я думал, что только я об этом догадываюсь. Это стало для меня новостью. Глупо предполагать, что ты здесь самый умный, осел. Да, конечно же, Абеллард видит нас насквозь, иначе с чего бы он стал настоятелем? Мне бы тоже быть поосторожней, а то я могу влегкую ляпнуть чего про Неведомого, или еще как-нибудь сбогохульничать. Интересно, а старик знает, где я пропадаю в городе? Жрец положил мне руку на плечо и заговорил успокаивающим тоном, как будто почувствовав мое волнение.

— Учитывая твою непростую судьбу, я бы предпочел для тебя иной путь. Я наблюдаю за тобой с первого твоего дня в храме, и если ты и дальше будешь так же рьяно следовать заветам Фараэля, я бы научил тебя тому, как донести Слово Его до глухих к божественной истине.

Я не ослышался? Это что же? Он выделяет меня средь остальных послушников? Научит «как донести слово»? Этим же занимаются...

— Не удивляйся так, — Абеллард усмехнулся в бороду. — Тебя уже принимали за проповедника в прошлом. Что это, как не само провидение божье? Подумай о своем будущем. Но не сейчас. Сегодня Тальвинд. Сходи в город, отдохни — шумные праздники идут на пользу молодым.

***

В город я вышел во всеоружии. Оставив шаперон в келье, я постарался изменить свой вид так, чтобы лишь бритой головой походить на жрецов. Подтянул платье повыше на манер кафтана и перевязал темным кушаком, напялил новые сапоги и заправил в них самые приличные из своих портков. Подарок я скрыл в шкатулочке, которую собственноручно вытачивал последние три недели. Выбросив из головы все лишние мысли, включая проникновенные слова настоятеля, сулившие мне интересное будущее. Все это — потом. Лора, жди меня!

Кругом сновали наряженные горожане, сбивались в кучки и, смеясь и болтая, шли в сторону гавани. Уже смеркалось, а значит была пора пускать игрушечные кораблики со свечками. Когда каждый празднующий отпускал свою лодочку в плавание, зрелище было удивительно красивым и волнующими: как будто в сторону зашедшего солнца устремлялись тысячи огоньков надежд и заветных желаний. Грядущую картину могла испортить только погода: как назло, именно сегодня стояла духота и сгустились тучи.

Я прошел мимо закрытой лавки травника и ускорил шаг, озираясь по сторонам в надежде выцепить милое лицо. Припозднился со сборами. Холера! Надо спешить. Лора, наверное, теперь где-то у пристани. Уже в самом порту я услышал знакомый смех. Вот она! Сердце забилось быстрее в предвкушении встречи. Спокойно, спокойно, Тэмиель, не волнуйся, все будет хорошо! У тебя неплохие шансы. Да, конечно, молодая и красивая девушка мечтает о бритом одноглазом варваре с лицом, разукрашенным шрамами. Так, хватит! Если постоянно вести диалоги с самим собой, внутренний голос становится чересчур своевольным и раздражающим. Нет, конечно, мои непременные параноидальные и упаднические мысли не раз помогали мне избежать неприятностей, однако это в свою очередь мешает расслабиться. Соберись, Тэмиель, будь уверен в себе! Грудь — колесом, на лице — улыбка! Этот смех я узнаю. Да точно, вот же она! Погодите-ка, это что такое? С кем это она?

Лора снова звонко засмеялась. Рядом с ней стоял высокий светловолосый парень. Рубаха плотно обтягивала могучий торс и валуны мышц на руках. Надеюсь, что это ее брат. У нее вообще есть брат? Наверняка, правда я не помню, упоминала ли она... Он что-то вручил ей. Я подошел поближе, огибая их издалека. Цветы. Неведомый! Те самые цветы, да не один цветок, а сразу три! Я и на один не наскреб, а тут. И что-то еще. Золотые серьги. Холера! Она снова смеется и... И... Целует его. И совсем не как брата. И тут ты такой выходишь, красивый, со своей тряпочкой... Заткнись, заткнись, заткнись! Но ведь могло быть хуже, ты мог подойти чуть раньше, опозориться... Да хуже быть не может, куда уж хуже, мать ее! Я так ждал этого дня! Так готовился!

Яркая вспышка озарила темное небо, и следом грянул гром, низвергая на Меркиль потоки воды. Ха-хаха-ха-ха, как символично! Да уж. Шумные стайки молодых людей стали разбегаться под навесы зданий, и прямо мимо меня прошмыгнула Лора со своим, теперь уж ошибки быть не может, возлюбленным. А он ничего. Высок, красив, могуч, голубоглаз, правда с подбитым глазом... Что?!? Ахахаха! Ха! Ха! Невероятно! Ха-ха-ха-ха!

Это был Улле. Чтоб мне провалиться, это был чертов Улле! Хорошо хоть не узнал меня. Да, хоть в чем-то свезло, а то было бы неловко. Ноги дрожали и подкашивались. Я перевел взгляд на близлежащий трактир и зашел внутрь.

***

Я не остался внутри. Ушел сразу же, как только раздобыл бутылку крепчайшего меду. Сидел на мокрой жопе на грязной лавке где-то в портовой части города и пил, наблюдая, как ливень топит игрушечные лодочки одну за другой. Прямо как твои мечты. Буль-буль — и как не было. Ну хоть настоятель считает меня многообещающим последователем Слова. Жаль он не знает, что я еще хуже Солера в вопросах слепой веры во Всеблагого-Мать-Его-За-Ногу-Фараэля.

«Люблю дождь, в нем можно спрятать слезы». Так точно, господин скальд, а заодно скрыть факт, что ты обоссался. Я приложился к полупустой бутылке. Все. Закончилась. Сука. И что там еще за подвывание? Кто смеет нарушать уединение моей печали, а? Я вас спрашиваю? Шатаясь, я кое-как поднялся и пошел навстречу еле слышному заунывному пению. А что? Я не против надавать кому-то по роже! Сам словишь в щи, как пить дать. Ну и пусть! Пусть физическая боль соответствует душевной!

В канаве у корабельной мастерской кто-то лежал и тихонько выл. Я подошел поближе. Вгляделся. И увидел. Тут щемящее чувство жалости к себе сменилось волной презрения к собственной слабости. Я просто ничтожество. Разбитое сердце! Настоящая трагедия. Пожалей себя, бедного, несчастного. Ох бедняжка, как же к тебе несправедлива судьба, да, Тэмиель? А теперь взгляни сюда, видишь, там в канаве? Покуда я заливал свое липовое несчастье, в портовой грязи лежал маленький мальчик и горько рыдал. Как думаешь, у него тоже разбито сердце? Или на него наорал наставник? Или, быть может, он перетрудился и это слезы усталости? Сколько ему, зим пять? Шесть от силы. Смотри, как он толкает и прижимается к неподвижному телу.

— Братик, проснись, Велти, пожалуйста, открой глаза, — шептал малыш, срываясь в рыданиях.

Я подошел к нему. Мальчик отпрянул от меня в страхе, сжимаясь в комок, но не отходя от старшего брата, такого же тщедушного и оборванного, как он сам. Я присел, изобразив на своем отталкивающем лице самую сочувственную мину, которую только смог из себя выдавить. Дождь хлестал по щекам и меня мутило, а передо мной ручейки воды омывали недвижимое тело. Снова вспыхнуло. Вдалеке прогремел гром.

— Не бойся меня. Это я только на вид страшный, — ага, верь мне, это ничего, что выгляжу как головорез. — Я послушник из храма, Хагеном звать. А тебя как?

— Манфи, — ответил малыш, жалобно всхлипнув. — Но энто меня мама звала, а вабще я Манфред.

— А где твоя мама, Манфред?

— Мама умерла. Мы одни с Велтеном, — Манфи снова захныкал, — Помоги, Хаген! Я толкаю, его, а он спит и все... Я не могу его разбудить... Велти, проснись, пожалуйста...

Мальчик снова уткнулся в брата, но тот не пошевелился. Я протянул ладонь к шее Велтена и попытался прощупать пульс. Кожа была ледяной на ощупь, а плоть твердой. Парнишка испустил дух, пока его младший брат спал, и уже успел вконец окоченеть. Теперь его застывшие скрюченные пальцы напоминали лапки мертвых пауков. Оба мальца были жутко истощены, босы, в синяках и корках сукровицы. Я узнал следы от ударов плетей. Лохмотья, сквозь которые проглядывали выступающие ребра, одеждой можно было назвать лишь весьма условно. Там, где у одних есть сундуки полны серебра, всегда есть те, у кого нет ничего.

— Все будет хорошо, Манфред, иди сюда, — я протянул к нему руки, вспоминая, как успокаивал Берси, когда ему снился дурной сон. — Все будет хорошо. Я заберу вас в храм, там никто вас не обидит. Верные слуги Фараэля защитят и накормят тебя, и помогут Велти. Ну же, не плачь, теперь все будет хорошо. Я обещаю. Клянусь тебе, жизнью клянусь!

Очередная ложь из уст лжеца и притворщика. Пусть она хотя бы послужит во благо. Манфи колебался, но все-таки прильнул ко мне и беззвучно заплакал, сотрясаясь всем телом. Я гладил его по голове и думал, как ему потом объяснить? А может он и сам понимал, догадывался, но боялся признаться себе? Дети, что были предоставлены сами себе, понимали жизнь куда лучше, чем их более благополучные сверстники. Горячие слезы мальчика жгли мне шею.

Одной рукой я вытащил из шкатулки платок и укрыл им мертвое тельце. Вид мертвого ребенка окончательно выбил меня из колеи. Не хотелось оставаться с этим наедине, потому я поднял маленького Манфреда на руки, подошел к ближайшему дому и заколотил в дверь в нее ногой, не останавливаясь, пока в одном из окон не показался свет лучины. Где-то вдалеке поют и танцуют, радуются, смеются, хвастаются подарками, беззаботно веселятся на празднике жизни. А я займусь другим ритуалом, с которым меня связывает куда больше опыта. По крайней мере, в этот раз у меня есть возможность кого-то уберечь. Должно же быть в моей пустой жизни что-то кроме лжи и дешевых хитростей? Пускай хотя бы мои клятвы будут настоящими.

Часть II - Глава 2 - Тяжесть обетов

— Умерь свой гнев, брат мой! Помни, что благородные духом испытывают счастье в тот момент, когда видны плоды их трудов, когда они совершает благое дело, когда исполняет волю Его. Оковы долга их не тяготят...

— Все это просто слова. Моя служба обратилась войной и смертоубийством. Семь заветов, светский закон, поручение наставников и мольбы людей... Все наперекор всему! Где правда, а где ложь? Где зло необходимое, а где настоящее, непростительное зло? Как мне увидеть это, как понять, наставник? Думаете я чувствую радость от исполненного долга? Я стыжусь себя и дел своих! Я преступник! Я убийца!

— О нет, мой возлюбленный брат, ты безвинен и дела твои праведны. В ком есть стыд, в том долг так прочно укрепился, что сросся с естеством и стал компасом. Ты знаешь, что делать, в глубине души. Никто не говорил что будет легко, и бремя твое воистину тяжело, но и цена слишком велика. Меч правосудия должен опускаться на слепцов и преступников несмотря ни на что. Пусть тебя не смущает кровь еретиков на твоих руках — ты истинный мученик и верный сын нашего Огнеликого защитника.

Наставление Тимеуса Бичевателя, первого пергатора культа,

летопись софуса Нептолема, «Жизнеописания Ирэниуса II Блаженного»

Ливень ослаб и превратился в заурядный затяжной дождь. Тяжелые капли барабанили по закрытым ставням, а я переминался с ноги на ногу и молча выслушивал нотации Эймара. Тальвинд прошел иначе, чем я себе представлял. Терпеть поток нравоучений и суровый испытующей взгляд жреца было и скучно, и унизительно. Он, видите ли, был недоволен моей инициативой. Помогать ближнему можно только по указке сверху, так что ли?

Херня это! Корабельный мастер, которого я поднял среди ночи, меня хоть и обматерил, но пришел на выручку безо всяких вопросов. Вид мертвого мальчишки и прискорбное состояния маленького Манфреда разжалобил карла: вместе со старшим сыном он помог мне довезти тело до храма, и отказался от всякого вознаграждения. Теперь же я силился увидеть сочувствие в глазах жреца, что продолжал шипеть на меня, но, к сожалению, так и не смог заметить даже намека на понимание.

— У нас и так перебор послушников, все комнаты забиты, вздохнуть уж нечем! — Эймар продолжал меня пропесочивать, не озаботившись прикрыть дверь в комнату малолетних адептов. — И зачем ты приволок сюда труп? Покойного в мертвецкую, а мальчишку — в приют. А теперь еще один лишний рот, к тому же сейчас, когда мы и так обслуживаем дюжину гостей. Ты совсем дурной, Хаген, а? Чего молчишь, я тебя спрашиваю? Каждого беспризорника сюда притащишь?

Я начал искать помощи у кератора Йорана, однако тот лишь прятал печальные глаза и еле заметно дергал плечами, все это время нервно теребя потрепанную учетную книгу. Мужик он неплохой, и для снабженца был довольно честным и человечным, но, видать, и вправду с запасами все было печально. Несколько извиняющимся тоном он вставил словечко:

— Дела у нас сейчас и вправду неважные, но я думаю, еще одного отрока мы сумеем... — он умолк под пристальным взглядом жреца.

— Мы спасаем души и оберегаем жителей, но это вовсе не значит, что мы можем спасти всех и каждого, — отрезал Эймар и вновь вперился в меня. — Ты и так как сыр в масле катаешься с попустительства Солера, будь он неладен. Что, думаешь я тебе позволю чудить что вздумается? И не надо так смотреть. Тяжелые решения вновь ложатся на мои плечи, а я и так из кожи вон лезу, чтобы здесь все не развалилось. Завтра же отведешь мальчишку в приют. Ясно тебе?

Он ожидал от меня смиренного кивка и безусловного «Да, конечно, наставник!» Мне же хотелось сломать ему нос. Выбить из него все дерьмо. Напыщенный слизняк. Как может служитель бога-заступника быть таким черствым и бесчувственным? В очередной раз на ум приходил Ингольд, как образец последователей Фараэля. Эймар мне его чем-то напоминал: немолод, но по-юношески амбициозен, и явно метил в следующие наставники, поэтому каждый раз находил повод подтвердить свой авторитет влезая в любой вопрос, раздавая направо и налево советы и указания, и при этом не забывал почтительно кланяться Абелларду.

Любого беднягу, кто давал хотя бы намек на то, что собирается оспорить власть Эймара, ожидала самая настоящая ненависть. Как второе лицо после настоятеля, жрец был развращен покорностью и подобострастностью окружающих, и потому к хамоватым братьям был предвзят настолько, что доходил до мелочной мстительности. Больше всего его выводил из себя Солер, что не удивительно, учитывая характер последнего. Однако апотекарий был во многом человеком неприкасаемым, а вот я таковым не являлся. Но зачем же делать ни в чем неповинного мальчишку разменной монетой? Вернуть в приют? Не бывать этому, уж точно не после того, что я сегодня узнал.

Мальчик тогда умолк и погрузился в себя, а я тем временем разговорился с корабелом, пока телега везла нас к храму. Как всегда мне повезло наткнуться на премерзкую историю. Оказалось, что нынешний владелец дома призрения, хоть и был влиятельным лицом в торговой гильдии, но никогда не считал зазорным подзаработать еще чуть-чуть. Ублюдок считал абсолютно нормальным продавать сирот заезжим торговцам живым товаром, а для людей победнее устраивал частные увеселительные вечера с детьми обоих полов. Я бы очень хотел, что эта гнусная история обошла меня стороной, но Джарк-Корабел заверил меня, что это старая история и о ней «все знают». Все знают. Глухая деревенька Ваас’омниса уже не кажется таким мрачным местом, а, Тэмиель? Да уж, мой мир только что стал еще чуточку темнее.

— Но послушайте, брат Эймар, в том приюте...

— Наставник Эймар! — он повысил тон. — Ты чертовски много себе позволяешь. Не собираюсь выслушивать твои жалкие оправдания. Делай, как сказано, и больше никаких возражений!

Жрец круто развернулся на пятках, собираясь драматично уйти прочь, но сходу налетел на кого-то и чуть было не упал. Отпрянув, он отряхнул одежды.

— Нельзя ли быть аккуратнее? Что за... Сцитор Гэйдин, — тут по лицу Эймара пробежало едва заметное и неясное выражение, после чего он вновь нацепил на себя мину холодной уверенности. — Что привело вас сюда в столь поздний час?

— Мой долг, дорогой брат. Как всегда — только он! — Гэйдин мягко прильнул к жрецу и осторожно взял под руку, по-кошачьи хитро щурясь. — Какие-то сложности? Я могу чем-то помочь?

— Нет, мы уже закончили, — с некоторой поспешностью проговорил Эймар. — У нас с кератором осталось парочка неотложных дел, с которыми мы хотели бы разобраться сегодня. Пойдемте, Йоран.

Жрец высвободился и торопливо зашагал по коридору, нагоняемый кератором, который также ускорил шаг, не забыв походя слегка поклониться сцитору.

— Как мило с вашей стороны собственноручно озаботиться благополучием нашего нового послушника, брат Эймар! — кинул ему вдогонку Гэйдин. — Всегда был уверен, что вы ревностно следуете заветам Фараэля и покровительствуете сирым и обездоленным!

Йоран чуть не налетел на жреца, замершего в полуобороте.

— Именно из тех, кто сполна испил из чаши страданий, вырастают самые ясные и верные слуги всеблагого господа нашего, — выдержав паузу, Гэйдин прочеканил. — Вы согласны со мной?

Лицо Эймара выражало нечто среднее между недоумением и несварением желудка. Он кивнул в ответ и попытался растянуть лицо в улыбке. Было похоже, что эта жалка ухмылка стоила многих усилий и была невообразимо болезненной. Голос в моей голове смеялся с ехидным ликованием.

— Замечательно! Нам всем стоит на вас равняться, почтенный брат, — продолжая лыбиться, говорил сцитор. — Обещаю вам, что тоже постараюсь приглядывать за новеньким.

Как только Эймар с кератором скрылись из виду, Гэйдин затворил дверь в послушницкую и растянул на лице еще более широкую улыбку, которая, тем не менее, не стала от этого менее хищной.

— Спасибо вам, наставник Гэйдин, вы так добры. Не знаю, как и благодарить.

— Ох, право не стоит, Хаген! — Он знает меня по имени? — И просто Гэйдин, можно опустить формальности.

Заговаривает мне зубы. Неспроста он это. С чего бы сцитору быть со мной таким любезным? Все это наводит на неприятные мысли. Где я прокололся? Что нарушил? Неведомый! У меня точно неприятности.

— Если я чем-то могу отплатить, как-то помочь Септуму...

— Вообще-то можешь, мой мальчик, — меня аж передернуло от столь до боли знакомого обращения. — Я как раз искал именно тебя, Хаген. Есть у меня несколько вопросов. Пойдем, поболтаем на свежем воздухе.

***

Прекрасно, просто прекрасно. Только внимания Септума мне не хватало. Пока мы выходили на крытую галерею, что вела к темплуму, меня не оставляли дурные предчувствия. Я судорожно пытался припомнить все, что знал о жрецах, подобных Гэйдину. Абеллард называл сциторов блюстителями чистоты веры. Солер по своему обыкновению нарек их презрительной кличкой: «братья-ищейки». Остальные жрецы шепотом поминали их словами похуже, среди которых самыми невинными были «доносчик» и «кровопийца». Такой явный страх перед собратом по вере поначалу мне казался странным и даже смешным, но со временем, немного разобравшись, я изменил свое мнение. Последним на ум пришло банальное и как всегда меткое определение Инграма: стукач.

Собственно, именно этим сциторы и занимались: искали врагов культа среди своих и доносили на них септасу — наставнику, что управлял своими подопечными из Первого храма в Штайндорфе. Братья-дознаватели были довольно немногочисленны, но в любом мало-мальски приличном храме присутствовал как минимум один из них. Впрочем и одного было достаточно, чтобы навести ужас на любого жреца. Дознаватели Септума были страшилкой, которой пугали послушников на ночь. Ходили слухи, что за особенно злостные проступки виновных сначала подвергали длительным пыткам и лишь затем торжественно сжигали в назидание верующим и остальным членам культа.

Одного взгляда на Гэйдина хватало, чтобы увидеть в его глазах невысказанные вопросы. А не пахнет ли здесь ересью? Не читают ли тут вредных книг? Верны ли жрецы идеалам Фараэля? И если он найдет хоть что-то, то все, карачун тебе, бедолага. Даже если ты и не был виновен на самом деле, вестарии, помощники и защитники братьев-дознавателей, с легкостью выбьют из тебя любое признание. А мне было что скрывать, мне было за что висеть на веревке, и было за что гореть на костре. Я сглотнул подступивший к горлу ком. Не наломать бы самому себе дров.

Сцитор остановился у парапета и облокотился, устремив взгляд на едва различимое море. Отсюда не было видно города, а стоявшая на дворе оглушительная тишина лишь усугубляла чувство изолированности и уязвимости. Что он знает, чего разнюхал о моем прошлом? Может лучше будет отпроситься под надуманным предлогом и улизнуть? И подтвердить любые подозрения сцитора? Глупо, Тэмиель, глупо и опасно... Лучше останусь и буду вести себя как ни в чем ни бывало, может и не по мою душу весь сыр бор.

Гэйдин молчал и не спешил задавать вопросы. По нему вообще было трудно что-то прочесть, даже его возраст. Не старый, не молодой, ни толстый, ни худой, самый что ни на есть обыкновенный, если не считать его выдающуюся беспардонность и самоуверенность, и постоянный запаха страха, что неотступно следовал за сцитором. Тщательно выбритая голова отдавала синевой темных волос, а на идеально правильном черепе застыла маска доброжелательности. Это пугало меня больше всего. Одежды — безупречно чистые, поза излучает спокойствие, а на груди мерно покачивался стальной диск с гранатовыми языками пламени. Я выдохнул, шумнее, чем следовало, и приложил все усилия, чтобы не выдать свою тревогу.

— Не стоит меня бояться, Хаген, — наконец вымолвил сцитор и перевел взгляд на меня. — От разговора еще никто не умирал.

Сцитор любил шутить, только все шутки у не смешные, и почти все — про смерть. Только делает вид, что смотрит в сторону, а сам наблюдает за мной, все подмечает. Не стоило и надеяться скрыть волнение.

— Вы о чем-то хотели меня спросить? — с трудом произнес я, сражаясь с непослушным языком.

— Как там дела у апотекария Солера? — спросил он будничным тоном, как будто мы были давними знакомыми. — Кстати, где он сейчас? Что-то я давненько его не видел. Что-нибудь знаешь о его отлучке?

Так значит не во мне дело? Неведомый! Просто гора с плеч. Хотя... Нет, все еще плохо. Если с наставником будет что-то неладно, то и я могу попасть под раздачу. Время врать, Тэмиель, вперед. И следи за тем, что несешь. Да. Главное — говорить размыто, чтобы ложь невозможно было проверить. Щепотку правды, ложку выдумки и добавить несколько разумных предположений по вкусу. Я был без понятия где Солер: тот не считал должным ставить меня в известность о своих планах, и мог неделями пропадать черте где, а потом также внезапно объявиться. Никто ему был не указ.

— Он уже должен в скором времени вернуться, но ведь сейчас Тальвинд. Мастер Эадор из гильдии наверняка настоял на том, чтобы наставник у него погостил. Он всегда старается его задобрить, особенно после срочных вызовов. Наставник как-то его называл...

— Идиотом и бездарем?

— Нет, я не про то. Как там... Ипоником. Или пондриком? Не помню, какое-то хитрое слово. Что-то о человеке, кто мнит себя больным куда больше, нежели на самом деле есть.

— Ипохондрик?

— Да-да, именно так, — я энергично закивал, втайне радуясь, что разговор переходил в другое русло. — Наставник говорит, что его пожертвования окупают все причиненные беспокойства.

— Ясно.

— Я еще могу чем-то помочь, брат Гэйдин?

Мой вопрос повис в воздухе, и, пока он раздумывал над ответом, тревожное чувство меня не покидало.

— Вообще-то я хотел встретиться с тобой по другому вопросу, — сцитор пристально впился взглядом в мое лицо. — Насколько тесно ты общаешься с темпларием Ульрихом?

— С кем?

— Не прикидывайся, я знаю, что вы общаетесь, — Гэйдин нахмурился. — Он заходил к тебе после посвящения, и вас часто видели вместе другие послушники.

Тут до меня дошло.

— Вы про Улле?

— Да, про него. Так насколько хорошо ты его знаешь?

— Видимо недостаточно хорошо, раз он ни разу не назвал мне своего полного имени.

Не удержавшись, я прыснул, но тут же заткнулся, убоявшись вести себя легкомысленно перед сцитором. И все же такое грозное имя, в честь Ульхиора, верховного бога в пантеоне севера, никак не могло увязаться в моей голове с образом Улле. Это же добряк Улле, черт подери! Добряк, пока не ввяжется в драку. Да уж, и точно.

— И все же? — продолжал настаивать сцитор.

— Мы давно знакомы, это правда, — кивнул я. — Вместе приехали в Меркиль, вместе приняли обеты и посвятили себя Фараэлю. Он хороший и добрый малый, а еще он истово верит в нашего всеблагого защитника, можете в этом не сомневаться. Он немного простоват и слишком прямолинеен, но это, наверное, его единственные недостатки. Нас можно назвать друзьями. Вы об этом хотели услышать, брат Гэйдин?

— Надеялся, — тут он хмыкнул и чему-то улыбнулся. — Недавно я был свидетелем, как некий рыцарь из свиты лорда Кирана передавал внушительные суммы денег нашим боевым братьям. Одним из принявших подарок был твой друг, Ульрих.

Так вот как Улле смог себе позволить такой дорогой подарок для Лоры! На миг воспоминание о моей душевной травме болезненно кольнуло меня, но я быстро отмахнулся от вредных мыслей, как от назойливых мух. Гэйдин продолжал говорить.

— У меня есть некоторые подозрения относительно истинных целей «дружественного визита» наших гостей, однако я никак не могу их подтвердить. Темпларии и даже претор — все как один прикидываются чурбанами и не выказывают рвения просветить меня. Тут на сцену выйдешь ты. Я даю тебе задание выяснить через своего товарища, о намерениях лорда Кирана. Чутье подсказывает мне, что у нас осталось совсем мало времени.

Шпионить за другом. Ясно. Иногда мне кажется, что из всей духовной братии лишь горстка людей занимается делом, а остальные либо избегают своих обязанностей, либо злоупотребляют своим положением. Я пытался придумать предлог избежать поручения, но как назло ничего не приходило на ум. По крайней мере, ничего такого, что не навлекло бы на меня новые неприятности. Как поддеть самого себя шпилькой, так пожалуйста, а как придумать что-то полезное, так херушки — молчит внутренний голос.

— Отправишься прямо сейчас. Я думаю, что ты сообразительный малый, иначе Солер не взял бы тебя в помощники, — тут на лице сцитора снова заиграла улыбочка, до боли напоминавшая усмешку Ингольда. — Я же могу на тебя рассчитывать, Хаген?

— Да, конечно, брат Гэйдин. Я постараюсь.

— Не старайся, сделай, — потрепав меня за щеку, он зашагал прочь и добавил уже через плечо. — Септум не забывает друзей, брат Хаген.

И тех, кто подвел его, Септум тоже не забывает. И без намеков ясно. Я перевесился через парапет, подставляя голову под капли дождя. Ульрих, значит. Во что он там ввязался в первый же день после посвящения? Я взглянул на горизонт и заметил едва заметное сияние. Светало. Может Улле уже вернулся после ночи любви? Укол ревности всколыхнул подавляемую ярость. Девушку увел, а теперь еще и втравливает в неприятности? Какой же он друг после этого? Никому нельзя доверять, Тэмиель, все заботятся только о себе. Неведомый! Да что я несу? Не было у тебя никого, Тэмиель, и ты сам всегда по уши в неприятностях. Поможешь сцитору — поможешь себе, так что хватит ныть. Да, не время распускать сопли. Нужно будет посмотреть, не завалялась ли у Солера непочатая бутылка галатского. Было бы кстати.

***

Я не стал обманывать себя и признал, что задание сцитора необходимо выполнить не завтра, а сейчас, а еще лучше — вчера. В беспокойстве за собственное благополучие я решил не откладывать и сразу же приступил к делу, стараясь не думать о голоде и усталости, накопившейся за сутки на ногах. С трудом добившись от часовых фортизармы ответа, я выяснил, что мой юный друг так и не вернулся из города. В комнаты храмовников меня бы все равно бы не пустили, так что я остался стеречь Улле неподалеку от ворот, закутавшись в шерстяное одеяло на полатях конюшен. По утрам все еще было холодно, несмотря на то, что весна уже давно прогнала зимнюю стужу.

Отчаянно хотелось спать. Выпивки в покоях апотекария я так и не нашел, а бутылки без этикеток решил не пробовать, зная пристрастие наставника загонять жуткие реактивы в самые неподходящие для того сосуды. К трубке я тоже не притрагивался, так как не хотел случайно поджечь сено и спалить себя вместе с конюшней. Время тянулось медленно, и в конечном итоге мерный шепот дождя меня убаюкал.

***

Меня разбудили пьяные голоса. Еще темно. Сколько я спал? Явно недостаточно. Глаза как песком засыпало. С трудом преодолевая неотступающую усталость, я разомкнул веки и прислушался. Говорили трое и двигались мимо конюшен, болтая громким нетрезвым шепотом. Осторожно высунувшись из-за своего укрытия, я попытался их разглядеть.

— Не, ребяты, думай шо хошь, а вышло славно. А вы хоть и новенькие, а ниче так сработали! — басил неизвестный мне голос. — Раскатали мы их на славу...

— Тише ты, Брокк! — этот голос мне показался смутно знакомым. — Упаси Фараэль нам разбудить визария, или поднять с постели претора. Семь шкур с нас спустят. Тихо, курва-мать, как мышки...

— Да не выпрыгивай из портков, Фалко, Тальвинд же на дворе. — Брокк заразительно зевнул. — Авось не побудим. Да и вообще, народ еще два дня будет гудеть, а мы ужо воротились. Все гладенько, по правилам, аж тошно от правильности энтой...

Звучно рыгнув, Брокк вызвал целый поток приглушенных проклятий от товарищей. Фалко, второго из новоиспеченных темплариев, я узнал по всклокоченным вихрам.

— И все же не стоило нам на драку напрашиваться, — заговорил третий. — Если наставники узнают, то попадет нам.

— Да кто ж им расскажет-то?

— Если ты рот свой не заткнешь, то и рассказывать не придется, — вновь зашипел Фалко. — И так услышат. И ты, Улле, помалкивай. Никакая совесть не стоит двухнедельного наказания.

Он. Наконец-то. Я тихонько спрыгнул из своего убежища под крышей конюшни и побрел за ними следом, стараясь не шуметь. Красться оказалось невозможно — ноги увязали и разъезжались в жидкой грязи, но мне все-равно повезло — дождя скрывал звуки шагов. Следовало, не вызывая подозрений, разлучить Улле с братьями, и увести его на разговор. Мой шаперон остался в келье, но в такую темень меня навряд ли меня узнают.

— Стоять! — рявкнул я, вплотную подобравшись к троице, отчего все как один вздрогнули и испуганно обернулись. — Ну что, надрались, гуляки? Три шкуры бы с вас спустить, да все бестолку. Бегом в фортизарму, и молитесь, чтобы ваши наставники были так же милостивы, как и я сегодня. — Только не ты, темпларий Ульрих, к тебе отдельный разговор. Ноги в руки и за мной.

Подражая манере сцитора, я развернулся на пятках и зашагал к жилым пристройке темплума. Храмовники не знали всех жрецов наперечет и я надеялся, что Улле не будет расспрашивать и просто повинуется. Так и вышло. Он топал за мной в полном молчании, и я начал испытывать какое-то странное удовольствие от того, что держу друга в томительном ожидании. Сразу стало стыдно за это чувство. Когда мы уже поднимались по лестнице к моей комнате, я обернулся и показал лицо.

— Серьезно, Улле, мы столько времени знаем друг друга, а ты даже не удосужился поделиться своим полным именем? Какого лешего, а?

— Х-х-хаген? — обмер парень. — Я думал...

— Думал он, экая невидаль. Не знаю, во что ты там вляпался, но у тебя знатные проблемы, дружище. Тобой интересовался сцитор Гэйдин, и лучше бы тебе все выложить мне как на духу, или я тебе ничем помочь не смогу. Пойдем.

Я завел его к себе и запер дверь, после чего кратко пересказал разговор с Гэйдином и сразу перешел в наступление, пока Улле еще не успел отойти от изумления. По моим наблюдениям, узы храмовников были куда крепче, нежели между жрецами, а головы им претор промывал почище настоятеля. Добиться от них ответа, если наставники велели молчать, было практически невозможно. Мой юный друг и так стал отдаляться от меня с тех пор, как Фараэль отвоевывал все больше и больше места в его голове. А теперь, когда он постоянно проводил время в обществе других храмовников, наша дружба и вовсе могла сойти на нет. Новых друзей за минувшие три года я так и не завел, и перспектива потерять одного из старых была для меня пугающей.

— Ты продался лорду Кирану, да? Что он пообещал тебе? Ты вообще в курсе, что у него в свите Свенд, тот самый мудила, что любил охаживать нас палкой в Драмунгваарде?

С каждым вопросом Улле съеживался еще больше, а его глаза открывались все шире и шире, придавая ему все более подавленный и растерянный вид. Кажется я переборщил и не на шутку напугал друга.

— Я не думал дурного... Хаген, все братья, они то же самое делали! Я не знал...

— Так, успокойся, — я присел рядом с ним на кровать и положил руку на плечо. — Я на твоей стороне. Просто расскажи все, как есть. С самого начала, и ничего не упускай.

— Хорошо, — Улле хлюпнул носом. — Ко мне подошел сам лорд Киран, сразу после испытаний...

Сбивчивый рассказ парня был долгим и подробным, и, к моему удивлению, действительно познавательным. Ту неполную неделю, что наши гости пробыли с нами, они провели заботах и хлопотах. Рыцари Кирана обошли всех темплариев, и каждого призывали отправиться с ними в Вальдорф, где обещали принять неофитов в орден Армалитов, самое знаменитое своими победами братство храмовников. В ход шли деньги и иные подарки, и, насколько я мог судить, никто не устоял перед их настойчивыми просьбами. Даже претор не смог воспротивиться просьбе лорда и провел обряд посвящения сейчас, весной, а не в первый солнечный день лета, как это происходило по традиции. И теперь все наши защитники намеревались отбыть вместе с рыцарями. Завтра. И Улле, придурок, тоже с ними собрался.

— И что же ты, болван, такое удумал? И на кой хер тебе это, можно полюбопытствовать?

— Хаген, там все серьезно! Лорд Киран призывает нас защитить мирные поселения от разбоя безбожников. Там же война, люди гибнут! Как я мог отказать? Не один я такой — все храмовники согласились прийти на помощь эрлу.

— Если ты такой правильный, Улле... Или ты теперь Ульрих? Как тебя величать?

— Ой, да перестань ты...

— Если ты такой у нас вырос такой правильный, то чего ты мзду берешь? Ты же вроде людей защищать хотел, кровь проливать во имя господа нашего, или устал от тягот монашеской бедности?

Улле аж побагровел.

— Поди ты в жопу, Хаген! Эти деньги на дорогу и снаряжение, коня купить...

— А еще цветов заморских, и сережек золотых, да? — парень снова сжался и потупил взгляд. — Чего это ты сразу утих, а? Как там дела у тебя с твоей девочкой? Хорошо покувыркались на Тальвинд?

И снова я перегибаю палку. Ты такой жестокий, Тэмиель, такой маленький и слабый, но такой злющий, хехе-хе-хе... Неведомый! Надо взять себя в руки, а то по нему уже видно, что хочет мне вмазать: этот взгляд исподлобья, и кулаки сжимаются-разжимаются, здоровенные такие. Холера! Я хорошо запомнил вид того храмовника, которого отделал Улле на посвящении, и не горел желанием стать следующим на раздаче, но как со мною часто бывало, как только я начинал вести гневные речи, то остановиться было невозможно — я распалял сам себя все сильнее и сильнее.

— Надеюсь, что ты ее хорошенько отодрал, потому что ты ее больше... — зарычав, Улле дернулся ко мне с кулаками, оскалив зубы, но я тут же влепил ему затрещину и оглушил криком. — Закрой рот и сядь, темпларий, я не закончил!

Скорее по привычке повиноваться пролаянным приказам, нежели головой осознавая, что он делает, парень плюхнулся обратно. Отлично, Тэмиель, перебуди всех, пусть сбегутся посмотреть... Заткнись! Не время думать об осторожности, когда твой друг намеревается пожертвовать собой ради бог знает каких идеалов. Я поклялся старику Каспару и самому себе, что пригляжу за парнем, а теперь спускаю на него всех собак из-за какой-то девки, что мне не досталась. Блюсти собственные интересы абсолютно нормально... Неведомый, во что я превратился? Это же мой друг, Неведомый меня разорви! Вдох и выдох. Сдержав злость, я спокойно заговорил.

— Вы не спасать людей пойдете, вы будете убивать, и не во славу Фараэля, чтобы тебе там ни говорили. Анды воюют со всем севером, и у Годдарда не хватает войск, чтобы одолеть конунга Ладвига. Тебя и сотню другую дураков скормят северянам, и ничего более. Армалиты, к которым ты хочешь присоединиться, вообще ручные псы эрла — они давно уже участвуют в любых стычках по его приказу. Только экзарх, ну или Септум на худой конец, могут направить ордена на борьбу с врагами, а то, во что ты ввязываешься — это игры знатных мужей. Эти благочестивые и щедрые зазывалы на самом деле самые обычне жопошники. Там веревка плачет по каждому второму, а ты готов им отдать свою верность. Пойми, ты просто-напросто подохнешь в грязной канаве бессмысленной и жестокой смертью! Верно Солер говорил, все здесь служит только одной воле — и вовсе не божественной.

— Неправда! Все ты лжешь! И наставник твой лжет! Солер — безбожник! — как об стенку горох, ну что ты будешь делать? — Мне Эймар говорил, да я не верил. Апотекарий — дурной человек. Его родной народ изгнал, и теперь он тебя с пути истинного уводит. Ты же должен меня поддержать! Ведь это ты и привел меня к Фараэлю, а теперь огонь Защитника горит во мне сильней, чем в тебе. Это благое дело, и почти все братья со мной согласны. Сражаться во имя веры и справедливости, оберегать невинных...

— Почти все братья? Кто-то остается?

— Ну, претор не сможет уйти с нами, он же стар, болен. Останется, как и шестеро темплариев, которыми визарий Рикерт командует. Да еще Фалко не покинет обители, хотя его не сильно-то уговаривали. Он и подарка не принял, хотя вечно в долгах...

— Вот у него-то хоть голова на плечах есть. А ты? — я сплюнул в сторону.

— Это все потому что он эсгиф, он не хочет со своими земляками сражаться. Фалко вообще себе на уме, и я не понимаю, что он в храме делает. Он вроде даже не рад, что обряд прошел, — тут Улле нахмурился. — Говорил, что ему и в послушниках было хорошо. Я вот так не могу. Не могу! Не просто так я Фараэлю служу — я хочу людям помогать! Для того и готов сразиться с язычниками, что простых людей мучают...

— Да не ссы ты мне в уши! Безбожники, язычники, людей спасать... Совсем двинулся? Ты сам что ли анд? Ты же дан, мать твою, и не против резать своих? Без году неделя как фараэлянин, сам из язычников, курва-мать, откуда слов таких набрался? Вот я на секунду отвернулся, а ты уже по самое горло в дерьме, да еще и улыбаешься при этом! Только принял обет — и все, вперед, на смерть, по первому зову каких-то мудаков?

— Как ты можешь так говорить! Ладно Инграм, он душегуб и вор, но ты... Я думал ты-то как раз поймешь. Чхал я на своих земляков! Они всю мою семью вырезали ни за хрен собачий! И сейчас там другие мальчишки, так же, как и я когда-то, остаются одни на пепелище, снимают тятькины головы с колов, в землю зарывают изувеченные тела матерей и сестер...

Тут до меня дошло, что Улле лгал про то, что не нашел своих родных. Он не плакал, но веки его покраснели, и голос изменился, стал низким, с этой хорошо знакомой по собственным рыданиям хрипотцой. Все он помнил, все видел, но не хотел бередить воспоминания. И сразу же встретил меня за моей возвышенной миссией по обращению северян в религию мира и добра. Я ведь именно так и говорил. Это я виноват, что он так двинулся. Неведомый! Нельзя его так отпускать. Если страх смерти его не удержит, то может быть любовь заставит убояться?

— Вот так и уйдешь? Оставишь свою Лору?

Парень замер в замешательстве.

— Откуда ты знаешь, как ее зовут? Я же не рассказывал...

— Я видел тебя с ней в городе и хорошо знаю ее отца, травника, — не стоит рассказывать сейчас настоящую причину моей осведомленности. — Ей ты сказал? Бросишь храм, бросишь женщину ради мальчишеской мечты о славной и справедливой борьбе с нечестивцами? Думаешь, так счастье обрящешь? Опомнись, друг, опомнись! Это безумие! Ты еще так молод, нет нужды умирать за других, ты нужен здесь. И тут от тебя будет польза — защищай жителей, будь с любимой...

— Нет, Хаген, я уже все решил. Счастье — мимолетно, а долг перед Фараэлем — вечен, — Улле процитировал слова из писания. — Я с ней уже попрощался, и она обещала ждать.

Лицо парня скривилось в печальной гримасе, но голос его был тверд. Он правда вырос и изменился, и не только внешне. Так непривычно было слышать такое, и еще труднее свыкнуться с мыслью, что я ничего не могу поделать. Когда все успело так повернуться?

— А своего имени я не называл, потому что стыдился. Кто бы не стеснялся такого имени, а? Ульрих! — Улле воздел руки к потолку и комично ими потряс, нахмурив брови. — Так только в легендах героев называют, а я не герой. Прятался в погребе, пока убивали отца и насиловали мать. Не посмел выйти с мечом в руке, не кинулся на ублюдков. До конца дней своих буду об этом сожалеть. Я не заслуживаю этого имени, но еще заслужу. Тебе не понять, Хаген, ты сильный, ты ничего не боишься, ты всегда знаешь, чего хочешь, и добиваешься этого. Я всегда равнялся на тебя. И не буду бояться, не отступлюсь, даже если из-за этого наши с тобой дороги разойдутся.

Это я-то сильный, это я-то ничего не боюсь? Умора. Знал бы ты, что у меня вообще девчачье имя, про юность полную унижений, про изгнание, про постыдные глупости... Неведомый! Как же мне уберечь этого осла?

— Не делай того, о чем будешь жалеть, Улле. Ты совершаешь ошибку. Прошу, послушай меня...

— Никогда в жизни я не был так уверен в своем решении, как сейчас. Я всегда был с тобой честен, Хаген. Инграм бы ни за что меня не понял, и я думал... Жаль, что и ты не можешь поддержать меня на моем пути. Прощай, не поминай лихом и, милостью Фараэля, мы еще свидимся.

Улле встал и направился к двери.

— Я не забуду твоих наставлений, и тебя не забуду, — уже в дверях вымолвил Улле. — Ежели я не вернусь, простись за меня с Лорой, утешь ее, как ты умеешь. Обещай мне.

— Раз тебя не переубедить, хорошо. Обещаю. Ступай, темпларий Ульрих. Да хранит тебя Фараэль.

Я еще долго так просидел, не в силах встать. Что-то давило на плечи. Усталость? Нет. Какая-то другая тяжесть. Если бы не сцитор, я бы даже не узнал, что мой друг меня покинет. Он еще сказал, чтобы ты позаботился о бедняжке. Существует много способов утешить одинокую девушку... Заткнись. Заткнись! Как вообще в моей голове могут родиться такие гнусные мысли? Хе-хехехе-хе... Паскудство. Неведомый! Я схожу с ума. Или может я просто обыкновенный мерзавец, самая заурядная сволочь, которая просто прикидывается хорошим человеком? Думаю, что так и есть.

Я закурил трубку и пустил колечко. Нет, не оставлю все вот так. Много людей перемололо горнило войны за минувшие два года. До нас редко добирались новости, всегда с большими опозданиями, но я видел достаточно калек и труповозок, чтоб сложить собственное мнение об идущей на юге резне. Не позволю ему сгинуть вот так, по глупости. Не все храмовники согласились. Претор, визарий Рикерт, и еще этот Фалко. Точно! Слабая надежда снова вспыхнула во мне, как только я нащупал идею для плана по спасению моего дуболома.

— Решил ты или не решил, а будет по-моему. Уж не держи зла, — я сладко затянулся. — Но сначала разберемся с заданием Гэйдина.

***

Мысль снова встретиться лицом к лицу с жутковатым сцитором меня не прельщала, а потому я накорябал корявую записку, с неудовольствием вспоминив справедливые упреки нашего учителя каллиграфии. Ничего, и так сойдет. Подсуну ему под дверь — и дело в шляпе! Безмозглый придурок! А ежели кто другой найдет? Вдруг зайдет кто-то из жрецов или сам Эймар — он любит совать нос в чужие дела. Он противный, но чертовски сообразителный гад, и если догадается, что я вожу дела со сцитором, то очень быстро сживет меня со свету. Нужно запечатать послание. Мало кто рискнет вскрыть чужое письмо с печаткой культа, и особенно с пометкой Септума. Сургуч у меня где-то был, а вот сама печать... Точно! В комнате Солера она была.

Я прокрался в покои апотекария и чуть не расшибся, запнувшись о пустую бутылку пока искал, куда водрузить свечу. Печать должна быть на столе. Фараэль, смилуйся! Как, мать его за ногу, он разбирается в этом бардаке? Перерыв весь стол и разбросав бумаги, я наконец нашел ларец, в котором Солер держал печать со всякими побрякушками. Растопив сургуч в несколько неаккуратных капель, я запечатал письмо. Криво, но и хер с ним, главное, что печать настоящая. Осталось только подписать: «Сцитору Гэйдину от братьев Септума». Я спрятал бумагу в складках платья и наконец выдохнул. Пока все идет неплохо. Подкину донесение и сразу выдвинусь к фортизарме. Холера, как же я вымотался! Проклятый день все не хочет заканчиваться. Не будь бабой, Тэмиель... Я отхлестал себя по щеками. На мгновение я почувствовал себя бодрее, но только на мгновение.

Надо бы прибрать здесь все, как было, только я уже забыл, как оно в этом бардаке было раскидано. Ну его нахрен! Он поди и не вспомнит. Я положил печать обратно в ларец, и тут мое внимание привлек знакомая побрякушка. Мое кольцо! Невероятно! Я думал, что потерял его. Может просто похожая цацка... Нет, точно мое! Тот же черный камень, с высеченным глазом. Откуда оно здесь? Хм, там надпись на внутренней стороне. Не замечал ее раньше. Кажется что-то на Альталейне. Никогда не был силен в нем, слишком сложный язык, к тому же наставник, что обучал нас древнейшему наречию, был старым до маразма склеротиком. Настоятель Абеллард иногда его замещал, и хотя у него хорошо получалось объяснять все на пальцах, к нашему общему сожалению его уроки были чрезвычайно редки.

Пока я силился разорать значение надписи у меня даже в глазах потемнело от напряжения. Или это от голода? Когда я вообще последний раз ел, вчера? Так. Ас-то-ди-а Э-ри-тас. И что это значит? Что то знакомое. Береги... Береги правду? Это значит «Храни Истину», придурок. Точно. Может такие кольца носит кто-то из культа? Тогда тот купец, Джервис, заметил мое кольцо и принял меня за какого-то жреца. Послушниками нельзя носить украшения, может жрецам можно? Или такие кольца имеют какие-то другие значения? В культе почти все носило скрытые смыслы. Надо будет спросить настоятеля.

— Что ты здесь забыл, бездарь?

Я обернулся. В дверях стоял Солер. Его лицо осунулось, и перегаром от него не несло, как обычно бывало после отлучек в город. Платье и сапоги были покрыты грязью, а перчатки пропитались чем-то черным. Может то была кровь? Он посмотрел на мои руки и взгляд его ожесточился. Вот дерьмо! Он наверно подумал, что я тут его обворовываю.

— Наставник Солер, как все прошло? Я тут заходил за печатью, нужно было отправить письмо...

— Не заговаривай мне зубы! — он захлопнул дверь и повернул в замке ключ, после чего начал надвигаться на меня, сбросив сумку с плеча. — Что ты здесь роешься, как будто-то кто-то тебе разрешил? Думаешь я совсем тупой и не понимаю, что вижу собственными глазами? Я, значит, вкалываю на благо общества, задницы осматриваю да причиндалы мазью обмазываю, а ты, сукин сын, у меня крадешь? Что ж, Хаген, у меня был плохой день, и я не собираюсь...

Тут глаза апотекария широко распахнулись и, всего на мгновение, в его взгляде промелькнул страх. В следующий миг он очутился подле меня, приложил об стол и прижал с удивительной для его размеров силой. Я почувствовал у горла что-то острое и холодное. Как назло, сразу же захотелось сглотнуть. Взгляд у наставника стал совершенно ошалелым. Понимаю, что он обозлен, но все же это чересчур.

— Хитрый, лживый подонок! А ты хорош, хорош! Прикидывался идиотом, а сам... — он совсем с катушек слетел и кажется даже горло мне порезал. — Как вы меня нашли? Отвечай, ублюдок, у тебя только один шанс, я тебя уверяю. Я уже убивал, и поверь, прирезать такого как ты для меня будет сущим удовольствием.

— Наставник, это же я, Хаген, о чем вы? — в моем положении было чертовски сложно быть убедительным.

— Кто ты на самом деле? Кто еще из ваших знает обо мне? Сколько вас тут?

Он просто рехнулся.

— Я Хаген, Неведомый меня раздери, — прохрипел я. — Отвали от меня!

— Все ты врешь, перевертыш! — скалился Солер, — Зачем тебе это кольцо? Отвечай!

— Это мое кольцо, Хладом клянусь! Думаешь, я свое не привечу?

— Дурить меня вздумал?

— Да варгова сыть, чтоб тебя! Я докажу! Там есть гравировка на Альталейне, «Астодиа Эритас», что-то про правды и истины, про память или как-то так...

— Упираешься? Ладно! — взгляд Солера стал еще более безумным. — Сейчас ты отправишься к праотцам. Есть что сказать, напоследок?

Самое время что-то придумать, Тэмиель... И что я могу? Чуть дернусь — и получу лезвие в горло. Он слишком проворен и ловок, для апотекария. Вопреки здравому смыслу, в этот момент я обрел какое-то странное спокойствие. Убьет? Ну и ладно. Я покажу этому ублюдку! Может и сдохну, но долбанутая сволочь навсегда меня запомнит!

— Пошел ты, мудак! — я схватил лезвие одной рукой и ударил апотекария в лицо другой.

Какое-то время мы боролись, но я все-таки просчитался. Апотекарий бы в выгодной позиции, к тому же вооружен — я сразу же получил ножом по шее. Теплая кровь намочила одежды, голова стала легкой и все вокруг закружилось, но я не мог вот так сдаться. Да, Тэмиель! Вперед, замочи ублюдка! Разбей ему голову! Солер выронил нож, а я продолжал держать его за горло, душил и колотил об пол. Я бил и бил его, а наставник вопил, как резаная свинья, и вот уже его лицо все красное от крови... Черт подери... От моей крови... Руки ватные, и все темнеет... Сволочь! Сволочь! Я хотел орать это ему в лицо, хотел убить ублюдка, но силы покидали меня так же быстро, как вино бежит прочь из дрявого бочонка.

Солер вырвался из моей хватки, а я упал плашмя, вперед лицом, в луже собственной крови. Я пытался подняться, но руки подводили меня, расползались по скользкому полу. Холодно, так холодно. Какой же ты все-таки слабак, Тэмиель. Отвали! И без тебя тошно! Неудачник... Да какая разница? Какая теперь в жопу разница? Все напрасно, все жертвы, все усилия, все тревоги... впустую. Совсем темно... Умираю, да? Дерьмо... Я даже не понял почему? Почему?

***

— Ты меня слышишь? — словно сквозь толщу воды до моих ушей добрался голос наставника.

Я очухался на кровати, все в тех же покоях апотекария. Он держал перед мои носом какую-то сильнопахнущую гадость. Я вяло отмахнулся, выбив баночку из его рук. Все тело непослушное, вялое, и еще так холодно. Хочется спать сильнее, чем жить. Я потерял много крови и только чудом остался жив. Я ощупал горло в бинтах. Пахло чем-то растительным. Лечебные травы, смола... Он спас мне жизнь. Как мило с его стороны. Нет, что вы, у наставника только характер тяжелый, а так он душка! Пырнет, но потом выходит! Что на него вообще нашло? Ничего не понимаю...

— Вот же кретин! Приходи в себя, все с тобой в порядке!

— Отвали...

Он влепил мне пощечину. Потом вторую. От ударов меня мотало, как тряпичную куклу.

— Еще дать? — замахиваясь спросил Солер.

Я покачал головой.

— Отлично. Нам нужно поговорить.

Я кивнул, с трудом пошевелив саднящей шеей.

— Итак, если ничего не путаю в северной мифологии, то ты гот, верно?

— С чего ты взял, — я говорил медленно, как отсталый, а язык царапал небо и ворочался тяжелее пьяного борова. — Я северянин, я...

— Ты неплохой лжец, но тебе еще далеко до истинного мастерства. В минуты душевного волнения из людей зачастую прет правда, вот и из тебя поперли присказки про Неведомого, Хлада и прочий фольклор аборигенов Неквасолума, — Солер откашлялся. — Если так, то ты не галат, не коссит, и даже не нордлинг. Ты васгот, а может даже носгот.

— Уже нет, — я облизнул разбитую губу. — Я изгой.

— Не суть важно. Что ты знаешь о галатской церкви Вседержителя?

— Ничего, — слова давались с трудом, но кажется я был вне опасности. — Ты у нас галат, сам должен знать.

— Как остроумно, — апотекарий поднес к моему глазу злополучный перстень. — Что изображено на камне моего кольца?

— Глаз Неведомого. И это мое кольцо.

Солер хмыкнул и начал прохаживаться по комнате, нарезая круги. Затем резко остановился и снова навис надо мной, подозрительно щурясь и пожевывая закрученный ус.

— Что значит Астодиа Эритас?

— Это на Альталейне. Переводится как «береги правду» или как-то так.

— «Храни истину».

— Один хер.

Апотекарий уселся на стул и вытащил откуда-то из-под стола непочатую бутылку вина, а из недр на столе выудил два надтреснутых хрустальных бокала, каким-то чудом переживших нашу потасовку. Кивком головы наставник позвал присоединиться. Пошатываясь, я слез с кровати и проплыл к стопке книг, на которую и рухнул. Мы продолжали молчать, пока не осушили напиток до дна, и наставник не начал разливать по новой.

— Я абсолютно уверен, что ты не имеешь никакого отношения к гребаным церковникам, и почти уверен, что ты не имеешь ничего общего с культистами Кагаана. Но все равно кое-чего не понимаю. Так что ежели ты хочешь жить, то уж лучше рассказывай мне свою историю с самого начала, в подробностях, иначе я все-таки закончу начатое и отхреначу тебе башку. Ясно тебе?

— Свой шанс ты уже проморгал, — я состроил злобную морду, и зыркнул мутным глазом. — Второй раз не выйдет.

— Ну, ну! Не лезь в бутылку, — Солер примирительно вскинул ладони. — Я тоже умерю пыл. Вспыльчивость — мой порок, знаю. Материнское наследие, горячая кровь, понимаешь... Ох, да перед кем я распинаюсь! Ты же практически дикарь, одомашненный варвар. Ладно, ладно молчу! И все же ты бы меня сильно успокоил, если бы поделился своей историей. Я сделаю так же.

— Ясно, но на подробности меня не хватит. — Я захлопал руками по окровавленным одеждам в поисках кисета и трубки. — Я больше суток на ногах, не жравши, так что...

— Ну тогда выкладывай короткую версию. Как ты сюда из перди своей забрел?

— Выгнали из деревни, перешел через горы, нарвался на тутошних мудаков. Вместе с ними загремел на рудники Драмунгваарда, — я забил трубку и раскурил ее от наполовину прогоревшей свечи. — Там меня обратили в истинную веру, потом... Ммм... Был пожар, и мы вместе с товарищами оказались под завалом. Но выбрались. Повезло. Дошли до Меркиля, но не все. Только я да Улле. Вот и вся история.

— Ты упорно называешь то кольцо своим. Почему?

— Потому что оно мое. Я его нашел, покуда брели по подземному ходу из крепости.

— Да ладно! Прям как зайкины катышки, на земле валялось, да?

— Ну не то чтобы просто валялось, оно было на пальце, — я сладко затянулся, но практически осязаемая волна недоверия и подозрений не дала мне насладиться дурманом в полную силу. — Да расслабься. Хозяин мертвый был, и давно, совсем истлел. Ему-то оно было уже явно ни к чему, а мне безделушка приглянулась. Напоминала о доме.

— И больше ничего при нем не было? Что-нибудь странное или подозрительное?

Я замолчал в раздумьях. И думалось мне ох как тяжко. Я запыхтел трубкой и снова отпил из бокала. Вино было восхитительным, хоть и слишком сладким. Первый раз прикладываюсь к такому дорогому напитку, вместо обычной дешевки. Да еще из бокалов, аки прынц! В городе вино всегда бодяжили, даже привозное, и вкус был совсем не тот.

— Ну... Был там ящик с какими-то бутылками. Мой товарищ хлебнул — так чуть не помер. Едкая дрянь. Мы их там и поразбивали. А больше ничего не было.

— Надо быть круглыми идиотами, чтобы пробовать напиток, который, быть может, имеет выдержку большую, чем все эти ваши северные династии корольков. Больше ничего не было? Книги там, может какие-то свитки или еще что необычное?

— Нет. Я вот только кольцо оставил себе, пока один мудак не спер, — в ответ на мои слова Солер закатил глаза и беззвучно зашептал ругательства.

— Это кольцо, Хаген, я выкупил у антиквара в Ва́йсер-Кале́ лет эдак шестнадцать назад, еще до того, как переехал сюда, в этом богом забытую и продуваемую всеми ветрами задницу мира. И все эти годы оно преспокойно лежало себе в моей шкатулке и никому, кроме меня, не принадлежало. Ты вот что скажи... Помнишь ли ты, была ли на твоем кольце надпись, до того, как ты его потерял?

— Его украли...

— Балео́н и Почтенная Троица! Ты меня уже заколебал! До того, как его украли у тебя в храме. Была надпись или нет?

— Ну, оно было темнее, и... Не знаю. Может тогда я и не заметил. Я же носил его, покуда мне не сказали его снять. Хотя до этого ходил, и никто и слова не сказал...

— Кто тебе сказал его снять?

— Да послушник один, вроде Лейфом звали. Мы с ним только пару раз разговаривали за обедом. Говорил, мол, за обереги языческие можно легко словить обвинение в ереси, так я и убрал кольцо в сундук, от греха подальше. А как вспомнил о нем и полез искать, так уже не нашел.

— Вот ты и нашел своего вора. Нет тут никакого Лейфа. Я тут всех наперечет знаю. Не дергай бровями, я совершенно серьезно. Не знаю никого из жрецов или послушников, кто носил бы такое имя.

— Как будто ты всех прям помнишь, ага. Ты и портки в своей комнате без меня не отыщешь.

— То портки — они сами не ходят и еду не травят. А вот людей, представь себе, помню. Слежу за каждым новеньким, и вообще. Это старая привычка опытного беглеца.Я скрываюсь от Священного Каститорума уже тринадцать лет, из которых два года провел в пути, и кое-что знаю об осторожности. И не тыкай тут мне, совсем обнаглел. Я его угощаю, а он так обращается к наставнику!

— Иди-ка ты жопу, наставник! — нет, ну где это видано, еще недавно тут ножом размахивал, а теперь сидит как ни в чем не бывало, да еще и брюзжит. — Кто еще тут обнаглел? Или ты забыл, как мне своим кинжалом в горло тыкал ни за что?

— За это прошу прощенья, то было досадное недопонимание. Пойми и ты, у меня были все основания опасаться головорезов на службе у церковников, — Солер грациозно закинул ногу на ногу, отчего грязь с его сапог слетела прямо на постель. — Я так понимаю, и ты ждешь от меня некоторых разъяснений. Задавай свои вопросы, раз у нас выдался день откровений.

— Хорошо. Моя очередь, — я пустил кольцо дыма, целясь в его закрученные усики. — Итак, мой первый вопрос. Какого хера, наставник?

— Хваленая вежливость нордлингов! Постой, ты что, серьезно? Тебе и это разжевать? — апотекарий театрально вздохнул и щедро отхлебнул из бокала, — Увидев тебя ночью в своих покоях, я подумал, что меня обворовывает мой помощник. Я расстроился, ясное дело. Была напряженная ночь, которую я провел по локоть в крови в провонявшей нечистотами халупе у черта на рогах. И вот не успел я тебя взгреть, как заметил, что ты отрыл кольцо косситских заклинателей, и паранойя нашептала мне, что ты ищейка из Каститорума. Я стал защищать себя...

Я возмущенно открыл рот, но Солер повелительно вздернул указательный палец и не дал мне вставить и слова, продолжив свое разъяснение.

— Лучшая защита — это нападение, послушник. Я был испуган и ошарашен, а еще я крайне обеспокоен своим благополучием. Любой бы поступил так же, если в его голове здравствует хотя бы крупица разума. А затем ты произнес те слова на Эсэйр Воксум, и это меня напугало куда больше.

— Что еще за Эсэрвоксум?

— Одно из Старших наречий. Насколько мне известно на нем общались колдуны Аквитан, и именно этот язык изучают все эти жуткие тайные культы бриндов, косситов и, само собой разумеется, на нем бегло разговаривают магистры Скеллиана. Все эти мистики, а если говорить точнее, мошенники и шарлатаны, имеют свои собственные религиозные общества. И несмотря на куда меньшие масштабы в сравнении с тем же культом Фараэля, в своем желании оберегать себя и свои тайны они жестоки и мстительны, как и священники церкви Вседержителя. В своем время я кое-что позаимствовал у небольшой секты косситов. Кое-какие книги, пару безделиц, да вот это кольцо. Я подумал, что был недостаточно осторожен, и «Хранители Истин» подослали своего убийцу забрать ранее им принадлежавшее добро.

— А я-то здесь при чем?

— Ни при чем, как оказалось, чему я несказанно рад. Когда ты назвал око Кагаана глазом Неведомого, я окончательно уверился в том, что ты говоришь правду. В «Компендиум Универсалис» было упомянуто, что готские племена связывают подобные символы с Неведомым. Возможно здесь прослеживаются какие-то мифологические параллели, а может совпадение символики и вовсе случайное, в конце концов глаз — весьма распространенный и часто используемый символ. В любом случае, все это выглядит слишком сложным и надуманным для простого прикрытия. Так что мы можем спокойно забыть об этом инциденте. Ты будешь молчать о моих специфических интересах и знакомствах, а я буду помалкивать о том, что ты беглый каторжник. Лично мне нет дела до причин, которые привели тебя на рудники, но таким придуркам, как Эймар, это покажется достаточным основанием для серьезных умозаключений. Ну как тебе? По-моему, это отличное решение.

Я пожал плечами и запрокинул бокал.

— Единственная вещь, которая мне не дает покоя, это то, что ты верно прочел надпись. Очевидно, что в первый раз ты услышал про Эсэйр Воксум от меня, и все же. Кассиус упоминал лишь о корнях Старшей речи в твоем родном наречии, и пусть вас тут обучают, но все же Альталейн и Эсэйр Воксум довольно сильно различаются. Ерунда какая-та... И еще та резня на окраине так некстати. Ты в курсе, что в Меркиле завелись какие-то изуверы? В смысле хуже, чем обычные портовые упыри? Вся хата в кровище. Звери. Там даже был стол для пыток, весьма причудливый, что совсем не свойственно нордлингам. Обычно дальше тесака по яйцам не доходит, а тут нате — практически хирургические инструменты, и я почти уверен, что нашел следы концентрированной кислоты. Что за денек...

Я пожал плечами. К зверствам местных бандюганов я давно привык, и после рассказов Инграма меня было сложно впечатлить. Тут я и сам задумался. Уверен, то была Старшая речь. Такие же завитушки. Я не считал себя уж слишком способным, ибо таланты среди послушников водились, что меня порой аж зависть брала к какому-нибудь малолетнему грамотею. Может я себя недооценивал?

— Не знаю, как по мне — такие же буковки. Я много читаю, видел где-нибудь, запомнил да забыл, а потом оно само вспомнилось. Как с ключами бывает, ну или с кошельком.

— Это вряд ли. В библиотеке ничего такого нет, а до моих книг ты бы не добрался. В любом случае, все это тревожно. Чую руку культа, хотя сама мысль, что Хранители Тайн добрались до Скалистых Берегов все еще кажется мне дикой. Насколько я помню, эти нечестивые идолопоклонники были довольно малочисленны, хоть и выделялись своей организованностью. Десять лет — долгий срок, всякое могло произойти. — Солер хмурил лоб и продолжал мусолить свой ус. — Вероятно, кольцо у тебя украл тот самый Лейф, и я почти уверен, что на твоем кольце не было надписей, поэтому тебя и не тронули — списали на простое совпадение. Такие кольца как у меня — новодел, а ты, видать, наткнулся на оригинал, раз нашел его в аквитанских руинах. На них никаких надписей нет. Все эти любители «древних путей» такое обожают.

Тайный культ? Как будто фанатиков Фараэля недостаточно. Неведомый! Как же хорошо было дома. Ну, за исключением отдельных моментов. Я снова вспомнил Джервиса, того дерганного купца. Он постоянно болтал, но его разговоры то и дело возвращались к вопросу о моей миссии, о том какие божественные тайны я храню, какую истину несу посвященным. Сложно припомнить что-то конкретное спустя три года, но теперь это все как-то отдает двусмысленностью. Если такие кольца носят эти странные люди, то он мог меня принять за кого-то из культа. Никак не могу вспомнить имя. Может оно и к лучшему. Если Солер прав, и они легко могут убить человека, то я вовсе не хочу встретиться с кем-нибудь из них снова. В следующий раз мне может повезти меньше. Я взглянул в окно. Рассвело. Холера! Надо спасать Улле.

Я вскочил, напугав Солера. Он дернулся и пролил вино себе на штаны.

— Ты чего?

— Лорд Киран уводит наших темплариев на войну. Пусть Улле со мной разговаривать не будет, но я не позволю ему просрать свою жизнь на такое дерьмо.

— Альтруизм — чудесная штука. Удачи, — апотекарий жеманно отпил из своего бокала. — Не забудь закрыть за собой дверь. Дует.

Спасибо за напутствие, мудозвон.

***

Я пустился в бег по еще пустым коридорам. Чуть не пролетев мимо комнаты сцитора, я остановился и быстро просунул письмо под дверь, и помчался дальше. Радуясь, что так и не натолкнулся ни на кого из наставников, я бросился через ворота и понял, что радовался преждевременно. Прямо перед входом, у фортизармы, стоял он. Из всех жрецов и наставников я столкнулся нос к носу именно с Эймаром! Какого хера он уже на ногах? Неведомый! Лорд Киран и его рыцари уже во дворе, в полном облачении. Я думал они выдвинуться позже. У меня совсем мало времени. Долбаный Солер! Походя извинившись, я попытался проскользнуть мимо, но жрец схватил меня за рукав и остановил.

— Послушник, ну-ка стой. Куда это ты несешься, как ужаленный?

— Я по важному поручению, брат Эймар пустите.

— Ну да, конечно. И для тебя я наставник Эймар, — вот жеж зануда затрахатый, лишь бы докопаться. — Пойдешь со мной. Я собирался поговорить с настоятелем об апотекарии, который до сих пор где-то празднует Тальвинд. Твое присутствие будет кстати.

— Солер уже у себя, проверьте сами, и с ним говорите. Пустите.

— Указываешь мне? Да как ты смеешь, послушник? О твоем поведении я тоже поговорю с настоятелем, и в этот раз сцитор тебя не выручит.

Ну что за дерьмо! Шагу ни ступить, чтобы не вляпаться в мудака!

— Не упирайся, пойдем, — Эймар усмехнулся.

Это было последней каплей. Упиваешься властью, гад?

— Наставник Эймар, — я перестал вырываться.

— Да? Хочешь извиниться? Это хорошо, но от последствий это тебя не избавит.

— Вы такой важный и значимый человек...

— Лесть? Я не вчера родился, послушник...

— Нет, я не к тому, — я схватил его за ворот платья и притянул к себе, с удовольствием отметив как округлились его глаза. — Ты такой важный только у себя в голове. Поди трахни себя в зад!

Я ударил его головой прямо в его удивленную рожу. Эймар не устоял, растянулся в грязи и застонал. Кровь на его лице услаждала мой взор, боль в голосе звучала музыкой для моих ушей. Как мало, оказывается, мне нужно для счастья. Его месть станет заботой будущего, а пока мне еще хорошо. Рыцари Кирана с удивлением смотрели на меня, кто-то даже засмеялся. Еще бы, у нас тут обычно скучно. Незнакомые послушники на преградили мне путь в фортизарму.

— Ты шо творишь? — гневно спросил патлатый.

— Я по важному поручению, с дороги.

— Никуда ты не пройдешь! — вступил второй, без переднего зуба. — Ты фейчаф вообще в ифкупительной окажеффя. Энто кто там, брат Эймар ф рафбитым нофом? Э, а ты еще куда?

— А ну с дороги! — рявкнул Гэйдин, каким-то образом возникший за моей спиной. — Где визарий Рикерт?

— Во дворе, нафтавляет темплариев перед отъефдом.

— Отъездом? Экзарх объявил священный поход?

— Я не фнаю... — начал мямлить щербатый.

— Сцитон Гэйдин! Послушик Хаген напал на меня! Это непниемнемо! Я тнебую, фтобы вы назобнались с этим...

— Это что, вашу мать, ярмарка картавых и шепелявых? — сейчас по перекошенному лицу Гэйдина было трудно представить, что он всегда улыбался. — Ты, Лохматый, стрелой к Абелларду, Шепелявый — за претором, Эймар — поди на хер, Хаген — за мной.

Дважды звать меня было не нужно. Видать, сцитор тоже не спал и примчался сразу же, как прочел мой отчет. Время еще было. Я припустил вслед за Гэйдином.

***

Визарий прохаживался между рядами темплариев и качал головой. Он был одним из старожилов храма, но, в отличие от претора Олларда Сильного, которому большему подходило прозвище «Древний», Рикерт был обладателем могучего телосложения и завидного здоровья, и лишь седина на висках да в бороде выдавали его немалый возраст. Преторы назначали визариев для того, чтобы те следили за дисциплиной среди адептов меча, однако в Меркиле темплариев было немного, и Рикерт получил свой сан по старинке — за опыт и боевые заслуги. Его твердый чеканный шаг гулко отдавался эхом от стен двора-колодца, а голос походил на утробный рык сторожевого пса.

— Я огорчен, что большинство из вас так и не прислушались к моим советам, — визарий остановился перед строем в двадцать с лишним голов и заложил руки за спину. — Особенно это касается вас, братья-наставники. Ваш долг — обучать и воспитывать молодых, но вы предпочли улизнуть от своих обязанностей при первой же возможности.

— Брат Рикерт, мы собираемся на войну, а не на прогулку, — подал голос кто-то из первых рядов. — Я не собираюсь отсиживаться в тепле и довольствии за стенами, пока стервятники Ладвига разоряют земли моих предков.

При этих словах шестеро верных визарию бойцов, что стояли у того за спиной, ощетинились колкими взглядами. Словно затылком почуяв нарастающее напряжение, Рикерт, как старший храмовник, разрядил обстановку и примирительно вздернул ладонь вверх и заговорил:

— Воевать — долг солдат, а наш удел — защищать ближних и свято оберегать волю Его. Печально, что я так и не смог вдолбить тебе это в голову, Симон. Будь по-вашему. Но я еще раз повторю: останьтесь в храме, здесь ваше место. Нет в том бесчестья, чтобы избежать участия в кровавых забавах знати. Схваток с преступниками и нечестивцами вам хватит и здесь. Меркилю никогда не был ведом покой. Подайте голос те, кто согласен со мной.

Совсем юные послушники таились под сводами колонн и с благоговением взирали на отважных воинов, ни один из которых не издал ни звука. Смотри, Тэмиель, видишь, как глупые опасные мысли заползают в пустые головы этих детей? Минуют годы, прежде чем подцепленная ими зараза разрастется в их девственных сердцах, и они кинутся в бой так же, как и эти имбецилы... Привет, Улле. Как блестит твоя кольчуга! И только взгляните на это белоснежное сюрко, на вышитые алыми нитями лепестки пламени! Как дивен обжигающий цветок Фараэля!

— Вы сильны, отважны, вас ростили для схватки! Но думаете этого будет достаточно? — Рикерт продолжил речь. — Думаете, что напугаете врага? Впечатлите эрлов и тейнов? Закованные в сталь, с крепкими щитами и наточенными клинками, вы ворветесь во вражеский строй, и малодушные побегут, но мало сцепиться в рукопашную. Пусть вы разящей дланью пролетите сквозь их рассеянные ряды, пусть соберете кровавый урожай, но и вас пожнут. Шальная стрела найдет свою цель. Чья-то лошадь падет и придавит всадника. Кто-то получит копье под ребро, а чужие топоры будут рубить пальцы, руки, головы. За первым мертвецом будет следующий. За другом в грязь повалиться брат, а потом и наставники захлебнутся кровью. Прежде чем вы поймете, во что ввязались, будет слишком поздно!

Визарий говорил громко, искрене, с надрывом, и в его словах была правда, но храмовники были глухи к его доводам. Золото, сказки и хитрые речи вебовщиков сделали свое дело. Хаген, Нейр, Верманд, Красный Гуннар, Инграм. Они видели войну и говорили о ней по-разному, но все сходились в одном. Война — это просто легкий способ покончить с собой. Если одолеешь страх, падешь героем, а ежели выдюжишь и тебе повезет выйти невредимым, то обратно в бой тебя не потянет. Если ты, конечно, останешься в здравом уме и ясной памяти. Войны устраивают мерзавцы, а деруться в них — дураки.

Двадцать два темплария. Фортизарма станет безлюдной с вашим уходом. Я оглянулся на сцитора — тот был мрачнее тучи. Обежав глазами зал, я не заметил того рыжего храмовника, Фалко. Нужно его найти, пока еще не поздно.

— Сцитор, позвольте отлучиться...

— Не сейчас, Хаген, ты мне нужен как свидетель, — процедил Гэйдин.

— Я сильно сомневаюсь, что вы заставите их образумиться. А у меня по крайней мере есть шанс уломать одного остаться. Один — уже маленькая победа. Обещаю, вернусь сразу же, как управлюсь.

— Что здесь происходит? — раздался скрипучий голос претора. — Рикерт, почему ты построил братьев? Что-то случилось в городе?

Сцитор кивнул мне, и направился к старику Олларду, на ходу подзывая знаком двух темплариев Рикерта. Мне было интересно, чем это все закончится, но дожидаться развязки я не стал и бросился вверх по лестнице в покои храмовников. На мою удачу я заметил Фалко сразу же, как зашел в спальные комнаты. Ножницы наставников все-таки коснулись его волос и укоротили пожар на голове. Храмовникам дозволялось не брить головы, но запущенная косматая грива была недопустимой для темплария. Парень наблюдал из окна за перепалкой Гэйдина с Оллардом. До меня тоже долетали звуки голосов, и эти голоса уже успели перейти на повышенные тона.

— Темпларий Фалко, мне нужна твоя помощь.

***

Поднятая сцитором буча привела во двор башни все высшее руководство храма. Абеллард хмурился, кератор Йоран выглядел озадаченным и был погружен в себя. Очевидно, он подсчитывал, сколько добра темпларии вынесут с собой в дорогу. Претор Оллард безуспешно пытался вразумить своих подопечных оставить глупую затею. Кажется, для него все происходящее оставалось неведомым вплоть до сего момента, и переживания сказались на нем не лучшим образом: лицо покрылось красными пятнами, и казалось, что тяжесть брони душит немолодое тело — дыхание вырывалось из него с хрипами. Лорд Киран стоял с плохо скрываемой ухмылкой и безучастно взирал на Гэйдина, пыжащегося что-то ему объяснить. Храмовники же стояли безмолвно, верные принятому решению. Как-то не дружно все у нас оказалось. Пару слов о защите родины, звонкая монета и посулы славы оказались куда действеннее, чем ежедневные молитвы и наставления.

Я стоял темном проеме и наблюдал из-за колонн, покуда Фалко под шумок не увлек Улле из строя. Как только юноши покинули двор, я зашагал к сцитору. Теперь оставалось только надеяться, что рыжий парень будет достаточно убедительным. Больше я ничего не могу сделать — это была последняя, крайняя мера, и риск провала велик, но это лучше, чем предоставить упрямого друга самого себе. Киран потерял терпение. Небрежно отмахнулся от Гэйдина и проигнорировал обращение претора. Он подошел к настоятелю.

— В чем дело? Я же говорил о своих намерениях и с вами, и с претором, а теперь слышу одни лишь обвинения, как будто я совершаю какое-то преступление!

— Лорд Киран, вы убеждали меня, что приехали проведать нас. Дружеский визит, не более того. Я со всей любезностью предоставил вам свободу для наблюдения за делами храма, а на деле оказалось, что вы приехали набрать себе войско из наших темплариев. Я не ожидал...

— Визарий Рикерт не сумеет оборонять храм всего шестью темплариями! Что, если горные кланы кальдов снова задумают поживиться за наш счет? А островитяне? О них вы забыли? — встрял подоспевший Оллард, тряся всклокоченной бородой.

— Ландсман Меинрад уверял меня, что для защиты города он может выставить свыше пятнадцати дюжин обученных солдат. На мой взгляд, этого более чем достаточно. К тому же, почтенный брат, разве вы сами не согласились уважить просьбу Великого Претора Армалитов?

— Да, признаюсь, я дал вам согласие направить несколько горячих голов в орден Армалитов, но вы же охомутали почти всех! — жилы проступили на шее мастера храмовников, а глаза грозили выпрыгнуть из орбит, — теперь он походил на истеричную старуху. — Как вы могли додуматься до того, чтобы подкупать моих учеников? И речь уже даже не об ордене, а о военном походе! Это неприемлемо. Братья должны остаться здесь...

— Это просто смешно! — возмутился сын эрла и колыхнул темными прядями. — Никого я не подкупал, а прото озаботился снабжением. Не палками и камнями же им воевать? И ваши храмовники — воины, а не бессловесные чурбаны, не забывайте об этом. Легко удержать трусов и слабаков за толстыми стенами, в сытости и тепле, но когда воина зовет долг, его ничто не удержит. Братья сами в состоянии отвечать за свои поступки. Это их решение, не мое.

— К чему этот фарс? Их решение? Милорд, а вы лицемер, — Гэйдин подскочил к Кирану и сцепил побелевшие от напряжения пальцы за спиной, слишком очевидно выказывая попытку унять гнев. — Только сам экзарх или Септум может вынести решение о том, чтобы защитники храма выступали сражаться в войне. А вы начхали на это и опустились до подкупа и обмана. У меня есть свидетель — брату Хагену стало известно, каким образом вы соблазняли темплариев оставить служение.

Тут сцитор ткнул в меня пальцем и поманил подойти ближе. Киран, сын Годдарда, бросил на меня краткакй взгляд, и от него у меня мурашки пробежали по коже. Столько в нем было силы и властности, уверенности в себе. Казалось, что он был способен убить меня одним словом. Скорее всего так и есть, смотри, его охрана уже пытается прорваться в храм. Двое верных визарию храмовников преграждали вход в башню, но случись что, они не устоят перед хорошо вооруженными и превосходящими их числом телохранителями лорда-наследника.

— Милорд! Нас не пропускают эти истуканы! — кричал Свенд, выглядывая из-за плечей темплариев. — Вам нужна помощь?

— Нет, стой, где стоишь. Ну же, брат Хаген, поведайте нам, что вам стало известно?

— Милорд. Экхем. Вы обещали выдать по пять эрлеров серебром каждому из святых воителей, и еще... — я запнулся, обнаружив направленные на меня взгляды. — А еще, как мне рассказал один из храмовников, милорд Киран заверял наших братьев в том, что непременно выхлопочет для них места в братстве Армалитов, а также гарантирует даровать землю на юге, в награду за службу в войне против конунга Ладвига. Все происходило в тайне: рыцари милорда успели переговорить со всеми...

— Не смей перевирать мои слова, как тебе вздумается, подлец! — рыкнул Киран, заставив меня умолкнуть и отшатнуться, и снова обратился к темплариям, перехватывая инициативу. — Да, я обещал покрыть дорожные издержи и обеспечить всем необходимым любого, кто пожелает присоединиться ко мне в походе против вождя данов! Подкуп? Смехотворно! Вы слышите, воители? Соглядатай сцитора смеет утверждать, что я вас купил, как редьку в лавке!

По рядам храмовников прошел недовольный ропот. Гэйдин скривился, осознавая, что его противник прекрасно умеет играть на публику. Я оказался липовым козырем.

— Не стоит горячиться, милорд, — с фальшивой улыбкой процедил сцитор. — Если бы смогли пройти к темплуму, сесть за стол и спокойно там это обсудить...

— Здесь нечего обсуждать! Голословные обвинения и трусливые отговорки! У меня нет на это времени — на берегах Адера гибнут наши люди, горят деревни! — выкрикнул Киран и зрелищно откинул свой лазурный плащ. — Кто убоится гнева наставников, волен оставаться здесь, в безопасности. А я буду биться за родную землю, за свой народ, и ничье одобрение мне на то не требуется.

— Побойтесь Фараэля, милорд! Что же вы делаете... — начал умолять Абеллард.

— Фараэль всегда со мной — в моем сердце и я не боюсь его гнева, ибо я сам — его карающая длань! А вы, настоятель, ослепли, если думаете, что воля Всеблагого заключается лишь в том, чтобы кормить попрошаек, да разнимать городские потасовки. Я не понимаю, как вы выдерживаете здесь, среди интриганов и малодушных трусов, — лорд многозначительно кивнул на меня и сцитора, и вдобавок одарил презрительным взглядом претора, вмиг побагровевшего от такого оскорбления. — Меня ждет схватка, и больше я здесь не задержусь. Прощайте.

Киран стремительно покинул двор. Всего на мгновенье по лицу Олларда и Абелларда промелькнуло облегчение, прежде чем темпларии один за другим последовали за сыном эрла. Все они куда дольше меня провели под сенью храма, с младенчества внимали слову Фараэля, и вот так, с радостью и рвением устремились в какую-то далекую бойню? Неужто отринули все те миролюбивые строки, наплевали на долг перед наставниками? Да они попросту отупели от сытой и спокойной жизни. Расслабились, заскучали, наслушались сказок — вот и клюнули на героическую ахинею. Может быть, если бы угрожали моим соплеменниками, я бы разделял их чувства, но не уверен, чтобы у меня на такое решение хватило храбрости. Скорее глупости! У тебя ее предостаточно, Тэмиель, не переживай, хе-хехехе-хе...

Так или иначе, затея Кирана, или быть может то была идея самого эрла, увенчалась успехом. Темпларии покидали фортизарму и направлялись к конюшням, где их уже ожидали рыцари. Их высокородный командир горделиво восседал на гнедом жеребце, а его лазурный плащ покрывал круп лошади, словно сливая их в единое сказочное существо. Мы лишились защиты наших верных воинов и более не оставалось ничего, кроме как проводить их взглядом и помахать ручкой. Наставники покинули двор и вышли на улицу, озаренную светом солнца, что наконец-то выглянуло из-за пелены туч.

Абеллард и Оллард остались стоять на ступенях у входа в башню храмовников и о чем-то мрачно переговаривались. Визарий Рикерт поддерживал своего мастера под руку — старику стало дурно после перенесенных переживаний. Тут же крутился Эймар, непременно ожидая возможности рассказать о нашей краткой, но весьма эмоциональной беседе. В храме разлад и раздрай, а этот мудила все о себе любимом печется. Теперь этот слизняк станет для тебя серьезной проблемой, Тэмиель. Поздравляю с первым нажитым врагом, хе-хехехе-хе... Первым ли? Эх! Час от часу не легче. Мимо пронесся Гэйдин, пылая яростью, словно побелевший от жара уголек. Я последовал за ним, чтобы отложить расправу над собой.

***

Ворота в стене храма были отворены нараспашку, а перед ними верховой колонной по двое выстроились рыцари и храмовники. Блестели начищенные кольчуги и шлемы, мокрые бока лошадей переливались на свету, пока жеребцы топтали грязь в нетерпении, передавшемся от наездников. Теперь на суровых лицах играли улыбки, многие перешучивались. Я огляделся по сторонам, все еще опасаясь, что Улле выбежит к ним присоединиться. Фалко нигде не видать. Зараза. Говорил же ему, сразу найти меня! Но ничего, может он все-таки справился, и мой шальной друг не вскочит в седло в последний момент. Они уже выдвигались. Киран как раз уже поднимал руку, чтобы дать приказ выступать, когда его остановил подоспевший сцитор, ухватив за поводья.

— Вы только поглядите, ищейка Септума хочет с нами в поход, — крикнул Свенд, надвигаясь на Гэйдина и грозя зашибить его своим скакуном. — Милорд, может быть прокатим его волоком до Грауберга, чтобы научить наглеца почтительности?

Киран проигноривал рыцаря и кивнул сцитору. Всегда спокойный и уверенный, Гэйдин не походил на себя, и выглядел как человек, способный выкинуть какую-нибудь глупость. Очевидно, он корил себя за то, что недоглядел за гостями, и воспринимал все слишком близко к сердцу. Или он чего-то боялся? В его положении я бы точно нервничал. Приносить Септуму дурные вести — весьма и весьма сомнительное удовольствие. Я подобрался поближе, на случай если Гэйдин сорвется. Теперь, когда Эймар был готов разорвать меня на куски, одного заступничества Солера было недостаточно.

— Что-то хотите сказать? — вымолвил лорд, скривив полные губы, и тряхнул волосами. — Поторопитесь или освободите дорогу.

— Вы пожалеете об этом, — тихо проговорил Гэйдин. — Септум этого так не оставит. Экзарх узнает обо всем, и последующий за этим разговор вашего отца не обрадует. Даже эрл не смеет...

— Экзарх будет делать то, что ему посоветует Совет Первых, — усмехнулся Киран. — Септум будет бездействовать, а примасы у нас с рук едят. И уже поверьте, сцитор, не стоит угрожать интересам Годдарда Бранда. Мой отец таких как вы есть на завтрак и даже не морщится. Отпустите поводья, иначе и вправду придется вас проволочить.

Гэйдин скрипнул зубами и отступил. Прежде чем и я ушел с пути всадников, Свенд подвел своего вороного. Даже глядя мне в лицо, он не узнал меня, и все же я был уверен, что по-прежнему ему не нравлюсь. Внезапно он стегнул меня хлыстом. Мне снова не повезло — он задел зрячий глаз, и мир снова померк в кромешной тьме. Я выбрался из огня, перешел через горы, забрался так далеко, как только мог и спрятался в храме. И все же меня настиг мой старый надзиратель и ударил по роже. Это было бы даже забавно, если бы горела не моя щека.

— Будешь знать, как клеветать на милорда! — прошипел ублюдок. — Будь моя воля, я бы твою крысиную жопу на лоскуты порвал!

— Нельзя мужикам жопы рвать, — отступая и закрываясь руками, я вновь не удержал языка за зубами. — Как бы вам такое ни нравилось, знайте, Фараэль осуждает...

На миг разговоры рыцарей стихли, а затем грянул смех. Напиравшие сзади храмовники выкрикивали вопросы, интересуясь причиной веселья. Да, Тэмиель, вероятно ты последний раз в жизни видишь этого мерзавца, но вовсе не потому, что вы больше не встретитесь. Неосмотрительно, Тэмиель, так неосмотрительно... Будь проклят мой длинный язык! Вжав голову в плечи, я продолжал пятиться и наконец разлепил слезящийся глаз. Я ожидал вспышки гнева, ярости, удара наконец, но занесенный хлыст так и не опустился на меня вновь, и через мгновенье перекошенное злобой лицо Свенда уже отдалялось. Под звук затихающих смешков Киран вновь вскинул руку для команды.

— Выступаем! — сиплым голосом проорал лорд, и следом голос темплария Симона повторил его приказ.

Двигаясь стройными рядами, рыцари и темпларии покидали обитель. Величественное зрелище: закованные в броню, безликие истуканы медленно проплывали мимо. Кони шли тихо, шагом, лишь за воротами срываясь на легкую рысь. Хорошо, что ночью был дождь, иначе нас с Гэйдином уже покрывал бы толстый слой пыли. Я обернулся и уставился на сцитора. К моему удивлению, он улыбался и смотрел на меня, а не на удаляющихся всадников.

— Хаген, ты меня порадовал, — он похлопал меня по плечу. — А я уж думал, все совсем скверно.

— Вы о чем, брат Гэйдин? Разве нам что-то удалось сделать? Темпларии ушли. Мы опоздали...

— Это, конечно, весьма прискорбно, что все так обернулось, — сцитор вновь нацепил свою хищную улыбку. — Но ты видел, сколько цветов сменилось на лице милорда Кирана? Как вытянулось лицо того неблагочестивого рыцаря?

Да у меня до сих пор мутно перед глазами. Я покачал головой.

— Этот Свенд, всегда тенью за ним ходит, — Гэйдин озорно фыркнул. — Красивый парень, как думаешь?

— Экхем, сцитор, к чему вы вообще такое спрашиваете?

— А к тому, мой мальчик, — меня снова передернуло от знакомой фразы. — Что слухи, это отличное оружие. А если за ними есть зерно истины, то они и вовсе могут быть убийственными.

Тут он позволил себе рассмеяться. И умолк, увидев осуждающий взгляд Абелларда, проходившего мимо нас вместе с братом Эймаром, визарием Рикертом, кератором Йораном и, к моей тревоге, вместе с апотекарием. Неспроста его вызвали. Будут говорить обо мне. Неведомый! Ну какого рожна Эймару вздумалось докапываться именно до меня? Видимо, теперь уже не избежать публичной порки и месяца в искупительной. И это в лучшем случае.

— Присоединяйтесь к нам как можно скорее, брат Гэйдин, — холодно бросил настоятель, не ожидая ответа, и продолжил шествие к темплуму.

Неудовольствие Абелларда ничуть не смутило и ни капли не преуменьшило внезапной радости, одолевшей брата-дознавателя. Только что он едва ли не вцепился Кирану в глотку, а теперь стоит и сияет, как золотой эрлер.

— Совместная поездка к Меинраду, комната на двоих... Как там говорил стряпчий? «Лорд плохо спит — кошмары мучают». Ну да, конечно. Я то думал, что он чересчур осторожен, а выходит совсем наоборот, — прошептал сцитор. — Воистину, Фараэль благословил твой дерзкий язык, брат Хаген.

На что он намекает-то? Неужто... Хех. Хе-хе. Хех-хехехе-хе! Не может того быть! Лорд Киран и Свенд топчут друг дружку? Ха! Что ж, теперь Свенд-Красотка в полной мере оправдывает свое прозвище. Чтобы удостовериться в своей догадке, я озвучил вопрос.

— Ты понял верно. Стыд и страх, вот что было написано на их лицах. Будучи служителем Септума, я всегда их распознаю, — усмешка сцитора приобрела зловещий оттенок. — Милостью Фараэля твоя оскорбительная острота нашла то, чего я не ожидал обнаружить. Септас будет в восторге. Поверь мне, Хаген, судя по нашей с ним переписке, Овидий именно тот человек, который не позволит Брандам вертеть культом, как им вздумается.

— А разве это так серьезно? — я усомнился в значимости моего случайного открытия. — В слове Фараэля есть строчки осуждения, да и слава мужеложца унизительна, но Киран — сын эрла...

— Вот именно, мой мальчик. — улыбка Гэйдина стала еще шире. — Позор отпрыска ударит по отцу.

***

Прежде чем меня сцапает Эймар и подвергнет наказанию, которое он наверняка уже обсуждал с настоятелем, я был просто обязан найти Фалко и узнать, как прошла моя затея. Парень сразу же согласился помочь удержать Улле в храме, но довольно долго упирался, когда я выложил ему план во всех подробностях: увести его ложной весточкой от Лоры, опоить настоем из недозрелых плодов пасленового бодяка и запереть в моей келье. Больше всего Фалко протестовал против самой идеи «отравить друга», как он это упорно называл. Когда я клятвенно пообещал взять всю вину на себя, и заверил в безопасности «зелья», юный храмовник сдался.

На самом-то деле я ему соврал. Отвары из бодяка, или дурнопьяна, как ее называли в народе, вовсе не были так безопасны — если выпить скверно приготовленный настой, то можно было помутиться рассудком, впасть в буйство, а то и вовсе потерять память. Нужно иметь немалые знания и практику, чтобы получать тот белый кристаллический порошок, из которого Солер делал болеутоляющее и снотворное средство. Даже у него порой получались неудачные составы, из-за которых больные просыпались в загаженном исподнем. Мои же попытки повторить за мастером оканчивались неудачей, кроме того раза, когда мне удалось приготовить из него лютую дурман-траву, после которой меня полдня плющили и вгоняли в ужас бредовые видения. Тогда уж я понял, что для трубки годится только зрелое высушенное растение.

В любом случае, отвар дурмана был куда лучшим средством, чем варево из кабаньей желчи, уксуса, белены и болиголова, что использовали ворожеи, годи и прочие последователи Скагга, языческого бога-колдуна. Зелья местных знахарей частенько вызывали смерть от удушья, если концентрация ядов была слишком высока. Я рисковать не стал, залил снадобье Солера в крепкую медовую настойку, добавил пару-капель зверобоя, дабы отбить запах и отдал склянку парню, искренне понадеявшись на его убедительность. И кажется, мои надежды оправдались.

Фалко стоял у двери и нервно озирался, будто впервые стоял на стреме. Под глазом парня красовался цветастый кровоподтек. Завидев меня, он встрепенулся и сходу затараторил.

— Ты просто обязан меня защитить! Я все сделал, как ты сказал, дал ему хлебнуть этой дряни, «нервишки успокоить» перед встречей с девушкой, и когда по дороге ему поплохело, и он зашатался, то повел его сюда... Вот только как к двери подошли, он догадался! Внутри-то никого, да и комнату твою видать узнал. Заорал на меня: «Это Хаген тебя надоумил, предатель! Убью!». И давай кулаками размахивать, а ты ведь знаешь какой он! Я только и успел его внутрь впихнуть, да дверь захлопнуть. Он там буйствовал еще, все переколотил — такой грохот стоял. Недавно вроде утих. Видать мало ты зелья намешал, он же здоровый! И ведь проснется еще, а мне не хочется зубы выплевывать. Ты уж растолкуй ему, не знаю... Скажи, что заставил меня! Или придумай что-то, ты меня втянул, тебе и отдуваться! Обещал, что мне не влетит, а я уже битый...

— Да не ссы Фалко, — я забрал протянутый ключ. — Если повезет, он может и не вспомнить, как туда попал. И тогда тебе вообще не о чем будет волноваться. Скажешь, мол, Хаген, сволочь и бездарь, дурную медовуху продал, обманул тебя, а ты и сам ни сном, ни духом.

— Как-так не вспомнит? — недоверчиво покосился храмовник. — Это что еще за чары такие?

— Какие чары, остолоп? — я повернул ключ в замке и отворил дверь, из которой доносилось мерное сопение. — Прочухается наш Улле только к вечеру, так что беспокоиться не о чем. Тогда я с ним еще раз потолкую, и мозги вправлю на место, не сомневайся. Ты лучше помоги мне его на кровать перетащить... Вот скотина!

Улле успел развалить кровать, разбить стол вдрызг, перебить часть моих настоек. Хорошо хоть... Холера! Пол устилали разрозненные листы изувеченного тома «Плантис Медикиналис». Если меня не убьет гнев друга, не загнобит Эймар, то меня обязательно прикончит апотекарий, как только узнает во что превратилась его книга.

Поблагодарив Фалко за помощь и выпроводив его прочь, я собрал разбросанные страницы и спрятал их в сундук, лелея надежду привести фолиант в порядок прежде, чем его отсутствие заметит наставник. Спящий Улле иногда дергался, звеня кольчугой, и напоминал мне пса, которому снится кошмар. Милое и одновременно жуткое зрелище. Оружие я с него все-таки снял и спрятал от глаз подальше. Скорее всего, вместе с его пробуждением наша многолетняя дружба окончится. Ну и ладно. Я правильно поступил, а он может поцеловать меня в зад, если думает иначе.

Спать хотелось неимоверно, но я почему-то был уверен, что блаженное забытье мне все еще не светит, поэтому лишь окунул голову в ведро с водой, да сменил одежды на чистые. И напялил шаперон. Без него со своей страшной ободранной рожей и гладкой как коленка головой, я чувствовал себя так же неуютно, как, наверное, чувствует себя невинная девушка, если заставить ее бродить с грудью наголо.

Есть. Нет, не так. Жрать! Второе желание было удовлетворить проще, и я бросился искать заныканные припасы. У каждого послушника в храме рано или поздно заводилась нычка с едой и хмельными напитками. И так как меня скоро посадят на одну лишь воду, я преисполнился намерения уничтожить все, что было в моем тайнике. Сушеная рыба едва подавалась на зуб, сыр подзарос плесенью, а хлебной лепешкой можно было заколачивать гвозди. Такой стол добрым не назовешь, но всю свою брезгливость я подрастерял где-то между Серебряным Хребтом и Драмунгваардом, так что уселся прямо на пол и с урчанием проглотил все, с наслаждением заливая в горло остатки медовухи. Только подавился на последнем глотке, так как в дверь уже стучали.

***

Как оказалось, дверь я запереть забыл, и она со скрипом распахнулась. На пороге стоял Солер с гримасой недоумения, и глаза его медленно, но верно ползли на лоб. В своем темно-зеленом платье с крупными манжетами и воротником, ему не хватало только шапочки, чтобы полностью соответствовать образу сердитого лепрекона из бриндских легенд. Мы вдвоем так и замерли, глядя друг на друга. Затем апотекарий сделал шаг вперед и театрально раскинул руки в стороны.

— Неудачливый путник забрел в логово чудовища и пал смертью храбрых, в то время как уродливый циклоп стал лакомиться добытой пищей... — тут Солер заметил на полу листок, который я, к своему ужасу, забыл спрятать.

Солер поднял его, присмотрелся и узнал текст, после чего кинулся ко мне, опуская руку в подзатыльнике.

— Я ее починю, наставник... — взмолился я.

— Я даже не хочу слышать твои жалкие оправдания! Ничего нельзя доверить! — вспышка его гнева мгновенно иссякла, завершившись тяжелым вздохом, полным тоски. — Это просто какой-то кошмар. И день едва начался. Так, сейчас...

Мой наставник завис над телом Улле, засунул палец ему под губу, понюхал, фыркнул, вышел к своим покоям, смежным с моими, и вскоре воротился с новой бутылкой вина. Устроившись на полу рядом со мной, он налил мне напитка в пустую миску, ударил по ней донышком бутылки и начал пить прямо из горла. Утерев губы рукавом, он заговорил.

— Если честно, у меня даже нет желания тебя наказывать, — тихо проговорил апотекарий. — Как ты вообще умудрился столько наворотить? Ты вообще можешь без приключений? Пошлешь тебя в город, так то понос, то золотуха. Собачьи стаи тебя на дерево загоняли, и под лед ты проваливался, и в капкан медвежий ты наступал. Кто тебя тогда вообще просил через малые ворота выходить? А сегодня ты вообще отличился. Притащил в храм беспризорника, снюхался со сцитором, разбил лицо Эймару, нагрубил рыцарю, одурманил темплария — и все за одну ночь и утро. Чего смотришь? Думаешь не понял, чего он дрыхнет посреди дня? Чтоб ты знал, зверобой в хмельном напитке запаха в жизнь не перебьет. Учиться тебе еще и учиться. Хотя не факт, что теперь у тебя получится...

— Вы о чем? — слова апотекария сулили беду.

— Кажется Абеллард твердо намерен отлучить тебя от моих наставлений. Видите ли, я на тебя дурно влияю. Думаю, передаст тебя в руки Эймара, — все во мне обмерло, стоило худшим опасениям подтвердиться. — Чего приуныл? Радуйся, что ты не претор!

— А чего претор? — безучастно спросил я, уже погружаясь в раздумья о своей печальной юдоли.

— Оллард копыта отбросил. Не выдержало сердце, апоплексический удар, паралич и смерть. Тут уж и я ничего не поделаю, остается его к погребению готовить. Кстати, насчет погребения. Кератор Йоран просил тебя на пару слов, что-то там про мальчика, которого ты приволок. Говорит, что твою просьбу исполнит, ежели ты ему подсобишь. Но ты уж к нему после подойди, сначала в темплум беги, под светлые очи настоятеля. Там у него консилиум с Гэйдином и Эймаром, будь он неладен, — тут Солер усмехнулся. — Нос ты ему знатно расквасил. Никому не говори, но, признаюсь, я тобой горжусь — видок у него что надо. Давно напрашивался, паразит.

Да, денек тот еще. Я хмыкнул. Подумать только, претор скончался. Теперь все ляжет на плечи визария Рикерта: набор, обучение, обмундирование, которого нет. Не позавидуешь ему. Хотя мне сейчас тоже достанется. Я вяло улыбнулся, допил вино и засобирался выходить. Не было смысла оттягивать неизбежное. Чем раньше меня подвергнут экзекуции, тебе быстрее зарубцуется спина и тем скорее я выйду из искупительной камеры. Мой наставник тоже поднялся и не отходил, покуда я не запер дверь. Предоставлять Улле свободу передвижения раньше времени я не собирался. Апотекарий тронул меня за плечо и едва слышно зашептал.

— Наверно зря это делаю, но, пожалуй, все-таки скажу. Там у ворот тебя спрашивал кто-то из твоих друзей-уголовников, — я недоуменно уставился на Солера, гадая откуда у него сложилось обо мне такое мнение. — Нечего глаза лупить, я же говорил, что всегда слежу за всеми, и куда лучше, чем Гэйдин. Только давай по-тихому. Коли сбежишь, проблемы и у меня будут, так что не подставляй меня. Будь паинькой, переговори с ним, а потом сразу к настоятелю.

Я утвердительно кивнул, и апотекарий зашагал прочь, оставив меня в тревожных размышлениях. Вот откуда он прознал с кем я дружбу вожу? Следил что ли? И чего Инграм вообще приперся к храму? Говорил же ему, не палить меня. Разве что... Может он что-то узнал про того парня, который за ним следил? Неужели это и вправду Даллак? Я ускорил шаг.

Как только я вышел за ворота, сразу же понял — что-то было не так. Вместо друга стоял какой-то головорез в кожанке и пристегнутым мечом. Это как вообще понимать? Он даже не удосужился прийти лично, свою шестерку прислал? Дожили, называется. Мужик жестом поманил меня отойти от стражей на посту. Не нравилось мне это. Как только я подошел и вгляделся бандюгану в лицо, то что-то показалось мне смутно знакомым. Они, конечно, все походят друг на друга, но что-то в его внешности меня настораживало, давая смутную подсказку.

— Господарь Штейн велел тебе передать новости, в знак дружбы и добрых намерений, — щербатая пасть обдала меня ощутимым выхлопом. — Стало быть, эта... Наш общий знакомый из Веселого Утопленника того, эта... Пропал. А людев его порешили. Всех. Подчистую. Так что теперича все, квиты.

Даже не попрощавшись, головорез развернулся и двинул прочь. Холера! И вот, стою я обоссаный, и думаю о вечном. Вспомнил его. Брэн, щербатый телохранитель ростовщика, с которым я чуть не поцапался. Наш общий друг... Уж не об Инграме он лопочет? Пропал? Значит, за ним действительно следили. Если мой друг-пропойца не обознался, и то был Даллак, значит это подстроил его хозяин, Ингольд, а о нем я с тех пор ничего не слышал.

Видимо и мне теперь стоит трястись за свою жизнь. Как будто ты не трясешься за нее каждое мгновение, как мелкая собачонка. Заткнись! Ты не помогаешь! Кому как не мне знать, сколь коварен и жесток был это «слуга» Фараэля. Ингольд служил только себе одному, уж в этом можно быть уверенным. Неведомый! Надо будет выбраться в город, только как? Нельзя оставлять все это на самотек. Новый день, новое начало, мать его. А я еще смел думать, что новое имя принесет мне удачу. Не в имени в дело, знаю.

Я сорвался с места и побежал обратно за храмовые стены. Черта с два меня достанет этот сукин сын. Но сперва нужно разобраться с Эймаром. Если потребуется, я сломаю ему нос еще раз. Или что-нибудь другое. Сбегу. В конце концов, восемь храмовников в жизни меня не найдут, если я покину храм и укроюсь в Меркиле. «Там, за серебряным хребтом, у тебя есть шанс найти свое место под солнцем». Ну да, старик, конечно. Слишком много дерьма льется на меня каждый раз, когда я пытаюсь сделать что-то хорошее. И стоит мне задуматься о светлом будущем, как очередной поворот судьбы вновь макает меня в нечистоты. Как же я ненавижу этот паскудный мир. Ну хоть в чем-то наши мнения совпадают...

Во дворе храма я стал свидетелем, как старшие послушники несли завернутое в белые простыни тело. Неприкрытая полотном рука в кольчужном доспехе мерно раскачивалась в такт их шагу. Еще не успел остыть, бедный старикан. Теперь башня храмовников совсем осиротела. Из окна теплума по пояс высунулся визарий Рикерт и со скорбным лицом наблюдал, как его мастера-наставника уносили к покойницкой. Что ж, по крайней мере у хладного трупа малыша Велтена будет компания. Я миновал ворота темплума и начал подниматься по ступеням, с тревогой вслушиваясь в возбужденные голоса наверху. Неведомый, ответь, молю! Тебе там хотя бы весело, когда ты смотришь на нашу возню, на наши разбитые надежды и нескончаемые страдания? Как всегда, ответом было безмолвие.

Каждая новая ступенька отдавалась тяжестью в груди. За что мне все это? Может быть я добьюсь милосердия? В конце концов, они — жрецы, ревнители правды и снисхождения... Да! Я буду кроток. Я признаю свою вину, покаюсь в содеянном... Тэмиель, Тэмиель... Неужто ты сломался? А что мне остается? Я жалкое ничтожество, послушник, исполненный пороков — и не более того. Никто меня всерьез не воспринимает ... Так заставь их! И как я по-твоему это сделаю? Глупец! Абеллард был слишком доверчив, Гэйдин — слеп, а визарий и вовсе бесполезен! Никто из темплариев даже ухом не повел на его слова. Но я напал на Эймара! Эймар мешал тебе исполнять свой долг. Это он должен понести наказание, а вовсе не ты... Глупости. За такие речи меня распнут. Нужно покориться судьбе... Идиот! Как долго меня тебя учить, безмозглый выродок?!? Не поверят — ну и пусть! Если не можешь их использовать, так уничтожь их. Всех до единого. Воткни свой нож в горло визарию, прежде он успеет что-нибудь сделать. Закончи начатое с Эймаром, придуши Абелларда, разорви на части сцитора... А уж потом можно будет выдумать ложь о произошедшем и скормить ее остальным...

Я замер. Убить их всех. Отомстить за унижения, за постоянные упреки, за недоверие... Я был куда лучшим жрецом, чем все они. Это будет... Это будет справедливо. Наконец-то ты созрел! Нет! Это неправильно! Я так не могу. Брось, Тэмиель! Будешь надеяться на чудо? Отдашь себя во власть людей, которым на тебя наплевать? Пусть так! Но я не убийца. Я лгал и обманывал, но так низко я не опущусь. Да и не справлюсь я. Ты жалок, полукровка. Рано или поздно, ты все равно будешь слушать меня. Или умрешь. Заткнись! Это все юг. Вся эта проклятая земля, вся эта грязь, людская злоба. Это сводит меня с ума. Я толкнул дверь и вошел в опочивальню настоятеля.

Часть II - Глава 3 - Маскарад

— Тяжко мне, Даг. Надежду из меня каленым железом выжгли, а вся сила осела пылью в забое. Я уже не я, а тень одна. Давеча послушал вести с воли, и даже в богах разуверился.

— Ну и хер с ними, с богами энтими. Я тебе, Нейр, всегда говорил, что на богов уповать — бабское дело. Это ведь каким дурнем надо быть, чтобы верить в дармовщинную помощь волшебного помогайки?

— Прав ты, Даг, да только без такого помогайки мы с тобою тут в грязи и умрем.

— И шо теперь? Себя обманывать и сказкой морочить? Тьфу на тебя! Совсем размяк, старая развалина. Сам одной ногой в могиле, так других туда не записувай! Я и это дерьмо переживу...

— Завидую я тебе, Даг. Был бы и я таким тупым и узколобым, тогда бы тоской черной не маялся.

— Вот вроде умный ты, Нейр, а все равно дурак. Все беды от головы — заруби уже себе на носу.

Из разговора Нейра Доброго и Дагевара Скользкого,

весна 7258 года от с.м.

Настоятель жил просто, но высоко. Обитель находилась прямо над сводом молельных залов темплума и повторяла его формой: стены без единого угла, ряд колонн упирался капителями в высокий потолок. Дым от маленькой жаровни поднимался к решетке в потолке и уходил сквозь перекрытия десятков комнат прямо к Негасимому пламени на вершине храма. Вытянутые узкие окна, забранные в мозаику из цветного стекла, выходили на восток, светились яркими пятнами солнечного света и освещали витражи в восточной стене.

Солум, светлые покои отца-настоятеля, служил ему мастерской духа в той же мере, в какой исполнял роль кельи отдохновения. Моменты покоя от забот о пастве выпадали редко, и я ни раз замечал задремавшего Абелларда в скриптории, на вершине башни или дворике фортизармы. Усталость находила старца там, где он останавливался перевести дух, и тут же подсекала колени, что приводило в ужас слугу-няньку настоятеля, сердобольного брата Ялдера. В покоях главного пастыря Меркиля, среди десятков стеллажей со свитками и книгами, в слабом полумраке от занавесей и балдахинов, что скрывали и рассеивали свет окон и свечей, всегда витала умиротворяющая атмосфера гармонии и почти божественной благодати.

Запах воска и благовоний щекотал ноздри, успокаивал и навевал мысли о ком-то незримом, что взирал на нас из глубин каждого зажженного огонька. До этого момента я бывал в солуме лишь дважды, по поручениям апотекария, и каждый раз меня останавливал на входе темпларий, или помощник Абелларда, брат Ялдер. Дальше порога меня не пропускали. Сегодня у дверей никого не было, и от обычного умиротворяющего спокойствия не осталось и следа. В воздухе чувствовалась гроза, и по взволнованным голосам мне стало понятно, что весь храм уже давно стоит на ушах. Впервые я услышал, как кричит настоятель.

— Это не самая важная из наших проблем! — сердился Абеллард. — Уйми свое честолюбие, прислушайся уже, наконец, к тому, что говорит брат Гэйдин...

— Этого мерзавца следует выгнать! — гнусавый голос надрывался, выдавая Эймара, что взял на себя смелость перебить настоятеля. — Вы только посмотрите на мое лицо! И этот разбойник еще носит платье послушника? Это возмутительно! Немудрено, что светские власти ни во что нас не ставят, если у нас проблемы и с дисциплиной, и субординацией, и со снабжением. Я давно вам говорил о неблагонадежности брата Солера, и, напомню, отговаривал вас брать в послушники этого оборванца. Теперь вы видите...

— Огонь Фараэля! Как смеешь ты так обращаться к наставнику? — зазвенел голос сцитора. — Мы остались одни, без поддержки наших воинов, город полнится тревожными новостями, а ты все не можешь позабыть о какой-то выходке...

— Позабыть? Послушник посмел поднять на меня руку! — взвизгнул Эймар.

— Голову...

— Вас это веселит, Гэйдин? — огрызнулся жрец. — Настоятель, молю вас, не оставьте мою смиренную просьбу без внимания! Именно заботой о таких вот, как смеет утверждать сцитор, незначимых происшествиях мы покажем братьям, что держим ситуацию под контролем!

— Хорошо, Эймар, будь по-вашему. Но даже не заикайтесь о том, чтобы выгнать будущего сантора. Мы не какие-нибудь дикари, чтобы обрекать юношу на бессрочную высылку и отлучение.

— Как скажете, настоятель. Тогда три дюжины плетей на виду у всех послушников и братьев. И три лунных цикла в искупительной. Это научит подлеца...

— Это слишком много, Эймар! — возмутился сцитор. — Если бы я поручил ему задание всего днем раньше мы смогли бы удержать темплариев в храме. От мальчишки куда больше проку, чем от ваших заунывных выступлений в городе. А вы его хотите до полусмерти забить, а потом заморить голодом? Из-за сломанного носа? Если вы, мой дорогой брат, не попридержите свою бабскую мстительность...

— Довольно! Мы слуги Фараэля, а не базарные торговцы! — осадил братьев Абеллард. — Послушнику Хагену вменяю дюжину плетей, а также искупительную до новолуния. Никаких возражений, Эймар, я и так иду вам навстречу.

— Хорошо, настоятель, я благодарю вас, — вновь загнусавил жрец. — Однако на этом вопрос не исчерпывается. Наш чудесный апотекарий, как вы уже понимаете, не имеет права...

— Э-хем.

Молчавший до сего момента визарий Рикерт подал голос и шевельнулся, заставив меня вздрогнуть. А я было принял его за статую. Командир темплариев, как оказалось, тоже присутствовал на совете. Стоял как истукан, затаившись за занавеской, как зверь в засаде. И, видать, приметил, как я крадусь. А я-то надеялся, что при необходимости смогу улизнуть незамеченным.

— Послушник Хаген, кажется, уже все услышал, — сдержанно проговорил храмовник. — Мне заняться его наказанием?

— Нет, Рикерт, позже, — ответил настоятель. — Подойди к нам, брат Хаген, не надо прятаться.

Я вынырнул из-за полупрозрачного полотна и шагнул к жрецам. Платья у всех были одинаковые, но до чего же разные люди их носили. Сцитор стоял в напряжении, а его безупречно выбритое лицо сквозило нетерпением. Эймар с изрядно распухшим носом смотрелся еще более отталкивающим, нежели обычно. Абеллард же выглядел измотанным, и даже его роскошная борода сейчас казалась какой-то неопрятной. Я посчитал, что разумнее всего вести себя почтительно и кротко. И лучше начать с запоздалых извинений, как бы противно мне это ни было.

— Насколько мне известно со слов одного из темплариев, — настоятель заговорил, прервав меня на вдохе. — Ты обманом остановил одного из наших храмовников от этой глупой затеи. Благая затея исполнена дурными средствами. Этому тебя учит брат Солер? Хитрить, изворачиваться?

О как, сразу за яйца, значит. Лучший из всех моих сегодняшних поступков — и на тебе. Чует мое сердце, что шишки полетят не только в меня, но и в Солера. Холера! А ведь у нас с апотекарием только-только установились доверительные отношения. Доверительные? Ты забыл про нож у горла, про то, как он угрожал выставить тебя беглым преступником? Простое недопонимание. Он, по крайней мере, не настаивал на том, чтобы я ему кланялся, и не грозил побоями.

— Нет, настоятель, наставник учит меня медицине, а не искусству обмана, — промямлил я. — Я всего лишь взял снотворное, что мы даем роженицам. Улле слишком силен и упрям, возможности задержать его иначе не было.

— Вот видите, настоятель? Солер из этого бродяги вырастил отравителя! Я настаиваю на том, чтобы передать алхимика в руки Септума! Кто знает, какие еще секреты он скрывает в своей лаборатории.

— Позвольте об этом судить мне, брат Эймар, — холодно добавил Гэйдин. — Септум вполне сможет разобраться в таких вопросах без посторонней помощи...

— Да без посторонней помощи вы и бесовский хоровод под своим носом не заметите, сцитор! Где были ваши глаза, когда рыцари забивали головы темплариев сказочками о славе и долге? Следили за братьями? Мешали скрипторам? Или напивались у себя в покоях?

Гэйдин побагровел, но промолчал, предоставив настоятелю вмешаться. Абеллард устало потер глаза, и, по привычке погладив бороду, уселся на краешек стола, осуждающе воззрившись на Эймара.

— Даже в солуме я не могу произнести и слова, чтобы меня не перебили, — настоятель тяжко вздохнул. — Братья, если мне сейчас еще раз придется вас разнимать, еще раз придется выслушивать бранную перепалку, я обещаю, что брат Хаген будет не единственным, кто проведет ближайшее время в искупительной. Я могу продолжить?

Многозначительно обведя взглядом присутствующих, Абеллард снова обратился ко мне:

— Брат Хаген, ты ставишь меня в неловкое положение. Еще совсем недавно я обдумывал присвоить тебе сан жреца, заняться твоим обучением, а теперь... Я много раз слышал от других наставников, что твои успехи в заучивании святых текстов удручают, однако во врачевании тебе нет равных среди послушников и, осмелюсь сказать, среди остальных жрецов храма. Брат Эймар жалуется на твою непочтительность, дерзость, своенравие. И все же ты приводишь к нам сироту, спасая его от дурной судьбы в трущобах города. Потом ты одурманиваешь собрата, смеешь поднять руку...

— Голову, — язвительно пробурчал Гэйдин, скрыв слова за покашливанием.

— Смеешь поднять руку на старшего брата, — возвысив голос повторил Абеллард, прожигая сцитора взглядом, на пару с Эймаром. — И тут же тебя расхваливает жрец Септума за твою расторопность, без которой мы бы увидели темплариев уже со стен обители. Каждое доброе дело, каждый свой успех на пути служения Фараэлю ты уравновешиваешь проступком. Я не вижу иных причин этого, кроме той, что наставник дурно на тебя влияет. С сего дня ты больше не послушник апотекария.

Эймар торжествующе заулыбался.

— Ты по-прежнему сможешь посещать брата Солера и обучаться у него врачебному искусству в случае, если тебе не будет хватать мастерства и знаний, однако я назначаю тебе другого наставника, не столь склонного к сумасбродствам мирской жизни.

Неведомый! Молю, только не Эймар, ради седых яиц, Абеллард, прошу!

— Брат Эймар... — настоятель выдержал паузу.

Сучий потрох. Хе-хехехе-хе. Замечательно, просто прекрасно.

— Эймар был бы тебе идеальным наставником, — еще одна треклятая пауза. — Однако, в свете ваших непростых взаимоотношений, я внемлю просьбе сцитора и передам тебя на попечение брата Гэйдина. Ты будешь обучаться у него, как только отбудешь свое наказание и принесешь обеты жреца.

У меня от сердца отлегло. Неведомый услышал твои молитвы! Погодите, что? Я уставился на Абелларда, с трудом придерживая челюсть на месте.

— Ты не ослышался, — продолжил настоятель, бросив краткий взгляд на потускневшую улыбку Эймара. — Я вижу в тебе задатки доброго жреца. Конечно, ты далеко не образчик благочестия, и все же немногие послушники сохраняют огонь веры и тягу к справедливости, выходя за стены храма. К тому же ты уже достаточно взрослый, чтобы принять весь груз ответственности жреца культа. Я бы предпочел, чтобы ты служил Всеблагому иначе, но брат Гэйдин уверяет меня, что ты принесешь больше пользы как служитель Септума, а не свободный проповедник. Я верю, что ты оправдаешь его надежды, хоть меня и печалит то, что ты не сможешь стать семпларием.

Откашлявшись, Абеллард встал и подал знак Рикерту увести меня. Я не сопротивлялся, все еще пытаясь осознать услышанное. Мельком взглянув на Эймара, я с удовлетворением отметил землистый цвет его лица и плотно сжатые губы. Хер тебе, мудозвон, выкуси! И теперь тебя будет сложнее заклеймить как еретика...Да, все обернулось не так уж и плохо. А шкура заживет.

Еще в дверях нас с визарием остановил Гэйдин и тихо заговорил, а сопровождавший меня брат Рикерт делал вид, что ему неинтересен наш разговор.

— Я прекрасно знаю, что из Солера жрец, как из моряка — девственница, однако все старшие братья в обители, исключая, наверное, только Эймара, понимают, что в случае мора он — наша единственная надежда. А для меня он еще и прекрасная пара ушей, что разбирает слова на разных языках. Так что чураться его не стоит. Понимаешь, к чему я клоню?

Ты хочешь, чтобы я добывал для тебя слухи через наставника? Бывшего наставника. Надо привыкать. Ясно. Сцитор никогда не упустит шанса запустить свои лапы как можно дальше. Я кивнул.

— Новолуние будет через неделю, или около того, ты легко отделался. Впрочем, ты заслужил поблажку. Как только выйдет срок, сразу ко мне. Солер не придал этому значения, но интуиция подсказывает мне, что темпларии нам бы сейчас сильно пригодились.

— Что-то случилось? Островитяне? Кальды?

— Что? Нет! Да и в любом случае это стало бы заботой ландсмана, — Гэйдин задумчиво потер подбородок и отрешенно поглядел в сторону. — Скоро я буду знать наверняка. Так что не думай раскисать — мне понадобится лишняя пара глаз. Кхм. Или хотя бы один.

Смешно, ага. Я кивнул сцитору и позволил себя увести.

***

Несмотря на суровую внешность и грубый голос, визарий Рикерт внял моей просьбе, и мы сделали две остановки, прежде чем меня отвели в подземелье храма. Первым делом я отпер дверь своей кельи, предоставив взору моего конвоира вид на царящий там бедлам и указал на все еще мирно спящего парня. Как бы то ни было, он оставался мне другом. По крайней мере мне хотелось в это верить.

— Будьте с ним аккуратнее, когда он придет в себя, — я передал ключ храмовнику. — Он разозлится, когда очнется, может даже распустит руки, но прошу, не спускайте на него всех собак за сбежавших собратьев. Улле еще слишком наивен, чтобы понимать, что к чему.

— Мне не нужны советы в воспитании темплариев, — холодно отметил Рикерт. — Лучше позаботьтесь о своем покаянии.

— Это была просьба, визарий, не совет.

Следующей остановкой была послушницкая, где меня уже поджидал заплаканный Манфред вместе с кератором. Велев мальчику подождать, Йоран подошел ко мне и вполголоса заговорил:

— У меня всегда были с этим трудности, а сей отрок пребывает в столь расстроенных чувствах, что только усложняет мне задачу. Не может смириться с потерей, — глаза жреца в этот момент напоминали зенки собаки, вымаливающей кость. — У меня сейчас столько забот. Претор Оллард, приготовления к посмертным ритуалам, да и подвалы фортизармы сами себя не наполнят...

— А чего вы хотите от меня, брат Йоран?

— Убеди мальчика унять гнев и со смирением принять утрату. Как единственный родственник, он обязан присутствовать на обряде и должен вести себя с подобающим почтением, а не мешать жрецам сжечь тело его брата. В конце концов именно ты привел мальчика в храм.

— Я поговорю с ним, но не могу обещать...

— О большем я и не прошу, — кератор отошел за дверь и увел за собой визария, но дверь оставил приоткрытой.

Оставшись наедине с мальчишкой, я присел рядом с ним на незаправленную койку и обвел взглядом комнату, в которой повсеместно царил беспорядок. Представляю, как послушники были взбудоражены утренними событиями. Марширующие рыцари, крики и шум, претор в белом саване. Сейчас их уже наверняка развели по углам наставники — ничто не нарушало привычный уклад обители надолго. Манфред тоже сел и начал выковыривать грязь из-под ногтей. Несмотря на влажные дорожки от пролитых слез, его лицо скорее выражало гнев, нежели скорбь.

— Ты обещал, что здесь нам помогут! — обвиняющим тоном начал он. — А этот Йоран говорит, что они сожгут Велти! И не дают его повидать. Ты меня обманул!

— Я не нарушал слова, Манфи. Все идет своим чередом. Единственный способ помочь Велтену — облегчить дорогу его души в небесный чертог, и нет ничего лучше, чем предать останки огню в стенах храма. Или ты предпочел бы вырыть ему яму? Или спрятать под камнями, как делают кальды?

— Мой брат не умер! Он, он... — мальчик вскочил и начал кричать, сжав кулаки. — Велти просто заболел! Какой прок от вашего Фараэля, если вы не можете его спасти? Обманщики! Лечите его, а не сжигайте, как полено, иначе я...

— И что ты сделаешь? — я выразительно посмотрел на парня.

Как всегда, мой неприглядный лик немного остудил пыл собеседника. Мальчишка снова плакал, и капли катились по лицу, суровому от плохо скрываемого гнева и боли. Улле знал о судьбе родичей, и Манфред, я был уверен, все так же прекрасно понимал, но обманывался намеренно. Было видно, что лгать себе изо всех сил, найти виновных, все это для него было важным, все это казалось ему правильным. Легче отогнать горькие мысли, чем принять правду, переступить через нее и зашагать дальше.

— Что ты сделаешь, мальчик? Накинешься на жрецов с кулаками? Тогда тебя выпорют и запрут в искупительной. Будешь жаловаться? Интересно, а будет ли кто-нибудь слушать твои сопливые обвинения? Сбежишь? Пожалуйста! Никто тебя не держит. Возвращайся в канаву, к жизни полуголодного оборванца. Это, конечно, лучше, чем жизнь покорного слуги Всеблагого Фараэля. Или может мне отвести тебя обратно в приют, как мне приказывал брат Эймар?

При упоминании приюта Манфреда передернуло, и в его глазах мелькнул затаенный страх. Неужели жизнь там была еще хуже, чем бродяжничество по стокам и закоулкам? Не хочет туда возвращаться? Страх делает людей покорными... Прости меня Манфи — придется разворошить твой страх. Может хоть это тебя образумит...

— Вот чего тебе там не сиделось? Вы были бы живы и здоровы! Сам говорил, что не хотел уходить. Давай я тебя отведу, уверен, тебя там примут с распростертыми объятиями. Небось уже обыскались.

— Нет! — вскричал мальчик и сразу же приобрел жалобный вид. — Только не туда. Смотритель Якоб заставлял нас делать гадкие вещи. Меня не трогали, потому что у меня был Велти. Он защищал меня, прятал. А теперь его нет.

— Если я поговорю с вашим Якобом, вас перестанут обижать, я уверен...

— Нет! Нет! Ничего не перестанут! И вообще, хуже Якоба были те, в капюшонах. Приходили по вечерам, когда смотритель пьяный, или спит. Угощали сладким, а потом уводили незнамо куда. Может они их ели... — тут у Манфреда заурчало в животе. — В приюте плохо, и кормежка ничуть не лучше того, что мы сами добывали на улице...

А работорговцы осмелели. Вряд ли они их ели, а вот продавать за морем крепких северных ребятишек, наверное, было выгодно. Если так и дальше пойдет, то они прям из посреди белого дня будут людей похищать. Как мог Инграм работать с этими сволочами? Надо будет его спросить... Ах да. Спрошу его, как найду. Если найду. С начала Улле со этой своей треклятой манией, а теперь Инграм пропал. Я снова остался без друзей. Они тебе и не друзья вовсе... А кто тогда мой друг? Только я... Замечательно. Я сам себе и друг, и брат, и помощник.

— Не хочешь в приют? Ладно. Но если хочешь остаться здесь, следуй правилам. Первое — слушайся жрецов. Второе — относись с почтением к Фараэлю. Еще раз услышу, как возводишь на Всеблагого хулу, — выдеру. И, в-третьих, с покорностью прими свою судьбу. Если будешь хорошо себя вести, то скоро тебя примут в послушники, и больше тебе не придется бояться или страдать от голода. А удумаешь какую глупость, сбежишь там, или еще чего, то обещаю, что вскоре воссоединишься с братом. Глупые маленькие мальчики долго не живут, если не слушаются старших. Велтен мертв, а ты — жив. Будь благодарен уже за это. А теперь ступай к кератору, извинись, и чтоб больше я не слышал жалоб на твое поведение. У меня и так проблемы из-за тебя.

Я встал и потрепал Манфреда по голове, попытавшись изобразить добрую улыбку на лице.

— И не печалься. Жизнь сурова, но теперь у тебя все наладится. — Мальчик сердито хлюпнул носом, но не отстранился и кивнул мне в ответ. — А будешь паинькой, я расскажу тебе, что надо сделать, чтобы тебя взяли в темпларии. Хочется же тебе мечом махать и кататься на лошади?

Манфред горячо закивал. Еще бы. Вряд ли такого задохлика возьмут в храмовники, но чем бес не шутит? К тому же неплохо, наверное, иметь мечту, особенно если у тебя больше ничего нет.

***

В искупительной я ждал недолго, но сразу же вспомнил ощущения. Холодно, скучно, и как-то... Печально что ли, до гремучей тоски. И темно. Сразу вспомнилась томильня Драмунгваарда. В подвале почти не было светильников, и сквозь щели запертых дверей свет не проникал вовсе. В этом и заключалось смысл: ты сидишь в темноте и взываешь к недостижимому огню Фараэля. Иногда в храм приводили преступников, что не желали сознаваться в преступлении, и братья денно и нощно шептали, и кричали им о покаянии, изводя заключенных. Дольше месяца не держался никто, а бывало, что и с ума сходили. Конечно, для провинившихся послушников были поблажки, но все же угроза заточить в искупительной на недельку-другую действовала как ушат холодной воды даже на самых закоренелых озорников и лентяев.

К полудню меня вывели во двор, под ясные очи братьев, раздели до пояса и привязали к столбу для лошадей. Среди зрителей, к своему удивлению, я заметил Улле. Вот и повезло же ему с бычьим здоровьем! Я бы с того настоя дурмана продрых бы до ночи. В какой-то момент мне показалось, что сдюжу. Как-никак, привык же я к побоям в Драмунгваарде.

Плеть с первым же ударом развеяла мои надежды и вырвала из меня громкий, почти девичий, стон. Я съеживался между ударами, в болезненном предвкушении следующего. Хорошо хоть, что меня не стегал Рикерт: от его ударов спина была бы в лохмотьях. За глаза визария звали «Железнорукий», и во многом именно жестокость его воспитательных навыков родила среди его подопечных такую кличку. Еще бы! После его «порки» даже самые крепкие и нахальные послушники становились шелковыми. И как это ни забавно, но учитывая то, что темпларии сбежали из храма при первой возможности, скорее всего, он зря был так суров. Хотя, возможно, все было как раз наоборот — драть их нужно было больше, дабы вся дурь повыветрилась.

Мой светловолосый товарищ кривился, когда меня настигал очередной удар. Жалко меня стало? А все из-за тебя! Ты в храм меня затащил, ты втянул меня... А ты называешь его другом! Что же он принес тебе, кроме неприятностей? Вспомни хотя бы о девушке, что он умыкнул... Да какая разница уже? Перевязали бы после, а то я задубею на каменном полу с мокрой от крови спиной. Эх.

***

Не знаю, кто выдумал строить дома целиком из камня, но, как по мне, это была дурная идея. Чахлый соломенный тюфяк и ветхое одеяло, отдающее гнилью, не спасали от стужи ледяных кирпичей. Однако я все равно кутался в эту тряпицу в отчаянной надежде сохранить крохи тепла. Хорошо хоть, я не додумался вмазать Эймару по носу посреди зимы — замерз бы к бесовьей бабушке.

Поначалу я еще вскакивал в позу кающегося грешника при звуке шагов за дверью, но вскоре это прошло, и я продолжал лежать, сжавшись в клубок, как младенец в утробе. Два дня на откровенно скудном рационе, в тишине и темноте, когда лишь запах нечистот из помойного ведра напоминали о том, что я еще жив, а не канул в небытие. Это открыло мне простую истину: как бы ты ни был готов к испытанию, легче оно от этого не становится.

Никто не навещал, даже Эймар не заходил поглумиться. Мне не удалось понять, кто из оставшихся храмовников приносил пищу: мой бдительный страж не раскрывал рта, не зажигал огня, а только наскоро ставил мою нехитрую водянистую похлебку, забирал пустую миску и также быстро пропадал за дверью. На третий день желание двигаться окончательно пропало. Живот ныл, мучала жажда, а от гнетущей тишины уже начало мерещиться всякое. То какие-то странные образы пыточных залов, то чудовища, прикованные цепями к стене. А иногда мне чудилось пение, и это не было похоже на псалмы Фараэля. Когда такие видения настигали меня, я бил себя по щекам и мотал головой, чтобы сбросить предательское наваждение.

Какая тонкая грань между здравомыслием и сумасшествием, не находишь? Это причуды моего восприятия, не более того. Время покажет, так ли стоек твой разум, как ты думаешь...

Я понимал, что все это просто игра воображения, но все равно иногда становилось не на шутку страшно. Чтобы отвлечься, я пытался вспоминать уроки Солера, читал алфавит, пытался припомнить молитвы. Спина саднила, но уже не болела так, как раньше — все затянулось струпьями. Себя нужно было занимать и я придумал себе развлечение — начал считать камни, из которых была сложена моя темница. Шаря руками наощупь, я кружил по стенам, то и дело, сбиваясь со счету. Их было ровно 423. Или 428, если считать плиты, расколотые общим весом стены. Мне снова стало скучно.

***

Память возвращала меня к былым ошибкам, а я по дурости своей, с мазохистским наслаждением, вновь стал ковыряться в прошлом. Моменты стыда, мгновения позора, гневные безумства, глупые ошибки и унизительные проступки... Все смешалось в сплошную череду страданий и дурацких «если».

Четвертый день. Я бубнил под нос и отбивал мелодию, хлопая по бедрам и груди. Самым ярким впечатлением был эпизод с перевернутым ведром — я умудрился окатить себя своими же испражнениями, сверзившись с невысокого насеста. Кое-как я привел себя и загаженный пол в порядок и приткнул к туалету изгвазданное одеяльце — пользоваться им больше не стоило.

Минул еще один долгий день полный томительного ожидания и невыносимой скуки. Тишина давила — звенело в ушах. Каждый доносившийся порыв ветра, слышимый даже сквозь толщу стен, я ощущал музыкой. Я болтал сам с собой, заполняя звуком свое узилище. Примитивные истории, порожденные изнывающим разумом, отгоняли тоску. Ненадолго, но все же это было лучше, чем пререкаться с издевательскими подколками внутреннего голоса. Мне все больше казалось, что нарезаю круги возле пропасти безумия.

Но я еще не сходил с ума, держался: пытался думать о чем-то приятном, выдумать что-то полезное, вспоминать позабытые уроки истории, лекции Солера и фразы на альталейне. Раз за разом, я терял контроль над потоком мыслей, и когда они перестали занимать мое внимание, меня тотчас начинал изводить голод. Я пытался спать как можно дольше, но все никак не удавалось провалиться в сон надолго. Дурные, мутные сны, полные чуждых и неприятных образов, будили меня и подолгу маячили на краю сознания. В довесок какие-то странные скрипы и шорохи, которых я не замечал в бодрствовании, отгоняли сон. Еще одни сутки. Это был шестой день? Или седьмой? Кажется, вчера мне так и не принесли еды. Или я забыл? Я начал кричать и звать темплария, но никто не отзывался. Я колотил в дверь снова и снова, пока совершенно себя не измотал. Внутренний голос, запертый в моем черепе, обращался ко мне снова и снова.

Ты так глуп, Тэмиель. Так неосторожен. Все это плохо кончится, а виноват во всем ты сам. Как теленок, ведомый на убой, ты следуешь с другими, слушаешь их приказы. Опускаешь руки и плывешь по течению. Видишь, к чему это тебя привело? Ты в каменном гробу, напуганный и беспомощный... Не преувеличивай. Меня уже скоро выпустят. В искупительной не сладко — это верно, но с новой луной все закончится. А ты видишь луну отсюда? Умолкни! Осталось немного, это точно...

Нет! Мы с тобою в одной лодке. Тэмиель, ты скован путами собственных недостатков. Все эти жалкие надежды, бессмысленное доверие этим скотам... Как ты мог загнать себя в ловушку? Ты отвратителен в своей слабости. Хотя, чего еще ждать от ублюдочного полукровки. Полукровки? Что за бред... Бред? Истина! Усвой ее уже наконец! Наполовину раб, наполовину животное — жалкий полукровка. Полчеловека. Колем, твой отец, потерпел поражение — он так и не вытряхнул из тебя все это дерьмо! Оттого и жизнь твоя, как у вшивого пса. Ты недочеловек, недостойный снисхождения богов. Ха! Да все боги — это просто выдумка жрецов, а все их чудеса — хитрые фокусы. О, вы только посмотрите на этого мудреца! Много ты знаешь о богах, невежда. Заруби себе на носу — ты слишком ничтожен для их внимания.

Меня разбудил шум. Какие-то отдаленные звуки долетели даже до подземелья, но я так и не смог понять, это были голоса или что-то еще. Мой надсмотрщик так и не появился. Живот скручивали спазмы, голод стал нестерпимым. Я сдирал струпья со спины и жевал их. До чего дошло — жру сам себя! Одно было хорошо — ведро мне больше не понадобилось. Но вот жажда... Язык стал непослушным и шершавым, как дорожный камень. А может это тянется все тот же день? Я легко мог потерять ход времени, да и как тут поймешь, внизу, в темноте... Они забыли про тебя... Да где этот чертов надзиратель? Где его носит, скотину? Меня вроде должны наказать, а не заморить голодом! Ты заперт здесь, и всем на тебя начхать. Никто даже не вспомнит про тебя, когда ты отбросишь копыта. Неправда! Они не могут так поступить! О, еще как могут...

Нет, я не верю! Я снова заколотил в дверь. Глупец! Вот что случается, если доверить свою судьбу другим! Нет. Это неправильно. Они не могут... Я не верю, что все закончится вот так! Почему же нет? Или ты можешь открыть дверь? Страх. Дикий страх захлестнул меня с головой, и я сгорбился перед дверью, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Только слезы не шли — глаза были сухими, воспаленными и саднили. Какой-то приятный запах проник в мою камеру. Запах жареного мяса. Да эти сукины дети издеваются! Желудок снова скрутило.

— Выпустите меня, ублюдки! Я подыхаю от жажды! — я заколотил в дверь, сбивая руки в кровь. — Принесите хотя бы воды!

Молчание. Никакого ответа, только дразнящий запах жаркого проникал в ноздри и кружил мою голову. Зря я раздухарился, ругань мне не поможет. Может поэтому не отвечают? Я снова закричал, уже вежливо. Ответом снова была тишина. Не могу так. Не хочу. Я выберусь отсюда, даже если придется прогрызть эту сраную дверь! Посмотри, что это там... Посмотреть? Здесь темно, как в заднице скеллианского раба. Закрой пасть, ничтожество! Вон, меж двух валунов у косяка... И вправду, что-то блеснуло. Да как же, наверно показалось. Я же не могу видеть в темноте, как крыса. Или могу? Я всмотрелся, но ничего не заметил, и сам себя обругал за глупость. Посмотреть, ага.

Вот теперь я точно схожу с ума. Наудачу я провел рукой в том месте, где мне почудился блеск. Палец ожгло болью — порез оказался неровным и глубоким. Отлично! Даже тут, в четырех стенах... Говорил же, там что-то есть! Я начал осторожно ощупывать камень, пока снова не наткнулся на острый предмет. Гвоздь, длиной в мою ладонь, торчал меж валунов все это время. И как только я не заметил его раньше, когда шарился по стенам? Я вытащил его и ринулся к двери.

Зазор между стеной и деревом, в том месте, за которым с обратной стороны был засов, оказался чуть шире, чем ему следовало быть. Я провел рукой и почувствовал глубокие бороздки. Должно быть, предыдущий обитатель этой комнаты изрядно потрудился над ней. Сбежать ему явно не удалось, иначе бы дверь привели в порядок. Может выйдет у меня? Если стесать дерево сильнее, просунуть ладонь и подцепить гвоздем засов... Наверняка удастся сдвинуть его! Это будет непросто, но уж лучше, чем слепо верить, что все наладится и обо мне вовремя вспомнят. Словно поддакивая моим мыслям, живот зашелся в длинной болезненной трели.

Откуда-то нашлись силы. Я приступил к работе и раз за разом втыкал гвоздь в плотное дерево, стесывая стружку за стружкой. Ладони покрыли занозы и волдыри, но я не оставлял попыток, лишь изредка останавливаясь, чтобы перевести дух, прислонившись спиной к холодному камню. Может быть, если я буду скрести дерево еще сутки, зазора хватит... Неведомый! Как же я устал... Не смей давать слабину, сученыш! Не время отдыхать! Снова и снова, через «не могу», как тогда в забое. Я продолжил. Да! Я не сдамся! Я выберусь отсюда!

***

Размыкать веки не хотелось вовсе, но в голове засела мысль, что проснуться надо. Кто-то неразборчиво сопел песенку под нос и, кажется, отливал. Я отчетливо слышал журчание за дверью. Гадить прямо в храме? Да что это они там, совсем с ума посходили? Погодите-ка... Наконец-то! Не вздумай орать, придурок! Тебя ничего не смущает?

— Эй! Я тут! Это я, Хаген! Вы забыли меня! Выпустите меня!

Я молотил в дверь и орал. Идиот, безмозглый кретин! Заткнись! Только не сейчас, умолкни! Раздался звук тяжелых шагов, эхом разносившийся по подземелью. И свет! Свет пробивается из под дверной щели. Наконец-то! Я спасен! Кем бы ни был мой избавитель, он уже был за дверью — на каменном полу я различил две тени от ног. Тени! Свет! Я снова вижу! Меня о чем-то спросили, но я не разобрал слов.

— Я так ждал и уже отчаялся... Меня можно выпустить! Я усвоил урок и буду вести себя как можно лучше, я клянусь вам, брат мой, только выпустите меня...

Я ждал ответа. Преклонив колени, с замиранием сердца вслушиваясь в ласкающий слух шелест засова, покидающего свое гнездо. Я улыбался, как последний дурак, но был счастлив. Даже если человек за дверью страшен, как морское чудовище, и покрыт язвами с головы до ног, я ему ноги расцелую! Дверь дернулась и со скрипом отворилась. Меня ослепил яркий свет. Фигура снова что-то проговорила, а я снова не разобрал слов. Может я оглох, покуда сидел здесь? Скорее отупел. Я не придумал ничего лучше, как рассыпаться в благодарностях и заулыбался пуще прежнего.

— Спасибо вам, милостивый брат! Спасибо! Я так рад, что вы ответили на мои мольбы! Отныне я ваш вечный должник! — я тараторил и тараторил, и слова несло потоком, как будто кто-то вытащил из меня затычку. — Я так боялся, что вы про меня забыли, думал, умру здесь...

Мой избавитель раскатисто рассмеялся, да так громко и заразительно, что и я начал вторить ему, содрогаясь от ноющей боли боках. Прикрыв глаз рукой, я начал смотреть сквозь пальцы, чтобы разглядеть моего нового друга. Он продолжал смеяться и отвел факел в сторону. Наконец-то мой зрачок освоился, и я разглядел веселого мужчину, в боевом облачении. Кто-то из темплариев? Ну конечно! Только храмовник может быть настолько бесстрашен и шкодлив, чтобы окатить мочой храмовые покои. Кого мне еще было ожидать? Фараэля? Я снова расхохотался. Какой же ты непроходимый придурок, Тэмиель... Мой внутренний голос прозвучал с такой холодной злобой и презрением, что смех застрял в глотке.

Храмовник ударил меня ногой в лицо. Я повалился на спину, задел ведро и снова расплескал нечистоты по полу. Разум включился не сразу, но все же медленно начал осознавать произошедшее. Лицо, губы и рот стали очагом боли. Почему он это сделал? Не понимаю. Дождался спасителя, придурок? Я зашелся в кашле, и вслед за кровью и слюной изо рта посыпались осколки зубов. Одноглазый, беззубый... Эймар будет доволен твоим искуплением. Заткнись! Кажется, у меня сломан нос... О нет, он снова замахивается!

Очередной удар пришелся по ребрам и перевернул меня на живот, отчего я уткнулся в загаженный пол. Ублюдок снова рассмеялся. Меня схватили за босую пятку и выволокли в коридор, где впечатали в стену и добавили пинка. Я начал пятиться, отползал от мордовавшего меня изверга. Вся грудь в крови, а там где раньше были нос и губы — одно лишь месиво из крови, мяса и осколков зубов. Сапоги ублюдка окованы железными набойками. Повезло так повезло. Ничего не понимаю. Такое случается, если не прислушиваться к голосу разума.

Только сейчас я разглядел своего «избавителя». Рослый бородатый воин был облачен в кожаные доспехи. На поясе его висел меч, топор и несколько ножей. То, что я поначалу принял за кольчугу, оказалось металлическими пластинками, нашитыми внахлест к нагрудной и наплечной броне. Волосы и борода мужчины были сплетены в косы, и на них поблескивали украшения. На шее висел амулет и странные мешочки-обереги, наподобие наузов, что мастерят годи и знахари. Амулет был из черного камня, блестящего как стекло. Черный клинок! Это островитянин, из фризов. Этот народ веками терзает Андеран набегами, им пугают детей, рассказывая страшные сказки про их жажду крови и наживы. Неведомый, если он здесь, в храме...

Ход моих мыслей прервал смех. Фриз вытащил меч и с ухмылкой приближался. Ты позволишь нам воссоединиться с Великой Пустотой, или все-таки сделаешь что-нибудь? Я встал на колени и со слезами в глазах воззрился на островитянина. Как отважно с твоей стороны молить о пощаде... Не удостоив мою немую мольбу и словом, он подошел вплотную, выдал короткий смешок и занес меч. Я закрыл глаза. Все закончится сейчас. В моей правой руке все так же был тот ржавый гвоздь, зажатый судорожной хваткой. Бей! Я ударил его в пах.

Попал я как следует, точно в цель. На всякий случай я крутанул орудие в ране. От удивления и шока мой противник выронил меч, но, надо отдать ему должное, не заорал. Зато он взвыл следом, когда я перерезал ему сухожилия нодом, что стянул с его пояса. Ублюдок завалился на спину. Быстрее, добей его! Да, он наверняка здесь не один, и если к нему подоспеют товарищи...

Фриз застонал потянулся к топору, сразу пытаясь подняться. Я не дал ему такой возможности: оседлал сверху и наступил на его запястье, уже сжимавшее древко оружия. Горло, бей в горло! Не мешкая и не сомневаясь, я вонзил лезвие ножа прямо под челюсть и с яростью начал разрывать ублюдку гортань. Вот так, справа-налево, не расслабляйся, режь его как свинью... Первая струя крови ударила мне в лицо, смешавшись с моей собственной. Островитянин продолжал сопротивляться, но быстро стал слабеть, а его удивленные глаза теряли осмысленный блеск. Вместе с последним булькающим хрипом жизнь покинула его. Он был мертв, я все еще был жив, а все мое нутро кричало об опасности. Ничего еще не кончено.

***

Я отполз и прижался к стене. Весь в крови и нечистотах, но тошнило меня сейчас вовсе не от этого — живот похолодел и закрутил, но иначе, чем от голода. Я убил его. Собственным руками убил. Я горжусь тобой, Тэмиель! Я видел, как из него буквально вытекает жизнь. Теперь я убийца. Но что мне было делать? Вот именно! Ты поступил правильно! Каково это, а? Приятно, да? Не знаю. Нет? Да? Голова закружилась, и меня снова затошнило, я наклонился в сторону. Отчасти для того, чтобы исторгнуть содержимое желудка не на себя, отчасти, чтобы не сталкиваться взглядом с мертвецом. Но блевать было нечем, я был пуст и только сплюнул горчившей от желчи слюной.

Вытерев окровавленные пальцы о рубаху и потрогав лицо, я пришел к неутешительному выводу: нос был сломан и не подлежал восстановлению. Его придется хорошенько зашить, чтобы собрать в единое горбатое чудовище. Ладно боль, и я даже не так опечален прогрессирующим уродством, но, Неведомый меня раздери! Зубы, мои бедные зубы! От трех верхних резцов не осталось и следа, а от четвертого остался один огрызок, да и он ходил ходуном. Верхняя губа заворачивалась внутрь и царапалась об огрызки. Я сплюнул костяной осколок и поднялся. Что дальше? Как насчет того, чтобы не сдохнуть до исхода дня, а там посмотрим, а?

Не выпуская ножа из рук, я затоптал факел, погружая подземелье во тьму. Ни один масляный светильник не горел. Значит, за ними не следили как минимум день. Как только глаз привык к темноте, я медленно побрел к лестнице и прокрался на первый этаж. Все двери нараспашку, повсюду раскуроченная мебель — и ни души. Я не стал осматриваться и поднялся выше. Фараэль, если ты и вправду существуешь, то ты должен быть в ярости. Скрипторий был изувечен. Книжные стеллажи повалены и частично разобраны, кафедры свалены в кучу, а посередине комнаты чернели остатки костра из книг.

Солер говорил, что одним из характерных обычаев язычников было осквернение чужих святынь. Мол наш боги круче ваших. Ублюдки. Ладно бы они разбили золотые украшения и сожгли дорогие ткани, так нет же — книги, вместилища знаний. Плоды многолетних трудов исчезли во мгновение ока. Если уж говорить о варварах, то теперь никто меня не разубедит в том, что островитяне — безмозглые чудовища. До Белых Бродяг им еще далеко, но они, как минимум, следуют за ними в моем списке конченых уродов.

Как вор, озираясь и оглядываясь, я осторожно прошмыгнул на крытую аркаду второго этажа, где сразу же спрятался, прильнув к колонне. Ты все еще виден, Тэмиель! Я присел за сплошной каменной балюстрадой, высунув поверх перил лишь полголовы. Во дворе храма произошло самое настоящее побоище. Куча трупов в жреческих одеяниях валялись на земле. У конюшен и кладовой были развешаны какие-то тюки... Неведомый! Они развесили мертвецов, как украшения. Из некоторых трупов торчали десятки стрел, как будто на них практиковались в стрельбе. Уверен, все так и было. Кажется, я заметил там детские тела. Тот, слева, у конюшен, очень похож на Манфреда. Помнишь, ты говорил ему: «больше тебе не придется бояться или страдать от голода». Так вот, ты был прав, хе-хехехе-хе... Я не желал всматриваться и подтверждать ужасающую догадку, поэтому перевел взгляд на темплум.

Большая часть островитян сгрудилась внутри храма, у большого костра. В огне проступали очертания шкафов и лавок, каркасы сундуков и остатки дверей. Ввысь взлетали горящие лепестки книг, звучал смех, изредка перемежавшийся визгом. Ублюдки пировали, упивались медом, делили храмовые украшения и насиловали женщин прямо там, где я три года возносил молитвы Всеблагому Фараэлю о защите и наставлении. Не шибко-то он отвечает на мольбы, как думаешь? Мне не помогло, жрецам не помогло, бедным девушкам Меркиля не помогло, но больше всего не помог огнеликий бог своему самому преданному и доброму слуге. Нагое, изувеченное и окровавленное тело раскачивалось под аркой входа в темплум. Отсюда не разглядеть лица, но я не знаю никого, кто бы носил такую пышную бороду. Абеллард закончил свою жизнь там же, где обращался к своему божественному покровителю. Хе-хехехе-хе, только мне чудится ирония?

Наблюдать это было выше моих сил. Столько бессмысленной жестокости. В этом вся жизнь, дружище Тэмиель, она полнится презабавнейшими убийствами, веселыми изнасилованиями и уморительными зверствами. Я посмотрел на восток, на город, освещенный лучами заходящего солнца и красными цветами затухающих пожаров. Всюду, куда хватало глаз, тянулись белесые столбы дыма догоравшего города. В гавани я не досчитался судов, но обнаружил новые, незнакомые, под лоскутными парусами. Сквозь распахнутые ворота обители виднелся острог наместника. Там я не заметил следов огня. Может его еще не взяли островитяне? Даже если это так, острог им надолго не удержать. Если они захватили храм, каменную твердыню у подножия гор, то что уж говорить об этой игрушечной крепости? Вот и все, что осталось от славного города Меркиля. Безнадега. Не вздумай ныть! Все не так плохо. Куда уж хуже-то? Хе-хехехе-хе! Никогда не говори такого вслух...

Я запрокинул голову и посмотрел вверх. Только небо оставалось чистым, ясным и незапятнанным. Загорались звезды, дрожал узкий серп растущего месяца. Что ж, мое время в искупительной подошло к концу. Чувствуешь божественное откровение? Или посидим в темноте еще недельку, поболтаем? Мало в том удовольствия. Вот только не знаю я, как быть теперь. Что делать? Бежать, ясное дело. Куда? Куда бежать-то? И как? Я услышал смех, совсем близко. Здесь, на этаже. Шаги приближались. С колотящимся, как у зайца, сердцем я отступил к лестнице и спустился обратно в подземелье. Еще совсем недавно я всей душой мечтал покинуть его, а теперь это единственное место, где я могу почувствовать хоть какое-то подобие безопасности.

***

Я поправил кожаный нагрудник, но тот все равно не желал сидеть как положено. Фриз был высоким, почти с меня ростом, но куда шире в плечах, отчего я больше напоминал скомороха в воинском облачении, чем грозного наемника с островов. Раздетый до исподнего островитянин теперь походил на спящего забулдыгу в канун Тальвинда, если не обращать внимание на колотую рану в шее. Не забудь про гвоздь в промежности! Уверен, о нем он не забывал ни секунды, покуда был жив.

Свою рубаху, точнее те ее части, что оставались относительно чистыми, я разодрал на лоскуты, вымочил в крови и повязал ими голову, дабы скрыть гладкий череп. За неделю взаперти без бритвы лицо покрылось щетиной. Пусть не борода, но хоть что-то. Шанс, что моя нехитрая маскировка кого-нибудь одурачит, пропал бы вовсе, если бы я засветил свою жреческую морду.

Ожерелье из оберегов я нацепил на шею и попытался не думать о том количестве вшей, поселившихся в шерстяных одеждах покойника. Затруднение вышло с вооружением налетчика: я все никак не мог его правильно развесить, чтобы ремень не сползал под весом меча и топора. Несколько попыток выхватить оружие одним движением заставили мой внутренний голос расхохотаться. Если к концу дня я не закончу с веревкой на шее, это можно будет считать чудом.

Лучше всего покинуть обитель через малые ворота. Выжить в горах у меня больше шансов, чем в городе, полном обезумевших от резни головорезов. Я насчитал четыре корабля. В храме было от силы две дюжины фризов, значит остальные, если предположить навскидку, то сотни полторы, а то и больше, были в городе. И все же, как они взяли храм? Он же может месяцами выдерживать осаду! Я осторожно выскользнул во двор и побрел к западной стене, с легкостью подражая нетвердой походке осоловевшего пропойцы — я был так голоден и измучен, что это удавалось мне безо всяких усилий.

Хм, странно. Главные ворота они оставили нараспашку, а задние заперли. Неведомый! И что теперь делать? Там нет засова, они открываются ключом из военных соображений. Где я его найду в этом хаосе? Может удастся спуститься по стене, если раздобуду веревку. Я поднялся по узким каменным ступеням, все еще боясь грозного оклика, но меня так никто и не заметил. Как же все-таки захватывающе выглядят горы в предзакатный час! К этому зрелищу я все еще не мог привыкнуть, даже за три прошедших года.

Сильный ветер трепал кончики бинтов на моей голове, а там, на головокружительной высоте, он поднимал белесые тучи снега, что клубились над очертаниями гор, как барашки морской пены в прибрежных волнах. Красноватый свет солнца проникал в эти снежные вихры, превращая их в языки пламени. Словно горит сама небесная твердь. Такая холодная, величественная красота... Ты что, сбрендил? Красоты какие, ах! Может еще стишок сочинишь, или расплачешься, трубадур херов? Я вернулся к реальности и с тревогой окинул взглядом обитель.

Забавно, что каждый раз, как я подмечал красоту и живописность мира, у меня не было ни сил, ни времени, чтобы полюбоваться и насладиться моментом. У меня, определенно, не было времени любоваться закатным видом гор. Мой внутренний голос, мой надзиратель, цензор и палач, вновь был прав, впрочем как и всегда.

Перегнувшись через парапет, я опустил глаза с темных лесных проплешин на горных склонах и разглядел огонек костра совсем близко от стены. Десяток-другой темных фигур расположился у костра, поодаль от двух распряженных телег. Торговцы, кальды. Частенько они к нам захаживают, но что они тут делают теперь? Не видят, что ли, что творится? А если подумать, дурья твоя башка? Они сидят, ужинают и спокойно чего-то ждут. И о чем это говорит? Ну, не заметить дым пожаров — это надо быть слепым, и не нужно быть человеком большого ума, чтобы понять, что торговля теперь с нами не выйдет. Чего ж они тогда сидят? Не понимаю. Если только... Ты тугой, как пробка!

В голове медленно созрела пугающая мысль. Это они! Они впустили островитян! Хитрые сволочи атаковали не с моря, а с берега, сговорившись с горцами. Двуличные ублюдки. Всегда жалуются, клянчат, просят помощи, и такое вероломство в ответ на доброту? Свободные и достойные сыны севера, могучие бонды! Тьфу! Что должно произойти, чтобы ты осознал истинную людскую натуру? Не все люди одинаковые, есть же порядочные, честные... Исключения лишь подтверждают правило. Человек — это мразь, что жаждет лишь удовлетворения личных желаний.

Я сел и прижался спиной к стене, обхватив руками колени. И этот путь заказан, да? Не улизнуть. Я сглотнул. Комок слюны болезненно скользнул по сухому от жажды горлу. Я потрогал порез на шее, под повязкой. Уже почти зажило. Неведомый! Я настоящая развалина. Прекрати себя жалеть и думай наперед болван! Ладно, ладно! Даже если спущусь по веревке, меня, скорее всего, схватит эти уроды. У них кони, а я еле держусь на ногах. А может удастся договориться? Выдать себя за фриза не выйдет, но, быть может, если я буду убедителен, предложу свои навыки врачевателя. Взову к их совести, попрошу защиты...

Ты правда так глуп? Довериться незнакомцам? Опять? А что остается? В городе бойня, здесь — тоже. Оставаться и прятаться? Только оттягивать неизбежное. А с кальдами мы не воевали, не должны они нас ненавидеть. Может это их зависть толкнула на это? Или их вообще заставили. Должны же люди... Что люди? Ты меня не слушаешь, что ли? Жестокость, уродство в мыслях и делах. Мелочные стремления, пошлые удовольствия, непроходимая тупость и жажда разрушения. В этом весь человек. На что ты надеешься, полукровка? Пожалеют и помогут? А чего нет? Вдруг да выгорит? Не режем же мы друг друга каждый день напропалую? Хватает на земле дурного, это правда, но есть же любовь, дружба, забота о ближнем, наконец!

И это, по-твоему, достаточное основание, чтобы рискнуть своей шкурой? То, что человек не грызет соседу глотку, говорит лишь о страхе. Страхе разделить ту же участь, страхе перед этими глупыми законами и наказаниями, перед божественным воздаянием. Чем сильнее человек, тем больше он себе позволяет, и тем дальше он заходит. Нищий молокосос сворует твой кошелек, убийца — заберет жизнь, а вожди предадут огню целые города. У тебя же это все перед глазами, придурок!

Голова гудела от мыслей. Они роились в голове, как туча бешеных ос. Выбрался я на волю, и что? Безнадега. Не могу придумать, как спасти себя. Все ведет к тому, что меня убьют. Башня храмовников угрюмо взирала на меня черными провалами окон-бойниц, а ветер выл и, казалось, поддакивал моим мрачным мыслям. На мгновение мне показалось, что наверху фортизармы кто-то выглядывал из окна, но, потерев глаз и снова вглядевшись, я ничего не заметил. Коварство мороков в том, что они посещают истощенных, но не потерявших надежду.

— Тольдон! — раздался голос совсем близко от меня.

Я вскочил и пошатнулся от внезапно накатившей слабости. Островитянин уже поднимался по ступеням и сердито смотрел на меня. Он продолжал говорить, но смысла я не уловил. Слова чем-то напоминали наречие андов, но весьма отдаленно. Фриз только постоянно повторял это «Тольдон», а затем с чувством выговаривал какое-то словосочетание, которое, скорее всего, было ругательством. Это мужик был чертовски зол на Тольдона. А не тот ли это урод, что теперь валяется голым в моей пустой камере?

Если он принял тебя за кого-то другого, то он быстро поймет, что ты — не он. Да, он уже смотрит на меня с подозрением. Нужно что-то делать. Он уже почти миновал лестницу. Я округлил глаза, открыл окровавленный рот и издав гортанный звук указал ему за спину. Островитянин резко развернулся и сразу же выхватил меч. Хе-хехе-хе... Я тоже поверить не могу. Вложив всю силу и вес, я толкнул его. На мою удачу и себе на беду, налетчик споткнулся на первой же ступени и плашмя полетел вперед головой, с глухим стуком встретившись с землей.

Я стрелой слетел вниз по лестнице. Он пытается встать, перережь ему глотку! Я выхватил нож и с размаху вдавил голову фриза в грязь, после чего навалился на него и вогнал в лезвие в череп, под затылочную кость. Тэмиель, Тэмиель! Сегодня ты растешь над собой! Или, наоборот, погружаюсь в яму к остальным ублюдкам. Солер говорил, что это один самых быстрых и милосердных способов убийства, но легче мне от такого милосердия не становилось.

Я, конечно, ощущал некую справедливость в том, что сотворил, да и удовлетворение от подлой победы тоже было, но все равно мои руки тряслись и снова кружилась голова. А в воздухе запахло дерьмом. Да, про это Солер тоже говорил, но я думал, что он шутит. Сняв с поверженного фриза шлем, я натянул его на голову. Он оказался тяжелее, чем мне показался сначала: металлический колпак и ламеллярная бармица, что прикрывала виски и шею, были обтянуты кожей. Фризы, оказывается, знают толк в доспехах, а вовсе не ходят в звериных шкурах на голое тело. Вечно люди ерунду болтают.

***

Как только я оттащил тело и скрыл его среди трупов моих павших братьев, мне снова почудился свет в фортизарме. Если подумать, то я еще не встречал тел храмовников. Может быть они еще там? Я осторожно обогнул внутреннюю стену, спрятался у калитки и осмотрел храмовничий двор. У небольшого костра сидели двое и что-то варили в котле. Землю вокруг покрывали следы десятков ног. Окованные сталью двери башни носили следы ударов тарана и изрядно прогнулись внутрь, но оставались на своем месте и были закрыты. Это показалось мне добрым знаком.

Островитяне негромко переговаривались и прикладывались к бутылке, а время от времени метали объедки в нижнее окно башни темплариев. Крупный темноволосый фриз с непокрытой головой сидел на здоровенном бревне, один конец которого был растрепан, вероятно, от ударов обо что-то твердое. Наверное вот этим тараном они и пытались проложить себе путь внутрь. Благословленны добрые плотники!

Им все-таки не удалось взять храм целиком. Кто-то точно остался, иначе бы они и оттуда бы все вынесли и разворотили. Оружейные подвалы, конечно, опустели после массового исхода братьев, но там еще оставались отличные клинки, а у тех островитян, что я видел, андского оружия я не приметил. Вот только как туда попасть? Не думаю, что меня пропустят, если я постучусь. Да и эти, что стерегут, не дадут мне возможности пройти мимо. Надо их убить. Их двое, и они воины, а я просто... Ты уже убил двоих. Хитри, импровизируй и слушай меня — тогда все получится. Одному мне все равно не выжить. Была не была. Я направился прямо к костру, все также притворяясь захмелевшим.

Фризы замолкли при моем приближении и в недоумении переглянулись. Я приветственно махнул рукой и присел к костру, после чего сразу же выхватил у кривоносого воина бутыль с выпивкой. Настойка была крепкой, как ректификаты Солера — я с трудом унял позывы закашляться. Дозорные оправились от удивления и начали меня о чем-то спрашивать, на что я отвечал лишь неопределенным бурчание и кряхтеньем. Я снова приложился к бутылке и набрал полный рот обжигающего зелья, а правую руку придвинул к поясу. Темноволосый нахмурился, снова спросил меня о чем-то и выжидающе уставился. Давай!

Я прыснул содержимым рта в темноволосого сквозь языки костра. Огненная вспышка озарила нас, и в это же мгновенье мой нож сделал кривоносого одноглазым. Бороду темноволосого фриза пламя сократило уже вполовину, и он отчаянно пытался ее притушить, прежде чем заметил, что его товарищ приобрел новое украшение в виде рукояти ножа в глазнице. Кривоносый не шевелился и не стонал. Это уже третий, Тэмиель, не сбавляй темп, хе-хехехе-хе! Островитянин забыл про тлеющую бороду и потянулся к клинку, раскрывая рот для крика. Спасибо тебе, папа, спасибо тебе, мама. Спасибо вам за то, что я уродился таким здоровым. Я врезался и сшиб фриза с ног, вышибив из него дух, вскарабкался с коленями на грудь и принялся его душить.

Он все-таки вытащил меч. Старайся лучше! Я навалился сильнее и вогнал большой палец ему глазницу. С противным чавканьем глазное яблоко выскользнуло из-под пальца и выпрыгнуло наружу. Я схватил его и выдернул из черепа — сопротивляться островитянин стал сильнее, но оружия в руках не удержал. Я давил его рывками, сжимая кисти изо всех сил, и продолжал уворачиваться от его пальцев, которыми он пытался достать до моего лица. Шлем сполз, повязки сбились, я с трудом мог разглядеть, что делаю. Борьба была утомительной, и меня покидали оставшиеся силы, но и противник тоже начал слабеть. Он открывал рот, как рыба, вытащенная из воды, его губы стали синеть, а лицо приобрело бордовый оттенок. Я давил, он дергался и хрипел. Даже когда он обмяк, я еще некоторое время продолжал сдавливать его горло. Наконец, когда конвульсии затихли, а ноги отбарабанили по земле в последний раз, я разомкнул объятья и поднялся.

В оконце фортизармы кто-то был. Я сбросил с головы шлем, стянул повязки с бритой головы и сложил ладони на груди, как делает каждый жрец, когда возносит молитвы Фараэлю. Время как будто остановилось, и между каждым ударом сердца проходила целая вечность. В окне снова было пусто. Может мне просто показалось и никого там не было? Тут дверь башни со скрежетом приоткрылась, и темпларий в боевом облачении поманил меня рукой. Спасен!

***

Как только я вбежал внутрь и дверь за мной затворили, меня обступила толпа выживших. Храмовники, жрецы, послушники — все как один были напуганы и вопросительно смотрели на меня запавшими глазами. Сквозь тесные ряды пробивался Рикерт. Он старался держаться прямо, но это явно давалось ему с трудом — подопечные поддерживали его под руки. Визарий был ранен. Его повязки, побуревшие от крови, скрывали настоящие раны. Я высвободил лицо из-под тряпок и заметил, как он посмурнел, когда он узнал меня.

— Я думал, что Ремиас выжил, а это ты, Хаген, — Рикерт выдавил из себя вялую улыбку. — Не ожидал такой прыти от послушника. Мы о тебе позабыли, когда напали островитяне.

— Фаваэвь мивостив, визавий, — прошепелявил я в ответ. — Вковько бватьев выживо?

Кошмар. Теперь вот так я буду звучать? Едва ли мою речь обошли бы насмешками ранее, однако теперь, когда смерть нависала над всеми нами, а враг буквально стоял за порогом, все оставались серьезными. Меня проводили на второй этаж, где пребывали старшие из выживших братьев, а визарий вводил меня в курс дела, сдерживая ругательства на каждой ступени — самое серьезное из его ранений приходилось в ногу. Оказалось, что нападение произошло двое суток назад, ночью, незадолго до новолуния. Как я уже догадался, первый отряд нападавших атаковали храм с суши, сговорившись с кальдскими племенами.

В покоях храмовников не осталось и следа от былого порядка. Свет масляных светильников выхватывал из темноты жалкое сборище сломленных людей. Послушники и жрецы заполняли комнаты: сидели на кроватях, на полу, кто-то бродил из стороны в сторону с потерянным выражением на лице. Недоросли имели заплаканный вид и явно держались из последних сил. Всегда аккуратный и опрятный, кератор выглядел жутко неухоженным: его платье было порвано, измазано в саже и грязи, но Йоран, кажется, уже не обращал на это внимания. В фортизарме не осталось съестных запасов после отбытия большей части темплариев, и он всеми силами пытался организовать питание из оставшихся крох, выстраивая голодных служителей в очередь к котлу с каким-то варевом.

Среди выживших я не нашел Гэйдина, как и апотекария, но сразу же приметил брата Эймара, чей нос уже успел приобрести более-менее приличный вид, в противовес моей разбухшей брюкве. Даже он изменился — вместо извечного надменного выражения по его лицу блуждала какая-то неясная гримаса. Теперь, когда Абеллард мертв, забота об обители легла на его плечи. Визарий, оперевшись на Фалко, поманил нас с Эймаром в сторону, подальше от ушей младших послушников.

— Мы были застигнуты врасплох. Островитяне пришли ночью, и сразу же устроили резню. Те, кто не покинул жилые покои, были убиты. Настоятель отказался покинуть темплум, — подбородок Рикерта задрожал. — Я видел собственными глазами, что эти ублюдки с ним сделали. Не щадили детей, даже тех, кто умолял на коленях. Звери. Когда темплум был захвачен и Негасимое пламя потухло, мы с Эймаром увели оставшихся, едва ли половину, в фортизарму. Именно тогда я потерял Ремиаса. Двое других героев, Эвген и Хролф, остались в солуме. Они пытались защитить настоятеля. Их я тоже больше не видел.

Он говорил и говорил. С высоты фортизармы им хорошо было видно, что творилось в городе. Захватчики спустились в город той же ночью под покровом темноты. Ополчение ландсмана какое-то время давало отпор фризам, но когда из темноты вынырнули ландскипы и причалили к берегу, стало ясно, что Меркиль обречен. Оставшиеся в живых защитники укрепились в остроге наместника, впрочем, безо всякой надежды выстоять перед островитянами. Осмотрительные и хозяйственные разбойники предпочли грабить и жечь, а не бросаться в бой на стены. В конце концов, время было на их стороне.

— Наше положение неутешительно, и пусть они оставили попытки разнести дверь, не думаю, что мы протянем долго, — заговорил Эймар, внимательно рассматривая мое изувеченное лицо. — У нас нет припасов, а на одной воде мы не протянем долго. Расскажи, что ты видел? Как вообще тебе удалось выбраться? Ты же оставался под замком...

— Двевь пвошто вашквывашь, — я показал на кусочек месяца, заглядывавшего к нам через окно. — Ввемя пвошло. Бват Эймав, а што мой наштавник? Где он?

— Если ты спрашиваешь об апотекарии, то он наверху, с ранеными. Ему бы не помешала твоя помощь, — жрец нахмурился. — А что случилось со сцитором, мне неведомо. Он пропал еще до нападения. Ушел в город, говорил что-то про рассадник зла, про нечестивцев, что обитают у нас под носом. Мы уж собирались отправить за ним темплариев, когда... Брат Хаген, как вам удалось справиться с этими душегубами?

Как странно слышать от него такое вежливое обращение. Просто теперь он знает, что ты легко можешь перерезать человек глотку, вот и притих. Может быть. А может несчастье поставило ему мозги на место. Ну да, как же, надейся.

— Фараэль оберегает его, брат Эймар, — радостно заговорил знакомый голос. — Сколько себя помню, свет Всеблагого всегда осенял эту буйную голову.

Пока Эймар говорил, к нам успел подойти еще один храмовник. Теперь он стянул с головы шлем, открывая копну светлых волос и широкую улыбку. Улле. Как же я рад его видеть! Мы бросились друг другу в объятья, и рассмеялись. Вернее, засмеялся он, а я выдал что-то вроде задорных покашливаний. Как будто и не было меж нами ссоры. Я осмотрел его посеченные доспехи и понял, что свое боевое крещение он уже прошел. Может зря я не дал ему уйти с рыцарями?

— Если бы не ты, я бы покинул обитель, и меня не было здесь в этот трудный час, — словно отвечая на мой невысказанный вопрос проговорил Улле. — Теперь уж мы придумаем, как заставить этих ублюдков поплатиться за содеянное!

— Я бы не особо на это рассчитывал, Ульрих, — печально проговорил визарий. — От меня теперь едва ли будет какая-то польза, а шестеро измотанных и голодных воинов против двух дюжин разбойников — это дурной расклад. К тому же, как только островитяне почуют неладное, к ним придет подмога.

— Но они могут и не успеть, — еще один до боли знакомый голос присоединился к беседе. — Брату Хагену удалось перебить часть дозорных. Довольно ловко для мирного служителя культа. Я вот что скажу, ежели мы хотим выжить, надо поторопиться. Выступим сейчас, и у нас будет какой-никакой шанс. Ударим быстро, всеми силами, и закроем ворота. Хер они обитель осадой возьмут.

Только чудо могло удержать мою челюсть на месте. Я не верил своим глазам. Остриженная голова, бритое лицо, одеяние послушника, но все те же прищуренные глаза и паутина резких морщин. Ингмар собственной персоной. Если я и хотел что-то сказать, то не смог выдавить из себя ни слова.

— Послушник Мангир присоединился к нам совсем недавно. Искал встречи с тобой, Хаген, говорил, что это ты убедил его оставить воинское ремесло и стать на путь служения, — Рикерт усмехнулся. — Я был рад, что наш новый брат решил отложить свое благое намерение и помог нам отбиваться от островитян, иначе мы бы потеряли еще больше людей.

Ингмар хитро подмигнул мне. Мангир? Анаграмма, серьезно? Хех. У жрецов в этой комнате слишком много выдуманных имен. Эймар о чем-то задумался и потер гладкий подбородок. Вот когда он умудрился выскоблить лицо ножом? Даже нападение и осада не выбили из него тягу к порядку. Из всех присутствующих он оставался единственным, кто выглядел так, словно только что почистил платье перед заутренней. Жрец перевел взгляд с Улле на Инграма, а затем остановил его на мне.

— Я был предвзят к тебе, брат Хаген, — печально произнес Эймар. — Теперь я понимаю, о чем говорил Абеллард, защищая тебя.

Что-о-о? Теперь и слух меня подводит.

— На мой взгляд ты еще далек от идеалов культа, но, быть может, ты и правду несешь на себе благословение Фараэля. Те, кого-ты привел в нашу обитель, достойно проявили себя. Если бы не темпларий Ульрих, меня и самого уже не было бы в живых.

Ну, это он меня привел, если быть честным — сам я не мечтал натянуть жреческое платье. У меня складывается ощущение, что все, что я делаю, приводит лишь к одному результату — восславим Фараэля и детей его, а-хой!

— Скажи, есть у тебя идеи, как нам спастись? — задал вопрос Рикерт, видимо, не слишком рассчитывая на обнадеживающий ответ. — Конечно, я был бы счастлив отомстить язычникам за восемь десятков убиенных братьев, но сейчас любая отсрочка будет нам на руку.

Хе-хехехе-хе! Смотри же, глупец, как удар в лицо и пара убийств меняет дела к лучшему! Мне просто повезло. Наверное. И почему он спрашивает меня? Я же простой послушник! Откуда я знаю, как нам спастись? Я думал, меня спасут, мне помогут. Почему я должен думать о таком? Не я тут всем заправлял. Тот, кто здесь заправлял, теперь болтается на веревке голышом. И что мне сказать? Я не знаю, что делать.

Можно бежать через малые ворота, пока не поздно. Придется спускаться по веревкам, а раненых — нести. А еще это значит встречу с кальдами. И что вы там будете делать, жрать траву и сражаться с кланами? Единственный шанс — отбить обитель и укрыться за стенами. Огонь, страх и кровь! Безмозглых животных нужно истреблять их же оружием! Но нас так мало. И все же это наилучший из возможных вариантов. Неведомый! И что мне ему сказать? Вон он как смотрит! Огонь и страх... А ведь точно. Как ты... Кхм, как я говорил, людьми правит страх? Безумная идея возникла у меня в голове.

— Мне нувно погововить с апотекавием.

***

Апотекарий обрадовался моему появлению. Он даже проявил некоторое участие, заметив мое новое увечье. А вот когда я раскрыл рот, он начал смеяться и никак не мог заставить себя замолчать, пока не закусил губу до крови. Ха-ха-ха. Очень смешно, придурок. Впрочем, очень скоро он снова стал вести себя по-старому. Как только я изложил ему свой план, из его уст посыпалась такая витиеватая брань, что даже у Инграма брови на лоб полезли. Удивить словесными изысками моего друга было сложно, но широкие познания в языках, диалектах и фольклоре позволяли моему бывшему наставнику выдавать действительно впечатляющие матерные конструкции. Инграму Солер точно пришелся по нраву.

— Ты в своем уме, циклоп недоделанный? — продолжал неистовствовать апотекарий. — Весь твой план на одну удачу рассчитан! Хочешь кишки свои земле размотать? Пожалуйста! Я отсюда — ни ногой! Я еще не выжил из ума.

— Пошвушай, Шовев, ешви мы... — я замолчал, так как мой собеседник снова покраснел от натуги и захихикал в кулак.

Я подождал, пока он успокоится. Конечно, у нас же прорва времени! Не будь так строг к нему, Тэмиель, ты и вправду уморителен! У тебя еще так забавно кровавые брызги изо рта падают. Аааааа! Ты же мой внутренний голос, ты должен быть на моей стороне. А вот и не должен. Вот сука.

— Я могу вше ждевать шам. И шдеваю. Будешь пвятатьша, как квыша, или шобевешь яйша в кувак?

Еще раз выругавшись, Солер сплюнул и гневно топнул ногой. Ну точь-в-точь злой лепрекон.

— А хрен с тобой, полоумный. Я с вами, — устало просипел апотекарий. — Помогу, будь оно неладно. И действительно буду молиться, ибо только чудо поможет нам в твоей задумке.

***

Мы с трудом уговорили Рикерта остаться в фортизарме. Визарий рвался в бой и даже хромоту не считал препятствием для возможности снова схлестнуться с врагом. Вот только нужно было действовать быстро, а он бы только тормозил нас. Маленький, но отважный отряд самоубийц в итоге насчитывал восемь человек, включая меня. Почему-то включая меня. Не пропускать же все веселье! Ага. Трое выживших темплариев, а еще Фалко, Улле и Солер. Инграм тоже увязался с нами, позаимствовав из оскудевшей оружейной разномастный набор доспехов. Меня так и подмывало расспросить его, что с ним приключилось в городе, и как его надоумило принять обеты послушника, но я решил отложить это на будущее. К тому же с моим нынешним говором любой разговор стал бы тем еще испытанием. Неведомый! Остается только потерять ухо, изувечить руку и сломать ногу — я тогда смогу зарабатывать хлеб на ярмарках. Неповторимое чудо света! Единственное в своем роде! Подходи, не зевай! Всего пять медных кобберов! Узри Человека-Несчастье!

По совету Инграма храмовники обвязали ножны и ступни тряпьем, чтобы меньше греметь, но все равно двигались недостаточно тихо. Нам повезло, что островитяне совсем расслабились, и даже не проверили своих дозорных. А может просто не успели. К тому времени, как мы добрались до жилых покоев, было уже совсем темно, а затянувшие небо тучи скрыли от нас звезды — лишь светлым размытым пятном проглядывал месяц. Факелов мы, понятное дело, не зажигали и двигались почти на ощупь, благо я хорошо помнил дорогу.

Миновав послушницкую, мы вышли к покоям Солера. Внутри кто-то был. Звенели бутылки и звучали нетрезвые голоса. Кажется, в отличие от меня, фризам удалось найти заначку апотекария. Инграм знаком велел нам остановиться и скользнул внутрь. Я не услышал даже вскриков — только глухой звук падающих тел. Я зашел в комнату. Бонд как раз заканчивал вытирать лезвие. Один фриз лежал практически без головы, что держалась на узкой полоске кожи, а у другого было пробито горло. Ты посмотри, брат Мангир уже прикладывается к бутылке! Вот кто не теряет времени даром. Учись! Черта с два! Я бросился к товарищу и вырвал вино у него из рук. Выражение горькой детской обиды возникло на лице товарища.

— Хаген, я ее честно заслужил!

— Жаквинаю тебя, товько не шейшаш... — прошипел я, безрезультатно стараясь придать своему голосу грозность.

— Кхм, может вы перестанете трогать мои вещи, — осуждающе проговорил Солер. — Мы вроде как не за этим сюда пришли?

Проводив бутылку жалостливым взглядом, Инграм отступил, а я присоединился к апотекарию в поисках необходимых склянок. Вытащив из сундука причудливую птичью маску с блестящими глазами, Солер протянул ее мне.

— Надень ее под шлем, — я поднял бровь в ответ. — Это их удивит, поверь. Я носил ее во время чумы на родине, всегда срабатывало лучше, чем слова. А говорок у тебя сейчас еще тот будет.

Я кивнул и натянул маску, и чуть не задохнулся от сильного травяного запаха. Внутри клюва был ворох каких-то сильнодействующих растений, давно высохших, но не потерявших своего сильного амбре. Солер чертыхнулся. Чего-то не хватало. Придется спуститься в лабораторию. Ничего не видно в этой штуке, и стекляшки на месте глаз запотевают. Я сгреб склянки в охапку и вышел из комнаты, натолкнувшись на Фалко, который в испуге отпрянул в сторону. Действительно, работает.

К лаборатории мы спустились без приключений. Здесь тоже все было разворочено, и апотекарий запричитал от вида изувеченного оборудования и разбитых реактивов. К счастью, до многого островитяне не добрались. Не смогли. Солер все держал запертым на замки и сейчас лазал по полу и отпирал тяжелые окованные ящики. Наконец он нашел нужный пузырек и принялся за работу. Мы добавляли жгучую смесь в погребальное масло, а после нанесли вязкую субстанцию на мечи. Масла хватит только на три бурдюка, но и этого должно хватить с лихвой. Напоследок апотекарий обмазал мой шлем. На мой немой вопрос он ответил ухмылкой.

— Ты будешь страшен, как черт!

— Я и так не ошень... — печально ответил я. — Вше, ты можешь уходить. Вше помнишь?

— Да, помню. Если зажжется Негасимое пламя...

Я стукнул его кулаком в плечо.

— Когда. Когда зажжётся Негасимое пламя, я понял, понял. Мы будем готовы.

— Уж я надеюшь...

***

Чем дальше мы проходили по галерее, что вела нас к темплуму, тем сильнее колотилось мое сердце. В последний раз моя душа ушла в пятки в тот день, когда я встретился с варгом. Вот только тогда речь шла о том, повезет мне или нет. А теперь мне нужно было, чтобы удача шла за мной и оберегала раз за разом. Слишком много «если». Безумие. И с чего я вообще посчитал это хорошей идеей? Вдруг бурдюк взорвется у меня прямо в руке? Или не взорвется вообще? А вдруг я скачусь по ступеням и насмешу островитян, вместо того, чтобы напугать? А если они все равно выстоят и перебьют нас? Их же там с две дюжины, и они живут войной. Дерьмо, дерьмо!

Я был в ужасе, и огонек масляного светильника дрожал в моей руке. Я вел нас на гребанную смерть. Инграм держался много лучше. Кажется, он бормотал сам собой и при этом кровожадно ухмылялся. Даже в доспехах темплария он оставался все тем же жутким головорезом. А вот Улле шел бодро и весело, и, казалось, даже радовался предстоящей схватке. Они с Фалко следовали прямо за мной и едва слышно переговаривались. Фалко высказывал разумные опасения, но я впервые посчитал, что уж лучше в этот раз прав окажется мой глубоко верующий друг.

— Если бы Фараэль и вправду нас защищал, он бы не допустил этого, — печально прошептал эсгиф.

— Брось, Фалко. Ты говоришь глупости, — горячо затараторил Улле. — Фараэль не вмешивается напрямую, он воплощает свою волю через нас. Если вера глубока, то Он защитит. Посмотри на Хагена! Смог бы он сотворить то, что сделал, если бы Фараэль не вознаграждал его за веру?

Я аж поперхнулся. Точно. Фараэль меня охраняет. Твой друг — идиот. Он просто наивен. Одно другого не исключает. Заткнись. Мы уже на месте и теперь стоим прямо над язычниками, и совсем скоро грянет момент истины. Дверь была приоткрыта, и до нас долетали звуки веселого пиршества. Они еще не заметили потери товарищей, значит план еще в силе. Я вышел на лестницу и дал знак Улле увести за собой храмовников через солум ко второй винтовой лестнице, на противоположной стороне молельного зала. Инграм остался со мной. Я вытащил меч и начал поджигать клинки от светильника. Затем я все-таки зажег тряпье, намотанное на шлем. Горячо. Надеюсь, это не спалит мне скальп. Сняв с пояса два пропитанных маслом бурдюка с горючей смесью, я начал спускаться вниз, навстречу судьбе.

Я осторожно выглянул из-за края стены. Неведомый! А их даже больше, чем мне казалось. Я насчитал двадцать пять или двадцать шесть ублюдков. Пьют, горланят песни. Пленные женщины потеряли волю и всякую надежду, и не издавали ни звука когда эти звери продолжали их истязать и насиловать. И как же они тут все загадили. Буквально. Стены были разрисованы кровью, притом рисунки были весьма предсказуемыми: женские груди, половые органы и какие-то надписи. Уверен, тоже скабрезные. Хватит разглядывать, действуй, полукровка! Сейчас. Ух, как же страшно. Шея зудит, трава набилась в нос, маска немного болтается... Хватит! Не тяни! Да, Тэмиель, вперед! Все получится.

С противоположной лестницы я заметил фигуру в доспехах с объятым пламенем мечом. Они готовы. Нет смысла ждать, бес его знает, сколько будет гореть смесь. Я поджег бурдюки, метнул их в центр костра, и начал спускаться по лестнице, открываясь всем на обозрение. Голоса вмиг замолкли, как только два моих огненных снаряда ухнули в огонь. Головы завертелись, и вот все заметили меня. Я воздел меч к потолку и заорал:

— Аж ешмь Фаваэль! — шепелявая нелепица эхом отражалась от стен. — Умвите, невевные!

В этот момент один из бурдюков с шипеньем хлопнул, и грянул взрыв, а следом за ним — второй. Пламя объяло весь темплум и взметнулось к потолку. Хорошо, что храмы строились из расчета, чтобы их было не спалить, ибо теперь молельный зал, в клубах дыма и огненных сполохах, напоминал лютый кошмар. Те из островитян, что сидели ближе всех к костру уже валялись по полу, объятые пламенем. Хе-хехехе-хе, это просто прекрасно! Прямо божественное зрелище! Ай да Тэмиель, ай да умница! Катайтесь-катайтесь, погребальное масло и так затушить сложно, а вместе с купоросным его вообще почти ничем не сбить. Вниз по лестнице, прямо в пекло, с чудовищным лязгом и грохотом устремились темпларии. Следуя совету Солера, никто из них не издавал боевого клича. Они наступали стремительно, молча, и рубили противника с прямо-таки демонической яростью. Судя по тому, как далеко отлетели руки первых двух островитян, атаку возглавлял Улле.

Высокий темноволосый воин в самых блестящих доспехах первым оправился от шока и повел ближайших союзников навстречу храмовникам. В этот момент к борьбе присоединился Инграм и первым делом приступил к добиванию покалеченных огнем. Вместо веселого пения и смеха темплум наполняли крики умирающих, и я с удовольствием отметил, что с каждым мгновеньем их вопли становились все более дикими. Хе-хехехе-хе! Да, вот так, гнев выдуманного бога! Бойтесь, трепещите, безмозглые ничтожества! Один из фризов, потерявший шлем, бросил топор и с диким воем бросился прочь из храма, взяв курс на ворота. Следом за ним последовали еще двое, и я не заметил оружия в их руках. Удалось! Неведомый, удалось!

Я ринулся наверх. Время зажечь Негасимое пламя. Я торопился как мог, но броня не по плечу, эта неудобная маска, да еще нагретый огнем шлем — я уже всерьез начал опасаться за сохранность своего черепа. Конечно, под шлемом еще слой маски, но и она уже, наверное, дымится. Ближе к последним этажам башни я стал задыхаться и уже собрался скинуть свой пылающий нимб, когда встретился лицом к лицу с фризом, что спускался по лестнице. Вид у него был заспанный. Скорее всего, его разбудили крики. От удивления я споткнулся и завалился вперед, выставив руку, чтобы схватиться за несуществующую опору. Вот теперь мне конец — промелькнула запоздалая мысль.

Но я был не прав. С диким воплем островитянин ринулся обратно. Хе-хехехе-хе! Не могу вспомнить, когда я последний раз так веселился! Это прекрасная, чудная ночь! Я решил не терять внезапного преимущества и побежал наверх. Что я буду делать, когда мы окажемся вдвоем на верхнем этаже храма, я еще не знал, но пока еще было время что-то придумать. Спустя еще несколько утомительных витков лестницы я наконец достиг вершины храма и увидел медный край очага. Давай, жги! Больше огня, чтоб тебя! В кои то веки мне по нраву твое предложение. Я поджег третий бурдюк и забросил его на отсыревшие от воды бревна. И стал ждать, вслушиваясь в испуганное поскуливание фриза. Полыхнуло.

Я бросился наверх, и теперь я уже обрадовался, что мое лицо прикрывала маска. Она все-таки спасала от жара. Островитянин уже даже не скулил, а истошно выл. Он был объят пламенем. Как удачно! Давай же, Тэмиель, это будет прекрасным завершением отличного дня! Я больше люблю тихие деньки с книжкой и бражкой, но раз нет других вариантов...

Я с разбегу толкнул фриза к ограждению и, подхватив его под ноги, сбросил с крыши. Жалобный вой пылающего факела удалялся от меня, покуда не оборвался глухим ударом. Я сбросил шлем и стянул маску, вдохнув свежий воздух. Храмовники внизу гнали последних островитян прочь из обители, и даже вышли за ворота, что прикончить парочку. Теперь к главному входу уже приближалась целая толпа, покинувшая фортизарму. Послушники несли колья и палки, которые тоже горели. Это их, наверное, Солер надоумил. Наконец створки ворот нехотя запахнулись, и двое темплариев водрузили засов на место. Мы вернули обитель.

— Три года взаперти в твоей дырявой башке, а тут такое веселье! Жаль, что эти ничтожества не сподобились прийти раньше. Как же хорошо!

Что? Я этого не говорил. Как это...

— Ты не очень умный, правда, Тэмиель? — снова зашевелились губы, выдавая четкие звуки, без намека на шепелявость. — Думал, что болтаешь сам собой? Хе-хехехе-хе!

Мои руки задрожали, нутро скрутило и голову повело. Ноги подкосились. Я сполз на пол и прижался спиной к парапету. Я сошел с ума. Я сошел с ума. Сошел с ума. Повредился в уме. Конечно, сначала заключение взаперти, потом это... Столько убийств, столько жестокости, столько бессмысленных смертей. Я не выдержал, сломался и сошел...

— Ты не сошел с ума, мой милый маленький полукровка, — зазвучал голос одновременно вслух и в самой голове. — Позволь представиться. Ла́руа Э́нема Мандукаа́р. Рад знакомству! Теперь ты никогда не будешь одинок, хе-хехехе-хе. Разве это не чудесно?

Чудесно! Едкие дорожки слез обожгли щеки. Все только наладилось. Я справился с таким испытаниями, и в награду получаю это. После избавления от всех клеток и оков, я потерял самое важное. Разум.

— Ох, беда, беда, огорчение, опять меня не слушаешь... — чужой голос скороговоркой исторгал слова из моего рта. — Ты в совершеннейшем порядке, Тэмиель. Взбодрись!

Я закричал.

Часть II - Глава 4 - Отчаянные меры

Мудрый бытует в бедности,

Да сердце его не знает горестей.

Богач живет в роскоши,

Но зависть и страх портят все́.

О храбрых же песню сложить не грех,

В сырой земле лежат они глубже всех…

Приписывается Менно Мирному Гласу,

предтече и основателю культа Фараэля.

Очередное тело, объятое пламенем, слетело с вершины темплума и расплескалось влажным плевком по земле. Полный ужаса крик все еще звенел в ушах. Никто не удивился, не побежал смотреть, что случилось – все это было очередным хитрым представлением, идею которого я ненароком подкинул бывшему наставнику. Труп фриза заворачивался в тряпье, поджигался и сбрасывался вниз. Тело летит, апотекарий орет, все давятся смехом.

Исполнять предсмертные крики у Солера выходило весьма и весьма недурственно, да только те рожи, что он корчил во время сольного выступления, были неимоверно уморительными. Даже Рикерт, исполняющий обязанности метателя трупов, багровел от усилий, но отнюдь не от физической нагрузки – он с трудом сдерживал рвущийся наружу хохот. Солер был хорош: такая страсть, такая мука в этом голосе! И эти вот его дикие ужимки… Казалось бы, что и не время веселиться, да и мы в конце концов измывались над человеческими останками, но все равно, каждый раз, когда апотекарий самозабвенно вопил, меня душил смех.

Все это было безумием, на первый взгляд. И даже на второй взгляд, наверное, тоже, но все же смысл в этой дикости был. Наш хитрый план – напугать фризов до чертиков – работал не так хорошо, как мы надеялись, но, по крайне мере, он сильно расшатал их душевное спокойствие. Никто из них не мог знать, что все их товарищи в стенах обители уже несколько дней как мертвы. И вот каждый вечер на закате они смотрели наше представление. Очередная казнь от рук разгневанного бога андов. Пускай смотрят, нервничают, дрожат… О, ты посмотри, снова зашевелились! Высыпали из своих нор, сбились в толпу и орут друг другу о чем-то. С каждым днем эти перепалки становились все более громкими. Островитяне явно были на взводе. Тем лучше. Пока они выясняют отношения друг с другом, люди в остроге наместника могут вздохнуть спокойно – сейчас им приходится несладко.

– У нас так скоро все мертвецы закончатся, – с усмешкой проговорил Инграм, опираясь на парапет надвратной башенки. – Что потом будем делать? Своих скидывать?

– Не говови гвупостей, – я пристально следил за выражением лица товарища, выискивая следы веселья, однако моя невнятная речь его не забавляла. – Павших бватьев мы не твонем.

– Ну, это ясное дело, – бонд-перевертыш потрогал обритую голову и снова уставился вдаль, на закатный Меркиль. – Да осени хоронить будем…

Пока мы отсиживались за стенами, предавали огню и земле погибших, зализывали раны и восстанавливали изуродованное убранства храма, люди ландсмана продолжали держать оборону в остроге. Обливали водой стены, чтобы их не подожгли, да изредка пускали стрелы в самых дерзких фризов, что время от времени подбирались к недостаточно высокой северной стене. Хотя защитники старались изо всех сил, было видно, как они измотаны: многие из дозорных могли часами сидеть на помостах, сгорбившись в комок, как нахохлившиеся воробьи, вместо того, чтобы зорко высматривать неприятеля. Сказывалась усталость, постоянное напряжение, страх и, конечно же, скудный рацион, не рассчитанный на такое количество голодных ртов. Нам повезло – мы чудом отбили нашу обитель, а вот остальным жителям Меркиля оставалось лишь уповать на милость Фараэля. Фризы возьмут острог – это было лишь вопросом времени.

Уже прошло шесть дней с того момента, как меня нашли на вершине темплума плачущего и бормочущего бессмыслицу. Как только я совладал с обуявшими меня чувствами, то зарекся оставаться один. Голос утих, но я знал, что он еще там, ждет случая снова заполнить мою голову. При мысли об этом меня била мелкая дрожь. Все что угодно, лишь бы снова не остаться наедине с этим… С этим… Не знаю даже как это назвать. Помешательство? Безумие? Сумасшествие? Неведомый! Это было слишком для меня. Я едва мог сохранять самообладание и старался вовсе не думать, и постоянно занимал себя любым, пускай даже неприятным или бессмысленнным занятием.

Хорошо хоть нашедшие меня темпларии восприняли все по-иному. Они были уверены, что у меня просто-напросто сдали нервы в тот момент, когда бой решился в нашу пользу. Я был не в состоянии разговаривать связно и осмысленно, потому Улле сразу всем растрепал, что я, мол, проливал слезы о погибших братьях. В его голове оно конечно так и было. Брат Хаген, яркий маяк веры. Смехотворно.

Шум битвы утих, и все мы потихоньку возвращались к своим обязанностям. Это было непросто. Настоятель, свисающий на веревке на самом пороге храма, жуткие вид детских тел, пустые глаза женщин, которых островитяне затащили в обитель для развлечения. Трупная вонь, едкий дым, разрушенные комнаты, уничтоженные книги. Нам было чем заняться и было от чего потерять душевное равновесие.

Эймар перестал чураться моего присутствия и был вежлив, спрашивал совета и терпел мое жуткое косноязычие. Он даже называл меня «братом», хотя обеты жреца я так и не принес, и все еще оставался послушником. В любом случае, такие формальности сейчас никого не волновали. Большую часть времени я был на подхвате у Солера – раненых и увечных оказалось столько, что мы начинали с рассветом и заканчивали лишь глубокой ночью. У апотекария не было возможности оказать людям достойную помощь во время осады, так что теперь мы навёрстывали упущенное.

На исходе третьего дня, когда нескончаемый поток больных спал, Солер отослал меня «не путаться под ногами», и я присоединился к жрецам, что хоронили павших. Молитв и ритуалов мы не проводили, дабы не тратить лишнее время и превращать погребение фризов в фарс. Вместе с кератором Йораном мы готовили умерших к их последнему путешествию в загробный мир. И, наверное, мне стоит поблагодарить того фриза-покойника, что сломал мне нос. Кость мне поправили, и хотя заживал мой шнобель медленно, и порой сморкался я кровью, все же был один плюс – я почти не чувствовал запахов. Когда тоска и усталость накрывали меня с головой, я делал перерыв: прикидывался потрясенным и отходил в сторонку, изображая глубокую погруженность в молитвы.

Вечера я коротал с Инграмом и Улле. Их праздная болтовня меня успокаивала. Лицо моего светловолосого друга излучало счастье, ибо теперь все боевые братья почтительно называли его только полным именем. Темпларий Ульрих, отважный защитник невинных, разящий нечестивцев в авангарде храмовников. Всю похвалу и титулы он заслужил по праву, снискав воинскую славу в той сумасшедшей атаке. Я тоже приобрел известность, но несколько иного рода – мне снова начали приписывать чудодейственность, во многом благодаря бескостному языку Улле. Глупый мальчишка был падок выдумки и беззаветно верил в сказки, которые не стеснялся рассказывать и приукрашивать: Хаген чудом выбрался из заточения, Хаген молился Фараэлю и огненноликий ответил, Хаген возглавил атаку и подарил нам победу над злодеями-захватчиками, Хаген призвал божественный огонь, что испепелил фризов-осквернителей. Я прямо каким-то гласом господним получился, если послушать дурака.

Люди болтали, пересказывали услышанное на свой лад и, разумеется, безбожно все перевирали. История быстро начала обрастать новыми подробностями, и особенно дико она изменилась в пересказах юных послушников. И голос мой будто бы стал громоподобен, и мечи темплариев вспыхнули сами по себе, от истовой веры, а вовсе не из-за горючей смеси. Даже мой фокус с бутылями и костром медленно, но верно стал обращаться в чудо: Фараэль удостоил нас своим вниманием, ниспослав очищающее пламя. Холера! Этим глупым недорослям чудеса в каждой дырке мерещатся.

Жаль Рикерт умолчал о том, как я врукопашную расправился с фризами, стоявшими на моем пути к спасению. Может хоть тогда бы мой образ ушибленного на голову фанатика стал бы немного приземленнее. Я бы и сам был бы рад рассказать, как все было на самом деле, но без четырех передних зубов это было крайне затруднительно. Вдобавок все эти почтительные кивки и многозначительные «брат Хаген» от каждого встречного поперечного жреца еще больше смущали меня. С чего вдруг столько внимания? Мне всего-то хотелось забиться в нору и пить до тех пор, пока мое собственное имя не кануло бы в небытие. Вот только там бы меня ждал Голос…

– Ты какой-то смурной, Хаген, – Инграм, или теперь уже послушник Мангир, снова отвлек меня от моих мыслей. – Не вешай нос! Мы теперь в безопасности, а там авось Годдардова братия прискачет. За острог не ручаюсь, но с нами все в порядке будет.

Болтает, как ни в чем не бывало. Вот все с него как с гуся вода. Хотя уже если и вести речи о птичках, то что-то все-таки вынудило его принять сан. За эти дни я так и не успел спросить о про причинах, приведших неисправимого и закоренелого преступника в божью обитель.

– Фтейн гововил, шо ты пвопал, а твои люди – мевтвы.

– О как, – Инграм сразу стал серьезней. – Вы что же, брат Хаген, дружбу теперь водите с городским ростовщичеством? Вера вам такого не запрещает?

Я молча воззрился на друга. Инграм тяжко вздохнул.

– Я хотел рассказать, да все случая не было, – бонд жестом попросил угоститься от моей трубки. – Сначала ты в темнице гнил, потом осада, потом трупы носи, двери чини, подай, принеси... То одно, то другое. Много чего произошло, а я вообще из огня, да в полымя.

Тут Инграм наклонился и приспустил воротник, обнажая грудь, исполосованную полузажившими рубцами от порезов, что складывались в причудливые формы. Круги, странные фигуры, знаки… Знаки на Альталейне? Что за…

– Во-во. Столько ночей без сна провел, пытаясь докумекать, что энто было, – смачно затянувшись трубкой, он продолжил. – До сих пор не пойму, как все так вышло.

Я повертел кистью руки, ожидая продолжения.

– Да, да к сути… Дело было так. Мы в доках охраняли одного прохиндея, и уже возвращались обратно в «Утопленника», когда на нас налетело трое в капюшонах. Мы ножи повытаскивали. Чего было бояться? Народ мы бывалый, к тому же нас было больше: я да моя боевая четверка. Джереон, старый пройдоха, Вим, Мортен Черный Зуб, Сванриг. Нормальные мужики, надежные.

Так вот. Первого придурка я кокнул сам: полоснул ножом по морде, свалил наземь и заколол, для надежности – не люблю я сюрпризы. Второго завалили Джереон и Черный Зуб. Они его чутка подразнили, а потом с двух сторон ударили и зашибли насмерть. А вот третий… Это было что-то немыслимое, Хаген! Я когда на него взгляд перевел, Вим уже с перерезанным горлом лежал, а этот ублюдок как раз сворачивал шею Сванригу. Представляешь? Сванригу шею свернул, как котенку, а он тебя на голову выше и вдвое шире! Потом этот урод на меня попер, я отступил – Джер и Мортен как раз ему со спины заходили. Черный Зуб его за шею обхватил, а старик ему сразу нож в спину, потом в бок, и в легкое дважды. Тут ему и кранты. Здоровый, да умом не богат. Так я думал.

Инграм снова присосался к трубке, а глаза ему будто поволокой подернуло, и лицо у него при этом скривилось, будто воспоминания причиняли боль.

– Ну и, – меня начинала подбешивать его неторопливость. – Вашкажывай.

– Ну схватил он Джереона за запястье и сломал в одно движение, а потом... Да чтоб мне околеть, если вру! Он Мортена взял и как метнул его прям в стену, будто мешок соломы. Если Мортен тогда жив и остался, то он об этом точно пожалел. От такого удара у него, наверное, все кости раскрошились. Во всяком случае, больше парень не подымался. А для меня на этом еще ничего не закончилось. Этот сучий сын так, походя, Джереона за горло одной рукой взял и начал душить, а сам ко мне идет. Старику у него в руке сопротивлялся, руку ему ножом изрезал, ногами елозил, дергался, да все бестолку. Тот даже на мгновение не замедлил шаг – все наступал на меня. Когда старик обмяк, этот урод его выпустил и пошел быстрее. Я струхнул и дал деру. И мне ни капельки за это не стыдно.

– И ты шбежав в итоге, иви как?

– Если бы сбежал, то меня бы здесь не было! Я в первый попавшийся переулок ломанулся, а там оказался еще один в капюшоне. Я в него влетел, а тот в ответ только рукой взмахнул – и я уже на земле. И в глазах темнеет. Перед тем, как отрубился, мысль промелькнула, что лицо у него было знакомое – капюшон-то у него слетел.

– И фто давьше?

– Да рассказываю я, «фто давьше»! – огрызнулся Инграм, но сразу взял себя в руки. – Извини. Я просто… Дальше все как в тумане было. Накачали меня чем-то. Очнулся я аки младенец: нагой, обгадившийся и туго спеленутый. Сам на столе, а надо мной нависает и прям в глаза смотрит… Вот никогда не угадаешь!

– Не томи.

– Даллак это! Ага, он! Ты бы рожу свою попроще сделал, лады? Я уж запомнил, кто мне сука на груди картины ножом рисовал. Темно, свечи горят, всякие запахи дурные, во рту еще был привкус странный, как от перебродившей бадяги из «Утопленника». А ублюдок все ходил кругом: тут резанет, тут порежет, бормотал под нос… Не знаю кто таков, и по каким таким делам он сюда забрел, да только никакой он не солдат, и даже не наемник. Колдун, мать его. И даже подумать боязно, что Ингольд за тварь такая, если он себе чудодеев набирает в услужение. Он же все-таки Фараэлев жрец, или как? Ты же с ним общался вроде? Чего молчишь?

– Не общався, а флушав пвиказы, – неужто и впрямь Даллак, Ингольдов наушник тут какую-то дичь творит? – Инговьд точно жвец. Фанатик. Еветиков бы в усвужение не бвав бы. С чего ты взяв, фто Даввак – ковдун?

– С того взял, что он как малявать на мне кровушкой закончил, так сразу руками заводил, запел, забубнил тарабарщину жутким голосом, и я уже ничего вспомнить после этого не могу. Меня так скрутило, что выть хотелось, а голова раскалывалась – как огнем жгло изнутри. Разрывалась просто. Я после сознание потерял, а очнулся уже в городе, мордой в канаве. Ребра сломаны, под ногтями кровь, во рту – кровь, из глаз, ушей и носа тоже хлещет, а на месте пут на руках и ногах – все сорвано до мяса.

Инграм это сразу же продемонстрировал. Шрамы были отменные, глубокие, и только начали затягиваться. Руки бонда мелко-мелко тряслись, и он положил их на парапет.

– Я не знаю, как мне удалось вырваться. Не знаю, что паскуда Даллак со мной сделал и вообще. Скагова сыть, да я представить боюсь, что там за лютая тварь была, что человеком прикидывалась! В него раз десять ножом, а он даже не дрогнул. Как такое возможно вообще? Как честному разбойнику работать, если такие ублюдки от ножа не дохнут?

– Ну…

Порошок сомниферы притупляет боль и замедляет течение внутренних жидкостей, а настойки бычьего корня с Красных островов позволяют совершать удивительные вещи тем здоровякам, чьи сердца выдержат губительную мощь настоя. При грамотной дозировке можно накачать человека так, что для врага он покажется демоном из глубин загробного мира. Только без дыма и пламени. Вот только хрен я все это выговорю.

– Я внаю фпофобы такое фдевать…

– Что? Как? Брешешь поди… – Инграм тряхнул головой. – Не важно. Уже не важно. В общем я тогда был напуган до чертиков. Тогда и решил в обитель постучаться. За стенами всяко безопасней, а ты бы за меня словечко замолвил. Вот только не было тебя, потому пришлось прикидываться мол хочу к вам, послушником. Врал, что я песни петь и Фараэля лобызать в срамное место почитаю за высшее наслаждение, на колени бухался и молил просветить. Вот меня и забрили к вам. К слову сказать, очень вовремя я к божеским силам прильнул. В городе кошмар один. А того ублюдка, что моих корешей порешил, я надеюсь фризы прикончили за компанию с местными.

– Смотри, они бьются! – закричал темпларий-дозорный, и все братья поспешили на стены.

Пока мы разговаривали, в городе опять вспыхнула схватка.

***

Надвратная башня не могла уместить всех, потому меня крепко вжала в парапет напирающая толпа. Посмотреть и вправду было на что. Островитяне устроили настоящую сечу. Звенела сталь клинков, свистели стрелы, стонали раненые, вопили умирающие… Стены острога светились от десятков факелов. Еще бы! Кто бы мог надеяться, что фризы передерутся между собой?

Схватка вышла нешуточной: десятки трупов и вдвое большее число недобитков. Фризов осталось не так уж и много, не более двенадцати дюжин, хотя если сравнивать с нашими силами, то это все равно было огромный перевес. Несмотря на жестокость столкновения, затихло оно так же быстро, как и началось. Командиры успокоили бойцов, и те разбрелись в разные стороны. Теперь можно было отчетливо наблюдать два лагеря островитян: около пяти десятков воинов держались ближе к городу и осажденному острогу, а другая часть фризов, большим числом, устроилась ближе к гавани. Интересно, можно ли будет это как-то использовать? Эх, если бы у нас было хотя бы дюжина закаленных боем темплариев… Бесполезные мысли. Их нет.

Инграм дернул меня за рукав и показал куда-то в сторону храма. Солер что-то кричал и махал мне рукой. Ну что опять случилось? Я начал проталкиваться сквозь толпу, ибо хорошо помнил, что апотекария не стоит заставлять ждать. Он мне, конечно, больше не наставник, но... Вдруг что-то важное? Да и не хочу я снова уворачиваться от его метких бросков домашней утварью.

***

Лаборатория Солера видала лучшие дни. Сколько трудов я вложил, чтобы содержать все в порядке! Драил, скоблил, расставлял по алфавиту книги, полировал инструменты до блеска… Слезы наворачиваются. Все что было заготовлено непосильным трудом, все пропало во мгновение ока. Безвозвратно и без намека на утешение. Коллекция редких настоев безнадежно утеряна, серебряные и закаленные инструменты утеряны или испорчены, перегонный куб не подлежал восстановлению. Столы изрублены, книги изувечены. Еще и пол загажен. Конечно, мы привели все в надлежащий вид, насколько это было возможно, но в подвале все еще стоял тошнотворный запах блевотины и мочи. Не люди, а какие-то животные. Гадят как крысы! Так все изгваздать за пару дней это ж надо постараться!

– Ну что ты жалом водишь? Садись! – заворчал Солер и указал мне на кресло.

Сей чудной стул стоял посреди комнаты и своим видом бросался в глаза, но, как ни странно, от рук фризов он не пострадал. Выглядел точь-в-точь как устройство для пыток: подвижные части, ремешки для рук и головы, рычаги, регулирующие высоту и подъем сидения. Хитрая штука, родом откуда-то из Мелинтера, далеких земель за Черными горами. Может галатское новшество, может бриндское – я не был уверен. При всем своем пугающем виде кресло обычно использовалось для осмотра состоятельных рожениц или сеансов бритья досточтимого апотекария. Но я-то беременным не был, а брился всегда сам, так что оставалось только… Нет, прошу, мне и так хорошо! Словно прочитав мои мысли Солер прищурился и прошипел.

– В кресло, Хаген, живо! – он топнул ножкой. – Это для твоего же блага!

Неведомый! Ну почему? Почему мне так не везет?

– Не закатывай глаза и не ной, – менторским тоном продолжил апотекарий. – Я же вижу, как ты мучаешься. Лишний раз рта не откроешь. Сейчас вытащим твои огрызки, поправим все как следует, и будешь как новенький… К-куда, подлец!

Я побежал. Делать мне нечего! Зубы уже почти не болят. Я вообще уже привык. Мать! Вот он резвый, словил таки. Пусти, гад!

– Отпуфтите, нафтавник! – по привычке заголосил я.

– Во-первых, я тебе уже не наставник. А во-вторых… – Солер продолжал тянуть меня обратно со впечатляющим упорством и крепко держал за ворот платья. – Полезай в кресло! Что ты как дите малое? Постыдился бы!

– Не надо, сжавься! Маво мне дофтавось? – взмолился я. – Не мучай, отпуфти!

– Для твоего же блага, Хаген! – процедил Солер. – Ты мне еще спасибо скажешь.

Вот уж вряд ли. Я прекрасно помнил, какие рулады выводили несчастные, что попадали на сеансы зубодерной терапии к апотекарию. Ежели зуб ноет, то тут, безусловно, приятного мало, а вот когда тебе ножами и крючьями плоть кромсают и кости скребут, то приятного еще меньше. Солер таки усадил меня в кресло и насилу пристегнул ремнями. Я сжал челюсти так плотно, что остатки зубов заскрежетали друг о друга. Тебе придется храмовников вызвать, чтобы мне пасть раскрыть. Так то! Носготы не сдаются! Шиш тебе, изувер!

Проверив надежность моих пут, Солер ехидно заулыбался и побрел к склянкам на столе. О нет. Подлец! Что ты задумал! Не смей!

– Ты у нас парень боевой, Хаген, тут большого секрета нет, – Солер выдавил из себя противный смешок, и откупорил бутыль, разнесшую тяжелый запах настоя мардрема. – Вот только помни, друг мой, что на каждую хитрую жопу найдется хрен с винтом.

Я ответил злобным мычанием.

– Открой рот, Хаген, будь добр! – апотекарий навис надо мной, как стервятник. – Ты уснешь и даже ничего не почувствуешь!

В моих глазах огромными буквами было написано: никогда!

– Значит, не перестанешь дурака валять, да? – с притворной печалью в голосе Солер замер и пригладил усики. – Хочешь, чтобы я пошел на крайние меры? Достать клистир, да?

Бесчеловечная скотина, вот ты кто! Тиран! Душегуб! Мерзавец! Не надо клистира. Признав свое поражение, я послушно разомкнул челюсти.

***

Очнулся я в кресле. Ремни были расстегнуты, и я был свободен, но встать сразу не удалось. Весь рот в крови. Холера! Вдобавок мардрем меня сильно ослабил: голова кружилась, трудно было сфокусироваться. Вытяжка из этого гриба была прекрасным снотворным, действовала как слабое обезболивающее, но с головой творила дурные штуки. Я остановил взгляд на огоньках свечей. Скоро должно пройти. Хм. Почти до конца прогорели. Долго же он возился. Пошатываясь, я встал и начал расхаживать по лаборатории, разминая одеревеневшие ноги. Чем быстрее разойдется кровь, тем скорее отступит эффект зелья. Ой. Ой-ей-ей! Это я зря так быстро поднялся. Боль накатывала во́лнами, окончательно отгоняя сон.

Тошнота, головокружение и слабость еще не прошли, а вот болеутоляющие свойства настоя уже успели испариться. В моей голове, прямо под носом был очаг боли. Я притронулся к лицу. Ого. Губы, щеки и нос распухли, как будто меня целый рой пчел искусал.

– Ыыыыааа! – я огласил пустую комнату жалобным стоном.

Будешь как новенький. Ага, щас! Что же ты со мной сделал, скотина? Боги, как больно… Так, погодите-ка... Что-то острое торчит из верхней челюсти. Я провел непослушным языком и сразу же его оцарапал. Он что, гвозди мне в череп вбил? Надо увидеть себя со стороны. Я начал рыскать по подвалу, пока не нашел лохань с водой, и перенес ее к свету. Собравшись с духом, я взглянул на свое отражение. Мать моя! Что… Что это такое?

– Хе-хехехе-хех…

Нет. Не сейчас. Неведомый! Молю, только не снова…

– Тэмиель, бедняжка Тэмиель… – вновь промолвил голос, пошевелив моими губами. – Все хорошеешь?

– Почему ты не оставишь меня в покое!?

– О чем ты, милый Тэмиель? Мы с тобой одно целое! Навечно! – выплюнув последнее слово, Голос расхохотался издевательским смехом.

Аааааа! Холера! Да чтоб меня! Почему я? Да чего вообще? Я вцепился в край стола и стал биться о него головой, но смех продолжал звучать в голове. Не утихает, звенит в черепе и разносится эхом. Невыносимо.

В изнеможении я распластался по столу. Ненавистный Голос все еще мерзко хихикал. Как же мне заглушить его? Тут мне на глаза попалась настойка дурмана, что сберег апотекарий. А что? Отличная идея! Если у меня в голове и так бардак, и это не исправить, то почему бы не попробовать извлечь из этого хоть что-то хорошее? Я достал свои травы, вымочил их в отраве и спешно начал забивать их в трубку. Вот сейчас меня поведет, вот теперь меня расслабит! Иди в жопу, Солер! И ты, кто бы ты ни был, тоже проваливай!

– Ты что, обиделся?

Меня аж передернуло. Сейчас ты умолкнешь.

– Я все равно никуда не денусь!

Я затянулся. Не денется, ты посмотри! Еще увидим. Я все еще здессссь....

– Вот и заткнись там! – заорал я. – Сиди и помалкивай!

Я рухнул на злосчастное кресло и продолжил курить. Действие местной махорки, вымоченной в дурмане, многократно усилилось и меня наконец-то начало разбирать расслабляющее оцепенение. Да, сейчас это то, что нужно. Все снова кружится. Я немного полежу. Просто закрою глаза, и чуточку поваляюсь, чтобы успокоиться. Совсем ненадолго.

Что-то хлопнуло. Я разлепил свинцовое веко. Солер стоял в дверях и обтирал руки тряпкой. Тяжко вздохнув, он приблизился ко мне и насилу раскрыл мне рот, легко поборов мое вялое сопротивление. Все тело было ватным, немного тошнило, но хотя бы боль отступила – только кровь во рту и на губах напоминала об экзекуции. Повертев мою голову в руках, апотекарий чему-то кивнул.

– Когда я уходил, в кресле покоился больной, а теперь я вижу лишь жалкого наркомана, – апотекарий отошел налить воды из кувшина, капнул в стакан из какой-то склянки. – Вот. Ополосни рот. Это немного снимет боль и ускорит заживление. Стоит регулярно полоскать ротовую полость, если ты хочешь снять отек, а то на хомяка похож…

Все из-за тебя! С трудом подняв голову, но последовал совету и избавился от привкуса крови во рту, сплюнув порозовевшую воду в одну из пустующих мисок на столе. Резкий запах ударил в нос, отчего у меня в глазах навернулись слезы. Солер успел сунуть мне что-то в ноздри. Ох, ну и запах! Должно быть цитразиновый порошок, из желтого ракитника. Прочихавшись, я обнаружил, что тошнота отступила и дышать стало легче.

– Лучше? Вот и ладненько. Завязывал бы ты травиться этой дрянью, Хаген, – из складок своего щегольского платья апотекарий выудил небольшое серебряное зеркальце и передал мне. – Ну, посмотрись, оцени мои старания. Как тебе? Здорово, а?

С отполированной поверхности серебра на меня взирала неприятная и кислая морда. Стремный лысый мужик, с белесым глазом. Неровные шрамы на пол-лица. Выглядит в два раза старше, чем я себя ощущаю. Красавец. Тьфу! Я оскалился. Вот она, работа кудесника! На месте отсутствующих верхних резцов торчал причудливый конструкт из четырех клыков разного размера и тонкой серебряной проволоки. Нити металла оплетали желтые зубы, вгрызались в них и уходили вглубь моих десен. Должно быть Солер просверлил отверстия в кости моей челюсти, дабы закрепить свое приспособление. Теперь понятно, почему так больно. Как он вообще до такого додумался?

– Без ложной скромности заявляю, что это лучший зубной протез из виденных мной по эту сторону Черных гор! – самодовольная ухмылка приподняла усики апотекария. – Что скажешь? Нравится?

– Халтурная работа! – губы снова зашевелились сами по себе. – Серебро будет чернеть, а эти гнилые пеньки – разве можно назвать их зубами? Мастер не в состоянии выточить что-то подходящее на замену?

Я думал, что заглушил его… Я же сказал, что никуда не денусь. Холера! Это случилось. Впервые Голос заговорил вместо меня при постороннем. Солер побелел и вскочил на ноги. Что делать? Он же сейчас помчится к храмовникам, а меня как тварь бесноватую закуют в цепи… Снова.

– Уж простите, Ваше благородие! У меня, к сожалению, не осталось золота и китовой кости, дабы умилостивить Ваш взыскательный вкус! – в гневе апотекарий пнул стол и тут же зашипел от боли. – Возмутительно! Я тут стараюсь из всех, платы не требую, по доброте душевной, и вот она – благодарность! Куда ни плюнь – невежды и варвары!

Он ничего не заметил? Как? Голос же звучит иначе, он раскатывается, как эхо, и одновременно шипит… Хе-хехехе-хе… Что ты ржешь, паскуда? Тэмиель, Тэмиель… Ты так и ничего не понял? Внутри нас двое, а снаружи – только один. Не смей управлять мной! Ты сам мне позволяешь… Неправда! Прекрати это немедленно! Хе-хехехе-хех… Сколько бы ты себя не травил дурманом, сколько бы не пил – я никуда не денусь, дружище…

– Ну что ты молчишь? – бывший наставник нависал надо мной. – Я жду извинений!

– Извинений, червяк? – голос с рычанием вырывался из моей пасти. – Да ты бы сдох в этой башне, если бы не мы! Как ты смеешь...

Солер отпрянул, будто получил пощечину. Я вскочил и стиснул зубы. Клянусь, ублюдок, если ты еще раз воспользуешься моим языком, я его вырежу. Ты же рохля! Что бы ты делал без моих советов? Был бы счастлив. Сам-то в это веришь? Заткнись! Если я не хозяин своему языку, то он мне не нужен. Я вырежу его, и ты больше никогда не заговоришь вслух. Ты тоже. Невелика потеря! Так, да? Ну, давай, вперед! Рассыпайся в извинениях, гни спину! Эх, чего вообще ожидать от жалкого смерда? Жалкий, никчемный человечишка, только и знает, что ныть. Духу у тебя не хватит!

Я взял скальпель со стола. Хватит.

Ладно! Я помолчу, послушаю, как ты мямлишь. Вот и чудно. Закройся. Мы все равно будем болтать наедине, ты же понимаешь? Заткнись. Ты скучный.

Наконец Голос умолк. Тишина. Я взглянул на Солера – тот пятился к двери, с тревогой косясь на лезвие у меня в руке, и, казалось, мог сорваться на бег в любую секунду.

– Я понимаю, Хаген, ты расстроен, – торопливый извиняющийся тон не вязался у меня с образом наставника. – Но у меня и вправду не было лучших материалов, а у тебя такая узкая челюсть, что резцы фризов не лезли, потому я и собрал протез из клыков поуже. Я пойду, наверное, займусь другими делами. А потом мы поговорим, когда ты остынешь…

– Извини, Солер. Последняя неделя была настоящим испытанием, – я отложил нож и протянул ему руку. – Спасибо тебе. Шепелявость пропала – это уже что-то.

Все еще настороженный, прям как лесной кот, что готов дать стрекача, апотекарий все же перестал пятиться. Я его сильно напугал. Не ты, а я. Да, ты! Больше не делай так. Не проси того, о чем пожалеешь. Я стиснул челюсти, и чужие клыки заскрежетали о мои зубы. Ты обещал молчать! Пфф. Ну?!? Молчу.

– Зря я сорвался. Пожмем руки и забудем?

– Хорошо, – апотекарий наконец расслабился и вяло потрепал меня за ладонь. – А ты вспыльчивый, Хаген. Ходишь таким пнем, молчишь, угукаешь, а сам кипишь, как котел.

Ты даже не представляешь.

– Может и вправду я на тебя дурно влияю, – задумчиво произнес Солер. – Тут твердая рука нужна, а я слишком мягок. Иногда забываю, что ты не просто увалень, но увалень взрослый, к тому же состоявшийся убийца.

– Это была самозащита.

– Судя по рассказам Рикерта, это не совсем правда. Но ты прав, забудем, – Солер нахмурился. – Самое главное. Я чуть не забыл, пока ты тут меня… Благодарил за мои труды и заботы. Не поверишь. К нам тут гонец из острога прибыл, с донесением и благими вестями!

Я вопросительно поднял бровь.

– Пойдем к солуму, поднимемся к Негасимому пламени. Оттуда лучше видно.

***

На верхнюю площадку храма я поднялся с трудом – до конца не отошел от дурмана и мардрема. К моему удивлению, у Негасимого пламени шумела целая толпа: визарий Рикерт, кератор Йоран, брат Эймар, Улле, трое темплариев и неизвестный мне мужчина средних лет во фризском облачении.

– Вы не сильно торопились, брат Солер, – сурово бросил Рикерт.

В гавани оставалось только два когга островитян, а вдали уже едва различимыми пестрыми пятнами виднелись паруса двух пропавших кораблей. Часть фризов просто ушла. Остался только меньший лагерь захватчиков, что был ближе к острогу.

– И каков план ландсмана? – пробасил визарий.

– Меинрад предлагает убить оставшихся ублюдков. – коротко ответил гонец.

Посланником из острога оказался Колман, солдат-ветеран ополчения. Ему пришлось сильно потрудиться, чтобы выбраться из осажденной крепости и пробраться к нам днем, избегая встреч с озлобленными островитянами. В городе было скверно. Совсем. Люди в остроге оголодали настолько, что в пищу пошли сапоги, ремни и прочие кожаные предметы одежды, не говоря уже о домашнем скоте, что был уничтожен еще с неделю назад. На моменты осады продовольствия в городе попросту не оказалось: перестраивали амбар наместника, а все запасы перевезли на другие склады, на радость захватчикам. Две недели люди питались подножным кормом и святым духом. Ждать, когда осада надоест островитянам было нельзя.

– Мы выступим ночью, сразу после того, как вы казните очередного ублюдка и скинете с башни. Два малых отряда двинут к кораблям, а остальные по сигналу выступят прямо из ворот, в открытую.

– А зачем тут я? Им же наверняка темпларии нужны? – я зашептал на ухо Солеру.

– Слушай дальше, – так же тихо ответил апотекарий.

– Сами мы не сдюжим, но я в разведку не первый раз хожу. Эти сволочи хоть и храбрятся, но до усрачки боятся «Фавэля», демона, что вы тут якобы в обители призвали. Те, что из обители удрали, стали нервными, и взбудоражили остальных. Они даже к стенам храма боятся подходить.

Прыснув в кулак, я отвернулся и скрыл лицо в ладонях. Неведомый! Ну что за…. Так. Стоп. Это что же, поэтому меня позвали? Хе-хехехе-хех… Я не хочу! Хватит с меня! Веселье! Наконец-то веселье! Да хрена тебе лысого!

– Вы же понимаете, что никакого демона тут нет? – я схватил Колмана за плечо. – Чего вы хотите-то?

– А, ваших рук дело, господарь жрец? Какой вы… Необычный. И зубы вострые. Теперь ясно, – ополченец придирчиво осмотрел меня и одобрительно хмыкнул. – Мне плевать, есть чудище или нет. Я в сказочки не верю, а вот фризов вы, видать, убедили. Вы просто так же само еще разок сделайте…

– Я не боец, от меня не будет толку.

– Не страшно! Хоть вы и божий человек, но братья за вас ручаются. Мне большего не надо.

– Да послушайте же вы! То было чистая случайность…

– Не скромничай, Хаген! – на мою беду в беседу вклинился Улле. – Мы все видели, как ты последнего ублюдка поджег и сбросил с вершины солума. Фараэль с нами. И раз эти сволочи в демона верят, мы его им предоставим. Со мною все согласны.

Спасибо тебе, друг.

– Ну? Вы с нами, брат Хаген? Что скажете? – с надеждой в голосе спросил солдат.

– Конечно! – проклятая скотина, заткнись, заткнись, заткнись! – Не могу же я пропустить все веселье. Обеими руками за!

– Ну, здорово! Вы уж напугайте их как следует, господарь жрец, мы в вас верим, – Колман хохотнул и постучал меня по плечу. – Дело не простое, но я уверен, что справимся.

Вот и все. Я сам подписался на это самоубийство. И теперь не уйти на попятную. Не стану же я им рассказывать, что безумен и за слова свои не отвечаю. Ты не безумен, Тэмиель, сколько раз повторять? И как это по-твоему называется? Дружеское соседство? Симбиоз? Дихотомия души? Скорее душевное расстройство. Или одержимость. Тоже сойдет. Ты замолкнешь наконец, сукин ты сын?! Откуда столько агрессии? Ты не в ладах с собой, дружище. Сам с собой споришь, бесишься, прям как бабенка какая... Замолчи, ублюдок! Хе-хехехе-хех…

– У меня есть парочка идей, как мы можем впечатлить врага, но для этого потребуется действовать ночью, – задумчиво проговорил Солер. – Днем эффект будет слабее, и наше малое число будет очевидно. Я бы рекомендовал выступать ночью.

– Мы так и собирались, господарь апотекарий. Два отряда по четыре человека выберутся в гавань и постараются сжечь оставшиеся корабли…

– Брат Солер, вы сможете достать для них нашего погребального масла? – спросил Эймар. – Было бы лучше, если бы они не «пытались», а сожгли их безо всяких сложностей. Хотя я до конца не понимаю, зачем. Так мы отрежем им пути к отступлению и вынудим сражаться…

– Мы не можем ждать, когда они соизволят убраться отсюда! – жестко начал Колман. – Я предпочту видеть их мертвыми, а не давать им сбежать с награбленным, чтобы они через год-другой вернулись вдвое большим числом. Если больше никто из фризов не вернется домой, эти сучьи дети еще дважды подумают, стоит ли к нам соваться. К тому же, если они побегут к кораблям, значит мы победили, и резона давать им уйти опять-таки не будет.

– Мне кстати интересно, а что с Малыми Стражами? – спросил Йоран. – Заградительная цепь не сработала?

– Ах, вы об этом… – Колман скривился и почесал густую черную бороду. – Когда обитель начала гореть, мы ясное дело выдвинулись к вам на подмогу, но опоздали. И вот тогда появились корабли. Точнее мы поняли, что это когги островитян. Ландсман сразу же дал приказ крутить ворот, только цепь не подымалась. И в Малые Стражи было не попасть – там уже были фризы, мать их. Они как-то сумели пробраться, проскользнули. Пронырливые мерзавцы все спланировали заранее, пробрались по суше, втихую. Вырезали солдат и забаррикадировались, покуда мы во все глаза смотрели и гадали, что происходит за храмовыми стенами.

– И вы не смогли вырезать горстку ублюдков? – пророкотал Рикерт. – У Меинрада была почти сотня человек! Как вы допустили?

– Не сотня, а всего шестьдесят два человека, не считая меня. И вообще! Не очень-то сподручно брать башню, когда в тебя летят стрелы и болты самострелов, – огрызнулся Колман. – А как вы допустили, что фризы пробрались к вам и пустили под нож половину жрецов? И где те хваленые две дюжины теплариев, которыми там любил хвастать Оллард?

Рикерт побагровел, но смолчал.

– Не время ссориться, друзья, – примирительно заговорил Эймар, копирую тон Абелларда. – Копаться в прошлом и искать виновных – последнее дело.

– Вы правы, брат Эймар. Визарий… Да, мы и вправду подвели ландсмана. Расслабились. Корабли подошли быстро – мы просто не сумели ничего сделать. А дальше была паника, и представители торговой гильдии настояли, чтобы мы укрылись в остроге. Мы оставили два отряда, в надежде, что им удастся проломить двери и поднять цепь, но не вышло. А дальше вы знаете. Теперь из семи десятков в ополчении наберется едва ли дюжины три бойцов. Не лучший расклад, но и фризов теперь стало меньше. Поэтому драться нужно сейчас, пока мы все еще держимся на ногах.

– За ними остается численное превосходство, – заговорил темпларий Ансельм. – Сколько их теперь?

– Где-то вдвое больше нашего. В лагере я насчитал человек пятьдесят, но многие из них еще шастают по городу. Большинство горожан, кому не посчастливилось попасть в острог, разбежались по окрестностям – есть чем поживиться. Даже у торгового хирда потери: почтенный Дедерик остался в своем доме, понадеялся на собственные стены и охрану. Зря. Его дочерям пришлось тяжелее всего.

– И на что тогда рассчитывать, если нас может поджидать засада в любом из домов? – промолвил другой темпларий, имени которого я не знал.

– На чудо. На ваше чудесное представление. На внезапность. На то, что они дрогнут. Признаться, я ожидал увидеть здесь больше храмовников. Это все, кто есть? И не сочтите за дерзость, визарий, но вы ранены. Всего четверо воителей? Это все, что вы можете предложить?

– Всего лишь царапина, – отмахнулся Рикерт. – Мне это не помешает.

– И все же. Сколько бойцов вы сможете выставить?

И я ведь пойду с ними навстречу толпе убийц и душегубов! Ты сам убийца и душегуб. Но я-то хочу жить! Слушай меня, и все пройдет как по маслу. Конечно. Слушай внутренний голос, Тэмиель. Он поможет. Тебя спасет безумный шут, что хихикает у тебя в голове! Эй, это было оскорбительно! У меня вообще-то имя есть! Ла́руа Э́нема Манду... Да насрать мне! Как грубо...

– Ансельм, Никлос и Рето. Из новичков у нас Фалко и Ульрих. Они оба себя уже хорошо проявили.

– Вместе с вами это будет шестеро.

– Я думаю, что брат Мангир не откажется выступить с нами, – добавил Йоран.

– Кератор, я же говорю о людях, что умеют держать меч. Нарядив жреца…

– Брат Мангир – новообращенный, и пока больше походит на бойца, чем на жреца, – тихо возразил Йоран. – Мечом он владеет неплохо, могу вас заверить. Он помогал нам отбить обитель.

– А что остальные? Возьмете в руки колья? – с плохо скрываемым недоверием спросил Колман, косясь на робкого кератора.

– Уверен, что возьмут. Однако нас осталось так мало, столько людей погибло. Настоятель… – Эймар на секунду умолк и, как бы невзначай, потер глаза. – Обитель осиротела. Первым делом мы спасали послушников, и сберегли едва ли половину. Сейчас это большая часть выживших, около сорока недорослей. Из старших после схватки с островитянами для боя сгодится не более дюжины братьев, может немногим больше. Это все. Раненых я в сечу не пущу.

– Ясно. Семеро бойцов и полторы дюжины ваших братьев с кольями, – разочарованно промолвил Колман. – Не очень-то много, но лучше, чем ничего. Вся надежда на вас, господарь апотекарий, и на вас, брат Хаген. Надеюсь, вы будете убедительны.

Я кивнул. Тоже надеюсь на это. Не верится, что я снова лезу в самое пекло.

– И каков план? – Рикерт рвался в бой.

– Ночью, как обычно, вы устроите им показательную казнь и сбросите горящий труп с башни. Это будет сигнал выступать для наших сорвиголов. Как только они доберутся до коггов и подожгут их, то приготовят засаду ближе к воротам острога, пока островитяне буду заняты пожаром. Вы тем временем выступайте. Ваш «демон» и горящие клинки привлекут внимание, так что я бы не советовал запалить их раньше времени. Когда будете готовы – атакуйте. Мы сразу же ринемся в бой, так что вы навряд ли примите на себя основной удар. Главное будьте поблизости и оберегайте брата Хагена, чтобы его вид вселял страх в ублюдков.

Ну, не такой уж ты и страшный… Заткнись! Хе-хехехе-хех…

– Мне нравится, – довольно усмехнулся визарий, – Хороший план.

Рикерт, ты свинья! Веселье! Наконец-то!

***

День пролетел предательски быстро. Вечер был промозглым, холодным. Мелкий дождь моросил и портил мне настроение. Я сидел на лавочке у входа покои обители, делая вид, что молюсь. Здравый смысл вопил: беги, спасай свою шкуру! Голос бормотал что-то про грядущее «веселье» и мерзко хихикал. Я был в ужасе.

– Хаген? – кто-то тихонько дернул меня за рукав. – Брат Хаген?

Я поднял глаза. Манфред, малыш Манфред! Так ты выжил! А ты, сукин сын, говорил, что он мертв! Ну, я мог и ошибиться… Я улыбнулся мальчику.

– Рад, что ты в порядке, Манфи.

– Ого! – глаза мальчика широко распахнулись. – Какие у тебя зубы! Острые и в серебре все. Здоровски выглядит! У меня тоже такие будут, когда я стану жрецом?

Ха. Для твоего же блага надеюсь, что нет.

– Это не так здорово, как тебе кажется, – я потрепал мальчика по обритой чумазой голове. – Видишь, я был прав. Фараэль защищает. Я жив, ты жив…

Ну да, конечно. Хрена лысого он защищает. Это выдуманный бог, забыл? Или ты сам уже поверил в эти сказки про небесные чертоги и боге-отце с горящим гузном? Я все еще раздумываю над тем, чтобы вырезать себе язык, а то и вовсе повеситься. Тэмиель, ты невыносим. А ты нет? Я – само очарование.

– Ну, не всех он защитил. Настоятеля вообще повесили…

– Он принес себя в жертву, чтобы спасли нас, и милостью Фараэля многие уцелели. Огненноликий нас защищает, но не может спасти всех и каждого. Он один, а нас много, и вера в каждом горит с разной силой. Не советую тебе подвергать сомнению деяния его. Пути его неисповедимы, и не дано нам знать, чья жизнь и смерть послужит высшему благу.

О брешешь! Я аж прям заслушался! Умолкни, заклинаю тебя!

– А вас он защитит? От фризов-ублюдков? Вы же с ними сражаться будете, а их больше. Я на стене был, пока наставник был занят. Их там много-много. Ты будешь в порядке?

Неведомый! Очень на это надеюсь.

– Конечно, Фараэль с нами. К тому же нам помогут солдаты. И отвыкай ругаться. Жрецы не ругаются. Ты должен научиться манерам и стать образцовым служителем Фараэля, а то тебя в храмовники не возьмут.

– А вот и не правда. Я слышал, как Йоран ругался, когда уронил себе чугунок на ногу.

– Ну, он-то как раз и не темпларий.

– Ну да, верно…

Дверь рядом со мной распахнулась и из нее вышли темпларии Ансельм и Никлос. Они несли очередной труп фриза. Манфред во все глаза воззрился на дюжих храмовников и пожирал глазами их мечи на поясе. Следом вышел Солер.

– Ми-ми-ми… Кхм-кхм. Дикиииие Фьоооорды, Чоооорные скааааалы, Мимооо ветраааами скооооги погналииии… – апотекарий еще раз прокашлялся. – Голос сел что ли? Проклятая пыль! А ведь хорошо этот неуклюжий бездарь у меня убирался, чистенько было…

Тут он заметил меня и смутился, то ли оттого, что я застал за его певческой разминкой, то ли потому, что я ненароком услышал из его уст похвалу.

– Уже скоро, Хаген. Я скоро вернусь, и будем тебя наряжать. Костюм – закачаешься!

Жду не дождусь.

Состроив страшную морду Манфреду, апотекарий побежал к солуму вслед за храмовниками.

– Это кто был?

– Мой бывший наставник, брат Солер.

– Он не похож на жреца. Одевается странно, и эти усики…

– А я о чем? – я прищурился и щелкнул мальца по носу. – Будешь плохо учиться и бедокурить, у тебя над губой вырастет такая же гадость.

***

Я получил кожаный нагрудник и надел его поверх жреческого платья. Хоть какая-то защита. Не кольчуга темплариев, но лучше, чем идти в одном тряпье. Сверху я натянул сюрко на изнаночную сторону, на котором вместо лепестков пламени намалевали глаз алой краской. Дальше я не шевелился, ибо к делу приступил Солер. На руки мне он натянул перчатки и обмотал тряпицами, вымоченными в какой-то жидкости без запаха, и лишь затем нанес горючую смесь на тыльную сторону ладони. Щедро-то как.

– Может проще меня просто сжечь? К чему такие сложности?

– Хватит ныть, Хаген. Тряпки не дадут загореться перчаткам, а ежели припечет – снимешь.

– Ой, простите меня, вы не обождете меня рубить, пока я снимаю перчатки?

– Хохмишь ты плоско, Хаген. Нервы, понимаю, – бесстрастно пробормотал Солер. – Не шевелись!

О, эту штуку я уже где-то видел. Поверх клюва и стекол к маске была прикреплена лицевая часть черепа, еще розового и с остатками плоти в некоторых местах. Гадость. К затылочной части моего головного убора теперь крепился веер из кольчужной проволоки, поверх которой было намотана ткань, густо намазанная погребальным маслом.

– Будет гореть как нимб, а тебе даже голову не напечет.

– Как что?

– Как нимб. Эх, неуч, почитал бы ты про церковь Вседержителя хоть немного. Ореол это, светящийся диск у ангелов и святых мучеников.

– Мучеников, говоришь? Это, конечно, обнадеживает. А это что? Плащ? И зачем? Чтобы я в нем запутался и сразу отправился в банду небожителей?

– Плащ – это непременный атрибут власти, Хаген. Не порфира, конечно, но мы тоже не лыком шиты.

– Тоже будет гореть? – пожалуйста, скажи «нет».

– Конечно!

Замечательно. Фризы меня не убьют, я поджарюсь самостоятельно. А мне – нравится. Будем выглядеть внушительно, царственно! Ну да, особенно когда я мордой в грязь уткнусь, с топором в спине. Такой жуткий жреческий шашлык фризов, безусловно, сильно напугает.

– Плащ двухслойный, тоже с основой на негорючей пропитке. Тяжелый вышел, потому я его тоже проволокой укрепил, чтоб он совсем уже по земле не волочился. У самых плеч гореть не будет, но ты все-таки следи. Как запахнет жареным, то сразу фибулу расстегивай, не жди.

Ага. Руки горят, спина горит, голова горит. Может мне еще задницу подожжем, чтоб уж наверняка?

– А вот и твое оружие, о великий огненоносный демон «Фавэль», – в руках у Солера был посох. – Немного кривоват, но времени было мало, да и кузнеца у нас тут сейчас не сыскать.

Нет, не посох, скорее уже палица. Навершие оканчивалось массивной металлической клетью высотой в ладонь. Внутри клетки был керамический сосуд, а чуть выше него, у самых верхних прутьев было наспех присобачена смоляная пакля.

– Идея в том, чтобы зажечь паклю и садануть противника, – апотекарий продемонстрировал это замахом, чуть не задев мою маску. – Сосуд треснет, смесь окропит врага и следом его охватит пламя. Ты главное следи, чтоб он раньше времени не взорвался и держи подальше от лица.

Лучше бы ты мне штаны поджег, изобретатель херов. Нравится, нравится! Тебя не спрашивают.

– Ну, давай, встань, пройдись, – я молча повиновался. – Нигде не жмет?

– В зубах немножко.

– Ничего, это пройдет. Привыкнешь.

Девушку в первую брачную ночь ты так же будешь успокаивать, а? Чего тебе не нравится? Жуткая маска, горящая дубина, плащ. Шикарно! Если ты мой внутренний голос, то разве не должным быть у нас с тобой одинаковые вкусы, нет? Ну, я не совсем уж «твой» внутренний голос. Скорее свой собственный. Да за что мне такое наказание!? Чем я это заслужил? А не надо было трогать чужое. Впрочем, я даже рад, что ты такой любознательный. Кто знает, сколько бы еще… Мой внутренний диалог прервала дверь, что с грохотом распахнулась и выбила пыль из стены. В подвал вбежал запыхавшийся Инграм, уже в кольчуге и при мече.

– Когги горят! Пора!

***

Я почти уверен, что умру жуткой смертью именно сегодня. Стекла потеют, надбровные дуги черепа еще сильнее ограничивают обзор, вдобавок этот туман, и не говоря уж о том, что у меня только один зрячий глаз. И маска стала вдвое тяжелее, а ежели ей не вертеть, то вообще едва вижу, куда ступаю. Шею уже сводит. Впрочем, туман нам даже на руку. По крайней мере, хоть до города доберемся без приключений. Если повезет. Холера! Никогда бы не подумал, что скажу это, но сейчас, когда моя душа спряталась где-то в районе левой пятки, мысль о том, что в моей голове еще кто-то есть, немножко успокаивает. Вроде и я не один, а потому… Ммм-мм-ммммм-ммм… О нет. Эта сволочь напевает песенку. Беру свои слова обратно. Мм-ммммм-ммммм-ммм-ммм… А если я оглохну, то перестану тебя слышать? Нет. Я же в твоей голове, глупыш.

Как только мы выступили за ворота, мне сразу начало казаться, что в меня смотрят десятки стрел и в любой момент могут пронзить насквозь. Темнота. Туман. Ни звезд не видать, ни месяца. А я еще первым иду, а в этой чертовой маске все звуки приглушенные, искаженные. Только этот хруст камней под ногами храмовников, что выдает нас с головой. И вот почему я должен идти первым? Если не в конце, то хотя бы в середине. Так нет же, «веди нас, Хаген, а мы тебя прикроем». Чтоб меня.

Время от времени я оглядывался, дабы удостовериться, что остальные все так же следуют за мной. Как представлю, что заблудился, а сзади никого нет, то земля из-под ног уходит. Трясет. Так, вроде все здесь. Вот Рикерт, Никлос, Улле с блаженной улыбкой на устах. Фалко со страдальческой миной на лице, видно, как и я, не разделял энтузиазма собратьев. Хоть Инграм рядом, в первых рядах. От этого немного спокойнее – он себе во вред глупостей не учинит. Буду держаться его, если все пойдет скверно. Замыкали отряд почти две дюжины теней с кольями. Эймар оказался неправ – никого уговаривать не пришлось: многими жрецами и храмовниками управляла месть, и они прямо-таки рвались в бой. Идиоты. Сидели бы в обители, в безопасности. И чего я не прикинулся больным?

Спустившись вниз, к городу, сквозь плотный туман я видел не дальше пятнадцати-двадцати шагов. По идее нашим ориентиром были горящие корабли, но я едва различал темно-оранжевое зарево вдали. Мы продолжали идти вперед, а мимо проплывал город-призрак. Открытые настежь двери, сорванные ставни, разбросанное по земле добро. И, конечно же, разлагающиеся трупы. Куда же без них. Почти все мертвецы были горожанами. Многие мужчины и старики лежали вместе со своим импровизированным оружием, а вот трупы женщин представляли куда более неприглядное зрелище. Я почти слышу, как скрипят зубы темплариев. Мы ускорили шаг. Внезапно Инграм подал знак остановиться.

– Что случилось, Мангир? – прошептал Рикерт.

– Я что-то слышал, – так же шепотом произнес бонд. – Схоронитесь за домом, не стойте посеред дороги. Я на разведку и сразу назад. Мы уже совсем близко.

Инграм передал щит здоровяку Рето, а сам исчез во мгле. Несмотря на тяжелые сапоги, ступал он куда тише темплариев. Томительное ожидание растянулось. В какой-то момент мне показалось, что я услышал крик. Неведомый! А если он погиб? И фризы уже идут к нам, с оружием наготове? Прежде чем паника мною полностью овладела, мой приятель, наконец, соизволил вынырнуть из мрака. С его меча капала кровь, а сам он кровожадно улыбался.

– Через три двора вперед и налево. Сейчас у костра два десятка островитян, не больше. Остальные видать еще тушат корабль, хотя коггу уж пора к чертям сгореть. В нашу сторону они сейчас даже не посмотрят. Ищут поджигателей у острога, – на вопросительный кивок визария бонд еще шире растянул улыбку. – Ага, на одного меньше.

Вот оно. Момент настал. Я еще раз проверил свой наряд, нащупал две склянки с горючей смесью на поясе – больше Солер не успел приготовить. Неведомый! Если что-то пойдет не так, я во мгновение ока превращусь в живой факел. Кресало в руках Ансельм высыпало сноп искр и клинок вспыхнул, затем он прикоснулся лезвием к тряпичной повязке на верхушке конуса шлема, и тот занялся пламенем. Один за другим темпларии повторили вслед, а жрецы подожгли свои колья. Я сглотнул. Мой черед.

– Запалите мне плащ и это вот, – я показал на нимб маски.

Ноги ощутили тепло. Хорошо горит, собака. Теперь руки. Ого. Хорошо, что я перетянул рукава тканью. Не поскупился он на погребальное масло. Ха-ха. Погребальное масло. Я весь в погребальном масле, замечательно. Только сейчас до меня начало доходить вся ирония. Посох, запали уже посох и вперед, не стой столбом! Да сейчас, сейчас. Осторожнее! Да знаю я! Аккуратно, чтобы ненароком не коснуться склянки внутри металлического набалдашника, я поджег паклю. Готово. Ну, вперед.

***

Теперь не было нужды прятаться, и мы пошли быстрым шагом. Я стоял на самом острие атаки. Вот какого лешего я тут делаю? Может еще не поздно отказаться? Или стоит броситься бежать прямо сейчас? Тебя потом достанут либо одни, либо другие. Ага. К предательству люди чуткие. Не забудут, не простят. А фризам вообще наплевать, кого рубить. Впереди уже виднелся костер островитян и тени людей. Возле огня туман терял силу, и звуки становились более отчетливыми. Кто-то вскрикнул. Я обернулся. Темлпарии и жрецы замерли в молчании, а их мечи, колья и шлемы горят, и в темноте и тумане наша жалкая рать действительно выглядела как-то потусторонне. А чего все застыли? Я сглотнул и перевел взгляд вперед. Еще бы разглядеть… Фриз. Прямо перед нами, на дороге.

Он стоял с мечом и смотрел прямо на меня. И че делать? И почему он молчит? Почему не зовет своих? Эм… Черт тебя дери! Надо что-то делать. Я развел руки в стороны, вскинул голову и, набрав в грудь голоса, заорал, пересиливая страх.

– Аз есмь Фараэль, твою мать!

Кто-то из придурков с задних рядов затрубил в охотничий горн, и звук эхом разнесся меж домов. Отличный ход! Скрытность и преимущество внезапной атаки -- это для слабаков. Фриз сорвался с места и бросился к своим, вопя: «Фавэль, Фавэль!» Чудно. Теперь все, путь назад заказан, а впереди... Холера! Колени дрожат. Да что там ноги, меня всего дрожь разбивает! Слегка пошатываясь, я побрел вперед, опираясь на посох, который пришелся сейчас как нельзя кстати. Впереди шумели фризы, топали и гундели, пока выбирались к нам. Островитяне собирались перед костром. Неведомый! Их куда больше, чем говорил Инграм. Человек тридцать. Все сбежались на вопли того придурка. Я ускорил шаг. Надо перехватить инициативу, Только бы добросить склянки в костер, и тогда у нас еще будет шанс. Вот только я слишком долго мешкал и меня уже встречают с гостинцами из стали. Проклятье!

Дорогу мне преградили сразу несколько человек. Фриз, что стоял в середке, был особенно здоровым и, как будто внушительного размера ему было мало, он носил роскошную меховую накидку поверх брони. И зачем ему она сейчас, когда уже совсем тепло? Ах да. Атрибут власти. Стоит, разглядывает меня. Он точно не испуган, не то, что его бойцы – у тех на лице отчетливо проступала смесь страха, гнева и недоумения. Позади военачальника стягивались воины, на ходу обнажая оружие, но все еще не смыкая строй. Они о чем-то переговаривались, но кроме «Фавэль» я так ничего и не разобрал. Эх, мне бы еще чуть ближе подойти. Все еще слишком далеко до костра.

Надо рискнуть. Я стянул связку склянок с пояса, зажег их от посоха и начал раскручивать, ускоряя шаг. Ох, как же ты глуп Тэмиель! Не просто умрешь, а умрешь первым, всем на потеху. Не ной, а бросай склянки! Еще пару шагов. Холера! Они тоже приближаются. Нас разделяет всего десяток шагов, а до костра все тридцать пять. А, была не была. Бросаю. В последний момент перед броском главарь в меховой накидке что-то пролаял своим людям.

– Узрите гнев божий, – я закричал и бросил зажигательные снаряды.

Точнехонько в цель, прямо середку! Вот это удача! О нет. Нет-нет-нет! Фризы отпрянули от костра, как по команде. Дерьмо, дерьмо! Склянки рванули почти сразу, но задели только одного, и с него уже спешно сбивали пламя товарищи. Это совсем не то, на что я рассчитывал. Здоровый фриз повернулся ко мне, и на его лице играла улыбка. Дурной знак. Нет, хороший! Быть потехе! Он отстегнул застежку плаща и сбросил его плеч, после чего перехватил топор двумя руками.

– Гнев божий? Ряженый недоумок! - фриз свободно говорил на северном наречии. - Твои боги тебя не спасут!

О нет. Нет. Нет, нет, нет! Он раскусил нас. Я все испортил, мы проиграем. Фриз развернулся к своим и потрясая топором, издал оглушительный боевой клич.

– Серматаааааааа!!!

Он устремился ко мне, и я понял, что пропал. Время стало тягучим, а ноги подкосились, и я с трудом устоял, обеими руками схватившись за посох. А руки-то уже припекает. Зараза! Вот так, да? Я еще не готов. Не хочу умирать. Тогда готовься к бою! Я не могу. Не сдвинуться с места. Время драться, Тэмиель, очнись. Не могу я! На меня несется моя смерть. Что я сделаю этой палочкой? Да двигайся ты! А за ним следом уже устремились другие. Сделай уже что-нибудь! Они порубят меня на мелкие кусочки. Темпларии не спасут, не успеют, а я ничего не могу. Не стой столбом, двигайся, дерись! Вся усталость, вся боль прошедших испытаний вмиг накатила и придавила неподъемной тяжестью. Я больше ни на что ни способен. Мне конец. Значит ты сдался, полукровка? Ему осталось пройти всего пару шагов…

– Наконец-то веселье… – мои губы вновь зашевелились против воли и из глотки вырвался пронзительный крик. – Eigo mortaaa!

Голову пронзила боль, зрячий глаз начал слезиться, а слепой – гореть огнем. Я почувствовал, как правая нога отошла назад. Противник уже в шаге от меня. Руки сами соой подняли посох над головой. Ублюдок отвел топор в замахе. Мой удар обрушился прямо ему на голову. Или то был не мой удар? Треснула склянка. Руки отвели посох назад и толкнули вождя островитян огненным навершием прямо в грудь, как копьем, отчего он отлетел назад, уже охваченный пламенем. Горючая смесь вспыхнула и буквально на глазах пожирала плоть. Фриз орал всего несколько мгновений, прежде чем пал на землю и умолк. Похоронное масло все-таки сделало свое дело. Четверка бойцов замерла на полушаге, пораженная гибелью их отважного командира.

– Eira miaaaaa! – с криком мое тело устремилось к замершим на месте врагам.

Руки ударили ближайшего противника все еще горящим набалдашником. Он упал наземь. Его лицо занялось огнем, и он начал корчиться и вопить, а следом мимо меня пролетели храмовники и вступили в бой. Сталь зазвенела о сталь. Снова раздался звук горна. От острога долетел рев защитников. Подмога? Я подскочил к следующему врагу. Ужас в глазах, рот перекошен. Удар моей палицы стер это выражение с его лица. Туман становится таким плотным… Нет. Это в глазах стремительно темнело. Из носа хлынула кровь, голов раскололо болью... Я с трудом соображал, но отчего-то все еще двигался. И дрался? Да. Ноги несли меня вперед. Я гнался за кем-то, а тот убегал прочь. Я прыгнул через костер, чтобы срезать путь до него. Зачем я это делаю? Надо остановиться… Во рту кровь, я ничего не вижу, плоть горит... Я ничего не понимаю. Я… Помогите! Спасите меня!

***

Свет солнца озарял водную гладь и остовы сгоревших кораблей. Руки и ноги были в ожогах, а от сапог остались только почерневшие кожаные обмотки. Стянув перчатки, я стал рассматривать волдыри на коже. Почему перед глазами все так мутно? Совсем слепну... Ха. Вот дурак! Я же все еще в маске. Стянув гадость с головы, я отшвырнул ее прочь вместе с пригоревшим шлемом. Божья маска потеряла божеский вид: птичий клюв был разодран, стекла в глазницах треснули, и все внутри было в крови. Мое лицо и череп тоже были в крови и засохших струпьях, но никаких серьезных ран я не обнаружил. На коже проступали волдыри и синяки, с ног до головы одеяние было вымазано грязью и копотью, своей и чужой кровью, как будто вчера я прошел через преисподнюю. Прошел, но остался невредим.

Я сидел на пристани, свесив ноги, и смотрел на восход. А когда я сюда пришел? И зачем? Мы вообще победили? Эй, ты, ублюдок! Я знаю, ты там! Что случилось? Отвечай! Я говорю тогда, когда сам этого хочу, полукровка. Что? Эй ты? Как это понимать? Что случилось вообще? Это ты мной овладел мной? Мы победили? Как тебя там? Лару? Меру? Сука! Отвечай мне! Молчит. Кошмар. Даже эта сволочь надо мной измывается.

По опустевшему городу вновь бродили люди. Кто-то растерянно шаркал, кто-то несся как угорелый, кто-то ругался, кто-то стенал. Вой и женские причитания, ругательства и приглушенные рыдания, богохульные и отчаянные выкрики, но никаких звуков боя. Значит удалось. Неведомый, нам удалось! Хотелось заорать от радости, но что-то дыхания не хватало. Я так ослаб. Посох-палица все так же была при мне: вся в кровавых отметинах и зарубках, c погнутой и закопченное металлической решеткой. Навершие моего посоха притронулось ко многим, иначе бы на нем не застряло столько плоти и человеческих волос. Как же раскалывается голова…

Я вышел к городу. Да, жителей стало куда меньше, чем раньше. Конечно, многие из них сбежали в леса, горы и окрестные деревеньки, но я все равно думал, что в остроге укрылось больше людей. Инграм говорил, что Меркиль населяет где-то две с лишним тысячи человек. Подумать только! Теперь осталась едва ли пятая часть жителеф. Столько сгоревших домов. Хм, а «Веселый Утопленник» стоит нетронутый. И вправду, зачем портить пригодное питейное заведение? Я двинулся к острогу.

К гниющим мертвецам прибавились свежие, но их уже начали растаскивать с улиц. Вот как это понимать: я был в самой гуще, дрался, выжил, и в итоге помню едва ли начало заварухи? Мое внимание привлекла женщина, что рыдала на груди мертвеца. Да, точно, Кольчуга, повязка с вышитыми сигнальными башнями. Кто-то из городского ополчения. Молодой, хоть и добротно снаряженный. Новобранец, из богатеньких. Хороша кольчужка, да не сдюжила копья.

– Прошу прощения, добрая женщина, – обратился я к скорбящей девушке. – Где сейчас находятся доблестные темпларии, что сражались здесь ночью?

Женщина, нет, все-таки девушка, просто чумазая и с некрасивым, распухшим от слез лицом, продолжала реветь навзрыд, не обращая на меня внимания. Я тронул ее за плечо. Он громко всхлипнула и, утерев лицо от соплей и слез рукавом, кстати сказать, не дешевого платья, подняла на меня глаза.

– Не подскажете, где сейчас темпларии? – я попытался изобразить дружелюбную улыбку.

Глаза девушки округлились, а скорбящий лик сменился напуганным. Она стремительно отпрянула от тела и на заднице поползла от меня. Мать твою, но неужели я теперь настолько ужасен? А? Можно немного повежливее? Должно быть моя досада как-то отразилась на лице, потому что красное от слез лицо начало бледнеть. Она вся затряслась, сложила руки ладонями на груди и, закачавшись всем телом, начала причитать.

– Фараэль милости, господарь жрец, Фараэль милостив… – тараторила она. – Простите глупую женщину, в горе не приметила. Спасибо вам, за заботу и защиту... Фараэль милостив, воистину милостив...

Почему он так напугана? Все отползает назад и отползает. Може повредилась в уме?

– Темпларии? Храмовники? Братья клинка? – еще раз я попытался добиться ответа. – Видели их, нет?

Девушка закивала так сильно, что на мгновение мне показалось, что голова у нее отвалится.

– И где они? – почему надо обязательно испытывать мое терпение? – Показать можете?

Ее рука взметнулась в сторону распахнутых врат острога. Мошонка Фараэля, а-хой! Наконец-то. Поблагодарив бедную барышню, я оставил ее наедине с горем. Все равно мне нечем ей помочь. Значит острог, город в городе. Первый раз я здесь, нет, все-таки второй. Так, и куда дальше? Кое-что про острог мне рассказывали Солер и Инграм. Интересно, где мои друзья сейчас? Пережил ли сечу брат Мангир? Я почти уверен, что Улле не пострадал. Если я не ошибаюсь, то первого своего противника в последнем бою он одним ударом разрубил по самую грудь. При всем своем простодушии, это не тот парень, с кем вы захотите сойтись в поединке. Дурной, здоровый, злой как черт, и слишком глуп для того, чтобы испытывать страх. Идеальный воитель Фараэля, что тут скажешь. Надеюсь он в порядке.

Да, дома тут не чета тому, что строят за деревянной стеной. Ни тебе гнилых стен, не прохудившихся крыш... Ни единой кривой хаты. Двери резные, стекла в оконцах, расписные ставенки. Дорого-богато. И людей здесь сейчас куда больше, чем в самом городе. И «Морской Волк» уже битком. Празднуют победу. А меня позвать? Я что, не заслужил? Один раз всего здесь был, и то по знакомству. Тоже хочу в «Морского Волка»! Э, да кто меня сейчас остановит? Стражи нет, все пьют, радуются, значит. Зайду, как ни в чем не бывало, и ничто не помешает мне крепко напиться… Я похлопал по подсумку. А его и нет. Проверил в складках платья. Пустовато. Ну и на что будешь пить? Наценочка-то здесь больно бьет. А, похер! Может угостит хоть кто!

Решившись, я вошел в таверну. Дохнуло жаром, горячей едой и запахом немытых человеческих тел. Забита под завязку. Шум, гам, веселые крики. Эх, хорошо-то как! Прям как раньше. Попрошу у хозяина кружечку, в благодарность за боевые заслуги. Авось расщедрится. Как же приятно наблюдать такое веселье – сразу на душе теплее. Хотя, если приглядеться, изменения есть. Столы беднее, люди потрепанные, вымотанные, измученные, хоть и улыбаются. И еще девушки, что разносят напитки, как-то болезненно реагируют на приставания окосевших посетителей. Обычно ну вскрикнет, ну пощечину залепит, а то и вовсе захохочет и присядет на колено к гарному молодцу. А тут все дергаются, будто их щипцами прижигают. Видать еще совсем свежи воспоминания о галантности фризских ухажеров.

Я все еще не дошел до хозяина и был в центре заведения, когда понял, что голоса начали смолкать. Все тише и тише, пока не наступила тишина. Слышны лишь перешептывания, в которых я отчетливо угадывал свое имя. Я огляделся. Смотрят-то на меня. А почему, вашу мать, вы на меня уставились, а? Что я, зайти не могу? Чего смотрите? Я хотел как-то разрядить обстановку, отшутиться или гаркнуть, но поперхнулся слюной на вдохе, закашлялся и замялся.

– Хаген! – спас меня голос Улле. – Давай сюда! Мы тута сидим!

Я начал протискиваться сквозь толпу. Люди все так же молчали и таращились. Это было странно. И очень неуютно. Среди пьющих я видел много солдат ополчения, и, признаться, то, что на меня так пристально глядели еще и они, выбивало меня из колеи. Расступаются передо мной, но продолжают глядеть тупыми коровьими зенками. Бесит. И тут уставились. И там украдкой поглядывают. И тут шепчутся. Да что ж такое! Уже почти дошел до столика Улле, когда все-таки не выдержал.

– А чего вы не пьете-то? Чего смолкли? Что уставились? – вдруг стало тихо, как в крипте, и даже шепот стих. – Мы отбили город у нечестивцев, сожгли их предводителя огнем праведным. Праздник сегодня. Пейте, веселитесь, да славьте Фараэля, что уберег нас. Поднимите чарки, во славу его, али нет?

Они закивали. Почти все, как один закивали и подняли напитки, и, с бубнежом о Фараэле, выпили. Что вообще происходит? В недоумении я наконец-то уселся рядом с боевыми товарищами, а народ делал вид, что не смотрит на меня. Шум и гомон вновь заполнили "Морского Волка", но я все еще чувствовал спиной чужие взгляды. Серьезно? Это что вообще было? Я сроду не слыхивал тостов во имя Фараэля, если не считать нелегальные попойки в стенах фортизармы. Как-то неуютно стало, ибо прежняя атмосфера до конца в таверну не вернулась. Вот кто так гнусно обосрал мою заслуженную веселую попойку? Фараэль? Неведомый? Или этот мой, Леру-Меру мудила?

– Чего это они все? У меня что, картина какая на морде нарисована? – зашептал я на ухо Улле.

Товарищ звонко рассмеялся и похлопал меня по плечу. Солдат, что следил за нами взглядом, отчего-то распахнул рот от удивления, при этом дружеском жесте. Чего-то я не догоняю.

– Во-первых, Хаген, у тебя все лицо в крови, – ох, Фараэль меня дери, и верно. – Во-вторых, ты на их глазах с горящей головой и с одной лишь палкой фризов гонял, что шавок. Через огонь невредимым проходил, заклинания выкрикивал. А, в-третьих, когда бой окончился, ты умолк, и ушел на пристань, где до утра стоял и на слова не реагировал. Тишина, ты стоишь не живой, не мертвый, и только птица кричит. Жуть! И ты еще меня спрашиваешь, чего это они? Ты-то чего? Зачем ушел, чего стоял? Я, между прочим, волновался.

Ндааа.

– До тебя только Ульрих пытался достучаться, – вставил Фалко, отпивая из кружки. – А ты ему в челюсть прописал, и дальше продолжил в маске этой своей на горизонт пялиться.

– Да я не в обиде, – рассмеялся Улле. – Хотя признаться, приложил ты крепко, не хуже Рикерта. Так чего с тобой было-то? Расскажешь?

Чего рассказать? Будто я знаю. Есть у меня пара догадок, но такое лучше не озвучивать.

– Неисповедимы пути Фараэля, – идеальная отмазка на любой жизненный случай. – На меня снизошло откровение, и я это… Хмм… Пытался его осознать. Не уверен, что до конца получилось.

Фалко глядел на меня с каким-то странным выражением, но кивнул. Никлос и Ансельм, что сидели напротив, только переглянулись и в задумчивости уставились в кружки. Только Улле мой ответ, казалось, полностью устроил.

– Оно и ясно, Хаген, я догадывался! – он вскинул руку и свистнул трактирщику, что сразу же метнулся к нам сквозь толпу. – Было бы странно, если бы Всеблагий Отец не одарил тебя Своим Словом после такой сокрушительной победы. Что пить будешь? Браги? Огнивицы? Или может вина заморского?

– Улле, погоди, у меня при себе ни коббера…

Парень звонко рассмеялся.

– О чем ты, Хаген, какие деньги? Это ж ты! За счет заведения, само собой! – он улыбнулся еще шире и дружелюбнее. – А ежели он, паскуда такая, посмеет с тебя плату брать в такой день, я ему все ноги переломаю, клянусь Фараэлем!

***

Мы просидели достаточно долго, чтобы я успел опрокинуть в себя полный кувшин браги. Предложения выпить вина за счет заведения было заманчивым, но не хотелось злоупотреблять гостеприимством хозяина, который и так оказался не рад моему появлению, да к тому же близко к сердцу принял шутливое обещание Улле. Хотя шутливое ли?

Мне наконец-то удалось избавиться от следов крови на лице, а темпларии вернулись к обсуждениям, что вели до моего прихода. Победа! Фризы побеждены и город снова принадлежит своим владельцам! Однако, далеко не все новости были воодушевляющими, а цена победы оказалась высока. Трое из пятерых владельцев местного хирда гильдии хелагскаупов мертвы, ополчение города теперь насчитывает одиннадцать с половиной человек, поголовье жителей города сократилось где-то на два трети. Запасы продовольствия разграблены или сожжены, ценных товаров на добрую тысячу тысячу эрлеров смахнула корова языком, а добро на еще восемь сотен золотых пошло на дно вместе со сгоревшими гильдейскими и торговыми коггами.

Из двадцати трех вышедших на бой жрецов выжило семеро, темпларий Рето погиб смертью храбрых в засаде в одном из опустевших домов. Визарий Рикерт был ранен в плечо и снова в злополучную ногу, и теперь был вынужден передвигаться при помощи рогатины – нога не держала его. Брат Никлос схватил шальную стрелу в бедро и сломал два ребра, что, впрочем, не мешало ему пить вместе с нами. Остальные, хвала Фараэлю, отделались синяками, ушибами и легким испугом. А вот на мои расспросы об Инграме, мужчины опустили глаза и начали долго и путанно что-то рассказывать.

– Так он в порядке или нет? Жив хотя бы? Чего вы юлите?

– Вы давно знаете брата Мангира? – спросил Никлос.

– Вообще-то на самом деле его… – я пнул Улле под столом.

Вот кто тебя просит рот раскрывать, когда не следует?

– Я знаком с братом Мангиром несколько лет, - я перебил Улле, в страхе что он наговорит правды и начал свой уклончивый рассказ. - Вместе путешествовали, еще до того, как я посвятил себя служению. А в чем дело?

– Ну, тут такое дело... – Никлос замялся. – Я понимаю, что мы прошлое оставляем за воротами обители, но у меня тут возникала мысль…

– Да говорит ты прямо, Никлос. – оборвал его Ансельм.

– Брат Мангир, по чистой случайности, не из кальдского ли клана Медвежьего Когтя?

– О мой бог! – закатил глаза Ансельм. – Никлос пытается спросить, не берсерк ли Мангир? Законы Меркиля запрещают им посещать город в мирное время, а насколько мы знаем, Мангир жил тут не первый год, а это чревато для него последствиями. Не потому ли он решил искать прибежища в обители?

– Насколько мне известно, Ин… – вот сука, сам же на те же грабли, – Мангир сирота, родился в деревеньке недалеко от реки Флют, долго нес воинскую службу у одного из тэйнов в Кэирн Рунна, в эсгифских землях. Бросил ремесло и бежал со мной прочь от войны, на благословленную Фараэлем землю андов. Не думаю, что он имеет какое-то отношение к кальдским кланам. Его даже по меркам данов набожным не назовешь, а традиции горных кланов вы знаете. Едва ли бы берсерк возжелал смирить свой гнев службой и послушанием Огнеликому. А теперь, братья, ответьте мне на простой вопрос. Он жив?

– Да, жив – ответил Фалко. – Жив, ранен и связан, и сейчас в клетках в казарменных подвалах, здесь, в остроге. К нему не пускают.

– Может вы, наконец, просветите меня? Что случилось?

– Дело было так. Когда мы уже одержали верх, а остатки островитян, как крысы разбегались кто куда, для брата Мангира бой не закончился, – продолжил рассказывать Ансельм. – Он носился, как ошалелый, а потом набросился на людей ландсмана. Именно он стал причиной, почему их теперь одиннадцать с половиной, а не шестнадцать.

– Притом тот, которого считают за половину, сейчас лежит у лекаря без нижней челюсти, – Никлос потряс головой и затеребил козлиную бородку. – Голыми руками вырвал. Я потому и подумал, что он берсерк. Я как-то видел такое, давно, на кулачных боях в Грауберге…

– Да никому это не интересно, Никлос, – снова оборвал друга Ансельм. – Повязали Мангира в итоге вшестером, и передали на поруки Меинраду, а тот пока не знает, что с ним делать. С одной стороны, он герой, фризов больше всех завалил – со стены было хорошо видно. А с другой стороны – безумный душегуб. Да еще и брат культа. Ландсман с Эймаром наверняка сейчас это обсуждают.

– Ты говорил, что он был ранен. Ему оказали помощь?

– А кто ему поможет? – Никлос отхлебнул огнивицы и довольно крякнул. – Когда апотекарий забегал, тот еще бесновался – не подойдешь. А потом Солера в гильдейские хоромы купцы утащили – опять какому-то жиробасу поплохело.

Я не мог поверить своим ушам.

– То есть наш товарищ сейчас раненый и связанный в клетке, – я вскочил и перешел на крик. – А вы сидите здесь и пьете. Все пьете и пьете, пьете и пьете… И байки травите! Совсем мозги пропили! Думаете все, кончились ваши заботы?

Темпларии как-то сморщились. Были бы у них уши, как у собак, то к голове бы прилипли.

Во-о! Во-о! Вот в-вам! – я подсунул всем четверым кукиш под нос. – Только трус в огнивице спасенья ждет!.. Что вы в ней нашли? Зло и яд!

Неведомый! Я такой лицемер. Но, ты посмотри, сейчас им стыдно стало! Мордочки скуксились, а плечики поникли, а Улле того и гляди расплачется.

– Ведите меня к нему сейчас же!

– Я проведу, – Улле вскочил с места с красной, то ли от стыда, то ли от выпитого рожей.

– Я с вами, вдруг он снова… – Фалко тоже подорвался встать.

– Нет, ты давай стрелой беги Бартолемусу, и забери полную сумку лекарских примочек. Скажешь, что это для Солера. Травник поймет, что надо собрать, – если Инграм там с самого сражения лежит, то мог уже лапы протянуть. – Потом с ним сочтемся! Живо!

***

Казармы, одна из самых первых городских построек, располагались практически вплотную ко двору наместника и представляли массивное двухэтажное здание с двускатной крышей. Обычно у входа всегда дежурили солдаты ландсмана, но сегодня их тут не было, а дверь была закрыта. Улле потянул за ручку, но дверь не подалась. Если бы она не была такой массивной, он бы, наверное, сходу ее высадил, но с тяжелой окованной металлом дверью даже моего дюжему товарищу было не справиться. Он заколотил в нее кулаком.

– Открывайте, – ответом была тишина.

Я присоединился и тоже заколотил в дверь.

– Открывайте дверь, именем Фараэля, – внутри что-то грохнуло и донеслись привычные матерные интонации. – Я вас слышу, открывайте!

Дверь открылась на ладонь, и в проеме показалась заспанная морда с криво нахлобученным шлемом.

– Чаго н-надо? – с зевком ответил караульный.

– Раненый брат Мангир лежит в цепях в казарменных темницах? – я выплюнул риторический вопрос прямо в рожу солдата, с которого мгновенно слетела сонливость.

– Д-да…

– Проведи меня к нему, – я постарался выдать свою фирменную людоедскую улыбку.

– Не дозволено… – дверь начала закрываться.

– Неправильный ответ. Темпларий Ульрих, вам слово.

Лучшее слово Улле – это очень быстрое дело. Рывком он распахнул дверь, и втолкнул вылетевшего было наружу стражника обратно. Тот запнулся о табурет и плюхнулся на задницу. Я проследовал внутрь вслед за Улле и выпростал руку вперед, ладонью вверх.

– Ключ.

– Господарь жрец, не просите, молю, стерман с меня шкуру спустит…

– Я могу придумать кое-что похуже.

Обреченно выдохнув, солдат протянул мне ключ и, видимо, уже проклинал ту короткую соломинку, что предрекла его заступление в караул. Жизнь жестока, что тут поделаешь. Меня она тоже не балует.

Спустившись по крутой лестнице в подвал, Улле чертыхаясь полез обратно и снова спустился, но уже с факелом. Шесть деревянных клеток из узких и ржавых стальных прутьев. Не следят они тут за безопасностью, даже я бы сбежал, уж нашел бы способ. Пусто. Пусто. И эта тоже. Вот! Лежит, связанный по рукам и ногам, как дикая свинья. Немного задержавшись с замком, я все-таки раскрыл его и отбросил прочь. Инграм на это никак не отреагировал. Тут к нам наконец-то подоспел стражник.

– Не ходите тудой, господарь жрец, он бешеныя, бросается!

– Не лезь, брат Хаген знает, что делает.

– Х-хаген!? – заикаясь проговорил гордый защитник города и поспешил обратно к лестнице.

– Скажи, Улле, – я начал осматривать Инграма на предмет ран, но ничего сильнее поверхностных порезов и ушибов не заметил. – Меня теперь что, каждая собака в городе знает? Ну же, дружище, очнись…

– А то! Ты же их предводителя в одиночку одним ударом сразил, у всех на глазах, как в сказках. Да еще как! История достойная скальдов.

– Вот оно че. Везение, дружище, чистое везение…

Инграм наконец разлепил глаз и болезненно сморщился. Руки от пут синие.

– Дай-ка мне нож.

– Ты только поосторожней, а то мало ли он еще не в себе, – немного поколебавшись парень протянул мне свой рондель.

Я перерезал путы, и в ответ бонд мне благодарно кивнул.

– Ты как, дружище?

Еще мгновение назад, взгляд товарища был потухшим, тело вялым, и вдруг он весь подобрался и вцепился в меня. Глаза шальные, с губ срывается слюна. Я не сразу разобрал, что он говорил.

– Это не я! Клянусь, то был не я! Это все он, Голос! – Инграм тряс меня за плечи, заглядывая мне в лицо. – Я теперь все понял. Пока тут лежал, все понял! Он все говорит, и говорит… Я проклят. Голос все рассказал! Ничего не сделать, Хаген! Не спастись! Оно пожрет меня, выест душу!

– О чем ты, Инграм?! – меня прошиб холодный пот.

– Зря мы тогда... – бонд метнул взгляд на нож, что лежал у моих ног.

– Дружище, успокойся, не дури…

– Хаген, отойди от него, быстрее! – Улле ломанулся к нам, но Инграм уже схватил нож и отпихнул ногами к противоположной стене камеры.

Он переводил острие с меня на Улле и дрожал, всем телом, дергал головой, невнятно бормотал…

– Нет! Нет сука! Заткнись! Замолчи!! – он завопил и, разрезав путы на ногах, медленно встал. – Я тебя… Назад, щенок! Даже не думай доставать свою железку, если хочешь сохранить свою жалкую жизнь! Собака, гнусная шкура! Погань! Прочь от меня, или, клянусь предками, я заживо сниму с тебя кожу! Назад, я сказал!

Улле все так же стоял в дверях, держа руку на эфесе меча и готовый к броску. Инграм взвыл, забил себя рукой по голове. Зарычал. А еще он плакал. Твою мать.

– Хаген, я… Делал дурное, но я не… Я... Ааыыиии... – он продолжал выть.

– Нет, стой!

Улле выхватил меч и ударил, но Инграм был ужасающе быстр. Еще мгновение назад его трясло как юродивого в припадке, а тут он будто преобразился. Отбил клинок простым выпадом ножа, возвратным ударом полоснул по лицу Улле и пинком послал парня в полет. Меч отлетел в сторону, прошелестел по полу сквозь решетку камеры напротив и скрылся в сумраке. От удара темпларий потерял сознание. Надеюсь, что сознание, а не жизнь. Следом бонд набросился на меня. Неведомый, как он силен! Одной рукой он пригвоздил меня к месту, а другой продавливал острие все ближе к моему горлу. Хе-хехехе-хех…

– Я... Ннее… Простиии меня, эт я виноват… Если бы…

– Инграм! Просто не слушай его! Не слушай Голос!

– Больше не могу! Я схожу с ума! Слишком долго! – из носа у него закапала кровь, она же срывалась розовой пеной с губ, а в глазах моего товарища были слезы. – Так сильно болит голова… Не хочу…

– Мы столько дерьма расхлебали вместе, Инграм, и с этим справимся! – лезвие уже прикоснулось к моему горлу, еще чуть-чуть и… – Не сдавайся! Возьми себя в руки!

– Нет, ты не понимаешь, – всего на мгновение его рука стала давить чуть слабее, и слабая улыбка выплыла на лицо бонда. – Есть только один способ, дружище.

Инграм резко отпрянул, воткнул нож себе в шею и дернул лезвием слева направо, раскрывая горло нараспашку. Кровь хлынула мне на лицо, заливая глаза, рот. Рондель коротко звякнул, а мой друг завалился на бок и сполз с меня. Даже сейчас он еще боролся с чем-то: гримасы сменяли одна другую. Он дергался и извивался, покуда алая кровь толчками покидала тело. Наконец его лицо разгладилось, ладони разжали горло, и он еще раз посмотрел на меня. Мой друг что-то неразборчиво прохрипел, и в глазах его была тоска и мольба, но как я не силился, я ничего смог разобрать. Я подполз и положил ему руку под голову.

– Я с тобой, дружище. Я тебя вижу.

Его глаза стекленели, и кровь едва сочилась из глубокой раны. Инграм был мертв.

***

Будто пьяный я шатался под весом Улле. Он был в сознании, но до конца в себя не пришел. Болевой шок, возможно сотрясение. Левая половина лица парня была алой от крови. Если от разреза на лбу и щеке останутся лишь шрамы, то боюсь с вытекшим глазом уже ничего не поделать. Кажется, в хоругви одноглазых будет пополнение. Ногой я распахнул дверь, и от входа отшатнулись сразу несколько фигур.

Визарий с перебинтованной рукой опирался на рогатину и в недоумение поднял бровь. Эймар с гримасой отвращения взирал на меня, с головы до ног залитого кровью. Фалко выпустил из рук сумку с лекарствами, что все еще была актуальна. Колман беззвучно выматерился. Стоящий рядом с ним немолодой солдат в блестящей кольчуге, повторил ругательство вслух. Властное и суровое лицо, короткая каштановая борода, глубокие залысины и начищенная серебрянная бляха со гравировкой двух башен. Должно быть начальник гарнизона, стерманн Сигард.

Последним, кого я сразу не приметил, что было странно, учитывая его роскошное платье, оказался сам ландсман. Подбитый белым мехом воротник, длинный ярко-зеленый плащ и обилие серебряных браслетов на руках должны были бросаться в глаза, да и сам Меинрад Бьорнсон, лорд Анандера, правитель Меркиля и окрестных земель, был весьма крупным мужчиной. Неслабая такая группа приветствия.

– А вы, брат Хаген, смотрю, время зря не теряете, – пробасил Меинрад. – Я так полагаю, что ваш буйный брат Мангир оставил нас?

Я кивнул.

– Что ж, отлично. Одной заботой меньше, – Меинрад повертел перстень с рубином на пальце. – Я дам вам немного времени, чтобы прийти в себя и передать раненого юношу в заботливые руки апотекария. Позже я буду ожидать вас у себя. Хотелось бы все-таки лично выразить вам благодарность в подобающей обстановке. К тому же есть еще одно дело, которое обязательно вас заинтересует.

– И что же это, – голос хрипел, как будто это мне перерезали горло. – Если не секрет?

– Никоим образом, – ландсман склонил голову на бок, с продолжая с интересом разглядывать меня. – Я задержал девушку, которая утверждает, что ей известно, куда пропал брат Гэйдин, сцитор Септума. Я почти уверен, что девчонка не лжет.

– Это… прекрасная новость, – я смахнул каплю кровь Инграма, что сорвалась с брови и попала в глаз. – Прибуду к вам сразу же, как приведу себя… в подобающий вид.

– Буду ждать.

Как только Меинрад кивнул, в знак того, что разговор окончен. Колман со стерманном переглянулись и ринулись в казармы. Проходя мимо, Сигард одарил мне испепеляющим взглядом. Тем временем Фалко подхватил Улле под другую руку, и мы направились к обители.

– Что там произошло? – наконец проговорил Рикерт.

– Он напал на нас, – нельзя рассказывать правду, ни в коем случае. – Должно быть он повредился в уме, или, я не знаю. Может он и вправду берсерк. Чуть не убил меня и Улле, но в последний момент опомнился и… Несмотря на охватившее его безумие, ему хватило сил остановиться. Он сам вскрыл себе горло, у меня на глазах.

– Фараэль милостивый…

– Покончил с собой? – недоверчиво проговорил Рикерт. – Так все и было? Я знаю, вы были старыми знакомыми, да и о покойниках не говорят дурного, но все же. Никак не могу избавиться от ощущения, что Мангир пришел в обитель спасти жизнь, а вовсе не душу. Я бы не стал тебя осуждать за то, что ты прикончил слетевшего с катушек головореза.

– Рикерт! – возмущенно воскликнул Эймар. – Ты говоришь о нашем погибшем брате! Как ты можешь? Вы же сражались с ним плечом к плечу!

– Сражались, ну и что? От слов своих я не отказываюсь. Я всегда говорю правду, Эймар, безо всяких обиняков, – продолжил визарий. – Думал, что это моя последняя схватка, и, признаться, я рад, что увидел еще один рассвет. Вот только… Не знаю. Все это странно. Чертовщина.

– О чем ты, Рикерт? – рассеянно проговорил Эймар.

Да что было странного? Кроме меня-чучела и нашего потрясающего везения? План едва не провалился, все смешалось и пошло наперекосяк. Люди умирали, кричали, не понимали, что происходит. Молили о пощаде, ревели от ярости, баюкали изувеченные конечности. Кровь. Огонь. Смерть. Все было именно так, как и должно быть. Все, как вы любите. Вот что вы пестуете, сукины дети. Обычное такое дерьмо. Может и к лучшему, что я не помню ничего?

– Уже в конце битвы, когда мы одерживали победу, небо прояснилось и туман рассеялся. Как раз тогда ты, Хаген, и пропал. Мы закончили расправляться с недобитками, и отправились на поиски. Думали, что не углядели, и ты погиб, – визарий украдкой бросил на меня взгляд и тут же отвернулся. – Нашли тебя уже ближе к утру. Ты был на пристани: молча кружил на месте, не говоря ни слова, и не реагировал на наши окрики. А вокруг тебя, на пирсе, на остовах кораблей сидели сотни воронов. И еще столько же кружило в небе. Птицы расступались и отлетали, при нашем приближении, но всегда возвращались на место. Ульрих попытался достучаться до тебя, но ты просто отшвырнул его в сторону. Мы не посовещались и решили оставить тебя в покое. Находиться там было неприятно. Не знаю почему. Меня сложно напугать, но, признаюсь, в тот момент я не хотел и близко к тебе подходить. Шерсть на загривке стояла дыбом.

– Как-то это дико звучит, Рикерт, – с изрядной долей подозрения проговорил Эймар. – Может ты преувеличиваешь? В конце концов сейчас Меркиль – это большое кладбище. Неудивительно, что падальщики слетелись.

– Может и так, может и так. – безучастно ответил визарий. – У страха глаза велики, так ведь?

***

Передав Улле на руки Солеру, я побрел к себе. Хорошо он не приставал с расспросами, а других желающих со мной поболтать не оказалось. Обитель казалась вымершей. Заперев дверь своей опочивальни, я ухнул на сломанную кровать и понял, что ежели сейчас снова не поднимусь, то усну. Нельзя. Надо бы умыться и сменить платье. Ставлю эрлер против коббера, что ландсман жуть как не любит ждать. Так что лучше…

Тэмиель!

– Чего тебе, сволочь? – сказал я вслух и продолжил стягивать пропитанное кровью сюрко.

А ты хитрый! Закройся я не в настроении. И так голова пухнет. Ну же, Тэмиель, не дуйся! Я не могу на тебя подолгу злиться. С тобой так весело! Хочешь поболтать, тварь? О, нам есть о чем поговорить. В конце концов мы с тобой в одной упряжке. Но для начала тебе стоит выучить мое имя. Итак, позволь снова представиться. Мое имя…

Часть II - Глава 5 - Смертная слава

«Я прихожусь в пору лишь властителям, чудакам и мертвецам,

а для прочих — я шутовский наряд с чужого плеча. Кто я?»

Эйрих Мануил Сэмит аед Прэти Серенум,

придворный поэт и агиограф императора Криуса II Короткого

... Ла́руа Э́нема Мандукаа́р, — по спине пробежал холодок, стоило губам вновь зашевелиться. — Отныне называй меня так. Хотя нет. Нет! Мы же с тобою давние знакомые, хе-хехехе-хех... К чему такое подобострастие? Можешь обращаться ко мне коротко и просто — Повелитель.

— Лучше я придумаю тебе другое имя, тварь, — с усилием я вновь овладел мышцами лица. — Как насчет лорда Задницы? Господарь Курощуп? Мастер Зловонный Шептун?

— Пошло, Тэмиель, пошло...

— Брат Канисганис?

— О, а ты поднаторел в аквитанском наречии. Брат Сучий Скулеж. Плоско и вульгарно. Ничего не меняется — стоит простаку прикоснуться к чужому языку, и он сразу же пытается вызнать, как на нем будет «говно», «хер» и «жопа», — ишь ты, и вправду разговорился, гад. — Прекращай паясничать и брыкаться. Осознай уже наконец, что отныне я твой господин, Тэмиель, и звать меня должен соответственно. Если ты еще не понял, то я разъясню: твой разум для меня открытая книга, твои секреты для меня известная истина, твой голос выразит мои слова...

— О чем ты, Канисганис? — овладеть языком было непросто. — Я не понимаю тебя. Твой голос становится таким неразборчивым, когда ты мелешь херню...

В ответ в голове действительно раздалась нечленораздельная речь, неясная по смыслу, но по форме отчетливо напоминающая брань. Не понравилось. Хех. Так-то.

— Не важно, что ты там себе возомнил, глупый мальчишка, — Голос стал злее. — Плюйся ядом, сопротивляйся, кричи, рыдай — все это бесполезно. Скоро от тебя ничего не останется.

— А от тебя останется что-нибудь, если я ударю ножом вот здесь? — я ткнул пальцем в горло.

— Попробуй и узнаешь, наглец.

Мхех. Не заладился у нас разговор. Молчит. Обиделся? Или просто выжидает. «Ничего от тебя не останется». Бред! Или нет? Или я просто схожу с ума, а все эта чертовщина, этот голос и провалы в памяти лишь симптомы болезни? Может и с Инграмом я все накрутил? Воспаленный разум играется сам с собой и тянет меня все глубже в пучину безумия... Как понять, что правда, а что вымысел, если я не могу доверять собственному голосу, мыслям, памяти? Не знаю. Не понимаю. Даже не представляю, что я могу сделать.

— Каррр!

Я вздрогнул и обернулся. В оконце сидела крупная черная птица, перебирала лапками и, склонив голову набок, глядела на меня блестящим, как оникс, глазом. Ворон. Вот только не из наших вестовых — нет лычки на лапе. Дикий? И что он тут забыл? Я же семена у окна не разбрасываю.

— Пшла прочь! — визгнул Голос и рука метнула сапог, выбив из стены пыль. — Убирайся!

— Кааааааррр! — птица развела крылья в стороны и тенью упорхнула прочь. Лишь белесая клякса стекала по камню напоминанием о чудном госте.

— Чего это ты так разнервничался, Канисганис?

— Умолкни, полукровка!

Снова-здорово. Раз за разом, одна и та же имбецильная кличка. Я чистокровный носгот. Чище не бывает. И деды мои, и прадеды были носготами. Полукровка. Я, между прочим, первенец. Если бы не отсутствие талантов, то быть мне образцовым охотником, как отец.

— Почему полукровка, Канис?

Молчит. Ты посмотри какая цаца!

— Канисганис, может разъяснишь... — я начал рыться в своих вещах в поисках чистого платья. — Почему это я полукровка?

— Назови меня правильно, Тэмиель.

— Канисганис изволит выделываться? — холера, они все грязные или в кровище. — Отвечай на вопрос.

— Ежели твоя жалкая гордость пока не позволяет звать меня Повелителем, — Голос был едким, но, казалось, очень старался быть сдержанным. — То называй меня по имени.

— Канисаганис. Почему полукровка?

— Назови. Мое. Имя.

— Ка-нис-га-нис, — поток нечленоразделных звуков в голове стремительно улучшал мое настроение. — Я могу так весь день. И ночь. Снова и снова. Канисганис, сучий потрох, отвечай мне, будь так добр...

— Ты об этом пожалеешь, — рука метнулась к лицу и впилась в щеки, однако в этот раз я смог ею легко овладеть, к своему собственному изумлению.

Хм. Повелитель херов. Вздумал со мной в шутки играть? Я здесь главный, сукин ты сын! Я тут членами и чреслами командую! Ничего у тебя не выйдет. Я найду на тебя управу.

— Я жив и почти в полном порядке, в безопасности и планирую все таки и оставить. А все, что есть от тебя — лишь мерзкий слабый голосок. Еще посмотрим... Может это я сведу тебя с ума? Возьму вытравлю из головы твой паскудный смех и отправлю в небытие.

— Зря ты на это рассчитываешь...

— Нет. Зря я тебя слушаю. И зря с тобой разговариваю. Ты ничто. Лживое бестелесное ничтожество.

— Дай-ка напомню: я изрубил фризов, пока ты...

— Глупости. — я выглянул в окно и вдохнул свежий воздух. — Рубил их я, вошел в раж, наверное. А ты просто репейник, что прицепился намертво к моему разуму. Во мне бурлит кровь предков, сотен мужей и женщин, что были охотниками и воинами. Меня сдерживает мой страх, но я-то его преодолеваю, и каждый раз все с большим успехом. О да, и тебя сломлю, будь уверен...

— В том, что ты сейчас способен разговаривать самостоятельно, нет ни капли твоих заслуг, Тэмиель, — Голос сочился ядом. — В этот раз тебе просто повезло, но тебя не будут защищать вечно...

— Я сам себя защищаю, дорогой брат Канисганис, и мне не нужна вечность, — мой рот разошелся в улыбке. — Только немного времени, чтобы изыскать способ нацепить на тебя очень тесный ошейник. Тебе понравится быть послушным песиком, как думаешь?

Голос не ответил. Скрылся в недрах моего сознания. Надолго ли? Он и раньше пропадал, но всегда возвращался. Новым чувством было лишь давящее ощущение чужеродной ненависти и злобы. Как бы все это странно ни было, но от этого мне стало как-то тепло и спокойно, а это злило Голос еще больше — холодная ярость проступала все отчетливей. Я весь вспотел, как будто только что выиграл какое-то состязание. Инграм поторопился напрасно — выход есть. Его не может не быть.

***

Я вышел во двор, так и не отыскав чистого платья — пришлось отдать предпочтение наименее пахучему. Вот как так-то? Колени протираешь в молитвах, бегаешь как заведенный, недосыпаешь, сражаешься за обитель, за город, а в итоге даже чистой одежки не заслуживаешь? Брат Йоран в ответ на мои просьбы выдать новое облачение посмотрел на меня, как на умалишенного. Как оказалось, ему даже бинты приходилось отправлять в стирку, а не сжигать, как было заведено. Бардак он и есть бардак. Впрочем, теперь все не так грустно, да и люди будто вынули жерди из задниц, воспрянули духом, улыбались, шутили. Чувство облегчения было соизмеримо с величной страданий и тяжестью потерь.

По-быстрому осведомившись о состоянии Улле, которое усилиями апотекария стало удовлетворительным, я решил не рассусоливать и поспешил обратно в город. В конце концов, должен же был кто-то разузнать о судьбе сцитора? Хоть пройдусь, отвлекусь от темных мыслей. Может снова загляну в «Морского Волка», пока там еще наливают бесплатно. Помяну Инграма, а уж к вечеру поворочусь обратно — кератор как раз должен приготовить тело моего друга-самоубийцы для погребального обряда.

По дороге к воротам я заприметил знакомое лицо. Армин, тот самый наглый парень, что не прошел обряд посвящения в темпларии, помогал другим послушникам чинить скамейки. Нога в колодках и повязках, волосы спутанные, взгляд потерянный, а сам орудует молотком, как заговоренный. Ни вздоха, ни шутки, ничего. Ушел в себя. Да, с такой ногой путь в воители заказан. Не повезло. Хотя, как знать? Он же все еще жив, а жизнь — штука непредсказуемая.

— Как там Ульрих?

Троица темплариев наконец оставила пьянство и вернулась в обитель. Никлос сильно шатался, то ли от боли в боку, то ли от выпитого. Ансельм поддерживал друга, а Фалко, пригладив отрастающую рыжую шевелюру, повторил вопрос.

— Жить будет не помрет, — ага, только уже не таким красивым, это точно. — Улле крепкий парень. Апотекарий его уже заштопал и обещает вернуть в скором времени.

— Брат Хаген, а вы куда направляетесь-то? — спросил Никлос. — Только жешь из города вернулись...

— Спасать брата Гэйдина. Говорят, есть вести. А чего это? Помочь желаете? Добровольцы есть?

Темпларии переглянулись, и, к моему вящему удивлению, Фалко сделал шаг вперед.

— Я вас сопровожу, — он поправил ножны и немного подтянул пояс. — А то мало-ли что. В питии я был умерен. Ну, во всяком случае, уж получше этих двоих на ногах держусь.

Сказать, что я опешил, значит сильно преуменьшить мое изумление. Я три года хожу взад-вперед, то и дело натыкаясь на храмовников, и на каждый мой риторический вопрос «о добровольцах» получал все новые отмазки. И на тебе, сам вызвался. И зачем? Я может один хотел пройтись? Голову освежить, да и вообще... На кой черт мне в помощники темпларий, ежели я буду с женщиной разговаривать? Мы же не допрашивать ее будем, да и драки не предвидится. С другой стороны, компания — это всегда хорошо, да и от помощи отказываться неудобно. Все-таки сам предложил, и не желания выглядеть одновременно глупым,грубым и заносчивым.

— Ну пойдем, коль не шутишь, — запнувшись о камень, я клацнул челюстью и больно ударил протезом по живым зубам. — Вот ссс... С-скорее, поспешим. Незачем заставлять ландсмана ждать.

***

Солнце вновь закрыло облаками. Дул западный ветер, принося с собой то ли брызги с моря, то ли мелкую морось. Мир вернул себе привычные блеклые краски. И все же там, внизу, город оживал. Люди, что разбежались по окрестностям, уже услышали добрую весть и начали возвращаться в город. Кто в одиночку, кто с товарищами, а некоторые — целыми семьями. Все возвращались домой.. Кто-то предавался горю на обломках сожжённой хаты, кто-то рыдал над телами близких, но были и те, кто радовались счастливому воссоединению.

Фалко шел со мной рядом, чуть впереди, и зорко оглядывался, водя острым носом по сторонам, и как бы принюхивался. Ага, щас, выскочит на тебя фриз из грязной канавы. Только тебя и ждет, прикидывается ветошью. Ежели кто из островитян и остался в живых, то сейчас он бежит отсюда, как испуганный заяц. И не факт, что убежит. Анды их тут, мягко говоря, не жалуют, а местные и вовсе люто ненавидят — есть за что.

Пока мы все еще спускались к городу, я различил свежий столб дыма. Потом пришел запах. Горелая плоть. Устроили-таки костер, молодец Меинрад, что настоял. А то пока всех перехоронят, начнут гнить, а безутешные родственники запаршивеют и разнесут заразу. Сейчас тепло, а скоро будет жарко — самое то для эпидемии. И почему местная беднота не откажется от старых традиций предавать умерших земле?

— Как-то нехорошо это, — проговорил Фалко, не сводя глаз с черного столба дыма. — Вот так людей всех вместе, в одной куче жечь, как солому. Ладно фризов, но наших-то за что?

Тэмиель, ты нарочно окружаешь себя идиотами? Так чувствуешь себя умнее? Канисганис! Ты вернулся! А сам ты из каких будешь? Из умных что ли? Зови меня по имени! Ну что же ты, брат Канисганис? Тьфу...

— Ерунду мелешь, Фалко, — я поправил сумку на плече. — Спроси об этом апотекария при случае. Он тебе всыплет за то, что носом клевал и не слушал его уроки.

— И все равно, — с мрачной уверенностью повторил темпларий. — Нехорошо это.

— Ты же фараэлянин, Фалко! Чего взъелся? Что нехорошо? Мы сжигаем мертвых.

— Эм, это да, но...

— Что «но»? Меня вообще иногда вопросы разбирают, чего это ты тут делаешь. Вечно кислый, на тренировках тебя не видать, а молитвы читаешь хуже пятилетних. Зачем ты вообще в обитель пришел? Пожрать, поспать, да дела не знать? Так что ли?

Парень как-то странно на меня посмотрел, раскрыл рот, но ничего не произнес. Когда мы уже почти дошли до Меркиля, он все-таки созрел и заговорил.

— Простите меня, брат Хаген. Я, как бы сказать, не самый образцовый фараэлянин, — храмовник стушевался, как будто чего украл и попался. — Но я обещаю, что буду стараться. Я правда не хотел вас задеть. Просто так сказал, ну это, показалось мне...

— Погоди, ты чего?

— Брат Хаген?

— Можешь просто Хагеном звать, ты же выше меня саном. Я ведь только послушник.

Фалко только улыбнулся и утер нос рукой.

— Как скажете, брат Хаген.

Серьезно, одного Улле тебе не хватает? Еще одного придурка под крыло? Не мешай. Я разговариваю. И я разговариваю, а со мной диалог будет толковее... Почему ты зовешь меня полукровкой? Мое имя? Канисганис. Тогда никаких ответов. Вот и умолкни.

— Брат Хаген?

— Просто Хаген, етить тебя, Фалко, не вымораживай, — тут я задумался. — Слушай, ты чего это, боишься, что сдам тебя? Накляузничаю? Думаешь, специально расспрашиваю, чтоб донести, какой-ты дурной да не преданный делу Всеблагому?

— Конечно нет, настав... мм...

Думал-думал, я же вижу, как горят твои уши!

— Здрасте, приехали. Какой я тебе наставник? Чего хмурый такой? Я тебя что, распекаю? — я указал рукой на обгоревшее бревно из разрушенного дома мясника. — Ну-ка, пойдем, присядем. Обождет ландсман еще немного.

Мы сели, я раскурил трубку, а Фалко заерзал, как на иголках. Бледное лицо стало еще светлее, нижняя губа закушена, и он все никак не мог совладать с руками — не знал куда их деть. И чего он вызвался, раз такой нервный? Мастер отлынивать, насколько я знаю, а тут сам напросился, и сам не свой, как будто я его насилу тащил. Чего все такие сложные? Вот Улле — простой, как молоток. Все с ним понятно, даже слишком.

— Послушай, Фалко, расслабься уже. Я не Абеллард, да покоится его душа в небесных чертогах, и уж точно не Эймар. Я нормальный мужик. Ну пришел ты сюда за теплым местом и казенным харчом, ну и что? Не здорово, конечно, но и не плохо. Товарищам ты помогаешь, да и вообще проявил-то себя ночью будь здоров, а вера — это такая штука... Тонкая, непростая. Ты эсгиф, и наверняка страшно тебе до конца от учений предков отказываться, понимаю, но ты просто помалкивай об этом. Главное — служи, глупостей не делай, а потом того и гляди уверуешь или примиришься сам с собой, тогда уж и не будет нужды переживать.

Парень долго молчал, но наконец-то перестал ерзать: нахмуренные темно-рыжие брови недвусмысленно намекали на ход глубокой и основательной работы разума. Темпларий размышляет. Хоть картину пиши.

— Х-хаген, я это... — храмовник воровато оглянулся по сторонам. — Хочу сказать... Все это... Не в этом дело, в общем. Не похож ты на остальных братьев, ты проще что-ли, да и вообще... Ульрих говорил, что на тебя можно положиться. Так что скажу, как есть, но молю, пусть останется только между нами, хорошо? Я об этом не рассказывал-то никому до сих пор.

Ради богов, демонов и почивших предков, заклинаю, Тэмиель, давай послушаем скальдов! Пойдем напьемся! Или завалимся в бордель — тебе сейчас со скидкой будет в счет воинской доблести. Не заставляй меня слушать откровения еще одного имбецила! Почему ты зовешь меня полукровкой, Канисганис? Ааааааа! Чтоб ты ослеп на оба глаза, клыкастое чудовище!

— Конечно, Фалко, только между нами. Рассказывай. Я — могила.

Обещаю — так и будет! Ты смотри, я его расспрошу об устройстве мироздания, о его жизненной философии... О нет! И это ты столько ныл, что я тебя, видите ли, извожу? Это я тут страдаю! Я заперт в ничтожестве и слушаю дегенератов! Это невыносимо! Чуть тише, Канисганис. Я тебя ненавижу, Тэмиель. Ненавижу. Ты просто плохо меня знаешь. Нам нужно больше общаться. Хех, снова поток нечленораздельных ругательств. А день становится все лучше и лучше.

— Чего молчишь, Фалко? Говори уж.

— Э-кхем. Да... Значит так. Ммм.. Я не верю в Фараэля, Хаген, — выпалив последние слова, парень испуганно заозирался и снова откашлялся. — Вернее не совсем в Фараэля, а вообще, в богов. Ну, эт самое... Не то что бы совсем не верю, но... Не могу я, так как Улле верить, вот. Дворцы на небесах, небесные огонь, чудесные исцеления — это сказочки все, а я жизнь с изнанки видел. Не много у нас здесь чудес, а вот дерьма — с избытком. И в бою нам помогла хитрость, а вовсе не Фараэль. Ну, мне так кажется. Во-о-от... Эээ... Я ни в коем случае не говорю, что богов, ну, в смысле Фараэля и его противников-бесов нет, да только не видал я волшебных козней и сверхъестественного заступничества. Вот как зажженная лампадка поможет? От меча спасет? Ммм... Я к чему...

С каждым словом речь Фалко становилась невнятнее, а сам он бледнел и, кажется, уже жалел, что раскрыл рот. Подумаешь! То же мне, откровение. Каждый третий послушник именно так и думает, другой думает, что верит, а еще один не думает вовсе. Ты испытываешь какое-то извращенное удовольствие выслушивая это невнятное мычание? Ну, не всем же изъясняться как ты, Канисганис. Ла́руа Э́нема Мандукаа́р! Не смеши меня, Канис. это не настоящее имя. Это я тоже выдумываю?

Прежде чем я успел осознать, что задумал Голос, правая рука вцепилось в левую и ногтями начала сдирать кожу, от чего я не удержал и выронил трубку. Сукин сын! Я напрягся, сосредоточил волю и кое-как разомкнул хватку одержимых пальцев. Пугающе. И ведь так может произойти в любой момент. Фалко совсем умолк и с недоумением и страхом взирал на меня. Неведомый! Он подумал, что это я от шока сделал? Вот дурачок. Надо успокоить беднягу.

— Б-брат Хаген? — Фалко не на шутку испугался. — Я не это хотел сказать... Это все... Это я глупости наговорил, шутки ради... Неправда это все. Не силен я в шутках, по-дурацки вышло...

— Не отнекивайся, Фалко, я понимаю, о чем ты, — я поднял трубку и краем глаза оглянул парня. — Я и сам не уверен, что все притчи про Фараэля правдивы, да и Небесные Чертоги представить сложно. Но это не мешает мне служить божье воле. Думаешь, если ты полон сомнений, то ты еретик?

В ответ Фалко только промолчал, но, видимо, я попал в точку. Однако ж, каков фрукт! Думал, наверное, что это он один такой, особенный. Святая наивность.

— А вот хер тебе, Фалко! Это значит лишь то, что начинаешь свой путь к вере. Ты слишком молод, чтобы ее потерять. Сомнения всегда становятся первым шагом, — ложь струилась, срываясь с моих губ бурным потоком, и с каждой каплей все глубже оседала тяжестью в сердце, но я не останавливался. — Понимаю, жизнь может сбивать с толку. Было чудо или не было? Почем тебе знать? Может Фараэль нашими руками орудовал? Удачу к нам привлек или еще чего. Туман же был. Он-то откуда взялся? Об этом ты подумал? И, кстати, ежели б с небес каждый день огненные чуда валились, то не верил бы только идиот. Вера нуждается в проверке, в испытании, а о каких испытаниях может быть, если бы все было так очевидно, так отчетливо ясно и однозначно?

— Ну и где это сраное заступничество, где Его помощь, когда она была так нужна? — Фалко повысил голос, — Я видел столько боли, столько жестоких смертей! Невинные и беззащитные на моих глазах подвергались адским мукам, и в ответ никакого тебе божественного пламени, никакой тебе Всевышней защиты. Только мы, и наши человеческие проблемы, Хаген. Ничего больше. Какие боги, мать их за ногу? Все, что я вижу — это человеческая подлость и ее плоды. Столько отвратительного, столько...

Казалось, что парень задыхается от скопившейся злобы. Открыт гноящийся нарыв, что не давал его страхам и гневу выйти наружу. И вправду, с кем бы он мог поговорить о таком без опаски? Разве что с Абеллардом, но вряд ли бы юный эсгиф решился бы открыться старику.

Я сделал еще один глубокий вдох и выпустил дымное кольцо. Мимо нас пробежал взъерошенный рыжий кот, а за ним с гиканьем и свистом бежала ватага из четырех малолетних ребятишек. Как будто и не было фризов, осады, пожаров. Идиллия. Подумать только, а ведь еще утром тут лежали трупы.

— Зелен ты еще, Фалко. Не видел, значит, чудес? Думаешь, нет Фараэля? В загробную жизнь не веришь? — я ударил парня в плечо, отчего тот озадаченно дернулся. — Врешь ты все. Печали и тени прошлых горестей тебе взор затуманили, вот ты и не различаешь ничего, кроме грязи и пороков людских. Но это ничего, это нормально. Не стоит стыдиться своих метаний. Вот увидишь, что вера в тебе еще осталась.

Парень открыл рот, но вставить слово я ему не дал.

— Не болтай и не спорь, темпларий. Служи Фараэлю и слушайся братьев, помогай ближнему, будь достойным, праведным. Останься на другой чаше весов, уравновесь зло. Старайся изо всех сил, и ты заметишь, как понемногу, по чуть-чуть мир становится лучше. Пусть тебя ведет идея добра, что Фараэль несет в своих заветах. Вера вернется к тебе, а если нет — то ты все равно останешься добрым человеком и добрым фараэлянином, коль будешь блюсти заветы, — я сделал последнюю затяжку, сжигая остатки дурман-травы в трубке. — Я ведь был в точности как ты. Были зол и напуган, не знал куда устремить взор. Хотелось, что бы все закончилось, но я не сдался. Устремился к свету. И вскоре нашел покой, стал жить в мире собой. По-настоящему обрел веру, и теперь черпаю в ней силу. Ты можешь последовать моему примеру, или остаться слабым и бесконечно несчастным. Выбор за тобой.

Сгорбившись и сжавшись в комок темпларий удрученно сверлил землю глазами. Затем он чему-то усмехнулся, что-то невнятно пробурчал, разогнулся, развел сведенные плечи и, откинув волосы завесившие глаза, взглянул на меня. Выглядел он странно. Стал непохож на себя, и я никак не мог взять в толк... Ха! Теперь ясно. Вот, значит, как выглядит Фалко, когда не хмурится?

— Черт меня дери! — протянул парень, слабо улыбаясь. — Может вы правы, а может прав я, но попытка — не пытка, а стало быть я попробую по вашему, брат Хаген.

— Просто Хаген...

— У меня язык не повернется вас так называть, после такой-то лекции, — шире растянув улыбку, Фалко осматривал плывущие по небу серые облака. — Чувствую себя нашкодившим послушником. Брат Хаген, я все же очень хочу, чтобы этот разговор...

— Нет нужды повторять, Фалко, я же дал обещание, — я похлопал парня по плечу. — Ну, теперь все в порядке? Отлегло?

— На вроде того, — темпларий прищурился от внезапного луча солнца, — Славься Фараэль!

— Воистину, а-хой! — я выбил трубку и спрятал ее в поясную сумку. — Ну, нечего рассиживаться, пойдем. По дороге расскажешь, чего это ты такой ловкий с мечом, хоть и совсем не стараешься. Мне Улле... Ульрих давно жаловался, что тебе все легко дается, а с него семь потов сходит, а все тебя достать не может.

— Так он же чурбан неуклюжий, и тугодум тот еще, — серьезно заявил Фалко, как будто это само собой разумеется. — Ульрих в гневе страшен, а так — нет у него чутья.

— А у тебя значит есть?

Хм, у лавки стоит Хартвин, травник, и что-то недовольно кричит. Чего злится-то? Лавка уцелела, да и... Это же Лора с ним! Глазам не верю. Одежды грязные и рваные, сама в синяках и порезах, но ведь жива, миновала их беда — легко отделались. И чего ругаются?

— Ну да. Мне рано пришлось взять клинок в руки, — печально проговорил темпларий.

— Юноши обычно этим гордятся, — ты посмотри, совсем отец разошелся, девушка уже плачет. — Умение махать мечом, как показывает мой опыт, всегда оказывается полезно. Сейчас такое время, что дюжий мужчина с мечом на вес золота.

— Оно может и так, да только не люблю я этого, — мрачно бросил парень. — Живым ты останешься, да толку-то? На словах так все правильно и понятно, а на деле у тебя кровь на руках, а на душе как будто насрано. Это только в городском ополчении, ну или у эрла на службе все просто и ясно, как черное и белое, а для тех, кому туда путь заказан, все совсем по-другому...

— Чую, что здесь кроется какая-то интересная история...

— Это вряд ли, но рассказывать мне придется долго, так что в другой раз, брат Хаген, может быть за кружечкой меда, когда мы не будем спешить.

— Значит в другой раз. Хм, подумать только! Безбожник, миролюбец... Ты полон сюрпризов, Фалко.

— Не так громко, — храмовник перешел на испуганно-гневный шепот. — Вы же обещали!

Раздался грохот осколков. Лора кричала на отца и продолжала бить горшки и склянки с настоями. Ничего себе. Спокойная, тихая девочка — и на тебе. Чего же он ей такого сказал?

— Ненавижу тебя! — дочка плюнула в лицо отцу и пронеслась мимо меня копной каштановых волос.

— Смотри, дочка, ежели сделаешь, что задумала, домой можешь не возвращаться! — вдогонку закричал Хартвин, после чего сел на землю, прямо на разбитые черепки и закрыл лицо руками.

Не успели порадоваться избавлению, а уже принялись за старое. Ругань, крики, ссоры. Только крепкая беда сплочает, а как нет ее, так сразу грызня. Может ты сходишь за девкой, утешишь ее, приголубишь? Канисганис, знаешь, я, пожалуй, все-таки начну разговаривать с Фалко на философские темы. Ты не посмеешь. Мхех, ну конечно. Думаешь ландсман будет вечно тебя ждать?

Как ни прискорбно, Голос прав. Неведомый! Как же сильно воняет горелым мясом. Может хоть в остроге запах будет не так силен? Тирент, например, пах вкусно, а мертвецы, даже жареные, благоухают иными ароматами. Мы ускорили шаг и вскоре добрались до острога. Уже вовсю работают, крыши починяют. Вот что серебро благотворящее делает!

Проходя мимо «Морского Волка», мы с Фалко одновременно бросили на него тоскливые взгляды. Интересно, нальет нам хозяин забесплатно, или нет? Я, конечно, прихватил деньжат, но спустить их тут без остатка — плевое дело. Затуманенный взор темплария говорил о схожих мыслях.

— Брат Хаген! Брат Хаген! — донесся тоненький голосок.

Аж сердце екнуло. Неужто Лора меня заприметила и решила поплакаться? И о чем ты думаешь, Тэмиель? Разве она не связана узами с твоим другом? Лицемер! Ха! У меня нет лица. И совести тоже нет. Я обернулся, но никого не заметил, и только опустив голову увидел сопливого мальчонку. В руках он держал мой посох с покореженным и испачканным в копоти навершием.

— Вы забыли у нас в трактире, — мальчонка протянул мне мое орудие на вытянутых руках, будто какую реликвию. — Тятя велел вернуть вам лично в руки.

— Благодарю, — я взял дрын в руки, гадая, на кой черт мне он теперь.

Мальчик все не уходил и мялся, украдкой заглядывая мне в лицо.

— Тебя еще о чем-то просил отец?

Ребятенок замотал головой, втянул через губы воздух и затараторил:

— А это правда, что вы Рубена Звездочета фараэлевым огнем сожгли?

— Кого?

— Как кого? Фриза, гада их главного! Так это правда? Все так было?

— Ах, вот как его звали, — как бы так сказать, чтоб и не соврать? — Убило его пламенем, в этом я могу ручаться. Видел собственным глазом.

Лицо мальчишки озарилось, как будто пред ним ожила сказка. Стесняться он тут же перестал и завалил меня вопросами, перебивая сам себя.

— А вы клюв сами отрастили, или это хитрость какая? А как это вас огонь не жжет? А мечи у храмовников вы тоже зажгли? Боялись они вас? Ну, то есть не наши, а эти...

— Все, хватит, — Фалко выступил вперед и загородил меня собой. — Не донимай брата Хагена, у нас важное дело к наместнику. За посох спасибо, а теперича все — прыгай отсюдова, не мешай.

Выудив из кошеля пару кобберов, темпларий бросил их мальцу и зашикал на него. Ловко схватив монеты, пацан растерял былую храбрость и тут же бросился наутек, обратно к таверне, где его уже ждали одногодки-товарищи.

— А он меня, кстати, не испугался.

— Брат Хаген, вы это, не красавец, конечно, но, честно говоря, тут, особенно в порту, водятся рожи и пострашнее, так что вы своими чудными зубами да глазом никого не напугаете.

Ну спасибо, утешил.

***

Дом наместника вызывал уважение. Каменный фундамент, три этажа, окна забраны стеклышками, резные ставни расписаны, все добротное, новехонькое, без следа гнили и выцветшей краски. Даже сторожевой пес, что вскочил с места и рвался к нам, до отказа натянув цепь, выглядел как откормленный боров. Небось жрет больше, чем все портовые беспризорники. Морда, что котелок, не бока — бочища, и шерсть лоснится, будто салом обмазана. Псина даже гавкает как-то лениво, больше для вида. Одним словом — достаток.

Охрану дома окутывала аура сурьезности. Кольчуги начищены, на шлемах ни отметинки, сапоги новые и пахнут выделкой, на запястьях серебряные браслеты и ручки такие чистенькие-чистенькие. Сытно живут. Интересно, они в драке-то участвовали, или все это время задницу ландсмана прикрывали, чтоб голытьба до его запасов не добралась? Такие сидят на гузне ровно и молчат в тряпочку. А мы там не на жизнь — насмерть стояли! Ты просто им завидуешь.

Завидев нас, два молодца было дернулись, но на их лицах быстро проступило узнавание, и один из стражников юркнул за дверь, а другой просто молча кивнул, и продолжил стоять с важным видом каменного истукана. Вскоре к нам вышел мужчина в богатой, но не такой роскошной как у Меинрада одежде. На расшитом серебром поясе позвякивала увесистая связка ключей.

— Брат Хаген, темпларий. Меня зовут Джерхардт, я хускарл господина Меинрада, — он слегка склонил голову и указал рукой на распахнутую дверь. — Милорд велел вас проводить к барышне. Сам он присутствовать никак не смог, ибо сейчас у него очень много забот. Пожалуйте за мной.

Джерхардт начал подниматься по лестнице, и мы последовали за ним. А уютно тут, ничего не скажешь. Даже мимоходом брошенный взгляд сказал многое: во-первых, тут явно оседают подарки от торгового хирда, а во-вторых, можно с уверенностью утверждать, что тяготы и невзгоды осады не затронули привычный уклад жизни наместника. Все чисто, аккуратно, пахнет едой и цветами. Говорят, супруга Меинрада очень любит, чтобы дома каждый день были непременно свежий букет. Ты посмотри, еще светильники днем жгут. Какое расточительство! Под ноги смотри, идиот. Уютно ему. Да смотрю я! Ступенька. От черт... Хе-хехехе-хех...

— А что за барышня? — поинтересовался Фалко. — Кто такая? Откуда взялась?

— Из королевского дворца, — слуга наместника обернулся и многозначительно вздернул бровь. — Босячка она, бродяжка. В лучшем случае попрошайка, в худшем — воровка. Грязная, голодная, тощая, что заяц по весне. И нрава прескверного. Я правда надеюсь, что она может быть вам полезна. Жрет за двоих, лапает что ни попадя, того и гляди сопрет чего-нибудь. Запер ее в одной из гостевых комнат от греха подальше. Признаюсь, если бы милорд Меинрад не настоял, я бы выгнал ее взашей. Нечего такой прошмандовке делать в порядочном доме.

Хускарл снял с пояса ключи и долго их перебирал, покуда не нашел верный. На железном кольце их было дюжины три, не меньше. Наконец он открыл и снял замок с двери.

— Проходите, она в вашем распоряжении, — учтивый слуга затворил за нами дверь.

Комната казалась совсем крохотной по сравнению с просторными гостевыми хоромами внизу, и все же, она была больше и куда богаче обставлена, чем моя келья. Поставь такие покои рядышком, и мое обиталище сочтут тюремной клеткой. Я замер, выжидая момента, когда глаз привыкнет к полумраку: единственное окно было закрыто на ставни. Свет клонящегося к закату солнца струился сквозь фигурные прорези в дереве. Постель на широкой дубовой кровати была смята, но не расстелена, в центре стояли стол и две лавки, а на полу валялись мелкие косточки и один худой сапог. Лучи света высвечивали пыль, поднятую нашими башмаками.

За столом, уставленным опустошёнными горшками и мисками, кто-то увлечённо чавкал, обсасывал пальцы и практически урчал. Я стукнул посохом по полу и громко откашлялся. Чавканье на миг прекратилось, но не замедлило возобновиться, но стало медленней, осторжнее. Кем бы ни была гостья Меинрада, к еде она была расположена куда больше, чем к разговорам. С чего я вообще взял, что она знает что-то о Гэйдине? Меня начало охватывать чувство, что зря я пришел — только время попусту потеряю. И зубы так ноют, аж в мозг отдает. К тому же я голоден, как волк, и при одном только взгляде на еду желудок сворачивается так, что аж тошнота берет. Не знаю, привыкну ли я к этим железякам во рту или нет, но с ними даже разговаривать больно. Скорбно вздохнув, я уселся напротив силуэта на скамью и прислонил посох к столу.

— Фалко, будь так любезен, зажги свечи, — темпларий молча ринулся исполнять мою просьбу.

Когда энергичное сопение сменили приглушенные ругательства, храмовник наконец-то утвердительно хмыкнул и вытащил подсвечник на три свечи. Вспышки искр от удара кресалом о кремень на мгновения вычерчивали острые черты лица моей молчаливой собеседницы. Барышня, хех. Это еще громко сказано. Тощая, маленькая, нескладная, да и выглядит, как изможденный мальчишка. Сначала она мне показалась старушкой: грязь на коже рисовала несуществующие морщины. Темные волосы сальными прядями закрывали лицо, в больших глазах отражались огоньки свечей, а взгляд суетливо перебегал с Фалко на меня и обратно. О еде незнакомка не забывала, продолжая выскребать миску остатками хлеба. Знакомое мне чувство: после Драмунгваарда я долго еще накидывался на пищу, как зверь и едва ли не рычал на проходящих мимо послушников.

— Можешь звать меня братом Хагеном, — я смахнул часть объедков прочь от себя и дал знак темпларию сесть рядом. — Назови свое имя, добрая женщина, и расскажи мне, что ты знаешь о Гэйдине. Мой наставник еще жив? Где он? Что вообще приключилось?

— Лыфни... — фыркнув, женщина сглотнула и заговорила четче. — Лейни меня звать. Ишь ты, так тянули, а теперь сразу столько вопросов зараз. Давайте по порядку, и, для начала, скажите мне, святоши, что мне с того будет?

Ты посмотри, какая сволочь! Сразу торговаться — нет, чтобы просто помочь, сделать доброе дело. Хе-хехехе-хех... Ты что, враз отупел, Тэмиель? Я просто стараюсь верить в хорошее. Глупо. Хотя подумай, может она действительно что-то знает, раз набивает цену? Не исключено.

— Милая, подумай лучше о том, что с тобой сделает хускарл ландсмана, когда узнает, что ты тут у слуги Фараэля деньги вымогаешь? — я изобразил предельно скорбное лицо, что было для меня сущим пустяком, ибо челюсть горела огнем, глаза опухли от бессоной ночи, а тело скручивала усталость. — Я искренне надеюсь, что ты не водила ландсмана за нос и действительно знаешь...

— Только не надо вот этого вот! — Лейни хлопнула по миске кулаком, наклонилась ко мне и оскалила рот в презрительной гримасе. — Я и так рискую, и мои слова стоят денег! За просто так шкурой своей я никогда не рискую — я вам не дура.

— Брат Хаген, может стоит задать ей вопросы... иначе? — Фалко многозначительно хрустнул пальцами.

— Только попробуй, сукин сын! — женщина проворно выскочила из-за лавки и откуда-то выхватила махонький ножичек. — Давай, вперед! Я тебе твои яйца за воротник заложу, рыжая морда, а ты, страхолюд, простишься и со вторым глазом. Ясно тебе? Ну, клацни зубами, если уразумел!

— Лучше брось нож, глупая баба, пока себя не поранила, — Фалко тоже вышел из-за стола и демонстративно положил руку на эфес меча. — Отвечай брату Хагену, или из этой комнаты ты никогда не выберешься!

— Ха! Ты совсем тупой? — Лейни ловко перебросила свою заточку из руки в руку. — Думаешь, мне нужно чье-то разрешение? Думаешь меня замок на двери удержал? Ага, щас! Да я могла уйти в любой момент! И железки мне ваши не страшны, и не таких обламывала!

Хе-хехехе-хех! Да чтоб тебя крысы сожрали! Тэмиель, Тэмиель... У тебя даже простой разговор оборачивается катастрофой. Скучно с тобой не бывает, хех-хехехе-хе... Просто оборжаться можно. Почему все не может быть просто? Почему ты продолжаешь задавать риторические вопросы? Потому что... Потому что заткнись, мать твою! Потому! Смотри, как она свою железяку держит. За рукоять? Да на кисть смотри, полукровка! Видишь, как плавно ходит? Ставлю золотой против твоих исгаженных портков, что девка ножом умеет махать. И что с того? У меня посох, у Фалко — меч. Что мы, с бабой не справимся? Как же будет забавно, ежели тебя прирежет уличная девка...

— Довольно! — я громко стукнул посохом об пол, радуясь, что он таки пригодился. — Сядьте, оба. Незачем устраивать ссору из ничего. Садитесь!

Фалко и Лейни еще раз одарили друг друга вызывающими взглядами и нарочито нехотя уселись обратно на лавки. Темпларий не убрал руку с эфеса, а женщина оставила нож под рукой.

— Ну, так что я получу?

Мой кошель улетел на стол. Последние два серебряных орла и восемь кобберов, остатки моих сбережений, уходят на оплату сомнительной брехни. Торговаться ты, значит, так и не научился, да, остолоп? Отвянь. Будешь ходить трезвым и грустным. Я всегда грустный, умолкни. Девка, или женщина — я все никак не мог прикинуть ее возраст — быстро схватила мешочек и, как только ознакомилась с содержимым, разочарованно промычала.

— Не больно-то вы цените своего приятеля, — Лейни определенно ожидала большего и потянулась налить себе меду. — Может вам на него наплевать совсем, и я зря тут распинаюсь?

— Брат Хаген, может ну ее? — эсгифу определенно не нравилась эта проныра. — Не знает она ничего, только туману наводит. Время тянет, чтоб сожрать побольше.

— А ты, пострел, не вмешувайся! — кивнула на меня. — Страшила сам за себя ответит.

А я только начал привыкать к уважительному отношению. Может и вправду кинуться на нее, навешать люлей да силой заставить говорить? Она легко может наврать, и ты это проверить не сможешь. Да уж. И перо под ребро не хочется. Тэмиель, эй, Тэмиель! Чего? У меня есть идея. Счастлив за тебя. Нет, ты послушай...

***

На моей памяти все предложения Голоса касались не более трех вещей: насилия, похоти и унижения человеческого достоинства. В этот раз Канисганис превзошел сам себя и совместил свои увлечения в одну недостойную каверзу. Я бы просто проигнорировал ее, если бы не одно «но»: мне она показалась весьма разумной и, не постесняюсь этого слова, справедливой. Мы продолжали торговаться. Лейни вывалила свои розовые мечты о десятке золотых эрлеров. Мы с Фалко хорошенько посмеялись: будь у нас такие деньги, мы бы купили нового Гэйдина, а то и может кого получше. Сторговавшись на пяти адлерах, мы решили закрепить сделку подняв тост, и Фалко вышел за еще одной бутылкой медовухи, а заодно предупредил хускарла Джерхардта о возможном шуме.

Аппетиты Лейни росли, она вновь начала торговаться, опасаясь того, что сильно продешевила. От выпитого она стала вести себя еще более нагло и развязно, окончательно уверившись в том, что теперь она хозяйка положения. Потеряв бдительность, она не заметила, как я сплевывал мед обратно в кружку. Ей хватило всего четверти бутыли с настоем дурмана, и в тот момент, когда она поняла, что с ней что-то не так, было уже поздно. Фалко помог мне ее выволочь, и мы перенесли шантажистку в другие апартаменты, совсем недалеко. В конце концов, подземелье казарм подойдет ей куда больше, чем богатые гостевые комнаты ландсмана.

Пока темпларий, бордовый как рак — я даже не думал, что можно так сильно покраснеть — освобождал нашу пленницу от одежд и привязывал за руки к решетке, я стоял у дальней камеры. Темно-бурые пятна на бревенчатой стене, высохшая кровь... Зараза! Та самая камера, где Инграм... Эх, вот и все, что осталось от моего друга — грязное пятно на стене. Мне вдруг стало зябко, а еще так пусто, погано на душе. Одиночество накатило волной. Ну, ну. Ты не одинок, Тэмиель! Почему ты зовешь меня полукровкой, Канисганис? Тьфу ты! Меня зовут... Знаем-знаем, Лару-Мару Хер на Горбу. Отвечай, мать твою! Я все пытаюсь к тебе по-доброму, а ты? Что ж, выкобенивайся, пока можешь.

— Брат Хаген! — хриплый голос парня выдавал волнение. — Все готово.

— Отлично. Сходи пока наверх и притащи ведро-другое свежей колодезной воды, — я зашел в новую «комнату» Лейни и присел напротив нее. — Придется немного обождать, пока она очухается, а потом ускорим ее возвращение в наш бренный мир из обители воровских грез.

Я забил трубку и с наслаждением затянулся. Хотя бы тут зубы не мешают. Нет, за возможность говорить членораздельно Солеру, конечно, честь и хвала, но какой же я теперь урод. Может без передних зубов я был бы симпатичнее? Уж лучше совсем без оных, чем с этими кривыми желтыми выпирающими клыками. Совсем как вурдалак, ей богу, или нацхерер какой. Хотя чего грустить попусту? Найду себе слепую женщину, очарую ее песней. Вариант! Хотя нет. Лучше стихотворением, а то голос у меня так себе.

Фалко вернулся с двумя ведрами воды, избежал падения с лестницы и уселся рядом со мной, стараясь не глядеть на обнаженные прелести девушки. Молодая кровь играет, дело ясное, а я вот с апотекарием женских тел столько перевидал, что и не чувствую уж ничего. После третьих родов, на которых я ассистировал наставнику, я вообще по-старому на них глядеть не могу. Как увижу узкий таз, так сразу хочется материться. Похорони так одну худющую дуреху, предай огню мертворожденное дитя, и снова, и снова, и вскоре все они превращаются в обычные куски мяса. Все мы просто мясо. Я бы сказал, что все вы мясо с претензией на исключительность. Истинно так, Канисганис.

Лейни эта, как оказалось, была уже не так молода, может даже старше меня. Возраст ее было трудно определить из-за худобы, маленькой груди и слоев грязи, что скрывали следы времени. Крепкие мышцы ног, ободранные ногти на руках, неровные рубцы на спине, боках и плечах. Жизнь у нее, должно быть, собачья: поджарость и следы плетей недвусмысленно намекают на судьбу, полную лишений и сомнительных решений. Сейчас, когда она молчала и выглядела отчасти умиротворенной, было сложно представить, что в личном общении она такая несносная язва. Застонав, Лейни пошевелилась, поерзав ногами по полу, но в себя не пришла.

— Пора, — я кивнул на ведра с водой. — Давай ополоснем эту замухрышку.

Ледяная вода ударила в женщину. Ловя воздух ртом, она распахнула глаза и попыталась встать, но примотанные к решетке руки ей этого не позволили.

— Ублюдки, что вы...

— Обдай-ка ее еще разок.

— Да я вам, сучьи дети, такого...

Договорить Лейни не смогла: наглоталась воды и закашлялась. Дрожа и стуча зубами, она отчаянно пыталась вырваться, но веревки держали крепко. Осознав тщетность попыток, женщина сжалась в комок, подтянув колени к груди, насколько это было возможно — прикрыть груди она не смогла. Медленно, но верно до нее начало доходить понимание ситуации, в которую ей угораздило попасть. В глазах начал проступать страх: она была беззащитна. Это лицо, скрученное гримасой страха, даже отчаяния, мне что-то напомнило. И тут меня как молнией поразило. Быть не может!

Это была она, та воровка, которую я уберег от расправы Штейна-ростовщика. Как тесен мир. Тэмиель, это же такая удача! С чего бы? Неблагодарная девка без капли стыда. Придется хорошенько постараться, чтобы разговорить ее. О, в этом ты прав. Повеселимся! Обрушь на нее гнев карающего жезла Фараэля, хехехе... Нет! Я не какой-нибудь насильник с яйцами вместо мозгов. Да ладно тебе! Она так удобно привязана. Обработай ее, потом дай дорогу молодым — вон Фалко как разнервничался, небось штаны уже дымятся. Я сказал «нет». Ты как будто и не мужик вовсе. Я слуга Фараэля. Хе-хехехе-хех. Кого? Все это глупости, мой милый маленький полукровка. Канисганис, умолкни. Нет уж, лучше я сам воспользуюсь ситуацией. Что ты делаешь, паскуда? Нет, прекрати!

Сначала тело одеревенело, потом слепой глаз ожгло огнем, а следом ноги принесли меня к пленнице. Как будто опьянев, я глядел на все издалека, зрение подводило, все стало расплывчатым, словно я глядел сквозь толщу воды.

— Так-с, так-с, так-с... — протянул Канисганис и поднял лицо Лейни за подбородок. — Не красавица, но сойдешь. Ты же понимаешь, что сейчас будет? Будешь паинькой или заставишь меня повеселиться?

Меткий плевок попал мне прямо в зрячий глаз, отчего мир ненадолго померк.

— Я убью тебя, уродливый сукин сын! — зашипела женщина. — Легко ты не отделаешься!

Вместо ответа Голос отвесил пощечину, от которой голова пленницы чуть не оторвалась. Взяв ее за спутанные темные волосы одной рукой, другой он ухватил ее за шею начал давить. Лейни вытаращила глаза, засучила ногами.

— Брат Хаген? — донесся тихий и встревоженный голос Фалко.

— Все в порядке, темпларий, — мой рот растянулся в усмешке, обнажая клыки. — Она крепкий орешек, так что получит свое. Знаешь ли ты, наглая девчонка, что тело остается теплым дольше, если его активно шевелить, а? Хе-хехехе-хех...

— Брат Хаген, может не стоит...

— Я не спрашивал твоего мнения, мальчишка, — Канис заставил мой голос звучать угрожающе. — Ты сам вызвался, значит должен следовать моим приказам, а если с чем-то не согласен, то можешь проваливать и спрятать голову в заднице. Справлюсь и без тебя.

Улыбка Голоса стала шире, а лицо Лейни уже багровело, глаза начали закатываться, по телу проходили судорожные конвульсии. Еще немного, и она задохнется.

Ты убьешь ее. В этом весь смысл, Тэмиель! Я не хочу этого. Не хочу убивать ее, и не хочу измываться над ней — я не чудовище! Все мы чудовища, Тэмиель, только мало кто это признает. Отпусти ее! Она нужна мне живой! Я уже почти закончил, подожди самую малость. Неведомый! Клянусь, я заставлю тебя страдать! Я покараю тебя за всю ту гнусность...

— Не смей поминать... — голос Каниса задрожал.

Правый глаз холодный, как лед, голова легкая-легкая... Ушел! Я снова я! Разомкнув сцепленные мертвой хваткой руки, я отпрянул и неловко уселся на задницу. Фалко стоял в растерянности: лицо бледное, уши горят, а взгляд мечется между мной, Лейни и выходом. Холера! Все становится хуже и хуже. Если я не выясню, как защититься от Голоса, для меня все закончится очень печально. «Не смей поминать». Поминать что? Нет, сейчас не время отвлекаться.

— Успокойся, парень, я просто переборщил, — состроив сконфуженную мину, я, к своему сильному облегчению, нащупал пульс на шее потерявшей сознание пленницы. — Просто надо ее хорошенько запугать, а то уж больно вздорный у нее характер. Ты сходи пока за водой.

Я снова раскурил трубку, и, пока ждал своего помощника, задумался о самоконтроле. Я всегда сопротивлялся Голосу, но, сколько бы усилий я не прикладывал, мне далеко не всегда удавалось ему противостоять, и все же сейчас он отступил. Что-то я упускаю.

— Вот, — хмуро возвестил мой рыжий напарник. — Чтоб вы знали, брат Хаген, мне не понравилось то, что вы сделали. Вдарить — это честно, да и допрос дело ясное, но вот так измываться — это подло.

— Гэйдин сейчас может быть ранен, или в плену выживших фризов, или вообще в каком-нибудь еще более паскудном положении, а мы тут цацкаемся и торгуемся. Об этом ты подумал, а? — я выпустил колечко дыма и поднялся. — Облей ее и продолжим. Я хочу быстрее разобраться с этим и наконец-то выспаться. Это был чертовски долгий день.

Второе ведро воды-таки привело Лейни в чувство, и та снова открыла глаза. Дрожа и всхлипывая, она сидела в лужице и молча уставилась на меня. Лицо все такое же злое и решительное, но пылу у нее поубавилось, а нижняя губа, лопнувшая до крови и распухшая от удара, подрагивала, выдавая пошатнувшееся самообладание. Ты не дал мне закончить. Закрой рот, или я закончу с тобой.

— Ну что, понравилось? Такое обращение тебе больше по душе? И не смотри на меня так, дрянь! Думаешь мне все это нравится? — я присел перед ней и взглянул ей в глаза. — Я тебя, между прочим, узнал. Это ты обокрала ростовщика и попалась на горячем. Плавать бы тебе бездыханной в порту с отрезанными кистями, если бы не я. И вот твоя благодарность. Всего этого можно было бы избежать, если бы ты просто рассказала, что знала. Неужели это так сложно?

Лейни продолжала молчать и буравила меня взглядом.

— Признаться, у меня нет намерения, и тем более желания надругаться над тобой, как над женщиной. Я обычно спасаю жизни, а не наоборот. Вот только время дорого, и поэтому у меня есть только два выхода: либо я оставлю тебя здесь на милость стражников, пока ты не одумаешься, либо я сам достану инструменты и начну снимать с тебя кожу, пока ты не заговоришь. Спрошу только один раз, так что хорошенько подумай, что будешь отвечать. Где сцитор Гейдин и как его найти?

— Я все расскажу, — женщина сглотнула. — Но что со мной будет потом? Как знать, что вы меня здесь не оставите для потехи?

— Я даю тебе слово, что отпущу тебя, как только узнаю все, что мне нужно.

— Ха! Даешь слово...

— Веришь или нет, мне не важно. Ты в праве попытать удачи на пытках или сидя в камере. Ну, что выбираешь?

— Я буду говорить, — скривившись от боли, она указала взглядом на руки над головой. — Только развяжите. Я уже не чувствую пальцев.

— Хорошо, но только давай без глупостей, иначе сама знаешь, — Фалко подошел и вопросительно дернул головой. — Отвяжи ее от решетки и ослабь путы, но оставь руки связанными .

Всхлипывая и баюкая затекшие пальцы, Лейни наконец сумела прикрыться. Исчезла напускная боевитость, плечи поникли: маленькая, забитая, аж жалость берет.

— Может ты, страшила...

— Обращайся к брату Хагену как подобает! — прям временный заместитель Улле, ни дать ни взять.

— Брат Хаген, — сверкнув глазами женщина продолжила. — Может ты мне разок и помог, да только если я расскажу, что знаю, то жить мне останется недолго. Так что ежели ты и вправду весь из себя верный жрец Фараэля, то должен защитить меня. Люди, повинные в исчезновении вашего дурака Гэйдина, жалости не знают...

***

Ее рассказ был долог и сумбурен, зато подробен и откровенен. Лейни была воровкой, хоть в этом призналась честно. Родилась она не здесь, а где-то дальше на юге, а в Меркиль попала лет шесть-семь назад, и почти сразу же привлекла внимание каких-то местных торговцев, что были нечисты на руку. Украсть долговую книгу здесь, подсыпать свиного дерьма в чаны с пивом тут, подслушать разговор там. Заслужив определенную репутацию, она начала жить вполне сносной жизнью, пусть ей, как и прежде, приходилось спать каждый раз на новом месте, а порой и голодать.

Спустя два года в городе у нее появился новый заказчик, что платил щедро и исправно, вот только его просьбы с каждым разом становились все более странными. Очень скоро до Лейни дошло, что она не просто ворует для чьей-то выгоды, а участвует в какой-то грязной игре. Подброшенные ее рукой книги и обереги приводили людей на костер, украденные ключи становились причиной, по которой наутро целую семью убивали в собственных кроватях. Она не раз хотела прекратить, уйти, но суммы становились все более крупными, а мечта о собственной земле уже переставала казаться несбыточной. Вот только не все было так просто. Следующим ее заданием стала не какая-нибудь афера или банальное воровство. Похищение, а точнее целая серия похищений. Все жертвы — беспризорники и сироты. Больше всего ее пугало то, что детей не продавали в рабство — они просто исчезали.

Однажды вечером, в первые дни новолуния, ей удалось проследить, куда «капюшоны», как она называла подручных заказчика, уводили очередных детишек. След привел к запущенному домику у подножия Седых Вершин, примерно в четверти дня пешего пути к югу от города. Подвал дома скрывал подземный проход. Любопытство заставило женщину проследовать внутрь.

— Ход был новым, но вел он в какие-то старые катакомбы. Стены из камня, железные светильники, десятки переходов, странные надписи и всюду запертые двери, — продолжала вспоминать Лейни. — Если бы не свет факела, что несли капюшоны, я бы ни за что не запомнила дорогу.

— Так что с Гэйдином?

— Сейчас, я уже почти дошла до этого, — женщина шмыгнула носом и утерла сопли рукой. — Я тогда проследила за ними до самой их важной комнаты. Здоровая такая, круглая, с большой каменной дверью и круглым каменным столом в центре. Было хорошо видно: факелов и жаровен там оказалось предостаточно. А еще там толпилась уйма людей. Пять десятков, не меньше, все в плащах и капюшонах, надвинутых на глаза, а те семеро, что стояли в кругу, еще и маски носили с тремя глазами: две прорези под глаза, а третий был на лбу вырезан. Они сначала что-то бубнили, а потом и вовсе запели тарабарщину. Дети, которых тоже было семеро, лежали на каменном столе, спящие, одурманенные. Вам лучше знать, брат Хаген, это вы мастер людей травить...

— Ты давай, ближе к делу, Лейни.

— Да, да. Убили они тех детей. Лезвием по глотке, а потом... — тут женщину передернуло. — Потом они вырезали у них сердца и бросали в чан. Я очень сильно тогда перепугалась. Ушла тихо, повезло, что никто не заметил. Месяца два тому все это приключилось — с тех пора я прячусь, и даже к старым и надежным клиентам почти не показывалась. Не знаю, как, но они прознали, что я там была и все видела. Ночами капюшоны рыскали по городу, искали, вынюхивали и спрашивали обо мне. Штейн, между прочим, тоже из этих ублюдков, только он там совсем не важный, а обычный капюшон. Я потому его книгу хотела выкрасть, чтоб хоть что-то узнать, не знаю, вам передать, в обитель, чтобы храмовники их всех под нож пустили.

— И чего не рассказала?

— И как ты себе это представляешь? Кто поверит, без доказательств-то? И откуда я знаю, что среди вас их нет? Вдруг я какому-нибудь жрецу расскажу, а он из этих? Там и гильдейские купцы, и виги, даже стерманн! И что я могла?

— Почему же тогда со мной встречи искала, если никому не доверяешь?

— Потому что ты не можешь быть одним из них. Ты в обители был, пока они всю осаду прятались у себя под землей, к тому же такую рожу я бы запомнила. И имя твое на слуху было. Вот и решилась. Мне очень нужно серебро, чтобы убраться отсюда, иначе точно каюк.

— Об этом позже, а теперь давай...

— Я видела вашего Гейдина с ними, за день до нападения на город. Он все какого-то Фестера ждал в «Морском волке», письма строчил, а потом его два капюшона в тот домик увели.

— Он был связан? Ранен?

— Нет, наверное, нет... Не знаю. Но ручаться, что он до сих пор жив я бы не стала. Они всегда осторожны, хитроумны и крайне безжалостны.

— Сможешь нас провести?

— С ума сошел? Нет конечно! — на этот раз в ее глазах отчетливо проступил страх. — И не проси! Я не стану! Это самоубийство. Их сейчас там больше, чем всех солдат и храмовников вместе взятых. Я еще в своем уме.

— Простые бонды не сравнятся в бою с настоящим солдатом, а тем более темпларием, — убежденно проговорил Фалко. — Не думаю, что нужно больше десятка...

— Ты идиот! — Лейни перешла на крик. — Ты не слышал, что я сказала? Стерман из их числа! И что вы там сделаете? Сколько храмовников вообще осталось? Двое? Трое?

— Пятеро, — я достал нож из сумки и оттянул руки Лейни, у которой от страха на миг округлились глаза. — Из них один ранен, другой сильно хром, а третий теперь слеп на глаз, как я.

Я перерезал веревки. Лицо женщины расслабилось — она сразу начала растирать кисти. Благодарности я не ждал, хотя то, что она еще не бросилась на меня, уже было достижением. Ну, или она опасалась ножа, что все еще был в моей руке.

— Так что ты почти угадала, считай, что их двое. И трезв сейчас только один, — я показал на Фалко. — Вот этот вот мальчишка, у которого уши загораются при одном виде женской наготы. И все же, Гэйдин — мой новый наставник. Я не могу все так оставить. Нужно найти его, спасти.

— А если он мертв? Что тогда? Все это глупо. Зря я раскрыла рот. Нет, нет, не смотри на меня так! На меня не рассчитывайте и не просите! Они опасны! Вы меня вообще слушаете?

— Брата Хагена оберегает Фараэль... — неуверенно вставил Фалко. — Наверное...

— И как вы думаете с ними справиться, армией из двоих придурков? Поднимешь страшилу на щит и будешь пугать колдунов его паскудной рожей?

— Кхм, Лейни, — я уже пожалел, что был с ней так мягок. — Давай оставим мою неземную красоту в покое, хорошо? И заруби себе на носу, мы спасем Гейдина. Зло творится, когда хорошие люди бездействуют, а я бездействовать не собираюсь. Люди откликнутся на мой зов, будь уверена.

Я поднялся и подошел к двери.

— Мы вернем тебе одежду, и мои кошель можешь забрать. Хочешь спасать свою шкуру! Отлично. Уматывай на все четыре стороны и надейся, что тебя эти «капюшоны» никогда не найдут, а я буду сражаться за доброе дело, пока могу. С моей удачей времени у меня немного.

Я отворил дверь камеры и кинул вещи воровке вместе с кошелем. Женщина бросилась напяливать свое тряпье, все еще не веря, что для нее все закончилось. Темпларий подошел ко мне, краем глаза косясь на Лейни.

— Вы уверены, что следует ее отпускать? — парень зашептал мне на ухо. — Если она была там, то нам бы пригодились ее знания как проводника. Не хотелось бы попасть в засаду или вовсе заблудиться.

— Я могу идти? — женщина стояла в дверях камеры в неуместной нерешительности. — Я же все рассказала, как и обещала, а ты дал слово. Дал мне слово.

— Конечно, — я отвернулся. — Если ты будешь крепко спать по ночам, зная, что обрекла на жуткую смерть невинных обездоленных детей Меркиля, то волноваться тебе не о чем. Беги.

— Тогда я не знала, не могла знать. Мне жаль. Я же просто хотела...

— Выжить, это понятно, — я обернулся. — Это же самое главное, Лейни? Выжить, пожрать и усадить жопу в тепло, верно? Какая разница: добрая ли ты жена и мать, или вор и детоубийца? Все мы, в конце концов, умрем. Разница лишь в том, что нас будет ожидать в небесных чертогах Фараэля.

— Если ты такой весь из себя правильный мудила, то ты с ним скоро встретишься! — странно, что ее крик был скорее не злым или язвительным, а каким-то отчаянно-истерическим. — Но меня не обмануть, все это вранье твое — ты просто прикидываешься добреньким. С удовольствием глянула бы, как тебя твой Фараэль и спалит.

— Может и так, — я улыбнулся, не размыкая рта. — И все же, если осталось в тебе хоть что-то от человека, то ты найдешь меня в «Морском Волке». Там ты увидишь, что остались еще люди, которым душа дороже, чем собственная шкура.

Женщина сплюнула на пол и презрительно пожала плечами, а затем стремглав унеслась вверх по лестнице. Хлопнула дверь.

— Идем, Фалко. Здесь мы закончили.

Не дожидаясь ответа, я заковылял по ступеням.

***

Трактир был забит до отказа, несмотря на то, что солнце еще не зашло. Людям нужно было отдохнуть, особенно сейчас, когда они не прятались по лесам, а трудились и восстанавливали утраченное. Немного хмельного меда, товарищеские похлопывания, плоские шутки и горячая еда. В воздухе витали запахи пота и смол вместо запаха крови, что преследовал меня долго время.

Вместе с темпларием мы уселись там же, где были в прошлый раз, а я наблюдал за людьми, которых уже более не смущало мое присутствие. Фалко хотел заплатить за нас, но хозяин, заметив меня в темном углу, замахал руками и снова начал потчевать нас на халяву. И ты еще смеешь сетовать на неудачи — как сыр в масле катаешься! Я заслужил пару бесплатных обедов, Неведомый тебя раздери!

Вскоре к нам прибежал тот самый мальчишка, что утром передал мне посох, и расставил перед нами похлебку и вареные овощи. Что за чудный запах! Как же я голоден. Поблагодарив мальчишку, я кивнул Фалко, чтобы тот наградил его за расторопность, а сам набросился на пищу и погрузился в раздумья. «Люди откликнутся на мой зов». Ну да, конечно. Сказать легче, чем сделать.

Я огляделся. Среди простых мужиков было всего несколько солдат ополчения, с десяток мужчин преступной наружности да несколько мужчин при топорах. Даже если половина из них пойдут за мной, этого будет недостаточно. Рассчитывать я могу на Фалко, без сомнения, но остальные темпларии сейчас не в форме. Улле еще нужно время обвыкнуть, примириться, так сказать, с новым взглядом на жизнь. Никлос ранен, а его дружок Ансельм хоть и здоров, но от пьяного толку немного, а дожидаться, пока у него пройдет похмелье, я не хочу. Пока я тут думы думаю, в бедняге Гэйдине может уже едва теплится жизнь. Я слишком хорошо помню последствия заточения и регулярных истязаний, чтобы легкомысленно относиться к таким вещам.

И все же, может стоит обождать и собрать братьев? Да, все они сейчас измотаны, истощены, да и не бойцы, но все же толпа с кольями и факелами — это толпа с кольями и факелами. Разумная мысль, Тэмиель, только идиот может очертя голову ломиться в западню... Нет, нельзя ждать. Он пропал еще до осады, а сейчас как раз новолуние, и если Лейни была права, то вскоре они снова проведут свой кровавы ритуал. Нужно действовать как можно скорее. Мы и так уже, возможно, опоздали. Ты сдурел? Угробить нас хочешь? Умолкни, все твои советы мне только вредят. Если бы я не послушал тебя, то не пришлось бы так поступать с воровкой. Может быть, она сама бы все рассказала, если бы я задобрил ее и разжалобил. Как же, держи карман шире! Не собираюсь тебя слушать.

Верманд говорил, что лучше действовать небольшой группой, если хочешь вызволить кого-то из плена. Главное брать с собой только тех, кто реально может за себя постоять, не струхнет в случае чего. Может и у меня получится? С чего бы это? Я не разведчик, да и... Вот именно. Но выжил же я как-то в осаде? И бой пережил. И варга. Да чудом ты все пережил! Одним лишь чудом и моими стараниями. Нет, я сам этого добился, умолкни Канисганис. Так. Будем действовать быстро. Стрелой, туда и обратно, по-тихому. Они же не ожидают, что к ним в логово кто-то нагрянет? Будем стремительны, внезапны, как гром среди ясного неба. Ты окончательно двинулся.

Все получится. Соберем добровольцев, пока пыл у людей не совсем не пропал, и двинем к этому домику... Только как? Братьев я может быть и убедил бы, но Эймар точно будет против — он Гэйдина на дух не переносит, и наверняка найдет способ потянуть время. К тому же отпускать на бой оставшихся жрецов и послушников... Нет, ни за что не согласится. А ты чего рвешься? На кой черт? А кто если не я, а? Ох, как все запущено. Может стоит рассчитывать на Рикерта? Он бы не отказал, но какой от него будет прок сейчас? Тяжело даже представить, как визарий крадется в темноте, с его-то хромтой... Неведомый! Как же все не вовремя. Храмовников по пальцам пересчитать, да и те все увечные. Если эти «капюшоны» вправду приносят жертвы в безлунные ночи, то времени в обрез.

Тэмиель.Чего тебе, Канисганис? Ты и вправду хочешь поиграть в героя? Я поступаю правильно. Нет, ты поступаешь глупо. Пусть так, одно другому не мешает. Я много раз поступал не по-умному, и все же остался жив. Нельзя испытывать удачу, придурок. И вообще, какое тебе дело до этого Гэйдина? Ну, прирежут его, и что с того? А с того, что так нельзя. Это же... Где был бы я, если бы мне не помог старейшина? Я должен. Ты хоть осознаешь, как чушь ты мелешь? Заткнись. Я знаю, что так поступить правильно. Это верное решение, верный план, я чувствую это. Я...

Чувствуешь? С каких это пор ты слушаешься своих чувств? Может и страх пропал? Опомнись, Тэмиель! Мне насрать на твое мнение, особенно после твоей последней выходки. Ты говоришь, будто у тебя совсем, ну прямо ни капельки не было желания ее оседлать! Я же знаю, что были мысли. Вот она, женщина, совсем рядом, только руку протянуть... Ты лучше вытяни свой язык и сунь его себе в бестелесную задницу. Я не насильник, и вовсе не такая мразь, какой ты меня изображаешь. А все же твои чресла вздыбились — это ли не ответ на мой вопрос? Это другое. З-заткнись, ты мешаешь мне думать. Ох, ты смотри, полукровка изволил мыслить!

Если не желаешь помочь, то уматывай. Да что тут сложного-то? Выходи вперед, толкай речь! Только зачем тебе лишние проблемы? Лучше давай воспользуемся твоей славой, пока она еще свежа у людей в памяти, и раздобудем деньжат, подыщем тебе бабу... А ты прав! Вечные боги, ну наконец-то! Выйду, толкну речь, сымпровизирую... Что? Нет! Я же не то говорил! Куда ты пошел? У меня все получится. Да ты на ногах еле держишься! Стой! Никогда я еще не был так уверен в том, что делаю. Да остановись ты, ошалелый имбецил!

— Карлы и виги Меркиля, пью за вас! — я встал в центре трактира и обвел собравшихся кружкой медовухи. — Вы прогнали фризов-ублюдков, как побитых собак! Теперь они долго не рискнут к нам сунуться! А мы отстроим город еще краше, чем был!

Нестройные хлопки и одобрительный бубнеж. Уже неплохо.

— Теперь слава о Меркиле разнесется еще дальше, чем прежде! Друзья будут нами восхищаться, а враги — трепетать! Тяжкое испытание выпало на нашу долю, но мы всем доказали, на что способны! Пью за вас! За доблестных мужей Меркиля!

Десятки глаз устремили на меня взор, раздались одобрительные возгласы. Я осушил напиток, и моему примеры последовал каждый второй, у кого была наполнена кружка.

— Эх, маловата кружка для такого тоста, да народ? — натужно крякнув, я со стуком впечатал свою в стол. — Прям детская кружонька, как раз для фризов-недомерков.

Раздались редкие смешки. Смеялись самые нагруженные бонды — острота был откровенно говеной. Я огляделся: изрядная часть публики ждала продолжения, я чувствовал многочисленные взгляды. Хорошо, я привлек их внимание. Теперь самое сложное. Это еще слабо сказано. Ты только посмотри на эти рожи! Рожи как рожи. Ну и как, по-твоему, хочется им в драку лезть, или им больше по душе в тепле сидеть и глаза заливать? Была б твоя воля, ты бы так и сделал, ущербный ты мой. Ты меня совсем не знаешь, Тэмиель. Я бы поспорил.

— Как вы вообще, добрые фараэляне? Оправились? Все живы-здоровы?

Часть лиц сразу сникла, но глаз не опустила.

— Знаю, что не всех беда миновала. О какой радости вообще можно говорить, когда близкие лежат в земле или сгорают в пламени костра? Такую печаль медом не залить. Всем тем, кто потерял любимых, я желаю стойко пережить утрату и обрести утешение среди живых.

Хмурых лиц становилось больше, но внимания публики я не растерял. Благо, не затеял тут никто ни игры, ни боев кулачных, ни песни веселой, иначе все слова мои ушли бы в никуда. Я продолжил.

— Жизнь посылает нам жестокие испытания, но нет ничего хуже, чем участь родителей, переживших своих детей. Одно лишь скажу тем, кто простился со своим сыном, — я обводил глазами слушателей и замечал, как люди хмурились, кривили или скрывали лица руками. — Или похоронил дочь. Невинные души ограждены от мук земных и будут благоденствовать в небесных чертогах Фараэля. Фараэль хранит, а-хой!

Нескладный и малочисленный хор голосов повторил слова. Я выждал паузу и продолжил, слегка возвысив голос.

— А знаете, кого из нас Фараэль не в силах защитить от посмертных мук?

— Золотарей? — раздался пьяный голос.

— Он сказал «мук», а не «мух», придурок...

Кое-где раздались смешки, но на людей сразу зашикали. Хороший знак.

— Нельзя спасти тех, кого принесли в жертву демонам, — состроив жуткую рожу, я закрутился на месте, заглядывая в каждое лицо. — Скольких детей вы не досчитались после осады? А сколько невинных душ пропало с темных улиц? Каждый месяц в приют попадают новые сироты, а тот всегда стоит полупустой, и я расскажу вам почему. В нашем городе завелась секта демонопоклоннико, и уже давно терзает добрых фараэлян! Наветы, заговоры, порча для них слишком малое зло, они предпочитают похищения и убийства невинных. Кто знает, возможно они поспособствовали нападению нечестивых островитян, но я знаю точно — сегодня, в новолуние, они выползут из щелей, в которых прячутся, и принесут новые человеческие жертвы в угоду своим демоническим хозяевам.

Я вспрыгнул на стол, ударил посохом и стал говорить еще громче.

— Вероотступники приносит в жертву наших детей каждое новолуние! У нас под самым носом! Я и сам был слеп, покуда мой пропавший наставник, брат Гэйдин не явился мне в видении, — я выпучил глаза и заревел еще сильнее. — Окровавленный, с вырванными ногтями, истерзанной плетьми и каленым железом, скованный, но не сломленный, он взывал ко мне тогда, на берегу, едва битва утихла! Он молил о помощи, но не за себя, а за невинные души, чья судьба может стать вечным страданием во власти темных сил! И это происходит не где-нибудь, а прямо здесь, в двух шагах от города, в катакомбах под землей, где гнездится этот проклятый культ детоубийц! Они заживо свежуют тела младенцев и пожирают их сердца! Я бы хотел забыть, но не могу — видение выжжено в памяти фараэлевым пламенем. И я не усну, покуда виновники не будут наказаны! Клянусь Фараэлем!

В трактире царила тишина: люди слушали меня раскрыв рты, замерли с недонесенными до рта кружками. Даже Фалко застыл, с недоверием косясь и гадая, когда это мне было видение, уже не между ли первой и второй кружкой? Я стал развлечением вечера для захмелевших и заскучавших завсегдатаев заведения. Время снимать сливки.

— Мне нужны вы, добрые карлы и виги! Каждый, кто может держать оружие, пусть следует за мной в эту грязную нору богоотступников! Нельзя медлить! Не позволим их омерзительному колдовству загубить новые души! Мы обратили в бегство орду язычников, хоть они и ударили внезапно, и превосходили нас числом. Неужто мы позволим осквернять нашу землю богохульными колдовскими ритуалами? Горстка трусливых идолопоклонников не боится истязать только детей, а мы покажем им на что способны настоящие мужи. Ублюдки поплатятся за свои злодеяния! Ну, кто со мной?!?

Момент истины. Ну же, вставайте люди! Хе-хехехе-хех! Ну что, набрал соратников? Да как же так... Сидят, молчат, прячутся друг за друга, глаза опускают. Тэмиель, ты молодец! Ты так красиво все наврал, что тебе и вправду удалось меня убедить... Убедить в том, что ты идиот. Хе-хехехе-хех... Хоть кто-нибудь! Ты что, сам не понимаешь? Кто-то боится колдовства, кто-то думает, что ты сумасшедший, а остальным просто насрать. Да не может такого быть. Не верю! Поверь. Добрым жителям Меркиля плевать на каких-то там сирот. Быть такого не может. Так не должно быть! Откуда эта наивность, Тэмиель? Как ты вообще мог верить, что кто-то откликнется? Сильно головой приложился? Заткнись, проклятый, умолкни!

Может ты думал, что вся эта лживая чушь их за душу возьмет? Я не могу в это поверить. Никто. Ни единая душа ни екнула. Не могут же люди быть такими черствыми к чужим страданиям? Ты сам себя слышишь, нет? Ты их развлек, не более того... Первый раз я задумал что-то достойное, что-то отважное — и вот все, что я получил в ответ? Неловокое молчание!? Я же сражался за вас, чертовы ублюдки! За себя ты сражался, за свою шкуру. Неправда! Лицемер. Умолкни, бес, замолчи, замолчи! Замолчи! Эх, Тэмиель, Тэмиель... Люди трусливы и неблагодарны, ты глуп и наивен, а твоя затея — говно. Смирись. Мне казалось, что ты немного умнее бестолочей, которым проповедуешь. Забавно. Лживый пророк поверил в свою ложь, возгордился и ослеп на оба глаза, хех-хехехе-хе...

— Брат Хаген, — мужчина, из солдат ландсмана, поднялся и робко заговорил, теребя шлем. — Мы, конечно, за вас, и верим вашему слову, да и дело правое, но энто... С колдунами бороться, разве не ваше фараэлево дело? Для энтого токмо храмовников обучают, разве нет?

Ну все, приехали. Поддакивают, бубнят. Хер тебе, а не боевой отряд. Брат Хаген Наивный. Так меня запомнят, когда сгину ни за хрен собачий, если вообще вспомнят. Да сдался тебе этот Гэйдин? Кто он тебе, брат, кум, сват? Мудак еще тот, да и в неприятности тебя уже разок втравил. Знаешь, Канис, когда-то и меня спасли. Выхода не было, а меня спасли, просто так. Я не хочу, чтобы мое имя осталось именем труса. Теперь только я знаю твое настоящее имя. Не только, дух! У меня все еще есть родня и она меня помнит! Наверное... Пусть они очень далеко, пусть я их больше никогда не увижу... Это уже не важно. Больше не важно. Я здесь и это новая жизнь — моя жизнь.

Ты прав, Канис. Гэйдин не имеет значения. Нас не связывают узы и плакать я по нему не буду, но для меня важно кое-что другое: мой долг и остатки моей порядочности. Если я брошу этого незнакомца на произвол судьбы, когда до него никому нет дела, то жрец наверняка погибнет, а с ним и что-то во мне умрет. Я не хочу этого. О да, это разумно. Как это я сам не догадался? Лучше умереть по-настоящему, конечно. Лизни себя под хвостом, Канисганис. Я устал убегать от опасности, устал прятаться за разумными оправданиями, когда нужно поступить правильно. Я пойду за Гэйдином, даже если придется идти в одиночку. Это верх идиотизма, Тэмиель. Ну назови идиотом, Неведомый тебя раздери, чертово отродье! Что мне с того? Боль, увечья и страдание и так меня достают, хоть я и прячусь от них изо всех сил. Я заврался с головой и никому не могу открыться, я одинок, измучен... Вдобавок ты сводишь меня с ума. Тэмиель, успокойся...

— Я пойду с вами, — донесся голос из темного угла таверны.

На свет ко мне медленно вышел высокий светлобородый мужчина в плотной кожаной куртке. За спиной через его правое плечо торчала рукоять меча с красным камнем в навершии, а острие выглядывало из-за левой ляжки. Нихрена себе меч. Когда мужик подошел ко мне, я спрыгнул со стола, и вот тут мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Он был просто огромен и выше меня на целую голову. Великан был не местный, но как мне стало ясно из досужих сплетен, здоровяк оказался в остроге сразу после осады. Среди местных наемников он пользовался определенной славой, хотя о его заслугах я ничего не слышал. Да и откуда? Инграм больше ни с кем не поделиться свежими байками, а больше у меня товарищей в городе не было. Да и вообще остался лишь Улле.

— Звать меня Лотар, и нет такого человека, пусть и колдуна, кто смог бы меня одолеть. Вы, брат Хаген, — бородач усмехнулся и пальцем показал на свой меч. — Только подальше отойдите, когда я Пчелку выну, а то она друзей и врагов не различает.

Я кивнул и в последний раз обвел собравшихся. Никто больше не решился. Ты посмотри, а как глотки драть и руками спьяну махать, так все герои один другого легендарнее. Тьфу! Нет, этот мужик явно стоит десятка таких помощников, и все же...

— Мы подсобим.

Еще трое поднялись с мест. Ребята были при мечах, но не из солдат. Троица выглядела молодо, одеты были плохонько, да и мечи у них явно фриззские, трофейные. Больше мое внимание привлекли их лица, одинаковые, будто горошины из одного стручка.

— Меня Крэмом звать, а это Фрэм и Грэм. Да, знаю, у бати туго с фантазией на имена, зато семя крепкое и мечом мы мастаки махать! И раз уж Лотар идет, то и мы не отстанем!

— Ишь ты! — со смехом пробасил Лотар. — К вам, милсдарь жрец, герои так и липнут.

Фалко незаметно возник за спиной и приник к моему уху.

— Я бы не брал их. Врут они, как пить дать, врут. Перевидал я таких «мастаков» — ими канавы полнятся.

— Видишь других добровольцев? — сквозь зубы прошептал я в ответ. — Сейчас выбирать не из кого.

— Добро! — уже громко возвестил я. — Стало быть выступаем

Больше желающих рискнуть жизнью за просто так не было. Бойцов было раз в десять меньше, чем я рассчитывал, но на пятерых больше, чем я того заслуживал. Все равно так было уже лучше, чем вдвоем.

— У меня лишь одна просьба, добрые люди. Ежели не воротимся мы спустя день, то разошлите весть, иначе быть беде. Не оставьте мерзавцев безнаказанными. Ну, пойдем! И да хранит нас всех Фараэль.

***

Покинув трактир, я остановился и некоторое время просто ждал. Ожидания были тщетны: больше никто так и не решился как нам присоединиться. Воровка, разумеется не пришла, но я был рад и тому, что мои бравые добровольцы не пошли на попятную. Такому раскладу я бы как раз не удивился. Затея была опасной и непродуманной, и на веселую прогулку рассчитывать явно не стоит. Ну, как знать. Ты больной, Канис. Да, кстати, ты ничего не заметил, мой бестелесный брат? Ты про отмороженного переростка и трех сопливых юнцов? Я повторюсь: идея — говно, и отряд твой — тоже. Все это плохо кончится. А что в моей жизни закончилось хорошо, сучий ты сын? Из одной беды в другую. И тут уж как-нибудь да управимся.

Главное дом тот найти, а там видно будет, сдюжим или нет. И вообще, с чего это ты так обо мне печешься? Ты же ненормальное похотливое кровожадное чудовище. Ты же любишь все эти схватки, жестокость, да и мне ты добра не желаешь, как и кому бы то ни было еще. Я пекусь о себе, мой маленький и злобный полукровка. Может я и кровожадное чудовище, но прежде всего я чудовище осторожное, а посему ценю разумные действия и оправданный риск. А тебе попросту снесло крышу. Так уж это плохо? Хе-хе! Знаешь, а ты начинаешь мне нравится, полукровка. Самую капельку.

Наш разношерстный отряд шел бодро ровно до южной окраины города, где я взял остановку для молитвы. На самом деле молитва мне на хрен не сдалась, а вот время обдумать, куда двигаться дальше мне было нужно. Стоя на коленях и сжимая посох в руках, я пялился на заходящее солнце и ругал себя за то, что не расспросил проклятую бабенку подробнее о местонахождении входа в подземелье. Как, черт меня дери, попасть в секретное логово, если вход я знаю только примерно? Опять надеюсь на удачу!

Если я хочу хоть как-то уравнять шансы, то идти нужно сейчас и напасть ночью. Вот только слишком много «если». Что будет, если мы не найдем вход в убежище культистов? А что будет, если войдем? Что если мы заблудимся по пути или катакомбах? Что если мы опоздали? Что если встретим засаду? Что если... Что если все сказанное Лейни — вранье, и там будет пусто? Ну, ты будешь выглядеть глупо. Ну, глупее обычного. Пошел ты, Канис! Не расстраивайся! С моей точки зрения ты всегда выглядишь глупо, Тэмиель. Может я и правда глупец.

— А не заплутаем мы? — вопросил Крэм. — А то темнеет уже и солнце вот-вот сядет.

— Может утром пойдем? — добавил Фрэм. — На свежую голову воюется сподручнее.

Фалко тихо ругнулся и продолжил водить точилом по клинку. У него их теперь оказалось два. Второй меч он нашел в казарменной темнице. Кожаный ремешек рукояти был точь-в-точь как у меча Улле, потерянного в схватке с Инграмом.

— Фараэль направит наши стопы к нечестивому месту, — многозначительно бросил я. — Не будем медлить и воспользуемся преимуществом, ударим внезапно и застанем демонопоклонников врасплох. Милостью Всеблагого, наш удар будет смертоносен и у мерзавцев не останется выбора, кроме как захлебнуться собственной кровью.

— Хахаха! — голос Лотара далеко разнесся по пустырю. — Отличный план, как по мне. Вроде ты, Хаген, и божий человек, а кровожадный, как черт.

— Да он тот еще святоша, — раздался женский голос. — Вы с ним пить не вздумайте, а то проснетесь голыми, связанными и с хером в жопе.

Я поднялся на ноги и повернулся. Лейни, собственной персоной, только теперь еще и в бурой накидке. В плаще с капюшоном за «плащами в капюшонах». Оригинально. Неужели совесть загрызла?

— Будешь и дальше язвить, Лейни, или у тебя хватит сил быть смиренной и послушной? Готова искупить грехи?

— Сначала свои искупи, лицемер, — сложив руки на груди, она вызывающе и презрительно глядела мне в лицо, вернув ему прежнее наглое выражение. — Я не за проповедью пришла. А ты чего пялишься, рыжий? Недостаточно рассмотрел в прошлый раз?

Фалко смущенно отвернулся и с утроенным усердием начал водить бруском по кромке лезвия. Троица братцев зашепталась. Видимо гадали, за что это меня воровка поносит. Зараза! Слухи пустят, сволочи, как пить дать — болтать начнут. Это только в том случае, если мы живыми вернемся. Дело говоришь, Канисганис! Не время думать о постороннем. Я Ларуа Энема Мандукаар! Опять ты об этом? Сколько можно! Ответь мне, почему... Довольно вопросов! Прояви уважение. иначе... Иначе что? Херт тебе, выкуси, бес!

— Ну что, Хаген, помощь тебе нужна или как? Я могу и уйти. Мне этот твой Гэйдин ни разу не сдался.

— Ты пригодишься, Лейни. Раз уж ты была там, то с твоей помощью мы доберемся быстрее.

— Я покажу вход и объясню, как пройти в зал, а потом уйду, — словно убеждая кого-то проговорила женщина. — На этом мое «искупление» закончится, так что на большее не рассчитывайте. Я не дура и не самоубийца.

Раздалось гулкое рычащее покашливание, должно быть означавшее нетерпение нашего бравого великана.

— А их там сильно много будет, колдунов энтих? — здравая, но запоздалая мысль посетила Крэма.

— Какая разница! — Лотар закончил перевешивать перевязь со спины на грудь, ближе к левой подмышке, и теперь с нежностью наглаживал навершие меча. — Пчелка каждого ужалит, мало не покажется. Да, сладкая?

В глазах Лейни отчетливо проступало, что она думает о моих боевых товарищах. Если признаться, я был с ней даже согласен. Ну а что делать? Всегда приходится обходиться тем, что имеешь. Я стукнул посохом о землю и указал вперед.

— Ну, веди нас...

Вести куда? Во что я втянул себя и этих людей? Чего мне на месте не сиделось, раз опасность миновала? Кому этот Гейдин сдался? Ну погрызет совесть, а потом отпустит. Еще не поздно повернуть, Тэмиель. Зачем ты сам себя обманываешь? Ты же не хочешь идти навстречу неприятностям. Вот когда ты говоришь, мне сразу хочется сделать наоборот. Знаешь, а ведь я могу самостоятельно увести тебя прочь. Не сейчас, но может попозже. Вот разговоров-то будет: Хаген бросил своих, Хаген — трус... Ты не посмеешь! О, еще как посмею! Ты не сможешь мне помешать, дурачок. Я же говорил, ты принадлежишь мне. Хватит сопротивляться...

— Каааррррр!

На посохе восседал здоровенный ворон и пялился на меня. Я даже не заметил, как он на него сел. Мои спутники в недоумении уставились на птицу, а Фалко сделал охраняющий знак. Чему там я должен сопротивляться, Канисганис? Тебя не будут защищать вечно, полукровка... Кажется... Кажется я начал понимать. Что-то на краю разума копошится, силилось стать ответом, но озарение снова ускользало. Мне показалось, что дух боялся чего-то связанного с моей родиной. Птица снова каркнула, вырвав меня из задумчивости, и вспорхнула прочь, в темноту. Я оглядел озадаченных товарищей. Надо бы их приободрить.

— Это дурной знак, — мрачно буркнул Грэм, не дав мне шанса отшутиться.

— Нет, знак добрый, — авторитетно заверил Лотар. — Вороны несут смерть, и мы — тоже.

— Вопрос только в том, кому вы ее несете, придурки, — ядовито вставила Лейни. — Не себе ли?

Фалко сказал проще: «Дерьмо».

— Все, народ, хватит лясы, точить. Вперед!

Теперь я раздаю приказы. Вперед, на смерть, мои верные имбецилы! Очень смешно, Канис. Обхохочешься.

***

Хочу спать. Пасть сводит от боли. Как вообще можно привыкнуть к чужим зубам? Живот еще бурчит от голода. Все идем и идем. Ноги одеревенели совсем. Зачем? Во имя чего я все это делаю? Как помешался, как будто... Или виновато чувство вины? Инграма я не уберег, да и вообще... Сам уже не знаю, что творю, и ради чего. Как всегда, все совсем не просто. Стерман, значит, среди этих уродов, да? Может и солдаты там есть? А что если они уже знают о нас? Вдруг мы как раз идем в ловушку... Холера! Так! Отставить пораженческие мысли! Сначала их нужно найти, а потом будем действовать по обстоятельствам.

Тени становились все длиннее и длиннее, пока не пропали в вечернем сумраке и красноватый свет солнца совсем не угас. Небо было чистым, но видел я совсем недалеко в тусклом закатном свете. Кажется, три года в темных подвалах за книгами не прошли даром, и я стал видеть хуже. Оставалось только следовать за нашим тощим проводником. Женщина шла быстро, размеренно, бесшумно, а любую попытку заговорить она прерывала злобным шипением. Вскоре стало совсем темно и лишь звезды озаряли темную траву. Внезапно, она остановилась, и я чуть не налетел на нее. Ну что еще?

— Тихо, — громким шепотом выпалила Лейни, вскинув руку. — Ни шагу дальше, я не слышу из-за вас!

— Мы уже близко? — прошептал я.

— Да, заткнись, — глаза воровки лихорадочно блестели. — Тут кто-то есть.

— Ничего не вижу... — проговорил Крэм и вышел вперед.

Тэмиель, впереди! Вспышка обожгла лицо, я закрыл глаз рукой и упал на землю, отброшенный ветром. Рядом вопила Лейни, орали парни, ревел Лотар, а Фалко пытался докричаться до меня. Не могу дышать, в легких дым. Вокруг горит трава и кустарник, Отрастающие волосы, брови и ресницы сгорели без следа. Мои руки были в ожогах и до этого, а теперь все стало только хуже. Я нащупал посох и поднялся. Перед нами и правда кто-то стоял.

Двое мужчин в скрывающих одежды плащах и капюшонах. Зараза! Они действительно знали, что мы идем. Возможно кто-то из них был в трактире? Масок на них нет, значит это дозорные или охранники. Вот только что это было? Как действует погребальное масло, я знаю. Так бы легко я не отделался... Неведомый! Крэм, точнее то, что от него осталось, дымилось впереди бесформенной грудой черного облезлого мяса. Я узнал его только по дурацкой шапчонке. Вот на кого пришелся удар, а нас просто задело. Что это, мать их, было? Колдовство? Не верю... Нет, Тэмиель, не колдовство. Не совсем. Ты что-то об этом знаешь, Канис? Не время болтать. Смотри перед собой.

— Задержи их. Можешь убить всех, но жрец должен быть в состоянии отвечать на вопросы, — один капюшон подал знак, и его товарищ вышел вперед. — А ты, Хаген, познакомься со старым другом. Открой лицо, мой слуга.

Мужчина сжимал меч в руке и приближался, а левой рукой на ходу откинул капюшон. Небрежно отбросив ногой останки Крэма, он замер, выжидая неясно чего. Света от горящей травы и кустов как раз хватало, чтобы разглядеть его. Темные редкие волосы обрамляли лицо, густые бакенбарды паклей торчали на щеках. Кожа неровная, мертвенно бледная, туго обтягивает череп, а глаза какие-то впалые, мутные, будто подернутые поволокой. С чего бы мне знать его? О нет. Неведомый! Не может того быть. Это просто невозможно. Страх холодной змеей свился в клубок у меня в животе.

— Ублюдок, ты убил Крэма! — оставшиеся братья ринулись на него с поднятыми мечами. — Сдохни!

— Стойте! Назад! — мой приказ просто проигнорировали.

И зря. Одним движением этот бледный мечник отрубил Фрэму руку вместе с клинком, а вторым разрубил ему горло. Первый же удар Грэма закончился тем, что он оказался разоружен и получил кровавую зарубку на плече. Фалко и Лотар уже спешили на помощь, но немного запоздали. Ублюдок воткнул парню меч в грудь и пинком послал на землю. Удар оказался так силен, что было слышно, как треснули кости. Парень ударился оземь, и, лежа в глупой позе, пускал кровавые пузыри.

— Не приближайтесь к нему! — я заорал во всю глотку.

Лейни об этом и напоминать не стоило: вся покрытая сажей, со сгоревшими волосами, она пятилась и отползала, не переставая причитать «Дура, дура, дура». Фалко обнажил оба меча и встал мне по правое плечо, а Лотар встал слева, крепко ухватив свой эспадон двумя руками. Четыре локтя длины, такая дубина, а даже кончик острия не дрожит. Если кто-то и выживет сегодня, то это будет этот безумный великан со своей Пчелкой. Хотя я уже не был в этом уверен.

— Может ублюдок и опасен, но и мы не котики, — в этот раз могучий бонд был серьезен. — Рыжий, обходи справа, держись за его спиной, всегда лицом ко мне.

— Хороши же ваши старые друзья, брат Хаген — сквозь зубы процедил Фалко. — Уверены, что договориться не вариант?

— Не думаю, что это возможно, — я еще раз пробежался глазами по знакомому до боли лицу. — Верманд был мне другом, но он уже три года как мертв. По крайней мере я так думал до сего дня.

Лотар выдал какой-то невнятный звук, затем перевел взгляд с меня на ожившего Верманда и разошелся в зловещем клокочущем хохоте.

— А не врала, старуха, — он ударил клинком о камень, встал на изготовку и сделал шаг вперед, покуда клинок издавал тонкий вибрирующий звук. — Потанцуем?

Бесстрастное лицо, не показавшее до того момента ни намека на эмоцию, исказилось в зловещей усмешке, обнажив кровоточащие гнилые зубы. Верманд бросился вперед без единого звука.

Часть II - Глава 6 - Старые счеты

— Мой эрл, я безоговорочно верен вам, и ни в коей мере не осуждаю ваши решения, но не могу промолчать. Вы были слишком милосердны к эрлу данов и этому кальдскому выскочке. Нужно было их уничтожить, покуда была возможность, а теперь до меня доходят слухи, что они сговорились и планируют совместный удар. Солдаты устали, казна пустеет, у нас второй неурожайный год подряд, и я не уверен...

— Ты никогда не бываешь уверен, Болдер. Покажи мне человека, который не ошибся ни разу в жизни, и я покажу тебе человека, который ничего не достиг.

— Я не хотел вас оскорбить...

— Пустое, Болдер. Я и не рассчитывал, что ты поймешь мою задумку. И все же, подумай на досуге вот о чем: Ройвен Белорукий и Велунд Невысокий, его кальдский подпевала, одинаково строптивы, высокомерны и жадны до власти. Нет ничего опасней двух дураков, занятых общим делом.

— Вы предвидели их союз?

— Надеялся на него.

Подслушано из разговора в походном шатре Годдарда Бранда и стермана Болдера.

Май 1058, за две недели до битвы при Осткольде

Клинки сошлись, посыпались искры, и звон стали хлестнул по ушам. На лице Лотара проступило изумление: его спадон отбросило назад, будто кинжал. Верманд, напротив, отбил двуручный меч одной рукой и даже ухом не повел, ни на мгновение не замедлился, и сразу перешел в наступление. Стремительные удары нечеловеческой силы заставили великана пятиться и защищаться. Лотар был выше, массивнее, и выглядел много сильнее, но сейчас надменная улыбка его покинула — он едва успевал парировать своим неповоротливым клинком. Мускулы рук вздулись от напряжения, дыхание становилось тяжелым, и казалось, что даже «Пчелка» гудит обиженно.

— Верманд, остановись! — мой крик повис в воздухе.

Хе-хехехе-хех... Я должен был попробовать. Надеюсь, чувствуешь себя полным дураком? Да. Ты доволен? Немножко. Подавись. Снова мне не везет. Хе-хехехе-хех... Умолкни уже! Холера! Я все никак в толк не возьму, как же так? Не понимаю. Я же сделал для него все, что мог! Что еще оставалось? Как это вообще произошло? Я вглядывался в лицо давнего товарища, но по мутным глазам бонда было сложно что-то прочитать, и только одно было ясно — он точно меня узнал. Смотрел прямо в глаза и все же обнажил оружие, без раздумий. Значит это был он — тот парень в капюшоне, что напал на Инграма.

— А как же Инграм? Что он тебе сделал? — ответа не последовало, как и прошлый раз.

Еще один удар спадона отбит с небрежной легкостью. Фалко делает выпад и тут же отскакивает назад, едва не потеряв голову. Два меча, а толку не больше, чем от одного. Ни одна из атак моих товарищей не достигала цели, а на лице Верманда оставалась все та же жуткая ухмылка. А что если он и вправду того? По коже пробежали мурашки при одной только мысли. Нет! Глупости. Я надумываю, просто надумываю. У страха глаза велики, так ведь? Хотя если он и вправду остался в живых, то не должен двигаться вот так. Такая скорость и сила — это ненормально. Ты хотел сказаит, что он нечеловечески силен? Нет, нет и нет! Это не может быть правдой.

Ты непомерно упрям, когда следует принимать очевидное. Только тебя мне сейчас не хватало. Хватит трусливо отмахиваться от правды. И дураку понятно... Он просто хорош в бою. Это ничего не значит. Обманывать себя — самое глупое, что можно вообще придумать. Умолкни! Верманд всегда был отличным бойцом. Верманд мертв. Этого мы не знаем. В чудесное исцеление ты веришь, а в то, что перед тобой уже не человек, верить отказываешься? Ты просто пугаешь меня. Тебя это забавляет. Как скажешь, малыш Тэмиель. Только ответь, с чего это ты вдруг решил, что тебе все по плечу, и вместо того, чтобы следовать здравому смыслу, бросился в героическую погоню? Я просто... Сейчас новолуние, если бы мы стали ждать, то шансы спасти Гэйдина испарились бы. О, точно. А сейчас они сильно возросли, да? Может он уже мертв. Холера, мое решение было правильным! Было. Твое решение, подумать только. Ты всего лишь игрушка в чужих руках. Что ты вообще несешь? Ах, мой глупый маленький полукровка. Я уже видел подобное. Мне все стало ясно. Скоро и ты поймешь.

— Верманд, мать твою! Отвечай!

— Брат Хаген, — запыхавшись заговорил Фалко. — Это ваш Верманд не для бесед сюда пришел.

— Заткнитесь оба! — свирепо проревел Лотар. — Парень, следи за дистанцией!

Они кружили вокруг него, осторожничали, но не сдавались и продолжали атаковать. Взмах спадона, свист клинков Фалко, резкие удары Верманда. Схватка была яростной, удары быстрыми. Трава и кустарник почти затухли и различать движения стало тяжело, и только краткие вспышки искр выдергивали из темноты силуэты бойцов. Я видел драки, видел поединки темплариев, был в настоящем бою, но только теперь, глядя со стороны я осознал, что такое настоящее воинское искусство. Сила Лотара, длина рук и огромный двуручник позволяли ему наносить чудовищные удары и при этом оставаться на безопасном удалении от противника. Эсгиф тоже был полон сюрпризов: то, с какой ловкостью он орудовал двумя клинками, наводило на мысли, что Фалко это делает не впервые. И чего же он так филонил, когда приходил его черед в тренировочном зале?

Я нервно переступал с ноги на ногу, вздрагивая каждый раз, когда клинок Верманда едва не задевал моих товарищей. К своему неудовольствию пришлось признать, что слова Канисганиса все больше напоминали правду. Это добром не кончится. Они выдыхаются, все больше уходят в оборону, а бывшему разведчику все хоть бы хны. Сражается как заговоренный — без страха, без устали.

— Давай, бледномордый, иди ко мне! Не бойся, больно будет совсем чуть-чуть...

Ухмылка Верманда стала чуть шире. Он насел на Лотара, поддаваясь на его провокацию. Холера, как же он быстр! Град ударов снова высекал искры, и «Пчелка» задребезжала. Фалко приотстал. Выдохся? А! Я понял. Хитро, Лотар, хитро. Вас двое, и этим преимуществом надо пользоваться. Верманд все-таки допустил ошибку, потерял осмотрительность: сконцентрировавшись на здоровяке, он слишком далеко отошел и открыл свою спину. Темпларий выгадал момент, подобрался к нему сзади и отважился на атаку. Вот он, наш шанс! Давай Фалко, закончи это!

— Сукин сын! — в голосе Лотара чувствовалось удивление.

Мое сердце похолодело, когда этот полный коварства выпад в спину не нашел цели и ушел в пустоту. Промахнулся? Нет, удар был точен. Верманд просто уклонился. Как будто чуял своего врага: крутой разворот, короткий замах — и вот уже один из мечей храмовника полетел в темноту. Не растерявшись, Фалко тут же ушел в кувырок. И сделал это чертовски вовремя: еще бы чуть-чуть, и в Меркиле стало бы на одного темплария меньше. Бледный как молоко, парень снова встал на изготовку. Уж кто-кто, а он точно понимал, как близко просвистела смерть всего мгновение назад. Эсгиф оказался смельчаком, а вот дураком не был, и потому испытывал здоровый страх перед таким противником.

Лотар, в отличие от храмовника, был скорее разъярен, чем напуган, а его взгляд сочился злобой. Вся схватка была унизительна — с ним будто игрались, а ведь он был искусным бойцом. Опытный, скупой на показуху, движения выверены, удары точны. Глаз не сводит с меча противника, следит за его ногами, а те странные приемы, которыми он отбивал удары и толкал врага, были весьма впечатляющи. Я часто наблюдал за тем, как Визарий Рикерт тренировался со своими напарниками, но такое увидел впервые: часть спадона над эфесом, длиной в локоть, не была заточена, и Лотар использовал ее как рукоять, что позволяло ему ловчее орудовать такой громадиной. То он бил «Пчелкой» как копьем, то использовал гарду как наконечник молота, а то и вовсе менял направление удара в последний момент. Только все это было напрасно. Ни опыт, ни сила, ни мощь ударов не принесла воину никакой пользы — Верманд продолжал наступать, Лотар — пятиться, а Фалко — кувыркаться.

Глаза немного привыкли к темноте, и я стал отчетливее различать силуэты моих товарищей: они в нерешительности кружили вокруг Верманда, переводя дыхание. Очевидно, что двое против одного — это нечестно, но расклад был явно не в нашу пользу: три бездыханных тела на земле служили тому доказательством. Твоя глупая идея становится самоубийственной, полукровка. Замолчи, сейчас не время. Самое время! Нужно бежать. Они с ним не справятся. Еще посмотрим. И вообще, оставь меня уже в покое! Откуда было мне знать, что мы столкнемся с таким, с такой...

Ты совсем с ума сошел? Как ты вообще мог думать, что это безумство может завершиться успехом? Герой нашелся, на подвиги потянуло. Смех один. Посмотри, полукровка, разуй глаза и взгляни! Это не просто какая-то стычка, это куда хуже. Когда же до тебя наконец дойдет, во что ты нас втравил... Уже поздно поворачивать назад. Холера! Все с самого начала пошло наперекосяк. Удивительно. Заткнись, Канис! Хотя нет, лучше ответь мне. Та вспышка. За мгновение человек превратился в головешку. Ты у нас тут умник, так что поведай, что это было? Есть идеи? Колдовство, ясное дело. И прекрати меня так называть. Колдовство? Ну да, конечно. А я тогда Фараэль во плоти. Оу, а живой мертвец для тебя недостаточное доказательство? Верманд плохо выглядит, это правда, но не может же он в самом деле... Я не видел, как он умер. Должно быть он выжил, обозлился, он всегда был несколько жесток, а время людей только портит...

Фалко и Лотар ударили практически одновременно: темпларий метил в ноги, анд бил в голову — увернуться или отбить обе атаки было невозможно. Верманд отмахнулся от храмовника и пинком отправил его на землю, однако, прежде чем он успел ударить сам, на него обрушилась вся мощь двуручного меча. Лезвие прорубило ключицу и застряло в груди. Достал его, Неведомый меня побери! А я уж было начал волноваться, что они не справятся. Вот и рыжий поднимается, держится за грудь, кашляет, но в порядке. О нет. Нет, нет, нет!

Откуда-то из-за моей спины донесся жалобный скулеж. Лейни. Я совсем забыл про нее. Должно быть все-таки осталась понаблюдать, и теперь сильно об этом жалела. Фалко застыл, не веря своим глазам, Лотар отвесил челюсть, а меня пробрал озноб. Вязкая темная кровь едва сочилась из чудовищной раны, но Верманд не упал, не вскрикнул и даже не застонал. Он улыбался во весь рот. Сделав один шаг в сторону застывшего анда, все еще сжимавшего спадон, бонд схватился за выступ меча и глубже всадил его себе же в рану, опять-таки не издав ни звука. Лотар попытался освободить оружие, но следующий рывок лишь привлек его ближе к врагу. Верманд ударил великана в живот, засадив клинок по самую рукоять. Изо рта Лотара вырвался стон, а в глазах застыло недоумение. Всего на мгновение все застыло: сцена достойная холста. Тишину нарушил Фалко и бросился в атаку.

— Получай, мразь! — отважный храмовник ударил наотмашь, целя в горло.

Лезвие меча прорубило шею и застряло в челюсти изувеченного, но неумирающего бонда. Эсгиф отпрянул, оставив меч торчать в голове Верманда. Голова мертвеца — теперь сомнений в этом у меня не было — под неестественным углом повернулась к темпларию. Острие выглядывало прям из разрубленного рта, часть гнилых зубов вываливались из своих гнезд, а в мутных глазах твари была все та же угроза, лицо сохранило усмешку, пусть и не такую выразительную с искуроченной нижней челюсти. Чудовище освободило оружие и Лотар повалился на бок, зажимая кровоточащую рану, чьи края не желали сходиться. Легким движением руки Верманд вытащил спадон из груди и отбросил прочь, а следом и меч темплария с противным причмокиванием покинул гнилой рот и был отброшен в сторону. Живой мертвец надвигался на безоружного и замершего в ужасе парня. Он застыл, переводя взгляд с распростертого на земле великана, затем оглянул тела бездыханных мальчишек и, наконец, взглянул мне в глаза.

— Простите, — Фалко круто развернулся и рванул в темноту.

Умный ход. Теперь наша очередь, Тэмиель. Деру!

Верманд не стал его преследовать и остановился. Его голова совсем завалилась на правое плечо, но все еще была на месте. Выглядел он странно, как будто был бродячим артистом в костюме, и все это почти комично, если бы меня не одолевал дикий животный страх. Медленно, не торопясь живой мертвец нащупал что-то на поясе и взметнул руку вперед. Что-то просвистело. Из темноты донесся вскрик. Следом — глухой звук падающего тела.

Недалеко ушел рыжик. Меткий сукин сын. Забудь, что я сказал. Стой на месте, Тэмиель.

Совет Голоса был лишним — меня и так парализовало от ужаса, также как бедного Фалко мгновение назад. За спиной снова раздался скулеж Лейни. В этот раз он был еще тоньше и жалобней. Чудовище развернулось ко мне и начало приближаться. Кем бы ты ни был раньше, ты больше не Верманд. И вообще не человек. Одеяние монстра растрепалось и обнажило сокрытые под ним кожаные доспехи. На груди и поясе у него было припасено достаточно ножей, чтобы убить меня несколько раз. Да, Тэмиель, ты выбрал чертовски необычную смерть.

— Лейни, — я наконец разлепил губы, что слиплись друг с другом. — Когда я вступлю в бой, ты должна бежать в обитель за помощью.

Сдурел? Из меня плохой бегун, Канис. Я знаю, но это лучше, чем драться с ревенантом. Я не хочу умирать как трус. Значит умрешь как идиот! Нужно принять бой. Какой бой, Тэмиель? Ты падешь от первого же удара. А ты? Я — другое дело, но у меня нет желания... Так помоги мне. Я не ослышался? Холера! Ты же слышишь каждую мою мысль. Ты серьезно просишь меня о помощи? Да, Ларуа Энема Мандукаар, я прошу тебя о помощи. Проклятье! Ладно. Стало быть, ты добровольно отдаешь себя в мои руки? Да, Неведомый тебя раздери! Мхм... Он уже близко. Что скажешь, дух? Крепче держи свой посох, Тэмиель, и будь послушен.

Глаз ожгло огнем, взор затуманило, а по телу разлилась знакомая слабость. Верманд шагнул вперед и занес меч над головой. Шорох кустов и глухие шлепающие звуки подсказали мне, что я остался один. Давай, Лейни, пусть хотя бы ты уйдешь живой. Даже если приведешь помощь, скорее всего, для меня все будет уже кончено. Мысли позитивно, полукровка, ты сделал верный выбор. Мне что-то так не кажется. А вот это уж совсем не важно, хе-хехехе-хе...

Время стало тягучим, как патока.

***

Взор залило синевой, а во рту появился вкус желчи. Внутренности скрутило, легкие обожгло и я чуть было не пал на колени, как вдруг мое тело подхватила чужеродная сила. Голос смеялся. Громко и раскатисто, а не как обычно, и этот звук заполнил все мое сознание. Наконец-то! Страшно. Очень-очень страшно. Я стал каким-то маленьким, слабым и абсолютно беспомощным, как будто меня зажал в руке сказочный исполин. Я все еще видел, но, казалось, что из собственных глаз я смотрю будто украдкой.

Верманд ударил. Целил в голову. Клинок летел так быстро и был так близко, что отчаянно хотелось зажмуриться, но глаза остались открытыми. Будь я хозяином своего тела, то постарался бы защититься от удара, вскинул бы руки или бросился наземь, вот только это было уже не моей власти. Мои руки, ведомые чужой волей, дернулись в резком ударе и ткнули мертвеца прямо в грудь. И тот отшатнулся, но всего на мгновение, но это оказалось достаточно, чтобы лезвие просвистело у моего лица не задев его. Еще один выпад, в то же самое место, и острые края посоха изорвали одеяния монстра, слегка промяв нагрудные пластины, нашитые на кожаный панцирь.

— Ничтожество, — просипел Голос. — Ты не задержишь меня надолго!

Я будто глядел через плотную пелену тумана. Как в тогда, в схватке с фризами, только в этот раз сознание я не потерял. Просто проваливался куда-то глубоко, и наблюдал со стороны. Я ни на что не мог повлиять и держался за реальность только благодаря боли, что не желала меня отпускать. Слепой глаз пылал, мышцы сводило, а голову охватили сильные спазмы. При каждом ударе плечевые кости едва не вырывало из суставных сумок. Чудовище вновь попыталось меня изрубить, но Голос, обретя власть над плотью, не уступал ему в силе: каждый новый удар посоха достигал груди монстра, проминая стальные пластины и разрывая кожу нагрудника. Верманд рубанул снизу и разрубил посох пополам.

— Бесполезно, тварь! — прорычал Голос и вонзил обломок в грудь мертвеца.

Внезапно чудовище дрогнуло, впервые за бой. Или мне только показалось? Нет, и вправду, замерло, и осторожно потянуло древко посоха из груди, как будто боялось что-то повредить. Канис тем временем бросился в сторону, по направлению к едва заметному в свете звезд блеску. Меч Фалко. Или Ульриха? Подбросив клинок в воздух носком сапога, Голос схватил оружие и крепко стиснул рукоять. Из-за спины донесся жуткий, леденящий кровь вой. Верманд снова бросился в атаку.

— Довольно! — зарычал Голос и кисть мертвеца, все еще сжимающая оружие, отлетела в сторону.

Следующим ударом Канис снес Верманду голову и разразился диким хохотом. Какое-то время обезглавленный труп еще качался на ногах, а затем повалился на землю. Теперь он ничем не выделялся среди остальных жертв побоища.

— Нет мне равных, ублюдки, нет! — Голос кричал и продолжал смеяться. — Все вы просто черви! Убогие бесхребетные ползучие твари! Больше никто из вас не встанет у меня на пути!

Ларуа! Ларуа, посмотри, что с Лотаром.

— О нет, мой милый маленький полукровка, твоя песенка спета, — привычный гадостный смешок слетел с моих губ. — Больше никаких дерзостей, никаких указаний. Теперь ты лишь жалкая тень, и осталось тебя совсем немного. Я свободен.

Неведомый, порази эту тварь, молю!

— Ахахахахаххаха! — мое тело содрогнулось в неистовом приступе веселья. — Слишком... Ахахахахаха... Слишком поздно, полукровка! Никто тебя не защитит, никто не отомстит за тебя. Я тебя съем. Хе-хехехе-хех... Не пройдет и нескольких дней, как от тебя не останется и следа, даже отрыжки.

Сучий сын, Канисганис! Это еще не конец!

— Умолкни!

Голос произнес последнее слово как-то по-особенному. Меня скрутило болью и страхом, как цепями. Мысли стали беспорядочными, сумбурными. Я не мог понять, что вижу, что слышу, приходилось прикладывать усилия даже для того, чтобы услышать собственный внутренний голос. И я больше не мог говорить, перестал чувствовать себя. Мое сознание перешло на шепот. Проклятый дух! Что ты сделал со мной? А что это? Какие-то картинки начали появляться перед глазами. Это что? Снег, деревья, озерцо... Маленькие хатки, какие-то люди в странных, мохнатых одеждах. Неведомый! Это же мой дом! Но почему я его не узнал? Почему? Меня охватил ужас.

— О да, милый Тэмиель. Ты понял верно. Скоро ты и свое имя забудешь, а как только последнее твое воспоминание угаснет, то ты исчезнешь, и все что было твоим, станем моим, — мой, или уже не мой рот растянулся в улыбке. — Немного, конечно, но для начала неплохо. Я не привередлив. Надо же с чего-то начинать? Да и к чему торопиться, впереди же целая жизнь! Верно, полукровка? Ой, прости! Я совсем забыл, хе-хехехе-хех...

***

Небо побледнело, а звезды стали светить ярче. Или эта чертова тварь видит мир как-то по-особому? Колдовство, значит? Ладно, теперь я верю. Верю в то, что я проклят, что мой удел — отчаяние и ничего больше. Хочется замереть, свернуться калачиком и тихо испустить дух. Вот только сейчас послушник Хаген, как назло, чертовски весел. Мимо проплыло тело Лотара, и, внезапно, мое тело замерло. Остановив бодрый шаг, Канис склонился над великаном. Влажная от крови земля блестела, а в нос бил уже знакомый запах смерти и страха. Анд едва дышал, пытался что-то сказать, но в итоге лишь хрипло и тяжко стонал. С такой раной без ухода лекаря долго не протянуть. Слишком сильный и выносливый, чтобы провалиться в забытье, полумертвый муж прекрасно осознавал, что если сейчас уснет, то уже не проснется. Он все еще продолжал цепляться за жизнь, хотя смерть от кровопотери была не за горами. Мои глаза разглядывали окровавленный живот, заляпанную тунику и комок внутренностей, которые Лотар пытался заткнуть обратно: края раны были широкими, рваными. Я очень хотел как-то облегчить страдания Лотара, но не мог вымолвить и слова.

— Тс-тс-тс! Скверная рана, — зацокал языком Канис. — Мне так жаль!

Голос подавился смешком.

— Ты неплохо сражался, для дикаря, но техника, конечно, далека от идеала, — изобразив полусердитый менторский тон дух продолжил издеваться. — Кто же так далеко отводит руки? А замах? Ты что, рубишь дрова? Найди учителя, вот тебе совет. Ну ладно, мне пора. Бывай!

Канис переступил через Лотара и, как бы ненароком, задел его живот сапогом. Раненый анд снова застонал. Чертов ублюдок! Тише, полукровка, тише. Не бузи, а то выпорю. Клянусь... Мама тебе клясться не запрещала? Кстати, помнишь ее еще? Сучий сын! Хе-хехехе-хех...

— О, смотри, Тэмиель. Видишь, там, за кустиком? Это Фалко, — Голос снова хохотнул. — И чего разлегся посреди битвы? Поди решил и в этот раз профилонить, вот и задремал, хе-хехехе-хех...

Ночной воздух наполнил легкие. Темный дух, что изводил меня все это время, наконец победил и наслаждался обретенной свободой. Из его голоса исчезла желчь, и лишь насмешки остались неизменными. Я проиграл, я все проиграл. И подвел стольких людей... Ты не просто подвел, ты их всех убил, Тэмиель! А я ведь предупреждал. Я так просто не сдамся, братец Канисганис. О-хо-хо! Дерзим? Знаешь присказку о собаке, что громко лает? Дай подскажу — ты беззубый пес, Тэмиель, и кусаться больше не сможешь.

Возобновив бодрый шаг, Канис пошел вперед, на запад. Шел к морю, прочь от побоища, от Меркиля и логова тайного культа. Меня тянуло назад, к павшим товарищам, к плененному собрату по вере, но демон лишь смеялся над моими желаниями. Ветер был свежим и оставлял соленый привкус на губах.

— Тэмиель, мой милый глупыш, я сейчас такой счастливый! Знаешь, а я даже тебе благодарен. Твой дерзкий язык раззадорил меня, а в конце ты еще сделал такой подарок.Ты умудрился убить всех свидетелей моего перевоплощения. Теперь я волен идти, куда вздумается, — Канис нащупал кисет с табаком и утробно замычал незнакомый мне мотив, покуда раскуривал трубку. — Эх, хороша отрава! Как же я скучал по таким простым радостям жизни. Подумать только, куда захочу! Конец мученьям, вот она свобода! Остановись мгновенье, подожди немного...

— Карр! — резкий, как удар хлыста, крик оборвал поэтические упражнения.

Канис встрепенулся и замер. Внезапная перемена его настроения и та нотка страха, что искрой промелькнула на границе чужого сознания, согрела меня. Демон перестал вести себя как ошалелый от любви подросток, напрягся и начал озираться, выискивая угрозы.

— Паскудная птица, чтоб ее!

Давай, Неведомый! Напугай эту тварь до смерти!

— Я бы на это не рассчитывал, полукровка, — прошипел Канис, ускоряя шаг. — У тебя паршивая интуиция. Сколько же тебе времени потребовалось, чтобы понять, что это не просто птицы, а вестники? Год? Два года? Они же постоянно кружили вокруг тебя.

Я не помню такого. Хотя нет, тогда, в порту, сразу после боя. Правда тогда было много трупов, но все же. И еще в келье, а затем сегодня... Да, то ворон, что уселся мне на посох, определенно навел меня на мысль о связи, только в чем она заключается я так не понял.

— И это все, что ты помнишь? Серьезно? — дух усмехнулся. — Ты не видел знаков, даже не придавал значения снам, что мучали тебе каждую ночь. Ты глуп, слеп, а теперь — обречен.

Какие еще сны?

— Ты и этого не помнишь? — Канис даже остановился, задав этот вопрос. — Замолчи, просто замолчи. Бедный, никчемный полукровка. Мне даже немного жаль тебя. Ну, совсем капельку, хе-хехехе-хех.... Для меня ты всегда был помехой, досадным препятствием, а в масштабах, превосходящих мое разумение, ты и вовсе былинка. Очередная пешка, которая должна пасть в интересах чужой игры, для достижения неведомых тебе целей. Хех, неведомых целей... А ты смел взывать к нему, оскорбляя этой нелепой варварской кличкой. «Неведомый, помоги!» Тьфу! Как он вообще обратил на тебя внимание? Смею сказать, что ответ на эту загадку мне неведом, хе-хехехе-хех...

Демон произнес имя, что пугало его раньше, но в этот раз даже не поморщился. Ни грома, ни молний, никаких болезненных конвульсий. А я уж было подумал, что нащупал его слабую сторону. Снова ошибся. Но ведь он точно боялся. Неужто показалось?

— Это тело так истощено, так разбито. Сухожилия растянуты, плоть изранена, и я чувствую трещины в костях. Ты совсем не думал о своем благополучии, пренебрегал заботой о здоровье, а ведь твои наставником был лекарь. Ай-яй-яй, Тэмиель, нехорошо! — Канис зевнул и сладко потянулся. — Нам не помешает вздремнуть.

Осмотревшись, дух заметил здоровый дуб с мощными выступающими над землей корнями. Среди чахлых деревьев, что каким-то образом умудрились вырасти на бедной каменистой почве, этот роскошный великан выглядел почти сказочным.

— Да, пожалуй, так и сделаю, — лицо послушника Хагена растянулось в улыбке. — Заночуем здесь.

Мне же хотелось кричать и плакать, но как бы я не старался, ни один мускул не дрогнул. Бессильный, безвольный и бесконечно несчастный. Да, Тэмиель, вот и наступило время жалеть себя, ибо больше ты ни на что не способен.

Вспышка. Я на земле. Канис ругается на незнакомом наречии. От дерева отделился темный силуэт. Не разобрать, кто это — под сенью дерева слишком темно.

— А ты проворен, для жреца, — раздался негромкий и спокойный мужской голос.

— Болтать с врагом во время схватки? — злобно прошелестел Канис. — Типичный магос.

Снова вспышка. Успел уйти колесом в сторону. Ух ты, я и не знал, что могу ходить колесом. Ты и не можешь, болван! Прекрати меня раздражать. Зачем ты подобрал камень? У тебя же все еще меч за поясом. Заткнись и не отвлекай меня.

— Брат Хаген, будь так любезен, постой смирно, — моя слава меня опережает или он знает меня? — Не стоит затягивать, это ни к чему.

Снова в его руке что-то блеснуло и меня ослепила новая вспышка, больше, чем предыдущая. Это был бы конец, если бы не молниеносная реакция Каниса. На месте, где мы стояли всего мгновение назад, трава выгорела, а земля почернела и спеклась в стекло.

— Как глупо. Ты лишь оттягиваешь неизбежное, — в речи незнакомца чувствовалась досада. — И тратишь мое время попусту. Пусть ты справился с моим слугой, что, вне всякого сомнения было чудом, однако со мной у тебя нет ни единого...

Он заговаривал нам зубы и снова выпустил огненную волну, так и не закончив фразы. В это раз она еще сильнее и ярче. Демон метнул мое тело вправо, но видимо недостаточно далеко: левую ногу обожгло, а подол моего жреческого платья загорелся. Прокатившись кубарем по земле и сбив пламя, я снова оказался на ногах. Незнакомец был ближе и в его руках что-то светилось.

— Вот и все, — мрачно отметил незнакомец.

Вместо едкого ответа дух метнул камень. И видимо попал, так как новой вспышки не последовало. Сорвавшись с места, Канис налетел на человека, все еще оглушенного ударом по голове. Сбив его с ног, демон наконец достал клинок из-за пояса и приставил острие к горлу, сразу же открыв неглубокую рану и пустив тоненькую струйку крови

— Пустые угрозы, — сильнее придавив обездвиженного противника к земле, Канис начал медленно продавливать клинок в горло, несмотря на отчаянное сопротивление. — Ну же, скажи еще что-нибудь...

В следующий момент я оказался в воздухе, ударился о ветку и рухнул на землю. Весь дух вышибло, а голова пошла кругом. Сукин сын! Ты сам виноват. Убил бы его сразу, и все было бы уже кончено, но нет, брат Канисганис любит выделываться. Не так уж ты и умен. В это раз демон не ответил и лишь зарычал, пока поднимался на ноги. Было очень больно. Сломанные ребра не беспокоили зловредного духа. Он нашел глазами нашего противника: тот бежал прочь, спотыкаясь и держась за горло. Колдовской огонь, живые мертвецы, духи, что захватывают сознание — что вообще происходит? Чей извращенный разум поместил меня эту безумную страшную сказку?

— Каррр! — донеслось с дерева.

Канис заорал, как дикий зверь. Метнувшись за мечом, потерянным при падении, он бросился преследовать этого странного мужчину. Почему голос незнакомца мне показался знакомым? Так странно, что я не могу вспомнить...

***

Небо затянули облака, и тьма ночи стала непроглядной. Канис как с цепи сорвался. Рычал, ругался какими-то чудными словами, и бежал. Нас сильно потрепало, и мы отставали, но все еще не теряли цель из виду. Колдун оказался не в пример хорошим атлетом: пятки сверкали быстро-быстро, и расстояние между нами увеличивалось. И на что ему сдался этот мужик? Разве есть демону дело до наших мирских распрей? Канис получил свою свободу. К чему такой риск? Или это уже личное?

— О, ты не представляешь насколько, полукровка, — прохрипел дух. — Это глубоко личное, так что я не дам этому чертову ублюдку и полшанса уйти от меня. Он умрет сегодня.

Теперь ты ведешь себя странно. Никакой колдун не сможет раскрыть правду о тебе, не подставив при этом себя. А тебе какое дело? Ты все равно скоро растаешь как дым. А что мне еще делать, проклятая тварь? Я только и могу, что с тобой говорить, и не замолчу, покуда ты меня еще слышишь. Ты хоть успел разглядеть лицо, пока так мило с ним беседовал? Терпение, терпение. Еще денек-другой, может неделя, и полукровка испарится. Не игнорируй меня, Канисганис! Чуть-чуть подождать, и все...

Наш забег продолжался. С незнакомца слетел капюшон, но из-за темноты и расстояния больше ничего мне заметить не удалось. Странно, что он не петляет, не пытается спрятаться. Может он не просто убегает, а куда-то бежит? Так, постойте-ка. Капюшон, колдовство. Ха! Канис, а я знаю куда он бежит. В ту чертову нору, где сидят ублюдки, что сцапали Гэйдина. Мы все-таки доберемся туда, куда шли изначально. Жаль, что теперь не я руля.

— Не важно, куда он бежит, — сквозь зубы и хриплое дыхание процедил Канис. — Я принесу ему смерть.

О, еще как важно! Надеюсь их там много. Во имя Фараэля, Скагга, Хлада и исподнего Адамины, пусть их там будет сотня, и пусть они все умеют колдовать эти чертовы огненные вспышки. Чтоб ты сдох там, проклятый дух! Пусть они развеют тебя по ветру, пусть превратят в головешку, и хрен с ним, что я сгину вместе с тобой, главное и ты найдешь свой конец. Свободы хотел? Дерьма пожуй, ублюдок! Сволочь! Давай, беги быстрее, да смотри не потеряй его из виду, ты, скотина, мерзкая тварь...

— Это будет чертовски утомительная неделя, — демон сплюнул на землю. — Твое нытье поистине не знает границ, как и твоя глупость. Поверь, я бы не стал бросаться в бой, если бы думал, что проиграю.

Канис остановился и вгляделся во тьму. Силуэт беглеца скрылся, но там, где он исчез, горел слабый огонек. Мы были уже совсем близко к логову капюшонов. Перейдя на шаг, дух медленно приближался к старому покосившемуся дому. Когда-то это было доброе жилье с богатым подворьем, но время было немилосердно, и особенно хорошо он потрудилось над другими постройками за развалившимся забором. Впрочем, и сам дом уже дышал на ладан: крыша просела, а стены обнесло землей за бесчисленные смены сезонов.

Демон водил моей головой по сторонам и усиленно прислушивался, но, кажется, все эти предосторожности были излишними. Осторожность лишней не бывает, полукровка. Именно поэтому я жив и свободен, а ты — исчезнешь. Надеюсь, что с собой я заберу и тебя. Зря надеешься. Хм, когда-то здесь был пожар. А дверь совсем новая, да и светильник прикрутили позднее — металл еще чистый, совсем без ржавчины. Они не сильно беспокоятся о своей безопасности. Любой может заглянуть на огонек. Снова глупость, Тэмиель. Нужно быть тобой, чтобы забрести ночью в такую глушь.

Мы подобрались ко входу в дом и затаили дыхание. Тихо. Не вздумай меня отвлекать и в этот раз, полукровка. Канис проверил меч и толкнул дверь. Та легко подалась, даже не скрипнула. Совсем темно, не зги не видать. Демон снял светильник с крюка, прежде чем зайти. Ровный свет озарил стены, покрытые черной плесенью и россыпью мелких грибов. Несмотря на паутину и общее запустение, обстановка подсказывала, что изредка сюда наведывались люди.

Следы ног и человеческих задниц на скамьях, свежие обгоревшие поленца в рассыпающемся очаге, даже кое-какая утварь сохранилась. Или может ее принесли с собой капюшоны? Почти все горшки были расколочены, а вот кружками можно пользоваться. Действительно, надо же отметить очередное успешное жертвоприношение? Только вот входа не видать. Здесь только одна большая горница. Раньше комната наверняка была разделена шкурами и занавесками, но те давно уже истлели. Хотя нет, мы пропустили дверь. Канис поднял меч на уровень груди и осторожно заглянул через щелку.

— Хех. А вот с этой комнатой знаком твой покойный дружок.

Возможно когда-то здесь была господская спальня. Теперь это место служило иным целям. На полках стояли какие-то склянки, фиалы и емкости, на стенах висели странные приборы, чем-то напоминающие хирургические приспособления Солера. В центре стоял механический стол сродни зубодерному креслу все того же апотекария. Должно быть здесь истязали и мучали Инграма, и, судя по темным пятнам на дереве и затертым ремешкам, не его одного здесь подвергали экзекуциям. Господская спальня превратилась в настоящую пыточная.

Внезапно Канис обернулся и навострил уши. Даже носом потянул, а следом заулыбался. Не говоря ни слова, он прошел в дальний конец кухни, поставил светильник на пол и сдернул побуревшее от грязи покрывало. В домах северян было принято сооружать длинное вытянутое костровище: его вырубали в полу и ограждали камнями или кирпичом. В этом доме уже никто не грелся и не готовил, и вместо углей под откинутой ветошью был массивный деревянный люк.

— А вот и вход, — прошептал Канис.

Потянув за крышку, он откинул ее в сторону и начал спускаться вниз по лестнице. Прежде чем его голова скрылась в тайном проходе, я успел заметить птичий силуэт в окне.

***

Мы заблудились. Так я думал, пока мы продолжали натыкаться на все новые и новые проходы и боковые переходы. Пока мы продвигались по тоннелю, свернуть было невозможно, но как только тайный лаз вывел нас к этому странному подземелью, мы начали петлять, ходить кругами, а то и вовсе упирались носом в тупик. Канис оказался прав, что не взял светильник: прятаться в темноте куда безопаснее, чем выдавать себя издалека, да и каменные своды не были темными, напротив — хорошо освещены. Кто-то регулярно менял масло в крупных каменных чашах, украшенных резьбой с затейливым рисунком из змеиных клубков и хищных пастей. Подземное святилище с обилием змеиных и прочих ящероподобных мотивов недвусмысленно намекало на явную причастность к запретному в Андераане культу Скагга. Капище оказалось вовсе не таким заброшенным, как казалось на первый взгляд, но, как и говорила Лейни, запутаться и потерять направление здесь было проще простого.

— Может этот жрец не нашел вход? — из бокового хода донесся шепот.

— Прекрати искать повод отлынивать от приказа, Кэйсер, — второй голос был чуть грубее и ниже. — Будь на готове. Тот мерзавец справился с ревенантом, а это, знаешь ли, не пустячок. Мы должны быть готовы в любой момент отразить нападение.

— Может гессеру стоит отложить ритуал? Сегодня все идет не по плану. Это уже второй...

— Ты что ли знаешь, как лучше? Дали приказ — выполняй!

— Да, Риман, я хочу, как лучше. Стоило бы поставить засов на дверь, и вообще, я не думаю...

— А ты ни не должен думать! С таким подходом тебе ни за что не пройти высшее посвящение.

— Тебе легко не думать, ты же дурак.

— Что ты сказал, свинопас?

— Привет, мальчики, — Канис не дал капюшонам опомниться и снес грубияну голову.

Мужчина с открытым ртом наблюдал, как откатилась голова его напарника Римана. Прежде чем обезглавленное тело рухнуло в лужу крови, демон утопил клинок в горло болтливому Кэйсеру. Снова стало тихо и лишь тихие хрипы агонизирующего еретика не давали тишине стать поистине безмолвной. Все-таки Канис вовсе не так умен, как хочет казаться: еще ни разу он не отступил от дурной привычки прибегать к театральным жестам и глумливым насмешкам. Свод этого перехода был несколько выше, чем тех, в которых мы были ранее. Может мы и не плутали. И как только демон ориентировался в чертовом подземелье, где каждый камень и туннель похож на предыдущий? Кхм. Глупый вопрос. Он же, побери меня Неведомый, самое настоящее волшебное чудовище. Почему бы и нет?

— Мы на верном пути, Тэмиель, — Канис мягко переступил через тела и направился дальше, в сторону источника света. — Я всегда знаю, куда бежит моя жертва. Можно сказать, я ее чую, хе-хехехе-хех...

Прижимаясь к стене и ныряя в каменные ниши каждый раз, когда ему чудились шаги, Канис довел нас до конца туннеля, к широким дверям, окованных металлическими скобами. Ударом ноги демон хотел пафосно распахнуть дверь, но несмотря на вложенную силу, они остались закрытыми. Я засмеялся, Канис забормотал ругательства. Тяни на себя, брат Канисганис! Там же есть кольца. Или тебе такое не понять, покуда не выгравируют на альталейне? Очень смешно, полукровка. Вообще-то да. Очень. Можно считать, что ты поздоровался. Не важно, пусть знают, что я иду за ними.

Канис прильнул к двери и отворил створку, отступая и прячась за ней. В тоннель хлынул яркий свет. Демон выждал мгновение и вкатился внутрь, на ходу рассекая воздух и плоть. Своды подземелья огласили крики боли и ужаса, а демон зашелся в продолжительном приступе смеха.

***

Большая круглая зала, еще недавно хранившая тишину и свой извращенный порядок, теперь была похожа на гравюру из какого-то кошмара. Трупы, разбитые амфоры с колдовскими эссенциями, поваленные торшеры с потухшими свечами, змеиные знамена и барельефы, заляпанные бордовыми брызгами. А в самом центре стоял круглый жертвенный алтарь. От центра к краям этого массивного камня шли глубокие канавки для стока крови. Жертва также присутствовала: абсолютно голый мужчина терялся на этом широком ложе.

Ярых последователей северного бога-колдуна не приветствовали и в Холмогорьях, и даже в диких эсгифских лесах к ним относились с предубеждением, и тем не менее местные изуверы перешли все мыслимые границы по части жестокости.

Распластанный, как лягушка на столе апотекария, мужчина был обездвижен тяжелыми наручниками, вклепанными прямо в камень. Худой, изможденный, в синяках и порезах, с кляпом во рту. Волосы жидкие и спутанные, а седая борода стала бурой от крови. Жалкое зрелище. И тем не менее он все еще был жив. Я всмотрелся в него. Черт подери! Дерьмо! На что я рассчитывал? Дуреха провела меня, а может и просто обозналась. Да, у мужчины оказались такие же холодные голубые глаза и резкие черты лицы, как и у Гэйдина, и все же он оказался обычным престарелым горемыкой, которому не посчастливилось лечь на жертвенный стол к этим убийцам.

Канис не спешил помочь несчастному старику и проигнорировал полный мольбы взгляд, продолжая осматриваться и принюхиваться, пробираясь сквозь горы тел, которые сам же и накидал. Вспоминая минувшую схватку я вновь поразился, насколько она была стремительна. Демон вихрем кружил по зале, и каждое его движение было смертоносно. Не бой, но бойня, избиение младенцев. Редкий противник успевал парировать удар перед собственной кончиной. Конечно, как я и опасался, все культисты были вооружены и, очевидно, готовились к незваным гостям, однако из двух дюжин человек, на земле остался лишь один выживший, и сейчас он баюкал культю правой руки.

Все было залито кровью, а в воздухе витал запах железа и ладана. Подле ног живого еретика лежала его отсеченная ки, все еще сжимавшая широкий меч с богато украшенной рукоятью. На этого противника демон потратил немного больше сил и ударов, и теперь стало ясно почему. Стерман Сигард собственной персоной с широко открытыми глазами и потрясенной гримасой взирал на меня. Ну, не совсем на меня: дикая ярость и больной нрав духа сильно искажали мое изувеченное лицо.

— Кто ты, мать твою, такой, а? — морщась от боли проорал двуличный защитник Меркиля, явно уповая на подоспевшее подкрепление, чей топот послышался в коридоре. — Отвечай, сраный ублюдок!

— Я твоя сраная смерть, тупой ты говнюк, — Канис подался вперед и рубанул стермана по лицу, вдоль рта, кромсая челюсть военачальника. — Посквернословь мне еще!

Сигард очень хотел закричать, но кровь из разрубленных щек и раздвоенного языка заставила его захлебнуться словами, и он только возмущенно забулькал. Я бы не поставил и медного коббера на то, что он протянет до вечера. Демон тем временем обернулся и широко заулыбался прибывшей кавалерии. В дверях были новые противники в мантиях и с оружием наголо. Вид бойни многих ошеломил. Некоторые удивленные лица были мне знакомы: странствующий кузнец-подмастерье Джервис и его телохранитель Керт, что подвезли нас до Меркиля три года назад, тучный мастер купеческой гильдии Эадор, постоянный источник ворчания апотекария, еще двое купцов, чьих имен я не мог вспомнить, в отличие от истории болезней.

Были среди них и незнакомцы. Некто в сером капюшоне и серебряной маске держал посох, увитый змеей. На пальце тускло светилось полированное обсидиановое кольцо, а вокруг мужчины была стена отчуждения из десятка таких же безликих фигур, чьи лица скрывались за масками попроще. Позади всех стоял какой-то паяц с неуместно насмешливым выражением лица. Свет выхватывал только нижнюю часть лица, но даже его подбородок и ухмылка показались мне чертовски знакомыми. Все его одежды были в пыли, а воротник и грудь покрывали темные пятна. Кровь на ткани еще не высохла. Как пить дать, это магос. С чего ты взял, что это именно он? Я эту падаль за версту чую.

Культист тем временем, придвинулся вперед и откинул капюшон, обнажив рану на горле и лицо... Рана совсем свежая, но уже не кровоточащая и почти зажившая, а вот его лицо... Твою мать. Какой же я дурак! И вот этот вот лживый ублюдок и есть тот самый колдун, что пытался нас сжечь? Разве это не очевидно? Но почему он? Он обманщик и сволочь, промышляет доносами и интригами, и не гнушается пыток и убийств. Вполне себе магос, как по мне.

— Бедный Хаген. Мне почти жаль тебя. Вы с моим отцом так похожи, — Гэйдин кивнул в сторону пленного мужчины на алтаре. — Наивны, глупы и не знаете, когда стоит остановиться.

— Что значит «с отцом», Гэйдин? — приглушенный голос главаря со змеиным посохом донесся из под маски. — Мы не смогли выбить из пленника даже имени, а ты утаил, что связан с ним кровными узами?

— Забудьте о Даллаке, гессер Фестер, он больше не играет роли. Судьба подарила нам кое-что получше. Этот юноша, Хаген, настоящая находка! И все это время был у меня прямо под носом, шельмец! Или теперь мне следует обращаться напрямую к тебе, Пожиратель? — Гэйдин обвел изувеченную залу насмешливым взглядом и, будто невзначай, потрогал рану на шее. — Судя по твоим успехам, ты уже завладел телом, не так ли?

Пожиратель? Вот как тебя называют, тварь? Иди на хер! И он идет на хер! Я это

я! Проклятый магос... А вот эта развалина на алтаре — Даллак? Как я его не узнал? Я помню его крепким солдафоном... И что? Время и пытки меняют людей. Было бы чему удивляться. И вот он — отец нашего милого Гэйдина, еретика и отмороженного колдуна? Холера! С чего это мир такой тесный? Ты удивишься. И он магос, а не колдун. Не отвлекай меня, полукровка. Да какого хрена?!? Почему все не может быть обычным? С чего все так сложно?!? Ты притягиваешь неприятности. Да что там, я тоже.

— Ты уверял меня, что Пожиратели просто детская выдумка. Лжец! — предводитель культистов зашелся в крике и вырвал из рук сцитора-перевертыша золотой диск с красным камнем в сердцевине. — Ты не достоин хранить и использовать Око Кагаана! Это ты навлек след на нас, Гэйдин, ты один виноват в этой резне! Ты ответишь за это!

— Умолкните, Фестер, — Гэйдин начал медленно пятиться. — Ваше время вышло.

— Да как ты смеешь! Я проявил к тебе столько терпения и доверия, а ты позволяешь дерзить мне? Мне?!? Гессеру Хранителей Истин? — рассвирепевший Фестер жестикулировал так яростно, что с него сполз капюшон, открывая следы застарелых шрамов на седой остриженной голове. — Это твоя последняя ошибка, Гэйдин. Если будешь благоразумен, возможно я позволю тебе остаться в живых. Если ты будешь очень убедительно умолять, то, быть может, я даже не отниму у тебя сан хранителя.

— Может быть сначала вы дадите мне разобраться с моим послушником, — ехидно протянул Гэйдин. — Он вроде бы все еще тут, с мечом наголо...

— Я сам разберусь с нарушителями, а с тобой закончу позже, — Фестер обернулся к нам и высоко поднял руку с диском, что уже начинал светиться. — Что же до тебя, фараэлянин...

Сцитор пятился, отступая за спины товарищей, гессер культа Капюшонов краснел и пыжился, а все остальные культисты замерли. Красный камень излучал багряный свет, затем пожелтел и засиял чуточку ярче. В руках Гэйдина он разгорался мгновенно, но и сейчас камень раскалялся на глазах. Еще немного и нас испепелят. Надо спрятаться за колонной или за алтарем. Ну же, демон, живей! Что стоишь? Ты же хотел, чтобы я погиб. Да, но... Нас ждет кое-чего похуже. Да что такое? Снова. Не могу в это поверить. В чем дело, Канис? Только не опять. Лучше сдохнуть в огне, чем снова попасть в их руки. Так беги! Дерись! Слишком поздно, ублюдок нас обыграл, я не успею добраться до него. Херня! Я видел, на что ты способен! Вперед! Канис не отвечал. Продолжал причитать, и не тронулся с места. Застыл. И только буравил глазами Гэйдина. Наш немезида отошел на добрый десяток шагов от своих товарищей и улыбался, и улыбка была жуткой. Тем временем камень в руке гессера Хранителей Истин разгорался все сильней, а воздух вокруг него начал дрожать и трепетать.

— ... Твоя история оборвется здесь и сейчас, — пафосно изрек Фестер, направив диск прямо мне в лицо.

Чудное оружие засияло так ярко, что невозможно было смотреть. И вдруг все враз потухло. Гэйдин, лыбящийся во все лицо, стоял, простирая руки в нашу сторону. На мгновение, все замерло. Даже пламя свечей не дрожало, а в следующий миг меня впечатало в стену. Как и Фестера, Джервиса, Керта и остальных. Нас всех размазало по стене. Кто-то лежал с неестественно вывернутой рукой, а кто-то — с разбитым лицом. Я отделался лишь синяком во всю спину. Кажется, целых ребер у меня осталось меньше, чем сломанных. Больше всего не повезло бедолаге в серебрянной маске, которого придавило необъятная туша Эадора — тот был хрестоматийным примером купца: жадным, пугливым и фантастически жирным. Культиста раздавило, как гнилую тыкву, а его кровь украсила стены. Торговец, напротив, выжил, и скатился со стены, как бесформенный шар вопящей плоти.

Канис попытался поднять нас, но мое бедное тело тут же придавило к земле с такой силой, будто задул штормовой ветер. Над нами возвышался сцитор. Или магос, или как его там? Да, теперь сходство с прикованным пленником очевидно. Подумать только, и это сын фанатика культа. Маска доброжелательности окончательно спала с Гэйдина. Жестокая ухмылка, черты лица будто заострились, а в глазах бушевало синее пламя. Хотя, скорее всего, это просто отражение пламени свечей.

Немного поглядев мне в глаза, он отошел и начал переворачивать на спину ближайшего еретика. Буднично и просто, будто это был овца, он перерезал ему горло жертвенным кинжалом. Затем перешел к следующему. И еще к одному. И вот уже Эадор отчаянно верещит, кричит, что даст Гэйдину все, что тот пожелает, а потом его крики перешли в кашель. Сцитор-перевертыш продолжал убивать, а каждого, кто пытался подняться, он повергал наземь едва заметным мановением руки. Вскоре настал черед Фестера. Надо отдать ему должное — держался он храбро и даже пытался сопротивляться.

— Откуда у тебя эта сила, Гэйдин? — осипшим голосом пролепетал верховный мастер культа, вяло отбиваясь от стальной хватки сцитора. — Ты набрел на другой артефакт древних?

— Ты хуже прочих, Фестер, и раздражал меня больше всего, — Гэйдин не ответил на вопрос и полоснул ножом по горлу старика. — Гордишься собой сверх всякой меры, а ты лишь очередной бездарный и невежественный варвар. Ты подобен дурной скотине — пользы от тебя немного, а шума, вони и хлопот не оберешься.

С гримасой мрачного удовлетворения сцитор поднялся на ноги и огляделся в поиске новой жертвы. Запах животного страха заполнил залу. Это ни с чем не спутать. Почти как на бойне, то же липкое противное чувство, только теперь он в сотни раз сильнее, ибо на этот раз я в роли овцы на заклание. Даллак зашумел оковами. Гэйдин усмехнулся и помахал отцу, отчего беднягу впечатало в камень, вырвав из легких крик, который не смог заглушить даже кляп.

— И до тебя дойдет очередь, папенька. Так, кто же будет следующим...

— Чтоб меня, — зашептал Керт и попытался отползти прочь от убийцы. — Джервис мне не доплачивал...

— Ты Керт, верно? — Гэйдин услышал шепот и сразу же перевел взгляд на наемника, и при этом капризно скривил губы, будто что-то прикидывал в уме. — Хочешь пережить эту ночь?

— Да, конечно... Господин. Что прикажете?

— Почтительность и послушание? Верный выбор, — сцитор отступил от лужи крови, что растекалась из-под агонизирующего тела Фестера. — Для начала убей своего прежнего хозяина. Его смерть послужит твоей клятвой верности. Вот он, там, в уголке, скребется, пытается укрыться в трупах...

Керт кивнул, встал и, слегка пошатываясь, побрел к Джервису. На лжекузнеца было больно смотреть: мало того, что он умрет, так и убьет его собственный телохранитель. Один перепуганный мужчина резал глотку другому. Жизнь полна жестокой иронии. Не сильно жалей его. Мы следующие. Я уже не думаю, что смерть — что-то плохое. Мне очень больно. Я чувствую каждую сломанную кость, каждый синяк и порез. А кто говорил, что нас ждет смерть?

— Молодец, Керт. А теперь закончи с остальными и освободи место вокруг алтаря, — Гэйдин выудил из рукава тонкий платок, уселся на скамью у стены и принялся оттирать лицо и руки от брызг крови. — Я потратил больше сил, чем рассчитывал, так что заслужил передышку. И да, не трогай фараэлян. Особенно это касается того новенького. Для него у меня припасено кое-что другое.

Керт сменил сцитора на посту палача и продолжил добивать раненых. Выходило у него это не так ловко, да и не мог он так же легко, как Гэйдин, одним движением руки пригвоздить человека к полу. Только в этом и нужды не было. Те, кто легко оправились от удара, были добиты в первую очередь и уже остывали, а в живых остались только тяжело раненые: все их вялые попытки спастись и отбиться от палача были обречены на провал. Весь пол обширной залы скрылся под кровавыми лужами, кругом мертвецы, старик прикован к жертвенному алтарю, и я жду своей очереди. Я должен был чувстовать ужас, страх, но в этот раз эмоции начали покидать меня. Мне стало как-то все-равно. Кажется, я потерял связь с реальностью. Канис отобрал у меня тело, и все просто превратилось кошмар. В непрекращающийся кошмар, от которого не проснутьсяя. И я продолжал смотреть.

В очередной раз громыхнула цепь. Взгляд Даллак был направлен на меня. Жаль, я не могу читать мысли. У бедняги был кляп, Канис молчал, я собой не владел, а хрипы умирающих под неумелой рукой Керта окончательно притупили мой интерес к светским беседам. Даллак продолжил попытки донести до меня какую-то мысль. Посмотрит на меня, потом куда-то в сторону. Снова на меня и снова в сторону, куда-то в сторону Фестера. Канис, с нами тут пытаются разговаривать. Может выйдешь уже из оцепенения? Демон не ответил, однако моя голова повернулась в указанном направлении.

На пальце Фестера все еще был перстень. Если подумать, оно выглядит как кольцо в шкатулке Солера, и как то, что я потерял. Даллак снова загремел цепью своих кандалов. Канис повернулся со спины на бок и провел рукой по тому же пальцу, на котором было кольцо у Фестера. Снова зазвучала цепь. Даллак закивал. Кажется, что мы правильно разгадали его пантомиму. Внезапно тело пленника выгнулось дугой, мучимое невидимой силой.

— Отец, потише, будь так любезен, — спокойным тоном произнес Гэйдин, даже не взглянув на беднягу. — Керт, а ты поспеши. Сколько можно возиться?

— Я стараюсь, господин, -пыхтел наемник. — Остался... Да не дергайся ты! Осталось уже двое.

Канис, ты понял, что имел ввиду Даллак? Да. И что делать? Это кольцо поможет одолеть Гэйдина? Нет. Зачем тогда ты все равно ползешь к нему? Можешь считать, что я пытаюсь помочь нам обоим. Есть одна идея. Мне она не принесет ничего хорошего, но альтернатива еще хуже. Канис дополз до Фестера и взглянул на сцитора. Тот еще вычищал кровь из-под ногтей и не уделял нам внимания. Демон принялся стаскивать кольцо с пальца старика. Везет тебе, Тэмиель, сучий ты сын. Не смешно. Совсем не смешно. А я и не шучу, полукровка. Не думал, что скажу такое, но теперь я рад, что ты так долго сопротивлялся, что боролся и не дал уничтожить себя. Теперь ты наш единственный шанс. Канис содрал кольцо вместе с лоскутом кожи и сразу же запихнул его в рот.

— Куда это ты намылился? — кажется Гэйдин все-таки заметил наши передвижения. — За тобой, я смотрю, глаз да глаз. Стоит совсем немножко отвлечься, и ты сразу же...

Канис потянулся к ножу на поясе одного из культистов и встал на одно колено.

— О нет, так не пойдет! — рявкнул сцитор.

Мы рухнули обратно на залитый кровью пол. Снова это чувство, будто тебя придавило штормовым ветром. Ни пошевелиться, ни двинуться, ни закричать, а вокруг все как раньше, лицо не чувствовала ветра, и даже тени свечей не трепетали. Тяжесть наваливалась все сильнее, а следом пришла боль. Все тело скрутило и свело. Канис зашелся в кашле, выблевывал желчь, но удержал кольцо за зубами. Дышать стало невозможно, каждый вздох отдавлся агонией в сломанных ребрах. В глазах потемнело и сознание померкло. Сквозь шум в висках и гул в голове я различил команду Гэйдина «Приготовь его».

***

Проснись, Тэмиель. Что? Неведомый! Какого?!? Открой глаза и внимательно меня слушай.

Я был прикован к алтарю точь-в-точь как Даллак и был так же наг, вот только я еще был расписан будто холст чудными надписями и знаками. Ясное дело, чернилам тут не пользовались — только кровь шла в ход, благо ее тут имелось с избытком. Перед алтарем на коленях стоял связанный уже простыми веревками Даллак. Я подумал, что он вполне мог бы встать и броситься бежать, но видно я сильно переоценил обходительность и заботу культистов. Даже на коленях он шатался от слабости и едва сохранял вертикальное положение. Бедолага держался из последних сил.

Скоро начнется ритуал. Ты должен будешь молчать. Ничего не отвечай. Никого не слушай.

Керт стоял поодаль и нервно скреб ладони, будто кровь преданных товарищей жгла ему руки. Вновь горят расставленные по местам торшеры, коптят свечи в стенных нишах, тела убиенных разложены в аккуратные кучи, а на стенах появились новые рисунки и фразы на альталейне. Шесть крупных пиктограмм были нанесены строго напротив друг друга, а в центре каждой был закреплен гербарий из человеческих останков: связка отрезанных ушей; кисти рук, пробитые гвоздями; сердце, стянутое ремнем; лицо, содранное с черепа; пальцы с перстнями и золотые зубы на ниточке; расколотая берцовая кость с нанизанным на острый конец языком. Кошмарная картинка, взгляд некуда перевести. Я вспомнил, как собирал людей в таверне. Тогда я пытался вообразить жуткую картину языческих жертвоприношений, и как назло на ум ничего не шло, зато теперь вот сам участвую, и лучше бы я этого не видел. Это и жутко, и глупо, и смешно одновременно, но больше все-таки жутко.

— Наконец-то пришел в себя. — Гэйдин нависал надо мной и едва сдерживал свое нетерпение. — Скажи мне свое имя, Пожиратель. Назовись — и все пройдет куда легче.

Канис не раскрыл рта и лишь плотнее обхватил языком спрятанный перстень.

— Как знаешь. Можешь упрямиться, но я не советую тебе сопротивляться., — сцитор улыбнулся и указал на Даллака. — В противном случае я повторю все сначала, добавлю пут и сделаю тебе куда больнее, чем ты даже можешь вообразить. Ты создан служить, смирись.

Канис исказил мое лицо в гримасе ненависти и очень хотел что-то сказать, но в итоге промолчал. Гэйдин лишь усмехнулся при виде кривляний демона. Отошел от алтаря, проверил на месте ли волшебный диск, отряхнул платье, осмотрел сапоги и критически обвел взглядом обустроенное им капище. Довольно цокнув, он подошел к Даллаку и склонился над ним.

— Может быть хочешь сказать мне что-нибудь на прощание, отец? — он вытащил кляп изо рта, и бедняга сразу зашелся в кашле. — Я сильно сомневаюсь, что ты останешься в здравом уме или хотя бы просто переживешь ритуал. Это наша последняя встреча. Может принести тебе воды?

Даллак справился с приступом кашля и сплюнул Гэйдину на сапог кровавым плевком.

— Мой сын умер очень давно, а ты, ублюдок, еще пожалеешь об этом дне.

Гэйдин расхохотался.

— Ты неисправим! — сцитор грубо потрепал отца по голове, — Знаю, ты этого не оценишь, но ты тоже послужишь высшей цели. Гордись этим.

Даллак не ответил и только утер запачканные губы. Гэйдин тем временем выудил узкий нож, больше похожий на скальпель, схватил отца за голову, сделал аккуратный, но глубокий надрез на шее и отошел, чтобы полюбоваться результатом. Кровь сразу стала сочиться из раны, стекая по коже и собираясь в ямках ключицы. Повинуясь инстинктам, руки пленника дернулись к ране.

— Правильно, зажми покрепче, — круто развернувшись на пятках, сцитор враз потерял интерес к своему родителю. — Пойдем, Керт. Здесь я закончил.

— Да, господин.

Куда он уходит? Я думал он будет нас пытать или еще как измываться. Он уже сделал все, что нужно. Никто в здравом уме не захочет здесь оставаться. Как только закроются двери и печать замкнется, ты все быстро поймешь. Что случится-то? Хватит говорить загадками, Канис! Это сложно описать, Тэмиель. Я буду рядом и помогу, но все будет зависеть от тебя. Я верну тебе тело, а кольцо не даст мне взять верх, даже если мне очень захочется. И зачем тебе это? Не ты ли хотел меня уничтожить, подчинить разум и стереть память. Хотел, но то было раньше. В этой битве я не могу победить, и ты мне нужен. Ишь как заговорил! А если я... Не паясничай и слушай. Магос говорил правду — я создан служить, а вот ты — нет. И он об этом не знает. Не может знать. Вот наш шанс.

Уже в дверях Гэйдин остановился и с какой-то чудной нежностью осмотрел залитой кровью зал. Ублюдок светился довольством. Он выудил диск и начал вертеть в руках и осматривать. Керт вынес все оружие павших, вернулся к новому хозяину и теперь нервно переминался с ноги на ногу. Я не стал бы винить его за совершенный им выбор: ради выживания человек готов пойти на многое, и все же теплых чувств к наемнику не испытывал. Предательство всегда остается предательством.

— Керт, ты знаешь, что это такое?

— Кхм-кхм, — наемник замешкался. — Мастер Джервис называл эту штуку «Око Кого-то».

Сцитор презрительно скривил губы.

— Невежество, кругом одно невежество. Нет, мой слуга. Это никакое не «око», и к Кагаану оно не имеет никакого отношения. Это всего лишь простой инструмент — фульрира, орудие напуганных и слабых бездарей, созданное в тщетной попытке сдержать власть сильных мира сего. Кстати, ты обратил внимание на свечи?

— Нет, господин, — Керт подошел к ближайшему торшеру. — А что с ними?

— Приглядись внимательнее. — на лице Гэйдина вновь возникла гадостная улыбочка.

— Ну, они уже почти догорели... — тут глаза наемника расширились. — Прошу вас, господин! Не надо! Я буду полезен, я никому не скажу...

— Уже утро, Керт, и ночь ты пережил, — он вскинул руку с диском и камень вспыхнул сразу. — Я всегда держу слово.

Наемник не успел закричать. В огненных всполохах его плоть обуглилалась и начала рассыпаться прямо на глазах, вместе с телами мертвецов, что также были затронуты вспышкой. Кровь на полу вскипела, горелое мясо дымилось и запах стоял тошнотворный. Канис едва сдержался, чтобы не закашляться и не выплюнуть перстень, что все еще держал во рту.

— Это рассвет не для вас, друзья. Веселитесь! И ничего не бойтесь.

Звонко рассмеявшись, Гэйдин вышел из зала и затворил двери. Створки какое-то время скрипели, как будто на них что-то царапали с другой стороны, а вскоре и этот звук утих. Что-то бухнуло, и следом опустилась тишина, едва нарушаемая неровным дыханием Даллака и шипением остывающих человеческих останков. Керт получил награду в соответствии со своими заслугами. Хоть какое-то подобие справедливости.

Мне почудился гул. Началось. Да что такое? Что с нами будет, Канис? Ааах... Меня пронзила боль. Я отдаю тебе то, что твое по праву рождения.

— Ааааа! — кости, мышцы, каждая частичка тела исторгала боль, и правый глаз вновь жгло как огнем. —Ублюдок, прекрати меня мучить!

Вот и все. Голос демона был мрачен и решителен. Только сейчас до меня дошло, что я вновь чувствую себя. И это я кричал от боли, а вовсе не мой непрошенный пассажир. Он и вправду вернул мне тело. Я повел руками и засучил ногами. Это было зря. Новая волна боли окатила меня с ног до головы. Как будто я попал под мельничные жернова и меня всего изломало и покрошило. И от пут не избавиться. Что ж, по-крайней мере я — это снова я, вот только надолго ли? Это уже от тебя зависит, Тэмиель. Послышался глухой звук упавшего тела. Кажется, Далалк потерял сознание от кровопотери. Это к лучшему. Явно не для него. В этой ситуации — ни для кого, поверь. Странно, как будто ветер гуляет. Пламя свечей дрожит и часть у стены затухла, так и не прогорев. Уже скоро. Ты можешь объяснить, что за хрень меня ждет? Нет! Слушай и запоминай. Не отвечай, не соглашайся, не разговаривай. Все они будут истязать тебя, каждый по-своему, а ты просто терпи, не поддавайся...

— А я тебя помню, — раздался голос Даллака. — Жаль, что я не добрался до тебя раньше.

Он встал на ноги и разорвал путы на руках. Нет, не разорвал — разрезал, в руке был обломок лезвия. Наверное, Керт его не заметил под лужами крови. Освободившийся пленник оторвал кусок платья от одного из мертвых культистов и комком прижал его к шее. Тряпица сразу намокла и побурела, а мужчина побрел ко мне, пошатываясь и хрипло дыша. Наконец-то мы оказались лицом к лицу. Мертвое лицо, без выражения. Такие же лица я видел у раненых в палатке санторов-целителей сразу после сражения за обитель.

— Рад встрече, маленький носгот, пусть и при таких печальных обстоятельствах, — Даллак отбросил тряпку, выудил из спутанных волос узкую металлическую проволочку и начал ковыряться ей и обломком клинка в замке оков. — И тебе привет, демон. Небось не ожидал, что тебя загонят в угол?

— О чем ты? — я изъяснялся нечленораздельно, мешали искусственные зубы и перстень, но он все-таки разобрал мою речь. — Ты веришь выдумкам Гэйдина?

— Верю ли я сыну? Хотел бы я думать, что все это просто плод моей безумной фантазии, — мужчина скривил губы в горькой усмешке. — Он говорил правду, сам знаешь. Со мной можешь быть откровенен. Я про тебя все знаю, как и про твоего злополучного друга. Инграм, да?

Он тряхнул головой. Рана была небольшой и аккуратной, но кровь не останавливалась, и с каждым мгновением он терял все больше крови. Даже сейчас, опираясь на алтарь, он немного покачивался. Даллак только казался стариком, но пытки, голод и, видимо, душевные страдания, состарили его сверх всякой меры. Сейчас он казался лишь бледным отражением того крепкого и молчаливого солдата, что приглядывал за мной в Драмунгваарде.

— Вы оба одержимы. Не отрицай, не сотрясай воздух попусту. Я видел разбитые филактерии, и, теперь я кажется понял, кому досталась самый опасный наездник. Твоему другу не повезло. Его оЯ пытался изгнать духа, но провалился. Едва не погиб...

В замке что-то щелкнуло и браслет распахнулся. Даллак обошел алтарь и принялся освобождать мне вторую руку. Силы быстро утекали из него, и он то и дело замирал. Я же наконец-то выплюнул перстень и нацепил его на палец. Сидит, как влитой.

— Почему ты помогаешь мне? Это Ингольд тебя прислал? Что эта за хрень твориться? Откуда у Гэйдина такая сила? Кто такие магосы и почему о них во всей библиотеке ни слова? — я продолжил засыпать его вопросами, но мужчина молчал и лишь пыхтел, продолжая бороться с замком.

— Меньшее из зол, — лицо Даллака омрачилось. — Ты меньшее из двух зол, и моя единственная надежда на возмездие. Знал бы я раньше, что с тобой, кхм.. Что с вами еще можно договориться... Может все бы закончилось иначе.

Второй браслет наконец-то поддался, и я с удовольствием растер запястье. Слуга Ингольда оставил свои инструменты на алтаре, а сам отступил к стене и сполз по ней. В каменной нише над его головой горели свечи, и два огонька задуло от ветра.

— Дальше давай сам. Я не стану цепляться за последние мгновения, — воздух вылетал из его легких со свистом, а голос становился все тише. — Все свои шансы я просрал, да и у тебя остался только один. Демон будет послушен тебе, он сам вручил тебе поводок, а общий враг вас сблизит. До поры до времени.

— Я не хочу ни с чем связываться! — я схватил отмычку и принялся мучать браслеты на ногах. — Не надо мне ни этих ваших духов, ни проклятых огненных вспышек, и прочего говнища мне не надо! Я сыт по горло этим дерьмом. Я просто хочу жить, не беспокоясь каждое мгновение о грядущем. Поверь мне, если я выберусь отсюда, то и на три полета стрелы к этой ненормальной срани не подойду...

Даллак едва слышно рассмеялся и ту же схватился за кровоточащую шею.

— Чушь. Ты влип по уши, и теперь уже не важно, судьба, случай, злой рок или сам Фараэль тебя привел. Будь уверен, мой бесславный отпрыск будет ждать за дверью, — мужчина оскалился. — Одолей его или умрешь. Это единственный способ выжить и сохранить свободу, насколько это возможно с Пожирателем Душ за пазухой...

Переживи пытку, одолей магоса... Проще простого. Не мешай, Канис, я едва слышу, что он говорит. Лучше бы ты слушал меня, а не этого мертвеца. Он же помог нам, хотя вовсе не был нам должен. Прояви хоть каплю сострадания. Ты не о том волнуешься, полукровка.

— ... Если справишься, — Даллак горько усмехнулся, и продолжил говорить, хоть его голос становился тише шепота. — Ответы будут ждать тебя меж корней дуба, в пяти лигах к западу отсюда. Раскопай правду, но помни, что истина — строптивая девица, и легко не отдается. Главное не бросай борьбу, если выживешь, не отворачивай глаз...

— Жаль тебя разочаровывать, но именно так я и поступлю. Пошлю все к чертям. В гробу я видал и твою истину, и твою борьбу, и вся эта срань может катиться к неведомой бабушке. А, чтоб тебя, наконец-то! — один из браслетов поддался, спустя два десятка попыток.

— Тогда ты сгинешь, как и остальные, — Даллак обвел зал рукой и обессиленно уронил ее на колени. — В луже крови и с грузом сожалений, прямо как я...

К запаху ладана, крови и горелой плоти примешивалось что-то еще, трудно уловимое. Сам воздух сгустился, стал вязким. Зал медленно погружался во тьму. Мы находились глубоко под землей, в этом я был уверен — вспомнились туннели Драмунгваарда. И все же по залу гулял ветер и задувал свечи. Добрая четверть уже затухла. И еще этот странный гул. Как будто за стенами кто-то разговаривает.

Второй замок раскрылся. Свобода! Я спрыгнул со стола и сразу грохнулся на пол, поскользнувшись в крови. Прямо лицом о камень. Искры из глаз повылетали. Грациозно. Заткнись, Канис. Я утер лицо, а кровь почему-то продолжала течь. Холера! Бровь рассек. Кровоточит, зараза. Я взглянул на Даллака: клюет носом, сипит и заваливается на бок. Надо что-то сделать. Оставь его. И не подумаю. Ему конец. Не стану тебя слушать. А стоило бы. Если бы ты не понесся за чертовым Гэйдином, то мы бы тут не оказались. Если уж быть совсем точным, то если бы ТЫ не вбил себе дебильные героические мысли, то нас здесь бы вообще не было. Хм. Справедливо. И все же, к черту твои советы, Канис!

Я поднял тряпицу с пола, отжал кровь и присел к бедняге. Для начала нужно прижать рану. Может стоит прижечь ее? Или воском залить, на крайний случай...

— Не надо, — Даллак попытался отпихнуть мою руку, но был слишком слаб для этого.

— Почему? Я могу спасти тебе жизнь. Может я и не сантор, но лучшего целителя ты сейчас не найдешь. Твоя рана опасна, но не смертельна. Конечно, ты потерял много крови, но артерия не задета, и если действовать осторожно...

— Не надо, — повторил мужчина. — Если ты не выдержишь ритуал, дух овладеет мной, и все начнется с начала. Дай мне спокойно умереть. Я давно смирился.

— Нет, так не пойдет...

Даже он говорит тебе не делать этого, а это его жизнь. Чего тебе еще надо, бестолочь? Я думал тебе это только на руку. Одно тело на другое. Если я и оставлю тебя, то только после твоей смерти, идиот. И я лучше буду твоим рабом до скончания времен, чем слугой магоса. Мне просто оставить его умирать? Да. Это как-то... Он снова что-то говорит. Не разобрать.

— Это чудовище, мой сын, — я поднес ухо к самым губам Даллака. — Он хитер и силен, но уязвим в своем высокомерии. Не дай ему одержать верх...

— Тссс, не говори. Я понял тебя. Сделаю, что смогу...

Я аккуратно уложил его на спину. Даллак силился что-то сказать, но теперь с его губ не слетал даже шепот. Кровь из раны на шее почти не сочилась. Канис был прав — Даллак не жилец. Я просто держал его голову у себя на коленях и сжимал его руку, которую он слабо пожимал в ответ. Два абсолютно голых мужчины, с ног до головы в крови, в окружении мертвецов на залитом кровью полу. Прям как в галатской легенде о вампирах-мужеложцах. Хорошо меня сейчас никто не видит. Я вижу, Тэмиель. Ты больной извращенец, Канис, ты не в счет. Это не мой выбор, полукровка! Ну да, конечно, иди ври кому-нибудь другому, голубок. Какая гадость! Твое паскудное зубоскальство не ведает границ. Нас ждет участь хуже смерти, а ты шутишь, да еще так гнусно? Хе-хе. У меня был отличный учитель, братец Канисганис.

Еще одна свеча угасла, прямо на моих глазах. Я окликнул Даллака. Он молчал, а его рука больше не сжимала мою. Я закрыл ему глаза и бережно опустил тело на пол. Подумать только, ведь считал его врагом, а вот оно как вышло. Что же на самом деле привело его в Меркиль? Откуда слуга проповедника знает про демонов, колдунов и какие-то филактерии? Вопросов тьма, и ни одного дельного ответа. Все как обычно.

***

Я бродил по залу, потерянный, напуганный и обессиленный. Своих одежд я не нашел, и потому раздел стермана Сигарда, благо он не сильно сопротивлялся. Добротные штаны были тесны в промежности, рубаха измазана кровью и велика, а вот мягкие сапоги из оленьей кожи пришлись мне как раз. Никогда у меня не было столь удобной обувки, а в довесок к обновке я обнаружил небольшой стилет, запрятанный в сапоге. С оружием чувствуешь себя увереннее. Хотелось все побыстрее закончить, но, как и говорил демон, дверь был закрыта наглухо, не поддавалась даже на палец. Ритуал начался, но я не видел никаких изменений. Обошел зал, пытался прочесть кровавые надписи. Я имел дело только с каллиграфическим письмом на альталейне, а тут каждая буква расползлась — ни слова не разобрать.

— Канис, может расскажешь мне, что эта за хрень? — приятно было слышать по-настоящему свой голос.

Видишь сердце? Жертва Беллатору, Отцу Воинов. Уши уйдут в коллекцию Аскулата, Собирателя Знаний. Золото, обагренное кровью, всегда преподносят в дар Диусу, Повелителю Повелителей. Кинжал из берцовой кости, пронзающий язык лжеца — это подарок Талии, Матери Воздаяния. Десницы, пробитые стальным прутом, это жертва Фейросу Заклейменному, Королю-в-Цепях.

— Никогда не слышал о таких богах, — я уселся на алтарь и принялся проверять заточку кинжала.

Это что-то меняет?

— Вряд ли.

Они, кстати, не совсем боги. Все шестеро — эйры.

— Эээ... Может быть я что-то упустил, но понятнее мне не стало.

Эйры — не божества, а, скорее, герои, что перешли грань, разделяющую человека и нечто... Нечто иное. За всю историю Империи их было много, но лишь малая часть осталась в памяти. Им строили храмы, поклонялись, а те, в свою очередь, покровительствовали своей пастве, а иногда, в ответ на самые значимые подношения они исполняли желания.

— И в чем тут отличие от богов?

Боги — это уловка, выдумка, жреческая пустышка. Эйры — реальны. Довольно вопросов. Сейчас не время и не место для пустых речей. Уже почти все свечи угасли.

— Ты рассказал не обо всех, — я перевел взгляд на чудовищную маску из человеческого лица. — Кому посвящена эта мерзость?

Ты не поверишь! Безликому. Его тебе стоит бояться больше всего. Мой прежний хозяин утверждал, что именно Хозяин Теней придумал способ изымать души, да и сам ритуал — это его творение. Будь осторожен, полукровка. Когда-то очень давно мое лицо забрали у меня и преподнесли в дар темному эйру. Он будет самым настойчивым.

Мне расхотелось разговаривать с Канисом. Сгустившийся мрак давил, и меня начал разбирать страх. Свечи угасают, и гораздо быстрее, чем раньше. Лишь несколько огоньков в торшерах и в стенах еще освещали мрак подземелья. Приготовься. Я бы подготовился лучше, если бы знал к чему! О, вот в этом ты как раз ошибаешься. Они уже здесь. Кто? Эти твои Эйры? Я же говорил тебе молчать! Не задавай вопросов и не отвечай! Просто...

По залу гулял ветер и срывал с пола кровавую поземку. Осталось всего восемь свечей. Гул нарастал. Нет, не гул, шепот. Три свечи. Так темно. Это что, смех? Так, спокойнее, это всего лишь мое воображение. Не только твое воображение. Ты не помогаешь! Спокойнее, Тэмиель, спокойнее... Умолкни уже. Пламя последней свечи в торшере подле меня затрепетало, сжалось и исчезло. Я оказался в полнейшей темноте.

***

Я молчал и Канис тоже хранил безмолвие. Даже шепот исчез. Надежда, что свет будет сочиться сквозь щели в дверях, не оправдались. Абсолютная тишина и кромешная темнота. Время шло, но ничего не происходило. Может зря я испугался? Канис мог лгать, просто пугать меня. Только зачем он тогда вернул мне власть над собой? Я спрыгнул с алтаря. Тишина, даже кровь не хлюпнула под сапогами. Я прошел вперед, и все мои шаги оставались беззвучными. В ушах начало звенеть от гнетущего безмолвия.

Немного побродив в потемках, я решил вернуться к алтарю, но... Никак не мог его найти. Началось! Так, где же он, Неведомый меня раздери? Я шел, широко расставив руки, но так и не наткнулся ни на знакомый камень, ни на колонны зала, не задел торшер. Остановись, Тэмиель. Отстань. Это бесполезно. Хватит! Надо идти прямо, строго по прямой. Наткнусь на стену, а дальше уж как-нибудь разберусь. Потихоньку, медленно, шаг за шагом, строго вперед. Я сглотнул. Я шел долго. Очень долго. Не останавливался и не сворачивал. Стены все не было.

— Сегодня отец не дождется сыновей... — мягкий вкрадчивый голос возник прямо за спиной.

Я развернулся и ударил клинком. Ничего. Пустота. Млять! Успокойся, Тэмиель. Да какое нахер успокойся? Так, это уже слишком. Я здесь один. Мне просто почудилось. Нервишки шалят. Немудрено. Я заметил, что тяжело дышу. Напугался сильнее, чем думал. Спокойствие, главное спокойствие. Здесь никого нет...

— И могучий воин уже не подымет свой меч...

Я развернулся, и собирался ударить на звук, но за спиной снова заговорили.

— Своей семье ты принес лишь горе и разочарование, — снова это нечеловечески мягкий голос. — Молись за них своим фальшивым богам, если тебе от этого легче...

Не слушай его, Тэмиель. Он... Он скорей всего лжет. Скорей всего? Что это значит? Откуда он все это знает? Что с ними? Не думай об этом, просто не думай. Я развернулся, начал пятиться, а голос вновь возник за спиной.

— Зачем ты продолжаешь портить людям жизнь? — что-то липкое и холодное скользнуло по затылку.

Я отпрыгнул в сторону и побежал. Я так никогда не бегал: легкие в огне, ноги сводит, но было ощущение, что я не сдвинулся с места и на полшага. Кругом абсолютная тьма и тишина. Больше всего жути на меня нагоняло то, что я не слышал собственного дыхания, не слышал собственных шагов, вообще ничего, кроме этого голоса. Он не был грозен, но от него веяло опасностью. Наконец я выдохся, и остановился, чтобы отдышаться.

— Ты не сможешь от меня убежать, маленький дух, — голос был рядом и приближался. — Остановись, послушай меня, или я заберу больше, чем пару ушей. Без хозяина ты бесполезен и приносишь лишь вред. Успокойся, слушай мой голос, и ты обретешь покой... Все станет на свои места... Тебе больше не придется ни о чем жалеть...

В лицо дохнуло чем затхлым, будто передо мной была гниющая старая книга. Шестым чувством я почуял опасность, холод скользнул у меня по во внутренностям и схватил стальным клешнями. Вот тут у меня открылось второе дыхание, наверное, впервые в жизни. Я припустил, что заяц. Говорить я не стану, а, чтобы не слышать, нужно бежать. И я не останавливался. Не знаю, сколько еще так смогу. Что за чертовщина? Проклятый зал что, бесконечный? А это чего такое? Какое-то странное хлюпанье. Холера, это же мои собственные шаги! Не успел я обрадоваться, как запнулся и кубарем прокатился по залитому кровью полу. Из меня вышибло дух, и я не сразу смог подняться, а когда все-таки встал на ноги, меня кто-то сшиб на землю, и я приложился головой о камень.

***

Я очнулся от тяжести и боли. Не мог дышать, что-то стягивало горло. Некто сидел верхом на мне и душил меня двумя руками, периодически долбя моей головой об землю. У меня наверно сейчас в глазах б потемнело, если бы я видел хоть что-нибудь. Пальцы холодны, тверды, как дерево, и от них пахнет кровью, железом и трупным смрадом. Стилет! Я же держал его в руках. Я начал искать его на полу рядом с собой, но его не было. И вот так все закончится? Не сдавайся, полукровка!

Собрав последние силы, я выгнулся дугой и каким-то чудом сбросил ублюдка с себя. И набросился на него сам. Бил руками, ногами, молотил что было мочи, пока он не перестал шевелиться. Я проверил его пульс и отдернул руку. Шея моего противника была холодна, словно лед. Так не бывает, так... Постойте-ка. Нет, бывает. Хахахаха... Точно. Я же уже видел оживших мертвецов. Это просто еще одна тварь, с которой я расправился. Так, где же стилет? Я начал ползать по полу кругами, постепенно расширяя зону поиска, и наконец под рукой что-то звякнуло. Нашел! И вовремя. Со всех сторон послышались шаркающие звуки, а трупная вонь усилилась.

— Сражайся, трус! — чудовищный рев оглушил меня.

Мертвецы налетели со всех сторон. Безоружная, но яростная атака в очередной раз свалила меня с ног. Ублюдки не просто молотили меня, а пытались разорвать — в ход шли даже зубы. Я взвыл, когда очередная тварь вырвал кусок плоти у меня из предплечья. Я не остался в долгу, орал и бил в ответ. Колол направо и налево, но все бестолку. На каждый мой удар мне прилетало десятикратно, а враги все прибывали. Вскоре меня практически погребли под грудой тел. Беги, Тэмиель, не сражайся — беги! Громогласный рык эхом отразился от невидимых стен.

Легче сказать, чем сделать. Извиваясь ужом и отсекая хватающие меня пальцы, я вырывался из железной хватки упырей и пытался уйти. Меня душил забористый смрад нечистот, а сам я был с головы до ног покрыт липким ихором расползающейся мертвечины. Мышцы сводило, легкие горели, и, когда я подумал, что уже не справлюсь, я наконец выскочил из этой груды тел и жадно хватанул воздух. Отбиваясь кинжалом, я полз, покуда последняя рука не отпустила меня. Только тогда я вскочил на ноги и бросился бежать. Внезапно в глаз ударила ослепительная вспышка.

***

Зал ничуть не изменился, не вырос в размерах. Только освещен был гораздо ярче, чем раньше. Справившись с дезориентацией, я привалился к колонне и медленно восстанавливал дыхание. Интересно, а куда делись упыри, что пытались меня прикончить? Обернувшись, я их не нашел: позади была лишь та самая груда тел, что навалил покойный Керт. Сам он тоже был поблизости, с размозженной головой и следами от клинка на хорошо прожаренной плоти. Не ищи здесь логику. Да, наверное, ты прав. Холера, я думал мне конец... Не расслабляйся. Ничего еще не закончилось. Словно в подтверждение его слов, грянул холодный раскатистый баритон.

— Беллатор в своей дикой жажде смертоубийства всегда забывает о цели.

Подле алтаря стоял высокий мужчина в дорогих одеждах. Парчовый кушак был расписан золотистой вязью, крупная золотая цепь с массивным ключом-печатью притягивала взгляд. Высокий дублет под горло светился тысячью солнечных зайчиков — так много на нем было драгоценных камней. Пальцы этого господина были скрыты под десятком перстней, голову украшал белый металлический обруч с жемчугами и причудливой сапфировой эмблемой. В руках чужак сжимал жезл из червонного золота.

Не богатое одеяние и драгоценности меня больше всего поразило в неожиданном госте, а его внешность. Высокий, куда выше меня, с пышной россыпью седых волос и такой же роскошной, но короткой и остриженной бородой, он вызывал желание поклониться одним своим видом. Аристократичные черты лица смягчала легкая полуулыбка, однако внимательный взгляд серых глаз был суров и грозен. Мне захотелось скрыться и исчезнуть, и я скользнул за колонну.

— Выйди на свет.

Ноги дернулись помимо воли я вышел вперед. Столько властности в каждом слоге. Казалось, что даже пламя дрожит в такт с его голосом. Пристальный взгляд прожигал во мне дырки и желание спрятаться не пропадало. Как будто мне снова стукнула шестая зима и я стою перед отцом за очередную провинность, о которой еще не знаю.

— Ты, — красивое лицо мужчины приобрело презрительное выражение. — Жаждешь свободы, ничтожество? Думаешь заслужил ее? Я вижу тебя насквозь, жалкий трусливый полукровка. Сам воздух смердит вокруг тебя, а я вынужден мириться с этим. Назовись, погань.

Я открыл рот. Молчи, молчи, молчи! И закрыл его. Взгляд чужака стал злее и начал пугать меня еще больше. Ничто не злит его больше, чем неповиновение, но ты не должен поддаваться.

— Открой свое имя!

Земля задрожала, песок просыпался с потолка, а меня затрясло от властного крика, что был подобен грозовому раскату. Богоподобный властелин начал приближаться ко мне, и с каждым шагом его лицо темнело от гнева, а жезл в руках начал нагреваться и краснеть.

— Я не стану повторять в третий раз, строптивая нечисть! — лицо, перекошенное в яростном оскале, теперь мало напоминало человеческое. — Позор для отца. Печаль для матери. Стыд для брата. Обуза для старших. Разочарование для учителя. Предательство для друга. Как ты смеешь топтать землю и заявлять на что-либо свое право? У тебя нет прав! У тебя нет чести! Ты, паразит, трупный червь!

Не яд сочился из его уст, но ярость и презрение такой силы, что меня пробрал холод до самых костей и я дрожал, как лист на ветру. Каждое слово било меня, что молот кузнеца, и я пятился, спотыкаясь и сгибаясь под тяжестью обвинений. Канис что-то шептал, но я не слышал его. Только этот голос, полный ненависти и правды, что точила меня день за днем, убивая всю радость и желание жить. Я уперся спиной в колонну, и не смог сдвинуться с места, застыл в ужасе, будто скотина перед мясником.

— В тебе нет мужества и силы, лишь скользкое нутро жабы. Пресмыкающееся, жалкий земноводный гад в человечьем обличье. Я не позволю такому как ты оставаться в живых и портить мир своим ядом, — он подошел ко мне и вздернул меня вверх, ухватив за горло. — Грязная, отвратительное тварь, если ты вправду так любишь свою жалкую жизнь, будь покорен и открой свое имя, и тогда я оставлю тебя в живых.

Мои ноги болтались в воздухе, а руки плетьми висели по сторонам. Клинок в моей руке был так же бесполезен, как и все мои потуги добиться лучшего место под солнцем. Серые глаза чудовищного властелина пронзали меня и, казалось, видели каждый мой изъян. Железная хватка не давала вздохнуть и держала меня, будто ошейник работорговца.

— Назови себя или умри!

Я с мольбой глядел прямо в эти страшные очи, и, пока слезы текли по щекам, пытался ответить, но ни звука не мог исторгнуть. Заметив моя тщетные попытки, мужчина ослабил хватку и уронил меня на пол. Сил встать у меня не было, и я поднялся на колени, что мне далось вовсе непросто. Он высился надо мной, как высокая башня, и был столь же монументален, и так же безмолвен. Он ждал ответа, и я собирался его предоставить. Канис что-то причитал, отговаривал, но я решил поступить по-своему. Вспоминать альталейн трудно, но я все же справился и в мыслях всплыли нужные слова.

— О Диус, Повелитель Повелителей, — лицо мужчины чуть посветлело, при звуке родной речи, а сам он выглядел удивленным. — Обоссы себе лицо и катись в пекло!

Зачем, Тэмиель, зачем? Нет, Канис, ну ты видишь его лицо? Это стоило того. Твою мать... Воздух загустел, меня обдало жаром. Запахло грозой. Скипетр в руке эйра раскалился добела. Кажется, я подписал нам смертный приговор. Прости, Канис. Лицо Повелителя Повелителей сменило десяток выражений и, остановившись на гримасе ярости, исторгло бешеный нечеловеческий рев.

— Воооооон! — он взмахнул жезлом.

Камень колонн раскрошился в пыль, гранитные осколки изрешетили стены, с потолка осыпалась земля — весь зал погребало под грудой камней. Однако меня это уже не волновало. Я летел, как пущенный из пращи снаряд, и, как и молвил Диус, вылетел вон. Дверь за мной разметало камнями в щепу, и я пролетел дальше, пока моя спина не встретила камень туннеля. Воздух покинул легкие, кости — привычное положение, треснули оставшиеся ребра. Возможно и череп. Вспышка боли была краткой и ее сменила уже привычная темнота. Последнее, что осталось в моей памяти было лицо этого мужчины, все так же перекошенное гневом.

***

Я очнулся от тычка. Разлепил глаза и застонал. Тэмиель! Ты не один. Коридор утопал во мраке, но не утопал во тьме целиком — горели настенные светильники. Я заметил силуэт, прямо передо мной. Кто-то невысокий держал копье и молчал. Мы выбрались? Канис, все закончилось? Я не знаю. А кто знает? Когда это прекратится? Ты должен держать себя в руках.

— Ты бросил меня, когда был нужен, — до боли знакомый голос прорезал тишину.

Мужчина выступил вперед, и к своему ужасу я разглядел родные черты. Берсигримм. Такой же, каким я его помню, может чуть старше, но, как и все в этой треклятой гробнице, он был покрыт пятнами крови. Вот только в глазах его не осталось и следа от было тепла.

— Их смерть и на твоих руках тоже! — он поднял копье. — Я не прощу тебя!

Я перекатился в сторону. Все, на что меня хватило. Сталь ударила о камень, а я бросился удирать. На карачках, как какой-то зверь, я полз и пятился, боясь оглянуться. Следующего удара не последовало. Я остановился, и встал, прислонившись к стене. Берси пропал, растворился, как и не было. Снова один. И как только я еще держусь? Ни одной целой кости. Каждый вздох, каждый шаг, едва заметное движение — все превратилось в какофонию боли. Нужно уходить. Не торопись, полукровка. Будь осторожен. Я не собираюсь здесь оставаться! Мне нужно выбраться отсюда. Ты не понимаешь...

Я не слушал. На бег не хватало сил, но я шел настолько быстро, насколько мог. Каждый десяток-другой шагов я останавливался и прислушивался. Все было тихо. Так, куда же дальше? Прямо или налево? Холера, тут еще одна развилка. Канис, ты помнишь, как мы сюда пришли. Остановись, Тэмиель, не стоит так торопиться... О чем ты? Еще как стоит. Пойду направо. Нет, все-таки прямо.

Я не останавливался, пока вновь не набрел на развилку. Так, а теперь куда? Из бокового перехода что-то загремело. Я прильнул к стене и крепко сжал рукоять кинжала, который я каким-то чудом до сих пор удержал в руках. Уже совсем близко. Тяжелая поступь, скорый шаг, шелест доспехов. Этот кто-то точно вооружен и закован в броню. Не знаю, смогу ли я с ним справится, даже если застану врасплох. Снова бежать? Неведомый меня раздери! Сегодня я набегался за всю жизнь. Шум затих. Он больше не двигается. Может ушел? Нет, скорей всего тоже затаился. Аккуратно, стараясь не дышать, я приблизился ко входу в переход и выглянул из-за угла. Темно, не разглядеть...

— Я нашел тебя! — из темноты вынырнула рука в толстой кожаной перчатке и схватила меня. — Ты лгал мне, использовал меня, и думал, что сможешь спрятаться?

Это был Улле. Нет, это не может быть он. Я в жизни не видел у него такого лица, полного злобы и презрения. Он уже заносил клинок для удара и дернулся, что было сил. Затрещала ткань, рубаха расползлась, а я освободился. Не раздумывая, я бросился наутек. Что, даже не скажешь «остановись, Улле, что с тобой?» Нет, не скажу. Это все морок, наваждение. Я рад, что ты все же додумался.

— Тебе не уйти от возмездия! — кричал лже-Ульрих. — Ты не избранный Фараэля, а простой обманщик! Ты предаешь моего бога каждый день, а однажды и меня предашь! Я не оставлю зло безнаказанным! Беги! Беги и прячься, но знай, я все равно настигну тебя!

Он все кричал и вопил, а я метался по коридорам, как крыса, покуда звуки его голоса не затерялись где-то далеко позади. Потянуло свежим воздухом. Неужели все-таки повезло? Я заковылял в сторону перехода, откуда веяло сквозняком. Очень быстро меня пробрал озноб, но в этот раз не от страха — становилось очень холодно. Ветер нес свежесть, и вместе с нес стужу, пронизывающую до самых костей. Я вспомнил о бессчетных ночах на бивуаке Драмунгваарда. Да, очень знакомый холод. Завернув за угол, я увидел яркий свет и внезапно в лицо ударил снег. Настоящая пурга. Мне залепило глаза, и я с трудом пробирался вперед, дрожа и обхватившись руками. Черте что творится.

— Забыл меня?

О нет! Хватит! Костлявая рука схватила меня за щиколотку, а я не удержался и грохнулся наземь. Хаген. Он крепко держал меня и карабкался вверх по икре и бедру, а я не мог стряхнуть его, как ни брыкался и ни дрыгал ногами. Ступни Хагена перебиты, лицо изуродовано, а сам он напоминал заиндевевший труп, и все же прыти в не было, как в живом человеке. Сложно представить кого-либо, кому я был бы больше благодарен, нежели старику, и вот теперь он мучает меня. Стилет все еще был у меня в руке, но я не мог поднять руку на него. Просто не мог.

— Я отдал за тебя жизнь, а ты украл мое имя. И забыл меня, — скалился старейшина, заползая мне на грудь. — Как ты распорядился своей жизнью? Кому ты помог, кроме себя? Чего добился? Не лучше ли было помочь кому-то другому, а не тебе, трусу, никчемному щенку?

Его пальцы сомкнулись у меня на шее. Безумный взгляд, слюна капает с губ и лицо, перекошенное ненавистью. Да, тебе есть за что на меня злиться. Если бы не я, ты был бы еще жив. Это всего лишь морок, иллюзия! Ударь его, Тэмиель, освободись! Но он же прав!

— Думаешь, я умер быстро? Нет, мальчишка! Я страдал, изломанный, истощенный, разбитый на скалах. Один, в темноте, в богом забытом месте, я умирал, а ты живешь и здравствуешь, гоняешься за огненным пойлом и женскими юбками. Достоин ли ты моей жертвы?

Я перестал сопротивляться и убрал руки. Пальцы Хагена сомкнулись на моем горле еще сильнее, выдавливая из меня жизнь, а я просто лежал и ждал, когда все закончится, всеми силами подавляя позыва сражаться за жизнь. Что ты делаешь, Тэмиель? Нет. Борись! Не хочу. Сбрось его! Пусть все закончится так. Это не самая худшая смерть. Воздуха не хватало, глаза начали закатываться, а ноги засучили по земле в судорогах.

***

Тэмиель! Ааа.. аа.. а.. Тэмиель! Я здесь, здесь. Живой. На горле еще горели следы стальной хватки, но Хагена рядом со мной не было. И я больше не был в тоннеле, а сидел на полу в какой-то камере. Высокий потолок терялся где-то далеко, на каждой стене горел факел, но слишком высоко, чтобы его можно было выхватить из гнезда. Низкая железная дверь была закрыта наглухо, а стены были исписана надписями углем, кровью, а часть и вовсе была нацарапана на камне. И не только на андском наречии — сотни языков. Десятки цепей с ошейниками валялись на земле. Пол был неровен, и весь усеян... Я вскочил. Пол устилали кости. Останки десятков сотен людей. Под моими сапогами кости трескались и рассыпались в прах, поднимая в воздух серую пыль. Темница. Я снова был заточении.

— Открой свое имя и клянись мне в верности, и я дарую тебе свободу...

Не громкий и не тихий, но подобный шепоту листвы голос заставил меня озираться по сторонам, однако его владельца я не увидел. Это Фейрос, чертов ублюдок. Этот тот, которому жертвовали руки? Да, он. Заклейменный эйр, Король-в-Цепях. Если бы можно было перековать все цепи из его храмов, то можно было вооружить десятитысячную армию. И как мне поможет эти знания? Может у тебя есть мысль, как справиться с ним? Спокойнее, Тэмиель, надо все обдумать... К Неведомому раздумья и твои советы туда же! Я хочу выбраться отсюда. Постой... Нет. Я слишком много времени провел в клетках и на цепях.

Я бросился к двери. Нашарив мелкую кость, что не рассыпалась от одного прикосновения, я начал ковыряться ей в замочной скважине и помогал узким лезвием стилета, который каким-то чудом все еще оставался при мне. Зачарованный он что ли? Канис, продолжал говорить, настаивал, чтобы я прекратил попытки, но я был непреклонен. Провозившись с замком целую вечность, сменив десяток сломанных косточек, я все-таки добился желаемого — заветный щелчок и возопил победным ревом. Путь был свободен! Распахнув дверь, я вылетел из камеры. Впереди брезжил свет, и я бежал ему навстречу. Еще чуть-чуть, еще немного. Я влетел вперед и...

И оказался в камере. Шелестящий хохот наполнил мои уши. Высокий потолок, исписанные стены, кости на полу, а за спиной, медленно скрипя ржавыми петлями, затворялась дверь. Я закричал. Мой крик был долог и пронзителен, как вопль пойманного зайца. Потом я рухнул прямо в груду костей и зарыдал. Тэмиель, именно поэтому я и просил тебя остановиться. Я уже был в такой комнате, и сделал то же самое. И что мне делать? Как выбраться отсюда? Я не знаю. В первый раз меня подчинил Беллатор, трижды я падал ниц перед яростью Талии. Последний раз, когда магос покорил меня и обуздал мою волю, именно Фейрос сковал меня и передал поводок. Ты сказал, что будешь помогать мне. Я не могу помочь с тем, в чем потерпел поражение. Прости, полукровка.

— Принеси мне клятву верности, и я дарую тебе свободу, которую ты так жаждешь...

Призрачный шепот повторил свое условие, а я уполз в дальний угол и замолчал. Не отвечал Канису. Не думал, не кричал и не плакал. Мною завладела апатия и равнодушие. Не выбраться, не скрыться, не уйти. Каждый новый выход ведет лишь к большей беде. Всюду закрытые двери. И решетки на стенах. Значит я останусь здесь? Я обхватил голову руками и уткнулся лицом в колени. Время здесь идет по-другому, и я, наверно, смогу просидеть так целую вечность, прежде чем иссохну, истлею и превращусь в еще одну кучку костей, дополняя убранство комнаты.

Но зачем ждать? Зачем мучить себя, если можно вмиг избавиться от томления? Я взглянул на стилет. Да. Лучше так. Как думаешь, дух? Это лучше, чем вечность в темнице? Лучше, чем быть на побегушках у жестоких безумцев? Не отвечай. Я знаю, что лучше. Отхлестав себя по щекам и прооравшись, я поднялся на ноги. Схватив клинок обеими руками, я вонзил его себе в грудь. Холодная сталь обожгла внутренности. Безупречно белые кости окропила кровь. Я не стану кланяться, не стану клясться в верности чудищам. Умру на своих условиях. Огни факелов трепетали и медленно гасли. Или это в глазах темнело?

***

— Хахаххахахахаха!

Неестественно задорный смех огласил тьму. Почему я еще жив? Руки сухие, не следа от крови. И раны нет. Ха. Я ощупал камень возле себя, но не нашел клинка. Пропал-таки.

— Не думал, не гадал, что ты доберешься до меня, щеночек! — голос был весел, игрив и странно походил на человеческий. — Пятеро пытались и остались ни с чем. Ахахахаахах-хахааа!

Меня окружала кромешная тьма, я не видел даже руки, поднесенной к лицу, и, тем не менее чувствовал, как что-то порхает и снует вокруг меня. Тысячи теней. Неосязаемые, беззвучные и быстрые, как стрелы. Силы меня оставляли, и я с трудом стоял на ногах. Не знаю, что мне уготовили на этот раз, но я уже не могу. Не могу держаться. Я устал. Так устал. Не надо, Тэмиель, не говори с ним. Не все твои советы оказываются верными, Канис. Может ты не настолько умен, как думаешь? Мы оба с тобой глупцы.

— Чего тебе надо, демон? — я выкрикнул в пустоту. — Ты этот, Безликий, да? Чего ты от меня хочешь?

— Ахахахахаахахаах... — снова заливается соловьем. — Я ничего не хочу от тебя, щеночек. Если мне что-то надо, то я просто забираю это сам. Но тебя я порадую.

— И чем же?

— Я не стану ломать тебя и не стану испытывать. Не удивляйся, я говорю совершенно серьезно. Подумать только, фантом и душа варвара в одном сосуде! Я восхищен! Давненько я так не развлекался. Ваши похождения меня порадовали.

Не верь ни единому его слову. Я и не собирался...

— Хватит болтать, голубки! Я же все слышу. Стоило бы наказать вас за такую наглость, но я, пожалуй, прощу вас на этот раз. В отличие от других, более тщеславных сущностей, мне не составляет труда сломить волю слабых. Мне не нужны уловки, иллюзии и грубая сила, — в этот момент его голос потерял веселость. — Но больше всего я не терплю пренебрежения к моему искусству. Лицо должно быть снято с еще живого избранника. Должно быть девять печатей, а не шесть. И хозяином фантома должен стать мастер, а не убогий жалкий подражатель.

Голос Безликого наконец-то проявил истинную сущность обладателя. Жуткий, всепоглощающий. Он как будто-бы звучал со всех сторон и ниоткуда, преломлялся и исчезал, подобно эху в густом тумане.

— Тэмиель и кастос... Хм... Впрочем, пусть это останется между нами, фантом. Как он тебя зовет? Канисганис? Мм... Хороша парочка. Передайте высокомерному ублюдку мою искреннюю ненависть вместе с вот этой штукой, — из пустоты прилетел потерянный кинжал, плашмя ударился о грудь и упал мне в руки. — Пусть знает, что его убьет собственная бездарность.

Тени начали стремительно ускользать прочь от меня, а голос безликого отдалялся.

— И да, последнее. Больше не попадайтесь мне.

***

Одинокая свеча вспыхнула на торшере. Другой огонек затлел в стене. Медленно, как светлячки летней ночью, в зале загорались искры света, одна за другой, пока не запылали все. Я сидел, свесив ноги с алтаря, и сжимал в руках стилет. Кровь на полу оставалась влажной, а тело Керта все-так же дымилось. Как будто ничего и не произошло. А в голове вертелись образы, звуки, чуждые желания. Всколыхнулись старые воспоминания. Мать. Отец. Как они там? Живы ли, в порядке? А мой брат? Неведомый! Я ничего не знаю о своих близких, не могу им помочь. Эти чертовы твари разбередили раны, а я не мог отринуть мысли и забыться. Медленно сползая с камня, я рухнул на колени. В глазах защипало.

Все, кто был мне дорог, исчезли из моей жизни. Кого-то я сам довел до смерти, для кого-то послужил ее причиной, как для Хагена. Мои друзья умирают один за другим, или вовсе превращаются во врагов. Даже случайное знакомство со мной оборачивается для людей ужасом, страданиями, а порой и смертью. Может прав был Повелитель Повелителей? Тэмиель. Чего тебе? Все закончилось. И что с того, Канис? Я ничтожен и чудовищен одновременно. Представить не могу, как все наладить, как исправить былые ошибки. А как уберечь себя от новых, быть может еще более страшных? Единственное, что я выучил на зубок — все может стать еще чуточку хуже. Всегда, в любой момент и нет предела. Я не хочу больше этого терпеть. Я так устал. Жизнь в итоге не принесла мне ничего хорошего, а другим приносит лишь горе. Я не хочу продолжать пустое существование из одного лишь глупого упорства. Полукровка, послушай...

Стянув с пальца кольцо, я отбросил его прочь. Проскакав по каменому полу, он скрылось где-то в темном углу зала. Давай, демон. Бери, от меня все, что хочешь. Забирай. А меня развей в пыль. Закончи свою месть и наслаждайся жизнью. Пусть хоть кто-то из нас получит, что хочет. Я больше ничего не хочу. Канис не ответил. Странно. Сейчас, в этом ужасном месте, после страшного испытания, на меня нашло какое-то умиротворение. Как будто я внезапно обрел мир.

Дверь скрипнула и отворилась. Кто-то медленно брел к нам, шлепая по мокрому полу. Ну же, Канис, торопись, или у тебя будут неприятности. Гэйдин опасен. Уверен, что даже тебя он сможет с легкостью изжарить своей волшебной побрякушкой, если ты будешь неосторожен. Тэмиель. Да? Давай ты не будешь раскисать теперь, когда мы выдержали ритуал Оков. Чего тебе надо от меня? Я же сказал, забирай все и оставь меня... Хватит ныть. Крепче сожми клинок. Я не понимаю, ты всегда и все будешь делать мне наперекор? Молчи и жди моей команды.

— Стало быть мой родитель испустил дух слишком рано. Остался там, где был, Пожиратель? Печально для тебя, а для меня... — голос Гэйдина источал ничем неприкрытое самодовольство. — Для меня все как обычно, по плану и согласно расчетам. Ну, за редким исключением. Что ж, мой слуга, быть может теперь ты назовешь мне свое имя, м?

Тэмиель, теперь твой черед выступить с пафосными и театральными жестами. Хех. Мой альталейн не так хорош. Это ничего, я подскажу.

— Мой господин... — подняв лицо, я заглянул в довольное лицо Гэйдина.

— Ну же? Что ты тянешь? Отшибло память? — взгляд сцитора потерял насмешливость, при виде клинка. — Откуда это?

— Господин! Это подарок!

— Я не вчера родился. — Гэйдин отступил на шаг и в его взгляде промельнкуло недоверие. — Уж не думаешь ли ты...

— Хозяин, эйры благоволят вам. Они впечатлены вами, вашими знаниями, вашим безупречным ритуалом, а подношения были так хороши, что все они наперебой шептали мне о своей благосклонности, — я протянул стилет вперед на раскрытых ладонях. — Беллатор бурчал в одобрении, Аскулат довольно нашептывал, Диус нехотя признал ваше искусство, Таллия снизошла до комплимента, даже Фейрос, Король-в-Цепях, отметил ваш дар...

Лицо Гейдина зарделось от моих льстивых речей. С довольной ухмылкой он принял кинжал и начал осматривать его в руках, забыв об осторожности.

— Наконец-то, кто-то с головой на плечах признал мои заслуги, — сцитор расслабился и позволил себя встать ко мне вполоборота. — Не то, чтобы я сомневался в себе. Мне не нужно одобрение, я знаю себе цену, и все же приятно, когда замечают плоды трудов. Говоришь эйры благоволили мне? Что еще они сказали?

— Каждый говорил по-своему, мой господин, но все эйры в точности исполнили вашу волю, и остались довольны вашими подношениями, — я подполз ближе, заглянул мерзавцу в глаза и улыбнулся. — Все, кроме одного...

Прежде, чем колдун открыл рот, я залепил ему в челюсть. Гэйдин повалил торшер и свалился на пол, запнувшись о труп отца. Не теряя ни мгновения, я подскочил к нему и начал бить ногами по животу и голове. В каждый удар я вкладывался, как в последний. Мой несостоявшийся наставник выронил клинок и отчаянно хватал ртом воздух, а я не давал ему вздохнуть, осыпая ударами. Сцитор пытался отползти от меня, но в итоге просто свернулся в позе зародыша, спасая голову и живот от ударов. Убей уже его! Чтобы победить, магоса мало застигнуть врасплох и чутка отпинать. Я стараюсь, Неведомый тебя раздери! Старайся лучше!

Я услышал альталейн и сердце у меня враз ушло в пятки. Я бросился к Гэйдину и оседлал его как раз вовремя: из складок своего платья он уже выудил огненный диск, и лишь чудом мне удалось выбить колдовское оружие из рук, пока красный камень лишь едва засветился. Ублюдок! Это слово пришло нам на ум с Канисом одновременно, а следом мы сомкнул руки на шее колдуна. Сцитор не мог говорить и свободно действовать руками, и все же он не был беспомощен. Воздух вокруг нас начал накаляться, а отсыревшие во влаги подземелься одежды сразу высохли. Надо заканчивать. Как? Ублюдок отчаянно не хочет умирать. Если его сейчас не прикончить, то умрем мы! Мне на глаза попался стилет. Вот, сейчас все и закончим. Осталось только дотянуться...

Воздух накалился, мои одежды начали тлеть, вспыхивали искорки и крохотные язычки пламени. Душить одной рукой было несподручно, вот только в этот раз с магосом сражались двое, и выходило у нас лучше, чем в прошлую нашу встречу. Наконец я дотянулся до кинжала и замахнулся для удара... Мощный толчок, будто удар незримого молота. Меня подбросило к потолку, но пальцев я не разжал, а потому в воздух поднялись мы оба и рухнули на каменные плиты. Я ударился головой, в глазах потемнело и в этот раз Гэйдин вырвался.

Я пришел в себя через мгновение. Сцитор стоял на четвереньках, дохал и шумно с присвистом дышал. Надо торопиться. Давай, Тэмиель, сейчас, или никогда! Меня тошнило, голова кружилось и в ушах звенело, но я все же поднялся и побрел, шатаясь как пьяный. Гэйдин бросил на меня взгляд, и в этот раз в его глазах стоял страх, при виде клинка в моей руке. Он выпростал руку в мою сторону и что-то нечленораздельно захрипел, как его снова разобрал кашель. Ничего не произошло.

— Дай помогу, — я схватил мерзавца за шкирку и засадил лезвие ему под ребра. — Так лучше?

Слишком просто. Ты прав, демон. Верманд, Инграм, братья-близнецы, Лотар, Фалко, Даллак, и еще полная братская могила идиотов, и все только за сегодня. Чистая смерть — для добрых фараэлян. Затейливая смерть — для колдунов. Отдадим дань традиции. Я ударил гардой кинжала в горло, перебив сцитору дыхание, рубанул по лицу, и правый глаз колдуна потек из глазницы. Ублюдок хрипел и стонал, но уже почти не сопротивлялся, когда я вновь и вновь колол его стилетом. Целый глаз Гэйдина налился кровью, ноги вяло сучили по залитому кровью полу, а я начал испытывать приятное и одновременно отвратительное чувство удовлетворения.

Довольно, Тэмиель, остановись.

— Что?

Он умер еще двадцать семь ударов назад.

Я остановил занемевшую руку и рухнул на спину в изнеможении.

Мы... Мы выжили. И победили.

— Да. Победили... — в рту стоял привкус крови и желчи. — И вот это и есть вкус победы?

Часть II - Глава 7 - Юдоль скорби

«Если твоя судьба не вызывает у тебя смеха, значит ты не понял шутки».

Бонифац Хенкер, придворный палач Фреддера Миротворца

Я наматывал круги по зале, все еще стискивая скользкую рукоять кинжала. На полу, в чернеющей луже крови, прямо возле алтаря, где еще недавно сам был прикован, холодел трупа Гэйдина. Мой новый наставник. Мой мертвый наставник. Дурное дело водить с тобой знакомство, Тэмиель. Просто так вышло. Ага, сцитор упал на кинжал. Полсотни раз приложился, бедолга! Завязывай, Канис. Не смешно и неуместно. Нашел время миндальничать! Это ты втравил нас, силком вытащил на бойню! Мы живы, разве нет, и ты что ли, противник насилия? Я противник насилия над собой! Нашелся, млять, герой. Поверить не могу, что сотни лет минули, и вот, пожалуйста, магосы плетут козни, а я снова посередке! Не ты один. И что с того? Мне должно легче стать? Из всех врагов ты выбрал самых злопамятных и могущественных. Расклад не в нашу пользу, уж поверь, маленький носгот. А когда расклад был в мою пользу?

Да и откуда ж мне было знать? Поздно уже думать «если бы да кабы». Все закончилось, как закончилось. Думаешь, это финал истории? Злодей повержен, а бонды торжествуя, в чарки разливают мед? Мир, дружба и материнская титька? Ты не знаешь, кого ты убил, и в чем была его цель. Не знаешь ставок и не ведаешь ничего о враге. Запомни, магосы никогда не действуют в одиночку. Где один — считай десяток. Да хватит уже! Они уже могут планировать нашу смерть... Твою мать, Канис! Дай передохнуть. Мне мозги наизнанку вывернули, я еле живой, а тут ты еще... Советую тебе приготовиться, Тэмиель. Мы совершили самую опасную ошибку — помешали их планам. И не просто наступили им на лапку, не укусили их за бочок, а вскрыли им больной и чертовски зловонный нарыв. Это не пройдет незамеченным. Ты — мой нарыв. Хвастливый незатыкающийся бубон. О, нет! Напротив, теперь я меньшая из твоих проблем.

Я считал, что настоятель слишком жесток к иноверцам, и грешным делом в опасность инакомыслия не верил. Вот какую угрозу несут ветхие старушки, что подкармливают черствым хлебом безмолвных деревянных истуканов? Разве можно считать еретиком-старовером писаря-дурачка, что зачитывает возлюбленной стихи из упраздненного молитвенника? Чем может быть опасна ведунья, что расставляет кривые сучки и хоронит берестяные заговоры, ради душевного спокойствия суеверных карлов? Каков вред от бесноватого сумасшедшего, что орет о видениях и хулит все вокруг, призывая к покаянию? На всех этих несчастных вешают ярлык «вероотступников» или «колдунов», а следом в исполнения приходят жестокие и несправедливые наказания.

Я думал, что Септум и его охота на ведьм, это очередная блажь власть имущих, но теперь... Я в сомнениях. Все то, что довелось увидеть, весь этот мрак человеческой души с детоубийством и пытками, эту потустороннюю тьму, сводящую с ума и лишающую покоя... Чем это можно оправдать? Какой такой высшей целью? Как вышло, что лжец, промышляющий колдовством и прочими преступлениями, носил личину блюстителя нравственной чистоты? Если уж это не доказывает ироничности мироздания, то я сдаюсь. На поверку выходит, что и доверенное лицо Септума от идеалов благочестия стоит дальше, чем загульный пьяница и душегуб-разбойник вместе взятые. И ведь это еще не все, чтоб меня! Проклятых сектантов наверняка еще полным полно осталось в Меркиле.

Среди трупов в серых рясах я заметил весьма влиятельных покойников. Торговцы, богатые виги... Подумать только, Джервис, мой попутчик и первый знакомый в городе, оказался вероотступником и детоубийцей. Эадор, будь он неладен, Солеру всю плешь проел своими сопливыми историями о болях в бедре от слишком крутой лестницы, но не поленился убрести в эту глушь и поучаствовать в светопреставлении. Даже Стерман Сигард, защитник города, сейчас сидел у стены, буквально уронив челюсть на пол и навечно окоченев с гримасой удивления на изуродованном лице.

Конечно, теперь они уже ничего не расскажут и никого не обидят, но как знать, кто еще замешан? Как глубоко проникла зараза? Не какие-то босяки, дураки и проходимцы, но умные и богатые карлы и виги, и даже настоящие столпы городской знати запятнали себя участием в нелепых маскарадах и кровавых преступлениях. Почему? Чем-то же они соблазнились? Что вынудило променять сытую жизнь порядочного человека на это? Во имя чего пролито столько крови? Зачем творить такие чудовищные вещи? Власть. Богатство. Пристрастие к жестокости. Тщеславие. Больное любопытство. Выбирай, что хочешь. Люди были, есть и останутся отвратительными созданиями. Всегда верны своей извращенной логике и низменным желаниям.

Изувеченное тело сцитора недвусмысленно намекало на что-то, но его намеков я не раскусил. Мертвец глядел на меня единственным глазом, а я зыркал на него в ответ, моргая своим. Рот Гэйдина застыл в немом возгласе, а разорванное горло успело потемнеть от свернувшейся крови. Поза неестественна, даже комична. В смерти нет ничего благородного, впрочем, ублюдок и на заслужил посмертных почестей. А ведь мне казалось Гэйдин был хоть и неприятным, но честным и порядочным жрецом, человеком широких взглядов, и это несмотря на его пугающую репутацию. Я все еще так наивен. Никому нельзя доверять. Противно признавать, но и сам я ничем не лучше этого выродка. Кровь, смерть и отнятые жизни. Не это я представлял, когда повиновался своему дикому порыву. Да и как вообще я решился? Умом я тронулся или помешался. Как будто...

Неведомый, но почему же все так паскудно вышло? Ну а как все должно было закончиться? Не знаю, Канис. Не так? Мы живы и все еще принадлежим себе. Это немало. Может ты и прав. Может вся эта дурацкая затея и не могла закончиться хорошо, и это лучший исход из возможных, да вот только я что-то не чувствую себя победителем. Все героическое повыветрилось. Пустота. Ты что-то больно поумнел, да только припозднился. Да знаю я! Я виноват, я! Это я увел людей на смерть, моя глупость загубила этих юнцов и Фалко! А теперь я даже не знаю, за что они погибли. Не знаю, заслужил ли сам жить после всего этого. Серьезно, ты хочешь думать об этом сейчас? Я не хочу об этом думать, просто... Хватит, Тэмиель. Это был чертовски долгий день. Верно. Нужно выбираться отсюда.

Так душно! Я дернул воротник, что и так был расстегнут. Стены давили, слабый свет свечей уподоблял зал погребальному склепу. Обыскав платье сцитора, я нашел странный диск, с темным алым камнем. Он был похож на медальон или вычурную подвеску. Тонкая работа. Десятки лений испещрили поверхность металла десятком завитков, сплетаясь с причудливой вязью из альталейна. Как обычно, знаний мне не хватало, чтобы раскусить начертанное, а Канис не спешил делиться догадкам. И все же это не было украшением — его разрушительную силу я уже успел повидать. Темное железо и золото, удобные выемки под пальцы, и багряный рубин в центре. Колдовское оружие, значит. Гэйдин как-то ее называл... Фульрира. Да, верно. Чем больше я всматривался, тем сильнее крепло ощущение, что запрятанная в глубинах камня чужеродная сила только и ждет приказа, чтобы излиться потоком разрушительного пламени.

К моему глубокому разочарованию, диск не отзывался на мои попытки исторгнуть эту силу и оставался безмолвным. Я почувствовал себя ребенком, погруженным в игру и, должно быть, выглядел чертовски глупо в этот момент. Если бы кто-то еще выжил, то он бы с тобой не согласился. Что-то я не слышу несогласных воплей. Они вопили ночью, пока я был руля. И как, понравилось? Хочешь обратно, к штурвалу? Сожрешь мою душу и пойдешь кутить в кабак, да? Чего ты молчишь, Канисганис? Истощение, сломанные кости и внутренние кровотечения скоро убьют тебя, полукровка. Закрой рот и следуй к выходу. О, спасибо! Так мило с твоей стороны заботиться о моем здоровье... Холера! Как же горят ребра. Не вздохнуть. Вот зачем ты напомнил? Кто-то же должен. Давай уже, двигай, бестолочь! На следующей развилке — направо.

Подсказки Каниса безошибочно вели меня обратно к туннелю, по которому мы пришли. Странное ощущение. Голос тот же, и те же подначки, дурацкие шуточки, но он как будто потерял былое ехидство и больше не изводил меня, как раньше. Просто указывал путь. Выдохся? Может дух устал? Или растерял злобу? Кто мы теперь? Соратники? Бред. Соперники? И в чем же? Или мы враги, заключившие перемирие? Колдун мертв, и у духа не оставалось причин принимать мою сторону, отчего же он не взялся за старое? Эта неопределенность изводила даже больше, чем полные яда насмешки, к которым я уже успел порядком привыкнуть. Пытаясь избавиться от назойливых мыслей, я молча брел по туннелям и комнатам, и находил лишь пыль и древнюю паутину, в которой не было ни одной мушки. Даже ползучим гадам здесь не место, а я — все еще здесь. Зараза! Прочь, прочь отсюда, Тэмиель.

В подземелье ютился целый выводок мерзавцев, однако катакомбы все-равно выглядели по большей части нетронутыми: многие переходы оставались скрытыми за вековыми слоями паутины, многие были перекрыты решетками, а то и вовсе заложены свежей каменной кладкой. Свернув в первую комнатку, чья приоткрытая дверь как бы приглашала войти, я глубоко пожалел, что поддался любопытству. В центре комнаты была глубокая яма, на манер колодца, покойницкая. Тела жертв на разных стадиях разложения. Тело юной женщины с белокурыми волосами скрючено посмертной судорогой. Раны на запястьях и шее, бледная кожа, белесые глаза. Лишь грива волос выглядела нетронутой смертью. Тела мужчин выглядели хуже, хотя, скорее всего, они просто очутились здесь раньше. Я вгляделся внимательнее и снова закостерил свое любопытство. Большая часть тел на дне колодца принадлежала детям. Маленькие трупики, разбухли и вовсю разлагались, расползаясь на части, обнажая светлые кости. Тошнота подкатила к горлу, а перед глазами встала картина дождя, канавы, а в ней Манфи стискивал хладное тело почившего брата. Глаза защипало. Это все от запаха. Да, точно от запаха. Сдерживая позывы к рвоте, я выскочил из комнаты и упал на колени. Рот наполнился желчью, и что-то жестко стиснуло грудь. Странная боль ушла в живот и ухнула ледяным камнем. Я так устал! Вставай, Тэмиель. Ты же видел? Видел это? Мертвым все равно. Поднимайся. Мы уходим.

Не скоро я такое забуду. Если та воровка видела то же, что и я, то я не удивлен, что ее мучала совесть. Сплюнув желчь, я побрел дальше, все так же прислушиваясь к голосу Каниса. Многие двери по пути были открыты, а желания заглянуть и полюбопытствовать у меня больше не возникало. Хотелось сбежать отсюда, и больше ничего. Ближе ко входу я наткнулся на еще одну вместительную комнату и скользнул взглядом — дверь была распахнута настежь. Внутри все было заставлено ящиками и мешками со съестными припасами. Сундуки, лавки, теплые шкуры и одежда, домашняя утварь... Судя по запасам, они пережидали нападение фризов здесь. Выползли из норы позже, когда опасность уже миновала. Что ж, по-крайней мере без положенного воздаяния ублюдки не остались.

В глаза бросилось, что одна из стен склада, поросшая мхом и лишайником, сочилась влагой, а барельеф из клубка змей пошел трещинами. Я ковырнул трещинку пальцем. Камень целым пластом отделился от стены и рухнул на горшки, разбив часть и подняв пыль. Обязательно надо был тянуть свои кривые лапы? Я нечаянно. Уходим, Тэмиель. Что, почему? Все это место — одна большая ловушка, а мы — безмозглые крысы, раз до сих пор здесь. Разве опасность не миновала? Я прислушался, но кроме шуршания черепков под сапогом не услышал ничего, зато в нос ударил сильный запах масел, и, чуть более слабая нота страха. Чего ты медлишь? Не торопи меня, у меня созрела идея. Полукровка!. Да сейчас, сейчас! Я торопливо начал собирать целые сосуды. Скрытая за барельефом находка вовсе не была пугающей, однако меня пробрал холодок, а шерсть на загривке встопорщилась. Руки немели, клонило в сон, но я все-таки сгреб в охапку с десяток кувшинов и поспешил на выход. Воздух еще долго оставался все таким-же затхлым, но в нем уже чудилось движение. Скорее, Тэмиель, скорее! Спотыкаясь и шумной дыша, я бежал вперед, едва слушая бормотание Каниса, а мысли мои витали в той кладовой, где под барельефом со змеей, глубже в стене была скрыта монолитная гладь из черного камня, испещренная надписям на старшей речи. Вязь букв окаймляла грубую пиктограмму глаза. Жуткий, клокочущий, смех доносился из глубин подземелья. Или, быть может, он звучал лишь в моей голове?

***

Свет! Небо! Ветер! Наконец-то. Впрочем, могло быть и потеплее. Колючий бриз обдувал лицо, трепал воротник рубашки, однако не мог справиться с туманной дымкой, что скрывала от меня утренний пейзаж. Небосвод в пелене темных облаков, а берег моря вдали был едва различим. Только яркое пятно чуть выше горизонта напоминало о наступившем утреннем часе. Силуэт Меркиля исчез. Я снова один. Не совсем один... Я усмехнулся. Да, не совсем, и сейчас я даже этому рад. Серая мгла, спрятанное солнце, тишина. Первый летний месяц не баловал Андераан теплом и красками. Покрутив в руках причудливый диск сцитора, и засунул вещицу в его же поясную сумку, которая тоже стала моей. Вот и все. Ага, плевое дело. Да иди ты! Поправив ремень, я двинулся прочь от старой усадьбы, хромая и ругаясь вполголоса.

Позади ревел огонь и ветер доносил до меня запах гари и дыма. Немного масла и всего один сноп искр потребовался для того, чтобы завершить начатое временем. Обветшалый дом, служивший входом в преисподнюю наконец стал на нее похож. Может стоило предать их земле? Или хотя бы вынести Даллака? Нет. Не хочу оставаться там и на мгновение. Кожа горит, а каждое биение сердца отдается в висках подобно ударам молота. Я оглянулся лишь раз. Сухие доски полыхали, трещали перекрытия, валил черный дым. Отчего-то мне казалось, что в гуле огня звучат обрывки фраз, неразборчивые крики и все тот-же клокочущий смех. Тряхнув головой, я снова прислушался, но больше ничего различить не сумел. Ты уже на пределе, Тэмиель, не удивляйся галлюцинациям. А может это взаправду? Какая разница? И правда. Пойдем отсюда, здесь мы закончили. Да. Надеюсь пожарище запечатает обломками вход в эту проклятую всеми богами обитель зла.

Как не тянуло меня обратно в город, к людям, в тепло и безопасность, Меркиль оставался все так же далеко. Неясные силуэты сбивали с толку, а звуки искажались в туманной дымке. Я двигался не так быстро, как планировал, сказывалась усталость. Через силу отмеряя шаг за шагом, шатаясь из стороны в сторону, я брел вперед с бараньим упорством, но, казалось, ходил кругами. Останавливаться было нельзя, но я все же рискнул: бросился на колени и, вскинув руки к сокрытому от меня солнцу, возопил:

— О Фараэль, Избавитель, смиренно молю, усмири этот зловредный туман!

Мелкие камешки впивались в колени, поясницу сводила судорога, а я все стоял, стиснув руки в молельном жесте и плотно зажмуривал глаза. Ты издеваешься? Ну а вдруг. Для большего драматизма не хватает сверчков. Может они тоже затерялись в этой треклятой дымке, оттого и не стрекочут. Смотри, туман исчез! Я раскрыл глаза. Хех-хехех-хе. Конечно же, зыбкая хмарь никуда не делась. Ладно, раз огненосное божество осталось глухо к моим просьбам, ничего не остается... Крякнув, я поднялся и снова закружил в тумане, под тихое ворчание Каниса. Как ни старался, вновь и вновь терял направление и сбивался с пути. Мои навыки следопыта были ниже среднего, даже среди одноглазых, а единственным ориентиром оставался черный столб дыма.

Против воли меня начал разбирать истерический смех, который я старался сдерживать до отдельных нервных смешков. В очередной раз наткнувшись на свои собственные следы, я чертыхнулся и снова зашагал вперед, стараясь держать треклятое пожарище строго за спиной. Левая, правая, поднять, опустить, обойти куст, оглянуться и выправить направление. Солнечное пятнышко за облаками сползало ниже. И что, мне тут вечность бродить, пока не сдохну?!? Столько заварить, затем расхлебать, а в итоге скочерыжиться от истощения, заблудившись в трех соснах? Хватит жалеть себя, полукровка. Лучше глаза разуй. Ну наконец-то!

Удача все же мне улыбнулась. Вековое дерево звало меня под сень своих листьев. Раскидистая крона накрывала приятной тенью, широченный ствол берег от ветра, а корни были такими манящими, такими удобными... Лечь, свернуться в клубок, и провалиться в мягкий, глубокий сон. Что может быть лучше? Теплая постель за каменными стенами, полными стражи. И так сойдет! Нет, Тэмиель. Это глупо. Не время давать слабину. Постой-ка. «Часть ответов будет ждать тебя меж корней дуба, в пяти лигах к западу отсюда». Даллак ведь говорил что-то такое? Не стану утверждать, что знаю наверняка, но мы определенно забрались западнее. Я внимательно огляделся. Старый дуб — тут уж ничего не спутать — на все окрестности единственное место, что худо-бедно сойдет за ориентир. По большей части здесь, на бедной почве, растет одна лишь трава да кустарник, не считая редкие чахлые деревца, со стволами не толще двух пальцев. Как здесь умудрилось выжить это упрямое дерево, оставалось загадкой. Может это ватрад, дерево хранитель, которое почитают бонды-староверы?

Что-то треснуло под сапогом. Обуглившаяся веточка и зола от листьев. Место казалось знакомым. Разве не тут мы сражались с Гэйдином? Я. Что? Ты хотел сказать, «разве не тут Канис сражался с магосом?» Ты, я вижу свыкся с новым именем. Я не смог удержаться от улыбки. К моему удивлению, дух ответил, и в его словах я не заметил ни желчи, ни злобы, ни даже скрытой издевки. Голос духа звучал утомленно. Это имя ничем не хуже других, полукровка. Как скажешь, брат Канисганис. А чего стоят слова того, кто добровольно отказался от собственного имени? Я осекся и переборол желание брякнуть очередную остроту. Там. Хм... Нет травы, а земля выглядит рыхлой. Что ж, давай попробуем раскопать немного ответов.

***

С местом Канис не угадал. Я изрядно извозился и содрал ногти в кровь, покуда рыл землю, как безмозглая белка в поисках потерянной заначки. Еще бы чуть-чуть, и бросил бы затею, однако усилия все же были вознаграждены. На дне четвертой ямы я наконец добрался до свертка. Туман к тому времени почти исчез, облака прохудились, а солнце то и дело выпрыгивало из укрытия. Стало теплее. Умостившись меж корней, я развернул сырую, пропахшую землей козлиную шкуру и осмотрел находки: позеленевший медный ключ, узкие бумажные свитки, все как один отсыревшие, серебра на четверть эрлера, два запечатанных и три пустых фиала с непонятно чем, с десяток-другой мелких записок с нечитаемыми надписями и жемчужина коллекции — увесистый книжный том в походном чехле.

Засаленный и потрескавшийся футляр-камиза телячьей кожи хранил следы длительного использования и запахи тысячи трапез. Сама книга была примерно в локоть высотой и довольно тяжелой. На корешке и по краям массивной деревянной обложки шел серебряный оклад с простым почерневшем от времени узором. Застежка тома держалась на соплях, однако я, в силу привычки, бережно расстегнул пряжку. Итак, что же ты мне оставил, Даллак?

Альталейн, кто бы сомневался. Никогда не бывает просто, да? Отдельные слова были знакомы, но затейливая каллиграфия на древний манер вкупе с выцветшей краской сделали текст весьма сложным для чтения. Множество цифр, дат и длинных многосложных имен наводили на мысль об историческом трактате или агиографии. Канис выказывал полную незаинтересованность, отмечая что «вся эта писанина — муть полнейшая», и воздержался от дальнейших комментариев. Листая страницу за страницей я все сильнее испытывал раздражение. И где они, ответы? Глаза отчаянно слипались, а строчки сливались в линии. Трудно было сконцентрироваться, пока я не наткнулся на самое что ни на есть подлинное варварское изуверство. Кто бы ни пользовался книгой, мерзавец определенно не испытывал пиетета перед трудами каллиграфов-переписчиков: чернильные пятна, вымаранные абзацы, жирные надписи и рисунки поверх текста уродовали фолиант.

И все же ко мне закралось, и не спешило покидать ощущение, что все эти заметки имели веское основание быть там, где они есть. Чем дальше я продвигался, тем свежее и четче становились чернила. Если все это работа Даллака, то он потратил уйму времени на эти пометки. Вот только ни слова ни разобрать. Алфавит старшей речи был мне знаком, но все складывалось в тарабарщину, а отдельные слова из пяти и более согласных подряд было невозможно произнести, не то что понять. Этот кодекс не отсюда. Действительно! Отдельные книжные блоки были вшиты в переплет книги: половина из них была пуста, другая — испещрена все той же непроизносимой ерундой. Может это какой-нибудь шифр? Не знаю. Почему? Потому что я был воином, а не книжным червем. Разве альталейн не твой родной язык? Нет. И даже если я его знаю, как родной, что с того? Может Даллак свихнулся и писал околесицу? Или это какая-то дурацкая шутка? Откуда мне знать. Дерьмо. И что мне с этим делать? Покажи тому, кому не насрать. Не думаю, что показывать книгу, быть может, еретического толка, жрецам Фараэля это хорошая идея. А тот алхимик с усишками? Солер? Хм. Может быть он и вправду поможет.

Я вгляделся в горизонт. Городской силуэт с пиками Запорных башен все отчетливее проступал в тающей дымке. Так далеко, что неслышно шума, но видно дым и букашечных жителей, снующих туда-сюда по своим делам. Там теперь все в порядке. Моего отсутствия, наверное, и не заметили. Сомневаюсь. Ты закатил шикарное представление в харчевне. Небось детям пересказывают твои пламенные речи. Это сарказм? Чистая правда. Я впечатлен. Ты прирожденный оратор. Сарказм. Сволочь ты, Канис, и шутки у тебя дурацкие. Ты тоже не агнец. Не думал, что я, может быть, достался тебе только потому, что ты этого заслуживаешь? Думаю, что мне надо шевелить булками пока, я не отрубился. Закинув находки в шкуру, а шкуру — на плечо, я заковылял вперед.

***

Засыпая на ходу, я передвигал лапы, как дряхлый дед, поднимая пыль и спотыкаясь на неровной почве. По-крайней мере, тепер я знал, куда иду, и больше не плутал. Утренняя дымка почти рассеялась, Меркиль рос на глазах, а столб дыма позади меня уже начал белеть. Догорает. Тень промелькнула над головой, на миг слившись с моей, и меня обдало воздухом. Вынырнув из оцепенения, я заозирался, но так и не понял, что это было.

— Ты не заметил, что это было? — я вслух обратился к Канису.

Молчит, черт. До чего же тяжелой стала шкура, мать ее! Уже плеча не чувствую. Сбросив ношу наземь, я решил обождать и перевести дух. Присяду, ненадолго. Совсем чуть-чуть. Повалившись на колени, я зарылся пальцами в сухую землю. Как же голова гудит. Меня снова накрыло тенью. Птица, должно быть. Словно в ответ, сверху прозвучало недовольное карканье. Воронье собирается. Хм, Меркиль последнее время доброе место для их брата — жри от пуза. Гул в голове усилился, вгрызся глубже, пронзая стрелою от виска до затылка. Я заметил кровь на земле и траве прямо перед глазами. Носом пошла? Хм. Нет. Тю, да она уже спеклась. Откуда она здесь? Холера! Я вскочил на ноги, и усталость как рукой сорвало. Может кто-то остался жив? Я не видел, как умер Фалко, да и Лотар все еще хватался за соломинку, когда Канис унес меня прочь. Тонкая струйка крови шла не обрываясь, как путеводная нить. Очень яркая.

— Эй! Ты жив, добрый человек! — крикнул я в пустоту. — Отзовись!

Я повторял, но человек не отзывался. Может он и не друг мне вовсе? Может кто-то из культистов сбежал, а теперь я, еле выбравшись из могилы, сам нарываюсь? Че молчишь, Канис, нечего сказать? Голос снова не ответил, и от этого стало как-то неуютно. Во даю! Неуютно мне, если в голове нет голоса помимо моего. Ха! Совсем с ума сошел. Зараза, как же болит голова! Я продолжал идти по кровавому следу, но с каждым шагом это давалось все труднее. Свет резал по глазам с такой силой, что взгляда не поднять. Сам того не замечая, я влепился в конечную точку пути. Кровь привела мне к черному камню, в полтора человеческих роста высотой. Темная, гладкая поверхность, как зимнее небо, впитывала солнечные лучи и не отдавала ничего.

Переборов резь в глазах, я оглядел монумент. На самом верху камня был вырезан уже знакомый мне символ: глаз Неведомого, с месяцем-луной вместо зрачка. С него и стекала кровь. Совсем свежая, еще пахла. В воздухе витал еще один запах, очень знакомый... Аромат леса и что-то еще, едва уловимое...

— Каррр! — сказал ворон.

Обмахнув меня перьями, он сел мне на голову, царапая череп когтями. Дыхание перехватило, и я замер, боясь пошевелиться. Дурная птица напротив, чувствовала себя вольготно, вертелась, а затем вдруг склонилась вперед, заломив голову набок, и уставилась мне прямо в зрячий глаз. Здоровый клюв. Таким в глаз получишь, и сразу со зрением распрощаешься. Вот что он докопался? Живой пока, не мертвый! Я приготовился резко схватить птицу за шею, а та будто усмехнулась и раскрыла пасть.

— Ррренамеррро! — отчетливо произнесла птица. — Санга Эна Меррри Коррда!

Я застыл, скованный удивлением и страхом. Первобытный мистический трепет овладел мной, как только клекот птицы сложился в слова. Старшая речь, ошибки быть не может. Ворон спорхнул с головы и уселся на вершину камня, все также заломив голову набок, вглядываясь в мой глаз. Длинная когтистая лапа проскребла по символу Неведомого и размазала алую кровь.

— Эмерра Либерса! — ворон снова цапнул по камню когтем и поднялся в воздух.

Черным пятном он поднимался все выше и выше, выкрикивая «Ренамеро! Ренамеро!». Солнце было ярким, злым и нестерпимо резало глаза. Меня трясло. Может это все бред? Обычная галлюцинация. Я так изможден, напуган... Повредился в уме и вот мне мерещатся глупости уже и наяву. Знобит. И мутит так сильно, и голова раскалывается. Как бы плотно я не жмурился, свет проникал сквозь веки и жег мне глаз. Я заслонил лицо рукой...

***

И очнулся, лежа на спине. Совсем по-летнему голубое небо было пронзительно ясным. Значит я все-таки не совладал с собой. Отрубился. В ушах еще звенел клекот ворона. Канис, ты тут? Напрасно прождав ответа, я к своему неудовольствию отметил, что меня сильно беспокоит его молчание. Трясет. Зараза, да это не озноб — земля трясется! Как такое... Погодите-ка! Скрип и грохот, цокот копыт... О как! Обратно идем с комфортом — меня везет кавалерия. Ты погляди!Нашли, спать уложили и даже заботливо завернули мой тюк из козлиной шкуры под голову. Как мило с их стороны.

Поморщившись, я подтянулся за борт повозки, игнорируя острую боль в боку. В телеге была вся моя бедная компания. Мальчишка, один из близнецов, лежал на скрючившись на боку. Бинты и повязки набухли от крови, но грудь парня едва заметно вздымалась. Живой. Я не мог определить кто конкретно, Крэм, Фрэм или Грэм, но был рад, что парень выхватил у судьбы длинную соломинку. Остальным не повезло — пара тел, сокрытая под темно-серым саваном, хранила плоды трудов воскрешенного Верманда. Его тела, кстати, здесь не оказалось. Или не нашли, или не посчитали нужным забрать, а может он и вовсе сгорел в лучах солнца, как рассказывают сказки.

Сидевший напротив меня громоздкий живой труп, с огромным мечом на коленях, удивил меня сильнее. Его не просто перевязали — уже была операция, судя по характеру проступивших багровых пятен, что точно повторяли ход швов. Несмотря на смертельную рану, великан не истек кровью. Казалось он дремлет, но мне был слишком хорошо знаком эффект дурмана — сейчас он погружен в глубокий сон, и ничто его не разбудит. За козлами сидели двое. Курчавые темные локоны, перевязанные зеленой лентой, могли принадлежать только апотекарию. Буйная рыжая шевелюра, лохматыми перьями разлетающаяся в стороны мне тоже была знакома. Кто-нибудь, поставьте за меня лампадку в солуме. Все оказалось не так печально, как я предполагал. Сбежав из боя Фалко сохранил жизнь, хоть и все равно получил рану — сидел криво, скособочившись, а из портков выглядывали свежие повязки.

— Хаген!

Низкий мужской рык оглушил меня, а следом меня сдавило в медвежьей хватке. Перегнувшись через борт телеги, меня тряс и душил Ульрих. Ни сальные волосы, облепившие потный лоб, ни замаранная повязка на глазу, из-под которой выглядывал багровый шрам, ни удушающий запах потного тела, так и не смогли превратить Улле во что-то грубое и устрашающее. Я все равно видел того же мальчишку-щеночка, что радостно лает при виде хозяина. Может я предвзят, и другим казалось иначе, но я ничего не мог с этим поделать — я знал его дольше всех. Вот только щеночек вырос, возмужал и раздался вширь, и сейчас грозился сокрушить мои ребра.

— Хххватит, Улле, раздавишь...

— Ты жив! А-хой! Клянусь Фараэлем, ты осенен его заботой! — он наконец ослабил хватку. — Я чертовски рад видеть тебя целым и невредимым. Фалко нагнал страху, но я-то знал, что с тобой ничего не могло случиться!

Одежду храмовника покрывал плотный слой дорожной пыли, а глаза парня испещряли красные прожилки. Должно быть искали нас долго. Среди сопровождающих я заметил оставшихся храмовников: долговязый Никлос и кряжистый Ансельм брели позади и о чем-то негромко переговаривались. Остальные, где-то полдюжины мужчин, носили нашивки ополчения.

— Городских ночью подняла на ноги какая-то перепуганная насмерть женщина, а чуть позднее, к храму заявился раненный Фалко. Мы тут же кинулись тебя искать, но нашли только Лотара и бедных ребятишек. Только к утру, когда загорелась усадьба Войнота мы набрели на тебя...

— Так-с, хватит! — Солер спрыгнул с козел и осуждающе уставился на парня. — Оставь Хагена в покое, малец. Им всем нужен отдых. Успеете еще поболтать.

Нехотя Улле умолк, но далеко не отходил: шел вровень с повозкой и ободрительно мне улыбался, как будто и не было между нами никаких ссор. Апотекарий же навис надо мной, уложил на спину и начал осматривать, больно тыкая пальцами под ребра.

— Оставь, Солер, я в порядке.

— Это уж мне решать...

Я перехватил его руку и взглядом заставил прекратить раздражающий осмотр. Апотекарий вздохнул и устало опустился на борт телеги, всем своим видом выказывая осуждение, отчего его тонкие усики презрительно подергивались.

— Ты, Хаген, большой дурак. Такое учудить!

— Вы нашли... Вы нашли его? Это?

Я не уточнил, но мимолетная судорога, пробежавшая по лицу Солера, дала понять, что он прекрасно понял, о чем я. Придвинувшись ближе он отвел взгляд в сторону и заговорил вполголоса.

— Ты всполошил людей еще когда собирал свой отряд смертников, а когда в «Морского Волка» заявилась зареванная баба, перепуганная до смерти, и начала рассказывать про чудовище, что рубило вас на куски, люди сами начали мутить воду. Сначала к оружию призывал лишь отец мальчиков, Гарман. Он настойчиво подбивал мужчин отправиться на выручку, но никто не поднял задницу с лавки, пока до обители не дополз Фалко с порезанной жопой. Много крови, но рана пустяковая. Даже сидит уже одной половинкой, как видишь.

— А его вы нашли? — с нажимом спросил я, прерывая апотекария.

— Убийцу? Да, нашли. Эймар собрал дюжину людей и сам же набрел на побоище, еще затемно. Обугленные и порубленные тела мальчишек, едва живой великан-наемник и труп незнакомца, изувеченный и разлагающийся, уверили всех в истинности твоих речей в таверне. Я отговаривал Эймара как мог, но люди были слишком напуганы. Останки гнилого урода сразу же сгребли в кучу и закопали с глаз долой, — бывший наставник наморщил лоб и на его лице проступило искренне изумление. — Я никогда не видел таких мертвецов. Не могу выдумать причину, из-за которой человеческое тело могло одновременно быть таким крепким снаружи, и таким больным и увечным изнутри. Гниль, паразиты, все виды воспалений, наростов, язв и образований... Это не какие-нибудь там последствия заморского люэса, заражение четырех жидкостей или застарелые прогрессирующие уродства, а все вместе и что-то иное. По всем божьим и человечьим законам, это бледный мертвец должен был быть слепым, едва дышать и только стонать от боли, но девчонка и Фалко были непреклонно в свидетельствах: гнилец едва не лишил Андераан Лотара, Клинка Запада, лучшего мечника на всем севере. А еще... Его плоть оставалась теплой. Едва-едва, но все же. Чертовщина.

Солер замолчал. Мне отчаянно хотелось рассказать о всех тех ужасах, что мне довелось пережить, выругаться, заорать. Хотелось дать волю чувствам, но вместо этого я снова прикусил язык. Опасно делиться таким с кем бы то ни было. Тяжело. Так хочется снять хотя бы часть груза с души.

— Я знал его, Солер.

Апокетарий бросил недоуменный взгляд.

— Раньше мы были знакомы. Верманд, его звали Верманд. Он был достойным человеком, — я облизнул пересохшие губы и перевел взгляд на Улле, что прикидывался, будто не подслушивает. — Уже три года как он мертв. Не знаю, как такое возможно, но то, что мы встретили было не воином, а самым настоящим монстром. Там ни осталось ни следа от прежнего человека. Кто бы ни сотворил такое, чем бы не оправдывался, он куда хуже созданного им чудовища.

— Ты хочешь сказать, что вы встретили ожившего мертвеца? — недоверие перекосило лицо Солера. — Тело выглядело странно, не спорю, и очевидно противник был силен, несмотря на болезнь и увечья, но...

— Мертвых и живых я различаю хорошо. Это... Это было что-то другое...

Апотекарий покачал головой, но спорить со мной не стал.

— Отдыхай, Хаген. Ты изможден.

Солер подсел обратно к Фалко. Парень, кстати, так и не подошел ко мне, ничего не сказал, и даже не обернулся. Странно. В любом случае, разговаривать больше не хотелось. Я лег и прикрыл глаза. Сонливость отчего-то меня покинула. А еще я щекой чувствовал прожигающий взгляд Улле. Зараза, зря это я. Нужно было молчать и не говорить лишнего. Парень слышал разговор и, скорей всего, потом из меня душу вытрясет, пока не получит ответы. Но все это потом. Сейчас мне правда стоит отдохнуть. Я провалился в сон, будто ухнул в бездонную яму.

***

Обитель изменилась далеко не в лучшую сторону: братьев стало меньше, посторонних больше, разлад и раздрай царили всюду, хотя едва ли это было ясно горожанам, не привычным к храмовой дисциплине. Задача исправить загубленное и вернуться к былому укладу казалось непосильной. Каждому аколиту, даже самому маленькому послушнику, приходилось вкалывать за троих. Раненых после осады было немерено, а мест отчаянно не хватало — фризы на славу поработали огнем, спалив гостевой домик, санитариум, кузню и конюшню. Опустевшие спальни первых этажей отдали санторам и их многочисленным пациентам, чтобы хоть как-то облегчить тяжелое положение жертв нападения. Выжившие жрецы-наставники наравне с подопечными помогали восстанавливать внутреннее убранство солума, скриптория и общих залов, а безутешные скрипторы уныло разбирали те из рукописей, что не пострадали от огня.

Все старались, не покладая рук, без лишних жалоб. Кто-то не мог видеть святое место в разоренном состоянии, кто-то хотел уберечь и позаботиться о святилище, что стало родным домом, а кто-то просто был привычен к работе. Пока ты занят, дурные мысли теряют былую яркость. Не стоило забывать, что у нашей обители были обязательства и перед Первым Храмом — откладывать восстановление было чревато последствиями.

Со смертью Абелларда настоятелем должен был стать Эймар, как самый авторитетный и опытный адепт культа. Я думал, что он будет рад занять место старика, но, кажется, ошибался. Жрец был хмур, выглядел все печальнее день ото дня, заметно постарел и осунулся, но до сих пор не перенес свои вещи в спальню Абелларда в солуме. Возможно из чувства почтения перед наставником, а быть может потому, что настоятелем он был лишь по факту, а не по наказу примасов. Большую часть времени Эймар проводил в городе, общаясь с торговцами, или пропадая на каких-то важных совещаниях с ландсманом, потому заботу по восстановлению храма легли на хрупкие плечи кератора Йорана. У него, кстати, весьма неплохо выходило наводить порядок в этом бардаке.

Для меня во всем это безудержном празднике жизни места не нашлось и, казалось, что меня вообще избегают. Геройский поход для меня обернулся бойней, а для остальных все было скрыто за плотной пеленой из загадок и неизвестности. Пропажа видных горожан будоражила местных, а гибель молодых парней стала трагедией для родителей. Встреча с отцом мальчиков обернулась потасовкой — гнев безутешного отца принес мне изрядное количество синяков и кровоподтеков, и, если не бы вмешательство визария, возможно старик Гарман меня вообще придушил. Как ни пыжился Канис, дать этому человек отпор у меня не хватило наглости.

Лотар со мной так и не заговорил, хотя я несколько раз навещал его. Апотекарий утверждал, что если великан и оправится от ран, то Клинком Запада ему больше не бывать: меч Верманда перемешал наемнику кишки и повредил позвоночник. Могучему анду грозила судьба лежачего калеки. Солер не скрыл от Лотара печальной правды, в очередной раз продемонстрировав свои самые сильные черты: честность и черствость. Великан же продолжал лежать, безучастно уставившись в потолок, и лишь мое появление вызывало в нем отклик: он впивался в меня взглядом, полным ярости, и продолжал сверлить до тех пор, пока я не уходил прочь. Я кругом виноват, и мир не даст это забыть.

Фалко тоже отмалчивался, избегал меня всеми правдами и неправдами. К вечно понурому взгляду добавилась какая-то слезливо-собачья черта. Интуиция подсказывала, что парень стыдился, что сбежал из боя, а подтрунивание товарищей о его ране в ягодицу, лишь подливала масла в огонь. Парню было невдомек, что если бы он не помчался за помощью, то брата Хагена могло бы и не быть среди живых. Только проснувшись на чистой постели, в мирных стенах обители, я понял, насколько серьезно я пострадал. Приходилось полдня тратить на перевязку и растирание чресел снадобьями, иначе боль, захватывала меня целиком и лишала возможности даже облегчиться без слез.

Вскоре минул второй день с того злосчастного вечера, а никто так и не пришел с расспросами о случившемся. Это было странно и меня стало разбирать беспокойство. Смутное ощущение грядущей беды отдавалось едва заметной дрожью в руках. Я всюду видел косые взгляды, открывающиеся в нерешительности рты. Даже Улле одергивал себя в моем присутствии и спешно убегал по своим храмовничьим делам, едва мне стоило заикнуться о схватке с мертвецом или о логове еретиков. Визарий Рикерт держал оставшихся храмовников под своим крылом и не спускал с меня взгляда. Кератор Йоран виновато улыбался и семенил прочь, ссылаясь на бездну забот. Солер мне прямо сказал: «Нам лучше пока не разговаривать». Я стал парией. Снова. Почему?

И это после всех трудов, после того как я проливал за людей кровь. Да, спасал и свою шкуру, но ведь только я, один-единственный дурачок, отправился спасать собрата по вере! Вышло скверно, и вообще все оказалось куда запутанней, чем выглядело, но намерения! Мои намерения и помыслы были практически чисты! А теперь что? Меня не выпускали в город, а здесь было нечем заняться и не с кем поговорить. И Канис молчал. Только и оставалось, что сидеть в своей комнате, раз за разом прокручивая в голове все снова и снова. Мне снова стало страшно засыпать — не хотелось увидеть еще один кошмар.

Моя келья. Странно было лежать в своей постели. Как будто ничего и не произошло: не было осады, боев, безумных культистов, оживших чудовищ и голоса в голове. Чистые повязки и стойкий травяной запах, витавший в комнате говорил о том, что Солер меня навещал, и, быть может, не единожды, но все пока я спал или пребывал в дурманном забытьи. Жаль, что забота о порядке не входила в его обязанности — мои покои были полны пыли, сора и деревянных щепок, оставшихся в наследство от фризов. Пристрастие к рубке древесины у островитян было сродни навязчивой идее. Солнце едва освещало пол у окошка-бойницы. Утро. Опять проспал больше суток? Хвала Фараэлю за сон без сновидений. Хватило мне кошмаров на три жизни вперед.

— Привет, Тэмиель, — прошептали губы. — Выспался?

Канис! Где пропадал, засранец? Я все время был рядом. Чего тогда язык проглотил? Я был занят. Обдумывал ошибки... Брат Канис допускает оплошности? Вот эта новость! Шутишь? Разве у тебя остались поводы для шуток? Всегда есть повод для шутки. К тому же, все вернулось на круги своя, разве нет? Да неужели? Припоминаешь, что сказал тебе ворон? Кошмар всплыл на поверхность, из глубины моего сознания, и меня передернуло. Да, теперь ты помнишь эти сны. Я сглотнул. Все это время я отгонял мысли о мороке прочь, но они прочно засели где-то в затылке, холодной иглой, и пропадать не собирались. Ответь мне, Тэмиель, что же накаркала сраная птица? Я не разобрал. Бздишь, Тэмиель, все ты слышал! Что-то на старшей речи, сложные слова, и звук так сильно искажался... Ложь! Не вздумай меня дурить. Какая разница, чего мне во сне наболтала птица? Это просто сон! И только. Это ничего не значит. Ты знаешь, что это не так.

— Это ничего не значит! — заорал я, вскочив с кровати.

А я думаю, что значит. Я тебя не слушаю. Хех-хехехе-хе. Что, не нравятся ответы? Какие к черту ответы? Все это бред. Еще один глупый сон. Знаешь, я долго думал, что проклятый эйр грозил мне, а тебя — оберегал из вредности. А вышло вот как. Не знаю, о чем ты. Проклятый эйр. Вестник Заката. Мастер Потаенных Путей. Что ты несешь? Ерунда какая-то. Неведомый, мать твою! Это не твой глупый носготский божок, не липовое божество нордлингов, а самый настоящий всамделишный демон. Ты просто хочешь меня запутать. Сбить с толку, чтобы снова овладеть мной и бесчинствовать без ограничений. Ты сам — очаг зла, порочный дух, терзаешь, изводишь меня почем зря, ты...

Канис расхохотался. Смеялся долго, заливисто и зло. Я метался по комнате, как дикое животное в клетке. Бросало то в жар, то в холод. Отпив воды из кувшина, я плеснул ледяной водой в лицо. Наконец, голос умолк. Я взобрался на кровать и обхватил колени руками. Забился в угол. Почему-то, отдохнувшим я себя не чувствовал. Было страшно.

— Зачем? Зачем ты меня мучаешь?

Неразборчиво выругавшись на альталейне, Канис вздохнул. Это действительно странно и весьма жутко, когда в голове звучит чужой, полный усталости вздох. Пальцы защипало. Снова берешь вожжи в свои руки, да? Расслабься, Тэмиель. Я просто люблю жестикулировать, когда пытаюсь донести мысль до идиотов. Моя левая рука поднялась в воздух, ладонью вверх. За ней последовала и правая, в зеркальном движении. На безымянном пальце все так же тускло блестело темное кольцо.

— И? Что же ты хочешь донести?

— Я, — Канис сжал левую руку в кулак и разжал его, — Я чудовище. Убийца, на вечной службе у магосов. Ничего от меня не осталось, кроме ненависти и сожалений. Слишком долго я был клинком в чужой руке, тенью во мраке, от одной души к другой. Схватки насмерть, предательства, и кровь, кровь, кровь... Алые реки стекают по черным ступеням, а за спиной призраки былой жизни тускнею и истончаются, превращаясь в ничто. Я позабыл слишком много.

Немного помолчав, он перевел взгляд на правую руку, и повторил жест.

— А ты... Ты проклят, Тэмиель. Санга Эна Мерри Корда. Кровь за жизнь. За дарованное милосердие, если быть точным, — Канис схлопнул ладони. — Две проклятые души. Вместе. Только меня вели за поводок магосы, а тебя — кое-кто похуже. Не знаю, как ты умудрился заключить договор с подлейшим из эйров, но теперь уж точно будет глупо считать нашу встречу совпадением. Не случайности, но план. Жаль его нельзя разглядеть.

— Этот ритуал... В нем все дело?

— Нет! Ты что меня не слушаешь? Твой договор старше нашего знакомства и заключен на крови. Ритуал подчинения же был направлен на меня, но провалился, ибо мы сопротивлялись вдвоем. Мы пережили его почти без последствий, но теперь ты можешь слышать.

— Слышать что? Воронье карканье?

— Клекот крылатых вестников несет шепот злонравного эйра. Да, думаю, что дело именно в этом. Он говорил с тобой, насылал сны, нашептывал, но не мог достучаться, а я его слушать не собирался. Зря. Теперь я отчетливо вижу, что твоя глупость лишь отчасти виной тому, что мы наткнулись на магосов, — дух промедлил. — Кто знает, как давно ты идешь по его указкам, сопротивляясь приказам одним лишь невежеством и глухотой? В любом случае ритуал ты прошел., и теперь даже слышишь его зов. Вспомни, что вещала птица.

— Ренамеро. Расплата, — борясь с страхом, я заставлял себя вспоминать. — Я должен что-то сделать, иначе...

— Иначе останешься на поводке и все равно оплатишь долг, но большей ценой, — дух снова вздохнул. —Ты не знал что ты слуга чудовища, как и я когда-то. Эйр будет жесток и ни перед чем не остановится ради своей цели — позабытым богам выбирать не приходиться...

— И какого, собственного хера?

— Ему от тебя нужно?

— Да нет, я в целом. О жизни. Ни хрена не понимаю.

— Хех.

— Что делать-то теперь?

— Ты защищаешь меня от магосов, я — помогаю глупому носготу не отбросить копыта.

— Звучит не слишком обнадеживающе.

— Бери что дают.

В дверь постучали.

***

Я был счастлив вырваться из этого странного плена, несмотря на то, что цель прогулки в город держали от меня в секрете. Стена отчуждения никуда не делась, и я начал подозревать, что это не случайность, а незримое правило, ясное всем, кроме меня. Мастер Вендольф, один из скрипторов, говорил, что Мелинтере это называют «асракизм» или как-то похоже, а в традициях севера это наказание называли «фербанг». Фербанг служил крайней мерой наказания: особо опасного или гнусного преступника, не казнили, а изгоняли прочь и отлучали от общества на многие годы, а то и навсегда. Говорили, что многие приговоренные умирали в глуши от нападения зверей, болезней или рук грабителей, Другие — кончали жизнь самоубийством, а некоторые и вовсе сходили с ума без человеческого общения. Ничтожную долю обреченных на жизнь в полном одиночестве называли варегарами. Их боялись и сторонились, как чумных животных, пока старость и неудача не отправляла их пустые и одинокие души на другую сторону.

Улле очень хотел меня сопровождать, но Рикерт оставил его за старшего, надзирать за порядком в фортизарме. Как будто там был над чем надзирать! И Улле ведь даже не старший их темплариев. С чего такая честь? Эймар шел первым и хранил молчание и был погружен в одному лишь ему ведомые думы, Фалко маячил позади, все такой же подавленный и хмурый. Рикерт шел рядом со мной. Храмовник-ветеран то и дело подозрительно на меня косился, будто ждал, что я у него кошелек подрежу или чего похуже. Канис, вновь обретший дар речи, подзуживал меня звездануть визарию в пах, дабы «лишнюю спесь сбить». Он меня почти уговорил, но я все же оставался верен благоразумию.

Погода была ясная и пригожая, и это бесило меня еще сильнее. Все вокруг цвело и пахло, пели птицы. Визгливые крики чаек доносились с пристани, а гомон на торговой площади лишь усиливал иллюзию благополучия. Многие дома пестрели новой краской, свежим деревом и золотистой соломой на крышах. Больше никаких трупов и рыдающих женщин на улицах, даже попрошаек не видать. Трупы собак из канав и то повытаскивали. Меркиль очень устал от вида смерти, и люди пытались все заделать на новый, радостный лад. Тишь да гладь — благодать, едрить ее мать. А эти трое ведут меня не знаю куда, и чует мое сердце, что ничего хорошего из этого не выйдет. «Грядеть дрянь какая-то, да препаршивейшая, как пить дать». Да, верно, Инграм, «грядеть». Устами покойников гласит истина, а вот мои братья что-то скрывают от меня и продолжают играть в молчанку.

— Ну и долго вы будете дурака валять и отмалчиваться? — не выдержал я.

— Брат Хаген, ты бы последил...

— Заткнись, Рикерт! Лучше бы ты оставался в обители, чурбан жестяной, — голос в голове ехидно захихикал, явно одобряя мой злобный настрой. — Почетный конвой, ишь ты! Хромой калека защищать меня удумал. Без тебя управлюсь. Лучше бы за мальчишками приглядывал. И так уже почти всех на смерть-войну выпустил, а остальных на произвол судьбы бросил. Слоняются, пьют, черт знает чем занимаются. Покойный претор носил прозвище Сильный, а ты какое понесешь? Спесивый? Или Рикерт Безмозглый?

— Братья, прекратите... — слабо возмутился Эймар.

Визарий заскрипел челюстями. Разозлился? Иди ты на хрен, чувствительный мальчик! Тут у меня в голове что-то щелкнуло, дыхание перехватило от гнева и меня понесло. Я подлетел к храмовнику, уставился ему прямо в глаза, буравя своими зенками, слепым и зрячим, и в ответ скрипнул зубами о протез с клыками. Как всегда, мой рост играл мне на пользу: Рикерт задрал голову и зажмурился от яркого света солнца. Перекосившая его лица ярость смешивалась с другими чувствами — видно я задел мужика за живое.

— Ну, млять! Че стоишь, сукин сын, вдарь! — я заорал на него, заплевав лицо. — Покажи послушнику его место! Только бей крепко, а то я глотку-то тебе могу и порвать, колченогий ты наш герой!

— Довольно! — Эймар влетел между нами и растолкал нас в стороны. — Прекратите немедленно!

Фалко замер позади с таким лицом, будто хотел меду глотнуть, а там ссанина теплая. И стоял он уже далеко не один. Несмотря на утренний час, вокруг нас начала собираться небольшая группка зрителей. У торговых лотков всегда была людно, а любая буча людей как мух на говно тянула, и ничего что вокруг грязь, толкотня и дел у каждого невпроворот.

— Смотри, тама жрецы щас махаться будут!

— Где?

— Тудой смотри! Храмовник энтот да жрец чудной!

— Это которого Полоумным кличут?

— Вестимо да, одноглазый черт на хромого гавкает. Сцепились как!

И стоят, бараны, смотрят. Интересно им. Чего вы так за мной не шли, когда нужда была? Как смотреть, так вынь да положь, а как дело делать, так руки в ноги и язык в жопе? Противно. Фалко отступал в тенек, делая вид, что его это вообще не касается, а у жреца от лица кровь отхлынула и задергалась жилка на виске. Гладко выбрит и обрит, одеянье чистое, с иголочки, а висит, как на жерди. Этот месяц его лет на десять состарил, не меньше.

— Расходитесь с миром, добрые люди! — голос все-таки у Эймара что надо, ни чета моему. — Тут важное дело, и драки вы не дождетесь. Люди веры страстны чувством, но к насилию обратятся лишь во имя защиты ближнего и во славу веры, так что драки не будет. Расходитесь! Что о вас жены подумают, коли узнают, что вы безделу околачиваетесь, как голытьба сиротская? Матис, что стоишь, не забыл куда шел? Пил опять, что ли?

— Не, я как стеклышко прозрачный, господарь жрец, — одутловатое, потное и красное лицо попыталось изобразить невинность. — Ужо неделю в рот ни капли...

— А ну подойди, дай я на тебя погляжу.

— Я это.. Спешу ващем-то, господарь! Мир делам вашим... — пьянчуга начал проталкиваться сквозь толпу, из которой уже доносились смешки.

— Флоренц, а ты что рот разинул и ржешь? За лавкой кто смотрит?

— Я смотрю... — ответил тучный тяжелый мужчина, нахлобучив на себя серьезный и важный вид.

— А мальчонка тот за рыбу тебе уже заплатил?

— Какой мальчонка? — глаза карла округлились. — Ах ты ж! Лови его! Манс! Держи вора!

Как цапля вылавливает лягушек, так и Эймар надергал из толпы самых шумных заводил и вытряхнул из них мысли о былой забаве. Удивительно, как много горожан он знает по именам. Я-то имена братьев забывал, и такой памяти сильно завидовал. Как только толпа рассосалась, наш чудо-оратор увел нас в ближайший закоулок и тряхнул меня и Рикертом, схватив за вороты одеяний. По-крайней мере попытался, ибо силою он не отличался.

— Я вас, мудаки, пергаторам сдам! Только устройте такое еще раз!

— Эймар, я не хотел...

— Говорите все начистоту! — я снова перебил визария и отступать не собирался. — Секреты разводят. В чем дело? Мало я крови за веру и братьев пролил, чтобы меня, как преступника асракизму подвергать?

— Остракизму.

— Да насрать! Чем я это заслужил?

— Чем? Да мы из-за тебя все в опасности! Все! — глаза Эймара округлились, как будто он говорил что-то очевидное. — Не только храм, весь Меркиль теперь пройдет через гнев и пламень Септума.

— Причем тут я?

— И это еще я безмозглый, — саркастически протянул Рикерт. — Твоя прогулка загород не вернула нам сцитора и обернулась катастрофой.

— Теперь от Меркиля несет колдовстом и ересью. Это лишь вопрос времени, когда слухи дойдут септаса Овидия, — мрачно прошептал жрец. — Я уже вижу, как пергаторы пишут ему весточки о том, что и нападение фризов рук дело местных вероотступников. За последнюю сотню лет никто не брал обители Фараэля. Ни разу! А теперь, когда народ взбудоражен и судачит о секте еретиков каждый божий день, мы все стоим в одном шаге от костра. Это неслыханное дело! Нас всех растерзают, не разбирая, кто виновен, а кто нет.

— О, как неудобно вышло! — я зашипел в ответ. — Такое дерьмо не должно было случиться в твою смену, да, Эймар? Пускай себе потрошат детей и колдуют, лишь бы никто об этом не знал, так что ли?

— Откуда нам знать, что ты это не выдумал? Может ты сам в этом замешан! — процедил Рикерт и угрожающе придвинулся. — Ты единственный, кто выжил. Единственный, кто видел еретиков и колдовство. Дрался с мертвецом, как же! Пусть ты и человек без прошлого, но я всегда узнаю следы от кандалов. Ты беглый преступник, и если кто и замешан...

— Я тоже видел ожившего мертвеца... — робко вставил эсгиф.

— Заткнись, Фалко, — хором крикнули визарий и жрец.

— Отвалите от парня. И прикусите языки, трусы бесхребетные, — я силился овладеть собой, но меня уже трясло от ярости. — Убедите меня, что я могу вам доверять. И постарайтесть хорошенько, иначе я отправлю вас вслед за предателем Гэйдином, которого, Рикерт, я все-таки, к своему глубокому разочарованию нашел.

Повисло молчание. Выражения лиц менялись от возмущенных до недоуменных и обратно. Только Фалко выглядел спокойным, как будто у него узел в груди развязался. Зря ты это выпалил, Тэмиель. Будь я на их месте, я бы тебе ни на грош не доверял и прямо тут кончил. Ты лучше думай, что делать, если хромоножка меч вытащит. Если вытащит, то сам на него и сядет. Приятно, что ты меня все-таки прикрываешь. Да не, это другое. Болван меня бесит. Все искал повода, а тут...

— Наставник Рикерт, есть еще кое-что, о чем я раньше боялся рассказывать...

Мы одновременно повернулись на тихий голос рыжего темплария.

— Когда меня ранили я упал и потерял сознание, ударившись о камень. Это правда. А вот за помощью я бросился не сразу как я очнулся. Оглядев мертвецов, я отправился искать брата Хагена, но было темно и я не мог выйти на его след, пока недалеко от меня не прогудели вспышки, прямо как в первый раз, еще до боя. Хаген был у старого ватрада, и там был еще один человек, — парень сглотнул. — Он... Он метал огонь из рук. Знаю, звучит глупо, но я видел это собственными глазами и я уверен, что то был не фокус или уловка! Самое что-ни на есть всамделишное пламя в одно мгновенье сжигало все на своем пути... Если у меня и были раньше сомнения, то в тот момент они испарились. Настоящее колдовство. Клянусь Фараэлем, и жизнью своей клянусь, что это правда!

Визарий и жрец нахмурились. Клятва парня их звучала искренне.

— Меня тогда страх разобрал. Сильнее, чем в схватке. Тогда я и побежал за помощью. Спешил, как только мог, — продолжал рассказывать Фалко. — И вот еще что... До меня не сразу дошло, но теперь я уверен. Мужчина в капюшоне звал брата Хагена по имени, а голос у него был точь-в-точь как у сцитора... Я хорошо помню его вкрадчивый голос — пробирал меня до чертиков.

Как думаешь, что еще он слышал? Не твои ли безумные речи? Навряд ли. Я же не орал во всю глотку. Разве что это мечник-великан мог что-то слышать. В конце концов, мы даже мило побеседовали. Ах, да, помню ты пнул раненого, так, смеха ради. Не горжусь и не стыжусь. Заточение выводит меня из равновесия и делает меня жестче, более резким. Я слышу тень раскаяния!? Тю! Тебе кажется, полукровка. Если бы эти двое слышали, как мы мило беседуем, то сожгли бы меня на месте. Силенок маловато. И сейчас они вообще напуганы до усрачки, ибо перед ними либо два опасных еретика... Либо ересь дотянулась до тех, кто должен следить за чистотой помыслов. Дела еще хуже, чем они себе навоображали. Ну и смешные же у них сейчас рожи!

— В родной обители со мной уже не разговаривают. Что дальше? Убить меня по-тихому вздумали? — я оглядел визария и жреца, что еще не пришли к какому-то ни было решению. — Добрые фараэляне, ага. Меня значит можно забыть в камере и морить голодом, можно отправить на бойню, отправить сражаться с язычниками, колдунами и нечистью, можно рисковать моей жизнью ради людей и веры. А в итоге, что? Обвиняете, клеймите предателем, преступником, еретиком... Подлецы!

— Брат Хаген...

Я дал Фалко знать помолчать.

— Фараэль испытывает мою веру и, порой мне кажется, что я не выдержу. Я не хочу верить в то, что мир еще хуже, чем кажется, однако если это и есть истина, то не убоюсь зла. И не стану прятаться за обнадеживающей ложью, прикрываться неведением. Не позволю убивать невинных ради собственного спасения, и себя на убой не дам.

— Мне было бы легче, если бы корнем зла был ты, и я мог все исправить одним ударом, — по лицу Рикерта я видел, что в списке его любимчиков я застрял где-то между фризским насильником и бешеной собакой. — Поверить мне в это куда легче, чем в эти бредни...

— Не важно. Все это не важно. Для нас не будет никакой разницы, были еретики, или нет, — Эймар привалился к стене и прикрыл лицо ладонью. — Хаген, если ты говоришь правду, то твои испытания, как и твои, юный Фалко, еще не закончились. Что бы вы предпочли, смерть в бою, или встречу с пергатором на допросной скамье?

— А других вариантов нет?

— Ты мне скажи! Есть они? Или ты позволишь септуму пытать любого, кто покажется им подозрительным? — жрец молчал, пока мимо нас пробегала внезапно выпорхнувшая из распахнувшейся двери ватага мальчишек с деревянными мечами, — За двенадцать лет моей службы в Меркиле с молчаливого согласия Абелларда сожгли девятнадцать человек. Я доподлинно знаю, что четверо из них были просто-напросто оклеветаны. Трое — варили отвары, по заветам отцов-лекниров, еще двое просто умели читать и обладали дурным вкусом. Пятеро женщин были красивы, до лютой бабьей зависти. Все они были приговорены к смерти, и почти никто не выступил в их защиту. Как думаешь, что сделают цепные псы Септума, если им дадут приказ выкорчевать заразу из нашего «рассадника зла»? Скольких людей ожидают муки и смерть? Чем это все грозит Меркилю, ты представляешь?

Все будет как обычно: жги, убивай и пой здравицу карателям. Замолчи, Канис.

— Готов ли ты к большим жертвам, дабы отвести удар от невиновных?

Скажи ему «нет». Канис. Ну что тебе стоит? Отстань. Ты так хочешь на костер? Умолкни, прошу. Или соскучился по клетке? Ради всего святого, ты можешь не паясничать хотя бы сейчас!? Вечные боги! Ты посмотри, его хлебом не корми — дай поиграть в мученика! Тэмиель, ты больной?

— Эймар, скажи, почему все это дерьмо расхлебывать именно мне?

Жрец невесело рассмеялся.

— А почему Рикерт похоронил троих сыновей, дочь и одного внука? Почему кератор Йоран еще мальчишкой наблюдал за расправой над собственными родителями? Почему я попал в кальдский плен и без малого семь лет сидел на цепи, как собака? Почему мы возложили на погребальные костры двадцать шесть юных послушников в этом году, и простимся еще с двумя до конца этой недели? Почему фризы напали? Почему без еды — голодно? Почему зимой холодно? Почему дождь падает с неба, а вода — мокрая?

— Почему жрецы Фараэля умеют в сарказм, а в юмор — только послушники?

— Что?

— С обетом целомудрия закисают не только яйца, но и чувство юмора.

— Фараэль Милостивый! Он еще шутит, — Эймар закатил очи горе и ткнулся лбом в стену. — Ему хватает сил шутить...

— Я как тебя увидел на пороге храма, так сразу почуял, что беду принесешь, — авторитетно заявил Рикерт. — Но раз уж мы тебя слушаем, и, кхм, верим, то выкладывай. Рассказывай, как оно все было на самом деле, ибо я тебя с Меинрадом говорить не пущу. Он, в отличие от меня, безмозглого и колченогого, но терпеливого и отходчивого визария, за один твой дерзкий тон может нас всех четверых повесить.

— И поторопись, — добавил Эймар. — Настроение у наместника день ото дня все хуже, а мы и так основательно задержались с визитом.

Под скорбные вздохи Фалко я принялся рассказывать, и, по своему обыкновению, начал с самого важного и убедительного зачина любой истории — вранья. Полной истории вы не заслуживаете, да и не поверите в нее. Я и сам с трудом верю.

***

Еще недавно ландсман желал встречи со мной, обещал лично выразить признательность и отметить мои заслуги перед городом. Теперь я действительно ночевал под его крышей, ел его хлеб и находился под защитой, однако я уже не почетный гость, а обычный пленник. Короткий и сумбурный рассказ о схватке в катакомбах старого капища все-таки произвел впечатление на моих братьев. Не знаю, сколь многое из сказанного достигло ушей Меинрада, к ландсману меня не пустили, как и грозил Рикерт. Боялись, что сболтну лишнего. Подумаешь! А я ведь даже не упоминал о колдовском ритуале и мороках, что насылали на меня аквитанские демоны. Не сказал ни слова о проклятье, колдовском оружии и говорящих воронах. Может стоило выложить карты на стол и поведать все начистоту? Нет. Глупость. Ничем хорошим это для меня бы не обернулось. И так смотрят, как на безумца. Полоумный Хаген! Сукины дети...

Думаю, что наместнику хватит и того, что я наговорил братьям. В секте-детоубийц состоял его собственный стерман, а также друзья семьи — купец Джервис и Эадор, хорошо известные в гильдии хелагскаупов, не говоря уже о нашем старом-добром сциторе Гэйдине. Нападение фризов, расхищение городских запасов, ересь — бедствия сыпались на Меркиль одно за другим. Когда крики обсуждения поутихли, дверь распахнулась и отец-покровитель славного города, с лицом темным и мрачным, словно осенний шторм, уставился на меня. На благородном лбу и вокруг рта залегли глубокие складки, а во взгляде таились молнии и гнев. Вот для него я точно был корнем зла. Причина и возможный путь к избавлению. «Запереть и не выпускать». Всего одна фраза, и вот меня ведут под руки, без церемоний и почтения, и запирают дверь на ключ. Вот она, заслуженная награда за кровь и труды. Отчего-то мой жизненный путь вымощен слишком дорогими ошибками. Рыжией темпларий попал под раздачу и составил мне компанию, хотя в этот раз он отчаянно молил визария сжалиться, заступиться за него. Напрасно.

Я сдержал обещание и не раскрывал рта, что, наверное, было к лучшему. Худшие опасения первых лиц Меркиля и так оправдались, и я не хотел сильнее выводить их из душевного равновесия. Искушение поделиться страхом перед таящимся злом, перед силами, выходящими за грани человеческого понимания, было сильным, но ни я сам, ни Канис, не желали открывать всю правду перед людьми непосвященными. Хускарл наместника, Джерхард, был единственым, кто сохранил невозмутимое выражение лица и вскоре стал единственной ниточкой, что связывала меня с внешним миром: Меинрад и Эймар пришли к решению, что нас с Фалко стоит оградить от общения, дабы слухи не укреплялись в людских головах. Заперли прямо в резиденции ландсмана, а этажом выше, за закрытыми дверями Эймар, Рикерт и Меинрад выдумывали способ, как оградить себя от ярости Септума. Моя жизнь не даст им ничего, кроме отсрочки. Так я думал, хоть и надеялся на чудо.

В роскошных гостевых покоях ландсмана я коротал время за выпивкой, слушая тяжкие вздохи Фалко и грудное сипения Грэма. Несмотря на тяжесть ранения, мальчишка шел на поправку, и Эймар не придумал ничего лучше, как запереть под замком всех, кто хоть как-то был связан с моим злополучным походом. Заключения избежал только Лотар, ибо его жизнь все так же висела на волоске. Воровка Лейни также не попалась людям ландсмана. В целости добравшись до города, в ту злополучную ночь, она поставила «Веселого Утопленника» на уши, а затем расстаяла как дым. Несмотря на приказы Меинрада найти всех причастных, женщина успешно скрывалась и оставалась недосягаема. Она попала в сети зла первой, но умудрилась выбраться благодаря крысиному чутью и неистовой жажде выжить, и теперь наверняка гуляет себе на свободе в каком-нибудь другом городе. Несправедливо.

Плен у нас вышел со всеми возможными удобствами: тепло, мягкая постель, еда и даже хмельные напитки — все было за счет ландсмана. По сравнению с томильней Драмунгваарда условия были просто королевскими, вот только мы все равно были в заключении, и через худшее еще только предстояло пройти. Эймар навестил меня лишь раз и только для того, чтобы поведать о решении Меинрада передать нас дознавателям культа. Списали со счетов. Вот так запросто превратили в козлов отпущения. У нас с беднягой-рыжиком оставалось немного варианта: броситься на мечи добрых фараэлян, либо дождаться пергатора с отрядом храмовников, сознаться в пособничестве еретикам, взять всю ответственность на себя и проследовать к костру. Конечно, можно отрицать вину и вопить о невиновности, но исход будет неизменным — дознаватели всегда добивается исчерпывающих ответов на вопросы септаса. Во всем разберутся знающие люди, а в Меркиле все снова будет покойно. Идеальный исход для всех. Почти.

Письмо Эймара отправилось в путешествие еще неделю назад, и держать рот на замке становилось все тяжелее: Канис ежечасно осаждал меня предложениями о побеге. Я был практически уверен, что это он от безделья. Разговор с Фалко у нас отчего-то не клеился. Мы говорили о всякой ерунде: об ужине, о погоде, о храпе и шепотках нашей охраны. Гадали о том, что происходит в городе и обители, делились недовольством, но стоило мне заговорить о том дне, и парень сразу уходил в себя и замыкался.

Из бедолаги Грэма собеседник был еще хуже — он редко приходил в себя, а когда был в сознании, то просто лежал и смотрел в потолок. Сначала я думал, что мальчишка впал в ступор от шока, но иногда замечал, как по его щекам катились слезы. Может он все помнит? Знает, что больше не увидит братьев? Прокручивать это в голове каждый раз, когда приходишь в сознание должно быть невыносимо. Моя авантюра отобрала у него дорогих сердцу людей, и я чувствовал себя настоящей мразью, видя страдания парня. Все что мне оставалось — ухаживать за ним. Я менял повязки, вычищал раны, заставлял его пить и лежать в полусидячем состоянии.

Грэм выздоравливал, но ему все еще был нужен не только постоянный уход, но и лечебные средства, потому мне пришлось уговаривать Джерхарда об услуге. Старик был полон сочувствия, но оставался непробиваем и раскошелился лишь на элементарные припарки и простые мази, а свой набор инструментов я так и не вернул. Приходилось обходиться столовыми приборами, которые слабо для этого подходили. Видно новый стерман, Колман, бывший десница покойного Сигарда, не хотел, чтобы в решающий момент я использовал свои инструменты как оружие. Предусмотрительно, и все же это было лишним. Я остался по своей воле. Я, так вас и разэдак, все еще хочу помочь! Сочувствующий взгляд престарелого хускарла давал понять, что он бы не отказал нам в просьбе, если бы все зависело только от него. Как ни крути, все-таки мы были в заключении.

оставляя

Паника первых дней сменилась тревожным ожиданием, а затем скукой. Я очень жалел, что не взял с собой книгу Даллака. Время подумать и разобраться у меня было, а вот делать нечего. Наверное, я совершил ошибку, затягивая разговор с Солером. Уж он бы точно помог расшифровать записи, а теперь они будут вечность пылиться в тайнике моей кельи.

— Меркиль стала обителью скорби и уныния, — заупокойным голосом возвестил Фалко. — Но я уже привык, прикипел, пообжился. Теперь все отнимут. За что, а?

— Глубоко копаешь, Фалко, брось. Лучше полюбуйся рассветным небом.

— Это в щелку что-ли любоваться? — еще печальнее спросил парень.

— Ну можешь отодрать досочку, если не боишься, что тебе ей потом и настучат.

Рыжик вздохнул и уткнулся головой в колени, но тут же встрепенулся. Половицы на лестнице заскрипели, возвещая о визитерах. Джерхард несет нам ужин? Еще слишком рано. Может нас почтит присутствием новый стерман? Только с чего бы это? Или Улле-таки выбил из Эймара право навестить меня? Нет, это вряд ли, в упрямстве новому настоятелю не откажешь. Остановились, шепчутся о чем-то со стражей. Я поднялся и хотел было приложить ухо к двери, когда она распахнулась. Высокий темноволосый мужчина с непроницаемым лицом был облачен в походное жреческое одеяние, с разрезами на бедрах для удобства езды верхом. Другой был бородат и коротко острижен, не такой высок, но широк в плечах, носил кольчугу и держал начищенный до блеска шлем под мышкой, а левой рукой придерживал перевязь меча на поясе. На светлом сюрко, натянутом поверх брони, выделялась искусно нарисованная картина. Нет, не картина — герб. Серая гора на голубом щите.

Как только наши сторожа затворили дверь, мужчина в жреческом платье подтащил к себе стул и уселся посреди комнаты. Все это он проделал молча и буднично, как будто регулярно навещал незнакомцев в их жилищах. Я ни нашел ничего лучше, как сесть напротив, на лавку, рядом с Фалко. Юный храмовник подобрался и затих, а мерно сопящий на кровати Грэм даже не заметил гостей — парень проводил большую часть времени спящим, отчего меня разобрала зависть — всю последнюю неделю меня мучила бессонница. Мужчины мало походили друг на друга, но было у них кое-что общее: их лица были лишены всяких выражений. Приглядевшись внимательнее, я разглядел дорожную пыль, глубоко въевшуюся в их одеяния. Откуда бы они не прибыли, к нам они точно спешили. Еще прежде чем темноволосый заговорил, я уже догадался, кто это мог быть — остатки сомнений развеялись в тот миг, когда на его груди сверкнул серебряный диск с багровыми камнями посередке.

— Пергатор Неро, — представился жрец и указал на своего спутника, что остался подпирать дверь спиной. — Вестарий Гвидо, тепларий ордена Святого Ирэниуса.

Ищейка септума заявилась раньше, чем я ожидал. Дав время, чтобы значимость сказанного просочилась нам в голову, Неро сидел тихо, не шевелился. Сложив руки на коленях, он переводил взгляд с Фалко на меня и обратно. Не сболтни чего лишнего, Тэмиель. Как будто я не знаю!

— Хаген. Темпларий Фалко и... — жрец бегло оглядел спящего Грэма и снова впился в меня своими темными, словно затухший уголь, глазами. — И Грэм, карл, сын Гармана-рыбака.

Пергатор обращался ко мне, однако я не совсем понимал, он задает вопрос или утверждает. Голос был ровным и начисто лишенным всяких интонаций. На всякий случай я кивнул.

— В бою с еретиками выжили только вы. Это так?

— Нет. Есть еще кое-кто. — я прокашлялся и разозлился на внезапно высохшее горло. — Лотар, наемник. Когда мы вернулись в обитель...

— Апотекарий заверил меня, что он умрет в течении нескольких дней. Лотар, Клинок Запада, фигура видная в определенных кругах. Прибыл сюда недавно и с местными не имеет никаких связей. К тому же сейчас он способен только нести бред и для допроса не годится.

— Тем лучше для него, — в обители, значит, он уже был. — А я, значит, гожусь? И о чем будем говорить?

— Для начала запомни, что вопросы здесь задаю я, — уголки губ пергатора съехали вниз, сложившись в гадкую ухмылку. — Где еще одна? Преступница, что якобы «навела вас на след»? Некая Лейни?

— Я не знаю.

— Неправильный ответ, Хаген.

Неро растянул противную ухмылку еще шире. Ну вот, начинается! Заткнись, Канис, я и так нервничаю. Сзади на тебя на столе лежит нож. Ну спасибо! Что может быть умнее, чем пырнуть дознавателя септума, когда находишься под подозрением? Я просто так сказал, на всякий случай. И нож этот, кстати, тупой, как твои остроты. И это еще я начинаю. Брюзга.

— Мы правда не знаем! — сиплым голосом заговорил эсгиф, — Она сбежала и ее только раз в видели в городе, с неделю назад. А мы все здесь сидим, нам даже не разрешают ни с кем разговаривать. И вообще, брат Неро, мы добровольно тут и...

— До вас очередь дойдет, темпларий. Помолчите, — окатив Фалко ледяным взглядом, он продолжил. — Если вы добровольно ищете встречи с Септумом, то это похвально. Однако ничуть вас не оправдывает.

Фалко съежился и поник, а меня пробрало ощущение, что разговор сворачивает в какое-то неправильное русло. Почему не расспрашивает меня о еретиках, не пытается разобраться? Не нравится мне это. Спорим, что в своей маленькой злобной голове он уже привязал нас к столбу и поджег? Очень может быть. Надо было валить, сразу же. Ты вдруг научился возвращаться в прошлое? Нет, но надеюсь, что усвоишь кое-чего на будущее. Если оно вообще настанет. А ты не глупи!

— Я уже посетил пепелище, видел тела. Тот, кто решил сжечь это место, явно заметал следы. Внутри слишком много именитых мертвецов для обычного сброда отступников. Чего стоит один мертвый сцитор. Говорят, что ты обвинял покойного брата в ереси. В такое верится с трудом, — Неро приподнял бровь. — Брат Гэйдин был назначен твоим наставником, я ничего не путаю?

Он ни разу не назвал меня братом, как будто уже выкинул из рядов культа. Дурной знак.

— Да. Именно он и был во главе еретиков, — выпалив вслух, я понял, как слабо и надуманно это звучить.

— Значит ваше слово против слова мертвеца? — Неро снова сложил губы в своей мерзкой ухмылке и поманил рукой своего напарника. — Гвидо, покажи, что мы отыскали в келье.

Сердце екнуло. Я никому не рассказывал про тайник. Не могли же они? Холера! Тепларий сбросил с плеча котомку и извлек из нее хорошо знакомый мне сверток из козлиной шкуры. Книга, клочки бумаг, четыре бутылки из темного стекла и колдовское оружие Гэйдина. Аккуратно разложив содержимое на полу, вестарий отступил обратно к двери.

— Твой бывший наставник, брат Солер, был весьма словоохотлив и весьма полезен. Высоко отзывался о твоих навыках, но... Но ничего не смог рассказать о твоем прошлом, как и не лишил меня сомнений в чистоте твоей веры, — пергатор наклонился вперед. — К сожалению, он даже укрепил мои подозрения в твоей ненадежности. Для послушника ты уже староват, носишь отметины каторжника, дружбы с братьями не водишь...

Похоже ты своего добился, Тэмиель. Не начинай! Чего начинать? Сейчас все закончится. Устроят тебе мученическую смерть, все по правилам, прям как ты мечтал. Завязывай! Я вовсе не этого добивался, я хотел... Я думал, что смогу что-то исправить! А исправят тебя.

— Дальше — больше. Ты, Хаген, не раз обращался к запретным знаниям. И пускай на осквернение мертвецов ради каких-то там медицинских изысканий сейчас смотрят сквозь пальцы, но чтение рукописи Менно Мирного Гласа на досуге? Подозрительные знакомства с городским отребьем? — уголки рта пергатора довольно подергивались после каждого нового обвинения. — Простой послушник, охотно бросается в бой и выходит из него невредимым, а потом устраивает для язычников маскарад и святотатствует, прикидываясь Всеблагим Фараэлем? Затем эта бойня в капище Скагга. И ни одного свидетеля. Даже твои спутники не знают, что произошло внутри. И как будто этого было мало! Ты рассказываешь истории, одна безумнее другой, а сам прячешь колдовской манускрипт и странные зелья в своем личном тайнике.

— Постойте, брат Неро. Не делайте скоропалительных выводов, я могу объяснить...

— Не нужно меня перебивать, Хаген, — глаза пергатора стали совсем холодными и смотрели сквозь меня. — Я могу принять здравое решение без чужих подсказок. И я знаю достаточно.

— Погодите, брат Неро! — я вскочил со скамьи, вырываясь из рук Фалко, что пытался усадить меня обратно. — Вы не можете...

Я заткнулся. Клинок меча щекотал мне горло. Вестарий в мгновение ока подлетел к своему хозяину, а я даже не заметил этого. Возможно он с ними заодно. Конечно, это же его вестарий. Дурак! Заодно с магосами. Что? Почему? Даже если так, какая разница, если нас сожгут на костре? Ты недооцениваешь их. Мы убили многих, но едва ли всех. Уверен, в Меркиле у них всюду глаза и уши. И что с того, Канис? Неведомый меня раздери, ну во какого хрена, а? Почему всегда все идет не так?

— Значит каменная клетка и костер, да?

Пергатор взглядом показал на скамью. Я сел. Вестарий неуловимым движением убрал меч в ножны, но не отошел к дверям, оставшись за спиной жреца.

— Хорошенько подумай, Хаген. Даже сейчас ты сможешь облегчить свою участь. У тебя по-прежнему есть выбор: огонь может поджаривать тебя медленно, подрумянивая твои бока как свиную тушу, а может в одно мгновение поглотить тебя, — Неро деловито оправил платье. — Все что мне нужно — это правда. Сознайся в грехах, расскажи все без утайки. Выдай мне остальных еретиков и эту воровку, и казнь будет милосердной. Клянусь Фараэлем.

Тут я не удержался. Канис расхохотался у меня в голове и мои губы сами поползли в стороны. Громкий истеричный смех вырвался и отказывался затихать. Пергатор с вестарием напряглись, и я понимал, что сейчас лучше заткнуться, но не мог. Черт подери, когда-то я говорил почти такую же ерунду!

— Я так полагаю, что это значит «нет», — лицо дознавателя стало еще более хмурым, вокруг рта появились жестокие складки. — Предпочитаешь, чтобы я выбил признание силой?

Фалко был бледнее полотна, отчего его рыжие волосы выглядели сущим пламенем. Спорю он сильно жалеет, что увязался за мной. Трудно найти человека, который не жалеет о знакомстве с тобой. А как же Улле? Он всегда мне рад. Юродивые не в счет.

— Сцитор был еретиком, Неро, нравится тебе или нет. Пытай меня, если хочешь, но ничего кроме выдумок воспаленного разума и лжи по твоим подсказкам ты не получишь. Я говорил правду, но тебе, видимо, плевать. Ты уже все решил, выдумал удобную и простую историю, а до истины и подлинных злодеев не доберешься, — я подмигнул Фалко и тот отсел от меня, словно я был заразным. — Дурак при власти хуже злодея, да, Фалко?

Каменное лицо пергатора ничем не выдало своего неудовольствия. Казалось, что он ожидал тирады, навроде моей и уже потерял интерес к разговору. Ты все испортил. А то я не знаю! У нас большие проблемы и я без понятия, как можно выкрутится. А я ведь говорил, что надо было валить. Неужто я правда надеялся, что справедливость восторжествует? Так и не перестал верить в глупые сказки. Справедливость — миф. Ха. Можешь не рассказывать. Улле, мне очень жаль, но, кажется, ты ошибался и Фараэль клал на меня большую кучу.

Жрец поднялся и поставил стул на прежнее место. А я вспомнил про нож на столе. Может Канис прав и нужно пробиваться силой? Получится ли? Не обернется ли все еще хуже?

— Жаль, что вы всегда выбираете дурной путь. Следующая наша встреча будет не такой приятной, так что советую переменить свои взгляды, — пергатор постучал в дверь и нетерпеливо поглядывал на вестария, который все еще собирал мои вещи в свою котомку. — Хочешь добавить что-нибудь еще?

— Книга, которую ты окрестил колдовским манускриптом, принадлежала человеку, который действительно боролся со злом. Не то что его сраный хозяин, который, кстати, был фараэлянином, но отнюдь не добрым. Ингольд был точь-в-точь как ты: чистое одеяние, гнилое нутро и такая же гадкая ухмылочка выползала на морду, когда он запугивал или причинял боль. Ему нравилось наблюдать за чужими страданиями, нравилась власть и чуть ли не возбуждала, — щека пергатора едва дернулась и я с удовольствием для себя отметил, что мне хотя бы удалось поддеть ублюдка. — Думаю, вы, сволочи, все одинаковые, и вера для вас просто ширма, что скрывает ваши гнусные мотивы от окружающих. Надеюсь, что и ты однажды сдохнешь от того, что тебя сожрет зверь покрупнее.

Лицо пергатора было непроницаемым, и даже как-будто задумчивым. Может я ошибся, и все мои слова пролетели мимо, а дернувшаяся щека — нервный тик и ничего более. Я осторожно запустил руку за спину, к столу, делая вид, что хочу почесаться, и сразу же наткнулся на взгляд вестария. Храмовник медленно покачал головой из стороны в сторону, и я вернул руку на место. Бдительный сукин сын.

Дверь открылась. Двое солдат вместе со стерманом Колманом застыли в ожидании. Неро все еще стоял, погруженный во внезапно накатившее раздумье. Колман откашлялся, но пергатор его проигнорировал. Может это мой шанс? Броситься вперед и сбежать, пока путь свободен? Свободен? Ты офанарел? Я отдам поводья тебе. Справишься? Ты с ума сошел? В смысле? Там пятеро человек, и четверо вооружены. Ну и что? Ты справишься, разве нет? Я не смогу, Тэмиель. Ты что, не понимаешь? Я похолодел. Что ты хочешь сказать? Я отказался сожрать тебя и теперь не смогу быть демоном в человеческом обличье. Ты можешь рассчитывать лишь на собственные силы и на мои подсказки, как опытного воина. Не более того. У меня внутри все оборвалось. Да, я согласился на заточение, но я думал... Я думал, что за мной есть силы неостановимого в бою демона. Думал, что смогу пробиться мечом, ежели захочу. Черт тебя дери, Канис, ты не мог сказать раньше? Ты же читаешь мои мысли, Неведомый тебя раздери!

— Гвидо, пойдем, — сказал Неро и вышел.

Дверь захлопнулась. Фалко взвыл и кинулся на меня, повалил на пол и начал колотить.

— Ты нас убил, Хаген! — глаза парня покраснели и с щек срывались слезы. — А я дурак еще корил себя, что сбежал, что оставил тебя там! Чтоб ты сдох! Ты нас прикончил, ублюдок! Казнь и пытки, медленная смерть на костре! За что?!? Будь ты проклят!

***

Трое суток страха, молчания и жалобных всхлипов. Пергатор Неро может и был ублюдком, но дело свое знал. Уже вечером, в день его визита, к нам присоединилась Лейни. Женщина была сильно избита и запугана. На левой руке у нее не осталось ногтей, запястья посинели, все в струпьях и кровавых лохмотьях кожи, какие бывают от тугих узлов веревки. Я пытался с заговорить с ней, но Лейни даже не дала мне перевязать раны: орала, била, куда придется, даже кусалась, стоило мне только приблизиться. В остальное время, когда она не шипела и не бросалась на меня, Лейни проводила, забившись в угол. Обхватив голову руками, женщина невнятно бормотала и вздрагивала при каждом шорохе.

Фалко стоял под окнами и всматривался в щелки между досками. Видимо внял моему совету и любовался небом, пока возможность еще была. Перед смертью не надышишься, парень. Хотя кто я такой, чтобы давать советы? Каждый примиряется со смертью по-своему. Лейни плакала, а Фалко тихо матерился и смотрел в окно дикими глазами. Спасибо и на том, что больше не кидался на меня с кулаками. Морда у меня до сих пор была опухшей. Легче всего было Грэму: он уже мог вставать, ходил по стеночке, но предпочитал проводить время в койке и спать. Вырубался буквально на счет три. В этом парню повезло. Здоровый сон, аж завидки берут.

Джерхард к нам больше не заходил. Только раз завалился стражник и толкнул нам бадью с водой. Ведро с помоями нам больше не выносили, и ко второму дню воздух провонял кислятиной. Животы выдавали голодные трели, но к оставшейся еде мы почти не прикасались. Никому в горло кусок не лез. Аппетит имеет свойство пропадать, если ты ожидаешь, что в любой момент может открыться дверь и тебя поволокут на площадь навстречу смерти. Протащат сквозь улюлюкающую толпу и устроят представление. Сколько раз я это видел, сколько раз плевался с этого зрелища, а вскоре сам стану веселить народ своими криками. Я валялся на полу, слушая очередной пошлый анекдот от Каниса, когда час наступил: прогремел засов и за нами пришли.

— Надевайте украшения, — стражник бросил металлические браслеты на пол. — Без глупостей, робята, пошевеливайтесь и на выход.

Храпун и Свистун остались возле дверей, а двое других вошли внутрь, следить как мы выполняем распоряжение. Один выделялся длинными оттопыренными ушами, а другой был лохмат, волосат и выглядел настолько дико и свирепо, будто вышел из леса с неделю назад, но еще не перестал жевать сырое мясо. Сначала подошел черед Грэма и Лейни. Грэм выронил свой браслет. Стражник ругнулся и сильно ткнул парня молотком в грудь, отчего тот впечатался в стену и неуклюже опустился на колени.

— Не мучайте его! — возмущенно закричал Фалко. — Он и так ничего не может сделать. Еле живой, не видно, что ли... Акх!

Теперь и Фалко корчился на полу, беззвучно раскрывая рот в попытке вздохнуть. «Лучший ответ заключенному — это удар под дых!» Расхожая шутка в Драмунгваарде. Каторжники не находили в ней ничего смешного, но она всегда веселила стражу. Вмазать бедняге под ребра, пробздеть оскомину набившую остроту и загоготать. У городского ополчения, очевидно, был такой же взгляд на воспитание заключенных.

Лопоухий отвлекся на рыжика, Дикарь возится с кандалами той злобной суки. Если ты думаешь выжить, то вот он шанс. Их больше, они вооружены. Что изменилось? Твой рыжий напарник зол, а не напуган, а от этих болванов несет выпивкой. Они качаются от меда и усталости. В груди радостно затрепетало сердце. Канис был прав. Стражники двигались неуклюже, а у Храпуна даже язык заплетался. Заскучали на посту и расслабились. Лучше шанса не представится. Медлить нельзя. Уговаривать меня не надо, и так понятно — сейчас или никогда! Я приблизился к Ушастому, что держал Фалко за волосы и задумчиво взвешивал молоток в руке.

— Милсдарь стражник, как вас звать-величать?

— На кой черт тебе мое имя, Полоумный Хаген? — бросил ублюдок через плечо.

— Помолюсь за твое здравие.

— Че?

Через плечо. Я ударил сапогом ему в затылок. Бугай хрюкнул и поцеловал пол, завалившись вперед. Я подскочил к нему и стащил с пояса меч. Диковатый напарник Ушастого вылупился на меня и начал вытаскивать свой клинок. Слишком медленно. Я прыгнул и полоснул его по руке. Лохмач взвыл и выронил оружие. Храпун и Свистун, до сих пор стоявшие в дверях, разинув рты, наконец опомнились и повыхватывали мечи. Да, неудивительно, что фризы захватили и башни, и город, и обитель впридачу. С такими-то охреневшими от праздности и выпивки защитничками. Тени из окна говорили о позднем часе, а дыхание стражи навевали мысли о жареной закуске и кислой браге.

— И что теперь? — зло бросил Фалко, поднимаясь на ноги. — Убьем стражу, сбежим и подадимся в банду?

Шипит и ругается, но меч подобрал.

— Не обязательно их убивать, мой кровожадный друг. Достаточно одолеть.

— Не друг я тебе, — парень осклабился подступавшим стражникам и ударил Ушастого в живот. — Храпуна возьму на себя.

Трое на двоих. Не такие уж и плохие шансы. Что скажешь, Канис? Скажу, чтоб ты следил за противником, остолоп. Лохматый вытащил нож и подбирается слева, а Свистун будет справа обходить, пока мальчишка занят Храпуном. Я сделал несколько выпадов и отогнал Лохмача подальше, стараясь при этом не подставлять бок под меч Свистуна, который, кажется, понемногу начал трезветь. Раздался крик. Грэм забормотал и встрепенулся на своей лавке. Как только парень обвел нас взглядом, его брови отправились в полет навстречу шевелюре. Добрый вечер.

Лейни вцепилась в Лохматого. Запрыгнув ему на спину, она сцепила руки на его шее в захвате, свалила его на пол и пыталась удушить. Выходило у нее довольно ловко — глаза мужика уже вылезали из орбит. Свистун отвлекся на мгновение дольше, чем следовало, запоздало парировал мой клинок и пропустил удар. Снизу-вверх секи, от бедра к правому плечу! Я и так попал. Ты только бровь рассек! Защищайся, мать твою! Ноги переставляй! Нет, не прижимайся к стене, влево давай, обходи его! Зараза! Все-таки дерьмовый из меня вояка. Ни рост, ни ясная голова не помогали. Солдат теснил меня, задел плечо и ляжку, вынуждал отступать к стене. Портки стали теплым и влажными от крови. Канис костерил меня, стражника и все на свете. Советы были дельные, четкие, как приказы, но я был слишком медленным и неумелым: мои удары не достигали цели, я чудом уворачивался от клинка, а рука уже болела и рукоять меча стала скользкой от пота. Я уперся спиной в стену. Плохо дело. Вот Свистун замахивается, отводит руку. Будет колоть или рубить? Холера! Снизу-вверх, так? Момент истины!

— Брось меч и дуй в угол, — Фалко стоял за спиной у Свистуна, приставив острие ему на уровне печени. — Второй раз повторять не буду.

— Что происходит!?! — срывающимся голосом закричал Грэм.

Стражник замер в замешательстве. Я последовал примеру темплария и легонько ткнул его острием в живот. Да, теперь он определенно отбросил идею рискнуть. Как только оружие грохнуло на пол, Фалко толкнул его вглубь комнаты. Туда же мы выпнули Ушастого. Храпун не двигался и только тихо подвывал, баюкаю искалеченную руку, на которой теперь не хватало пальцев. Лохматый был мертв. Синяя морда, раскрытый рот, распахнутые глаза с красными белками. Лейни была не только воровкой, но и, как теперь очевидно, способной убийцей. На полу лежали браслеты, а самой ее уже негде не было. Сбежала, пока мы были заняты схваткой. Кто бы сомневался.

— Да что вы делаете, а? — вопил Грэм. — Зачем? Что вы...

— Захлопни варежку! — заорал на него Фалко. — Жизнь или костер? Что выбираешь?.

— На костер? Меня? За что! — горестный тон Грэма был полон детской обиды.

— Бери его и уходим, Фалко, — я осторожно подошел к раскрытой двери. — Надо спешить.

— Давай, хватит голосить, пойдем. Потом еще спасибо скажешь, — храмовник схватил мальчишку за шкирку и стащил с лавки, несмотря на сопротивление. — Ори потише, говорю! Вот дурной...

На лестнице было пусто. Слышны голоса, двое или трое. Я начал спускаться, стараясь не скрипеть ступеньками. Рыжик следовал за мной, продолжая шипеть на Грэма, который видимо еще не осознал своего положения и громко возмущался. Я прошел лестницу и приник к стене. Сверху, из господской спальни доносилась брань мужчины и женщины.

— ...безмозглый мерзавец! Я успокоиться должна, когда по моему дому разгуливают убийцы и насильники?

— Да нет среди них насильников! Все под контролем, я все... Гретель, лисонька, прошу тебя...

Треск, грохот и жалобный мужской вскрик. Кажется, кто-то уничтожил горшок.

— Насильников нет, значит, только воры и душегубы? Убирайся вон! Чтоб не возвращался, пока...

Слова Меинрада были законом в Меркиле, а в его доме законом был голос жены. Тряпка он, и так ясно. Не отвлекайся! Так. Если мне не изменяет память, то до входной двери где-то шагов десять, но все же лучше выбираться через черный ход. Значит надо, свернуть направо и через кухню. Двигаться придется быстро, сразу к причалу, через лабиринт рыбачьих халуп, а потом дальше, на юг. Первым делом — достань коня. Где я тебе его возьму? Уж постарайся. Пешком от погони не уйти. Даже если придется украсть, то где мне взять лошадь? В казарменных конюшнях? Или у «Морского Волка», где людей ландсмана еще больше? Я позволил себе глубоко вздохнуть. Чертовски обидно терять уже второе место, ставшее домом. Раздался женский крик. Это близко, сразу за стеной. Недалеко он ушла. Тихо! Приглушенные ругательства, какая-то возня...

— Ну что там? Видел кого? — зашептал мне Фалко, держа меч в одной руке, а другой зажимая рот Грэму. — Чего ждем, Хаген?

— Тихо. Сейчас взгляну.

Я осторожно высунулся из-за угла и сразу юркнул обратно. Хе-хехехе-хех. Гадство! Ну, ты же не думал, что все будет легко? Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

— Ну, чего там? — прошипел парень. — Можно идти?

— Ничего не получится, дружище, — я нацепил грустную ухмылку. — Меркиль воистину обитель скорби и печали. Костер, Фалко, костер.

— Нет! — зарычал храмовник и бросился за угол, с мечом наперевес.

Я оставил свой меч у стены и последовал за парнем. Возле дверей и у входа в кухню, перерезая нам пути к отступлению, стояли храмовники. Где-то около дюжины. Все как один грозные и насупленные. У каждого на сюрко красовалась гора на голубом щите. Один из молодчиков удерживал на полу нашу бойкую подругу. Никто из них не обнажил клинка, но этого и не требовалось. У ступенек к господской спальне стоял хускарл Джерхард и с презрением оглядывая меня и дрожащего от ярости Фалко. Позади темплариев, у окошка, высилась фигура пергатора. На его лице была высечена скука.

— Если вы закончили балаган, то поднимайтесь обратно и надевайте наручники, — голос Неро был ровным и спокойным, а сам он даже не взглянул на нас.

— Меня вы не сожжете! — процедил рыжик и встал в стойку, — Я лучше умру в бою, от клинка.

— Твои желания ничего не значат, малыш, — пробасил вестарий. — Кинешься на нас и пожалеешь. Мы тебя все-равно не убьем. Сломаем руку, выбьем зубы, но оставим в целости. По большей части.

— Это мы еще посмотрим! — Фалко храбрился, но глаза его лихорадочно перебегали с одного противника на другого, и с каждым мгновением острие меча парня подрагивало чуть сильнее.

— Колман! — выкрикнул Неро, распахнув окно.

Спустя мгновение в дверь влетел стерман, бледный как полотно.

— Звали, господин пергатор?

— Я просил, чтобы твои олухи сказали заключенным, куда их переводят, — дознаватель наконец оторвался от созерцания пейзажа и прищурившись взглянул на новоиспеченного военачальника. — Ты же не забыл им об этом упомянуть?

— Эм... Кхм. Да, конечно, господин пергатор!

— Врешь ты все, — Неро ухмыльнулся одними уголками губ. — Теперь будешь сам отмывать пролитую кровь, а после ответишь перед ландсманом Меинрадом и госпожой Гретель за свою ошибку. Какой же ты к демонам стерман, если не можешь выполнить элементарную просьбу? Неужто так сложно затолкать четырех узников в повозку?

— В повозку? — недоуменно спросил Фалко.

— Казнь временно откладывается, а ваша дружная компания едет в Штайндорф. Не волнуйтесь, мы все возьмем на себя — вас доставят к самым воротам казематов Септума, — Неро повесил на лицо неискреннюю улыбку. — Я бы тут и сам управился в два счета, однако вами заинтересовались старшие братья, и я любезно уступил им право основательно и пристрастно вас допросить.

Часть меня возликовала. Сегодня я не умру! Другая часть поежилась от ужаса. Одно из самых страшных мест Анандера станет моим новым пристанищем. Канис, нам повезло или все-таки нет? Ну, долгая дорога полна возможностей, так что мой голос за везение. Считаешь?

— Бросай меч, малыш, — вестарий выступил вперед. — Не дури и надевай браслеты.

— И отсрочка сгодится, — Фалко бросил меч. — Вяжите, чтоб вас!

— Еще бы чуть-чуть, и я бы сделал из вас пример, — пергатор нашел меня взглядом. — Могу поспорить, что зачинщиком был ты, однако, на твое счастье, я слишком предусмотрителен. Гвидо, не церемонься с ними — со стражей они не в догонялки играли.

— Будет сделано, пергатор.

Жрец подошел ко мне вплотную, не выказав даже тени сомнения или страха. Взглянул в глаза, как будто что-то хотел найти. Стало неютно, но не более того. Глаз я не отвел. В конце концов, чего теперь боятся? Дорога в Штайндорф будет долгой, и за это время многое успеет поменяться. Может и удастся как-нибудь избежать печального конца?

— Этот точно попробует сбежать, — Неро сощурился. — Сломайте ногу. А если учудит чего-нибудь еще — отрубите ступни. Говорить он сможет и стоя на коленях. Так будет даже сподручней.

— Уверены? — равнодушно спросил Гвидо.

— Главное доставь живыми. Остальное — не наша забота.

Хе-хехехе-хех... Крепись! Я рванулся к вверх по лестнице, но запнулся о чью-то ногу. Возможно это был Фалко — дружеских чувств он ко мне теперь точно не испытывал. Крепкие руки прижали меня к земле, свинцовые кулаки высекли из глаз искры, а затем тяжелый сапог ударил меня в голень. Кость треснула и боль вырвала из горла крик. Ошеломленный, но все еще в сознании я наблюдал, как ретивые вестарии заковывают меня в кандалы и волокут на улицу.

***

Я всегда представлял, что дальние путешествия — это уйма приключений и ярких впечатлений. Красивые пейзажи, незнакомые города и селения, новые знакомства. Может все оно так и есть, но только не для пленников Септума. Как до этого дошло? Канис твердил о проклятье. Я же уверился в том, что виноват сам. Проклятье или нет, у меня было достаточно возможностей поступить иначе, а я вляпался в самое пекло.

Сидя в маленькой клетке, в которой нельзя было встать во весь рост или вытянуться, я чах и погружался все глубже уныние. Голодом меня не морили, но день за днем, сменяющие друг друга, как близнецы, убеждали, что ничего другого, кроме грязи, сырости и вихляющей дорожной колеи просто не существует. Нещадно трясло, с навеса капала дождевая вода, а я, постоянно сгорбленный, валялся на несвежей соломе и считал заплатки в ткани, что накрывала мое узилище и мешала мне любоваться окружающим миром. Нога уже не болела, однако опираться на нее я не мог. Несмотря на все мои потуги, кость срасталась неправильно — это было заметно с первого взгляда. Да и что я мог сделать, без лекарств и инструментов? Единственной радостью оставался момент, когда меня выводили справлять нужду.

Мысли о побеге я оставил в первый же день. Нас сопровождали шестеро темплариев из ордена Святого Ирэниуса, а командовал караваном вестарий Гвидо, из того же ордена. Насколько я слышал, все эти ребята были родом из Грауберга. Тамошние храмовники отличались набожностью, жестокостью к вероотступникам и строжайшей дисциплиной. Чувство юмора и сострадание к ближнему также не входили в их сильные стороны. Далеко от всадников на одной ноге не упрыгаешь. Да и куда? За две с лишним недели пути караван не остановился даже в самой захудалой деревеньке. Храмовники выезжали за припасами, но привалы устраивали только в глуши, под открытом небом.

Грэм, Фалко и Лейни делили другую повозку на троих. Одна клеть была дамской, а во второй ютились парни. Их решетки не покрыли тканью целиком, как мою. Зимой бы им пришлось не сладко, но лето было жарким. Я изнывал в любую погоду: в солнечные дни задыхался под тяжелым покрывалом из шкур и грубой темной ткани, а в дождь мерз и дрожал под ним же — воду ничто не задерживало. Слава богам, что перелом оказался удачным и кость не сильно повредила плоть, иначе рана вполне могла бы воспалиться, загнить и к этому моменту я бы уже распрощался с левой ногой.

В довесок к увечью и прочим неудобствам, меня тяготило одиночество. Особенно тоскливо становилось тогда, когда я слышал перешептывания из соседней повозки. За время пути узники успели если не подружиться, то хотя бы привыкнуть друг к другу. Я же потерял все и всех. Никого не осталось. Улле в Меркиле, Инграм мертв, Солер предал меня, скотина. Хотя с чего бы ему меня выгораживать? Лишних проблем никто не хочет, а за мной ведь целый рой говнища несет — на весь Меркиль хватит. Неведомый меня раздери! Я не человек, а ходячее бедствие. Теперь, правда, буду подхрамывать. Ни друзей, ни будущего — ни-че-го. Даже сапоги — и то стянули с меня, а кольцо с руки сдернули и бросили к остальным «колдовским» пожиткам «Полоумного Хагена». Спасибо, что хоть зубной протез оставили.

Ближе к концу третей недели я понял, что наш путь скоро окончится. Ни единой счастливой случайности мне так и не подвернулось, даже когда наш маленький караван завели на корабль, стражи были бдительны и не допускали ошибок. Пока мы шли по необъятному устью Адера, кони испуганно ржали, а колеса, забитые в колодки, возмущенно скрипели при каждом крене когга. Я молил всех богов, чтобы рок не отправил меня на дно в железной клетке. Было бы иронично утонуть по дороге на костер. Несмотря на мои страхи, беспомощность и весь животный ужас от переправы по северной царь-реке, другого берега мы достигли без приключений.

Даже окрестности сообщали нам о близости к столице. Все чаще мы встречали на пути других путешественников: карлов, наемных работяг, бродячих ремесленников и даже шумные торговые компании. Я совсем обессилел, но все же пытался рассмотреть, куда мы едем сквозь дырку в полотне, которую расковыривал всю дорогу. Как назло, мы прибывали в поздний час, и видел я совсем немного, хотя и этого оказалось достаточно.

Уже на подступах к городу я обомлел от количества огней и горбиков строений, что подбирались к высоким городским стенам, выложенным из серого камня. Темными провалами выступали два массивных замка, которые не могли быть ничем иным, как двумя самыми знаменитыми достопримечательностями Штайндорфа: Первым Храмом и башней Септума. В своем тщеславии жрецы воздвигли огромные столпы из камня, которые стремились сравниться в своем величии с наследием аквитан. Впрочем, вспомнив необозримую Седую Башню, я уверился, что до аквитан андам еще ползти и ползти. Шпили замка эрла вообще казались игрушечными.

Стоило нам миновать ворота и колеса повозки застучали о камень. Я трижды вмазался лицом о решетку. Солер упоминал, что главные дороги по приказу Годдарда Бранда мостили камнем. Отказавшись от идеи рассмотреть еще что-нибудь, я покорно улегся на спину и постарался найти положение, в котором меня бы не швыряло из стороны в сторону. Сквозь шум и грохот наших телег да меня долетали ругательства Грэма и Фалко. Внезапно захотелось к ним: поговорить, пошутить, пожаловаться... Жаль, что то невозможно. Даже если убрать клетки, я уже не найду того, кто вытерпит мое присутствие. Телега резко остановилась и замерла. Щелкнул замок и меня подхватили под руки два вестария, а третий напялил на голову мешок. Неведомый меня раздери! Вот бы раз еще увидеть солнце!

Протащив меня каменному полу, храмовники долго спускались по винтовой лестнице, прежде чем остановились и сдернули мешок. В глаз ударил свет, но все вокруг все так же утопало в темноте. Длинный коридор, без конца в обе стороны, ряды запертых дверей и только один факел, в руках одного из вестариев. Казематы Септума.

— Да, брат, не узнать тебя. Зарос, что бродяга, — пробасил Гвидо, чья борода выглядела ничуть не лучше моей. — Благодарю за примерное поведение. Видишь, как здорово, когда ты не вынуждаешь нас быть жестокими. Без шума и пыли доставили в рекордные сроки.

Подопечные Гвидо сняли с меня браслеты, завели в крошечную камеру и тут же набросили ошейник на шею. Безликий послушник септума начал вбивать клин.

— Что со мной будет дальше?

— Это как повезет, — ответил вестарий. — Советую быть откровенным. Это... Мм... Не так болезненно, как другие варианты. Все равно в итоге ты выложишь все, даже детские грешки, как подглядывал за мамкой в бане.

— Когда за мной придут? Где остальные?

— Закрывайте его, ребят, — Гвидо приветливо махнул рукой. — Удачи. Она пригодится.

Дверь, засов, топот удаляющихся шагов. Абсолютная тьма. Длины цепи не хватало, чтобы дойти до двери, и даже для того, чтобы сесть — приходилось стоять на коленях, напрягая спину. Ублюдки знают толк в пытках, не зря их боятся. Канис, дружище, мне кажется зря я не дал тебе волю. Не поддавайся унынию, Тэмиель. Пока ты жив — это не конец. Неведомый меня раздери! Ты меня что, подбадриваешь? Твое тоска заразительна и ничуть меня не занимает. Хех. Как думаешь, сколько я выдержу, прежде чем цепь меня придушит? Слова труса, полукровка. Стой ровно. Слушаюсь, вождь!

***

В этот раз заключение длилось недолго, и я успел сходить по нужде только дважды. В камеру заявился жрец с железным диском сантора на груди. Двое послушников расторопно повиновались его скрипучим указаниями, сняли с меня цепь, стянули платье и начали обтирать влажными тряпками. В проходе маячили силуэты храмовников, чье присутствие явно было лишним — я едва держался на ногах.

— Бенедикт, помоги Кристофу натянуть на него чистую одежду, а после сожги эту, — сантор поморщился, удвоив количество складок на немолодом сухом лице. — От нее несет, как от выгребной ямы.

— Брат Лебрехт, может стоит надеть на узника браслеты? — заговорил один из храмовников. — Или хотя бы связать его? Гвидо ручался, что он опасный малый.

— Делай что говорят, Реджи, — отмахнулся от совета сантор. — Ты должен исполнять приказы септаса, а не подвергать их сомнению.

— Я же как лучше хотел, брат Лебрехт...

— Довольно разговоров, темпларий!

— Септас, — я с трудом прошептал, облизнул пересохшие губы, поцарапав язык о протез. — Меня хочет видеть сам септас?

— Именно, брат Хаген. Это большая честь, — жрец сурово взглянул мне в лицо. — Веди себя пристойно, если еще не потерял рассудок.

Ого. Большая честь. Точно, ты будешь болтать с самой гнусной змеей вашего липового культа огненного божка. Это лучше, чем гнить в камере. Возможно. Будь осторожен в том, какие слова подбираешь. Хотя бы в этот раз. Кто бы говорил! Это ты у нас горазд поболтать. Я хотя бы не прикидываюсь умником, полукровка. Ага, ты прикидываешься скоморохом-убийцей. Возмутительно! Я не прикидываюсь!

Пока темпларий Реджи с напарником тащили меня вверх по лестнице, я пытался взять в толк, почему меня хочет узреть сам великий и ужасный. Очевидно, что почтенный брат Овидий, будучи верховным палачом культа Фараэля, редко нисходит до разговора с еретиками с глазу на глаз. Может это очередная шутка? Какая-то изощренная пытка? Разворошить угли надежд и залить их водой? Вероятнее всего, что он просто хочет использовать тебя в какой-то гнусной афере. Если не... Мертвые боги! Что опять? Гэйдин-то был из септума, а рыба гниет с головы, знаешь ли. Ты магосов видишь за каждым камнем. Не думаю, что септас... Я осекся. А вдруг Канис прав? Нет! Это было бы совсем невероятно... Сказал одержимый парень, сражавшийся с колдуном и ожившим мертвецом. По спине пробежал холодок.

Мы поднимались куда дольше, чем спускались в прошлый раз. Лестница была залита багряным светом из узких окошек-бойниц. Поднимаемся в башню? Ну, а где по-твоему сидят важные люди? На жердочке повыше. И то верно. Все-таки здорово, что меня снова тащат и нет нужды передвигать ногами. Штайндорфские храмовники более рослые и крепкие, чем оставшиеся братья в обители. И более жирные. Чем дальше от Меркиля, тем крупнее храмовники. Отожрались на казенных харчах. А мы кажется на месте.

Громадная двустворчатая дверь в два человеческих роста высотой блестела начищенным металлом. Я даже разглядел свое искаженное отражение. Жалкий вид. Спутанная грязная борода, бесцветные лохмы отросших волос, темные клыки протеза, потухший глаз, а свежее рубище висит на мне, как на жерди. За время пути я отощал и растерял все силы. Я пошатнулся. Один из темплариев убрал свое плечо и на цыпочках, тихо, насколько позволял доспех, прокрался к двери и робко постучал.

— Септас, прошу прощения! — заблеял Реджи. — Мы привели узника.

— Входите, — раздался мощный голос из-за двери.

Дверь распахнулась. Круглая комната с высоким куполом, была залита красным светом закатного солнца. Я прищурился. За оконными проемами из цветного стекла была видная морская гладь, шпили замка эрла и купол Первого Храма. Покои септаса чем-то напоминали мне солум Абелларда, но при этом разительно отличались. Дорогие пурпурные ткани скрывали стены, на резных столиках из белой кости стояли кубки и кувшины из серебра и искрящегося стекла. Никогда не видел хрустальную посуду. В центре покоев, на мягком ковре, покрывающим каменный пол на добрых три четверти, стоял широкий и массивный стол из светлого дерева. А за ним из стены выступал крупный горельеф, выраставший из камина и достигавший потолка.

Однажды я видел что-то подобное, когда вместе с Солером навещал купца Эадора, славившегося своим богатством в той же мере, сколько и ипохондрией. Он заказал какому-то заграничному мастеру-резчику вытесать образ покойной жены, пока память была свежа. Дама смотрела с камня как живая. Выразительный взгляд, скулы, полные губы в мелких морщинках. Слуги утверждали, что покойная была далеко не красавицей, и бюст имеет мало общего с действительностью, но торговец остался доволен, а посему каждому гостю в обязательном порядке демонстрировал свое сокровище. Только вот творение меркильского мастера было шуткой в сравнении с тем, что открылось моему взгляду.

Скульптура была покрыта красками и позолотой. Яркие, сочные цвета, изящные формы, игра света и тени — все было впечатляющим и поражало красотой исполнения. Как будто фигуры живые и волшебное действо и впрямь разворачивается у меня на глазах прямо сейчас. Я в жизни не встречал подобного великолепия, и все же каменные фигуры пугали меня. Обнаженный мужчина, опутанный цепями и залитый кровью из многочисленных ран, бился в агонии в самом центре: его плоть рвали на куски десяток рук, цепей. крючьев и когтистых лап, что утягивали его в бурлящее озеро пламени. Лицо, зашедшееся в муке, смотрело наверх, откуда на него лился свет из окна, многократно бликующий от искусно отлитых золотых лучей света. Я не сразу сообразил, что пока разглядывал горельеф, кто-то разглядывал меня.

— Оставьте нас, — властный голос выдернул меня из задумчивости.

Меня насильно усадили на неудобный железный стул и только в этот момент я заметил септаса. Немолодой мужчина сидел в кресле, вполоборота развернувшись к одному из окон. Короткие темные волосы и ухоженная седеющая борода придавала ему господский вид, а задумчивый взгляд в сторону явно демонстрировал его уверенность в собственной власти. Сидит на своем троне, высокомерный надутый индюк... Будто услышав оскорбление, пурпурные балдахины слегка зашевелись от непонятно откуда возникшего сквозняка.

— И затворите за собой дверь, — глубокий и мощный баритон отражался от стен, как глас господа.

Реджи хотел что-то возразить, кашлянул, но не произнес ни слова. Вместе с товарищем они синхронно ударили себя в грудь, поклонились и вышли из залы. Мы остались наедине. Овидий производил впечатление человека, с которым нужно говорить шепотом, а еще лучше — стоя на коленях. Железная спинка стула больно вгрызалась мне в спину и горбила меня. Неужели при всей этой роскоши он не смог раскошелиться на удобное кресло для гостя? Это хитрость, простофиля! Стул просителя и гостя должен быть неудобным.

Септас поднялся с места и медленно обошел стол, разглядывая меня внимательными серыми глазами. Его платье почти не отличалось от тех, что носили обычные братья культа, если не считать высокий ворот и подвернутые рукава, расшитые серебряной нитью. На груди его висел темный диск с языками пламени из какого-то светлого камня. Я ожидал золота и рубинов, браслетов и перстней. Прислонившись к столу, Овидий продолжал молчать. Разглядывал меня, с непроницаемым лицом, и только его глаза как будто смеялись. Я посчитал это тревожным знаком. Голова начала зудеть. Какая-та мысль упорно пыталась пробиться наверх, из глубин памяти, но я все не мог ухватить ее за хвост.

Не говоря ни слова, Овидий вскинул руку. Золотой диск с рубиновым кристаллом сверкал в его ладони. Оружие колдуна в руке септаса. Какая ирония! Теперь все ясно. Канис был прав, Неведомый меня раздери! Вся усталость, вся боль и немощь покинула меня в единое мгновение и грудь заполнил гнев. Моя ярость и ярость моего бестелесного спутника сплелись воедино. Слепой глаз ожгло и в кончики пальцев защипало. Вместе, как один, мы бросились вперед, вытянув руки, чтобы сомкнуть их на поганой шее ублюдка.

— Умри, магос! — ревел я и рычал Канис.

Овидий упорхнул от меня, будто ждал такой реакции, и в тот же миг пурпурные ткани на стенах вздыбились и меня окружила сталь. Я замер. Сотни клинков у самой шеи. Мои скрюченные пальцы были в какой-то несчастной ладони от шеи септаса. Он улыбался. Я повел глазами. Нет, не сотня клинков, только восемь. Храмовники в серых сюрко без герба прятались за балдахинами. Вот для чего меня привели сюда! Мерзавец провел меня, знал все с самого начала и устроил все только для того, чтобы унизить. А теперь, что, Канис? Я не знаю. Костер и пылкие речи лжецов вместо эпитафии? Вполне в духе магосов. Жаль, что ты не можешь обратить меня в зверя. Напоследок отплатить миру той же монетой, а? Было бы здорово. Это бессмысленно, Тэмиель. Я всегда проигрывал. Каждый раз. Снова и снова. Мне жаль.

— Вестарии, покиньте мои покои, — прогремел голос магоса.

— Но септас, он же...

— Немедленно, — лицо Овидия было бесстрастным, но глаза светились злобой.

— Почтенный брат, позвольте хотя бы...

— Немедленно!!! — взревел септас, сбросив маску.

Один за другим клинки покидали свой пост у моей шеи. Мягко ступая по ковру телохранители покидали комнату, не проронив ни слова, точно так же, как сделали храмовники, что привели меня ранее. Дверь затворилась и хлопнула. В лучах солнца, струившихся из окон, плясала пыль. Овидий все еще сжимал диск в руках, а затем бросил его на стол, как безделушку, и с интересом продолжал разглядывать меня. Я все еще стоял и был недвижим, как статуя. Почему он отпустил охрану? Так уверен в своих силах? В своих я уже был неуверен. Очередая ловушка? Новая хитрость?

— Никогда не думал, что меня так порадует покушение, — весело проговорил септас и задорно прищурился. — А ты возмужал, мой мальчик.

Не может быть!

— Ингольд!?! — выдохнул я и повалился обратно на стул.

Лицо Септаса расплылось в улыбке. Как же я раньше его не признал? Этот голос, сильный и властный, как можно было его позабыть? Столько времени прошло...

— Что-то теряем, что-то находим, — философски изрек жрец, пока разливал вино по бокалам. — Выпьем! За чудесное воссоединение.

Я принял бокал и в один присест выхлебал содержимое. Яркий вкус обжег высохшее горло и мне сразу бахнуло по голове. Хорошо, что я уже сижу. В серых глазах Ингольда-Овидия отплясывали озорные искорки.

— Что все это значит? Я не понимаю...

— О, я все тебе расскажу, мой мальчик, — голос жреца был полон меда. — У меня большие планы на пергатора Хагена.

Часть III - Глава 1 - Следы прошлого

«Дураки живут здесь и сейчас, не учатся на ошибках и обречены их повторять.

Мудрые помнят о былом, извлекают уроки из ошибок прошлого и пишут об этом книги.

Великие же думают о будущем, творят историю, но совершают такие ошибки, которых дураки не делали, а мудрые - не знали. Да хранит нас Фараэль!».

Экзарх Кинаэд III, в личной беседе с примасами культа,

вскоре после подписания Братской Унии с всеотцом Церкви Вседержителя Пием VIII

Молодой черный медведь смотрел прямо на меня. Нас разделяло едва ли сорок шагов, не больше. Хоть меня и скрывал кустарник и густая листва, я был уверен, что глаза зверя острее моих, лучше видят в лесном сумраке и легко различают добычу. Будь прокляты мои дурацкие прогулки! Чего мне в городе не сиделось?

В эту часть леса хищники редко заходят, близость города отпугивает большинство живности, но я шлялся слишком часто и сейчас зашел дальше обычного. Вот, результат не заставил себя ждать. Опять нашел проблему на ровном месте. Этого противника мне не заговорить, не убедить, не подмаслить. Едва ли он кинется жевать жалкие клочки вяленой рыбки, когда перед ним целый обед. Массивный и мощный, почти со взрослого человека высотой и вдвое толще, зверь стоял на задних лапах, смотрел мне в глаза и решал, что же ему делать с этим куском мяса в дурацкой бело тряпке. Я не двигался, не шевелился и почти не дышал, только нога стала затекать и мне отчаянно хотелось перенести вес на другую ногу...

Треснула ветка. Медведь сорвался с места, превратившись в смазанное пятно. «Вот и все». Успел подумать я, пока душа бежала в пятки. «Так держать, храбрец!» — как всегда язвительно отметил Канис. Куда он делся? Что теперь, посохом отбиваться? Не вижу его... Где зверь? Шорох и мягкий топот тяжелых лап звучал едва слышо. Он удалялся?

— Хе-хехех-хех, — дух рассмеялся вслух. — Глупая тварь нас не заметила.

Наверное мы были с подветренной стороны. Не на тебя он смотрел, пуп земли, а просто в сторону. Да я уже понял. А ты молодец, даже рясы не намочил... Довольно, Канис. На ватных ногах я проковылял к тому место, где еще мгновение назад была смерть в черной шкуре. Вместо медведя на земле лежала свежая, еще дымящаяся куча навоза. Бедняга напугался пуще меня. До сих пор не верилось, что мне снова так крупно повезло.

— Ну что, еще погуляем? Или подождем следующего косолапого, по-храбрее?

— Нет, уже пора возвращаться, но на обратном пути я бы все-таки прошел вблизи утеса, — когда опасность миновала, страх ушел, но сердце все еще колотилось как сумасшедшее. — Меня всегда успокаивал вид фьордов. И не возражай! Молния дважды в одно и то же место не бьет.

— Ты магнит для дерьма, Тэмиель, — без тени шутки заметил Канис. — К тебе это не относится.

— Как скажешь, приятель, только помолчи немного. Мне нужно подумать.

Я развернулся и захромал в сторону утесов над городом, где обычно проводил свободные часы. В голове снова начало зудеть и глазные яблоки начали пульсировать, предвещая головную боль. Погода меняется.

***

Восточные Фьорды покорили меня своей красотой. Густые хвойные леса и бескрайние изумрудные луга, величественные голые утесы и живописные цветочные долины, тучные стада жирной домашней скотины, пестрые пасторали деревенских пейзажей, зеркальная гладь чистейших озер, змеиные ленты сотен маленьких рек — все было каким-то сказочным, нереальным. Вид на Белое море с высоты Солнечного мыса завораживал дух, и даже небо здесь было ярче. Нигде я не видел такой насыщенной синевы.

Три недели в праздности и покое можно счесть достойной наградой за все невзгоды долгих месяцев походной жизни. Я часами бродил в окрестностях Кэирн Аллейн, наслаждаясь прохладой под сенью вязов и дубов, избегая разве что запретных земель Готрата — друидских владений на землях ротригов. И все же, несмотря на блаженное одиночество, меня одолевала тревога. Как будто что-то вот-вот должно было разразиться чумной тучей и испоганить все на свете. Канис подтрунивал над моими упадническими мыслями, но в его голосе я чувствовал фальшь — интуиция редко подводила и меня, и шального духа одновре́менно.

Минуло шестнадцать лет с того момента, как септас Овидий принял меня в ряды пергаторов Септума и отрядил исполнять его волю на просторах Севера. Вместе с новым саном я получил новое имя, и в очередной раз начал все с начала. Если раньше я заботился лишь о себе любимом, то теперь приходилось отдуваться и за себя, и за веру, и за подчиненных. Скрывать правду, выбивать из людей пожертвования, выгораживать жрецов, карать нечестивцев — все это стало моим долгом, а наградой за безукоризненную службу оказался груз вины, ворох сожалений и проклятая бессонница. По-крайней мере мое эго грело то, что я был хорош — жизнь плохого пергатора жуть как коротка.

Мой взгляд упал на медальон, выбившийся из-за ворота одеяния. Метал потускнел и пестрил царапинами, гравировка почти стерлась, а один камень треснул и потерял маленький кусочек. Вид стального диска с гранатовыми лепестками назойливо вороши воспоминания, напоминая, что я не просто так убиваю здесь время. Как и всегда, у меня есть задание, а за ним меня ждет следующее, и так без конца. Стоило бы следить за медальоном получше, но забота о внешнем лоске никогда не стояла в моих приоритетах высоко. Даже обретенное положение не смягчило моего деревенского пренебрежения к показухе. Я спрятал подвеску.

Пергатор. Забавно все вышло. По долгу службы я балансировал на острие политических и религиозных интересов септума, и потому смотрел на то, как вершится история, из первых рядов. Порой жалел, что не ослеп на оба глаза. Гонения иноверцев, казни старообрядцев, суды над невинными, пытки непричастных, истребление целых знатных родов. Всюду была кровь. Эрлы отрекались от престолов, людей насильно обращали в нашу веру, земли, титулы и богатства раздавали направо и налево наглым махинатором и кровожадным выскочкам. Прежних владык и военачальников принимала земля, однако свободные троны и походные лавки стояли бесхозными совсем недолго — из грязи толпами поднимались добровольцы на роль новых хозяев. Справедливость и честь сходила с них быстро, вместе с болезненной худобой и былой скромностью.

Война проверяет людей прочность: кто-то ломается, кто-то нет, но почти все сбрасывают маски. Мне редко нравилось то, что я видел. Дворы властителей пуще прежнего кишели лицемерными интриганами и высокородными преступниками, армии и наемничьи отряды опустились до уровня разбойничьих банд, разбойники превратились в хищных зверей, а простой люд исполнял роль первых и вторых блюд. В храмы тем временем шел непрестанный поток беженцев, хотя наметанный глаз легко различал, что вместо сирых и убогих в святые стены прибывали мошенники, ворье и черные должники. Север кипел, будто котел, и из этого варева пороков, крови и страстей, несмотря ни на что, а может и благодаря всему, родился новый Анандер, и достиг небывалого могущества.

Эрл Годдард разбил северян и, если верить молве, его старший сын Райнхард, лично убил конунга Ладвига в битве у реки Каамра. Победа андов в войне с объединенными силами Севера, навеки перекроила карту. Изменила расстановку сил. Безжалостно унизила большинство нордлингов. Долгое и ожесточенное противостояние железной хватке Брандов закончилось. Гордецов повесили, несломленных изувечили и заключили в темницы, неисправимых отправляли на пожизненные исправительные работы в каменоломни и шахты. Самых праведных и сильных сожгли в назидании боеспособным массам.

— Ты хотел отвлечься, Тэмиель, — голос снова прорезал тишину. — Вот только ты снова носишь дурные мысли с собой.

Ненавижу, когда так происходит. И бесит, когда Канис указывает на такие ошибки, будто он мой ментор. Кем он себя возомнил? Ладно... Надо выбросить эту дрянь из головы. Вокруг тишина, покой и жизнь! Я огляделся. Высокая трава на лесном лугу колебалась от легкого ветерка. Что-то шуршало и попискивало, но скрывалось от взгляда. На темном мшистом камне свернувшись в клубок дремала гадюка, греясь под солнечными лучами, пробившими листву. Земля, рыхлая и влажная, держала следы, скрывала звук поступи и питала все вокруг. Из чернозема и гниющих листьев выступала белая кость черепа. Олень. Из его глазниц пробивалась трава, а вокруг цвели белые лесные цветы.

Да, жизнь смерть всегда идут рука об руку, питая друг друга, и не бывает худа без добра, это верно. Вместе с оборванными жизнями и растоптанными династиями, Межевая Война принесла мир на опустошенную за четыре года землю, надолго выбив из людей желание воевать. Все, в ком бурлила кровь, гнев и ненависть пали в битвах, а остальные жирели на лаврах, или попросту выдохлись и затаились, страшась смерти и перспектив лишиться того, что еще не было потеряно. С последним крупным сражением начал затихать мор, и как только простой люд оправился от ужасов войны, пашни снова заколосились, стада приумножились, в леса вернулась дичь и зверь, а реки наполнились рыбой.

Нескончаемые междоусобицы не исчезли, но уменьшились в масштабах и стали тайным, малочисленными и почти что бескровными. Это и позволило деревням оживать, а торговле — набирать обороты. Люди возвращались домой, наполняли города и веси шумом и толкотней, покуда мирное время не возвестил детский смех и беззлобные жалобы обывателей на заезжих грубиянов и рыночных менял.

Свежие исторические рукописи и прижизненная агиография Годдарда Бранда походили на сказки. Стоило эрлу нацепить корону и объявить Анандер королевством андов, как эпоха мира и покоя снизошла на род людской стремительно и разом, будто по мановению волшебной палочки. Под «стремительностью» историки подразумевали пятилетие, а под «разом» скрипторы имели ввиду обозримый из их собственной кельи мир. И все же, спорить с таким трактование не хотелось — перемены были и впрямь разительные. По крайней мере, так казалось мне, на контрасте с тяжелой жизнью в родном лесу, рабскому труду на каторге и изматывающей службе в стенах храма.

Я уже не был юнцом, насмотрелся на свежие кладбища и обезлюдевшие пепелища, и прекрасно понимал, что худой мир всегда лучше доброй войны. К тому же теперь я часто спал на перине, ел и пил вволю и вообще был предвзят. Черные полосы в моей жизни закончились. Теперь меня ждет светлое будущее и я могу быть счастливым!

— Не хочу быть ложкой дегтя...

— Началось!

— Счастье для идиотов, Тэмиель Это эфемерная идейка, плод наивной фантазии...

— Дай ты мне хотя бы ненадолго побыть в мире с собой! Я хочу забыться ненадолго, и все.

— Самообман губителен. В нем нет спасения, нет смысла.

— Неведомый тебя раздери! Да знаю я. Знаю!

С малых лет маленький Тэмиель мечтал найти свое место, свой уголок в этом мире, завести верных закадычных друзей, встретить ласкового спутника жизни, и, конечно же, освоить дело, которое стало бы и по душе, и по плечу. Как выяснилось, все это разные вещи. Воплотить хотя бы одно из таких желаний было чертовски трудно, а удержать все во одной корзине и вовсе невозможно. Я пробовал бежать от неудач и ошибок, отрекался от прежней жизни и связей, зарывал скелеты и лгал, но так и не понял, как это, по-настоящему начать все с начала. Глупость, вина, страх, стыд — все это тяжкий груз, но это был мой груз. Все эти недостатки, все кошмары и больные воспоминания — все это и есть частицы бедного и наивного дурачка из глуши Белых Пустошей. Тэмиель состарился, но не повзрослел. По-крайне мере я понял, что устал бежать.

Потому и остался на службе септума. Еще один мальчик на побегушках, которому не нужно думать о жизненных целях - их тебе выкладывают на блюдечке. Твое дело - служить. Сбегай туда, скачи сюда, принеси это, сделай то. Гонец и посыльный, судья и палач. Овидий утверждал, что мне стоит гордиться своим положением и той властью, что меня наделили. Гордость за свое ремесло у меня почему-то так и не появилась. Казалось, что я золотарь, и выгребаю бездонные канавы помоев и нечистот, а темные воды все пребывают и нет им конца.

Я презирал этих алчных безумцев, кровожадных сволочей и оборзевших властолюбцев, но и сам порой наваливал такую кучу дерьма, что становилось и дурно, и стыдно, и просто противно. Собственные ошибки и преступления раз за разом вынуждали меня с горечью признавать, что я замарался куда больше тех мерзавцев, на кого вел охоту. Меня бы тоже следовало судить. И покарать. Я долго топчу землю. Может и зря.

— Смерть неизбежна. Все рано или поздно умрут.

— А ты, Канис? Когда мой труп охладеет и выгонит тебя прочь, ты умрешь?

— Да разве это жизнь? Хех-хехехе-хе...

— Значит не знаешь.

Дух смолчал. Не хотел подтверждать мою догадку, или действительно не знал истины. Он был стар и много повидал, но в его познаниях были пробелы, к тому же все известное ему было ограничено узким кругом интересов. Выживание, сражение, стратегия, борьба, азартные игры, разгул... Вопросы бытия, нездоровое любопытство и рефлексия по-прежнему оставались за мной, хотя толку от этого зачастую было меньше, чем от циничных острот аквитанского демона. Это задевало, но не так чтобы сильно. Годы, череда провалов и вселенская усталость на плечах усмирила мой нрав. Сдержанность, терпение и расчет — святая троица успеха.

Со временем уродливый одноглазый пергатор стал чуточку мудрее. А еще чуточку уродливей и злее. Я был вынужден меняться, чтобы выжить. Все в моей жизни поменялось, и не один раз, а я по-прежнему выживал, как дикий зверь, у которого каждый день — это вызов, новая схватка. Впервые в жизни у меня была реальная власть над собой и людьми, и все же я не чувствовал за собой силы или свободы — я стал бледной тенью самого себя. Скованный оковами обязательств по рукам и ногам, я шел вперед без раздумий, ибо оглядываться назад мне было страшно. Страшно смотреть на утерянное, противно вспоминать содеянное, печально мыслить об упущенном и растраченном впустую времени. Ни дома, ни семьи, ни любимого дела. Вместо друзей — наемники и подручные, заместо супруги — дурман и наливки. Единственное, в чем я преуспел, был мой черный промысел.

Спустя первый три года службы мне даже расхотелось фантазировать о побеге и лучшей доле. Бежать? Да куда бежать, скажите на милость? И зачем? Ради искупления? Это было смешно. Чтобы замолить свои грехи, все зло причиненное исправить, мне престало бы обратиться в святого, но каждый в септуме знал, что среди живых святых не бывает — их создает изменчивая память. И все же я держал себя в руках, потому что было и кое-что большое, нечто, что удерживало меня даже на грани помешательства, удерживало на плаву в океане отчаяния и берегло от трусливых мыслей о самоубийстве. У меня была цель. Высшее благо и меньшее зло, и пусть все это звучало смешно, особенно если произносить вслух, и все же это было моей спасительной путеводной звездой.

Мой хозяин, Ингольд, был сволочью. Сменив имя на Овидия он лишь надел новую маску, маску септаса, и оставался все тем же интриганом, махинатором и убийцей в белых перчатках. Тем не менее, он не был злодеем, хоть и причинял много зла. Стареющий Овидий-Ингольд не был безумен или властолюбив, и власть едва ли его развратила — он был законченным идеалистом с своим извращенным кодексом чести и таким же искаженным видением благого будущего. Даже когда Годдард Бранд превратил культ огнепоклонников в церковь Фараэля, и власть жрецов многократно возросла, стальная хватка Овидия не позволила септуму разжиреть, потерять клыки и обернуться очередным жадным до земли и денег предприятием. Септас по-прежнему заботился о людских душах, пока богачи и правители играли в политику. Ингольд тоже играл на это поле, но его ставками были будущее и души ближних, в то время как Бранды все глубже опускались в омут беззакония и греха.

Спевшись с галатскими дипломатами, Змей Запада досконально изучил мелинтерские обычаи, повадки южных владык, а также один из столпов, на которых держалась их власть — юстинианство, святой культ Бога-Вседержителя. Идея божественности королевской власти пришлась Бранду по душе, и он начал затягивать узлы. Экзарх Кинаед III вместе со все своей шоблой почтенных примасов прогнулся и позволил вертеть культом так, как вздумается самодержцу. Новые правила, новые законы, новые подати и десятина церкви. Народу это не понравилось, как и многим жрецам. Да только что может сделать простой человек против такой глыбы как Годдард Первый? Вой несогласных подавляли огнем и мечом, а я был в рядах тех ублюдков, которые насаждали новый порядок. Мне пришлось почти целое десятилетие носиться по Андераану и наводить страх на негодующих единоверцев. Кровавая, неблагодарная работа не приносила никакого удовольствия.

Единственное, что не изменилось за все долгие годы службы, был костяк моих спутников. Мои верные вестарии. Стражи, помощники, гончие и палачи, карающие длани Септума. Их было двое, и этого было достаточно. Фалко оставался верен еще с Меркиля, несмотря на разногласия, ворох обид и бог одни знают что. Я втянул его в неприятности и не единожды, я вынуждал его касаться самых темных частей его души и сам был злобным ублюдком, рядом с которым всем было неуютно, противно и тоскливо. Пошли он меня на хер, я бы не обиделся. Фалко это не сделал и остался угрожающей тенью за моим плечом. Я был удивлен, что парень не захотел вернуться обратно в обитель. Ради чего он предпочел жизнь полную скитаний и насилия, от которой он и сбежал за монастырские стены? Иногда я ломал над этим голову, но ответа так и не нашел.

Тихий, почти робкий голос, темные внимательные глаза, нахмуренные брови и постоянное напряжение на лице — Фалко всегда казался немного странным и настороженным, и даже каким-то неприкаянным, будто у него душа горбится и заикается. Внешность была обманчивой: тихий голос шептал угрозы, глаза выискивали врагов и слабые места, а видимое напряжение выдвало беспримерную настороженность — всегда на чеку. Он был чертовски опасным малым, этот огневолосый эсгиф, хоть и не выглядел таковым. Порядка ради, черта не была уникальной, и так можно было сказать о многих воителях и убийцах, однако разница между глуповато-невинным чурбанчиком в один момент, и смертоносным веером стали в следующий, казалась слишком большой, почти сверхъестественной. Фалко всегда стремился к тишине, покою и бездействию, но в итоге шел дорогой бурных чувств и неистовых смертей. Он заслужил особую репутацию в узких кругах церковных наемников.

Как пергатор и вестарий мы отлично друг другу подходили, но не более того. Пусть большего и не требовалось, я все-равно жалел, что друзьями мы так и не стали, несмотря на все мои усилия заслужить теплое отношение. Фалко держал дистанцию, не общался со мной на личные темы, зато всегда безоговорочно шел на любые безумства, ради исполнения моих приказов, один лишь Неведомый знает почему. Мы знали друг друга почти двадцать лет, и все же чужая душа оставалась потемками.

Если Фалко был лезвием, бьющим ровно и точно в цель, то Грэм был громом и молотом. Я хорошо помнил ту мучительную поездку на суд в септум. Всю дорогу в Штайндорф Грэм казался мне то сломленным, то вконец озлобленным бедолагой. Пережив меркильскую резню, оправившись от ран, оплакав смерть обоих братьев и выдержав допросы с пристрастием в столичных подземельях, зеленый мальчишка не сломался, а наоборот, закалился, как добрая сталь, что становится прочной и гибкой лишь под градом ударов. С тех пор как он покинул застенки Септум, в его глазах появился какой-то лихорадочный огонь, который, скорей всего, и выжег из него всю слабость, нерешительность и страх.

Грэм вызвался на службу вестарием в тот же момент, как с него сняли все подозрения в ереси. В культе никогда не берут добровольцев с улицы на эти должности, однако его молодость, решимость и отвага в схватке с ревенантом сыграли в его пользу, равно как и мое заступничество — я чувствал вину перед парнишкой. Может и Овидий чего шепнул, с него станется — он всегд любил затягивать в дело свежую кровь. Так или иначе, вскоре Грэма посвятили в вестарии, а я утащил его в собственную свиту. Если у меня и были сомнения в его способностях, то он быстро их развеял.

Мальчик был прост, но не лишен житейской мудрости и смекалки. Он был прямолинеен и груб, однако стальной хваткой держался за людские и божьи законы, если всеблагой Фараэль оставлял нам свободу для маневров. Скромный и молчаливый сын рыбака превратился в могучего бесстрашного воина, и на поверку оказался талантливым мечником, и одним из лучших вестариев, которых мне доводилось знать. Это оценили и люди со стороны, но, на мое счастье, парня было не переманить. Грэм говорил, что он на своем месте. Так он служил богу, так он карал грешников и преступников, так он мстил за убиенных братьев. Золото и теплое насиженное место его совсем не привлекало.

Мы не были друзьями, но прошли через серьезные испытания плечом к плечу. Мы теряли людей, теряли частички самих себя, но раз за разом шли в огонь и воду без жалоб и сожалений, по-прежнему защищали друг друга без тени сомнений. Я всегда испытывал трудности в общении, и с возрастом завязать дружбу стало лишь тяжелее, потому я глубоко ценил своих спутников. Пусть не было дружбы и теплоты, зато была преданность. Это уже немало.

Нитей, что связывали меня с миром осталось немного. Солер, мой старый наставник, перебрался в Вальдорф и был гостеприимен, в память о былых днях. Настоятель Эймар всегда был рад уделить мне немного времени, а юный темпларий Манфред всегда лично встречал меня в меркильской обители. Лотар, казалось, окончательно простил мне свое увечье, ибо открыл в себе скрытый талант: Клинок Запада стал Лотаром Золотым Молотом. Вместе с бывшим послушником, Армином, они ковали мечи и доспехи в граубергских кузнях, потеснив старых мастеров.

Иногда мне даже перепадала весточка от Ульриха, однако обычно я узнавал о его свершениях из слухов. Могучий Ульрих был героем войны, снискал себе воинскую и народную славу, и теперь все время тратил управление своим собственным орденом храмовников. Темпларии Игнис Корда, известные в миру как орден Пламенного Сердца, были единственным орденом без дома и собственности, что наверно и послужило причиной народной любви и снисходительного отношения власть имущих.

Все это были тоненькими нитями приятельских посиделок и взаимных услуг. Маловато для того чтобы согреться, но достаточно, чтобы перетерпеть особенно темные дни. Кто знает, что бы осталось от их верности и поддержки, если бы они видели весь тот черный смоляной след моей карьеры. Я не рассказывал людям больше, чем им следовало знать, но иногда меня это ужасно тяготило — все эти темные секреты.

Впрочем, был у меня и тайный друг, потерять которого я не мог. Иногда я думал, что причина мое одиночество, это именно он — мой личный демон. Заводить друзей, отношения и быть искренним куда сложнее, когда за тобой наблюдают. Канис всегда был рядом, слушал моими ушами, глядел моим глазом, а порой двигал моими руками или чудил всякие непотребства, когда я терял над собой контроль. Я уже не мог решить, к добру или к худу мне такое соседство. В любом случае, о тишине я забыл давно. Канис крайне редко позволял себе такую роскошь, как молчание.

— Не устал любоваться видами? — мой голос полнился ехидством духа. — Может тебе стоило родиться пастушкой? Любовался бы закатами и жирными барашками целыми днями...

— Мы отдыхали по-твоему, Канис. Мое нутро не выдержит такое количество самогона.

— Стареешь, Темиель, стареешь... — голос стал тише. — Кажется к нам кто-то ломится. Слышишь, как хрустят ветки?

Я прислушался. На счет треска веток он явно преувеличивал, но к нам определенно кто-то спешил. По едва слышному шуршанию кольчуги и приглушенной матершине с андским акцентом я догадался, кого принесла нелегкая. Я выбрался из-под сени деревьев на опушку, оперся на посох и, приняв благообразный вид, уставился в горизонт. В косых закатных лучах солнца камень в навершии посоха, зажатый в трехгранных тисках стальных лезвий, светился злобным красным сиянием.

— Сраная чаща! — дополнив тихое бурчание смачным плевком, Грэм остановился позади и шумно вздохнул, дабы по привычке громко откашляться, как он делал каждый раз, когда приносил неприятные новости.

— У тебя, Грэм, никакого уважения к матушке-природе, — я обернулся и состроил вид, будто только его и ждал. — Пришел составить мне компанию и полюбоваться закатом, м?

— Брат Рэмирус добрался в город, пергатор Флавиан, — Грэм запоздало кашлянул и глядел мне куда-то на грудь, стараясь казаться меньше. — Он ожидает вас в таверне, где мы остановились, и требует объяснить причину, по которой его вызвали.

Конец отдыха, вот что это значит. Обратно на вонючую лодку, терпеть вонь немытых тел и трижды проклятую качку. И молиться, чтобы эта сраная лохань не зачерпнула слишком много воды да не перевернулась. Грэм, кажется разделял мои мысли и выглядел слегка приунывшим. Поправив перевязь эспадона, он по привычке трижды провел большим пальцем по янтарному камню в рукояти меча.

— Собирай вестариев и передай Фалко, чтобы договорился с капитаном сегодня же, — я подошел к парню и задрал голову, чтобы встретиться глазами с этой оглоблей. — Отбываем на рассвете, а ты уж не забудь проверить наши запасы освященного вина. Вытерпеть всю дорогу трезвым — выше моих сил, да простит меня Фараэль.

Грэм одобрительно буркнул.

— Ступай, и первым же делом передай брату Рэмирусу, что я спешу почтить его прибытие, как только закончу молитву, — я пошатал языком расшатавший клык в протезе. — И присмотри за ним после, как закончишь с делами, а до того, пускай Брагг и Торри с него глаз не спускают.

Вестарий кивнул и поспешил удалиться. Как только вестарий скрылся за деревьями, а звуки его шагов стали неслышны из-за шума листвы, я позволил себе стащить улыбку с лица и тяжело вздохнул.

— Любитель древесных чудил, тот еще засранец, — заворчал дух. — Требует он! Мы ждали три недели, покуда он соизволит почтить нас своим присутствием.

— Тебе грех жаловаться. Ты же любишь бездельничать и пить до беспамятства.

— А сам-то? Мне ведь тяжелее, я еще и нытье твое терплю.

— А я — твои плоские остроты. На той стороне должно быть особенно паршивое место для тех, кто отпускает так много дерьмовых шуток.

— Тогда мы бы там снова вдвоем оказались, — дух хохотнул. — И хватит про эти новомодные сказки о посмертных приключениях для грешников. Такая дичь. И как эти юстиниане людей такой херней потчуют?

— У них там и места для святых да чистых сердцем. Вечная благодать, райские кущи, трех-разовое питание и нежные сладострастные девы и юноши, на любой вкус, да по дюжине на праведника.

— Смотрю, схвачено все у мелинтерских обманщиков. Жаль мы с тобой в такое не верим, а то бы уже наверно бежали записываться.

— Я все не пойму. Ладно я, но ты! Ты, Канис, ты мать твою, дух! Как это ты не веришь в загробную жизнь и прочую хренотень? Ты же хуже мертвеца. Привидение, фантом!

— Эй, хватит! Сейчас вот было обидно. — затем Канис слегка понизил тон. — Я не думаю, что я мертв. А если и был, то не видел я ничего. Думаю, что смерть — это конец.

— Может и так. Ладно, нужно возвращаться, — я вышел на едва заметную тропку и медленно двинулся на запад, к городу. — И прикуси язык, будь добр.

— Боишься, что я расслабился и забыл об осторожности?

— Канис, мы оба знаем, что осторожность для тебя понятие малознакомое.

Хех-хехе-хе.

Другое дело, дух.

***

Кэирн Аллейн считался одним из самых старых городов нордлингов, наравне с Кэирн Эйлиге и Кэирн Бреннан, но в отличие от последних, как будто застрял в прошлом. Большие зеленые прогалины от двора до двора, заботливо огороженные отче-древа, тихие улицы. Кремник, древняя часть поселения, обнесенная забором из грубо отесанных бревен, уже давно потеряла свою защитную функцию. Может быть столетие назад сердце города еще и напоминало острог, то теперь часть стен сгнила, а другая — проросла, превратившись в пышную зеленую изгородь. Только две деревянные дозорные башни сохранили свое назначение — за ними по-прежнему следили и ухаживали.

Кэирн Аллейн рос вширь и большей частью походил на колоссально разжиревшую деревню. Ротриги любили простор, ценили уединение и не стеснялись захватывать у природы все больше и больше земли. Несмотря на полчища жителей и заезжих гостей, прибывавших в бессчетном количестве в преддверии ярмарки, Кэирн Аллейн по-прежнему казался мне сонным зверем. Властитель города и окрестных земель, эрл Ангульф Сребробровый, был крайне щепетильным в вопросах доверия к чужакам, хотя ему приходилось давать изрядные послабления ради пополнения казны.

Ротриги жили торговлей, уступая в предприимчивости одним лишь данам. Их корабли бороздили океан, а отдельные смельчаки возвращались даже из далеких песчаных берегов Харениса. Со всем этим можно было проститься, если бы на городе начал затягивать удавку солдафон. Ангульф был отличным тейном, но при этом сложным, консервативным человеком, и крайне дурным правителем. Благо у него была не в пример умная жена и дочь, которые и раскручивали колеса торговли. По-сути Рогнильда с дочкой просто не мешали торгашам заниматься коммерцией, и направляли внимание эрла на увеселение, а в отдельных случаях, на устранение угроз.

В этом эрл был мастером. В действительности он только в двух вещах и был хорош: в войне и поддержании порядка. Закон в Кэирн Аллейн и вправду был, и обойти его здесь стоило очень и очень дорого, и к тому же совсем непросто. Городская стражи были солдатами в бытность Ангульфа тейном. Нынешние воины эрла с гордостью чтили свое наследие и не забывали, что когда-то они не просто следили за миром, а сражались за него в составах боевых хоругвей.

Теперь в их рядах был молодняк и лишь немногие старики еще помнили настоящие битвы, однако дисциплиной и поведением стражи Кэирн Аллейн все же напоминали скорее солдат, чем равнодушных и сребролюбивых наемников или пропитое деревенское ополчение. За три недели я так не заметил кривых стражей — только убравшихся в хлам местных. Впрочем, быть может, я просто не знал, где искать.

Рыночные ряды и портовая часть отличались плотной застройкой с уже привычным мне лабиринтов из безликих домов. Именно в этих местах, свернув с главных дорог можно было наткнуться на бедняцкие хибары, в каждой из которых ютилось по-нескольку семей. В старой части города, в пределах старого кремника, жили самые богатые и влиятельные риги, которые могли похвастаться трех- и даже четырехэтажными хоромам. Каменных зданий во фьордах не возводили — каменщиков тут было и днем с огнем не сыскать, да и под рукой всегда был лес.

В любом случае, искусство городских мастеров-плотников и резчиков по дереву впечатляли, как и любовь местных к ярким цветам. Риги красили дома, и чем богаче дом, тем больше цветов и дороже была краски. Самые зажиточные жители украшали свои жилища не только резьбой, но и всевозможными бронзовыми оберегами, побрякушками и колокольчиками, что устраивали мягкий перезвон при каждом сильном дуновении ветра. Кальды, славящиеся своим аскетизмом и предубеждением к украшательству, называли ригов «сороками».

Рынок и порт готовили для приезжих привычное и известное, а значит — желанное. В этих кварталах можно было встретить привычные городские достопримечательности: узкие загаженные переулки, унылые дома призрения, пропахшие сивухой таверны, позорные столбы и виселицы. Местный колорит тут, как и везде, соответствовал окружению, и не спасали ни изукрашенные ставни, ни веселый перезвон колокольчиков. В остальном — город как город, с вездесущей пьянью и голытьбой, стайками сирот, попрошайками, ворьем, всевозможными шарлатанами и мошенниками, менялами, наперсточниками и прочими шаромыжниками.

Я и четыре моих вестария старались не выделяться, потому остановились в дешевой рыгаловке у самой гавани. Место было не ахти какое, зато не так накладно по деньгам и в довесок я мог присматривать за нанятым мною лангскипом. Владелец «Морской вепря», капитан Хаддинг, видавший жизнь дан, частенько присоединялся к нам за трапезой и делился новостями. Помимо нас, на корабль запросились двое торговцев средней руки, купец-дан из гильдии хелагскаупов и какой-то молоденький музыкант. Если последний заплатил за проезд песней, то играл он явно хорошо, но что-то мне подсказывало, что в Хаддинге жадность всегда перевешивала тягу к прекрасному. Фалко успел понаблюдать за каждым из наших будущих спутников, и уверил меня, что волноваться не о чем. Я проигнорировал шепотки паранойи и не стал перепроверять наших будущих спутников на благонадежность.

Наконец, не прошло и полдня, а я выбрался к гавани и, стараясь огибать лужи и кучи рыбьей требухи, дабы не замарать походное платье еще сильнее, вышел к старому и кривому дому, с которого уже почти слезла охряная краска. Окна со слюдой были распахнуты настежь, перед входом пропастью зияла глубокая яма. Запах перебродившего вина и дешевого пива шибал аж досюда. Надпись на вывеске гласила: «Везучий Эббинг». Местные звали таверну «Забудкой», чем сильно бесили Эббинга, хозяина заведения, который видимо уже давно превратился из везучего в грустного и тучного.

Двое вышибал на входе играли в кости, а третий уминал какую-то лепеху, сидя на перевернутом ведре. Из дверного проема доносился негромкий смех, гул разговоров и резкий визг девки, которую снова щипали за задницу подвыпившие моряки. Я кинул взгляд на небо и с тревогой отметил больную красноту неба и узкие клинки облаков, выстроившиеся с востока на запад, как копья.

— Погода меняется, — бросил вышибала, продолжая чавкать лепешкой. — Завтра похолодает, а потом, того и гляди, снова дожди пойдут.

Кивнув мужику, я зашел внутрь. Осторожно пробираясь в дальней конец комнаты, пока глаза еще привыкали к полумраку, я выискивал Брагга и Торри. Кучи объедков под столами, грязный пол, в многолетних липких разводах пролитого пива и невыветривающийся гнилостная вонь враз отбила аппетит. Ты совсем размяк. Не согласен. Ты прикипел удобствам! Порицаешь септаса и примасов, а сам-то? Ну мог бы этот сраный Эббинг хотя бы прибираться здесь время от времени! Вонища же несусветная...

— А вот и брат Флавиан! — до меня донесся мелодичный тенор Торри. — Мы вас заждались.

За столом, помимо грузного, крепкого телом Брагга и худощавого Торри, восседал моложавый старик с окладистой бородой и такой же презентабельной и пышной копной волос. На лице мужчины застыла неловкая улыбка: он старательно пытался отсесть от Брагга, который то и дело порывался обнять старика, а заодно обдавал его выхлопом недельной крепости. Торри и Брагг достались мне в наследство от почившего пергатора Валериана, который умудрился отбросить копытца в первом же самостоятельном задании. Бедолага напоролся на разбойничью шайку по дороге из Штайндорф в Циген, где и упокоился, на погосте безымянной деревеньки близ тракта. Не повезло. Парни были в целом неплохие, порядочные, но уж больно непутевые. Брагга сплавили из ордена в Грауберге, как я подозревал, за неумеренную любовь к выпивке, а Торри выперли из братства Армалитов за какую-то темную историю, о которой он не шибко распространялся.

— Брат Рэмирус, — я поклонился и присел за стол, уложив посох на скамью. — Рад вас видеть. Что вас так задержало? Я думал вы получили письмо с месяц назад.

— Приветствую, эээ... Брат Флавиан... Хмхм... — жрец замешкался и в очереденой раз отодвинулся от вестария. — Нет, никакого письма я не видел. В Готрат вестовые птицы частенько не долетают. Я получил известия с вашим посыльным, Фалко. И приехал так быстро, как мне позволил возраст. Кхм.

— Записи семплария Эстуса при вас?

— Да, конечно... То есть не совсем. Они наверху, в моей комнате, — Рэмирус внезапно нахмурился и как будто собрался. — А к чему все это? Откуда эта спешка? Я уже одиннадцать лет живу во фьордах, просвещаю местных, почти уговорил бана Агнера заложить часовню в черте города. Даже среди друидов я больше не чужак — они относятся ко мне с почтением и не препятствуют моим проповедям. С чего бы мне возвращаться? Я делаю доброе дело, и не без гордости могу утверждать, что добился значительных успехов.

— Брат Рэмирус, позвольте...

— Нет! Объяснитесь! — жрец перебил меня и слегка повысил тон. — Меня тут знают и уважают, и я не собираюсь играть в столичные игры. Это все Калликс, да? Пробился в примасы, как я слышал, и теперь сводит счеты? Хочет пустить по ветру плоды многолетних усилий? Будьте честны со мной, брат Флавиан, ответьте, как семпларий семпларию, в чем дело! Я заслуживаю знать.

Врет, ясное дело. Разумеется врет. Засранец не хотел ехать и наплевал на письмо. Не пришло оно, как же. Я спустил приличную сумму на голубей и воронов, кто-то из них обязательно бы добрался. Все это стариковское упрямство да ротригская привычка к сутяжничеству! Прижился значит, прикипел, расслабился. Небось наотрез откажется ехать и сто причин придумает. Знаем, проходили.

Я придвинулся, слегка нависнув над столом, чтобы пламя свечей осветили мое непривлекательное лицо, и, стараясь выглядеть дружелюбно, насколько позволяла мне внешность, внимательно посмотрел на старого жреца. Сниматься с насиженного места всегда больно, я это мог понять, но у меня уже много лет не было ничего по-настоящему своего, и потому жалости я к нему не испытывал. Недели ожидания и этот возмущенный лепет раздражали, но я все же попытался быть выше эмоций. Стоит донести до него мысль как-нибудь помягче. Прежде чем я заговорил, позади скрипнула половица.

— Брат Флавиан вовсе не семпларий. Проповеди и наставления не входят в круг его обязанностей, — внезапно материализовавшийся Фалко присел за стол по правую руку от меня. — Мы стараемся не привлекать лишнего внимания. Сами знаете, все начинают нервничать, когда узнают, что в город приехал... Ай!

Я сильно отдавил ногу вестария каблуком и метнул в него грозный взгляд. На сухом лице Фалко, прорезанном редкими морщинами, застыло выражение оскорбленной невинности.

— Простите моего спутника, он всегда так откровенен...

— Септум!? — Рэмирус вновь перебил меня, но хотя бы догадался перейти на шепот, заметив гнев на моем лице. — Зачем я понадобился септуму? Я никогда! Я ничего...

Он вскочил, но его тут же усадили обратно Брагг и Торри.

— Успокойтесь, брат Рэмирус. Уверяю, вам нечего бояться.

— Я... Я вам не верю.

— Наш общий знакомый, Брат Овидий, горит желанием ознакомиться с дневниками вашего предшественника, Эстуса. Он также просил доставить вас в Штайндорф, на тот случай, если часть записей будет сложна для расшифровки. И только-то. Как скоро с этим будет закончено, вы сможете вернуться обратно, к своей маленькой миссии.

— Таинственность и скрытность в письмах, настойчивость ваших помощников, и еще весь этот маскарад... И как я сразу не догадался?, — Рэмирус уже овладел собой, хотя руки у него все еще тряслись мелкой дрожью. — Вы уверены, что доставить одни лишь записи будет недостаточно? Я не горю желанием испытать гостеприимство септума.

— Уверен. Указания Овидия были точны и недвусмысленны. Не волнуйтесь, мы довезем вас в целости и сохранности, — я вскинул руку и подозвал девушку, оторвав ее от воркования с групкой молодых парней залихватского вида. — Может быть приступим к трапезе, брат Рэмирус? Нас ждет долгая дорога и я бы хотел устроить что-то вроде прощального ужина, дабы скрасить впечатления от грядущего путешествия. Долгое плавание так изматывает...

***

Как и напророчил вышибала из «Везучего Эббинга», погода начала портиться. Небо затягивало облаками, поднялся ветер. Несмотря на лето, я мерз и кутался в накидку из овчины — ветер у самой воды был особенно пронизывающим, и резал, будто нож. «Морской Вепрь» дал изрядную осадку от нагруженных в него товаров и слегка покачивался, пока моряки продолжали заносит многочисленные тюки и ящики купца Йодока Урне. Гильдеец был непростой шишкой. Одевался нарочито неброско, однако его богатство выдавали как драгоценные браслеты на руках, так и внушительный кошель, который он передал Хаддингу. Купца сопровождала дюжина телохранителей-кальдов в легких кольчугах и толстых набивных куртках.

Почему он не нанял себе другой корабль, поприличнее? Я точно знал, что из семи стоявших в гавани кораблей, самое меньшее два когга были готовы отбыть в ближайшие дни. Экономит или дело в чем-то другом? Конечно, Хаддинг уверял, что он де самый опытный капитан, знает Фьорды как свои пять пальцев, а его «Вепрь» — быстроходнее других лангскипов, ибо в него якобы «вложили душу», а строил его «настоящий мастер-корабел, земля ему пухом». При виде плачевного состояния латанного-перелатанного судна, Торри тогда пошутил, мол, не стал ли корабль причиной гибели мастера-корабела. Брагг же авторитетно отметил, что ежели душа к судну привязана, то это дурное дело и к худу ведет. Хаддинг, будучи человеком суеверным и предприимчивым, сразу же изобразил обиду, и накинул полсотни адлеров к цене на проезд. Какая чувствительная сволочь. Все сволочи чувствительные, какую не возьми, да, Канис? Конечно, Хаддинг обошелся слишком круто для наших дорожных сбережений, но все еще в пределах разумного и эта сделка все-равно была выгодной: нам нужен был дешевый корабль и капитан, что не будет задавать лишних вопросов.

Двое других торговцев, чьи товары уже успели погрузить, коротали время за беседой. Бергтор, еще не старый, но уже начавший седеть дан, когда-то был богат, но разорился, и теперь начинал все заново. Снорриг был из местных. Молодой, светловолосый и голубоглазый парень выглядел типичным ротригом, и его даже можно было назвать статным красавцем, если не обращать внимания на его хромоту. И не разговаривать с ним — юноша сильно заикался. Впрочем, заикание и хромота не сказывались на деловой хватке и, судя по его блестящим новым браслетам и начищенному поясу, дела у него шли неплохо.

Мальчишка-музыкант, упорно называвший себя скальдом, уже взобрался на борт, где мешал людям работать и бесил рулевого, который был на корабле за старшего в отсутствии капитана. Мы с Фалко курили, и не спешили подниматься, ибо путешествия водным путем не любили от слова совсем. Грэм уже в третий раз продувал брату Рэмирусу в кнефт, Торри дремал в тенечке и сонно пожевывал яблоко. Брагга нигде не было, а во мне тем временем медленно закипал гнев. Когда мы с Канисом злились вдвоем, вспышка ярости порой бывала внезапной и бурной, поэтому я старался отвлечься и занять себе чем-то умиротворяющим. Дурман справлялся с задачей просто замечательно.

Наш капитан, Хаддинг, выделялся даже среди местного колорита. Этот высокий бородатый северянин, облачался так, будто нищий обокрал богача, и совсем этого не стеснялся. Протертая рубаха, вылинявшая и потерявшая цвет, соседствовала с заморской длиннополой кожаной курткой, отделанной дорогим сукном на воротнике и манжетах. Пуговицы блестели серебром, но часть из них уже отлетела, а может быть лежала у кого-то в кармане, как проигранная ставка в кости. Плотные шерстяные штаны были разукрашены пятнами грязи и соляными разводами, зато сапоги из дубленой телячьей кожи были новыми. Заметив мой взгляд, капитан подошел.

— Брат Флавиан, вы зря тут сиднем просиживаете. Мы закончим с погрузкой только к полудню. — Хаддинг снял с пояса блестящую серебряную флягу и сделал небольшой глоток. — Сходите в таверну, перекусите. Все равно без вас не отбудем.

— Обратно к шуму и грязи в этом клоповнике? Ну уж нет! — я пустил дымное колечко и указал трубкой на красноватое небо. — Вас не тревожит погода? Что подсказывает вам опыт?

Хаддинг сощурился, бегло оглядел небосвод, обслюнявил палец и поднял его вверх, состроив задумчивую мину. Затем обернулся и начал поглаживать бороду увешанную серебряными колечками. Колечки негромко позвякивали друг о друга, аккомпанирую мыслительному процессу в голове морского волка.

— Не стоит беспокойства. Ничего такого, с чем бы не справилась моя команда, — мореход сделал еще один щедрый глоток и вернул флягу за пояс. — К тому же лето на дворе. Дорога обещает быть легкой. Вот увидите.

Я кивнул, не поверив не единому его слову. Было в его речи что-то такое, что всегда настораживало. Что бы он не сказал, все звучало как шутка или вранье. Если бы не рекомендация надежного человека, я бы ни за что не доверился этому пройдохе. Чего это он? В чем дело, Канис? Я посмотрел на лицо Хаддинга, с которого сползла насмешливость и уступила место тревоге.

— Бан Горан! Какими судьбами? — вскинув руку в приветствии, пробасил Хаддинг.

— Когда ты уже сгинешь-то насовсем, а? — голос принадлежал богато разодетому риггу, в сопровождении двух стражей. — От тебя одни проблемы, Хаддинг. Ты позоришь отцовское имя! Меня озноб пробирает при одной мысли, что ты снова к нам вернешься по осени.

— Ну что же вы ругаетесь, уважаемый господин Горан? Все уплочено, все колеса смазаны... — капитан разулыбался и насмешливо поклонился. — Вот-вот отбудем. Разве что-то не так? Неужто я чем-то вас обидел...

— Не заговаривай мне зубы, Хаддинг, — процедил бан, откинул завернувшийся на ветру плащ и ткнул пальцем в грудь капитана. — Ты взял на борт андского проповедника с его шайкой душегубов. Где они?

Хе-хехехе-хех. Ну вот, начинается. Спорим, что это Брагг влип в историю? Не буду, и так ясно, к гадалке не ходи.

— Андские проповедники душегубов на службе не держат, бан Горан, — я встал и нарочно закряхтел, опираясь на посох. — Я простой пилигрим, везу своего единоверца домой. Чем могу вам помочь?

Горан, управляющий портом в Кэирн Аллейн, был неприятным человеком. Склочный, вспыльчивый, неуступчивый, но, по крайней мере, не придающий особого значения делам духовным. Навряд ли он был оскорблен присутствием фараэлян. Только сейчас я заметил рядом с ним невзрачного мужчину с охапкой кожаных свитков в руках и крысиной мордой вместо лица. Крысомордый постоянно что-то корябал на пергаменте и пытался отвлечь Горана, но тот отмахивался от подопечного будто от назойливой мухи. Мои слова заставили управляющего потерять интерес к Хаддингу и направить свое внимание на новую жертву. Бан поправил съехавшую парчовую шапку, одернул расшитый золотой тесьмой кафтан и сердито уставился на меня, скрестив руки на груди.

— И зачем это простым пилигримам понадобились наймиты-убийцы, а? — стражники за спиной управляющего выглядели расслабленно, но руки держали на поясе, рядом с петлями топоров. — Разве не должно пилигриму путешествовать в одиночку, босым и голодным?

— Вы путаете нас с нищими, добрый человек, — я растянул рот в улыбке, обнажив клыки протеза. — Мы, жрецы, хоть и веруем в защиту всеблагого Фараэля, но до идиотизма не опускаемся. Как двум старикам проделать путь в две тысячи лиг безо всякой защиты и поддержки? Вестарии, наши братья-защитники они помогают нам нести наш нехитрый скарб и отпугивают лиходеев...

— Сирые-убогие-безобидные, ага! Затирайте кому еще. Ваши защитнички, на мой взгляд, ничем не лучше разбойников, — закипал Горан. — У меня в светлице лежит пивовар, с проломленной головой, а в узилище благим матом орет убивец Весь рынок всполошили, пока ловили вашего увозганного в зюзю слабоумного. Лыка не вяжет, плачет, и божится в невиновности, сучий сын. Чего теперь скажете, брат Флавиан? Что делать будем?

Помимо воли, дежурная улыбка грозила испариться, а я украдкой ощупывал оскудевший кошель, в котором едва наскребется на три эрлера серебром.

— Давайте я осмотрю беднягу, посмотрю, что можно сделать, — я взглянул в выжидающее лицо Горан и тяжко вздохнул. — Сколько?

— Пятьдесят адлеров!

Торли закашлялся, поперхнувшись яблоком.

— Сколько?!? — разум лихорадочно пытался прикинуть, где взять столько денег. — Я могу достать где-то адлеров двадцать и остаться с пустыми карманами, бан Горан, но пятьдесят...

— Мы не на базаре, проповедник! Штраф за убийство кормильца — пять эрлеров. Таков закон.

— Пивовар мертв?

— Нет, но едва ли его семье польза от лежачего бревна.

— Пойдемте все-таки проведаем беднягу, и я уж наверняка скажу...

— Нечего вам там делать, фарэлянин, — бан презрительно отмахнулся от моего предложения. — За Петером ухаживает опытный лекнир, так что мне ни к чему ваше мнение.

— Ваши знахари — говно. Нет лучше врачевателей, чем жрецы Фараэля, вы сами это знаете. Пустите меня к потерпевшему, и я сам определю, каков ущерб, — стражи Горана подошли ближе, оказываю хозяину незримую поддержку, но я не собирался сдавать позиций — Вы от меня и медного коббера не получите, пока я не разберусь в чем-то дело собственноручно. А ежели вы, уважаемый, примените силу, то, помяните мое слово, следующая ладья, что пристанет в Кэирн Аллейн, будет полна далеко не паломниками. Надеюсь, вы меня поняли?

— Что-то вы больно много себя позволяете, для простого паломника, — Горан сделал полшага назад и критически осмотрел моих спутников.

— Если я открою свод лагмана, и найду там сказочную строчку про пять эрлеров за отбитые бока пивовара, то я сломаю свой посох и отправлюсь в Анандер пешком, — управляющий злобно усмехнулся на мои слова. — Может будем добры друг к другу и разрешим все миром?

Бан пожевывал губами, прикидывая варианты, и, не скрывая враждебности, разглядывал моих спутников, что вскочили на ноги и с вопрошающими выражениями глядели на меня.

— Я проведу вас к бедолаге, — Горан резко развернулся и застучал каблуками по доскам, — Только не забудьте захватить кошель, если не хотите увидеть своего наймита болтающимся на веревке.

***

Пивовара несколько раз вырвало, а стонал он, как умирающий, хотя вовсе не был при смерти. Как и любой баловень судьбы, не получавший настоящих ранений, Пивовар Бендт утопал в жалости к себе. Ведь надо было этой беде случится не с кем-нибудь, а именно с ним! Грузный и пузатый, как все изготовители спиртных напитков, этот трусливый шулер безбожно пользовался положением пострадавшего и строил из себя жертву. Хитрый боров сам устроил драку с Браггом, потому что проигрался в пух и прах, да не сдюжил против пудовых кулаков вестария. Крепкий удар голове вызвал сотрясение, расцветшие фингалы и рассеченная бровь придали ему страдальческий вид, но в остальном мошенник был в полном порядке. Когда я озвучил вслух свои наблюдения, лекнир, что менял симулянту повязки, сплюнул и в сердцах бросил, что он дескать в этом участия принимать не хочет и не станет. Лекарь откланялся и вышел прочь.

В народе были широко известны две байки, и в них верили не только иноверцы, но и сами фараэляне. Первая байка утверждала, что жрецы Фараэля купаются в роскоши. Это была правда, но лишь относительно высоких сановников в крупных храмах и, конечное же, столичной элиты. Остальные адепты были беднее обычного земледельца, ибо не имели права владеть собственной землей и скотом. Вторая байка поносила служителей Огнеликого бога Фараэля как кровожадных крестоносцев и ненасытных лицемерных мздоимцев. В каждой семье не без паршивой овцы, но я по-своему опыту, что ублюдочное поведение не имело повального характера, особенно в глубинке и в орденах.

И все же, люди судят по одежке, и грехи единиц превращаются в ярлык для всех. Разнузданность ордена Армалитов, животная жестокость свихнувшихся пергаторов, жадность столичных жрецов и их сделки с торговцами, а также вопиющие случаи распутства и чревоугодия отдельных «пастырей» сослужило дурную службу всем. Как бы благочестивые не старались, жестокость септаса, жадность примасов и лихоимства отдельных отморозков в рядах церкви Фараэля, перечеркивало все хорошее и порождало неприятие, недоверие к жрецам в Андераане, а также ненависть и страх за его пределами.

Мирных паломников, преданных идеалам культа семплариев и пергаторов септума, уважающих закон, не отличали от мошенников и наемников в рясах из-за обычной человеческой лености, так, на всякий случай. Управляющий Горан в этом от простых людей не отличался и пытался убить одним выстрелом двух зайцев: наказать наглого шарлатана из новомодной секты огнепоклонников да еще немного подзаработать на этом. Жаль бедняга не учел скудость моих средств и банальную невиновность моего беспечного подопечного. Осознав прокол, Горан скривился так, будто отведал сразу дюжину плодов лимонного дерева. Я же был рад, что упрямец не желал превращать склоку в противостояние. Брагга выпустили, про штраф в пятьдесят адлеров забыли, и мы наконец двинулись обратно, срезав через рынок.

Мой окосевший вестарий лепетал извинения, пока Фалко его не заткнул, и дальше мы шли в молчании, открывая рот лишь для того, чтобы отбрехаться от излишне назойливых торгашей. Мы уже почти вышли с площади, когда мой взгляд зацепился за что-то на одном из прилавков. Я даже не сразу сообразил, что именно привлекло мое внимание. Костяные и деревянные обереги, безыскусно украшенные ножи и... Крааф’бар. Да не один, а сразу пять штук разбросано вместе с разным мусором, утварью, безделицами и откровенным барахлом. Три клевца потеряли своих близнецов, зато последняя пара, старая, ржавая, но все еще сохранившая носготские узоры, заворожила меня. Как будто плотина памяти развалилась и воспоминания хлынули в мой разум, выметая все мысли, что занимали меня эти годы.

Дом. Родная земля, промерзлая и немая. Мои близкие. Мать, фантом доброго прошлого с прекрасными волосами, соткаными из солнечных лучей. Брат, замкнутый и робкий добряк с вечно хмурой рожицей и суровым взглядом. Отец, грозный и козноязыкий охотник и воин, которому было легче выйти на бой с медведем, чем вымолвить ласковое слово или извиниться. Шорох, отцовский волкодав-бругунд, свирепый охотничий пес, что так ласково будил меня, обслюнявливая с ног до головы. Моя деревня, тихая, спокойная, спрятанная от интриг и зла. Сердце перехватила такая тоска, что я почти физически испытывал боль.

— Откуда это? — я подошел к торговцу в яркой зеленой шапке и показал на обереги и крааф’бары.

— Ооо! У вас, я смотрю, наметанный глаз! Сразу нашли жемчужины моей коллекции, — торгаш поправил идеально уложенные бороду и поставленным звонким голосом завел песню, — Позвольте представиться: Келд Троелсон, путешественник, купец, антиквар и всегда к вашим услугам, уважаемый господин жрец. Да, да, знаю, у меня тоже зоркий глаз! Позвольте рассказать обо всем по-порядку. Вот этот костяной оберег из останков редкой высокогорной речной куропатки, зачарован опасным, но чрезвычайно сильным и опытным горным колдуном. Я подверг себя немыслимой опасности, когда пытался выторговать у него этот могущественный артефакт вместе с жизнями моих спутников, и оставил немало золота в грязных карманах этого жадного андского чернокнижника. Благо, со мной были боги и милостью Аеда, мне удалось...

— Это простой нитинг, его делают малолетние дети носготов, на удачу, — я решил перехватить инициативу прежде чем мои уши свернулись бы в трубочку от его оголтелого вранья. — Где вы достали крааф’бары? Сняли с трупов? Выменяли?

Торговец замешкался лишь на мгновенье.

— Ну, ну! Будет вам! К чему агрессия? Теперь вижу, что вы действительно знаток. Я не хотел вас обидеть, господин...

— Брат Флавиан. Откуда вы взяли все это?

— Все законно и не так интересно, как могло бы быть, к моему сожалению, — понизив голос и жестом пригласив меня под полог прилавка, Келд Троелсон умастился на пустом ящике. — Я выкупил почти все товары своего компаньона после его неудавшегося похода за Серебряный Хребет. Наивный мальчишка думал, что остальные караваны перестали посещать пустоши из-за глупости, а не из-за убытков и отсутствия перспектив.

— И что же случилось? Повздорили с аборигенами?

— Можна и так сказать, — торговец обмахнул пот с шеи платком и продолжил. — Только не мой товарищ повздорил, а одни варвары других положили. Белые Пустоши стали совсем гиблым местом: зимы там стали еще суровее, скот и дичь бредет на юг, в Лидэфьель, или на восток, к рекам на севере Элевальда, в наши фьорды то бишь. И как будто голода и холода мало, баасы-кочевники совсем озверели и нападают на всех подряд.

— Костетрясы?

— Что? Какие такие? Ах, да, верно! Байна, проводница Джаннека, также их называла. Ну, не важно, как эти кровожадные ублюдки называются, а творят они настоящую дикость. Мой бедный приятель с содроганием вспоминал то, что видел в уничтоженной деревне. Натуральная бойня! Человеческие останки были разделаны так же, как мы свежуем свиней или баранов. Ему только и оставалось, что собрать оставшиеся пожитки мертвецов да двинуть домой, пока сам не напоролся на этих чудовищ в людском обличье. Жуть! Не знаю, правда ли эти баасы — людоеды, лично я не уверен, что до такого дошло. Может у них такая тактика устрашения? И все же, я верю в жестокость людей, чьи воины украшают свои доспехи человеческими костями. Дикий, варварский край... В любом случае, может мои товары и не волшебные, зато настоящие, с историей и, возможно, последние в своем роде. Как вы верно подметили, этих вот северных носготов должно быть совсем не осталось. Мы и раньше находили опустевшие деревни, почти полностью сгинувшие под снегом и льдом, а теперь, когда по пустошам скачут эти полоумные дикари, никто туда в здравом уме не сунется...

Келд продолжал говорить, и говорил без умолку, не останавливаясь, а я уже не слышал его, не видел смысла в словах, не разбирал слогов. Только шум крови звучал у меня в голове, громче с каждым ударом сердца, он накатывал толчками и оглушал меня. И еще этот противный писк, который появлялся после сильного удара по голове. Я запутался, потерялся. Обводил глазами рынок, людей, небо. Обеспокоенное лицо Фалко и Брагга, яркий свет и шум промеж ушей — и все. Остальное как отрезало. Ноги потеряли силу и я, кажется, сел. Еще с мгновенье назад сердце полнилось тоской, а теперь его нет. Вырвали из груди и растоптали. Я вспомнил протертые ремни, вспомнил дурацкие узоры. Крааф’бары семьи Видара, старейшины и главы рода основателей нашей деревни. Я часами пялился на нее, пока меня распекали за нерадивость и непочтительность. Если эта реликвия досталась чужакам, значит...

— Где я могу найти Байну? — мой голос стали сиплым, губы персохли, а язык царапал небо. — Или этого Джаннека?

— Пес его знает, где бродит проводница. Может и нет ее уже в живых, она была в летах, — Келд с трудом натягивал дежурную сочуственную мину, — Джаннеку улыбнулась удача, он помощник у какого-то гильдейских толстосума, боюсь имя не назову. Может вам стоит уйти с этого пекла и прилечь полежать? Вам бы дух перевести, выглядите неважно...

Торговец хотел спровадить меня, чтобы не отпугивать покупателей. Я собрал волю в кулак и умчался прочь, как только овладел непослушным телом. Вестарии допытывались, но я не проронил ни слова. Нельзя плакаться. Мы не друзья, а у пергаторов — нет сердца.

***

Я все-таки отправил письмо своему связному в братстве «Вольный Мастеров». Если кто и найдет Джаннека или следы Байны-проводницы, так это Стефан Драккийский. Его связи среди андских купцов, контакты в гильдии хелагскаупов и острая аллергия на слово «нет» не раз меня выручала. Стефан был молод, но успешен и уважаем среди вигов и торгового люда в частности. Одиннадцатого по счету отпрыска деревенского траппера ждали нерадужные перспективы, однако парень выбрался из глухих низов в люди, и вовсе не благодаря счастливому случаю. Стефан умел добиваться своего в независимости от того, требовалась ли для успеха лесть, монета, терпение, труд или удар по голове, и при этом он до сих пор вольготно чувствовал себя как среди бродяг и бурлаков, так и в среде людей изысканного вкуса и благородных родословных. Будь он беднее и глупее, из него вышел был отличный дознаватель Септума.

Конечно, надежда невелика. Я и сам не знал, зачем я это сделал. Верить в лучшее было противно моей мнительной природе, однако больше чем дурные вести и потраченные впустую силы я ненавидел мутные воды неопределенности и неизвестности. Вести из прошлого были как удар под дых. Не думал, что во мне осталось достаточно чувств и эмоций, чтобы вот так потерять голову. Я был выбит из колеи, стал рассеян и легко терял самообладание. Скинул все на Фалко с Грэмом без лишних объяснений, благо они были слишком озадачены моей бурной реакцией и не задавали вопросов. Я был так погружен в себя, что даже проморгал момент, когда мы наконец-то погрузили свой скарб и отбыли из Кэирн Аллейн. Досада кольнула меня за нерадивость — теперь я даже не пойму, если упустил что-то важное. Мою голову занимала глупая скорбь о давно утраченной жизни.

Если мои кровные родственники переступили за последний порог, значит я остался полным сиротой. Давно не мальчик, и не раз сам задумывался об этом, но теперь, когда пришло осознание... Последняя ниточка оборвалась. Один! Совсем один! Я должен узнать, что там случилось. Пока я размышлял об этом, я инстинктивно сжимался, готовый парировать остроты Каниса. Дух любил отпускать несмешные шуточки на тему моих неудавшихся отношений и одиночества, которое я в итого выбирал сам, снова и снова, в трусости своей допуская все те же ошибки.

Дух всегда выводил меня из порочного круга рефлексии, но в этот раз я остановился сам, ибо дух молчал и не желал выходить на разговор. Канис был болтлив и, казалось, что он хотел выговориться за все те годы в молчании и в заперти, и все никак не мог насытиться общением. И все же порой он замолкал. Такое случалось, когда дух обижался, грустил или просто замыкался в себе от обрывков собственных тягостных воспоминаний. Мой незримый сосед открыл мне тайну, что за столетия жизни его память стала походить на старое решето, и что он наверняка убьет нас обоих, если утратит ее остатки и забудет кто он. Я в очередной раз ухватил себя на мысли, что даже сейчас ищу, жду наших бесед. Может поэтому я избегаю близости с другими людьми? Зачем рисковать, если у тебя живой собеседник в голове?

***

Путь нас ждал не близкий. Шутка ли, семнадцать сотен лиг! Две недели на попутном ветре, и еще столько же, если придется идти на веслах хотя бы треть пути. Все это еще самый оптимистичный расклад, в котором ветер будет нести корабль в нужную сторону, а гребцы будут, как сказочные големы, наворачивать по пятьдесят лиг в день. Если нам повезет, то длительность плавания можно смело удваивать, но я не удивлюсь, если мы достигнем Штайндорфа лишь к осени. Не удивлюсь, но уж точно не обрадуюсь.

Путь не был простым, а я был нежеланным гостем даже в септуме, потому двигаться надо было не только быстро, но и осторожно. Белым морем мы должны обойти фьорды и достигнуть первой остановки в Кэирн Энган, где проведем ровно день, чтобы обновить припасы и проститься с двумя торговцами. Затем двинем вглубь Холмогорья по Узкому морю. Хаддинг со своим «Морским Вепрем» направится в Кэирн Бреннан через реку Гетэльф и озеро Варуман, а для меня и моей команды он обещал сделать небольшой крюк и высадить нас раньше, в Визо, маленьком данском городке, увядающем в тени ротригского полиса. В Визо нас должен ждать другой капитан, Ялло, сын Ханну, бывший фризский морской разбойник, а ныне прикормленный Септумом и Братством торговец-контрабандист. Фриз совести не имел, но был жаден и имел внушительный доход, потому ему можно было верить. Не слишком, но все-таки.

Капитан Ялло владел стареньким кнорром, маленьким одномачтовым судном, что был значительно меньше «Вепря». К счастью, именно такой кораблик и требовался, чтобы пройти вверх по течению Каликсы и Рогена, и двинуть дальше волоком, минуя болота и дремучие леса под Фрайхофом. Это отрезок пути, будет самым тяжелым и, возможно, опасным. Если справимся, то считай, что уже добрались. День-другой и течение Адера само вынесет нас к Вальдорфу, где меня будет ждать вершина андской корабельной мысли — трехматчтовый хольк, только что с верфи. Душу грело, что на парусе будут трепетать лепестки огня, что вся команда будет из проверенных андских фараэлян, а в охрану мне обещали добрую дюжину граубергских темплариев. Тогда и расслаблюсь, но не сейчас.

До Кэирн Энган мы добрались без приключений и благополучно простились со Снорригом и Бергтором. Все пассажиры, кроме меня с Фалко, спустились на берег отдохнуть от качки. Рэмирус был под надежной охраной, но у меня все равно сердце ёкало при одной лишь мысли, что старик даст стрекача. Благо он боялся навлечь гнев пергатора сильнее, чем самой поездки. Будь он хоть чуточку подозрительнее, на корабль его было бы не затащить, но семпларий оказался бесхитростным малым, эдакий наивный добряк, без задних мыслей и с пунктиком на счет абсолютности моральных императивов. Нежность его психики и прилежность букве закона слегка раздражали — он как будто всю жизнь прожил в каком-то параллельном миру, где все живут в мире и согласии.

— Пошустрее, ребята! Налегайте дружно, разом, ну же! До Визо рукой подать, че разлеглись? — пролаял кормчий, — Если успеем затемно, то так и быть, выпущу на денек покутить. Не успеете сегодня — будете пропивать свои гроши уже в Кэирн Бреннан. Коффур, не прикидывайся мертвым, а то за борт скину! Не хошь работать за скамьей, будешь у меня вплавь добираться! Давайте, сукины дети, по веслам!

С новой силой дружное уханье разлеталось над гладью реки. Ветер, что еще недавно гнал нас вперед сошел на нет и уже четыре дня мы шли усилиями гребцов. Моряки роптали, ворчали и тихо ругались, но темп все-таки прибавили, но лично я разницы не заметил: как ни работай веслом, а под парусами мы шли всяко быстрее. Тащиться так медленно, когда цель пути маячит так близко, казалось издевательством. Впрочем, только дураки пеняют на судьбу — они не замечают и ту малую удачу, что написана им на роду. Нам сильно повезло, что мы пересекаем Узкое море в относительном спокойствии. Чем ближе осень, тем сильнее у здешних вод проявляются дурные черты характера, а в этот раз нас миновали даже грозовые облака — ушли дальше на юг. «Фараэль оберегает» — сказал бы Улле. «Ну, хоть что-то не через жопу» — проворчал бы Инграм. «Ты слишком часто поминаешь прошлое», — отметил Канис.

— Не вижу в прошлом ничего плохого, — я перевернулся на бок и уставился на пейзаж за бортом. — Просто старые истории. Люблю старые истории.

В дали, сокрытый темнеющим небом и расстоянием, плыл огонь рыжей листвы. Волны мерно бились о гнилое дерево бортов, обросших ракушками и водяным мхом. «Разом! Ух! Разом! Ух...» Шлепки весел, противный визг чаек. День за днем, в тесноте, среди потных и угрюмых незнакомцев. То жаркое солнце, то ледяной дождь. Уже целую неделю лангскип Хаддинга нес восемнадцать моряков и дюжину пассажиров на запад, и хотя кормчий уверял, что до Визо было «рукой подать», мы были все еще далеко. Слабо верилось, что мы доберемся туда к вечеру.

***

Трижды я ходил морем, и бесчисленно количество раз шел по Адеру и его притокам. Первый раз вывернул меня наизнанку — меня трясло и мучило всю дорогу. На второй я дал зарок не ступать на палубу даже под страхом смерти. В третий раз я непристойно ругался, блевал и не просыхал от причала до причала. Потом привык, но даже сейчас голова гудела, а тело устало от борьбы с тошнотой и головокружением. Тем не менее, я ни разу не упустил возможности пошутить над худым желудком Фалко. Большую часть времени он проводил в обнимку с бортом, а то и вовсе свешивал над ним туловище, исторгая жалобные всхлипы и не менее жалкие ругательства. Годы путешествий со мной так и не приучили его к морским путешествиям, которые и я сам не шибко жаловал. Воистину становится легче, когда знаешь, что кому-то тяжелее чем, тебе.

Я лежал на тюках в тени сложенного паруса и пялился в облака, пытаясь убедить свое тело, что нахожусь на твердой земле, а не на залатанном суденышке. Чем дальше на запад мы уходили, тем ближе подступали берега, но все еще были едва видны на горизонте. Узкое море напоминало мне устье осеннего Адера, такого же необъятного и спокойного на вид. Даже вблизи Вальдорфа Адер было не перекрыть и полудюжиной полетов стрел. Как бы сильно мне не хотелось идти другим путем, и лучше сушей, впереди нас ждали еще два речных подъема и долгий волок. Снова пришлось наступить себе на горло и выбрать то, что будет разумнее, а не приятнее. От раздумий отвлекал смех и громкие споры игроков. За импровизированным столом из ящиков и бочек, играли в кости и коротали время за бутылкой наши попутчики.

— Проклятье! Еще немного и я оставлю торговлю и окажусь у вас в должниках! — нарочито грозно ругался Йодок Урне, едва сдерживаясь от распирающего его смеха. — У вас счастливая рука, юный Бендт. У вас есть вкус и красота молодости, вы умеете блефовать, проворно мыслите, и при это осмотрительны и не по возрасту осторожны. Зачем вы тратите жизнь на глупое бренчание и горлодерство? Скажите лишь слово, и я найду, куда пристроить юношу ваших талантов...

— Как вам не совестно, господин Урне! Музыка имеет высшую ценность, уж поверьте! Я не собираюсь тратить жизнь на собирательство злата и шелков, чтобы потом чахнуть над этим ненужным богатством, как дракон, — мальчишка-скальд снова завел песню про искусство, но при этом не забывал сгребать в рубашку свой выигрыш. — Все мы сгинем во тьме веков, а наши песни все еще будут звучать, останутся жить на устах наших далеких потомков.

— Это если песни хорошие, — заметил Брагг, сосредоточено ковыряясь в кошеле. — Плохая песня может умереть у сочинителя в глотке, я такое видел, и не раз. Не стоит высмеивать людей важных, даже в веселых куплетах. Особенно в веселых куплетах... Так, я все, проигрался. Вылетаю.

— Серьезно? Ты же столько стряс с того пивовара, — Торри продул еще раньше и теперь только наблюдал.

— Легко пришло, легко ушло, — с деланным пренебрежением ответил Брагг.

— Как же, легко? Тебя наставник вызволял.

— Это уже другое!

— Я тоже, пожалуй, остановлюсь, пока Газарот ко мне благосклонен, — Бендт сгреб все монеты и перешел к их пересчитыванию. — Азарт бодрит кровь, но едва ли вдохновляет на сочинительство.

— Как жаль! А мы ведь только разыгрались. Двое — это слишком мало. Господин Фалко? Господин Грэм? Не окажете ли нам честь и не сыграете ли за этим, — торговец обвел руками ящики под скатертью, — за этим столом? Обещаю, ставки будут умеренными...

— Я не играю, — Грэм подернул плечами в ответ на вопросительный взгляд Йодока. — Вспыльчивый.

— Господин Фалко?

— Чтоб вы меня раздели, как беднягу Рэмируса? — вестарий покачал головой. — Нет уж, увольте. И так тошно.

В подтверждение своим словам Фалко позеленел чуть сильнее и до побелевших костяшек сжал кулаки на мерно вздымающемся борту, от которого и не отходил почти всю дорогу. Нутро коренного эсгифа отказывалось принимать палубу как временную замену земной тверди и вовсю бунтовало. Фалко опять изрядно похудел.

— Ну хоть вы остаетесь еще на кон-другой, капитан Хаддинг? — Йодок призывно постукивал костями, подбрасывая их на ладони. — Нам еще долго придется плыть...

— Может позже, — капитан нервно теребил бороду. — У меня всегда душа не на месте, когда тут проходим.

— А чем это место отличается от других? — брат Рэмирус что-то жевал, прислонившись к мачте. — Здесь опасно?

— Не так, чтобы прям опасно, но...

— Снова эти ваши корабельные суеверия? — с усмешкой бросил Торри. — Дурные воды, проклятые скалы?

— В точку, они самые. Здесь на мель сесть легче легкого, — Хаддинг бросил едкий взгляд на языкастого вестария. — Дно коварное, течение зимой и летом разное. И да, место вдобавок пользуется дурной славой из-за храма на острове. Азатрак, наверное, единственное капище старых богов, которое не посещают паломники. А что, вы боитесь, кабы наши боги вашего не побили, пока мимо идем? Я думал фарэляне похрабрее будут...

— Фараэль оберегает праведных от демонов злокозненных, — заученно продекламировал Рэмирус.

— Капитан! Правила! — сердитый окрик рулевого оборвал начавшийся было диспут. — Свои же наказы нарушаете.

— Верно, Хинрик, верно. Виноват. Запрет есть запрет, а закон для всех един.

Хаддинг достал адлер из кошелька и положил его в маленький обшарпанный деревянный ларец на корме.

— Это что такое? — заинтересовался Рэмирус. — Вира за нарушение морского закона?

— Нет, это наш закон, местечковый, и действует только на моем корабле. Я назвал его «Пять Постулатов Питейного сундучка», — Хаддинг улыбнулся. — Об эрловых делах ни-ни, о вере не нуди, родословные не сравнивай, чужих невест не охаивай и чтоб ни единого звука про кошачье рагу с луком. Кто нарушил — подлец! Клади адлер в ларец. Как доверху сундучок наполняем, в порту кутим и Хаддинга прославляем.

— Ха-ха! — Бендт оторвался от настройки лиры и заливисто рассмеялся. — А что, недурно! Браво, капитан Хаддинг! Мое искренное почтение вам, о морской рифмоплет питейных нот!

Капитан спаясничал в ответ и станцевал какой-то чудной поклон.

— Простите, не могу не спросить, — Рэмирус смущенно запнулся.

— Последнее правило, да? Все спрашивают, — Хаддинг усмехнулся, но тут же посуровел и пригладил бороду. — Темная история. Восемь человек погибло, мы с Хинриком кости поломали и чуть не потеряли корабль. Я лишь раз надумывал оставить ремесло, и это было в ту злополучную ночь. Брр! Не люблю об этом вспоминать.

— Но...

— Понимаю, но как-нибудь в другой раз, проповедник, — капитан окинул взглядом гребцов, — Эй, чего они темп сбавили?

— Утомились, ясно дело, — огласил очевидную истину кормчий.

— А плачу я им за что? Чтоб они по лавкам без дела сидели? Совсем уже...

Йодок еще некоторое время не оставлял попыток втянуть новых участников в игру, но в итоге оставил людей в покое. Наступившая тишина мне понравилась. Жаль, что длилась она не долго. От юного скальда было много шума, и чем сильнее он был занят, тем громче он шумел, а занимал он себя постоянно, и даже ненадолго посидеть в спокойствии его не хватало. Вот и сейчас Бендт закончил настраивать свою лиру и забренчал непритязательную мелодию, и следом начал выводить рулады про путь-дорогу и милую, что дома ждет у очага. Высокий, почти женский голос далеко разлетался над водной гладью. Пел мерзавец непростительно хорошо — заслушаешься.

***

Длинные изломанные тени исчезали, пока закатное небо сменялось ночной синевой. Туман устилал всю водную гладь от горизонта до горизонта, и в любую сторону дальше полета стрелы ничего не разобрать. Только исполинская башня зловещей тенью нависала над нашей крохотной боевой галерой, будто насмехаясь над своим прежним назначением. Антрацитовые провалы бойниц сочились угрозой, пока силуэт рос и рос в размерах с каждым взмахом весел. Гребцы шумно пыхтели, пушистые хлопья снега таяли от горячего дыхания легионеров, или тонули в безмятежной глади Адера. Ни огонька, ни звука. Как всегда, остается переминаться с ноги на ногу и облизывать пересохшие губы в ожидании бури.

Один из маяков спокойствия, что на протяжении веков нес лишь одну новость — в империи все спокойно, теперь был во власти хитроумного негодяя. О его могуществе ходило множество слухов, и даже самые унизительные из них внушали трепет. Тринадцатый эйр, чье имя должно быть отнято и забыто, не выходил у всех из головы, и поселился не только в беседах правителей и военачальников, но и в приметах, страшилках и детских сказках. Нечестивый предатель и убийца, чумное пятно на теле Империи, засел в проклятой башне, ждал и готовился ко встречам со своими многочисленными противниками. С каждой пройденной лигой он становился все более реальным, но не переставал от этого быть легендой.

Перед отбытием инсигнар вещал, что мы - священный Легион, огонь, меч и щит, что сразит любого врага и убережет славу, законы и граждан Империи от любых угроз. Жаль, что я не мог во все это искренне поверить. Казалось, что мы - агнцы, и брели в лес, где их поджидало голодное чудовище. С меня лил пот, воздух в шлеме был вязким и горячим, а щит в руке грозил стать неподъемным. Надо быть наготове, но я был не готов. Никто из нас не был. К такому нельзя подготовиться. Как можно даже помыслить убийство бога?

До берега осталось всего ничего. Кровь стыла в жилах, а ноги подкашивались при мысли о грядущем штурме. Все это неправильно, странно. Может безумный план родила какая-то ошибка? Может еще не поздно остановить это безумие? Я читал схожие мысли на лице каждого солдата. Но кто нас спрашивал? С чего бы нам, гнотам, необразованным полугражданам, вообще понимать, о чем там думают легаты? Не наше это дело, думать.

Еще каких-то десять лет назад я вспахивал поле на пару с отцом, а теперь... Теперь сам стану полем, горсткой земли. Буду держать строй и шагать в ногу, пока кентурий не бросит нас в самое пекло. Все в манипуле были уверены, что мы идем на смерть. Два корабля, две кентурии, сто двадцать пар широко распахнутых от ужаса глаз. Что творится на остальных трех кораблях с отрядами диких и слабо натасканных велоксиаров и полуголых рабов-манкилеров я боялся представить.

В Легионе выказывать страх считалось дурным тоном. Смертной казни за бегство, дезертирство и пораженческую пропаганду, наряду со стыдом перед отвагой старших товарищей, было достаточно, чтобы даже зеленые новобранцы подобрали свои сопли и держались так, будто смерть их не заботит. Никто не позволял страху вырваться: кто-то шутил, кто-то подбивал петь песню, а кто-то лениво, с нарочитым спокойствием и медлительностью переводил довольствие. Боевой дух высок! Так все выглядело на первый взгляд. Нас хорошо натаскали.

Выбили всю слабость. Выкорчевали сомнения. Вырезали даже намеки на личное мнение, инициативу, фантазию. Заменой прошлому и всему человеческому в нас стала дисциплина, кодекс Легио Беллаторе и обмундированием ювенаров, по третьему имущественному цензу уложения о сословной иерархии Аквитанской Империи, да не зайдет над Ее землями солнце! Я легионер, манипулярий, декан своей десятки-эквалии, пугнарий, заслуживший право называться настоящим легионером, окропив землю своей и чужой кровью в десятке боев. Я заслужил все это.

И в моей деревне мной гордятся, но сейчас я бы предпочел бесславную смерть в канаве. Нельзя представить, что за жуткие подарки готовит нам Тринадцатый эйр. Только теперь, когда весь выбор остался в прошлом, когда поздно поворачивать назад, только в этот момент я понял, каким был глупцом. Когда мне стукнуло шестнадцать и я сдуру поставил свой клятый крестик на злополучном свитке, я еще посчитал, что все это было мудрым решением. Еще бы! Жалование в серебре, довольствие, улыбки сельских девок и полное гражданство по окончанию службы. Твою мать, как же я ошибался.

Если не считать рек крови, жизни на острие гладиуса и мучительной муштры от старших братьев-семпитериев, все было терпимо. Вот только сейчас, как видно, меня и моих парней ждет скорая и весьма жестокая смерть. Душно! Задыхаюсь... Расстегнуть бы нагрудник, да нельзя. Зима, а я весь горю. Может все ерунда? Это я надумываю? Это просто еще одна битва... Я взглянул на сотника, что стоял у гальюнной фигуры и делал вид, будто любуется последними сполохами заката. Меня его лицедейство не обмануло. Второй кентурий манипулы знал не больше, чем мы. При виде сведенных судорогой желваков у нашего командира у меня засосало под ложечкой.

Удар. Нас швырнуло вперед и первые ряды завалились. Приплыли. Бледный свет луны отражался от снежного савана на берегу, где легионеры уже выволакивали первую галеру дальше на сушу. Наш черед. Встав с колен и восстановив порядок, я подал своей эквалии знак двигаться вперед. Десяток мужчин последовал за мной, не проронив ни звука, ни стона, ничем не выдав колебаний, и все же я чувствовал лихорадочные взгляды на своем затылке. Мы спрыгнули за борт и двинули вверх по склону, следуя к месту сбора вслед за головными отрядами.

Ноги увязали в толще снега и пальцы мгновенно промерзли до костей, несмотря на утепленные калиги. Жаль, мы так и не отмудохали интенданта. Это же не осенняя пора Вентретера, а ледяная зима Телутенебра! Какие к черту сандалии? Кому будет прок от замерзших насмерть легионеров? Опять вопросы ушли в пустоту. Новые легионы всегда обделяют снаряжением, покуда первопризывный состав новобранцев-ювенаров не выдержит путь до ветеранов-сэмпитериев. Может мы сейчас разобьем лагерь и переведем дух? Рог. Один. Построение, понятно... Второй. Боевая готовность? И так понятно. Дьявол меня раздери, третий! Кентурий Принцепс решил устроить марш-бросок. Как будто это что-то изменит. Эйр давно знает, что мы здесь, а теперь мы встретимся с ним лицом к лицу не только напуганными, но и уставшими.

***

Я понимал, что это кошмар, всего лишь эфемерное наваждение, пронизанное липким страхом и тревогой. В этом сне не было ни монстров, ни публичных унижений и падений в пустоту, но что-то во мне содрогалось от ужаса, предвосхищая устрашающий поворот событий. Но куда большую тревогу в меня вселяло отчетливое ощущение, что и в мире живых было что-то не так. Я чувствовал это кожей, нутром. Негде было укрыться: моя жизнь и мои грезы полнились мучительными испытаниями, не оставляя выхода. Я должен встретиться со очередным страхом лицом к лицу, или вновь бежать, не оборачиваясь и не останавливаясь.

***

Шли всю ночь. Не чувствую ног. Пальцы отморожены и все в кровавых ошметках, изрезаны о снежный наст. Ни одного привала, но уже две стычки. Напороться на засаду в таком редком и голом лесу? Нерадивых дозорных следует вздернуть за это. Позор! Так попасться, а ведь это всего-навсего глупые дикари. Хорошо, что у них нет никакого представлення о воинской тактике - приемы на дикого зверя не сработают с Легионом. Только нервы потрепали.

Я смотрел на снег, на молочное небо, на жалкие деревья. Куда угодно, лишь бы не смотреть на Нее. Громада чернела впереди, и, казалось, таила обещание стать самым роскошным и монументальным надгробием для братской могилы Легиона. Башня огромна и вблизи давила еще хуже, чем я себе представлял. Резко очерченный в свете зари силуэт источал угрозу. Приходилось задирать голову и придерживать шлем за гребень, чтобы разглядеть темный купол. Ни огонька. Добрый знак? Или капкан захлопнулся? Солнце взошло и светило прямо в глаза, медленно доползая к своему по-северному низкому зениту. Близился полдень.

Что-то не так. Не считая хруста снега и пыхтение товарищей, стояла тишина. Все затихло, даже дурные птицы умолкли. Туман? Нет, буря! Стена снежной пыли наступала на наши ряды с обманчивой штормовой медлительностью. Башня вырастала из этой пелены и будто парила.

- Приготовиться! Щиты в землю! - орет кентурий.

Белесая пелена стремительно надвигалась, но было ровной, без вихров. И ветра не было... Это было неестественно, странно. Я зажмурился. Резкий удар горячего ураганного воздуха окатил наши ряды, отчего мы взмокли, но не согрелись. Почти все устояли на ногах. Мир вдруг окрасился багровыми тонами. Может ранило и кровь заливает глаза? Я провел рукой по лбу и ресницами, но никакой крови - только холодный пот остался на окоченевших пальцах. Кое-где от земли валил пар, а окутавшая все вокруг дымка серьезно ухудшила обзор. На деревьях и земле не осталось и следа от снежного покрывала. Чертовщина какая-то...

Какой-то странный треск. Не пойму, что это. Может кавалерия? Нет, не похоже... Проклятье! Ничего не вижу! А вот теперь что-то точно произошло. Озабоченные перешептывания перекрыли крики и ругань первой кентурии. Боевой порядок сотни сломался, потом и вовсе развалился. Вопли прорезали тишину. Контакт с врагом? С кем? Кого эйр соблазнил своими посулами? Варваров? Наемников? Мятежные легионы? Вечная Дюжина! Не хотел бы я сойтись в сече с братьями по оружию. И все же медлить нельзя, там уже какая-то свалка.

Снова этот противный рыхлый звук, хер пойми откуда. В сторону раздумья! Вперед, на звуки боя. Ничего не разобрать, все орут. И как будто стало темнее. Опцион манипулы перешел на визг и указывал рукой наверх. И куда там смотреть? На вершине башни теперь горел огонь и лизал небеса кровавыми сполохами. А над проклятым каменным шпилем... Над ним гасло солнце. Черная тень наползала на желтый диск, и мир погружался во тьму, пока не скрылся целиком. Вдали завыли волки, следом еще стая, и еще одна... Багровые сумерки, алый факел башни и лишь бледный ореол там, где было светило. Будто дыра в небе...

Лязг стали о сталь вывел меня из ступора. Сражение шло во всю, и теперь уже мы были самой гуще. Вот только понять бы, с кем мы бились? Все что я вижу, это тени. Черт подери, это что такое? Я заметил поперечный гребень кентурия-принцепса в тот момент, как его погребло под грудой тел нападавших. Они были повсюду, окружали нас, прибывали и прибывали, будто вылезали из-под земли. Ни о каком строе не могло идти и речи. Хаос, свалка, мясорубка из плоти, костей и стали. Я не различал нападавших, но бил каждого, на чьей голове не было шлема легиона. Опускал клинок снова и снова, отрубая безликим противникам руки и вскрывая шеи. Кровь, вопли, пар от земли и выпущенных кишок, изморозь на ресницах...

***

Кошмар набирал обороты, а я был парализован и все никак не мог вынырнуть из темных вод сновидений. А вынырнуть стоило, и судя по крикам капитана Хаддинга, мне следовало сделать это поскорее. Какое-то происшествие на корабле. Шум и крики доносились даже сквозь пелену дремы. Проснуться, выбросить из головы эти бредовые фантасмагории... Но я не мог, никак не мог взять себя в руки и сдернуть морок прочь. Внезапное озарение вспыхнуло и осело холодом в животе: это был не мой кошмар. Канис не пускал меня, ибо сам был в ловушке своих спутанных искаженных воспоминаний. Он хотел досмотреть до конца. И сам же молил прекратить это. В очередной раз я провалился во тьму, следуя за метущейся душой Каниса.

***

Жаркий бой. Сумятица и хаос. Мы проигрывали и знали это. От моей эквалии остался только Тит, крепыш Коракс и я сам. Ситуация складывалась хуже некуда, но внезапно все стало еще хуже. На вершине монумента грянула серия вспышек, а вслед за ними с небес посыпались десятки огненных росчерков. Каждое пламенное копье растекалось лужей огня и поджигало десятки людей, не разбирая стороны. Вот она, сила эйров! А мы, с мечом и голой жопой шли войной на бога? Безумие! Лишь бегство да мольба может уберечь от ярости божества, но Тринадцатый не слушает молитв, и не дает противникам шанса улизнуть. Да и куда бежать, когда противник жмет со всех сторон? Пронзительный вопль оглушил меня и перешел хрип, а меня окатило чем-то горячим и мокрым. Мой доспех стал черен от крови, сандалии противно чавкали, и даже на ресницах были алые капли.

Рядом упало тело Коракса, безнадежно мертвого, с пробитой головой. Он погиб, но на этом его злоключения не закончились: какой-то безумный ублюдок оседлал еще не остывший труп и срывал с него доспехи. Против воли я задрожал, и с трудом остановил рвотный позыв. Это животное рассекло живот моему боевому товарищу и начало пожирать плоть. Легионера пожирали прямо на поле битвы. Ярость охватила меня и в следующий миг я бросился на эту тварь и иссек на куски, но не услышал в ответ даже человеческого вскрика - сволочь рычала, кусалась, и билась в долгих конвульсиях как бешеные зверь, отказываясь умирать даже с раскроенный гладиусом головой. Эти варвары, эти нечестивые каннибалы... Нет, это невозможно... Не могу поверить, что все закончится так. Легион таял на глазах, как свечка, а врагу не было числа. Святая Дюжина! Кто-то тряс меня за плечи, а его голос шел как из-под толщи воды.

— Гордиан! Гордиан, очнись! — Тит тряс меня и басил прямо в ухо. — Что нам делать? Принцепс мертв, опциона затоптали, нашего кентурия нигде не видно. Клятый эйр сыплет на нас огнем! Что нам делать, Гордиан?!?

Я отпихнул Тита и сделал еще несколько нетвердых шагов вверх по склону. Туман и пар, тьма и огненные сполохи, крики, стоны и скрип снежного наста. Земля и небо окрашены кровью. Никакого порядка, никакого смысла. Хаос и мясорубка. Створки ворот башни были распахнуты, и оттуда к нам вышагивали ровным строем новые противники, закованные в доспехи с головы до пят.

— Туда, Тит, вперед, — язык царапал горло, пока мое сознание проваливалось глубже в безумие. — Видишь врага — бей. Ничего не изменилось...

***

Небеса были алыми, а воды Узкого моря стали темными, как кровь. Хаддинг надрывался до хрипоты, пытаясь усадить гребцов обратно на скамьи. Кто-то рядом со мной рыдал и горько всхлипывал. Побелевшей до цвета свежевыточенной кости Йоддок Урне что-то шептал, отгородившись от окружающих стеной их телохранителей. Его бравым защитникам хватало самообладания лишь для того, чтобы трястись, замерев от страха. Торли скособочился у борта, обхватив голову руками и как мантру повторял: «Дрянь, дрянь, дрянь!» Грэм и Брагг стаскивали полуголого Фалко обратно на палубу, а рыжий эсгиф продолжал вопить, что не «погибнет на сраном корабле». Юный скальд просто выл, как собака.

Я с трудом поднялся на ноги, переложив весь вес на здоровую ногу и посох. Разум еще бредил чумными образами сонного наваждения, а вокруг царила какая-то ересь, напоминающая ночной кошмар. Все было в порядке, но не совсем. На небосклоне светило солнце, как обычно, а необычно было то, от него остался только бледный диск. Все вокруг стало багровым и алым. Капитан надрывался, гребцы орали, телохранители заикались, вестарии поливали Фалко ругательствами. Кто-то продолжал рыдать. Я огляделся, пытаясь найти несчастного горемыку, пока не понял.

— Канис, что с тобой? — я зашептал вслух, не опасаясь быть услышанным в этом аду.

— Ты помнишь? — голос духа был странным, высоким и почти истеричным. — Ты ведь помнишь, что он сказал?!?

— Кто сказал? В чем дело?

— Спустя столько лет, спустя эту чертову пропасть проклятых, безумных лет в темноте... Почему сейчас?

Мой бестелесный товарищ сбивчиво и нескладно бубнил и тараторил, и обрывался в приступах рыданий.

— Теперь я помню свое имя, Тэмиель — впервые на моей памяти голос Каниса дрожал от ужаса. — А еще я вспомнил, почему хотел все забыть...

Часть III - Глава 2 - Простое задание

«Оставь прошлое предкам, будущее — доверь потомкам,

А сам не плачь, не гневайся, и не бросай свою котомку».

Фризская поговорка.

— Что это за чертовщина, дух? Что ты там вспомнил? — сквозь зубы цедил я, — Не вздумай юлить, Канис!

Я жаждал ответов, а мир мне легонько намекал, что желание несвоевременно. Ветер ревел, море зашлось в неистовой пляске, лангскипп трещал и ходил ходуном, а людей бросало в разные стороны, как тряпичные куклы. На палубе царил хаос. Треть гребцов была покалечена из-за внезапно налетевшего шквала, ещё четверть улетела за борт, не успев и вскрикнуть. Остальные отчаянно сражались за жизнь, изо всех сил цепляясь за скамьи, шпангоуты или мачту, где уже совсем не осталось свободного места. Лишь единицы сохранили самообладание: закрепляли снасти и товары, выдергивали уцелевшие весла из уключин, помогали старпому держать руль. Жаль, что вся эта суета была лишь отчаянной попыткой занять себя, пока море играло кораблем, словно надоевшей игрушкой, грозя нарочно сломать...

Всегда, когда жизнь начинала меня пугать, я брал силы у чужого опыта. Если тертый калач ехидно посмеивается, значит вовсе не обязательно ударяться в панику. К моему сожалению, это был не тот случай. Судя по ужасу на лице капитана, он не был готов к настолько коварной выходке судьбы. Еще недавно спокойное, гладкое, как натянутая простыня, море выгнулось высокими хребтами. Водяные холмы подымались и опадали, теряя пушистые пенные гребни. Вместо солнца в пугающем темном небе висел светящийся алый ореол. Он замер над руинами храма Азатрак, освещая неровные зубья развалин, и будто наблюдал за нашей тщетной попыткой совладать с кораблем.

— Что это за хрень, а? Я к тебе обращаюсь, да! Сначала орешь, что вспомнил имя, прошлое, что все вспомнил, а теперь на зло мне умолк? Скотина! Что ты молчишь, Канис, черт тебя дери?!? — я закипал, как и всегда, когда терял терпение и контроль над ситуацией. — Или тебя теперь величать господин Гордиан? Ваше легионершество? Хватит отмалчиваться! Говори!

Я злился, хоть и понимал, что в этот раз упорное молчание не было издевкой или вредной выходкой, как и не было упрямством. С Канисом что-то творилось, что-то, что ему было не свойственно. Его мысли и воспоминания летели роем сквозь мое сознания, но я едва ли мог разобрать обрывки фраз. Ясно была только то, что мой бестелесный попутчик впервые полностью потерял самообладание и проигрывал в схватке с личной бурей — бурей чувств. Краешком сознания я ощущал замешательство духа, и от его смятения я и сам невольно поддался тревоге.

Беготня на палубе стала менее беспорядочной, но штормовая свистопляска продолжалась. Хаддинг продолжал выкрикивать команды, но едва хрипел, сорвав голос. Узкое море превратилось в море крови в алом свете затмения, и это было чертовски устрашающим зрелищем. Нас бросало из стороны в сторону, будто щепку, верх и низ менялись местами, вода сбивала с ног и смывала людей прочь, ветер ревел, оглушал и рвал паруса в лохмотья. Как бы капитан не старался, и сколько бы сил не прикладывала его команда — ничего нельзя было поделать. Мы были жалкой щепкой, ничтожной песчинкой, худой истертой ниткой в руках северных Прядильщиц.

— Лучше бы тебе сейчас ответить, дух, иначе...

Ты угрожаешь мне вслух, Темиель. Да еще на альталейне.

— Что? — я и не заметил, когда заговорил на старшем наречии. — Все этот дрянной сон! Думаешь кто-то заметил?

Вряд ли. Сейчас мало кому есть до тебя дело, к тому же есть неприятности постра... Берегись!

Меня сшибло с ног, и я грохнулся на спину, едва не выронив посох. Лучше надо было сраные тюки закреплять! Оглянувшись я понял, что мягким снарядом оказался не мешок с добром, а сам гильдейский торговец. При очередном толчке его вместе со свитой разметало по кораблю, затем выбросило прочь с палубы. Телохранители не так уж полезны в битве с морем, хех. Тебе смешно? Его телохранители — кальды, родом с гор, а утопнут в море. Это забавно. Ну так смейся, пока можешь, а то мы скоро последуем за ними. И не мы одни. Этого бедолагу так и оставим? Взглядом я выцепил торговец, что еще боролся за свою жизнь, и, на его счастье, мне было не насрать. От случая к случаю, я следовал заветам Фараэля из предосторожности, к тому же мой собственный свод правил был не в пример коротким и легко уживался с любым кодексом поведения. И все же я медлил, опасаясь подойти так близко к борту и бушующему морю. Рискнуть? Или не стоит?

Тем временем Йодок Урне, едва не улетевший в море при очередном накате волны, все еще висел за бортом, вцепившись руками в дерево и истошно вопил. Силы его покидали: слишком грузный, в отяжелевших от воды одеждах, он захлебывался от потоков воды, кашлял и жалобно звал на помощь, не в состоянии вытянуть себя самостоятельно. Сзади нарастал шум. Я обернулся и увидел вздымающийся горб очередного водяного вала, больше чем были до этого. Очень вероятно, что нам конец, но я, как и Фалко, предпочту веру в то, что мы не умрем на сраном корабле. Это не от нас зависит. И пусть. Хоть сблагородничаю напоследок. Уйти красиво не получится, Темиель. Да заткнись ты уже!

— Держись, Урне! — я крикнул изо всех сил, едва ли мой голос перекрыл рев ветра.

Я метнулся к торговцу. Времени было мало. Я закрепил посох у ребер корабля, вблизи бортовых уключин, затем крепко ухватился за древко, а правой рукой схватил Йодока за запястье и потащил. Торговец вцепился в меня обоим руками, ободрав до крови кожу даже сквозь одеяние. Я уже почти вытащил его на палубу, когда наши лица встретились нос к носу. В глазах Урне и так стоял животный ужас, и тут внезапно его взгляд совсем остекленел, будто в этот момент торгаш и вовсе обезумел. В следующий миг нас накрыло с головой.

Поспешив захлопнуть пасть, я вновь проколол десну и губы протезом, но все-равно оказался слишком медленным. Меня закрутило и несколько раз ушибло о дерево, отчего я потерял остатки набранного воздуха и вдоволь наглотался воды. Морская соль обожгла горло и нос. Хруст в плече и щелчок в локте я отчетливо услышал, несмотря на шум и рокот волны. Боль пришла с запозданием, но грозила захлестнуть целиком. Правая рука против воли разжалась, но торговец все еще держал ее. Левой руки я вовсе не чувствовал, если не считать острую боль, бившую иглой в шею и кишки. А вот посох я все еще держал мертвой хваткой, чтоб было чудом, учитывая, что плечевая кость скорей всего вышла из хрящевого мешка. Это я держу. Дай бог тебе здоровья, демонюка! Фу!

Волна целую вечность мотала нас в разные стороны, пока наконец не выбросила обратно, на палубу. Мы покатились по скользким доскам палубы и оба зашлись в кашле, утопая в морской воде, которую набрал наш лангскип. Твое чувство юмора стареет вместе с тобой и становится просто ужасным, Тэмиель. Паршивой ситуации — паршивые шутки. Это не оправдание. Да расслабься ты! Я приложил усилие, чтоб сесть, но тут же повалился обратно, когда на меня свалился очередной незакрепленный тюк с водмолом. С прискорбием отмечу, что нам еще придется пострадать от общества друг-друга. Шторм утихает. Если это такая шутка, то у тебя с юмором хуже, чем у меня. Сам проверь.

— Что-то я сомневаюсь, что нам сейчас повезет, — я огляделся и к собственному разочарованию увидел мир, что все еще напоминал багровое чистилище. — Ты ошибся, дружище, и не в первый раз.

Да ну?

Теперь до меня дошло. Канис был прав. Опять. Луч надежды смягчил досаду — зловещая тень наконец-то упустила кусочек солнца из своей хватки, и теряла силу, с каждым мгновеньем проигрываю свету все больше и больше. Багровые цвета покидали мир, а вместе с этим море смирило ярость, начало понемногу успокаиваться. Сильная, но терпимая качка заменила былую свистопляску. Волны уже не вздымались, а лишь устало перекатывались, темные облака растворялись в белесой дымке светлеющих небес.

Все закончилось! Мы продержались! Живы! Не все уцелели, пострадали многие, но все же... И тут в голову сразу полезли суетливые мысли об отклонении от курса, потерянном времени и непредвиденных тратах. Говорят, что страх — смерть разума, но он скорее уравнитель. Стоит ему покинуть напуганных, и они становятся сами собой. Первым делом, я удостоверился в здравии брата Рэмируса и сохранности ларца с записями. Фалко, Грэм и двое вестариев-оболтусов отделались ушибами, но в целом были в полном порядке.

Бледный, как мертвец, скальд приклеился к мачте обеими руками, а рядом с ним в аналогичной позе сидел зеленый Фалко с застывшей маской хтонического страдания на лице. Легкая морось барабанила по палубе и рваным парусам. Ветер подвывал, но больше не срывал с губ слова и не уносил их прочь. Гребцы и наемники Йодока вычерпывали воду шлемами и ведрами, а мои вестарии им помогали.

Хаддинг сидел на корме своего измученного «Вепря», и даже сейчас немного пошатывался. Уставший, вымотанный, осунувшийся и будто постаревший, капитан все же не изменял своим привычкам и сохранил манеры, а точнее отсутствие оных. Вальяжно развалившись на груде товаров Йодока, хозяин «Вепря» критически осматривал корабль и, как ни в чем не бывало, выбивал из нее отсыревший табак. Небо совсем посветлело.

— Говорил же, что я лучший капитан по эту сторону черных гор?

Луч солнца озарил довольную морду Хаддинга.

***

Правый локоть ныл, кровоточащая губа распухла, и все тело саднило, будто меня весь день били. Левая рука висела плетью. Я знал, как ее вправить, но отложил это до нашего прибытия на берег, благо Визо уже был близко. Как только шторм утих и небо прояснилось, ко мне вернулась тошнота. Меня так и подмывало расспросить Каниса о диковинном мороке, но я все никак не мог придумать правильные вопросы.

Мой попутчик много болтал, но деликатных тем, в особенности о своем прошлом, старался избегать. Может и сам не знал с чего начать? Может быть просто не хотел. В любом случае, дух был на взводе: отпускал едкие остроты и циничные комментарии обо всем, что видел. Он всегда так поступал: отвлекался от беспокойства на дурацкие шуточки, прятался от трудных разговоров за грубостью и молчанием. Ничего, случай еще представится.

Народ притих. Бендт, наш веселый скальд-балагур, грустил и впервые бродил по кораблю с постной мордой заместо привычного выражения восторга и любопытства. Даже не прикасался к своей лире. Никто не болтал, не играл в кости, гребцы не ухали и не мучали глотки песней. На скамьях не хватало полдюжины человек. Кальды-телохранители выглядели еще более понурыми и обеспокоенными, чем мореходы. Суровые горцы не только не уберегли Йодока, но и потеряли троих: двух поглотило Узкое море, а один захлебнулся, но не водой, а кровью — сломанные ребра проткнули ему легкие. Сам Урне выглядел так, будто испытал катарсис. Торговец держался за голову обеими руками, а лихорадочное движение глаз и плотно сжатые губы выдавали умственное напряжение. Рэмирус молился, вестарии прохлаждались на палубе, и только Хаддинг выглядел как ни в чем не бывало.

— Сколько еще осталось? — оперевшись на посох здоровой рукой, я заковылял к хвосту судна.

— Я уже говорил, что до Визо рукой подать... — увидев мой суровый взгляд капитан недовольно выдохнул. — Вечером. Этим вечером мы доберемся до гавани. Шторм занес нас вперед.

— Нету худа без добра, господин проповедник, — добавил рулевой.

— Верно, — я цокнул языком и щелкнул пальцами, привлекая внимание вестариев. — Садитесь на скамьи и гребите. Не ты, Фалко. А ты, Брагг, поднимайся. Господин Йодок! Отправьте своих людей на пустые места. Мне осточертело торчать здесь, и я жажду ступить на твердую землю.

Торговец молча кивнул и передал троим добровольцам по серебряной монете. Город призывно маячил на впереди и рос в размерах, но даже когда в воздух поднялись все весла, я не заметил разницы в скорости. Что двадцать пар, что двадцать пять, для меня разница была неочевидна. И все же мысли о земной тверди меня грели. Еще немного, и дневной кошмар останется позади. Жаль, что кошмарная картина кровавых волн, кровавого дождя, темного солнца и опять-таки кровавых небес, впечаталась мне в память так же прочно и отчетливо, как оттиск на золотом Дреккене. Так же, как и этот сон, про башню и жуткую сечу. Что-то во всем этом не давало мне покоя, будто я упускал что-то важное.

Еще будучи послушником, я читал и переписывал старые фолианты, где повторялся ряд историй: легенда о пришествии Огнеликого, сказание Последних Днях и о семи огненных Казнях, апокрифы о мести Осквернителей и о последнем истребительном походе праведников. Изложения и переложения, цитирования и отсылки, ошибки и неточности, отсебятина и выдумки. Нельзя было определить, что стало первоисточником, да я и не ставил такой цели.

Когда же сквозь мою память прошли десятки томов, все эти истории отряхнулись от украшений и превратились в каркас, некий эталон легенд, благодаря которому я находил новое и отсеивал лишнее. Только годы службы Септуму открыли мне глаза на всю ту свободу, что царила в нашем провинциальном храме. Не считая вульгарных альманахов о ворожбе и откровенно еретических произведений, наподобие записей Менно Мирного Гласа, у меня был доступ к большей части библиотеки. Я переписывал по указке наставников, читал самостоятельно в свободное время, украдкой почитывал в трудовые часы, и уже тогда встречал строки и о погасшем солнце, и о кровавом дожде. Было что-то еще.

Став пергатором, я встречал в своих изысканиях редкие документы, тома мистических содержаний, нос к носу сталкивался с фольклором, свежими народными поверьями и старыми местными легендами. Встречал я и неканонические, и даже отреченные фолианты, где мне попадались записи об Алом Дне, дне великого Суда. «Конец Времен» даже в вольных переложениях еретиков был той же самой историей, если забыть про отступления о змие, глотающего солнце, костяные корабли мертвецов и божественного полубога, вышагивающего по кровавой морской пене, как по земле. Во всех отклонениях прослеживалось влияние пантеона старых богов, либо явные заимствования сюжетов из юстинианства, но хребет пророчеств был схож, если не идентичен. В голове свербело, но я так и не мог вспомнить, что же важного я упустил.

— Тяжело видеть смерть так близко, — Рэмирус отвлекся от своих молитв и отчего-то решил донять меня отеческой беседой. — Как думаете, брат Флавиан, от заупокойных легче живым или мертвым?

Смешной он. Это уж точно. Чудной и есть. С чего этот старый дуралей решил, будто нам нужен пастырь? Может хочет втереться в доверие? Или он обычный простофиля. Какая разница? Голову ему нам не запудрить. Пошли его нахер. Он уже мне надоел. Это не разумно. Тогда я сам. Канис! Может лучше поговорим о том... Нет. Не хочу. Потом. Дух умолк, а я понял, что все то время застыл с выражением тревоги на лице. Не дождавшись моего ответа, семпларий состроил на лице отточенное выражение сочувствия, приняв мое молчание за потрясение. Он продолжил.

— Это было тяжким испытанием, но вовсе не конец света. Крепитесь! Жизнь еще не раз испытает вас на прочность.

— Слуга септума не бывает изнежен или слаб духом, — я обвел глазом шепчущихся и сотворяющих защитные жесты гребцов, притихших наемников и молящихся младших вестариев. — Лучше скажите, как вразумить маловерных.

— Нет ничего проще! Нужно просто объяснить им, что они прошли суровое испытание, и поэтому все в порядке.

— Люди редко верят пустым речам...

— Так подкрепим же слова фактами! Во-первых, они живы, а значит сочтены достойными, — жрец начал загибать пальцы. — Во-вторых, светопреставление закончилось, что подверждает идею испытания. В-третьих, Фараэль не спустился с небес для битвы и суда, а значит в случившемся не стоит углядывать чего-то зловещего. И, в-четвертых, мой опыт общения элагуром Филоктетом подсказывает мне, что затмение — феномен природный, а вовсе не чудесный или колдовской. Повторяется каждые семьдесят с лишнем лет, и виден только у нас, на Севере. Меня больше напугала буря... И я немного стыжусь этого. Я думал, что уже достаточно прожил, чтобы навсегда отринуть страхи свойственные юным.

— Все бояться смерти, брат Рэмирус.

— Отнюдь, — Рэмирус улыбнулся и качнул головой. — Обычно страх смерти меня не тревожит, а вот жизнь порой пугает, и люди, бывает, страшат. Вы не печальтесь. Мы с вами еще поживем. Дурных предзнаменований на моем веку хватало, а судных дней, вторых пришествий и концов времен так и не случилось. Ни одного случая, смею заметить.

Наверное, этот Рэмирус, действительно добрый малый. Я согнал его с насиженного места, из-за нашей миссии все мы чуть не распрощались с жизнями в этот жуткий шторм, а он тут стоит меня подбадривает. Светлый человек. Жаль от его навязчивой доброты и жизнелюбия меня воротило.

— Конец света в мои планы не входит, — я решил найти себе более уединенное для размышления место и двинул вдоль борта. — Надеюсь вы правы.

— Конечно прав, — Рэмирус рассмеялся и последовал за мной по пятам. — Абы кого в семпларии не берут. И все же, несмотря на мою правоту, миряне еще будет долго будут судачить, будут бояться и впадать в суеверия. Такова жизнь.

— Знаете, ожидал от вас более острой реакции, — я уже понял, что так просто жрец не отвяжется. — Думал именно вы припишите затмению пророческие смыслы.

— То, что я стар, еще не значит, что я слабоумен, и я уж точно не впечатлителен, как безусый послушник, — старик наглаживал бороду и лучился озорством, — Вы, осмелюсь предположить, считаете, что здравый смысл и критическое мышление досталось Септума, а весь эскапизм, фанатизм и мракобесие разошлось меж слуг Первого Храма?

— Нет! Я не к этому вел... Кхм. Просто я знаю людей, видевших много зла. Все они, даже самые лучшие и милосердные, нередко проникаются идеями о том, что весь мир прогнил до основания, — как же он утомляет меня, заставляя меня все разжевывать, будто силы вытягивает. — И пророчества о вселюдских судилищах легко вписываются в их представление о мироздании.

— Вы погрязли в темной стороне жизни, мой юный друг, — Рэмирус легонько тронул меня за плечо и ласково улыбнулся. — Оглянитесь! Мир светел. Надо только дать себе шанс увидеть все это великолепие.

Юродивый, ей богу. Может издевается? Ну ты только посмотри, опять сочувственная мина и этот менторский тон. Нет, не сказал бы. Выглядит искренне. Ты слишком доверчив. Опять старая песня...

— К тому же если бы судный день и наступил, то по канонам сначала идет Полынь, следом наступает затмение солнца, и лишь затем приходят бури и ураганы, предвестники битвы между воинством Фараэля и черными силами.

Что-то сверкнуло в голове.

— Что-то идет?..

— Ну как же, битва между добром и злом, Фараэль супротив сил демонических...

— Нет, в начале, что должно быть до затмения?

— Эм... Полынь, ясное дело. Хвостатая звезда, Предвестник Конца, Звезда Мертвых...

— ...Горечь Праведных и Светоч Нечестивых, — строки сами всплыли в голове, будто вложенные чужими руками.

— Да, все верно. Это же еще послушникам рассказывают.

— Больше не рассказывают, брат Рэмирус, — я вспомнил свое последнее задание в меркильской скрипте, еще до того, как попал к Солеру. — Эти строки теперь вымарывают из Слова Фараэля. Уже больше десятилетия.

— О звезде? Ерунда какая.

— Действительно. Глупость.

Вот он, опять! Колокольчик тревоги. Тихий, но неумолимый звон возвещает об угрозе и грядущих неприятностях. Зачем править старые легенды, которыми так удобно пудрить голову людям? И почему сейчас? Из-за братания с юстинианами? Но у них-то звезды летают при каждом удачном случае, особенно если замешан Спаситель. Ни хрена не понимаю, но почему это все еще кажется важным. Будь я трижды проклят, если все это просто схоластические хитрости. Мы и так уже прокляты, Тэмиель, только по разу. Так что теперь, нырять глубже в дерьмо? А разве у тебя когда-нибудь был другой план?

***

Закат вновь сделал небо багряным. Хорошо, что на этот раз это был лишь ореол на западе, и ужаса он не внушал. Зато у меня вызывало омерзение наша долгожданная остановка в Визо. Грязный и унылый — именно таким я запомню этот городок. Еще до того, как мы сошли на берег, место мне не понравилось.

Причал доживал свой срок безо всякого достоинства: пирсы разваливались, гнили, оседали, кренились, а местами даже уходили под воду. Две действующие пристани напоминали что-то среднее между стоянкой бродячих торговцев и складом буйно помешанного квартирмейстера. Визо был городом, но уже давно деградировал в городишко, а теперь и вовсе умирал. Местные были в курсе, потому и рожи у них были соответствующие. Всё здесь смердело безысходностью.

В портовой части было много народу, но все были какие-то тихие, обеспокоенные, и с тревогой смотрели на нас, особенно на телохранителей торговца и вестариев. От моего взгляда люди отворачивались, то ли догадываясь о моем ремесле, то ли из-за оскорбленных эстетических чувств, но украдкой все равно пялились, особенно дети. Бритый череп в отметинах и шрамах, костяной протез из пожелтевших клыков вместо улыбки, малоподвижные слепой глаз...

По привычке я игнорировал беспардонное любопытство незнакомцев, пока не осознал, что местные уже выглядели напуганными, и мой вид их мало занимал. Беспокоило их не столько моя неземная красота, сколько сам факт нашего прибытия. Люди расступались, люди прятались, люди творили защитные пассы руками и плевали вслед.

Даже если тут никогда и не было оживленности Кэирн Энган, или чистоты и порядка Грауберга, город все равно выглядел слишком потрепанным, хаотичным, будто захватчик пронёсся или ураган пролетел. Я никогда не завышал ожиданий к небольшим поселениям, но всегда считал, что если оно заслужило право на собственную чернильную кляксу на карте, то не должно быть полной дырой. Даже мои невысокие требования частенько подвергались испытаниям.

Визо не мог похвастаться ни культурным наследием, ни красотой, ни даже приличным местом для постоя. Гнилые и обветшалые постройки, пустые дома с темным провалами окон, и вездесущий мусор, оборванные тряпки, бродячие собаки, орды попрошаек... Многие люди были повязках. В грязи у торговых рядов лежали разбитые черепки, вдавленные в грязь одежды, раздавленные продукты и другие изувеченные товары. Сами лавки тоже пустовали, что было совсем странно. Даже привычному ярморочному галдежу не нашлось места на здешнем рынке. И главное, всюду я натыкался на эти затравленные взгляды. Каждый второй держится за обереги, а каждый первый — поглядывает на заходящее солнце... Тут до меня наконец-то дошло.

Они тоже видели затмение и алые небеса. Северяне — народ упрямый и жизнерадостный, но впечатлительный и темный. Если даже опытные путешественники, побитые временем и жизнью, были напуганы светопреставлением, то что уж говорить о простых бондах? Я отчетливо представил себе, как бабье и дети заходятся в плаче и крике, мужчины бледнеют и делают глупости, а жрецы старых богов, лишь сильнее будоражат фантазию местных. У годи какой-то особенный пунктик насчет конца света, которого они самозабвенно и с нетерпением ждут. Ну и натерпелись тут все страху, как пить дать, до истерик и драк дошло. А теперь к ним домой заявляются пришлые: странная компания, при оружии да с чужеземным жрецом. Я бы тоже напрягся на их месте. Хотя что это я? Я всегда напряжен.

Благополучно миновав портовые красоты с темными приземистыми домами и неотступным запахом рыбьих потрохов, мы двинули к сердцу гостеприимного Визо. Чем дальше вглубь лабиринта обветшалых построек мы шли, тем чаще нам встречались сурового вида мужчины, которые буквально сверлили нас взглядами. Угрозы эти провинциальные придурки едва ли представляли, но осадочек все равно оставался. Солнце садилось, город был темным, потому бы сбились плотным строем и угрюмо шли в потемках.

В порту еще нам встречались костры и бивуаки голытьбы, но ближе к центру нищие пропали, а город слегка приосанился, но едва ли выиграл от этого — теперь он казался вымершим. Все наглухо закрыто, заколочено, и лишь иногда тут и там в щелях рассохшихся ставен проглядывали огоньки от лучин. Не было тут и ночной стражи, чтобы зажигать факельные столбы, которых тут тоже, кстати, не было. Когда мы уже почти добрались до постоялого двора, наша удача закончилась. От группы наиболее крепких и суровых на вид мужчил отделился рослый бородач с красноватым обветренным лицом.

— Хто такие будете и откуда? — мужик преградил путь нашей процессии и встал в угрожающую позу. — Пошто стока железок на себя нацепили? Драки ищете?

— Что вы, добрый человек, все для защиты! — Хаддинг улыбнулся по своему обыкновению. — Мы пришли с миром. Даю на то слово капитана.

Мужчина оскалился и сплюнул на землю. Повисла неловкая пауза, и чем дольше она длилась, тем более насмешливой казалась ухмылка капитана. Бугай подобрался, нахмурился сильнее и быстро оглянулся, кинув взгляд на товарищей, что уже подтягивались к нам. Не знаю, с чего мореход считал, что его улыбка бывает уместной в переговорах — у него даже самое нейтральное выражение лица выглядело глумливо.

— На вопросы отвечай, пустобрех, а то мы тебе покажем, шо думаем о заезжих шутниках, — бородач ударил кулаком в ладонь и хрустнул суставами. — Кто такие, откуда приперлись и зачем?

Ситуация накалялась. Кто-то должен что-то придумать. Я уже собрался выступить, как помощь подоспела сама. Урне пыхтел и протискивался сквозь наши ряды, пока не выбрался вперёд, заслонив Хаддинга. Торговец вскинул руки в мирном жесте и заговорил своим чистым басом, с нарочито утрированным данским акцентом.

— Меня зовут Йодок Урне и я хелагскауп доверенного круга, а мужчины с железом — моя защита от лихоимцев, — опрятная внешность, украшения и поставленный голос легко перетянули на себя внимание. — Не подымайте крик, уважаемый, мы у вас не задержимся. Я, между прочим, добрый друг бана Вилфреда...

— Бан Вилфред помер уж года два как...

— Что? Какой ужас! Мои соболезнования семье покойного, — ни разу не сбившись продолжал торгаш, — В любом случае меня тут давно ждут в гости, однако я не могу показаться в таком виде.

Йодок обвел рукой свой безупречный, хоть и слегка растрепанный, наряд и улыбнулся.

— Нужно привести себя в порядок, закончить с делами торговыми, и уж потом, прежде чем двинем Кэирн Бреннан...

— Не доверяю я этому неженке, зубы нам заговаривает! — забубнил кто-то в толпе.

— Не к добру явились сюдой, ох не к добру, как знал...

Подошедшие мужчины укрепили и расширили блокаду бородача, но ничего сверх этого не делали. Главарь хоть позиций не сдавал, но и в атаку не шел, только молчал и слушал. Йодок начал потеть и нервничать, но не растерялся и поспешил перехватить инициативу, продолжая гнуть дипломатическую линию.

— А вот эти господа, в белых платьях, между прочим, святые люди! Эти паломники, божью люди смею сказать, бредут с миссией мира в Андераан. Им предстоит долгая дорога, так что они точно нуждаются в отдыхе и остановятся здесь на постой. Верно, брат Флавиан? — он обвел рукой мою компанию, а я кивнул в ответ. — Их тут тоже ожидают, вот в этой самой доброй таверне. Капитан Ялло, если не ошибаюсь.

Кто-то из вестариев, я смотрю, все растрындел, пока я дрых. Уши оборву.

— Не знаю никакого Яло, и на проповедников энтих я класть хотел, — забухтел бородатый ополченец. — Мы тут не жалуем фарэлян, и незнакомцев всяких...

— Это я вижу, и это вы зря, — хелагскауп упер руки в боки и театрально огляделся. — С таким отношением вы можете гавань свою сжечь и дружно двинуть в Кэирн Бреннан.

— Шо? Гавань нажу сжечь?

— Нет, я не это имел ввиду... Я просто... Это же так, совет. Даже замечание простое, наблюдение, без задней мысли, — Йодок начал оправдываться. — Это же ради красного словца, шутка...

— С огнем не шутят, сука!

— Швали андской как раз с огнем играться-то и охота. Прочь их гнать надобно...

— Зачем гнать? Может лучше на дерево их, что наверняка?

— Не знаю... Вона какие зубищи у страшного с посохом, и глаз ведьмавской...

— Наколдует небось пакость какую...

— Да херь это все! Доброй дубиной по голове — и выйдет все колдунство...

— Так чего ждать? Гнать их надо, пока не учудили чего...

Толпа и так была взволнована, а после двух неудачных попыток установить диалог, и вовсе разошлась. Казалось, что все только и ждали сигнала, чтобы перейти к насилию.

— Таак, слухайте сюдой... — начал заводила.

— Ох, сука! Опять, да? — худосочный мужик в фартуке, с курицей в одной руке и тесаком в другой, выскочил из таверны и перебил бородача. — Шел бы ты в жопу, Кристер! Снова воду мутишь, скотина?

— Э, Холлдор, ты чего? Мы же для всех стараемся.

— Мы? Кто «мы»-то, а? — лицо Холлдор сочилось ядом. — Ты здесь один кашу завариваешь, как обычно. Заколебал ты меня, мудак, сил нет. Чуть-что, и снова твоя рожа, в каждой гребанной заварухе!

— Ты палехче давай, хорошо? — Кристер поднял палец вверх. — Мне своих защищать сам Браден кажет...

— Тебе не боги, а белочка в уши шепчет, придурок, — трактирщик отчаянно жестикулировал, и курица в его руках продолжала хлопать крыльями и сдавленно квохтать. — Говеный ты мужик, Кристер, и как плотник — тоже говно.

— Эй, я энтими самыми руками...

— ... вытесал мне кривой стол и хромую табуретку. Пасть захлопни и вали прочь, бездельник, вместе со своими дураками! — злобно зашипел кулинар, размахивая уже почти задушенной курой. — Не отпугивай мне гостей! Разошлись, живо, а то никому из вас больше не в жисть не налью.

Угроза трезвостью возымела действие — боевой дух местного ополчения съеживался на глазах. Предводитель с шумом выдохнул, осознав поражение. Медленно и вальяжно, всячески выражая свое презрение, Кристер начал удаляться прочь, а за ним двинула дюжина его подпевал. Остальные шумные мужики разбежались, будто стайка тараканов. Свободный проход на постоялый двор нам наконец-то обеспечили.

— Проходите, люди дорогие! Я Холлдор, это мое заведение, и я буду рад попотчевать гостей чем душа пожелает, — сменив оскал на добродушную мину, владелец таверны буквально силком, взяв под локоть, тащил Йодока внутрь, а остальных зазывал, ежеминутно оборачиваясь. — Устали небось с дороги, да и погода, поди, неласкова была...

— Не представляете, почтенный Холлдор, насколько вы правы... — в усталом голосе торговца звучало облегчение.

***

Бойкий на язык и скорый на руку хозяин метался от стола к столу, шутил, дразнил яствами, выспрашивал предпочтения, и не забывал при этом добегать до котла и раздавать указания помощницам, каждая из которых походила на Холлдора как две капли воды. Единственным отличием была стать: Холлдор был бледен и худ, как жердь, а его девушки были румяны и округлы в известных местах. Хозяин носился меж гостями стремительными наскоками, будто ястреб, а его симпатичные подмастерья сновали тихой и торопливой поступью, будто стайка белочек.

Казалось, что Холлдор, не знает что такое усталость, и уж точно не испытывает отеческой нежности к подопечным. И полногрудые девки с подносами, и толстозадые кухарки с раскрасневшимися лицами — все получали нагоняй в перерывах между любезностями, которыми он одаривал гостей своего, пристало сказать, весьма приличного для такого захолустья заведения. Само радушие, ей богу. От такого шквала внимания и неугасающей улыбки становилось даже как-то не по себе.

Я внимательно наблюдал за публикой, что мало отличалась от серых и тихих горожан, встреченных нами ранее, и, не заметив ничего необычного или стоящего внимания, в очередной раз остановил взгляд на обслуге. Сомнений быть не могло: все помощницы были если не его дочерьми, то уж точно близкими родственницами. Тот же нос, та же узкая челюсть, пронзительная синева глаз. Трактирный тиран, тем не менее, никого не щадил, и за малейшую оплошность шпынял девчонок со страстью погонщика волов.

На скатертях появлялась снедь, выпивка и закуска, будто по волшебству, а воздух наполнился пряными запахами угощений и кисловатым запахом эля. После скудной корабельной кормежки и тошноты, живот заявлял о своем одобрении сердитым рычанием, которое все равно ни шло ни в какое сравнение с рыком истерзанной морской болезнью утробы Фалко. Натерпевшись страху и вымотавшись за путешествие, каждый из нас желал отдохнуть, выпить и выспаться. Поморщившись от боли в вывихнутом плече, я присел за стол к торговцу. Скальд, жрец и вестарии присоединились следом, а наемники и гребцы прибывали группами, постепенно заполняя таверну запахом пота и тихим гомоном басовитых голосов.

— Милостивые Боги, вы только попробуйте! Ммм! — Брагг урчал, будто кот, и жадно пожирал яства, — Это курочка вкуснее любой, что я пробовал, клянусь Фараэлем!

— Не богохульствуй, Брагг! — довольное лицо Рэмируса контрастировало с сердитым тоном. — Это всего лишь пища, пусть и отменная, соглашусь.

Навесив самую широкую белозубую улыбку, Торри заглядывал в глаза смущенной девчонки, что выставляла на стол похлебки с жарким. На вопрос «Как зовут, красавица?» девушка ответила пунцовыми щеками, закушенной губой и стремительным побегом. Молодому вестарию все никак не сиделось на месте: он крутился, подмигивал и стрелял глазами, ополоумев от такого количества симпатичных барышень за раз.

— Да что жратва, вы посмотрите какие птички тут порхают, — сальные глаза парня блуждали вслед за девичьими силуэтами. — Воистину, Фараэль милостив.

Звонкий шлепок по лбу осадил кобеля. Послышались смешки, сдерживаемые всхлипы и хрюканье, а следом мелодичный и заразительный смех скальда разлился над столом, подстегнув на второй раунд усмешек и поддевок.

— Не богохульствуй, шельма! — в этот раз голос семплария отдавал металлом, хотя любезная улыбка все так же таилась в опрятной седой бороде. — Ежели разгневаешь хозяина своим волокитством, я с тебя семь шкуру спущу.

— А то и восемь, — подал голос Грэм и показал кулак.

— Ты бы правда поостерегся, Торри, — Бендт утирал выступившие на глазах слезы. — Я по собственному опыту знаю, что отцы жуть как ревнивы к своим дочерям, особенно если они молоды и годятся лишь на выданье.

— Да я же просто смотрю, че вы? — длинноволосый вестарий потирал лоб.

— Это пока, — Брагг поморщился, проталкивая слишком большой кусок по гортани. — Не дури, говорю, дай хоть поесть нормально, пока нас и отсюда с тобой не выгнали.

— А, ну вас! — схватив кружки Торри поплелся в сторону угла, где за столом гремели кости.

Пока непутевые вестарии нас позорили, а наемники и гребцы становились все более сытыми, пьяными и шумными, я продолжал выискивать кальдских мордоворотов, которые обязались доставить нас в Вальдорф. Капитана Ялло нигде не было видно, как и нашего Хаддинга. Фалко участвовал в беседе, но вертел головой и шарил взглядом по залу, будто ястреб, высматривающий добычу. Грэм мирно серпал из кружки и выглядел погруженным в себя, вот только его выдавали напряжённые плечи и правая рука, что так и норовила пробежаться вдоль перевязи меча.

— Есть проблема, — лыба Хаддинга изображала непристойную пародию на сочувствие. — Знакомьтесь, атаман... пардон, капитан Яллоккай, сын Ханну, более известный как Ялло Чёрт. У него дурные вести, к сожалению. Уважаемый, поделитесь с почтенным братом Флавианом своей бедой.

Ялло не улыбался. Его лицо имело хорошо знакомый мне вид — стыд, гнев и отчаяние смешались в равных пропорциях, являя лик безутешной жертвы собственной глупости и дурного стечения обстоятельств. Такое лицо говорило: «я не виноват», «я в беде», «я несчастен» и «я не знаю, как все исправить». Я так часто видел эту картину, что сейчас испытывал практически физическую тошноту. Снова все не по плану, опять морока, траты... По крайней мере, у фриза хватило мозгов предстать передо мной с повинной. Бегать за подлецом еще не хватало.

Крепкий, широкоплечий и невысокий, Ялло не впечатлял ни статью, ни одеянием, ни этой суровой мужицкой красотой, сводящей с ума деревенских дурех, что мечтают о далеких местах и романтике в объятьях плохого парня. Фриз был из плохих парней, очень плохих, и достаточно умных, что и привело его на службу к септуму, а не на виселицу. Едва ли он имел что-то общее с балагуром Хаддингом. Пустые разговоры с неизменным прибаутками, шуточками и переливанием из пустого в порожнее, навряд ли были его сильной стороной. Скорее бойцовый пес, чем морской волк, Ялло понуро стоял перед нашим столом, почесывая шрам на предплечье.

— Я не смогу переправить вас, — спокойно сказал темноволосый капитан и слегка расслабился, будто снял с души груз. — Половина команда разбежалась из-за чертового светопреставления, а еще пятерых у меня переманили буквально перед вашим приходом. Так мы никуда не доберемся.

— Сколько у вас людей? — спросил Фалко.

— Теперь? Четверо, — Ялло вздернул одну бровь. — Считая меня.

Плакали мои планы.

— Могу взять на лодку двоих, с небольшим грузом, и если удача улыбнется...

Фриз умолк, заметив мою усмешку.

— Вы же знаете дорогу, — подал голос Йодок. — Разве этого недостаточно, чтобы попасть куда нужно? Грести и тащить сможет любой дурак с руками и ногами. Я видел по дороге сюда целую кучу бездельников...

Ага, сначала собирай их, потом учи дураков грести в унисон, а потом еще и плати им деньгами, которых, черт подери, нет.

— Со свинопасами и бортниками в болотах делать нечего, — Яллокай скривился, будто Урне посоветовал ему опрокинуть стакан ослиной мочи. — И что мы будем делать, если на небе снова эта херобора грянет, и Адер заштормит? Дружно пойдем ко дну? Я хожу в походы только с проверенными людьми.

— Чего тогда твои проверенные разбежались, как крысы? — Грэм оторвался от тарелки и уставился своим каменным, немигающим взглядом. — Чем докажешь, что не дуришь нас?

Темноволосый пират лишь пожал плечами.

— Могу дать слово. И, кстати, речь шла о проверенных, а не о надежных. Если бы ваши жрецы заплатили бы справедливую цену, а не жмотились как последние... — Ялло прикусил язык. — Я знаю, что не в том положении, чтобы торговаться и крутить хвостом, но поверьте, то что для вас неприятность, для меня просто катастрофа. Будь у меня хотя бы дюжина человек, я бы тут не скулил, а уже вел бы вас всех к Рогену.

— Капитан Хаддинг, может быть вы... — Йодока перебили еще до того, как он озвучил свое предложение.

— У меня мало людей, господин Урне, — снова заискивающая пародия на сочувствие. — Я понимаю, вы хотите помочь фарэлянам, но неужто вы пожертвуете личной безопасностью и сохранностью товаров, несмотря на весь чудовищный груз ответственности, что налагает на ваши плечи гильдия? Не то чтобы это было моим делом, но все же...

Хитрый жучила. Да, этот пройдоха нигде не пропадет, и своего не упустит. Гад. А чего теперь с нами? Хер знает. Вон, все мои сидят, молчат, чавкают и хлебают, проедая наши последние гроши.

— Я помогу, коли заплотите, — дед, сухой и скрипучий, ровно как и его голос, проковылял к нашему столу и в свете свечей показал изрезанное морщинами лицо. — На дюжину не надейтесь, но уж вполовину меньше я найду вам людев. Надежных да проверенных, уж кто-то, а старина Густав тута всех знает.

Какая удача! Останется заложить медальон...

— Вот и прекрасно, — забасил Йодок и хлопнул в ладоши. — Я возьму на себя расходы, брат Флавиан. Я не забыл, что обязан вам жизнью. Так что просто примите мою помощь и не возражайте!

И не думал. Сегодня нам просто фантастически везет. Не считая шторма и кошмаров? Ага. Приятное разнообразие, скажи?

***

Урне казался добряком, эдакой белой вороной среди воронья. Первое впечатление о нем всегда оставалось приятным — вежливость, мягкость, внимательность, радушие. Торговец не рубил с плеча, заводил знакомства с полпинка, был щедрым, дружелюбным, из кожи вон лез, чтобы всем нравиться и нравился же, зараза. Спокойный и улыбчивый, щедрый и незлобивый — идеальный попутчик, приятель всем и каждому. А еще он не чурался проблем, быстро находил разумные решения и стремился улаживать конфликты, притом делал это мирно, прибегая к хитрой болтовне или монете. Только вот этот подход был свойственен торгашам, и я все-равно не доверял сметливому дану, так знал на собственном опыте, что фальшивая личина плотно держится на каждом хелагскаупе, и Йодок не исключение.

Конечно, это вовсе не значит, что все гильдейцы злодеи в масках. Кто-то вкладывался в развитие городов, дорог, строительство мостов, спонсировал дома презрения и лечебницы, поддерживал артистов и художников, однако многие из них действительно теряли моральные ориентиры в погоне за прибылью. Возмещение вложенных инвестиций и сверхприбыль — звучит хорошо, куда лучше, чем конфискация в уплату долгов и спекуляция. Нельзя разбогатеть и остаться чистеньким, пока самым популярным видом быстрого заработка на севере все еще оставался грабеж и разбойное нападение.

На поверку Йодок оказался не таким уж щедрым и заботливым к ближним своим, как могло показаться на первый взгляд — просто все это время он преследовал цели не слишком очевидные на первый взгляд. Хелагскаупы занимались насквозь лживым ремеслом, и потому я не был удивлен внезапной смене планов. Не был удивлен, но и обрадован не был. Новые риски и разыгравшаяся паранойя грозили вернуть бессонные ночи, а обстоятельство вынуждали меня быть деликатными и вежливым с этим назойливым маркитантом.

Еще до отъезда из Кэирн Аллейн Урне казался подозрительным типом. А теперь, когда он полвечера шушукался с Хаддингом, а наутро отослал вместе с кораблем в Кэирн Бреннан все свои товары и десяток охранников, я уверился в том, что с ним что-то не нечисто. Более того, по словам Брагга, один из наемников был обряжен в богатые тряпки хелагскаупа. Брагг несомненно был очень пьян, но это не отменяло его искренней веры в свои слова. Торговец заметал следы, мутил воду и казался мне то шпионом, то политиканом-заговорщиком. Я не находил себе места. Когда кто-то рядом с тобой плетет такую хитрую паутину, в ней поневоле можно увязнуть.

Вечером, накануне нашего отбытия из этой дыры, Йодок заявил, что он вместе с двумя телохранителями присоединяется к нам в переправе через болота. И вот совпадение! У него, оказывается много дел в Вальдорфе, так что он станет нашим попутчиком до самого города. Я хотел сказать «нет». Интуиция подсказывала послать его к чертям. Паранойя орала о предательстве, ловушке, а Канис смеялся над моими терзаниями и жалкими попытками поддерживать авторитет культа. Что поделать, я привык скрывать мысли за маской благочестия и учтивости. Торгаш возможно был преступником или, по крайней мере, был нечист на руку, но все же он был ничуть ни хуже меня.

Я не внял ни одному разумному совету. Отказать человеку, который оплатил все путевые расходы и трехнедельное жалование восьми гребцов, язык не повернулся даже у меня. Я понимал, что это может быть серьезной ошибкой, большим риском, но... Остатки лесного мальчишки тихо нашептывали мне в мою бритую голову, что нельзя относиться ко всем как к врагам. Если видеть везде угрозу, шипеть, драться и плеваться ядом по поводу и без, то в конце концов все вокруг действительно окажутся твоими врагами и недоброжелателями. Достаем пряник и прячем кнут.

Но ненадолго, и не далеко. Пока наш нехитрый скарб и припасы грузили на кнор Яллокая, а «Морской Вепрь» еще не скрылся за горизонтом, я улучил момент и напрыгнул на Урне, чтобы переговорить без обиняков. Пусть я и дал слабину, но безопасность миссии превыше вежливости и добрососедства. Я должен был хотя бы прощупать хитреца.

— Что за игру вы ведете, господин Урне? Мне стоит беспокоиться? Следует о чем-то знать?

Йодок лишь мельком взглянул меня, не отрывая взгляда от горизонта, и все так же с улыбкой заговорил.

— О чем вы, брат Флавиан? Что за внезапный приступ подозрительности?

— Не держите меня за дурака, — я сверкнул фирменной ухмылкой, обнажив острые клыки протеза. — К чему ваш маскарад? Я бы не спрашивал, если бы это меня не касалось. Выкладывайте начистоту.

— Как грубо. Я ожидал от человека вашего склада ума большего такта, — хелагскауп нахмурился и притворно надул губы, будто строптивая девица. — В конце концов это вы едете со мной, проповедник, а не я с вами. Я, можно сказать, спонсирую ваше паломничество.

— Вы все же держите меня за дурака. Зря. Считаете, что вы единственный тут с головой на плечах? Думаете, что я не пойму, как вы прикрываетесь нами, прячетесь за нашими спинами? От чего, Йодок?

— Возмутительно! Я не потерплю такого! Ужас! Никакой благодарности! — торговец поднял голос, но последнюю фразу прошептал. — Вам не кажется, что вы переходите все границы приличий?

— Последний шанс сказать правду, — я впился взглядом в голубые глаза хелагскаупа.

Фраза упала камнем и утонула. Йодок замолчал и снова уставился в горизонт, с каким-то остервенением, проигнорировав мой пламенный взор. Наконец, тяжко вздохнув, он сбросил маску. Впервые, за всю поездку, не считая шторма, на его лица проявилась подлинная эмоция, а не отрепетированная гримаса. Торговец был серьезен, напряжен и явно встревожен. Бегло озираясь, будто неопытный воришка на базаре, Урне тихо, едва слышно зашептал.

— У меня задание от внутреннего круга. Товары, охрана, ряженый наемник — все это прикрытие, вы права. Главная ценность — мои бумаги. Всего лишь один жалкий свиток, но за него могут убить. И не только меня, а каждого, кто хоть что-то знает о нем. Есть люди, которые не постесняются послать на смерть и войско, дабы всего лишь задержать меня. Пока бумаги со мной, моя ценность так высока, что я мог бы получить собственный вес в золоте, если бы пожелал. С иной точки зрения моя жизнь сейчас не стоит и медного коббера. Хотите, я намекну о том, что же начертано на пергаменте?

— Удивите меня.

Урне усмехнулся и придвинулся.

— Там сокрыт секрет власти на Севером. Вижу вашу улыбку, брат Флавиан. Понимаю, вы вправе посмеяться над моими словами, но едва ли бы посчитали смешным мое положение, если бы понимали, что все это не злая шутка, а чудовищная правда, — хелагскауп оставался абсудрно серьезным. — С этой простейшей инструкцией добиться власти сможет любой. Меня это пугает. Знание всегда было силой, но это — это гораздо хуже. Чем страшнее секрет, чем глубже он упрятан и чем меньше людей знают о нем, тем этот секрет могущественнее. С тем, что я знаю, можно многого добиться. С его помощью можно заставить эрлов склонить колени, вынудить тейнов повиноваться каждому моему слова. Деньги, статус, влияние... Все это можно получить, если уметь читать, уметь видеть, и быть готовым заплатить высокую цену.

— Вы неплохой сказочник, господин Урне.

— Вам придется довольствоваться этой сказкой, пергатор Флавиан, — лицо купца оставалось непроницаемыми. — Возможно, что вы меня еще поблагодарите за мою сдержанность и миролюбие.

Хех, а он мне начинает нравится, этот Урне. Не робкого десятка, и далеко не прост. Едва ли это хорошо. Ты скучный. Лучше скучный, чем мертвый. С такой жизнью ты все равно что мертв, Тэмиель.

***

Нам потребовалось всего полдня, чтобы найти восемь человек, которых капитан Ялло скрепя сердцем одобрил и взял в команду. Непростительно старые и чертовски молодые, ущербные или туповатые, они все же годились, чтобы с грехом пополам выполнить нехитрую, казалось бы, задачу. Девятым был тот самый скрипучий старикан, что вызвался отыскать нам людей. Старик Густав не подвел и слово сдержал, и, хотя внешний вид собранного сброда вызывал слезы, старый дан заверял, что для волока они сгодятся, да и грести сумеют как надо.

По лицу Ялло было очевидно, что в словах старика он сомневался, но последовал совету из пословицы и не стал глядеть на гнилые зубы дареного коня. Новые матросы были пестрой компанией, но их всех роднила одна общая черта — отчаяние во взгляде. Что, как не отчаяние может заставить глубоких стариков и чахлых юнцов, сухоруких и колченогих калек отправиться в опасное путешествие по болотам. Густав строил их, как мог, и явно собирался исполнять роль боцмана на корабле Ялло.

Я разделял скепсис фризского пирата и сомневался в успешности нашего путешествия, однако решил рискнуть, и потому подбил Урне поддержать меня в вопросе скорейшего отбытия. Пестрая команда уже ошивалась на корабле и грузила наши пожитки — мы отбывали на рассвете. Все будущие пассажиры, почти в полном составе стояли на берегу Каликсы, на которой и возник Визо во времена своей благополучной юности.

— Теперь-то вам хватит рук, чтобы доставить нас в Вальдорф, господин Яллокай? — Урне беззаботно жевал, ничем не выдавая волнения.

— Теперь-то? Хватит. Дюжины было бы достаточно для моего «Ветра», а у нас даже перебор. Тринадцать моряков, — спустя одну долгую паузу, капитан добавил. — Считая меня. Справимся. Дойдем до Рогена и двинем дальше, на запад, пока не доберемся до болот, дальше волок и, надеюсь, спокойный сплав по течению до самого Вальдорфа, если Адер будет милостив.

— Капитан, а носник вам не нужон? Воды здешние знаете? — стараясь не шамкать, но все равно неразборчиво, говорил Густав. — Я, если шо, и Каликсу, и Роген весь исходил, и зимою, и летом, все знаю...

— Речные русла у меня вызывают меньше беспокойства, чем болотные тропы, — мрачно отметил Ялло.

— Ну, дак это и вовсе не беда. Я там сиживал не раз, когда по войне от грабителей прятались. Даже с болотниками дружбу водил, хотя их щас там по пальцам пересчитать, — старик прищурился и зашевелил сомкнутыми зубами. — Проведу.

— Вы как будто не уверены в том, что справитесь, — с некоторой тревогой в голосе отметил Рэмирус, обращаясь к Яллокаю. — Вы уже ходили этим путем? Может это слишком опасно?

— Признаюсь, дело было давно, — фриз скривил губы в недовольстве. — Да, это опасно. Любое длительное путешествие опасно. Особенно с такой командой и таким грузом. Ну, пассажирами. От людей еще больше проблем, чем от мешка серебра, который нужно доставить кому-то в целости и сохранности.

— Идти неторёными тропами кажется мне рискованной затеей? Может найдется менее опасный путь, на котором вы сможете гарантировать нашу безопасность?

— Гарантировать? Смеетесь? А вы не слишком стары, чтобы верить какие-то там гарантии? Ставки всегда два к одному, и никак иначе. Не стыдно, с седой бородой ходить, а за жизнь трястись, будто девица?

— Вы меня совсем не успокоили...

— А мне не за это платят, господин жрец. И зарубите себе на носу, что вся ваша вот эта вот болтовня — вредная. Тревожные мысли подрывают боевой дух, а мне эти доходяги нужны с ясной головой. До места доберемся в любом случае, даже если мне самому потребуется грести и тянуть канат, — Ялло сверкнул глазами. — Деться-то мне некуда. Я на крючке у белых балахонов. Как и вы, кстати, только мне повезло меньше — я тону в долгах, а приказы ваших хозяев висят пудовыми гирями у меня на щиколотках.

— Я бы не назвал мои братьев из септума приятными людьми, но и демонизировать их не стоит, уверяю вас, — семпларий ответил мягкой улыбкой на свирепые взгляды капитана. — Едва ли стоит считать службу культу... Служба в церкви Фараэля вовсе не рабский труд. Деяния жрецов, в массе своей, направлены на благие дела, и вы сейчас такое же орудие бога, как и я.

Интересно, он и вправду так думает? Это Рэмирус вдвое старше тебя, Тэмиель, но втрое наивнее.

— Будь я на вашем месте, я бы сбежал, — теперь во взгляде Яллокая читалась жалость к жрецу. — По глазам вижу, мое предложение вас оскорбляет. К несчастью для вас, вы не способны последовать совету грабителя и убийцы, как и я не могу поверить бредням слепца, которому вера застилает глаза. Вы дурак, Рэмирус, и вы пропали в тот момент, когда согласились отправиться в дорогу с этим лицемером в рясе. Вы в самом деле рассчитываете на милосердия палача?

Сэмпларий умолк, похватал воздух ртом будто рыба, но больше не произнес не слова, лишь изредка кидал обиженные взгляды на нашего нового капитана. Стало как будто тише. Грэм молча оглядел пирата, будто оценивал заново. Фалко тихо буркнул что-то про людей, которые не умеют держать язык за зубами. Я раскурил трубку и наблюдал за неуклюжей работой свежеиспеченных гребцов.

— Кого ты назвал палачом, Яллокай? — мой голос прозвучал резко в повисшем было молчании.

— Тебя, господин жрец, — тон голоса фриза балансировал на границе между вежливостью и дерзостью. — Я слышал истории про плешивого андского убийцу в белом платье. Говорят, у него бельмо на глазу, чужие зубы заместо своих, а еще — нет у него ни сердца, ни совести. По слухам, этот отмороженный урод выполняет грязную работу для широко известных нам сребролюбивых огнепоклонников. Я сам, собственными глазами видел опустевшую деревеньку в верховьях Людера. Там не осталось ни единой живой души. Помню, что костер дымил несколько дней и ночей, а ветер пах горелым мясом.

Вот оно, заслуженное признание! Слава! Скорее позор. Добрыми делами и к старости известности не наберешь. Нужна она мне! Я бы предпочел, чтобы этого и вовсе не было. Ха! Или хотя бы просто кануло в небытие, забылось, как страшный сон. Проступки — они такие, сам знаешь. Даже если ототрешь пятно — запах останется. Деревня Зёмка в моей жизни стала точкой невозврата. Тогда я и понял, что стал послушной марионеткой, палачом и злодеем. Яллокай прав. Как бы я не тянулся к свету, как бы не оправдывал свои действия высокими целями, я все равно творил непростительные вещи. Я не строил, не растил, не творил, не оберегал — только уничтожал. И надеялся, что я искореняю большее зло, а сам при этом — зло меньшее, а не наоборот. А еще я боялся, и до сих пор боюсь, что больше не ведаю, где граница. Ее нет, Тэмиель. Границу проводят сильные мира сего, и только там и тогда, когда и выгодно, и удобно. Она должна быть! Должна.

Последний годы Межевой войны оказалиь самым жутким, и вовсе не из-за сражений. Лютые зимы и весенние заморозки прошлых лет принесли голод, а вслед за ним пришли мор, эпидемии зверств и зараза в виде эсхатологических настроений — юродивые орали про конец света на каждом углу. Тот год лег тяжким испытанием на плечи нордлингов, однако Зёмке, маленькой андской деревушки на границе с землями данов, особенно не повезло: расположена слишком далеко, чтобы жители могли прятаться в городе или остроге тейна, стояла слишком близко к Людеру, чтобы затеряться от мародерствующих дезертиров. Деревню грабили, жгли, людей пытали, насиловали, убивали. Плодородная земля не давала всходов, скот был вырезан или угнан, запасы и ценности осели в обозах обоих войск. Никакой защиты, никакой надежды. Только непрекращающаяся череда невзгод и ужас перед завтрашним днем.

Примерно за год до битвы при Каамре, когда конунг был повержен и тучи рассеялись, в деревню забрел безумный шарлатан и окрутил ополоумевших от голода и страха людей. Истощенные бескормицей, трясущиеся от страха и безоглядно доверчивые простаки, полностью подпали под влияние «Мудрого Янди». Лживый пророк вверг выживших жителей Зёмки обратиться к старым богам и вернуться к человеческим жертвоприношениям, а также к идолопоклонничеству, охоте на людей и каннибализму, как по отношению к гостям, так и к провинившимся перед «старым укладом» соседям и близким.

Лишь девять семей из двух дюжин дожили до конца войны. Все они держались неплохо и не походили на высохшие скелеты, однако плата оказалась велика. Кто-то сошел с ума, кто-то превратился в животное, но главное, что все они, от мала до велика, безвозвратно потеряли саму человеческую суть — едва ли их можно было называть верноподданными карлами короля, тогда еще эрла Годдарда. Деревня стала настоящим рассадником зла, порока и нарушенных табу.

Если бы не отряд вестариев, я бы и сам закончил у какого-нибудь сумасшедшего в желудке. До сих пор, когда я не могу уснуть, что бывает частенько, я мысленно возвращаюсь в то хмурое осеннее утро, когда мы остановились в Зёмке. Теперь я гадаю, был ли способ более гуманный выжечь ту заразу, была ли возможность отделить чудовищ от жертв? Мучаюсь вопросами, вспоминаю кошмарные сцены в подвалах захолустной деревни и не нахожу ответов, не могу придумать причин для успокоения совести и не знаю, как выкинуть все это из памяти. Тогда же у меня в голове все было ясно: я был в ярости и желал лишь уничтожить то, что был вынужден увидеть. Голос Яллокая выдернул меня из воспоминаний.

— Я знаю, кто ты, «брат Флавиан». Ты могильщик. Ядовитый гад, отравляющий землю и воду, по которой ползает. Фанатик, убийца и лицемер, который прожил больше, чем следовало, — у Фриза явно были какие-то счеты к служителям Фараэля. — Может я и сам заслуживаю смерти, но ты куда хуже, чем я. Я хотя бы не оправдываю себя лживыми речами о благе и боге.

Стояла гробовая тишина — видимо никто не решился произнести и звука, после резких слов капитана и моего длительного молчания. Я подавил возникший было гнев и плотнее сжал челюсти, так что проволоки протеза снова поранила плоть. Рот медленно стал заполняться кровью.

— Я выполню задание, — капитан продолжал выплевывать каждое слово с выражением уже едва сдерживаемого отвращения. — Но не надейся, что кто-нибудь из команды, считая меня, будет облизывать тебе задницу.

Прежде, чем рвение взыграло в моих братьях-защитниках, я вскинул руку.

— Септум уберег тебя от виселицы, Яллокай, но веревка все еще у тебя на шее, — я стукнул посохом о землю и вплотную подошел к фризу. — Можешь и дальше гавкать, но смотри — не облажайся. Мое терпение не безгранично.

Я улыбнулся. Струйка крови из прокушенной губы побежала по подбородку. Ялло отступил на полшага и отвел взгляд. Правильное решение, Ялло, интуиция тебя не подводит.

***

Это был второй день в городе, и я решил прогуляться в одиночестве, пока мои спутники наслаждались теплом и уютом самого любезного трактирщика по эту сторону Адера. Несмотря на гостеприимство Холлдора, и на омерзение, которое мне внушал этот зачуханный городишко, необходимость слушать чужие бредни и поддерживать разговор отпугивала еще сильнее, особенно когда Яллокай сверлил взглядом мой затылок.

Пытаясь избавиться от угнетающей тоски, я бросился искать утешения в прогулке. Я исходил город вдоль и поперек, окончательно запачкав полы своего платья, но так и не смог отвлечься. Чеканил по улочкам шаг за шагом, пока не добрался до холма за пределами города. Даже отсюда я мог разглядеть все глубину запустения Визо. Почему местных совсем не заботило состояние домов? Почему никто не одевает чистых и светлых одежды? Почему единственные дети, что встречались нам на пути были либо калеками, либо черными и дурно-пахнущими попрошайками? Уныло, грязно... Моя родная деревенька была крохотной, но опрятной и уютной, а здешние развалины вызывали единственное желание — убраться отсюда. Что-то зрело в воздухе. Предчувствие. Светило, все еще желтое, клонилось к горизонту. Еще один день пути подходит к концу, а мы и с места не сдвинулись.

Вернувшись в таверну Холлдора я отужинал и сразу же отправился в собственные покои вместе с ларцом, в котором были записи Эстуса, семплария, что обрел вечный покой во фьордах. Десяток дневников в кожаных кожухах и полсотни листов, исписанных убористым почерком прилежного монаха. Бегло просмотрев содержание дневников, я остался разочарован: очерки о культуре и нравах, молитвы, путевые схемы, личные переживания, планы строительства, но никаких тайн, секретов и актуальных политических замечаний. Эстус вел активную, разностороннюю жизнь, но едва ли это могло оправдать те средства, что Овидий выделил на спасение записей давно сгинувшего монаха.

Поля, смотри на поля. Ты что, не видишь?

Канис разглядел то, что я принял за неразборчивые пояснения и исправления к уже написанному. Похоже на пометки в дневнике Даллака. Не уверен. Это определенно шифр, но даже если здесь использован принцип кодирования по квадрату Ромилия, я не смогу разобрать написанное, пока не найду ключ. Время у меня еще было, так что я распаковал несколько свечей, раскурил дурман и принялся за бумаги. Раньше наркотик сбил бы меня с мысли и помешал бы работе, но теперь без трубки мне было сложно сконцентрироваться на чем-то длительное время.

Скрупулезная работа с записями обернулась пыткой. Никакого порядка в записях: ни хронологически, ни тематически, только один непрекращающийся поток сознания семплария Эстуса, впадавшего в уныние и ностальгию все сильнее и сильнее в более поздних заметках. Изящество слога, последовательность изложения, аккуратность почерка — все покидало пожилого жреца вместе с возрастом. Больше всего меня раздражало то, что по большей части все это было пустословие. Эстус был неимоверно плодовитым, но до смерти безынтересным писателем.

Управившись с дневниками, я несколько раз перепроверил отдельные листы, но так и не нашел ни разгадки, ни каких-либо подсказок, где ее искать. А что, если он писал не на алталейне, а на языке Скеллиана? Или на бриндском? Что, если принцип шифровки другой? Какая-нибудь крученая лента? Или словарная рифмовка? В любом из вариантов эти заметки для меня так же бесполезны, как если бы их вообще не было. В сердцах я захлопнул ларец и улегся спать.

Спишь?

Чего тебе, Канис?

Нужно поговорить.

Это не может подождать до утра?

Ты сам меня спрашивал. Будет лучше, если мы разберемся с этим побыстрее.

Оу. Время откровений?

Да.

Голос Каниса звучал в голове гулко и отчетливо, и полнился тревогой, гневом и смятеньем, и от его сумбурных мыслей, и у меня в мыслях все завертелось. Я устал, да и вникать было тяжело, но дух настаивал. Вскоре мои губы зашептали. Тихо-тихо, но я слышал каждое слово, ибо голос звучал и в разуме, и наяву.

***

— Мне нужно поделиться с тобой кое-чем. Я никому еще этого не рассказывал, потому что еще никогда я не был свободен так, как сейчас. И я уже не помню сколько веков минуло с той поры, когда я мог назвать кого-либо своим товарищем.

— Ты так любезен, я право не знаю... Что за муха тебя укусила. Ты здоров?

— ...

— Извини. Я невыносимый мерзавец. Правда, прости меня. Наверное, и я могу назвать другом только тебя, ибо только ты знаешь и видишь меня насквозь, и при этом больше не хочешь меня убить.

— Я сказал «товарищ», а не «друг», Тэмиель.

— Скотина.

— Хех. Ладно. Все это действительно странно.

— Гордиан значит?

— Я... Да. Так меня звали. Этим именем, на имперский манер, меня нарекли при рождении, в надежде, что это сослужит мне добрую службу. Я родился в деревне, где-то в этих землях, что вы кличите Нортрендом, а аквитане звали Аквилосом. Мой народ покорили сотни лет тому назад, но нас по-прежнему считали гнотами. Это значит, что мы разделяли обязанности имперских жителей, но не имели прав. За одним лишь исключением — право вступить в Имперский Легион было доступно каждому. И я вступил. Точнее, я был уплатой от нашей деревни, вместе с другими крепкими и здоровыми юношами. Мое имперское имя обратило на меня внимание одного ветерана, который в итоге приглядывал за мной — оттого я и справился с муштрой, и не загнулся в первой же стычке.

— И с кем вы сражались?

— Сами с собой. Армии покоренных дикарей восставали против железных тисков аквитанского владычества. Зажравшиеся патриции шли войной друг на друга, а иногда смелели настолько, что выступали против Высокого Совета. Империя был огромной, столица была далеко, и каждый правитель-марионетка или абмициозный наместник мечтали избавиться от многочисленных налоговых удавок, что неизбежно приводило к войне, которую неизменно выигрывал Легион.

Богачи и высокородные снобы брюзжали про упадок нравов и постоянно зудели мол «империя уже не та». Все знали, что Император и его абсолютная власть — фикция, но не все догадывались, что вся решения, включая те, что принимались на заседаниях Высокого Совета первых домов, подчинялась конклаву Двенадцати. Пьяные бредни о возвращении к славным традициям эпохи Rex Regnum оставались смехотворными угрозами для установившихся порядков. Тогда я сам всего это не знал — каждую крупицу истины я выуживал из потоков лжи за десятки лет службы. А началось все с похода к башне Элоксифена Алхимика.

— Что началось?

— Конец света. Гибель мира, в котором жили бесчисленные поколения. Я знаю, ты читал книжки о рождении и смерти старых королевств, но есть разница между упадком трехсотлетней династии и полном уничтожении цивилизации, которую строили две тысячи лет. Тогда мы проиграли больше, чем битву, а меня ждала участь похуже смерти. Гордиан, сын Хола, декан второй кентурии первой манипулы седьмой когорты девятого Имперского легиона погиб в той башне. Ты помнишь мой сон? Мое воспоминание?

— Смутно. Ты бежал к воротам замка...

— Воротам башни. И добежал. Мы с Титом сами не заметили, как стали острием последней атаки. За нами последовали самые смелые и отчаянные, и те бойцы эквалий, что потеряли старших. Набралось с пять-шесть десятков легионеров, вставших в клин, которым мы и прорвали шеренги противника. Когда мы вошли в башню, нас стало вполовину меньше, и всё поле боя с возвышения было как на ладони. Манипулы больше не было. Туман рассеивался: была видна разрытая и вспаханная земля, усеянная нашими павшими братьям, среди котороых бродили противники в лохмотьях, с ржавыми мечами и добивали раненых. Мы были последними, потому мы затворили ворота башни и забаррикадировали кованные створки статуей эйра. Только тогда я наконец рассмотрел противника, и принять правду было непросто.

— Кто это был?

— Светильники освещали семь безмолвных статуй, барельефы на стенах, наши лица, блеск крови на клинках и темные вязкие лужи на полу, однако сам зал все равно утопал во тьме. Сначала нам показалось, что пляшущие от сквозняка огоньки играют с нашим воображением, однако поверженные противники на земле шевелились. У них недоставало рук, ступней, в их груди зияли рваные раны, а лица некоторых вообще превратились в фарш, но они вели себя возмутительно дерзко для мертвецов — отказывались затихать. Кто-то из них выглядели практически живым и походил на местных варваров, многие щеголяли позеленевшей плотью, расползающейся, гнилостной и сочащейся желтоватым ихором. Кто-то лишь отдаленно напоминал человека, иссушенного временем. Некоторые из тех, кто выглядел как живые мумии, носили ошметки позеленевших бронзовых доспехов. Я не историк, но всегда узнаю герб Легиона. Когда солдаты носили бронзу? Не знаю, но это было задолго до рождения моего прадеда.

— Вы сражались с мертвецами?

— Нам они мертвыми не показались. Они, конечно, уже не были простыми смертными, но все еще были из плоти и крови. А вот дальше было хуже. Мы все оказались в ловушке в тот момент, как только высадились на берег, просто еще не знали об этом. В башне иллюзии испарились и каждый из нас понимал, что это конец, но никто не хотел погибать как одуревший от страха серв. Мы решили идти до конца, зачищая этаж за этажом. Помнишь Верманда? Вот что ждало нас впереди. Не просто кровожадные умертвия, а смертоносные и неуязвимые слуги: быстрые, сильные, искушенные в воинском ремесле, не знающие усталости и жалости. Мы потеряли с дюжину человек, пока кромсали на мелкие кусочки этих чудовищ. Тогда я еще не знал про их слабые места.

Последних моих товарищей сразило черное колдовство. Бледные твари без ртов, с алебастровой кожей, твердой как мрамор, не просто убивали нас — их прикосновение иссушало плоть, буквально вытягивая жизнь. На моих глазах легионер превратился в худую серую оболочку, как мощи святого в усыпальнице. Только эти мощи не обретали покой — они обращали свои клинки против нас, своих бывших товарищей. Пятый и шестой этаж мы прошли чудом, и тогда нас вновь осталось двое.

— И на что вы рассчитывали?

— Ни на что. Мы, как ты можешь догадаться, не строили далеко идущих планов. Помню, как Тит задвинул засов, и мы повалились на пол, прижались к стене, в изнеможении. Рассмеялись. У меня в голове промелькнула мысль, что судьба нас берегла. Возможно, она готовила нас к подвигу. А потом голова Тита отделилась от шеи, а в мой раскрытый от смеха рот ударила струя крови. Безмолвный алебастровые истукан заносил надо мной меч.

— Так ты погиб?

— Что? Нет! Чем ты вообще слушаешь?! Я же говорил, что не умирал! Он остановил чудовище.

— Кто? Тит?

— Тринадцатый эйр. Тот, кого ты по незнанию называешь Неведомым. Он был вполне себе живым, из плоти и крови, без рогов и копыт, без хвоста и злобного зеленого ореола. Только я о нем ничего не могу вспомнить, и что было дальше — тоже. В воспоминаниях остался только голос: «Твоя доблесть будут вознаграждена, маленький Гордиан». Потом все мое существование поглотила красная пелена боли, и не выпускала меня целую вечность. В то злополучное утро я думал, что хуже уж быть не может, но с каждым мгновением, с каждым днем, а затем с каждым последующим годом и десятилетием мое существование становилось все более изощренной пыткой.

— Мне жаль.

— А мне — нет. Я никому не пожелаю такой судьбы. Почти никому. И все же не думаю, что все было зря.

— Почему? Разве ты что-то обрел за столетия агонии?

— Цель, Тэмиель. Да, я уже не тот, что раньше: разум стал хрупок, эмоции овладевают мной с животной страстью, и память меня подводит все сильнее и сильнее. Что-то до сих пор остается в небытии, и все больше проваливается в пустоту. Кажется, что из моих воспоминаний выпало целое столетие. Интуиция подсказывает, что я пропустил, или забыл, ужасно важные события, ибо за тот решающий век Империи не стало. Осталось лишь жалкие ошметки, какие-то девять королевств, бывших провинций. В каждом домене правил один из эйров, и воевал со всеми остальными. Некоторые из Вознесенных уже были мертвы, а от императорской династии и древних аристократических родов не осталось и следа.

Очередное поколения измельчавших людей продолжало бороться за старые идеи. Новые патриции, новые генералы, новые обиды и бесчисленные сражения. И я участвовал в этих битвах, бился за каждую сторону, в чьи руки попадала моя филактерия. Я убивал. Иногда как солдат, порой как убийца, но чаще всего как зверь или чудовище. Каждый раз просыпался от боли в новом теле, и очередной колдун указывал мне цели, а я лишал их жизни. Я сопротивлялся, но у них всегда находился способ меня обмануть или заставить. Порой мне обещали свободу, но каждый раз я оставался заперт в новой тюрьме. Со временем я научился менять тела сам, и тогда некоторые битвы шли уже за обладание мной.

— Как долго все это длилось?

— Века. Меня пробуждали все реже и реже, а мир вокруг меня из горящего превратился в безлюдный, разваленный и зеленый. Время поглощало все на своем пути. Исчезали города, замки превращались в пыль, молва умирала. Когда рухнуло последнее королевство, меня пробуждали еще несколько раз, и колдуны уже были новыми — глупыми и мелочными. А я все дольше лежал во тьме. Сходил с ума. А потом ты закапал глаза из моей филактерии.

— Не знаю, что и думать, Гордиан... Я ценю твою откровенность, и я признателен тебе за доверие. Не могу представить, что ты прошел. И это настоящее чудо, что твой рассудок тебя не покинул. И все же, зачем ты все это рассказал? Мне всегда казалось, что ты не любишь оглядываться и ворошить былое.

— От прошлого можно сбежать лишь в омут безумия, но даже это не гарантирует спасения от его призраков. Я это знаю, как никто другой. Наверное, просто время пришло.

— И как? Полегчало?

— Нет.

Какое-то время мы молчали. Я лежал, закинув руки за голову, и буравил взглядом темный потолок. Снизу доносился приглушенный гул голосов, засидевшихся допоздна постояльцев, кто-то натужно кашлял снаружи и можно было расслышать далекую собачью грызню. Сна не было ни в одном глазу.

-— Есть еще кое-что, Тэмиель. Пожалуйста, не перебивай и просто выслушай, — голос духа все еще был непривычно серьезным. Во-первых, я хочу выразить тебе благодарность. Спасибо, что нашел меня. Спасибо, что ты выжил. Спасибо тебе за твою выдержку и терпение. Я долго думал, что наилучшим исходом будет забвение сна или смерть, но теперь я снова обретаю веру в судьбу. Если бы ты не был такой принципиальной язвой, я мог бы и не выбраться из порочного круга. Во-вторых, не называй меня старым именем. Гордиан был глупцом, рабом и убийцей. Канис меня вполне устраивает. Если кого-то называют псом, то это не оскорбление — в этих верных тварях нет зла, присущего человеку. И в-третьих, крепись. Во мне уже давно осталось слишком мало от живого, и стало слишком много от мертвых. Я связан с этим миром древней магией эйров, и я могу точно сказать — она не умерла. И что самое худшее, я снова начинаю ее чувствовать, отчетливо, как в былые времена. Уверен, что Неведомый — не единственный выживший в этой схватке, и новая не заставит себя ждать.

***

Кнорр Ялло был меньше «Вепря» где-то в два раза и едва ли смог уместить на себе сорок человек, однако без товаров и лишнего скарба, десяток пассажиров мог разместиться даже комфортнее, чем на ланскиппе Хаддинга. Я смотрел на залив и хандрил. Иногда тоска, без причины и без жалости, овладевала мыслями и рвала душу на части, пока я не проваливался в глубокий колодец, где меня ждали одни лишь тягостные воспоминания. Надо было отвлечься. Гладь узкого моря уже скрылась за силуэтом Визо. Занимался рассвет. Блики воды слепили, зелень берегов расцветала сочными красками под лучами солнца. Даже сейчас, когда небо было теплым, а природа излучала жизнь, Визо выглядел скорее как шрам, чем украшение земли. Может это только мое ощущение, но меня не покидало чувство, что эта земля разит отчаянием.

Все как и говорил капитан — Каликса был тихой и покладистой, и мы быстро добрались к истоку, который брал начало в болотах близ другой реки — Рогена. Весной или осенью, когда обе водных артерии заполняли поймы, нам бы даже не пришлось волочить корабль — всю дорогу до большой излучины Рогена можно было пройти водным путем. Это была тихая дорога, которую нарушал лишь Бендт, прицепившийся к нашей компании как репей к дворовому псу. Скальд почему-то считал своим долгом раздражать меня веселыми песенками и донимать капитана расспросами о его приключениях. А еще он неизменно что-то карябал на листочках пергамента и свято божился, что пишет сагу, но посмотреть записи не давал, ибо «покамест ее нельзя никому показывать — это к неудаче». Как ни странно, но присутствие суеверного и суетливого балабола меня успокаивало.

Одной из намеченных остановок были Светляки, деревенька на стрелке земли между двумя реками. Она мало отличалась от других таких же поселений на топкой земле, если не считать изрядного размера, добротной харчевни и подобия торгового поста со караульной сторожкой. Несмотря на удаленность от настоящей цивилизации, здесь кипела жизнь: люди трудились, подростки работали наравне со взрослыми, а пострелы поменьше были у старших на подхвате. Унылый пейзаж резко контрастировал с атмосферой довольства и занятости: все при деле, нищих и попрошаек не видать, дома скромные, но ухоженные, без следа плесени или обветшания, а дети шумные, крепкие и бойкие. Несмотря на ядовитые испарения, земляную жижу, гнус, непреходящую влажность и неизменный ковер из липкого тумана, в Светляках била жизнь, безоговорочно утирая носы жителям Визо. Я опасался, что мы не найдем припасов или, на худой конец, и следов самой деревни, однако мои тревоги были напрасны — место было по-своему приятным.

Пока Рэмирус и я стояли в сторонке, а гребцы и вестарии выгружали товары для бартера, на шум сбежалась местная ребятня. Любопытные, но робкие в силу возраста и воспитания, сорванцы только смотрели издалека и не подходили, пока не нашлось самое смелое дите. Низенькая девочка, лет семи-восьми, с толстенной темной косой на затылке и вздернутым мокрым носом, подошла вплотную и начала пристально оглядывать нас со жрецом. Закончив осмотр, она наморщила свою розовую носопырку и выпростала ко мне руку, оттопырив указательный палец.

— Это че у вас? Ожерелье?

Я кивнул, стараясь не улыбаться. Остальные дети тем временем аккуратно, по шажочку, подступали к нам, чтобы расслышать беседу, что завел с нами их коротенький болотный эмиссар. Рэмирус присел на корточки и поднял свой медальон за серебряную цепочку.

— Это символ Фараэля, деточка. Каждый камень, изображающий лепесток пламени, олицетворяет один из аспектов нашего Бога: теплоту любви, чистоту души и силу гнева. Каждый послушник, что проходит посвящение в малые таинства, получает такой медальон, только попроще, чем ношу я. Мой из серебра и турмалиновыми лепестками, потому что я обычный послушник, а семпларий. Я прошел множество таинств, пересек Лидэфьель с запада на восток и юга на север несколько раз, доносил слово Фараэля десяткам народов, излечил сотни больных...

— Вы болтун! И ваще вы оба странные. В платьях и украшениями, как бабы, — авторитетно заявила малышка. — Даже своим не помогаете ящики таскать. Стыдно!

Жрец опешил и умолк, на миг потеряв дар красноречия, а я наслаждался видом замешательства Рэмируса. Даже опытного проповедника мог поставить в тупик суждения ребенка, потому-то детей редко допускают к секретам — их разум не терпит рамок, ибо ищет роста и знаний, а не порядка и стабильности.

— Да Адна сама-то мужик в юбке, потому и не побоялся, — слишком громкий шепот послышался из группки детей.

— Чёёёё? — свирепо заревела девчушка, сверкнув глазами, и ринулась в сторону своих друзей. — Я тебе пристукну, Эгир! Стой!

Детишки бросились в рассыпную. Мы оба не сдержались и дали волю смеху. Я подметил, что один мальчик остался. Старше остальных, какой-то слишком высокий и худой, с приоткрытым ртом и странным взглядом. Или он просто косит? Я подошел к нему, стараясь держаться зрячим глазом.

— Хочешь что-то спросить?

— Эаэа...

Ясно. Блаженный юноша. Любишь ты завести разговор со всякими дурачками.

Внезапно мальчишка распахнул свои большие глаза и скривил лицо. По щекам потекли слезы, он тихо замычал, замахнулся на меня худющей, дистрофичной рукой и ударил в грудь. Толчок был немощный, слабый.

— Сам дурррак! — промычал слабоумный сквозь слезы и затопал вглубь деревни, неуклюже перебирая слишком длинными ногами. — Сам такой! Сам такой!

— Впервые вижу вас растерянным, брат Флавиан, — жрец уже практически заглядывал мне в глаза.

— Я сказал что-то в слух, брат Рэмирус?

— Нет, только задали вопрос, — старик лучисто улыбнулся, — Но вы определенно о чем-то подумали.

Ерунда какая. Он что, слышал нас? Не знаю. Какая разница? Мимо проходили гребцы c новой партией товаров на обмен, среди них был и Ялло. Проходя мимо меня, он сплюнул и пробурчал что-то вроде «даже юродивого обидел». Если почтенный капитан не умерит пыл, я ему ребра пересчитаю. В очередь, Канис, я первый.

***

Мы решили устроить двухдневную остановку, чтобы насвежо просмолить старенький «Ветер» и восполнить запасы провизии и эля. И оглянуться не успел, как все разбрелись. Брагг и Торри отважились отведать местного жаркого из огромной бледной ящерицы. Хором утверждали, что на вкус земноводный гад был как курица, только мягче. Никто из нас не оказался достаточно храбр, чтобы подтвердить или опровергнуть такое громкое заявление. Рэмирус тем временем устроил Йодоку экскурсию по окрестностям и повествовал о втором главном промысле болотников — добыче земляной смолы и черного масла. Хелагскауп в ответ зарядил лекцию про кочующие деревни Лидэфьельских болот, добывавших в этих самых водах железную руду, известную в кузнечных кругах как «сырец».

Треть пути пути была пройдена, и в спокойной обстановке все сразу же расслабились. Нельзя было оставлять настроение каравана на самотек, и не важно, дурные они или хорошие. Если не поддерживать темп, путешествие может затянуться. На память приходят былые задания, которые именно из-за человеческой расхлябанности из двухнедельных превращались в двухмесячные. Просьбами, посулами и угрозами все-же удалось убедить уставших гребцов и вновь позеленевшего от мысли о качке Фалко вернуться обратно на корабль. Ялло помогал в этой затее и вообще был расторопен и собран. Я ожидал от него какой-нибудь подлянки, но несмотря на личную неприязнь и взгляды полные злобы, фриз вел себя как образцовый капитан. Мы вышли на рассвете. Еще два-три дня, и кнорр придется тащить.

***

Волок показался мне плевым делом. Сперва. Тащить разгруженный кнорр по болотистой полынье было накладно, но несложно для такого количества рабочих рук, к тому же от верховьев Каликсы до Рогена оказалось всего три версты. Мы справились практически за день. Взвыли мы позже, когда сошли с Рогена и двинули строго на запад. Больше сорока верст по болотам, в испарениях и грязи, отбиваясь от мошки, пиявок и прочих гадов, утопая по пояс в бурой жиже и проклиная тяжесть вязанок бревен для наката. В первый день и на голом энтузиазме мы прошли с шесть-семь верст, но при этом отклонились от курса, выдохлись, придавили ногу бревном одному из гребцов, а другому чуть не раздробили кисть, благо вовремя остановились, услышав вой.

Мальчишке пришлось сделать полевую операцию и упрятать руку в колодку. Если бы не помощь Рэмируса, руку я бы мальчонке не собрал — семпларий был не искушенным, но крайне опытным врачом. Я даже зауважал престарелого жреца. Второй пострадавший был немолод, но крепок и ретив, и рвался отрабатывать плату, так что его пришлось насильно заставить отлеживаться в наспех собранных салазках, покуда оттек и гематома не спадут. Хорошо еще погода нас баловала — брести по пояс в воде под проливным дождем или скользить ногами по земле, которую вконец развезло было бы испытанием похлеще перевала через горы.

Совместно с капитаном и хелагскаупом было принято решение сбавить темп. Больше недели мы брели по какой-то бесконечной трясине: то легко тянули корабль вплавь по мелким озерцам и разливам, то рвали жилы проталкивая «Ветер» сквозь заросли камыша или волочили его измученный остов по влажной земле. Наконец, мы сделали привал в руинах старого храма, который стоял в двухстах шагах от мелкой речушки, недостаточно важной, чтобы отметить ее на карте, но достаточно широкой и глубокой, чтобы мы забыли про волок, как про страшный сон.

Я сразу же вскарабкался на каменную кладку, кроша известь и расшатывая каменные блоки своим весом, пока не поднялся на чудом уцелевшую площадку второго этажа. Стены, колонны и руины квадратной башни были обточены временем и ветром, обросли ползучей зеленью и мхом, и походили скорее на какое-то сооружение друидов Элевальда. Окинув взглядом остатки фундамента, утопающего в закисшей земле, я прикинул размеры храма, и пришел к выводу, что он должен был быть, по крайней мере, восемьдесят шагов в ширину и вдвое больше в длину. Когда-то это место было красиво, возможно даже прекрасно и величественно, но теперь даже остов здания разваливался и кренился сразу во все стороны. Не удивлюсь, если за десяток-другой лет и даже следов не останется.

Я расположил шкуру на влажном камне и вновь принялся разбирать записи Рэмируса. Вынул все листы из шкатулки и начал раскладывать листы по кругу от себя, в надежде найти зацепку. Дух подал голос, зашептав у меня в голове.

Зодчие нового времена глупы, а их творения — недолговечны. Прискорбно.

Ничто не выстоит на болоте, Канис. И я не видел творения аквитан, чтобы дошло до наших времен, не считая Драмунг Ваарда, — меня снова передернуло от одних воспоминаний. — И Седой Башни.

Эту крепость все еще строили и спустя десятилетия после моего преображения, да так и не закончили, хотя заложили ее еще при жизни императора, с полсотни лет раньше, чем мой отец появился на свет, — голос моего демона был печален, но сквозил плохо скрываемой гордостью. — А башню закончили еще на моей памяти, до Войны Эйров. Все это, считай, новодел.

Выходит, не так уж талантливы аквитанские зодчие.

Мост в Черных горах все еще стоит.

Наколдовали небось?

Разумеется. Чтобы дольше стоял. Сам понимаешь, такие размеры — это же сверхкомпенсация. Когда постройки затрагивали вопросы имперского эго, владыки не жалели ни денег, ни людей, ни даже времени...

— Ааа! Нет! Гадство!

Я слишком сильно отвлекся на монолог с Канисом. Такое уже случалось и далеко не впервые, однако именно сейчас все грозило обернуться катастрофой. Ветер поднял в воздух листы пергамента, которые я забыл прижать камнем. Бледно желтые страницы насмешливо удалялись, шелестя и кружась. Я рванулся вперед и заметался по краю рассыпающейся башни, подпрыгивая и скуля, но все-таки ухватил последнего беглеца. Именно тогда я и столкнул шкатулку в полет мыском сапога. Сердце екнуло и время замерло, пока резной сундучок медленно вращался и колотился об острые каменные выступы разрушенной стены. Первый удар оторвал от ларца крышку, от второго — треснуло дно, а последующие высекали из резных боков снопы древесной стружки. Падения не было слышно — остов шкатулки беззвучно исчез в высокой траве.

— Наставник, с вами все в порядке? — крикнул Брагг.

— Что случилось? — вторил ему Торри. — Гадюка там? Если ушки желтые, то это просто ужик...

Фалко и Грэм уже направлялись ко мне и тоже что-то говорили, но я проигнорировал их слова. Собрав уже разложенный пергамент в заплечную суму, я стремглав бросился вниз, и, кажется, даже не посмел выдохнуть, пока пальцы не нащупали знакомый шершавый орнамент. Даже беглого осмотра хватило, чтобы подтвердить — сундучок изуродован, безнадежно искалечен и малопригоден для чего-либо кроме растопки. Ну и стоило оно того? Не мог я на земле все разложить? Всё эта клятая тяга к уединению! Да забудь. Подумаешь, ларчик покоцал. А если это важно? Если подсказка там? А я ее собственными руками уничтожил? Он ведь даже сейчас, у меня на руках разваливается! А это что?

Из толстой задней стенки ящичка выпал деревянный брусок. Идеально ровный прямоугольник. Положив сундучок на влажную землю, я взял в руки находку. Просмоленная, лакированная и зашлифованная болванка в палец толщиной была ровный с четырех сторон. С внутренней стороны она имел хитрую защелку с пружинкой, а с наружной была покрыта той самой хитрой вязью орнамента, который видимо и маскировал секретную полость. Я потряс деревяшку в руке. Брусок был полым, как и следовало быть тайнику, и внутри что-то шелестело.

Задержав дыхание, я подцепил заднюю крышку за едва заметное углубление и сдвину ее на половину. Внутри был лист пергамента, сложенный вчетверо. Я развернул ветхую бумажонку. Все-таки тебе чертовски везет. Что ж, я. видимо, родился под счастливой звездой. Мы рассмеялись дуэтом. Чья-то тень наползла на мою находку, и я проворно спрятал ее в складках одеяния. Надо будет переписать, а еще лучше — сделать сразу несколько копий с оригинала. Я поднялся и обнаружил себя окруженным вестариями, а поодаль стоял хмурый Ялло и заинтересованный Йодок.

— Все в порядке? — повторил вопрос Брагг. — Вы на себя не походите...

— Наставник Флавиан... Улыбается, — Фалко откашлялся. — По-настоящему, а не как обычно.

— Чему вы радуетесь? — Торри беспардонно ткнул ларец ногой. — Ящику-то хана.

Грэм не отрывал от меня взгляда и, внезапно, его лицо озарила догадка.

— Вы что-то нашли, да? В записях?

— Верно, мой немногословный друг, — я опустил руку громиле на плечо. — Милостью Фараэля, моя оплошность обернулась счастливым случаем.

***

В памяти не осталось воспоминаний о том, как мы добрались до Адера. Как мы спустили кнорр на воду я тоже не помнил. Так было всегда — стоило чем-то увлечься, и весь мир исчезал в дымке моего ограниченного внимания. Речной путь до окрестностей Вальдорфа я едва заметил, ибо все еще был погружен в работу. Дорога была сносной, погода терпимой, а вестарии отгоняли от меня Рэмируса и не в меру любопытствующего купца. Наконец-то, хоть что-то хорошее! Самая сладкая часть моего ремесла — недоступные знания и запретные тайны. На этот раз не пришлось пускаться в погоню, сражаться или выбивать признания угрозами и пытками. Приятное разнообразие.

В старом клочке пергамента был не только ключ к шифру, но и подсказки к иным алфавитным кодам, а так же упоминания потенциально бесценных трудов и записей, довольно жирные намеки на их расположение или, как минимум, их последних владельцев. Конечно, за полсотни лет мир серьезно поменялся, и большая часть информации вполне может оказаться безнадежно устаревшей ерундой, однако выяснить, так ли это — моя работа. Если молодые пергаторы служат гонцами, глашатаями и палачами, то мастера моего уровня были иследователями, учеными и следопытами.

Доверенные слуги септума, которые прошли испытания временем, зачастую становились похожи друг на друга. Приоритетами были стойкость физическая равно как и моральная, сметливый ум и хитроумие, терпение и выдержка, а так же решимость для действий рискованных. Иногда твой единственный выход — это ухватиться за соломинку. Неверно считать единственными мерилом успеха прошлые победы, проверенные методики, опыт и чутье. Банальный педантизм и толика удачи способны превратить ничтожнейшую зацепку в долгожданные ответы, и привести искателя к кладу. Конечно, это не рецепт успеха, но весьма вероятный исход в том случае, если конец ниточки будет держать скрупулезный дознаватель. Чего-чего, а уж настойчивости у меня было с лихвой.

Метод шифровка Эстуса был мне известен, и представлял собой лишь немного усложненный принцип квадрата Ромилия. И даже такой простой код невозможно взломать без ключа. Сложность таилось в другом — верная декодировка небольшого послания требовала много времени и обязывала быть предельно внимательным. Следовало различать потеки чернил и помарки от намеренных меток, ибо едва заметные горизонтальные штрихи на первых словах красных строк в пометках говорили о том, что ключ нужно использовать в зеркальном отображении. Работа шла медленно, но я старался, хоть частенько и путался. Припоминая дни школярства в Меркиле, я часами сидел над пергаментом и напрягал зрячий глаз при слабом свете свечи до спазмов и головной боли, и все же несколько раз замарал бумагу бессмысленной тарабарщиной ошибившись с ключом или сбившись в процессе перевода.

Тем не менее, то немногое, что мне удалось записать за двое с лишним суток оказалось бесценным знанием, и знанием безусловно опасным. Я наткнулся на подробные описания колдовских ритуалов, которые описывали создание ревенантов, изъятие душ, а также жуткие таинства подчинения жертв узам бесчеловечных контрактов. В записях можно было явно ощутить то отвращение, и всю глубину презрение, что испытывал брат Эстус к своим нечестивым противникам. К своему удивлению я обнаружил, что прозевал еще одно достоинство покойного семплария: старшей речью он владел на порядок лучше меня, а ведь стоило учитывать факт, что меня натаскивал живой носитель языка, чем никто не мог похвастаться в наши «варварские» времена.

Записки на полях и были настоящим дневником Эстуса. Теперь мне открылся совсем иной склад мыслей, иные эмоции, иной характер. Почивший семпларий несомненно обладал весьма близкими связями с Септумом. В годы юности он был настоящим бойцом, и до конца своих дней оставался талантливым актером — ложная личность, которой он прикрывался, подкупала своей предсказуемостью, простотой и очевидными слабостями. Теперь мне стало ясно, почему Овидий так загорелся достать эти записи — дневник был кладезем, а сам жрец — неизвестным героем тайной войны. Я не мог оторваться от текста: упоминание нетронутого храме эйра близ Штайндорфа, догадки и о колдунах-ренегатах в рядах знати Анандера и культа Фараэля, как и ряд заметок о «культе защитников» или «хранителей» пуще прежнего распалили мое нездоровое любопытство.

В работе, погруженный в чужую историю, я скоротал около недели, и, сам того не заметив, приблизился к последней остановке по дороге домой. Каждый раз, когда я называл Штайндорф домом, у меня внутри что-то ворочалось, будто едва заметное чувство вины. Забыл истинную родину и называю свои пристанищем холодные стены храма. Ты действительно сильно изменился, маленький носгот. Я давно уж не ребенок, и двадцать лет как не носгот. Хотя ты прав, я стал другим. Это было неизбежно. Не меняются только мертвецы да подонки, а мы с тобой все же стоим на ступеньке повыше. Думаешь? Неужто наши грехи искупает раскаяние? Или дело в благих намерениях? Я очень на это надеюсь, брат Флавиан. В ответ я лишь фыркнул. Это что же выходит? У фантома за душой осталось больше веры и надежды, чем у меня? Приплыли.

Спуск по Адеру окончился и мы двинули на северо-запад по Лёде, самому полноводному приток аорты Севера. Река стелилась по живописной и плодородной долине, окруженной капканом горных пиков Седых Вершин. Течения Лёды в любое время года было медлительным, тихим, но всегда коварным. Несмотря на оживленности торговых путей близ Вальдорфа, без грамотного лоцмана или опытного кормчего спуска к устью был чреват потерей корабля, а то и жизни. Лёду можно было назвать вздорной барыней, но все же справедливой, ибо в ярости она не различала суда крупные и богатые от утлых и гнилых развалин. Даже лодочный ход близ берегов бывал жесток к сплавщикам по ранней весне и осени.

Вдали уже были видны башни замка, белокаменная лента стен старого города и огни в перестроенном святилище старых богов, где теперь так уютно устроился Фараэль со своими слугами. Я окинул взглядом лес мачт предваряющий главный порт на северном берегу, где и раскинулся славный город Вальдорф. Последний раз я был тут год назад, и на первый взгляд он мало изменился. Все такой же зеленый, людный, шумный и претенциозный в своих неустанных попытках повторить величие Штайндорфа. Высокие башни с остроконечными шпилями, мощеные улицы, статую и скверы, и, конечно же, помпезные каменные усадьбы знати. Вальдорф был и оставался красавцем, но красавцем с комплексами неполноценности и потребностью во внимании.

Одна из причин, по которой будущее города было безоблачным, заключалась в его стратегическом положении. Второй причиной была значимость гавани для военных сил Анандера. Третья касалась всевозможных скидок и послаблений городу как первой по величине верфи Севера. Помимо этого город защищали и сами жители, в число которых входили родовитые виги, богатейшие купцы Братства Вольных Мастеров и великий претор ордена Армалитов, лидер первого по величине и второго по развязности ордена полусветских темплариев. Вальдорф был полон денег и людей, оттого и рос, как на дрожжах, и даже война не смогла замедлить его неутомимый голод до новой земли. Новые постройки вскакивали как грибы после дождя, а старые обрастали камнем. В старом городе дороги мостили брусчаткой и возводили высокие каменные мосты через Вальду, приток Лёды, что делила город на храмовую и торговую половину.

Весь подъем по реке и медлительное движение к причалу на веслах Яллокай и старик Густав провели на ногах, перебегая с носа на корму и обратно, и при это спорили без умолку. Престарелый лоцман капитана оказался сведущим в речной навигации, чем, видимо, приятно удивил вечно недовольного фриза. Как только встали на якорь, а гребцы в изнеможении развалились на лавках, в дело вступила бюрократия. На не было позволено спуститься на берег до тех пор, пока люди ландсмана не осенят нас своим присутствием. Опись, налог, взносы в торговую палату и взятки бездельникам. Нас протомили на спустившем все паруса «Ветре» до глубокого вечера, пока жадную до серебра шелупонь и скучающая городскую стражу не разогнал десяток темплариев.

— Прошу прощение за этот беспорядок, брат Флавиан, — храмовник и вправду выглядел смущенным. — Мы не ждали вас так рано. Хольк с нашими братьями из Грауберга еще не вернулся.

— В чем причина задержки, брат...

— Панкрац, брат Панкрац. Визарий Панкрац, если угодно, — при упоминании звания лицо юноши зарделось румянцем, а некоторые из его подопечных закатили глаза.

— Визарий, почему корабль не только не готов нести меня в столицу, но еще даже не прибыл в гавань? Неужто трех месяцев не хватило на подготовку?

— Эм, прошу прощение, почтенный брат... П-пергатор. Сэр...

Мой хмурые брови и сердитый тон выпустили из молоденького визария весь воздух. Развлекаешься? Сопляка — визарием? Согласен. Фу.

— Это все из-за затмения, все как с цепи сорвались. Говорят, что даже в окрестностях Грауберга пришлось задействовать орден. Люди разволновались, — немолодой и не бритый по уставу темпларий в изрядно поношенных доспехах выступил вперед своего командира. — Обождите два-три дня у нас в фортизарме или комнатах при часовне, а мы проследим, чтобы вас не донимали и больше не беспокоили всякие. Простите, что вмешался в разговор, пергатор Флавиан. Если я вас чем-то обидел или задел, можете донести жалобу претору Эберраду на темплария Сигисвальда. На меня то бишь.

— Я устроюсь в часовне, брат Сигисвальд, предупредите их, — я подал знак спутникам двигаться. — И передайте претору Эберраду, что септум не одобряет пестование мололых и послушных наперед инициативных и опытных.

— Обязательно, господин пергатор, — небритый темпларий ухмыльнулся и отдал воинское приветствие. — Вы слышали дознавателя! Кето, бегом в часовню, Лоренц и Гэровальд — за кератором Лукашом в обитель, Воинот — за бумагой к претору и потом дуй к Берингару. Что значит «зачем»? Сопли ему бумагой утрешь. Да, за разрешениями! Зачем еще к торгашу идти?

Сигисвальд знал свое дело, а у Панкраца был благородный профиль. Мы поспешил покинуть пропахшей рыбой и сыростью порт и двинули к часовне. Брагг зашептался с визарием, и судя по тому, что до меня долетело «он всегда так», мой нерадивый защитник утешал явно расклеившегося парнишку. У здоровячка было доброе сердце. На кой черт он подался в вестарии?

***

Обитель, выстроенная на руинах храма старых богов, была многолюдна, к тому же хранила множество святых мощей, отчего всегда держала двери открытыми к толпам богобоязненных паломников. Владения ордена были похожи на дворцовые залы и поле брани одновременно, потому там нельзя было скрыться ни от заносчивых отпрысков богатых меценатов, ни от вездесущего грохота стали и гогота басовитых голосов. Конечно, я мог потребовать тишины и раздать кучу указаний, которые непременно бы выполнили, однако куда приятнее остановиться там, где и все и так идеально.

Я любил старую, обветшалую часовенку в черте Старого городе на Храмовой стороне. Тихо, чисто, в стороне от торговых рядов и цеховых кварталов. Фалко называл ее «Склепом», Грэм жаловался на сырость, а я отсылал их в кабак и наслаждался покоем. Попечитель часовни, почтенный брат Юфемиус, был учтив и хранил обет молчания. По крайней мере, так он наказал говорить всем, чьи беседы, голоса и просьбы его донимали. Мы быстро сдружились и наслаждались обществом друг друга, хотя едва ли обменялись сотней слов за восемь лет знакомства.

Разместившись в маленьком дормитории и заперев в тайнике записи Эстуса с моими переводами, я совершил короткий ночной променад вдоль берега Вальды и вернулся солум, который был пуст, если не считать одного молящегося мужчины и двух его слуг. Семь огней горели у алтаря, освещая позолоченные буквы заветов на альталейне и роскошный белоснежный неф, весь изрезанный каменными языках пламени. Теплый свет освещал мои руки и капюшоны троих молящихся.

Мои спутники говорили, что пергатор Флавиан часто молится. Я же просто притворялся, но был рад тому, что мою усталость от насущных вопросов и желание подумать в тишине принимали за исключительную набожность. Для меня молитва стала уловкой, способом ускользнуть от шума и внимания, временем наедине с собой, иногда — беседой с Канисом или легкой дремотой. Сейчас же я испытывал необходимость наметить план действий. Мы все еще не отставали от графика, но двигались в притык, а Овидий спешил, нервничал, но так и не раскрывал передо мной всех карт. Стоя на коленях перед пляшущим огоньком пламени, я почему-то никак не мог сосредоточиться. Меня отвлекал еще один источник света. Камень посоха, зажатый в стальных тисках навершия, играл гранями на свету и пускал солнечных зайчиков прямо в глаз. Я отложил жердь за спину и снова закрыл глаза.

Что-то не так, Тэмиель.

Не сейчас, Канис, дай собраться с мыслями...

Мне не нравится этот придурок в капюшоне. Ни одного жреца на коленях, а он ночью, тут как тут...

Не накручивай.

Его слуги вооружены. Темная кожа — не северяне. Наемники из Харениса? Скеллианский рабы? А тот выступ под плащом их господина, бьюсь об заклад, он от эфеса меча. Черт подери, Тэм, это херня полная! Чего ты расслабился?

Мне он тоже не нравится, но это не повод сходить с ума.

Ты беспечен.

У входа — Фалко и Грэм. И я не беззащитен, сам знаешь..

И все равно. .Кто-то идет...

— Почтенный брат, — бодрый шаги и звонкий, слегка окосевший голос.

Торри. Торри...

— Пергатор Флавиан, вы меня слышите?

При этой реплике Торри я краем глаза заметил, как вздрогнул безымянный мужчина в капюшоне. Тяжко вздохнув, я подобрал посох и с кряхтением поднялся. Ты прав. Конечно я прав. Тип действительно подозрительный.

— В чем дело, вестарий?

— Там это... ик..

— Соберись и не беси меня, умоляю.

Дохлый номер. Он бездарь. Он молод и пьян. Ты его защищаешь?!? Я снижаю планку для идиотов. Клятые эйры! Ты стареешь, маленький носгот, ты совсем размяк! Хватит. Боги, как меня раздражает эти его собачьи глазки... Фух, а я-то думал, что я тебя потерял...

— Пока с парнями сидели и болтали, нас буквально забросали новостями! В Штайндорфе грядет какой-то новый праздник. Королевский! Гостей из-за моря много: галаты, бринды, скеллианцы, джангуры, и Фараэль знает кого там еще принесло. Лорд Райнхард выходит в поход. Ага, опять на фризов, как обычно... — словесный понос Торри всё не иссякал.

— Ты посмел прервать мои молитвы из-за городских сплетен?

— Что? А, нет... Ик! Это так, к слову. Вас ландсман зовет к себе в гости.

— Как не кстати. Передайте вестовому, что я подумаю, и постараюсь выкроить время в нашем плотном графике...

— А мы уже идем, господин пергатор. Брат Рэмирус дал добро, — я сжал челюсти так сильно, что протез заскрежетал, и Торри вздрогнул. — Чего я-то? Я просто весть принес. Там все «за» выступали. Семпларий жуть как хочет повидать господина Хольца, Бендт прям завелся, говорит, что первую часть песни закончил, и будет горд представить ее на суд благородных господ... А хелагскауп наш, Йодок этот, и так шел в гости, дескать, они со «стариной Корбинианом» давние товарищи. Даже у этого противного фриза дело есть. Всей толпой и пойдем. Или сказать, что вы не явитесь?

Че ты, скажи! Я бы с радостью. Язык не слушается? Политика, Канис. Септум и так не жалуют, а если такие как я начнут плевать в лицо местным королькам... Эх. Станет только хуже. Давай я тебе все же помогу.... Шыш!

— Передай, что мы навестим господина ландсмана завтра, во второй половине дня, — Торри все еще мялся в алькове, хотя Грэм уже тянул его прочь за рукав. — Что-то еще, вестарий?

— Вам письмо, - пьяненький вестарий неуклюже подбежал и передал мне свернутый в трубочку лист пергамента. - Ворон принес. И еще одно... Мы искали апотекария, но так и не нашли его. Говорят, что его месяца три-четыре как не видать. Вы уверены, что он еще здесь живет, а не укатил куда-то по своим лечебным делам?

— Вздор. Он ненавидит поездки. А слуги Солера что говорят? Записка есть? Спрашивали его пациентов? Больных спрашивали?

— Слуг мы тоже не нашли, дом пустой, весь в пыли. Сундуков много пустых, но ничего не разбито. Запущено и все, - парень поднял бровь в мысленном усилии. - Записок не было. А больных мы тогда завтра поищем и расспросим.

— Ладно. Свободен. Поди прочь.

Я махнул рукой, и мальчишка наконец-то убрался восвояси. Пергамент был перетянут бечевкой, пах влагой, на сургучовой печати был рисунок дракона. Стефан. Как всегда — никакой скромности в вопросах атрибутики. Неужели уже что-то раскопал? На меня падала чья-то тень. Когда я поднял голову, мои глаза перехватили взгляд незнакомца. Высокий, молодой, с точеными скулами, аккуратно подстриженной бородой и роскошной гривой волос, забранных в высокую прическу с лакированными заколками, мужчина взирал на меня без тени страха и с абсолютно непроницаемым лицом. Экий заморский модник. Он стоял слишком близко, а его охранники стояли лишь немногим поодаль.

Я услышал звук извлекаемых из ножен мечей и звук единожды рассечённого воздуха. Вестарии очутились за моей спиной как раз вовремя. Огонь свечей преломился в рубиновом камне посоха, блеснул и заставил незнакомца на мгновение сощуриться. В воздухе звенело напряжение и, казалось, что даже сквозняк решил не тревожить огоньки свечей в этот момент. Темнокожие телохранители бесшумно и медленно приближались, храня руки на эфесах своих сабель.

Красивое лицо иностранца все так же хранило маску безразличия. Его кожа была светлой, ресницы - пышными, губы алыми, как у юной девушки. Он не выглядел могучим, его костюм был богат, украшен серебряной и золотой вязью, каменьями и жемчугом. Сомкнутые руки в перстнях, с аккуратными ногтями и без единой мозоли. Только глаза были неприятные. Светлый, желтоватые, глубокие и пугающие. Глаза хищника. Едва заметными движениями больших пальцев, почти синхронно, наемники слегка вытянули свои сабли из ножен на бедрах.

— Отступите, - тяжелый, почти рычащий голос Грэма нарушил тишину. - Или умрете.

Красавчик злобно улыбнулся. Я моргнул. В руках незнакомца уже был меч, и острие почти царапало мне горло. В памяти всплыли последние слова напутствия от Овидия: «Ты должен всего лишь доставить бумаги и не трепаться об этом. И все. Не скрою, это задание важное и ответственное, но чертовски простое. Не облажайся, мой мальчик».

Чтоб тебя, старый сукин сын. А-хой.

Часть III - Глава 3 - Глупцы и Обманщики

— Пожалуйста, не надо! Отпустите!

— Брось, Август, ты знаешь, ты к этому давно шел. Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

— Но я не хочу умирать!

— Это очень некстати, умереть-то придется, и очень даже сегодня.

— Но ведь это просто ошибка! Я же не знал, что ваш хозяин - дознаватель. Я бы в жизни не поднял руки на слугу Септума...

— Но ты поднял, Ави, ты поднял! И не только руку, но и ногу, и клинок, и даже запустил свои грязные пальцы к наставнику в карман.

— Это вышло случайно! Прошу вас, пожалуйста, не надо! Клянусь, я все для вас сделаю, умоляю...

— Помолчи, Ави, хватит верещать, — рыжеволосый убийца примирительно погладил вора по голове. — Вот скажи мне, бывало ли с тобой такое? Идешь себе по дороге и смотришь по сторонам, да не в ту сторону, в какую следует. И вдруг, возле тебя откуда не возьмись возникает фигура в капюшоне и тычет ножом. Что ты сделаешь? Как правило, какую-нибудь глупость, а то и вовсе замрешь с глупой рожей, как истукан. Ведь не рассчитываешь же, что именно сегодня придет твой час, а? Верно говорю, Ави?

— В-верно, — вор нервно закивал головой, тщетно озираясь в поисках выхода.

— Во-о-от. И пока жизнь проносится перед глазами, вор уходит с деньгами, а может и по шее ножом полоснуть, ради порядку. И вот ты, паскуда, жил по такой схеме, и жил неплохо, но ведь не могло же все длиться вечно, так ведь? Да и наш пергатор, к твоему большому сожалению, никакая ни жертва, а фантастического размаха сволочь, и у него на каждое твое действие есть нехилое такое противодействие, и в данном случае оно оформилось в узел и веревку.

— Да я не хотел! Меня обманули! Надоумили! Я в долгах, а эта наводка была жирной, вот я... Я же не знал, что тут такая подстава!

— Вот те на, Август! Это уже другое дело. С этого места - подробно и красочно, и пошустрей, пока остатки моей к тебе симпатии не выветрились.

Вестарий Фалко и Август Белые Руки, вор и будущий криминальный авторитет,

Лето 1068, Штайндорф

Гибкий клинок едва слышно звенел, а я боялся сглотнуть, опасаясь порезать кадык. Фалко и Грэм, натянутые как струны, замерли в полушаге от меня, готовые в любой момент пустить в ход свои мечи. Смуглокожие слуги иноземца окаменели, копируя поведение моих защитников. Еще мгновение назад мерзавец улыбался и был безоружен, а сейчас сталь вражеского меча холодит мне горло.

Ублюдок слишком быстр. Я заметил. Нет, ты не понял. Это неестественная быстрота. Простыми тренировками такого не добьешься. У страха глаза велики. Нас застигли врасплох. Слишком расслабились в знакомом месте. Он опасен. Все люди опасны. Он либо потомственный дуэлянт, либо из культа смерти, и склоняюсь я ко второму варианту. Юг славился таким вот специфическим образованием. Не знаю, так ли это в нынешние времена. Я по пальцам одной руки насчитаю встречи с такими отбитыми наемниками. Ты все это понял только по тому, как он извлек из ножен меч? До боли знакомый фокус. Как же интересно! Может будут советы, что мне делать с острием меча у горла? Ясное дело будет: не дергайся. Советы у тебя просто... Закончить колкость я не успел.

— Я не терплю новых участников в игре c высокими ставками. Необоснованный риск — удел юнцов. На вашу удачу жестокость мне претит, поэтому наш разговор я веду языком, а не клинком, — лицо незнакомца казалось приятным, даже дружелюбным, а вот голос звучал холодно, жестко, и напоминал поющую сталь. — Я предлагаю вам шанс выжить и решить все миром. Позвольте представиться. Я посол Каракки и визирь хана, Абу Хамид Кадир бин Мансур бин Дари бин Амир Убар Шаккари. В силу того, что наш разговор неофициален, можете звать меня просто Кадир.

Прежде чем я успел заговорить, Фалко решил проявить свои дипломатические навыки. Не самая сильная его сторона, как и далеко не лучшая идея.

— Не заговаривай нам зубы, ловкач, — голос вестария сочился злобой, словно эта выходка задела его за живое. — Ошибку ты уже совершил, и отсюда выйдешь в цепях, если выйдешь вообще.

— Помолчи, Фалко.

— Можно? — Грэм провел пальцем по горлу, а затем вновь перехватил свой исполинский меч двумя руками.

Слуги иностранца напряглись, хотя все еще оставались недвижимы. Сабля иноземца все так же царапала мне горло, а вот ее владелец не выказывал беспокойства. Слова моих подручных лишь заставили его усмехнуться.

— Ваши слуги слишком ретивы, жрец, и не знают своего места.

— Фалко, Грэм, — я скосил глаза на своих помощников, — Заткнитесь. Дайте нашему новому знакомому рассказать о причинах его недовольства.

Таинственный брюнет пригладил завитки усов и слегка склонил голову.

— Корбиниан Хольц, правитель этого города. Дело в нем.

— Конкретнее.

— Проигнорируйте приглашение ландсмана. Останьтесь завтра в обители, держите язык за зубами, и не вы, не ваши люди не пострадают. Даю слово.

— А что с наместником?

— Не буду кривить душой. Хольц умрет, — голос темноволосого посла звучал буднично. — Некоторые проступки можно смыть одной лишь кровью.

— И что же сделал ландсман? Обыграл вас в карты?

Мужчина фыркнул.

— Отнеситесь ко мне серьезнее, — глаза Кадира превратились в щелочки.

— Как по мне, вы заурядный душегуб, что ищет простого пути. Очередной бесчестный убийца.

В этот миг брови иноземца устремились друг к другу, выдавая недовольство владельца. Кажется, его задели твои слова, Тэмиель. Разумеется. Я взял инициативу на себя. Когда горло щекочут мечом, противника лучше не злить. Хочешь сказать, что это неразумно? Это глупо и опасно. Ты что, совсем с ума сошел? Я думаю, что это произошло лет двадцать назад. Лучше подсластим ему пилюлю, согласимся с его требованиями, а затем, как выйдем из-под удара, нанесем ответный укол. Нет. Надоело! Тэмиель! Сколько раз одно и то же, дух? Мне осточертело расшаркиваться перед каждой встречной-поперечной шавкой. Он же явно опаснее обычного головореза!Что ты собираешься делать? Я лучше скажу тебя, чего я НЕ собираюсь делать. Я устал жонглировать словами. Лучше жонглировать жизнями? Ты сам знаешь, что это интереснее.

— Следите, за тем, что говорите, жрец, — лицо Кадира окаменело и стало излучать враждебность. — Дважды подумайте, прежде чем ляпнуть очередную...

— Угроза смерти едва ли заставит меня поддаться вашим угрозами, — я перебил иноземца. — Вы всерьез думали запугать меня?

— Пожалейте своих людей.

— Они выбрали эту службу, а значит разделят мою судьбу.

— Тогда поступите по совести! По его приказу умерщвляли моих людей. Этот мерзавец посмел... — самообладания начало покидать нашего заморского гостя, но он остановил полную страсти речь, коротко глубоко вздохнул и вновь уставился мне в глаз. — Судьба близкого мне человека теперь зависит от прихоти вашего ландсмана. Он преступник, убийца и лжец, и не заслуживает ни своего трона, ни жизни. Ублюдок расстанется с жизнью завтра, прежде чем землю еще раз озарит солнце.

— Серьезное заявление. Но одних ваших слов будет мало.

— Он мой враг, а вы — нет, хоть и докучаете мне своим упорством. Не будьте глупцом и поступите так, как я велю. Останетесь живы и больше вы меня не увидите. Это отличная сделка.

Я вздохнул. Кровная месть? Серьезно? Не такая уж и редкость. А покушение на градоправителя — это пустячок? Если мы трусливо подождем хвосты, разве нам такое не аукнется. Вполне может быть. У нас в любом случае неприятности.

— И что вы намерены сделать? Напасть и убить наместника под покровом ночи?

— Подробности — не ваше дело, но да, суть вы уловили.

— Какой-то у вас хлипкий план. Личная охрана Хольца, даже не считая наемников, вполне тянет на маленькую армию. К тому же Армалиты у него в кармане, а претор ордена у него с рук ест. Хольц от вас мокрого места не оставит.

— У меня есть собственные силы, — лицо Кадира приобрело зловещий, хищный вид. — Но даже они мне не понадобятся. Я сделаю это своей рукой.

— Убийцу выследят, схватят. Вас обязательно найдут. И казнят. И всех ваших пособников ждет та же участь.

— Пустые слова напуганного человека. Вы не в том положении, чтобы вести речи о более выгодных условиях, — посол ухмыльнулся. — Но мы отвлеклись. Ответьте на самый важный вопрос в вашей жизни: что будете делать вы, если для вас наступит завтра?

— А что бы сделали вы на моем месте?

— Я не на вашем месте, — клинок южанина легонько ткнул меня в шею, выпустив капельку крови. — Не тяните с ответом. Что вы решили?

— Предать законы и божьи, и людские в угоду жажде мести какого-то незнакомца? На что вы рассчитывали, Кадир?

— Жаль. Это не доставит мне удовольствия.

— Молчать я не стану, а у вас ничего не выйдет, почтенный посол. Я не собираюсь плясать под вашу дудку.

— Прискорбно, — иноземец вздохнул в притворной печали. Что ж, значит ваша участь решена. А что же ваши слуги? Готовы разделить судьбу вашего господина?

— Тебе звездец, ряженый мудозвон! — Фалко повел плечами и осклабился. — Ты труп.

Грэм был лаконичнее — смачный плевок великана угодил южанину между туфель. Кадир брезгливо поморщился.

— Ладно. Верность. Это я понимаю.

Предупреждений и команд атаковать не последовало. Все просто пришло в движение, заполнив часовню звоном металла. В жилах у меня похолодело, в животе все скрутило, но годы схваток не дали мышцам обмякнуть, а телу — застыть. Я отпрянул назад, отмахиваясь посохом. Таинственный брюнет дернулся, его слуги последовали за господином. Вестарии бросились вперед: Фалко молчал, Грэм взревел. Меня обдало воздухом от рассекших воздух клинков. Кадир исчез и оказался за спиной Фалко, и только чудом мой рыжий друг парировал град атак.

Вместо ударов я видел смазанные движения. Мерзавец плясал вычерчивал кровавые полосы на моем лучшем мечнике с каждым десятым выпадом. Фалко был зол, но, кажется, понимал, что проигрывал — силы оказались неравны. Впервые за годы службы мой мастер-мечник встретил превосходящего по силе противника. Грэм ревел и вертел своим Рассветом, как бешеный, но слуги иноземца не отступали. Парировали чудовищные атаки, уклонялись от размашистых ударов и один из них продолжал пробираться за спину великану, покуда другой оттягивал на себя внимание. Они сильнее твоих мальчишек. Знаю. Поможешь? Дурная идея. В твоем чахлом теле я не способен на чудеса смертоубийства. Я выдержу разок-другой. Как друг тебе говорю, Тэмиель, ты на ладан дышишь. Если я снова начну тебя иссушать, ты все равно не доживешь до утра, даже если мы их порубим.Давай лучше ты. Это мне тоже дорого обойдется. Лучше, чем смерть. Зря ты с ним не договорился. Плевать я хотел!

Значит придется достать туз из рукава. Опять. Каждый раз это меня убивало. Я сжал посох и обратился внутрь себя, закрыв глаза, покуда не вспомнил заветные слова на древнем языке, пока не нащупал знакомое озеро гнева. Камень загудел, засветился и обдал меня жаром. Как бы вы не были хороши, аквитанские игрушки не оставят вам и шанса. Вся опасность и могущество колдовства — в его подлости. Кадир и Фалко кружились в вихре клинков, и я не мог различать, кто из них кто, а вот на удачу Грэма ручные убийцы южанина на миг встали в одну линию.

Я опустил в их сторону посох и дал камню фульриры выдохнуть испепеляющее пламя. Красные алыми лепестками огня разрослись, пожелтели, а затем вспыхнули, обернувшись белым столпом смерти во мгновения ока. Годы практики позволили мне освоить колдовское оружие не хуже треклятого сцитора-перевертыша. Первый слуга не успел даже вскрикнуть, второй — начал выть, но его голос почти сразу же утих. Кадир отпрыгнул к стене, прочь от Фалко и от меня. При виде горящих трупов и свечения камня в навершии моего посоха, с его лица спала маска, обнажив чистую эмоцию. Этот животный взгляд ужаса я ни с чем не спутаю — он чертовски сильно боялся огня. И он понял, откуда пришла гибель.

Иноземец смотрел ни на почерневшие останки верных слуг, ни на моих защитников, что приближались к нему с обеих сторон. Его взгляд был прикован к моему посох. Страх, удивление, шок — вот взгляд человека, который встречает неизведанное. Южанин явно был привычен насилию, видел смерть и сам был ее причиной, но в его взгляде читалась осмысленность. Он понял, что я сделал, понял, что преломило ход сражения, и ни на миг не усомнился в реальности происходящего. Отдаю ублюдку должное — не напрудил в штаны и даже догадался о нашем тайном оружии. Невелика заслуга.

— Остановитесь, — послушные моему слову, вестарии снова замерли, будто каменные изваяния. — Дальше я сам.

— Стойте! Я сдаюсь! Сдаюсь, — отчетливо залаял незнакомец, преклонив колено и уложив свою изысканную саблю на ладонях. — Молю о пощаде! Надеюсь, что уважаемый пергатор Флавиан, снизойдет до милосердия. Клянусь, от меня живого толку больше, чем от мертвого. У меня есть, что вам предложить.

Свою беглую речь на безупречном северном наречии мужчина закончил обезоруживающей улыбкой. Неуловимый акцент, низкий тенор, мурлыкающая «р». Его лицо лучилось такой благожелательностью, что все напряжение из воздуха вмиг улетучилось бы, если бы не запах горелой плоти да вид моих окровавленных товарищей. Он правда надеется, что его самоубийственную выходку мы спустим на тормозах, будто это была просто глупая шутка? Уверяю тебя, мой насмешливый друг, наглец заплатит за испорченный вечер.

— Я богат. Что вы хотите? Серебра? Шелка? Золота? Удовлетворит ли это вас, служитель огненного бога? Нет, вижу по глазам, что нет...

Слова лились рекой, и поток казался неисчерпаемым. Заморский убийца отчаянно пытался сторговаться на цене собственной шкуры.

— Или быть может у вас будет просьба об услуге? Или вы хотите оставить свою просьбу про запас? Держать меня должником? Так тоже можно — я следую заветам отца и деда, и не забываю о своих долгах. Что вам нужно? Скажите! Я достану! Что угодно! Прошу вас, господин Флавиан, не молчите!

— Раз уж я уже спутал вам карты, почтенный Кадир, — я позволил себе гнусно улыбнуться. — Думаю, что мне стоит закончить начатое. А в уплату долга я приму кровь. Обгорелый труп тоже сойдет.

Я сжал посох. В груди снова заклокотало и в голове зашумело, когда камень вновь начал разгораться, освещая часовню желтым светом, будто маленькое солнце.

— Стойте! Я знаю, что вам нужно! Алхимик! — иноземец пополз ко мне, тряся руками в общепринятой манере попрошаек. — Вы искали этого ученого... Солера! Травник и врачеватель, что покинул город, на самом деле никуда не уехал и все еще здесь. Выслушайте. У меня зоркие шпионы, это правда, и я знаю, где он!

Каков мерзавец! Ушам своим не верю. Не даром говорят, жители юга умеют торговаться.

— Выкладывай.

— Он у градоправителя, у Хольца. Как и мой сын.

— Слабо верится.

— Я говорю правду. Это не первые люди, которых похищают андские чернокнижники. Я долго шел по их следам, и, боюсь, что если не поспешу, то уже не застану сына живым, — по лицу Кадира потекли темные дорожки слез. — Вашего ученого мужа они забрали не так уж давно. Он наверняка еще жив. Но нужно торопиться. Позвольте мне все же осуществить задуманное, а потом я присягну вам на верность. Дам клятву на крови. В моих жилах течет кровь ханов и мое слово стоит больше, чем какие-то письмена на холсте. Прошу вас! Смилуйтесь! Я выполню любую вашу волю, буду верно служить до самого вашего смертного одра...

— Сейчас речь о твоей жизни, собака, — Фалко ткнул мечом в щеку южанина, сделав глубокий порез, но тот даже бровью не повел. — Говори по делу.

— Я говорю правду! Пожалуйста! Прошу, хотя бы дайте спасти моего мальчика! И делайте что хотите, но, прошу, не дайте ему сгинуть замученным в вашем проклятом краю...

Кадир упал на руки и перешел на неразборчивое бормотание на родном языке, пока его спина сотрясалась в беззвучных рыданиях. Если то была игра, то актер из визиря Каракки был отменный.

— Мне сложно поверить даже одному твоему слову, иноземец, — внезапный укол интуиции заставил меня чуть ослабить хватку на посохе, — Скажи мне, что ты знаешь об этих якобы чернокнижниках?

Кадир утер слезы и снова взглянул на меня.

— Они не стеснены в средствах, за ними стоят могущественные покровители. Короли, генералы, торговцы, знать, клирики. Стража любых дворцов распахивают двери перед их просителями. Они хитры, меняют наряды и личины, очаровывают и покупают. И убивают, но это делают редко, и крайне осторожно. Еще они промышляют работорговлей. Похищают людей, молодых и здоровых, нередко — благородных кровей.

— Что еще?

— Они... Они ищут храмы. Святые места и развалины древних. Не жалеют ни золота, ни людей ради самых призрачных слухов об останках ушедших эпох.

— Твоя болтовня ничего не стоит.

Глаза Кадира забегали из стороны в сторону.

— Кастадавера. Так они себя называют. Каменный град, столица Анандера — их черное сердце. А Хольц у них главный, точнее, один из главных. В этом городе он самая влиятельная фигура, а возможно, что на всех землях по эту сторону от Седого хребта. Остальные чернокнижники зовут Корбиниана великим мастером, Защитником... Или.. Забыл слово...

— Кастос? Хранитель?

— Да. Кастос! Верно! Я ни силен в старшей речи, но слышал этот титул, — даже если ублюдок блефовал, выражение отчаяния на лице казалось подлинным, а речь складывалась в слишком знакомую мне историю. — Остальные чернокнижники склоняются перед ним и целуют его перстень из оникса.

Фалко и Грэм одновременно взглянули мне в глаза. Черт подери, неужели опять? Мы знали, что снова на них наткнемся. Кастадавера. Кастодиа Верита. Астодия Эритас. Сотни имен, одна суть, те же хозяева. Хранители Истин. Мне самому не верилось в то, что я собирался сказать.

— Что ж, Кадир, ты купил себе еще один день жизни. Возрадуйся.

— А что с моим сыном? Я не могу больше ждать. Каждый день промедления...

— Я не гарантирую спасение, но мы отыщем твоего сына, — в глазах визиря промелькнул лучик надежды. — Если он действительно в застенках у Хольца.

— Наставник, вы серьезно? — голос Фалко пылал негодованием. — Он пытался нас убить!

— Ты сам не без греха, Фалко, — я отошел к алтарю и наконец присел. — Заберите у него оружие, дайте умыться и приберитесь здесь.

Грэм убрал свое стальное чудовище обратно на перевязь у бедра и с каменным выражением потащил копченое тело в сторону.

— Ему нельзя доверять, пергатор. Он ударит нам в спину при первой же возможности.

— Разумеется, Фалко, именно так он и поступит, если пожелает умереть в пламени. Так ты хочешь встретить смерть, Кадир?

Визирь Каракки помотал головой. В часовне раздалось карканье, от которого все до единого вздрогнули. На лепнине над алтарем примостился ворон и взирал на нас. Снова он, вестник горестей. Послужи же на этот раз делу.

— Вы будете выполнять мои указания в точности, если рассчитываете вернуть своего сына на родину. Вы говорили верности, Кадир? Что ж, клянитесь, в этом святом месте, при свете рубина Фараэля и пернатым вестнике смерти. Пусть эта клятва будет нерушимой. И пусть плоть клятвопреступника пожрет огонь, а душу уволокут демоны во тьму бездны.

Южанин, казавшийся неестественно бледным для жителя далеких морей, со страхом переводил взгляд с ворона на камень в моем посохе. Напуганный, потрясенный, он вдруг рассмеялся. Громко и заливисто, почти как беззаботный юноша. Взглянув мне в глаза, он вынул заколку из волос воткнул себе в ладонь. Алые капли окропили закопченные огнем плиты. Кровь шипела, будто камень был еще раскален.

— Я, Кадир Убар Шаккари, Багровый Самум, сын Юга, наследник великих ханов и дитя луны, клянусь служить тебе верно, Флавиан, сын севера, и хозяин огня. Я стану твоим мечом и верным слугой, до тех пор, пока смерть не опустошит ряды твоих врагов, а твой дух не угаснет в Великой Тьме.

Помпезная речь Кадира слабо вязалась с комичным видом собравшихся в обветшалой часовне.

— Я принимаю твою клятву. Надеюсь, ты понял, что тебя ждет, если поводок из твоих обещаний не удержит тебя от глупости.

— Клятва священна... господин, — красивое лицо мужчины тронула горькая ухмылка. — К тому же я не настолько глуп, чтобы противиться самой судьбе, что свела нас.

— Тем лучше для тебя. Готовьтесь, — я обвел всех троих взглядом. — Завтрашний прием у ландсмана обещает быть занятным.

***

Колдовской огонь иссушил меня. Мучила жажда и тошнило. Хотелось уснуть и забыться, но гул в голове не давал ни минуты покоя, а сердце то колотилось, как бешеное, то замирало, и дыхание перехватывало. Я знал, что ничего не поможет. Нет способа восстановить утерянные силы, и при этот не испортить что-нибудь еще, например свою душу, или чужую жизнь. В легендах и сказках всегда есть какой-нибудь добрый волшебник, заботливая фея, сердобольный гном или на худой конец — зачарованный меч или стрела. Добрая магия, что противостоит злому колдовству. Баланс сил тьмы и света. В жизни я не встречал абсолютного зла или добра, не замечал четких границ между правильным и неправильным, а за помощь сверхъестественных сил всегда приходила суровая расплата. Всегда был подвох.

Сиюминутные победы отнимали годы жизни. После очередного фокуса с аквитанским оружием я стал еще дряхлее. Колдовской кристалл тратил мои силы, точно так же, как дух-попутчик сжигал мою плоть изнутри в мгновения одержимости. Чем сильнее я рисковал, тем быстрее мое тело усыхало. Старый, дырявый сосуд. Я чувствовал, как мышцы слабели, кости становились хрупче, зрение теряло остроту. Внутри гнездились новые недуги, будто немые нарывы они ждали своего часа, чтобы разорваться ядовитым ихором и унести меня в могилу. Магосы насыщали фульриры чарами, подпитывали свои артефакты ритуалами и человеческими жертвами, а простые люди могли скармливать проклятому оружию только собственную жизнь. За прошедшее десятилетие я прибегал к помощи огненного камня пять или шесть раз, и лишь тогда, когда альтернативой была неминуемая гибель. Каждый раз я корил себя, что не нашел иного выхода. А порой жалел, что не выбрал смерть.

Тяжелая для здоровья и душевного равновесия служба, утомительные путешествия, изматывающие слежки, засады, кровавые схватки и сон вполглаза оставили на мне отпечаток. Жизнь на Севере не была благосклонна ни к мужчинам, ни к женщинам, но по мне она проехалась с особым усердием. Незнакомцы всегда называли меня стариком. Слепой глаз, шрамы и морщины, хромота. Седина, что перебралась с висков на голову. Мешки под красными от бессонницы глазами. Губа, что по-старчески западала назад, стоило протезу на верхней челюсти разболтаться. Боль в костях и судороги в мышцах заменили мне прелести брака. Вестарии были мне вместо непутевых сыновей. Грязь неезженных дорог и шум таверн вытеснили воспоминания о доме. В этом году мне минула тридцать шестая зима, а я чувствовал себя вдвое старше.

***

Мои защитники не в первый раз видели чудовищ и заклинателей, и с каждым разом справлялись все лучше. Бандиты и вымогатели от закона наводили на них тоску, а корткие стычки с пьяными отморозками и вовсе не отвлекали их от рутины. Служба под мои началом закалила их и без того стойкие характеры, а причудливость новых таинственных противников вестариев просто завораживала. Никто из них не был глуп до бесстрашия, но переступать через собственные страхи они научились, и пристрастились к этому нездоровому азарту, азарту риска на острие жизни и смерти. Здравый смысл нас давно покинул, а мы все мчались вперед, глубже во тьму. Страсть игрока, тяга пьяницы, гнев задиры и похоть сластолюбца были для нас кристально ясны, ибо и мы были наркоманами, вот только нашу отраву нельзя было купить за деньги.

Пергатор Флавиан. Белая ворона Септума. Среди дознавателей, ищеек и карателей, я сгибался под тяжестью славы жестокого палача и бесчеловечного изверга. За мной тянулась вереница слухов о сожжённых деревнях, запытанных до смерти ведьмах и казненных еретиках. Собратья жрецы и люди благородных родословных насилу терпели мое присутствие, памятую о том, что на моих руках была кровь братьев-раскольников и высокородных любителей герметических томов. Нас сторонились. Перед нами расступались, а за глаза — проклинали, плевали вслед. Иногда в лицо. Бывало и в суп.

Мои подчиненные разделяли мою дурную славу, но грозным штандартом все равно оставалась моя изувеченная морда. Чем дальше мы заходили в родные земли андов, тем чаще меня узнавали в лицо. Чем сильнее округлялись глаза при виде моего жреческого медальона, тем меньше сопротивления я встречал, а всякая надежда на радушие и непредвзятость вмиг испарялась. Порой так хотелось тепла, что хотелось выть на луну от тоски, но я не был настолько глуп, чтобы и вправду ожидать чьей бы то ни было благосклонности. Даже наблюдая за счастливыми переглядываниями влюбленных, мгновением позже я ловил на себя иные взгляды, полные беспокойства и отвращения. Новый день, новое место, и все те же люди, и все по-старому.

Кадир выпрашивал у меня дозволения привести своих наемников и взамен утраченным, и, несмотря на увещевания вестариев, я еще ночью отпустил южанина, но приставил Фалко и Грэма в качестве нянек. Торри и Брагг еще не вернулись доложить мне новости о Солере, а сам я тем временем написал письмо в орден, где призывал на подмогу отряд храмовников-армалитов. Спустя пару часов служка из часовни вернулся с ответом от Сигисвальда, темплария-ветерана, что встретил нас в порту. Храмовник любезно согласился посодействовать и вызвался добровольцем. Мне стало чуточку спокойнее от того, что кто-то с головой на плечах возьмется командовать молодыми олухами. Армалиты не славились дисциплиной, верностью слову или заслугами на военном поприще, зато были многочисленны и прекрасно укомплектованы — в самый раз для почетного караула.

После короткой прогулки и нехитрой трапезы я набрался храбрости и открыл письмо Стефана.

«Почтенный брат-пергатор! Ваша просьба застала меня врасплох, однако в силу нашей давней дружбы, я уделил ей все свое внимание, и теперь спешу изложить все, что довелось узнать. Сразу хочу предупредить, что пишу лишь о наиболее проверенных вестях с дальних северных рубежей и опущу досужие домыслы. Разослав гонцов, я собрал гильдейские записи о сделках Келда Троелсона из Кэирн Аллейн и Джаннека Вигнарсона из Криппке.

Судя по датам сделок, означенные предметы носготского происхождения попали в руки Келда в апреле 1074, а две сделки с хелаугскаупами в Касере-на-Лауте и во Фрайхофе свидетельствуют, что товары аборигенов попали в руки данского купца Вигнара Скьорсона, отца Джаннека, десятилетием ранее, предположительно летом 1065-ого, точнее установить не представляется возможным.

Кузнечных дел мастер из Фрайхофа, скупивший часть кованных предметов, также заверил меня, что, судя по следам ржавления железа и хрупкости металла, предметы долгое время оставались без надлежащего ухода и, скорее всего, свободно подвергались влиянию погоды и перепадов температур. В этом случае, весьма вероятно, что этот купец Вигнар не гнушался мародерства.

Опросы свидетелей не дали внятных результатов. Очевидно, что Джаннек не желает рассказывать о сомнительных делах покойного отца, либо действительно не имеет понятия о подробностях приобретения описанных товаров. Проводница Байна, бывший трэлль, ныне вольноотпущенная, скончалась от лихорадки у своего бывшего хозяина, Осмунда Алриксона, также известного как Осмунд Черное Копыто.

Этот самый Осмунд утверждает, что Байна вместе с ее земляками прибыли в Лидэфьель еще в 1059, спасаясь от орд племени баасов. За бытность рабой она выступала проводником, но после двух неудачных походов, к 1063 от ее услуг отказались, ибо все известные ей поселения носготов в Белых Пустошах были либо разрушены кочевниками, либо оказались брошенными и обобранными до последнего гвоздя.

За сим прощаюсь, любезный брат Ф., и желаю вам удачи в вашем нелегком деле.

Буду ждать вашего визита в столицу, ибо у меня есть еще кое-какие занятные сведения.

С уважением, С.Д.»

Глаза метались по строчкам, сердце замирало, и в какой-то момент все внутри скрутило. Я и не смел надеяться на добрые новости, но письмо Стефана окончательно добило. Он отлично поработал, как и всегда, нашел то, что нужно, и выложил все как на духу, без пустословия и прикрас. Я не сомневался в его источниках, они всегда были надежными. И не сомневался в словах самого Стефана — он дорожил репутацией и всегда был осторожен в суждениях. Я сомневался лишь в том, что стоило это делать. Оглядываться назад и сравнивать мир с детскими воспоминаниями. Глупо. Так глупо. Из пустых надежд проверять дурные слухи значило лишь одно — бередить старые незаживающие раны. Ничто прямо не говорило о трагедии, но я чуял нутром, что отчий дом погиб. Годы назад, пока я сидел в теплой обители, читал книжки да жаловался на взбалмошность наставников, мои родные, быть может, сгинули насовсем.

Я пропускал мимо ушей рассказы путешественников о лютых холодах и зверствах кочевников-костетрясов, старался не придавать значению искреннему удивлению торгового люда при моих расспросах о житье-бытье к северу от Серебряного хребта. Мое изгнание меня спасло. Почему же, черт подери, повезло мне? Судьба слепа, Темиель. От этого только горше. Я знаю. Мне очень жаль. Помню, как сам узнавал печальные вести о своем народе. Слова здесь неуместны. Тебе потребуется время, чтобы смириться с потерей, но для начала тебе придется принять эту новость всерьез.

Хотелось плакать, рыдать. Выпустить все. А я застыл, и слезы не шли, и только горло сдавило, будто кость проглотил. Знакомые фигуры плелись прогулочным шагом, и в тот же миг, как до меня донесся беспечный хмельной смех, мою печаль сменил гнев. Брагг и Торри и не думали торопиться. Прошли почти сутки, а воз и ныне там. Солнце вновь клонилось к закату, а я все еще ни хрена не знаю, куда делся Солер, если не считать заверений Кадира. Проверить слухи о наместнике тоже не удалось, и даже от Фалко с Грэмом ни словечка, ни записки. Зря ты его отпустил. Может твои люди уже мертвы, а ублюдок на всех парусах мчит обратно в свою засранную пустыню. Проклятье. Друг мой канис, скажи, тебе обязательно озвучивать мои худшие опасения? Его надо было убить. Это логично, надежно и безопасно. Если кого-то убить и этим делом просчитаться, то можно нырнуть глубже в дерьмо. В том, что у южанина есть верные люди, в том, что он богат и высокороден, ты же не сомневаешься? Верить на слово убийце? Темиэль... Что, Темиэль? Я что, по-твоему, идиот? Я играю карты, что приходят мне в руки. Я вынужден рисковать, и ошибаюсь реже, чем ты, самоуверенная тень! Не надо грязи. Я понимаю, что риск — дело благородное, но все равно... Тебе напомнить твои советы с баном Хувейтом? Все ошибаются. А мытарь из Окалины, м? Недоразумение. А история с двумя идиотами из Ротэфера, племенниками стермана? Тоже недоразумение? А как мы вздернули сотника-пьяницу, приняв его за разбойника? А? Ну все, все! Хватит. Чего ты разошелся? Сделали же по-твоему. Вот и не зуди. Я же из лучших побуждений...

— Наставник! Мы вернулись.

— Это я вижу, Брагг, и даже чую по запаху, почему вы так долго брели. Мало тебе было приключений в Кэирн Аллейн?

— Я не играл! Только чуточку приложился, дабы поправиться после вчерашнего.

Торри зацыкал на товарища и вдарил ему в плечо. Брагг обиженно ойкнул.

— Кто из вас потрезвее будет? — я внимательно оглядел олухов. — Давай, Торри, тебе слово.

— Никто ничего не знает, никто ничего не видел. Все глухо, наставник, — голос блондинчика звучал удрученным.

— И что это значит?

— Ну... — Брагг шумно почесал щетину на горле. — Мы не справились. Опять.

— Это верно, Брагг. Но что еще это значит?

— Не знаю... Нам влетит?

— Очень может быть. Жаль толку от этого никакого, — тяжелый вздох я не удержал. — Давай снова ты, Торри. Может поможешь себе да выручишь своего гениального друга? Напряги голову.

Патлатый красавец стыдливо переминался с ноги на ногу и отчаянно морщил лоб.

— Ну... Мне показалось, что дело нечисто, — робко начал парень. — Все молчат, и даже попрошайки глаза отводили.

— Растешь над собой, Торри! Значит нащупал заговор. И? Что дальше?

— А что дальше? Они же молчат, отмахиваются.

— Вы им хоть ладошки позолотили?

— Так нечем же, наставник! — вступился за товарища балагур. — Едва концы с концами сводим!

— Брагг, клянусь Фараэлем, я с тебя щас... — терпение трещало по швам, а эти его тупые бесполезные глазенки...

— Стойте, не серчайте! Я вона чего заприметил, тока щас припомнил, — заголосил встревоженный бочонок глупости. — Там у поместья энтого, где стало быть врачеватель жил, на карауле стража бродит, да заправляет тройкой не ополченец, а дружинник ландсманский. С шевроном таким зеленым на куртке. Может энто важно, не?

Пока словам Кадира ничего не противоречило, даже наоборот. Доверять змее я бы не стал все равно. Угомонись.

— В очередной раз тебя, Брагг, спасает твои зоркие очи, — я махнул рукой, отпуская вестариев. — Если бы и промеж глаз у тебя что-то было, то цены бы тебе не было. Ступайте к конюшне, готовьте ездовых.

Напоследок кинув взгляд на недоуменно почесывающего переносицу Брагга, я отправился в опочивальню. Надо было приготовиться к вечеру и одеть парадное платье. Как никак сам ландсман звал на прием, и Септум не может ударить в грязь лицом. Даже таким жутким, как мое.

***

Кадир прибыл к часовне вслед за угасшими лучами заката. Его сопровождали двое слуг, которые ничем не отличались от покойных. Смуглая кожа, остриженные волосы и выскобленные подбородки. Облаченные в причудливые легкие одеяния, кольца и браслеты на руках и ногах, и неизменные клинки на поясе. Визирь Каракки был мрачен и сосредоточен, и, вскоре после витиеватых извинение за опоздание, он молча уселся на скамью в моих покоях, оставив слуг за дверьми. Фалко и Грэм зашли внутрь. Даже не закрыли дверь. Откуда это беспечность? Странно. Что их так встревожило?

— Вы припозднились. Негоже опаздывать к ужину наместника, — я собрался притворить дверь и в щелку увидел серьезное лицо настоятеля.

Что он тут делает? Он редко снисходит до беседы. Этот внимательный взгляд не предвещает ничего хорошего.

— Я сейчас вернусь, — бросил я в комнату и вышел за дверь.

— Они здесь, — прошептал Юфемиус и замялся. — Десять братьев и этот вульгарный горлопан Сигисвальд топчутся снаружи у часовни. Мне стоит беспокоиться?

— Нет, мой друг. Все под контролем, и я не допущу, чтобы вашу обитель потревожили.

Благообразный лик жреца посуровел. Видимо сегодня обет немоты отошел на второй план.

— В молельне все плиты в окалине. И мальчишки говорили, что видели ваших людей за странным занятием.

— Не беспокойтесь, все уже улажено.

— Трудно отбросить беспокойство, когда у меня под носом Септум воюет с безбожниками. В стенах моего храма совершили насилие, — мужчина плотно сомкнул губы и взглянул мне в глаза. — Не думаю, что я и впредь смогу быть для вас тихой гаванью, брат Флавиан.

Вот оно как, да? Жаль. Ты заводишь друзей еще хуже, чем я, Темиэль, а я грёбаный демон. Скажи то, чего я не знаю, дух. Имя первой столицы империи — Гортагрис. Не время паясничать, черт тебя дери!

— Не могу вас в этом винить. Больше я не потревожу ваш покой, даю слово, но все же надеюсь, что мы расстанемся друзьями.

— Дружба с вами приносит людям беды, — Юфемиус выдавил из себя тщедушную улыбку. — Я буду молиться за вас.

— Сильно не усердствуйте, брат. Я встречу суд Фараэля в одиночку. Хочу посмотреть, чего стоит моя верная служба.

Настоятель усмехнулся и сразу же стушевался, отчего его обычно невозмутимое лицо приобрело мальчишеский вид.

— Стало быть еще свидимся, друг мой. В этом мире, или в следующем, — жрец похлопал меня по плечу и прошествовал мимо стерегущих дверь бронзовокожих истуканов.

Я вернулся в комнату, затворил дверь и звякнул засовом. Еще одна связь оборвана. Тяжело вздохнув, я тряхнул головой и вернулся к моим гостям. Долговязый эсгиф был как на иголках, а Грэм носился по комнате, словно лев в клетке. Кадир оставался мрачен и переводил взгляд с одного вестария на другого.

— Почему так долго? Вы вообще спешили или назло мне двигались ползком?

— Виноват южанин. Не хотел покидать корабль и... — Фалко подскочил ко мне и, перейдя на шепот, кивнул в сторону Кадира. — С ним что-то серьезно не так. От него смердит колдовством. Темными чарами.

— Нельзя брать его с собой, — верзила подал голос и поправил перевязь меча.

— Это еще почему, уважаемый Грэм? — встрял южанин.

— Ты знаешь почему, — мрачно отрезал Фалко. — Не прикидывайся ветошью.

— Чем, простите?

— Дурака, говорю, не валяй.

— Вы сами с этим отлично справляетесь, глубокоуважаемый Фалко.

Челюсти эсгифа скрипнули.

— Довольно! — меня начали утомлять бесконечные пикировки. — Выкладывайте. Все, что случилось. По порядку, и без эмоций. А вы, Кадир, прикусите язык, если не желаете уподобиться жаркому.

— Слушаюсь и повинуюсь, господин, — посол Каракки театрально поклонился, но со скамьи не поднялся.

Воцарилось молчание. Никто не двинулся, не потянулся к оружию, однако в воздухе все равно звенело напряжение. Фалко и Грэму довелось увидеть очень много жестокого и странного дерьма на своем веку, и если они вот так встревожились, значит случилось что-то из ряда вон выходящее. Стремясь выполнить каждый каприз Овидия, мы вместе сражались и с шарлатанами, и с самопровозглашенными святыми, и с наемными отрядами. Довелось повстречать и настоящих колдунов, впрочем, все они были не чета Гэйдину. Зато я хорошо помнил, как Фалко сразил лесное чудовище, отдаленно напоминавшее уродливого старого медведя, а Грэм взял реванш у мертвых и собственноручно упокоил с полдюжины ревенантов. Не за один раз, конечно, но каждая тварь шла в счет без сомнения. Даже по меркам эпоса, мы прошли через героические испытания. В чем же дело?

— Ну? Будем молчать или кто-нибудь все-таки объяснит, что у вас там стряслось? — я выжидательно оглядел всех троих.

— Он колдун. Или одержим там, или Фараэль знает что еще, — взгляд Фалко не отрывался от юнжанина. — И зуб даю, он ждет момента, чтобы вонзить нож...

— Ложь! — иноземец сжал кулаки. — Я поклялся вам верности!

— Херня твоя клятва!

— Тогда поверьте в наши общие цели. У нас общий враг, и мои шансы спасти сына без вас не велики. Действовать сообща в наших интересах. И я тоже вам нужен. Я многое знаю, у меня много... талантов. Я помогу вам.

— Как тогда, в молельне?! — зашипел Фалко. — Думаешь мы совсем отбитые?

— Нет тебе веры, погань заморская, — пробасил великан и снова нащупал янтарную рукоять меча. — Камень холодный, как лед, с тех пор как ты с нами ошиваешься. Меня не проведешь. Я чую злую ворожбу.

Клинок, что носил Грэм, когда-то принадлежал Лотару, известному в кругах наемников как "Клинок Запада". Став увечным и потеряв способность ходить, Лотар сильно болел, горевал да пил, покуда не открыл в себе талант к кузнечному ремеслу. В один из наших визитов в Грауберг, мой вестарий завел трактирную дружбу с бывшим мечником. Простой нрав и пережитый кошмарный бой с ревенантом сблизил этих, по правде сказать, непохожих друг на друга людей. Однажды эти попойки обернулись для простого сына рыбака по-настоящему царским подарком. Лотар не только выправил клинок и переделал рукоять, но и оставил в навершии тот самый янтарный булыжник, который даровал прежнему мечу имя — Пчелка. Грэм нарек меч "Рассветом". Со свойственным людям его профессии почтением к старинному оружию, вестарий заботился об эспадоне со рвением юнца в омуте первой любви. Ежедневный ритуал включал в себе наведение лезвия точильным камнем, полировку на влажных камнях и пропитку рукояти льняным маслом. "Рассвет" давно стал неотъемлемой частью вестария, и он свято верил в то, что клинок зачарован, что камень навершия холодеет в присутствии злых чар, и что в минуты опасности пчела в глубине янтаря начинает дрожать.

Даже не начинай, Канис. А что я? Я же не говорю «Я так и знал!» или «Я же говорил!» Вот и помалкивай. Суеверия не самый надежный источник информации. Мою подозрительность ты всегда списываешь на паранойю, но теперь не я один чую опасность. Вестарии могут ошибаться. Конечно, но скажи, Темиэль, как часто они сходились во мнении? Может и так, а может они одинаково сильно ненавидят смуглокожих аристократов? Ты защищаешь его. И чем тебе в сердце запал этот хлыщ? Да знаю я, что с ним что-то не то! Знаю! Но даже в этом случае, ксенофобии и подозрений маловато для пыточного стола или костра. Я ему не доверяю, но и вашим гениальным измышлениям веры не даю. Он слишком чудно себя ведет для убийцы, а для магоса — слишком слаб.

— После твоей выходки, твоим словам глупо доверять, и еще глупее довериться тому, кого не знаешь, — Фалко сплюнул на пол сквозь зубы. — А про тебя мы знаем ровно столько, сколько ты успел нам наговорить, а ты насквозь лжив, южанин.

— Так спросите меня! Что хотите. Я буду честен. Сами решите, честен я или нет.

— Ну так ответь нам, южанин, умеешь ли ты наводить чары? — зазвучал низкий голос великана.

— Даже если так, это ничего не меняет! — Кадир резко поднялся места. — У нас был уговор! Моя верная служба в обмен на спасение моего отпрыска!

Грэм рванул к южанину и поднял его за грудки над землей. Роскошное одеяние комично сползло с Кадира, а ворот куртки скрылся в могучих руках великана. Расшитые золотой вязью сапоги визиря смешно болтались в полуметре над землей, однако сам иноземец не потерял самообладания.

— Только дай мне повод, — рокотал Грэм.

— Я держу слово. Держите и вы!

— Поставь его, Грэм. Поставь! И сядьте наконец! — мое терпение лопнуло. — Клянусь Фараэлем, если вы мне сейчас все доходчиво не растолкуете, то все вы очень скоро окажетесь в застенках септума. И я буду лично просить Овидия, чтобы ваши узилища были смежными, а отхожее место было общим. Ясно?

Южанина поставили на пол и тот занял прежнее место, но еще долго поправлял платье, пытаясь вернуть былой невозмутимый вид. Как только эхо голосов в дормитории стихло, а гости сделали вид, что успокоились, Фалко завел скорый и сбивчивый рассказ.

— Мы добрались до корабля. Корабль однопалубный и большой, не похож на наши или фризские корабли, впрочем, и от суден Мелинтера отличается. Такая чудная оснастка, что и после двух стаканов не разберешься. Ублюдок не врал, у него действительно три десятка людей, безусловно воинов, не считая полусотни наемных гребцов. Эта змея долга перешептывалась с каким-то татуированным чучелом, но все же сделала, что мы говорили. А то он, видите ли, хотел взять половину дружины. Дескать особы его ранга меньше чем с дюжиной слуг по земле не ходят...

— Это чистая правда, — влез Кадир.

— Да не перебивай ты, скотина! — рявкнул Фалко. — Короче, сторговались на двух. К нам-то он с двумя отморозками подвалил? Вот и все! И я уж было думал, что все обойдется, как он ка-а-ак дал стрекача и мигом в трюм. Мы за ним, нагнали и потащили, хоть он и отбивался...

— Если бы я отбивался, вы были бы мертвы! И это я запретил своим людям вас трогать!

Грэм цыкнул и южанин снова умолк.

— Когда мы его, отбивающегося и брыкающегося вытащили на палубу, он у нас в руках задымился.

— Что? Это какой-то эвфемизм, Фалко?

— Эфе-что?

— Твой господин спрашивает, буквально ли ты изъясняешься, или используешь какую-то метафору или поговорку, — снова вступил неугомонный визирь Каракки. — Отвечу сам, раз мальчик не образован. Я начал источать дым, ибо начал тлеть. Буквально. Виной тому ретивость твоих слуг, господин Флавиан. Они меня не послушали и вытащили на солнце, хотя я просил их об обратном.

В моих глазах стоял немой вопрос.

— Задымился, как сырое полено, а потом вообще загорелся сизым пламенем. Сам по себе, ни с того ни с сего, всамделишным огнем горел, — забасил Грэм. — Меня тогда, стыдно признаться, оторопь взяла, и я застыл. Всего на мгновение! А этот гад улучил момент, вырвался и снова нырнул в трюм, да так там и просидел до самой темноты. Вот мы и куковали на судне, и весточки не послать — кругом же обезьяны эти дикие зверем смотрели да на оружие поглядывали.

— Обезьяны? Возмутительно! Да за одно моего воина на рынке Фаргоса можно с десяток таких полудурков как вы обменять!

— Ах ты ж чванливая наглая мразь!

Я застучал посохом. И стучал долго, покуда все наконец не угомонились.

Вестарии были напряжены, рвались в бой и смотрели на южанина, как на заклятого врага. Визирь выглядел утомленным и смертельно обиженным.

— Я что-то не понимаю... — начал было я.

— Он же сам признался, что колдун, наставник! — возмутился Фалко.

— Довольно, Фалко, уймись. После заката нас ждут на приеме в доме ландсмана. Времени осталось всего ничего, — я впился взглядом в глаза иноземца. — Выкладывай все, что мне стоит знать прямо сейчас. Еще одна ложь, увертка или фокус, и я обращу тебя в пепел. Если еще один твой сюрприз смешает мне карты, и я обращу тебя в пепел. Попробуешь провести меня или сбежать, и...

— Вы превратите меня в пепел, — сухо ответил южанин.

— Отлично, ты все понял. Тогда рассказывай все без утайки. Только выбирай выражения и прошу, сделай над собой усилие, удовлетвори мой интерес, иначе к наместнику ты не поедешь.

— Я понял, господин, — посол Каракки растрепал воротник, будто мучился от духоты — Я расскажу о себе правду, но учтите, что истина порой невероятно, и верить в нее труднее, чем в удобную ложь.

— Весь во внимании, — я откинулся на лавке и начал забивать трубку.

— Я бессмертный, — спокойно заявил Кадир. — Практически бессмертен, и, если быть точным, в некотором роде неуязвим. Ни болезнь, ни яд, ни старость мне не страшны. Холодная сталь может ранить мою плоть, но уничтожить меня не в силах — мои раны затягиваются быстро. Я стар, но сохранил юный облик. Я быстрее и сильнее большинства смертных. Коротал время под множеством личин: воинов и генералов, ученых и творцов. Я сражался за родную землю и бился с соотечественниками, свергал правителей с трона и правил сам, строил города и разрушал их. Когда вид стареющих друзей и возлюбленных снова вызвал во мне бурю горьких чувств, я изгнал себя из мира живых и стал жить в тени, за кулисами жизни. На свете не осталось моих сверстников, и даже их дети и правнуки давно обратились в прах. Я пережил многие поколения, и переживу еще бесчисленные множества следующих, если мне не доведется сгинуть в пламени или под палящими лучами злого солнца.

Вестарии выразительно завертели глазами и закивали в сторону южанина. Для себя они уже все решили.

— Волшебная история, — я раскурил трубку и запустил в комнату клуб дыма. — С чего ты взял, что мы проглотим такую небылицу?

— Иной правды у меня нет. Я говорил, что в это трудно поверить.

— Хорошо, допустим ты не лжешь. Как так вышло? С чего это тебе так повезло?

— Я бы не сказал, что дело в везении, — Кадир замялся и закусил губу. — Скорее наоборот.

— Хватит ерничать. Как ты стал тем, кем стал?

— Оказался не в то время, и не в том месте. Выбора-то у меня не было, это просто произошло. Другой проклятый передал мне дар, в надежде что я смогу ему помочь. Он ошибся. Ничего не изменилось, никто от этого не выиграл, и не приобрел, если учесть, что было утеряно, — голос южанина был ровным и бесстрастным. — Бессмертие это не дар богов или чудо. За силы и вечную жизнь я плачу высокую цену. Мои чресла бесплодны. Свет солнца поджигает мою кровь, иссушает плоть. Простые житейские радости мне недоступны.

— Ты пытаешься меня так разжалобить? Ох, бедный Кадир! Так несчастен! Что же его гнетет? Богатство, бессмертие и сверхчеловеческие силы?

— Жить в потемках и одиночестве полна одиночества и скорби. У меня больше не будет ни сыновей, ни дочерей, и плотская близость для меня не только бессмысленна. Я никогда не увижу солнечного света. Пища безвкусна и вызывает лишь тошноту. Хмель и дурман не приглушит дурные мысли. Сны не унесут меня в другой, лучший мир, и даже кошмара я не увижу, чтобы проснуться от него с облегчением. Меня сопровождает лишь голод, и он требует жертв. Это единственное, что остается неизменным. Утолить его нельзя, можно лишь заглушить.

— Так, погоди, а что еще за голод?

—Буду честен, — южанин вздохнул и откинул длинные волосы со лба. — Плата за бессмертие сводится к отнятым жизням.

— Ты приносишь человеческие жертвы?

— Все несколько хуже.

— Насколько?

— Может ваш новый приятель каннибал, брат Флавиан? — Фалко сверлил взглядом визиря Каракки.

Южанин молчал, опустив голову, и это молчание затянулось.

— Отчасти, — прошептал Кадир.

— Вам нужна еще какие-то доказательства, наставник? — взбеленился Фалко, вновь вскочив с места, — Убийца, лжец, чудовище и каннибал! Стандарты Септума упали так низко, что мы примем в наши ряды эту нечестивую мразь?

Грэм одобрительно кашлянул в знак поддержки.

— Мне не обязательно отнимать жизни, — еще тише зашептал иноземец. — По крайней мере не каждый раз. Только... Только когда голод становится действительно нестерпимым. И я выбираю подходящие жертвы, которые того заслуживают...

— Наставник! — забасил Грэм, — Вы только послушайте, что он говорит. Мы обязаны поступить по совести!

— Бесчестный мерзавец не имеет права жить! — убежденность в голосе эсгифа была абсолютной.

— У меня есть честь, — едва слышно прошелестел Кадир. — И совесть тоже. Только они и остались...

— Казнить тварь и дело с концом! — Фалко решительно заглядывал мне в глаза, силясь увидеть мое одобрение.

Это все дурно пахнет, Темиель. Да уж. Так придумай что-нибудь! Переговоры не моя сильная сторона. Я думаю. Так думай быстрее! Твои слуги совсем уже разошлись, и если грянет драка, то я не поставлю на нас и медной монеты. Этот странный ублюдок знает, чего от нас ждать, за дверьми его люди, в порту у него целое войско, а нас всего трое! Не дави на меня, Канис. Твое блеянье отвлекает. Блеянье? Я что-ли тут баран? Мы в меньшинстве, ты истощен и измотан, а на дворе — ночь. Ты веришь его дикому рассказу? Про бессмертие и неуязвимость? А ты все еще полон скептицизма, после всего того сумасшедшего дерьма, что мы успели повидать? А если это все блеф? Обман? Вдруг им показалось, и хитрец водит нас за нос... Тогда нам нечего опасаться. Мы справимся с очередным убийцей, и наверняка найдем управу и на его людей, но если мы ошибаемся...

— Скажи мне, южанин, — я затянулся трубкой и дождался, пока чужак не поднял на меня взгляд. — Ты будешь мне верен и послушен, так ты сказал, да? Даже поклялся?

— Верно, — глаза иноземца казались слегка распухшими, белок покраснел, будто тот сдерживал слезы.

— А если я повелю тебе исполнить нечто самоубийственное? Или что-то, что нарушит твой кодекс чести, который, как ты утверждаешь, у тебя, душегуба и обманщика, все же имеется. Как ты поступишь?

— Я не боюсь смерти, и ради сына я готов быть гибким, но если ты ждешь рабской покорности, то, боюсь, мне придется тебя разочаровать, — осторожно проговорил Кадир. — Мои дальнейшие поступки будут зависеть от того, выполнишь ли ты свою часть сделки. Жизнь сына и жизнь Хольца должны быть в моих руках.

— А если я посчитаю, что наместник нужен мне живым? Или мы не успеем спасти твое отродье? Что тогда? Ударишь в спину?

Темные глаза иноземца оставались печальными, но рот превратился в жесткий плотно сомкнутый разрез.

— Мне кажется, что ответ очевиден, наставник, — Фалко потянулся к оружию и стал мягко ступать в сторону камина. — Я рад, что мы наконец прояснили, кто здесь на чьей стороне.

Кадир продолжал смотреть мне в глаза, и лишь на долю мгновения взглянул на кошачью походку эсгифа и обманчиво-неуклюжие манипуляции Грэма с перевязью меча.

— Я прошу меня за это простить, господин, — торопливая фраза Кадира повисла в воздухе, а сам он исчез.

Порыв воздуха унес струйки дыма моей трубки прочь, когда размытый силуэт южанина устремился к Фалко, а затем метнулся к великану. Я и дернуться не успел, как иноземец вновь очутился передо мной, возвышаясь и ровно дыша, словно ничего и не было. Мечи вестария разлетелись по комнате, а тяжелый спадон Грэма зазвенел на каменных плитах пола, а мой посох плюхнулся на кровать. Фалко стонал и держался за живот, а мой верный верзила сползал по стенке. Лицо рыбацкого отпрыска покраснело, глаза выкатились из орбит, а рот открывался и закрывался без единого звука.

Твою мать! Я его даже не разглядел! Помолчи, Канис. Не, ну ты видел? Видел? Клятые эйры! Это ж умереть ни встать! Выразишь свое восхищение позднее. Да я буквально говорю! Мы облажались! Нам конец!

— Ваши слуги не в силах мне противостоять, а я в силах убить вас прямо сейчас, — визирь присел на корточки. — И все же я уверен, что и у вас есть шанс окончить мои дни на этой грешной земле. Я не хочу рисковать сверх меры.

— Все пускаете пыль в глаза, я смотрю, — я затянулся трубкой и молился, чтобы руки не разбила дрожь. — Мы вернулись к чему начали. Это плохо закончится, Кадир. Вы умрете, мои люди пострадают, а я еще сильнее устану и наверняка приеду к Хольцу с опозданием. Сдается мне, что все же ваше слово ничего не стоит. Вы очередной...

— Ошибаетесь, — иноземец перебил меня и отодвинулся обратно, присев на постель. — И насчет меня, и насчет моих мотивов. Я дурной человек, но виной тому не мой характер, а мой возраст. Я совершил много зла, это правда. Кровь, чтоб обагрила мне руки, может заполнить озеро. Я чудовище, с этим я тоже не стану спорить. Я убиваю людей в надежде выгадать еще немного времени. Это отвратительно, безнравственно, конечно! Если смотреть с точки зрения жертвы, но я стою по другую сторону. И мое сердце раньше разрывалось от того ужаса, на которое меня толкал голод, но человек такая сволочь, что со временем и с этим свыкается. И есть создания много хуже меня, ибо их не терзает память проступков, как меня. Если бы вы могли понять как много сил я трачу, чтобы оставаться человечным, вы бы не смели бросаться в меня оскорблениями с такой легкостью. Особенно сейчас, когда такое чудовище как я хочет сделать что-то хорошее. Спасти свое дитя, незапятнанное пороком и жестокостью. Хочу покарать злодея. Это праведные цели.

— Каждый злодей мнит себя героем. Вы обманываете себя, — еще одно колечко дыма проплыло над моей головой. — Но меня вам не провести.

Фалко раскашлялся и хрипел, силясь что-то сказать, а Грэм натужно сипел, стоя на четвереньках. Мой собеседник не удостоил потуги вестариев и крохой внимания, не отводил взгляда и вдруг выдавил из себя ухмылку.

— Я вижу вас куда отчетливей, чем вам кажется. Вижу вашу слабость, увечья, дряхлость вашей плоти. Вижу ваш страх. Его я ни с чем не спутаю, — улыбка стала шире. — И все же я не стану вредить вам. Не из страха перед вашим колдовством, хотя пиромантия меня изрядно пугает, не скрою. Я не впервые сталкиваюсь с такой угрозой, знаете ли. Я здесь, и думаю вы понимаете, что я не проигрывал ранее. Клятву, что я дал, вызвал не приступ панического страха, на который вы, кстати купились. Я верю, что наша встреча не случайна. Я открылся вам, и не отступлю от данных слов, ибо верю в судьбу.

— Кха, кха, бегите, наставник, кха, мы задержим ублюдка, — Фалко полз к мечу и боролся с кровавым кашлем, однако южанин вновь проигнорировал его потуги. — Грэм, кха, кха, черт тебя дери, подымайся!

— У меня много талантов, и один из них — видеть то, что скрыто от смертных, — Кадир наклонился вперед и сцепил руки в замок, — Наравне со страхом в вашем сердце бушует гнев, а глаза источают непокорность. Вы умелый лжец, и постоянно прячетесь за маской, и скрываете не только эмоции, но и зверя, что таится в вас. Мой зверь дик, безумен и голоден, а ваш иной. Хитрый, разумный, коварный и напитанный силой древнего колдовства. И все же вы его обуздали, и будто насмехаетесь над моими тщетными попытками, которые оканчивались унизительными провалами на протяжении веков.

Да что он такое? Он видит тебя? Мне откуда знать? Может это просто такие цветастые обороты речи...

— Вы даже научились общаться с ним, — во взгляде мужчины читалось восхищение, удивление и зависть. — Поразительно!

Неведомый меня раздери! Он слышит нас?

— Как бы мне не было интересно, какие беседы вы ведете, сейчас это не важно. Причиной, что разожгла во мне желание искать вашего общества, кроется кое в чем другом. Ваши способности, пускай и неординарные, но все же такие скромные, никак не оправдывают эти темные нити проклятья, что опутывают вас с ног до головы. Я, сосуд порченой крови, могу лишь сдерживать темнейшие порывы, но в итоге лишь отравляю этим гнилостным злом все, к чему прикасаюсь, — речь южанина стала быстрой и начала терять лоск напыщенных интонаций. — Я не понимаю, как вы сопротивляетесь. Не понимаю, как вам хватает духу идти против тех, кто является источником вашего проклятья. Я не понимаю, как такой озлобленный, чахлый, уродливый и надменный человек заслужил такую искреннюю верность! Мои рабы покорны, но мне известен предел их послушания...

Южанин встал и пнул меч прочь от скрюченных пальцев Фалко.

— Сука! — заорал вестарий и впился в сапог Кадира. — Убью!

Грэм поднялся и с трудом удерживал себя на ногах, опираясь на "Светозарного".

— Они знают, что им не выиграть, что они умрут, но они тратят последние мгновения своей жизни, возлагая их на ваш алтарь! — визирь вырвал сапог из хватки эсгифа и зашагал по комнате, потрясая руками. — Они верят в вас! А ведь вы не растили их в послушании и строгости с самого малолетства, как я своих слуг. Что в вас такого особенного?

— Да нет во мне ничего особенного, — я выбил трубку об сапог и встал. — Просто я не трус.

Правильно, Темиэль, иди от обратного! Ха-ха, твою мать. Ты лучше приготовься.

— Я через страх перешагиваю, невзирая на немощь и гнусные перспективы, — я оскалился в улыбке. — И не оправдываю свои проступки дурной кровью и судьбой. И не сдаюсь, покуда не беру верх. Я по натуре победитель.

Хех-хехехе-хе! Сейчас, Канис. Будет больно. Мне не рассказывай.

Я рванул вперед. Мышцы ожгло огнем, слепой глаз запылал, словно его окунули в кипящее масло, а позвоночник прострелило, будто я попал под удар молнии. Кадир уже был на ногах и сжимал в руках мой посох. Он замешкался всего на миг, и я метнул в него угольки из трубки, что еще обжигали мою ладонь. Визирь закрыл лицо руками, а я метнулся стрелой к жаровне с благовониями, превозмогая нарастающую пульсирующую боль во всем теле. Сталь была горячей и обожгла ладони, но я все же удержал ее и метнул в цель.

Сноп раскаленных углей рассыпался по полу, а бессмертный и неуязвимый противник взвыл, как дворняга. Не теряя ни мгновения, я вложил все оставшиеся силы в пинок, отправив ублюдка в полет до камина. Одеяния посла Каракки вспыхнули, и его крики оглушили нас. Даже когда он сбросил с себя верхнюю одежду, пламя ни унималось, ибо горел он сам. Синие языки пламени плясали на смуглой коже, что теряла свой загар и бледнела на глазах. Я подобрал посох, и до меня наконец добрели вестарии. Все еще хрипели, однако дыхание к ним наконец-то вернулось.

Кадир распластался по стене, забившись в угол. Пламя, к моему удивлению, угасло, однако на коже вместо пузырей была серая, сморщенная плоть, будто тот не горел, а высох на солнце, как мертвая ящерица. Я едва держался на ногах, в голове звенело, и я не слышал ни голосов своих собратьев, ни Каниса, уже отпустившего возжи, ни даже собственных мыслей. В комнату ворвались смуглокожие слуги иноземца и застыли, как вкопанные, заметив нашу грозную троицу, что зловеще нависала над их изрядно напуганным полуголым сиром, который как будто сразу набрал с десяток-другой лет. Как только лихорадочный блеск покинул взгляд южанина, тот медленно и заторможено заговорил, с трудом складывая слоги в слова.

— Унижать меня входит у вас в привычку, пергатор Флавиан. Вы очень жестокий господин.

— Вздор, — язык меня тоже почти не слушался, а дыхание было прерывистым, будто я бежал несколько часов кряду без остановки. — Считай, что я вернул тебе должок за моих верных товарищей.

— Стало быть мы достигли согласия? Я рассказал все, был честен, и все еще жажду вашей помощи и компании.

— Шутишь? Ты снова угрожал нам расправой и вновь напал!

— Заметьте, что здоровье ваших слуг в уговор не входило, а вас я и пальце не тронул! Ни вчера. ни сегодня. Я слово держу. Клятва на крови священна даже для проклятых.

Мерзавец говорит правду, бездна его забери! Да уж, забавный малый. Меня больше поражают эти его перепады настроения. А какое эго? Циклопическое! Ага, Почти как у тебя, Канис. Эй! Я старше вас обоих вместе взятых! Прояви уважение.

— Ну так что, — Кадир с кряхтенье отлип от стены и поднялся. — Союзники, господин жрец? Один за всех и все за одного?

— Если ты еще раз...

— Я буду паинькой! Обещаю, что если ваши ретивые помощники вновь не задумают меня пришибить, то я и волоска у них со спины не выдерну. Клянусь.

— Хорошо, — я выдохнул и попытался сделать вид, что не опираюсь на посох. — Только не испытывай меня третий раз, ибо он станет для тебя последним. На этом и я поклянусь.

— Замечательно! — южанин обнажил улыбку с ровным рядом белоснежных зубов. — Велю своим седлать коней и готовить мне новое платье. Не будем заставлять наместника ждать.

Как только Кадир и его темнокожие слуги покинули покои, оба вестария выстроились передо мной с круглыми глазами. Обида. Гнев. Удивление. Эмоций на этих лицах сейчас было слишком много, и все они смешались в один общий немой вопрос: "Ты чего учудил, недоумок!"

— Вы это серьезно? После вот всего вот этого вот? — голос Фалко звенел от укоризны. — Скажите мне, что это какая-то хитрость? Или обманный маневр?

— Конечно, это хитрость. Тактика и стратегия, друг мой. Однако сейчас Кадир с нами.

— Ушам своим не верю! — эсгиф всплеснул руками и отпрянул от меня, ухватившись за голову. — Вы как будто угробить нас хотите!

— С ума сойти! Вы потеряли рассудок! — Грэм, наверное, впервые позволил себя говорить со мной дерзко.

— Именно, Грэм! Позволить этой твари смотреть нам в спину и делить с нами стол... Безумие!

Я положил руки им на плечи и слегка привлек к себе.

— Братцы. В этой комнате нет ни одного здравомыслящего человека. Были бы мы поумнее, так нас бы тут вообще не было.

Оба мужчины хотели что-то сказать, и о некоторых предложениях я мог был легко догадаться.

— Отныне Кадир — моя забота. Просто будьте бдительны не лезьте на рожон, — я похлопал товарищей по плечам. — Время не терпит. Собирайтесь.

***

Который день прошел наперекосяк. Один за другим я вычеркивал планы из списка. Уже совсем стемнело, и только силуэт Седого Хребта еще был обагрен закатным светом. Оседлав коней, мы дожидались Кадира и его слуг. Мое решение оставить южанина всецело осуждали. Опять взял на себя неоправданный риск, снова не прислушался к здравым советам, подверг себя и товарищей опасности, впустив незнакомца в наш тесный отряд. И все же решение было принято, а опыт и чутье подсказывали, что мы двигались если и не в ловушку, то по крайней мере в гнездо врагов, и нам вполне мог бы пригодиться такой козырь в рукаве. Особенно сейчас, когда все мои усилия сводились к тому, чтобы не морщить лицо от боли и ровно держаться в седле. Даже Канис не возражал против нового союзника, хотя ему заколдованный иностранец не нравился — казался слишком непредсказуемым, чтобы на него полагаться. Ветер продолжал набирать силу, а следом и небо разрешилось от бремени. Дождь был не сильным, но противным. Люди морщились, кутались и ускоряли шаг, а мы все стояли во дворе часовни дожидаясь южанина. Порывы ветра хлестали по щекам брызгами мороси, а кобыла подо мной переминалась с ноги на ногу и недовольно фыркала.

Отряд армалитов насчитывал шестерых всадников, не считая командира. Все как один хмурые и неразговорчивые, они зябли от ветра и мороси, что успела насквозь промочить их теперь уже тяжелые шерстяные плащи. Насколько я понял, они дожидались нас уже некоторое время, и явно не были расположены благожелательно. Тем не менее, нытья и праздных разговоров я не услышал, и воспринял это как добрый знак. Их предводитель, Сигисвальд, с обветренными лицом и синими глубоко посаженными глазами, направил своего коня в нашу сторону, а темпларии начали рассаживаться по седлам.

— Все как просили, пергатор. Когда выступаем? — Сигисвальд оглядел своих ребят. — Им поручить чего, а то мальчишки дуреют от скуки.

— Я рассчитывал, что вас будет больше.

— В записке вы говорили про опытных, толковых и проверенных. Таких много не бывает.

— Однако нужны именно такие, да побольше. Горстки людей очень часто бывает недостаточно. Я надеялся на вас, Сигисвальд.

— Знаю, господин пергатор. Я... Черт. Послушайте, я поступил верно, поверьте. Меньше, да лучше. Доверить жизнь и тайну я могу только этой горстке, и можете быть уверены в них, ибо я не склонен вести тесную дружбу с теми, у кого всю голову забивает лишь кошель, хер да чувство собственной важности. Это хорошие и надежные парни, они рискуют, как и я. Мы тут не ради барыша, и не от скуки. Гниль ползет и нам противно. Мы бы на вашу авантюру бы не решились, будь мы разумнее, — Сигисвальд выложил куда больше, чем рассчитывал, и даже покраснел больше обычного. — Я, кстати, не знаю, зачем мы вам. Может сейчас расскажете?

— Нет, — я впился глазами в темплария. — Рано. Вы узнаете все, что нужно, когда придет время.

Храмовник тяжело выдохнул и кивнул. Я оглядел его малочисленный отряд. Их слишком мало. Мы не подготовлены к худшему.

— Ручаетесь за них?

— Головой! Кхм, — Сигисвальд замялся. — Прошу, однако учесть, что те, у кого голова на плечах, иногда ею самостоятельно думают. Парням я доверяю, но не просите невозможного.

— Как знать, темпларий, как знать. Не загадывайте наперед. Может для этого мы все здесь и собрались, — Я обернулся на фырканье лошадей. — Передайте, что мы как раз выдвигаемся. Посол прибыл.

И когда он только успел привести себя в порядок? Выглядит так, будто весь день готовился, а не валялся на полу, охваченный пламенем. Роскошный сине-голубой костюм с серебряной вышивкой резко контрастировал с теплым тоном его кожи. Следов ожогов и мертвенной бледности с нашей последней потасовки на Кадире не было видно. Или правда с него все как с гуся вода, либо не так уж сильно он и пострадал. Два смуглокожих слуги напротив выглядели болезненно и слегка покачивались в седлах.

Породистый и ухоженный вороной конь южанина щеголял ярко-желтой узорчатой попоной и серебряными монетками в сбруе. Гнедые лошадки слуг были смирными, и едва ли могла затмить норовистого и темного, как смоль жеребца, однако и они выглядели втрое дороже наших ездовых. Даже одеяния лакеев иноземца превосходили мое парадное платье как в качестве, так и красках. Будь я тщеславнее, меня бы это задело, однако я лишь улыбнулся такому удачному стечению обстоятельств. Скромный вид пергатора и невзрачные сюрко вестариев позволят нам затеряться на фоне громких речей и броских нарядов. Мои размышления прервала кобыла, заржав и попытавшись встать на дыбы.

Эй, не спи! Я просто задумался, все в порядке. Не витай в облаках и успокой животное. Только в этом момент я заметил, что лошади моих защитников тоже вели себя беспокойно.

— Прошу прощения. Должно быть почуяли горецвет. На родине запах считается изысканным, благородным, однако несмотря на то, что запах слабый, он слишком резок для чувствительных носов. Мой, — Кадир похлопал вороного по влажному крупу. — Успел привыкнуть. Я могу приотстать, чтобы не будоражить ваших лошадей.

— Езжай вперед, южанин, — по-слогам отчеканил Фалко.

— Как скажешь, Вамид.

— Как ты меня назвал?

— Вамид. Так у нас величают вспыльчивых. И рыжих. Огневолосые — редкость в Каракке, чего не скажешь о юношах с горячей кровью в жилах., — иноземец обернулся к вестариям с ехидной ухмылкой. — Волнуетесь? Уже бывали на таких мероприятиях?

— Бывали, — продерзил Фалко в ответ. — Чай не голытьба, видали и знать, и купцов, и прочие паскудные сословия.

— Только за господским столом не сиживывали, — негромко произнес Грэм и сосредоточенно нахмурился.

— Может вам что-нибудь рассказать? Как вести себя за трапезой, как обращаться к хозяину и гостям?

— Справимся без твоих советов, — эсгиф взглянул на меня. — Сидеть тихо да помалкивать, вот и все правила.

— В целом верно, мой рыжий друг, — я все еще мучал трубку, но табак совсем отсырел от влажного воздуха и отказывался тлеть. — На расспросы отвечать сухим отказом, в одиночку не бродить, а с дамами играть роль девственников и праведников. И, разумеется, золотые правила никуда не делись: не напиваться, глядеть в оба, и прикасаться только к той пище, которую уже пригубили другие. Коли не уверен, то лучше воздержись.

— На пустой желудок не сильно-то много навоюешь! — влажная земля и вой ветра скрыли от нас приближение Брагга.

На худой для такого грузного ездока кобыле вестарий выглядел натуральным шутом, однако сам этого видимо не замечал.

— Всегда знал, что ты скорее сожрешь отраву, чем останешься голодным, — одного взгляда на косые глаза и красную морду хватило для привычных не обнадёживающих выводов.

— Ежели отрава горит, то чоб нет-то? — хохотнул пузан и загарцевал перед нами, разбрызгивая в стороны комья жидкой грязи. — Давайте за мной! Брат Рэмирус и остальные уже выдвинулись, надо их нагнать.

Я спрятал бесполезную трубку и поправил капюшон накидки. Из часовни вышли трое. Юфемиус и двое послушников. Мальчишки оживленно жестикулировали, указывая то на часовню, то на нас. Лицо настоятеля было хмурым, хотя я это скорее чувствовал нутром, чем видел — дождь усиливался. Видать мелкие засранцы снова кляузничают о нашей потасовке. Некрасиво вышло. Надо бы как-нибудь потом отплатить Юфемиусу за добро. Хехехех. Темиэль, сочетание "как-нибудь потом" в обещании значит лишь одно — это когда-нибудь никогда не наступит. Ненавижу, когда ты прав.

— Веди Брагг. — я взглянул на темное непроглядное небо и вслушался в отдаленное громыхание. — Не хочу встретить ливень под открытым небом.

***

Перебравшись по каменному мосту через левый приток Лёды, мы углубились в хитросплетения улочек торгового квартала. Брагг указал на трактир, где обосновались наши спутники и повел нас дальше по следам перерытой множеством копыт земли, пока не вывел на широкую мостовую. След оборвался, но теперь было ясно куда двигаться. Подковы цокали по брусчатке, и вскоре все переговоры стихли из-за звона конской поступи и шума дождя, что успел обернуться ливнем.

Дорога вела к поместью ландсмана и замку, который уже больше десятилетия продолжала восстанавливать андская гильдия каменщиков. Вальдорфская цитадель меня не впечатлила. Даже днем, когда очертания старой кладки можно было вычленить среди строительных лесов, она все-равно напоминала развалины, а не крепость. И все же, определенное очарование в этих все-еще узнаваемых силуэтах башен и стен оставалось. Чем дальше мы двигались, опрятнее и богаче становились дома, тем меньше встречались нищие и пьяные, тем чаще нам встречались конные разъезды стражи.

Моя тревога росла, и отчего-то в памяти всплывали воспоминания о твердыне Драмунгваарда. Помимо нас, в сторону замковых огней двигались целые вереницы всадников, что начисто отметало вероятность скромного празднества. Хольц затевал пир. Вот только зачем?

— Эй, попридержите коней! — откуда-то спереди раздался звонкий мужской голос. — Наставник догнал нас. Тпру! Осадите коней.

Впереди блестела растрепанная шевелюра Торри. Стена дождя была плотной, будто колдовская завеса, и скрывала за собой все, кроме грубых очертаний и ореолов света от горящих фонарей. Кто-то отделился от группы.

— Брат Флавиан! Рад, что вы все же пришли, — Рэмирус был мокрым, как мышь, но улыбался неестественно белоснежной для его возраста улыбкой, чем сразу напомнил о моей собственной неполноценности. — Вы прямо как светский лев, с заморскими спутниками и кавалерией. Познакомите нас?

— Это Фалко и Грэм, мои вестарии. Брагга и Торри вы уже знаете, — проворчал я.

Рэмирус натянул вежливую улыбку, а хелагскауп беззастенчиво выпустил из себя наигранный смех.

Очень плохо, Темиэль, больше так не делай.Унылые шутки кастрируют здоровую беседу. У меня не осталось сил на болтовню и пустые любезности, к тому же они все-равно все проглотили и даже не закашлялись. Это не повод заставлять меня сгорать от стыда из-за твоих придурошных острот. Я устал. Я хочу обсохнуть, согреться и посидеть в тишине. Тогда нам следует развернуться и направиться в трактир, который мы уже миновали.

— Неужто суровый пергатор оттаял? Я приятно удивлен! — Йодок поклонился и безбожно делал вид, что ему понравилась дурная шутка. — Ох! Простите! Где мои манеры? Позвольте представиться. Меня зовут Йодок Урне, я полномочный представитель гильдии хелагскаупов. Вот этот представительный и обаятельный мужчина в жреческом платье никто иной как брат Рэмирус, семпларий церкви Фараэля, путешественник, лекарь и замечательный собеседник, смею заметить. Суровый мужчина на гнедом жеребце — капитан Яллокай, опытный мореход. Его усилиями мы очутились в городе живыми и здоровыми, и даже раньше означенного срока...

Пока Йодок продолжал любезничать, южанин изображал интерес и дружелюбие, Сигисвальд скучал, а храмовники боролись с зевотой, я разглядывал нашу компанию.

Рэмирус и Йодок. Тут все ясно. Ученый муж увлечет беседой, а заручиться знакомством с очередным толстосумом из гильдии никогда не бывает лишним.

Кадир. Даже если допустить, что он никакой не визирь, и даже не посол Каракки, то все равно он имел вид важной птицы, вдобавок выглядел экзотично и таинственно. Заморский смуглый аристократ, прибывший на своем корабле с ордой слуг — тут и помимо дипломатического интереса причин для любопытства более чем достаточно. К тому же подлец был умен, остроумен, обаятелен и красив. Такой в два счета может и к госпоже, и к дочке на перину, да так, что б все молчали и были счастливы. Так бы оно и было, если бы южанин не бы проклятым отродьем, одержимым местью.

Что до остальных... Бендт, шумный и беспокойный певец, у которого еще молоко на губах не обсохло, мог бы показаться нежеланным гостем, если бы я не знал о любви знати к увеселениям. Пение, танцы и фокусы забавляли благородных хозяев, позволяло им почувствовать себя причастными к чему-то прекрасному. Но Яллокай? Убийца, вор и разбойник, и все же допущен за господский стол. Почему? Это выбивалось из списка интересов знатных и благородных.

А мои парни? Четверку моих вестариев, наемников по сути, пригласили на прием вместе со мной. Полудюжину темплариев тоже записали в список приглашенных, хотя о них я сообщил в последний момент. Либо наместник зовет в гости всех подряд и не печется о безопасности, либо он очень хочет кого-то из нас повидать, а потому избегает любой возможности нас отпугнуть.

— ... да-да, уважаемый визирь... эээ...

— Просто Кадир, кхм, юноша, — смуглое лицо растеклось в обворожительной улыбке.

— Почтенный Кадир, конечно! Вы правы, я с пустыми руками, но не без подарка. Я несу первую песнь своего героического эпоса и впервые сыграю его именно пред его благородием Корбинианом Хольцем.

— Прелестно! Жду не дождусь вашей игры, юный маэстро.

Щеки Бендта зарделись, как у девицы на выданье, и даже поток самовосхваляющих речей иссяк, чем и воспользовался посол Каракки. Поклонившись в седле, он пустил коня шагом, а сам принялся оглядывать собравшихся. Губы Кадира были растянуты в дружелюбной гримасе, однако это определенно была неискренняя эмоция — одно упоминание о наместнике выпустило из проклятого солнцем южанина всю благожелательность. Взгляд иноземца скользил по лицам, пока не задержался на Йодоке.

— Простите, уважаемый посол, — купец не мог унять свое любопытство. — я не расслышал название земли, откуда вы к нам прибыли. Это ваш первый визит в Анандер?

— Мой первый визит, господин Урне, это верно, — южанин растянул улыбку шире, но лицо у него при этом как будто озлобилось. — Это моя личная инициатива на время отсутствия указаний от хана Хамида Справедливого, правителя благословенных земель Каракки.

Йодок дернулся и кивнул. Ничего себе. Купец язык проглотил. Уж не заболел ли?

— Может уже закончим с любезностями? — крикнул Яллокай. — Мы опаздываем, и людям мешаем. Вон, повозке не пройти.

— Соглашусь с капитаном, — Рэмирус изобразил озноб и плотнее запахнулся в накидку. — Мои старые кости совсем замерзли. Думаю, у нас еще будет время поболтать в более располагающей для этого обстановке.

***

Замок все же таил в себе нечто особенное. Пусть за века стены рассыпались каменной крошкой, пускай двор вздыбился и зарос кустарником да травой, а башни лишились шпилей и перекрытий — это ничего не меняло. Рукотворное творение аквитан всегда поражало. Стоило только остановиться и приглядеться как следует, и вот уже сам камень источал величие, а от треснутых черепков и трухлявых железок веяло историей. Даже просто находится вблизи обломков былой крепости было странно, словно хватит вытянутой руки, чтобы дотронуться до легенды.

Многие города строились на останках предшественников, однако Анандер, страна скалистых берегов, била все рекорды: Штайндорф, Драмунгваард, Высокая Часовня Грауберга... Вальдорф. Вальдорф отличался от всех них. Если крепости-тюрьме стены и башни восстановили наспех, из чего придется, лишь бы заделать бреши, а от останков древнего города в Штайндорфе даже расхитители древностей находили лишь крохи, да и было то столетия назад, то в городе лесов все было иначе. С руинами в Вальдорфе ландсман придерживался иного подхода: исторически достоверное восстановление, бережная реконструкция. Теперь, когда я воочию разглядел несколько десятков временных построек для строителей, каменщиков, плотников и прочего рабочего люда, мне стало ясно, почему на эту блажь Хольца уходит столько серебра, и почему прожект еще настолько далек от завершения. Эго ландсмана было неимоверно велико, раз он вознамерился поражать своих посетителей роскошью аквитанского размаха. Наместник давал понять, что он намерен восстановить аквитанскую крепость до первозданного состояния и, кажется, для такой грандиозной затеи у него была и решимость, и средства. Циклопические сооружения, вмещающие в себя плоды десятков лет непрерывного труда тысяч людей, восставало из праха времен.

Мы миновали залежи булыжников, что когда-то служили фортификационными сооружениями и добрались до единственного здания, которое, несмотря на строительные леса и отсутствующую крышу все же походило на себя больше, чем на развалины. Некое подобие дворца, или крепости. Первоначальный вид все еще сложно было додумать, однако это явно было сердцем древнего замка. Исполинское строение, ощерившееся острыми зубьями разрушенных башен и острыми, как иглы, стропилами, возвышалось над нами гротескным сказочным зиккуратом.

Деревянные постройки, будто разбросанные вокруг рассерженным великаном, не выглядели временными делянками, и, скорее всего, служили жильем для охраны и слуг наместника. Если здесь действительно пытались восстановить крепостной ансамбль, тратить время на дорогу для рабочих было бы роскошью, а значит многие жили прямо здесь. Несмотря на поздний час и дурную погоду, вокруг древнего донжона сновали люди. Повозки и подводы, нагруженные продуктами и деревом, взмыленные посыльные, медленно плетущиеся группы каменщиков и, разумеется, попрошайки, какие-то грязные оборванцы и не сильно скрывающие свой род деятельности женщины. Сварливые окрики мокнущей под проливным дождем стражи, холод, и вид горящих в ночной тьме бойниц на миг забросили меня обратно на каторгу. Бойкий голос незнакомца вырвал меня из размышлений.

— Скорее, господин жрец, пройдемте к конюшням, — немолодой бородатый мужчина в темном платье и ключами хускарла на поясе схватил коня Рэмируса за поводья. — Почти все гости уже на месте.

***

Как только мы оставили лошадей и вошли в крепость, створки высоких окованных врат за нами захлопнулись, а бородатый слуга поманил нас следовать за ним. Мы прибыли одними из последних: все три стола уже были накрыты, гости рассажены, но хозяина еще не было. Звуки дождя сменил гул нескольких каминов. Трудно представить, сколько леса извели и воска стопили, чтобы прогреть и осветить необъятный зал. Потолок утопал в непроглядной черноте, ибо всего света от очагов, канделябров, люстр и прочих светильников едва хватало, чтобы проявить рисунки гобеленов на стенах и узоры ковров у господских столов.

Еще много забот ожидают мастеровых Вальдорфа. Сотни лет запустения не сгинут в небытие даже за поколение непрестанных работ, однако стоит признать, что Хольц расстарался на славу и добился определенного эффекта уже сейчас. Мягкие ковры с юга скрывали щербатый пол, теплые меха укрывали лавки, серебряная посуда на столах, ярко расписанная мебель на рижский манер оживляла гнетущую серость зала. Оружие кальдских мастеров хвастливо блестело над каминными решетками, затейливые сценки мелинтерской вышивки на стенах завораживали взгляд.

Меня больше завораживает обилие вооруженной стражи в тенях. И запертые двери. Без паники. Два боковых прохода закрыты и под охраной, но дверь на кухни и еще один проход, в алькове, где играют музыканты, свободны, как и две дальние башенные лестницы. К чему нам лестницы, Темиэль? Сброситься со сраной крыши? Успокойся. Это глупо, Темиэль.Зачем мы вообще здесь? Дело в алхимике, так что ли? Он был моим другом и наставником, разумеется, я о нем беспокоюсь. Игнорировать информацию попросту было неразумно, не говоря уже об этической стороне вопроса. Дерьмо собачье, брат Флавиан! Есть десятки способов выяснить, что с ним, и вовсе необязательно соваться самому. Напротив, это личное... Не заливай, хватит уже. Ты жестокая и бесчувственная скотина, без прошлого и без будущего, и оттого ты зол и безрассуден. Неизменно лишь твое любопытство и тяга влипать в неприятности.

Голос в голове погрузился в молчание. Кажется, я проигнорировал чьи-то вопросы. Болтовня Каниса зачастую была не к месту и снова выставляла меня тугоухим дураком.

Время слушать и наблюдать, мой бесплотный друг. Не время уходить в себя, и рассчитываю, что ты более не станешь меня отвлекать. Я надеюсь, ты закончил? Нет! Выслушай меня, Темиэль! Потом, прошу... Нет, сейчас! Я понимаю, отменя были неприятности, когда я отдавался чувствам, но я уже давно держу себя в руках, а вот ты все дальше бежишь по наклонной. Может ты и не замечаешь, но я вижу, как ты цепляешь говно сапогами снова и снова, и оно разлетается кругом, забрызгивая не только нас, но и наших спутников, а все из-за твоего нездорового интереса к чужим делам. Я пергатор. Любопытство — необходимое качество. Ерунда! Что может быть важнее собственной жизни? Достоинство, честь, принципы... Избавь меня от дешевого пафоса! Какой во всем этом толк, если ты мертв?

Нам стоило согласиться на предложение Кадира, а написать ландсману отказ — еще раньше. Мы зря сюда полезли, зря сунули нос. У нас есть задание, и пусть еще нет корабля, зато есть капитан Ялло, или, если он тебе так противен, тут полон порт желающих запустить руку в мошну церкви. Пока не поздно, давай свалим отсюда? У меня на редкость дурное предчувствие. Я опытный убийца, и меня нутро не подводит. Что скажешь? Скажу, что верю тебе, и доверяю твоему чутью, как и своему. И мне тут не нравится, но мы никуда не уйдем. Проклятые эйры, ну раз ты чуешь ловушку, почему? Какого хрена мы до сих порт тут? Ты сам не свой, дух. Что тебя так напугало? Я снова ощущаю это... Да ты и сам скоро поймешь.

Я обводил взглядом огромный зал и взгляд застрял на люстре. Показалось, что там было что-то лишнее, постороннее. Это что-то шевелилось. Я протер глаза, но ощущение не пропало, и я замедлил шаг и вгляделся. Ворон. Я остановился. Птица вертелась, что-то долбила, а затем замерла и склонила голову набок, будто заметила мой взгляд. В клюве она держала потухшую свечу. Кто-то из слуг налетел на меня сзади и побормотал извинения.

Тэмиель, хватит, не пялься на эту тварь!

Кордет, как представился наш проводник, вел большую часть нашей процессии к подковообразному столу в дальнем конца залы. Сигисвальда с его людьми, как и моих вестариев, уже рассаживали по своим местам рядом с другими служивыми людьми. Оружие не забирали, однако каждые ножны были стянуты веревочной петлей и запечатаны.

Низкий гул от гомона голосов, негромкая игра музыкантов, треск поленьев в очагах, все как будто начало смолкать. Шепот о скором прибытии хозяина пробежал как волна от стола к столу. От порыва ветра, что залетел внутрь, сквозь узкие окна-бойницы, лазурные полотна штандартов со змеем рода Брандов на стенах затрепетали, будто приветствовали незримого гостя. Хускарл указал нам на наши места. Почти все были рядом с главой стола, которые еще отсутствовал. Яллокай и Бендт ушли к дальнему концу, Кадир и Рэмирус сели слева, а мы с Йодоком — справа от трех пустующих мест. Судя по рассадке, мне моим спутникам оказали высокую честь, что было подозрительно сверх всякой меры.

Разодетый в яркие голубые цвета юнец выскочил к столу и заревел во всю глотку:

— Почтенный виг и первый, среди равных, ландсман Вальдорфа, Корбиниан Хольц! Стерман Вальдорфа, Марий Прискус и мастер Эдер из Мэлля.

Мы успели как раз вовремя. По башенной лестнице спускались трое. Высокий благообразный господин в темном сюртуке на мелинтерский манер, крупный и гладко выбритый мужчина в кожаных одеждах и молодой человек в скромном дорожном платье.

Крупный мужчина был при оружии и в целом выглядел как человек, который знал с какого конца хвататься за меч. Можно было бы принять его за телохранителя, если бы не почетное место и характерная высокородная надменность, высеченная на лице. Короткая стрижка его не молодила, а тонкие недовольные губы и орлиный нос напоминали чеканные профили на старых монетах. Стерман Марий, без сомнения. Род мне его был неизвестен, имя было не на слуху, однако он точно находится в числе приближенных наместника. Военачальник Вальдорфа уселся по левую руку от резного господского кресла, рядом с Кадиром.

Юноша был не так молод, как мне показалось сначала, но все же был далек от возраста, в котором кого-либо начинают звать мастером. Бледный, болезненно тощий, с добрыми голубыми глазами и нервной полуулыбкой, он напоминал то ли монаха-схимника, то ли фанатичного паломника. Было в нем что-то от Рэмируса, и даже от покойного Абелларда. Из образа божьего человека выбивались длинные темные волосы, стянутые в хвост, ухоженные руки без единой мозоли да золотые перстни на пальцах. Эдер из Мэлля сел рядом со мной, пожелал доброго вечера, удостоив лишь кратким взглядом и торопливой, но учтивой улыбкой.

Корбиниан Хольц. Рослый, статный, с ухоженной каштановой бородой и гривой таких же роскошных волос. Широкая улыбка с обезоруживающей щербинкой, юношеский румянец и мягкий покровительственный тон голоса. Хольц излучал уверенность, довольство и властность.

Ландсман был одет слишком просто для человека его положения, и несмотря на шелк, атлас и парчу, наряду не доставало каменьев и драгоценной вышивки. Еще больше удивляло иноземное происхождение костюма, что было не очень разумной для того, кто рассчитывал пустить пыль в глаза консервативным и упертым местным воротилам.

Отмахнувшись от подчашего, Хольц сам разлил вина своим спутниками в серебряные бокалы и поднял кубок, жестом призывая остальных гостей присоединиться.

— Друзья! Рад видеть вас. — Наместник покружил чашей, как бы обводя всех собравшихся. — Знаю, многие из вас в недоумении, отчего же я вновь созвал вас на прием, когда видимых причин для праздника нет.

— Да кому нужна причина, а? — раздался пьяный бас, поддержанный дружным гоготом с дальнего стола.

— Действительно, для ужина в кругу друзей ничего кроме желания не нужно, но я уверяю вас, что у нас есть повод для гордости и для радости. Начнем с того, что Братство Вольных Мастеров и гильдия хелагскаупов наконец-то разрешили все спорные вопросы и заключили хартию «О честной торговле». Теперь всякий владелец купчей грамоты от гильдии или торгового братства сможет беспрепятственно заниматься своим делом на территории Нордфелла.

Облаченные дорогими одеждами и вторыми подбородками гости одобрительно загудели и застучали каблуками.

— Вторая новость касается треклятых разбойников фризов. Как мне стало известно, наследник Годдарда первого, принц Райнхард, при поддержке сил королевства Галатии, разбил Эйно Буревестника на море, а затем сжег часть флота его варваров-союзников в бухте Эндфелса. Если так дальше пойдет, то так все разбойники на островов переведутся! — выдержав паузу, чтобы дать народу поулюлюкать и проорать свое одобрение, наместник продолжил речь, повышая тон с каждым словом. — А пока мы дожидаемся победоносного возвращения принца на кораблях с полными трюмами добычи и пленных, предлагаю поднять чарки за то, чтобы андский флот нанес этим морским псам такой удар, чтобы они от него не скоро оправились бы, если оправились бы вообще! А-хой!

— А-хой! — вторили гости, и люто засвистели, застучали кубками и засучили ногами.

Пришлось изрядно подождать, а глашатай, тем временем, наверное, себе судорогу заработал, пока продолжал стучать посохом в ожидании долгожданной тишины. Пока народ веселился и мешал хозяину вставить хоть слово, слуги, что как трудолюбивые пчелы вились вокруг столов, добрались и до нас, однако мне все же достался самый глупый и нерасторопный. Трижды этот юнец с редкими усишками порывался наполнить бокал, пока до него не дошло, что я просил новую, закупоренную бутылку. Открыв при мне свежий напиток, и опробовав его первым, неуклюжий олух мешал своим товарищам, носившимся взад-вперед, чуть не разбил бутыль, умудрился уколоть меня брошкой и только на мое разъярённое шипение ответил сконфуженным бегством.

— Третья весть...

— Да сколько у него их там? — снова нестройный хохот пьяных голосов.

— Всего одна! В награду за мои заслуги, за верность и за то, что я приумножаю богатства города и здесь собравшихся, король Годдард пожаловал мне в безраздельное владение замок Сенекарц, также известный как Вальдорфские развалины. Знаю, знаю, не нужно оваций! Ну, подарили и подарили, чего мне теперь, жаловаться, что эта груда камней, а не собственность? — снова пауза и натужный смех уже нагруженных идиотов. — Раз мое, то нужно содержать в порядке и чистоте, и если еще мой дед превращал бедных бондов в зажиточных андских карлов и почтенных вигов, то видимо и мне придется постараться и превратить руины в нечто приличное. Потому мы сегодня и празднуем тут, на непротапливаемом холодном камне, ибо теперь это мой дом, ехехе...

— Весь город твой дом, старый ворон!

— Но-но, Балгруф, только на бумаге! И не стыди меня возрастом, седая ящерица! — тучный и красномордый собеседник ландсмана расхохотался от известной лишь им двоим шутки. — Ладно, к последней новости. Обещал, что новостей три, но я же на одну осьмушку дан, так что не корите за ложь!

Очередной взрыв хохота наполнил зал.

— Как вы знаете, на правах землеуправца я получаю малую часть доходов от торговых и земельных сделок, которые моими же стараниями и заключаются, — Хольц широк улыбнулся в ответ на многочисленные смешки. — Торжественно даю обещание, что весь мой заработок не улетит на треклятый замок. У меня есть еще один прожект и задумка не менее славная, чем с замком. Я хочу создать место, где мы сможем запереть своих буйных отпрысков вместе со светлейшими мастерами слова, монеты и меча. Это даст нам возможность не только предоставить альтернативу догматам религиозного обучения, но и обеспечит нашим юношам возможность завести правильные знакомства, а также избежать пагубного влияния от сословий подлых, и все это под нашим бдительным контролем.

— Не гонишься ли ты за модой, Корбин? — задал вопрос плешивый и покрытый старческими пятнами старик в возмутительно безвкусном серебряном покрывале. — Иноземные проповедники уже давно ратуют за открытие ихнего Верситета в Грауберге, и, если память мне не изменяет, к своему "прожекту" они приступили на десять лет раньше тебя.

— Чужаки вам ближе брата анда, господин Вальдек?

— Что ты, что ты! Я люблю тебя, как родного сына, — старик растянул беззубый рот в улыбке. — Просто я уже вижу руки, что тянутся к нашим кошелям и наследникам, а это меня всегда беспокоит. Возраст, знаешь ли.

За быстро угасшей волной смешков наступило неловкое молчание. Старый пердун дал отпор хозяину города в его же замке, а Хольц и бровью не повел. Сверкнул зубами и растянул улыбку пуще прежнего. Ландсман показал пальцем на своего древнего собеседника.

— Вот поэтому Амалрик до сих пор казначей! Как можно тягаться с такой глыбой? Титан, а не человек! Всегда о деле! Жаль, что возраст сделал тебя слишком подозрительным, — наместник похлопал ладонью по предплечью с кубком. — Но довольно новостей! Хватит политики и разговоров о деле! Давайте праздновать! И пока я тут бросаю серебро на ветер, я хочу, чтобы вы подняли бокалы за мое здоровье и за мой счет! Да не переведется слава, злато и красивые женщины в славном городе Вальдорфе! А-хой!

— А-хой! — вскрикнули десятки глоток.

Вспенилось пиво, расплескалось вино, руки снова потянулись к мясу и потащили закуски. Гул голосов за столами нарастал и, казалось, что все соревновались за звание самых шумных гостей.

В какофонии воплей, звона и дрязга, потонул крик ворона, что выпорхнул в окно прочь из чертога. Свеча свалилась из-под потолка и нырнула в кубок рядом со мной, свалив его. Мне в ухо ударил женский вскрик. Алая, как кровь, жидкость растекалась по белоснежной скатерти и вытертому дорожному платью Эдера из Мэлля.

— Дурная примета, — сконфуженно проговорил юноша и мельком взглянул в мою сторону. — Я про ворона...

Я не удержал улыбки и в свете свечей обнажил ворованные клыки. Мальчонка выглядит важным. И лицо... Тебе кого-то напоминает? Не знаю. Сложно сказать. Может быть родственник кого-то важного. Или кого-то мертвого. Тогда лучше бы нам обознаться.

— Есть разные приметы, мастер Эдер, а толкований и того больше. Простите, вы кажетесь мне странно знакомым. Мы ранее не встречались?

На секунду он замешкался и перестал отряхиваться.

— Нет, я так не думаю... эээ.. брат?

— Флавиан. Пергатор Флавиан.

Парень замер, но не испугался. Не было в его глазах и привычной гримасы неприязни или отвращения. Скорее интерес, словно он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. И что-то еще. Какое-то странное выражение рябью пробежало по лицу молодого человека, прежде чем появилась

— Рад знакомству, брат Флавиан. Стало быть, надо выпить за знакомство, раз уж мы соседствуем за столом. Эй, мальчик, принеси мне новый кубок! — Эдер наклонился ко мне и тихим заговорщицким шепотом спросил. — Расскажите же мне, почтенный брат, чем же вы занимаетесь по долгу службы? Ума не приложу, чем же занимаются пергаторы на самом деле...

***

Прошел почти целый час, прежде чем торжество перешло от общих возлияний к кружкам по интересам. Пока люди далекие от политики и барышей услаждали свой взгляд выступлениями артистов и игрой музыкантов, а незнающие умеренности пожинали плоды своей несдержанности, или продолжали терроризировать столы, ландсман увел часть гостей на крытую галерею, с которой открывался шикарный вид на ночной город. Точнее он открылся бы, если бы погода была получше. Ливень хлестал так сильно, что ничего нельзя было разглядеть, будто небесные хляби разверзлись в намерении затопить всю земную твердь.

К залитому водой парапету никто не приближался, да и с чего бы — разглядеть силуэт города, скрытый за пеленой дождя, не представлялось возможным. Были видны лишь самые близкие и яркие огни, да Негасимый Пламень на вершине храма. Где-то далеко в горах гремел гром, а здесь, под защитой стен и вблизи жаровен, защищенные от ветра и холода, важные люди распивали напитки и вели разговоры о чужих судьбах. Как ни странно, почти все мои спутники оказались в числе избранных. Я не рвался встревать в беседу, наоборот, уходил от разговоров и слушал да наблюдал, но внимание ландсмана раз за разом приближалось все ближе ко мне, перескакивая с одной моего знакомого на другого. Я не чувствовал себя здесь в безопасности и нервничал от разыгравшейся паранойи — бросало то в жар, то в холод.

— Уверяю вас, Корбин, если вы меня поддержите, то эта кампания принесет вам и городу поистине королевскую выручку, — отчего-то опытный дипломат Йодок весь взмок в присутствии своего «давнего знакомого» и лебезил, как мальчишка, но не забывал подобострастно приседать и улыбаться. — Я буду куда полезнее, если стану работать с купцами юга в обход гильдий Мелинтера. Поверьте, дражайший друг, это беспроигрышное...

— Да-да, разумеется, господин Урне. Мы это еще обсудим, как у меня возникнет свободное время, — Хольц был сдержан, но его явно тяготило общество навязчивого и фамильярному хелагскаупа, что было очевидным для всех, кроме несчастного купца. — А что вы скажете, почтенный визирь? Как принято вести дела в Каракке? Талант или товарищество правит монетой на южных морях?

— Южные воды не признают хозяев, а герои меча и монеты сменяют один другого, — Кадир держался с безупречной учтивостью, ни словом, ни взглядом не выдавая намерений, будто в жилах текла ледяная вода. — Хитроумный добудет золото, сильный — удержит, но только удача поможет провернуть оба фокуса снова и снова.

— К сожалению, доверять Фортуне нельзя, — меланхолично добавил Йодок. — За ней не водится привычки держать любимчиков.

— А если кто-то все-таки ловок и умен, красив и недюжинно силен, и к тому же спрятался у удачи за пазухой? — с озорной улыбкой спросил наместник.

— Время, отец Рока, все равно сокрушит наглеца, — Кадир отщипнул с подноса виноградину, подбросил и словил ртом. — В одном все мифы сходятся: никто не смеет бросать вызов богам и рассчитывать, что сможет обманывать судьбу вечно.

— Это вы красиво сказали, — проскрипел Яллокай. — Моя жизнь тому подтверждение.

— Вас наказали боги? — с равной долей участия и недоверия заговорил Рэмирус. — Неужто вы сделали нечто настолько ужасное, что заслуживает божественного наказания?

— Да хрен его знает! — разбойник скривился. — Доводилось творить всякое. В любом случае я за это сполна расплатился.

Фриз поймал мой выразительный взгляд, и сразу же скис.

— Все долги выплачены, — капитан делал ударение на каждом слове. — И я свободен, а так как у меня в карманах сейчас пусто, то я снова в поисках заработка. Вижу тут много нарядных и богатых господ, и, думаю, кому-нибудь может пригодиться отчаянный командир.

— С чего бы этим господам брать кого-то со стороны, особенно если этот "кто-то" ранее служил весьма сомнительному хозяину, — Хольц слегка скользнул по мне взглядом. Что вы можете предложить? Насколько вы отчаянный человек?

— Это зависит, — Ялло потер указательным и большим пальцами. — Насколько велико вознаграждение. И только от этого.

Наместник расхохотался, даже похлопал фриза по плечу, а затем начал медленного куда-то вышагивать. Он ведет нас к певцу. Да, похоже. Симпатягу Бендта окружила стайка молоденьких барышень, отбившихся от своих ухажеров. Ему бы радоваться такому стечению обстоятельства, но, кажется, парень чувствовал себя не в своей тарелке. Посмотри, вокруг все наши спутники. Вон Рэмирус, травит байку какому-то ветхому старому пердуну. Твой великан Грэм снова громит посуду, безрезультатно пытается найти себе место и постоянно вошкается, как чумной — уже руку себе всю расчесал до красноты. Торри опять вьется возле женщин. Не дошло бы до беды. А Брагг где? Может хоть он остался внизу? Да нет, вот же он, третирует слугу, пытается кувшинчик отобрать. Я же говорил ему! Да он уже все, нахряпался. Ты посмотри! Штаны уже грязные, и локоть уже то ли в ягодах, то ли в крови. С начала приема я не видел только этого Сигисвальда с его людьми. И Фалко куда-то запропастился.

— Вы мне нравитесь! С таким подходом вы недолго проходите с пустым кошелем, — ландсман указал в сторону стермана Прискуса, что не сводил с нас взгляда, но делал вид, что был увлечен беседой с претором и двумя другими служивыми людьми. — Как знать, может быть даже моему другу Марию пригодятся ваши услуги, если вы хорошо разыграете свои карты. Сметливые и амбициозные люди всегда нарасхват, знаете ли.

— Излишняя сметливость бывает вредна, — я вступил в разговор и сразу же привлек внимание Хольца. — Раз уж вы знаете про нанимателя господина Яллокая, то вы должно быть в курсе, что долги Септуму выплачиваются тогда, когда с этим соглашается сам септас. И я о таком пока не слышал, так что не спешите предлагать ему работу.

Лицо Ялло перекосило. Если бы взглядом можно было убить, то я бы сейчас бился в предсмертных конвульсиях.

— Пергатор Флавиан, полагаю? — правильное лицо ландсмана посетила хитрая ухмылка. — Мы еще не имели чести быть представлены друг другу...

— Уверен, что вам известная не только мое имя и внешность.

— Я наводил о вас справки, это правда. Хозяин должен быть в курсе того, кого он приглашает к себе. К тому же я знаю многих клириков, а с некоторыми даже дружен.

— Кого же из моих братьев вы называете другом?

Я сделал вид, что повернулся к наместнику незрячей стороной, но на самом деле стоял вполоборота и следил за выражением его лица. Тот был спокоен, улыбчив, расслаблен. Мое присутствие его не смущало и даже расспросы его не напрягали.

— Ну, например, Претора Эберрада, он за вами, беседует с Марием. Визариё Исидор из ордена Негасимого Пламени тоже мой давний друг. Он сейчас с миссией в Штайндорфе. Не могу не отметить семплария Маттеуша, храни Фараэль его душу, он почил совсем недавно. Старинная дружба связывает меня с двумя жрецами, чья праведность вознесла их высокого в иерархии нашей церкви, примасом Каллистусом и Геладором, о которых вы, разумеется, слышали.

— Немалый список. И столько важных имен. Впечатляет, господин ландсман. Не думал, что у мирян может быть так много связей с верхами церкви и орденов темплариев.

— Ну, что вы, пергатор, уверен ваш список куда длиннее, не говоря уже о вашем негласном влиянии, — наместник сощурил своих холодные голубые глаза. — Говорят, что именно вы наводите страх на своих собратьев одним своим присутствием, и слышал слух, что вы казнили кого-то из братьев еще даже не вступив в Септум. Если мне не изменяет память, изменника звали Гэйдин.

Неведомый меня раздери! Я не ослышался? Он сказал "Гэйдин"? Откуда он знает это имя? Думаю, что вариантов не много. Кажется, Кадир говорил нам правду.

Хольц тем временем обернулся к раскрасневшемуся от женского внимания Бендту.

- Сказитель, не будете ли вы так любезны исполнить нам свою песнь?

Глаза мальчишки чуть из орбит не вылетели, а сам он сразу же раздулся от гордости. Взгромоздившись на затейливый кованный столик, скальд прочистил горло, деловито пробежался пальцами по струнам и начал играть. Поначалу мелодия была негромкой, но скоро стала набирать силу, и все больше людей отрывались от разговоров и подходили ближе.

Жестокою жатвой окончилась,

Властителей грозных война.

На гиблых полях упокоилось

Воителей славных сполна.

Сраженья и тризны окончены,

Зов ведет вольных бондов домой.

Долги — вышли, клятвы — исполнены,

Кто остался — каждый герой.

Красивый высокий голос Бендта завораживал и услаждал слух, но вещал о войне и о гибели, и куплетам этим не было конца. Отчего-то на севере любили такие грустные и нескончаемые песни о бессмысленном героизме и неистребимой людской жестокости. Я сам не заметил, как отвлекся от наместника и заслушался выступлением скальда. И не только я, даже Канис отвлекся. С удивлением для себя я отметил, что народу вокруг стало меньше. Пропали девушки, ловелас Торри, часть торговцев, зато осталась стража, стерман... Не хочу тебя расстраивать, но Брагг отрубился прямо на полу. Скотина какая! Неведомый меня раздери, ни на кого нельзя положиться, ну что ты будешь делать? И Грэм, сволочь, шатается! Дубина стоеросовая! Смотри. Кто-то к нам очень спешит. Мужчина с всклокоченными волосами несся к нам со всех ног и по дороге толкнул двух часовых так сильно, что один из затянутых в броню чурбанов покатился по полу.

— Не расстраивайтесь, пергатор, — наместник стоял совсем близко ко мне, прямо за спиной. — Некоторые позволяют себе расслабиться сверх меры, и пусть это некрасиво, но все же не преступление.

Раздался грохот. Грэм свалился на пол и свернул один из металлических столиков с напитками. К нему сразу же подскочили слуги, и кто-то из стражи. Брагга уже уносили прочь от зловонной лужи, что он успел оставить на резном камне. И теперь я узнал мужчину, что летел к нам обегая подоспевающую стражу, которой вдруг стало подозрительно много. Фалко спешил ко мне и что-то кричал. Бендт все еще продолжал играть, но голос у него дрогнул.

— Что-то мне не хорошо, господин Урне, — Рэмирус оступился и припал на одно колено, схватившись за одежды торговца.

Музыка оборвалась. Йодок вырвал ткань платья из сведенных судорогой рук семплария и отскочил от него, как от прокаженного. Мне тоже стало дурно. Кружилась голова. Сколько я выпил? Всего пару глотков, и ведь разбавлял водой... Фалко уже почти добежал до меня, как его все-таки схватили бдительные телохранители Хольца и скрутили его, придавив к полу. Эсгиф был бледен, как смерть, тяжело дышал и брыкался. Его ножны пустовали, одежда была порвана, а сам он был в крови. И не вся кровь была его — мне был знаком такой рисунок алых брызг. Меня пробил холодный пот.

— Не еда... Слуги... Это они... — прохрипел вестарий, прежде чем его оглушили и поволокли прочь.

Я обернулся и встретился с холодным взглядом Хольца, который уже отошел от меня на безопасное расстояние и с глумливой ухмылкой отпивал вино из хрустального бокала. Руки дрожали. Только сейчас до меня дошло, что я уже давно дышу натужно, с одышкой. Я перевел взгляд на Кадира, тот кивнул и ринулся вперед... И напоролся на град стрел. Корбиниан Хольц отсалютовал кубком десятку лучников, что все еще продолжали стрелять. Южанин успел обнажить клинок, и почти добрался до наместника, однако выстрел за выстрелом попадал в цель, и по мере того, как его грудь ощетинивалась древками, движения Кадира замедлялись. Несколько стражей бросились докончить начатое стрелками, но оказались на земле с рассеченными шеями и разрубленными конечностями. Даже чудовищно раненый южанин воплощал собой саму смерть.

— Я же говорил про копья, идиоты! — раздался сердитый возглас стермана. — Не приближаться, бить упыря издалека.

Звук плоти, раздираемое копьем, довольно тихий, но от этого не становится менее неприятным. Кадир оказался вне игры. Истыканный стрелами, насаженный на копья с разных сторон, он повис на древках и выпустил из рук меч. Темная лужа крови растекалась под ним. Грэм, Фалко, Брагг уже выбыли, остальные вестарии бродили непонятно где, а я определенно был отравлен. Кружилась голова, дрожали ноги, пот струился по лицу и застилал глаза. Я сжал посох и очередной раз разжег внутри себя губительный огонь, обращаясь к камню фульриры. Она нехотя отозвалась. Если уж я по своей самонадеянности попал в ловушку, то хотя бы укушу напоследок так, что мало этим уродом не покажется. Что скажешь, демон? Остановись. Что? Остановиться? Сейчас? Серьезно? Я не узнаю тебя, Канис.

Время застыло. Люди, стрелы, все двигалось будто сквозь толщу воды. Шум крови в ушах заглушал звуки. Камень впитывал мои силы, и плоть дряхлела буквально на глазах. Кажется, что это выстрел будет стоить мне остатков моих жизненных сил, и если я выживу, то упаду на камень уже белоголовым старцем. Однако, если Хольц и вправду гессер Хранителей Истин, то мне конец, и больше нет нужды осторожничать. Как думаешь, Канис? Остановись. В этом нет смысла. Мы уже проиграли. Разве не видишь? О чем ты говоришь, черт побери? За мной еще последний удар! Осталось только...

Меня подняло и швырнуло на пол. Посох покатился прочь, стуча металлом о каменные плиты. На зубах была кровь, а надо мной возвышался стерман Марий Прискус с перекошенным от злобы лицом. Шум в ушах затих, и время вернуло свой бег.

— Благодарю за бдительность, Марий, — голос Хольца был холоден и спокоен. — Ты только что сохранил жизнь нескольких солдат. А вы все, шевелитесь! Всех, кого я указал несите в подземелье, и молю вам, поосторожнее с кровососом. Эти твари коварны и чрезвычайно живучи.

Я пытался встать, или хотя бы перевернуться, но тело меня подводило. Как и зрение, и слух. Кажется, меня снова ударили ногой. Боль казалась отдаленной, и пришла не сразу.

— Это выглядит как-то жестоко, — говорил Эдер из Мэлля. — Я думал вы сделаете это официально, с зачитыванием обвинения.

Я будто бы терял способность управлять собой, терял все ощущения. Действие яда было мне знакомым. Черный у-дун, дурман степняков сифов. Я был нужен ублюдку живым.

— Зато так безопаснее, дорогой Тедерик. Яд не смертелен, по крайней мере в небольших дозах, хотя приносит жертвам немалую, это правда, но поверьте, эти люди опасны и заслуживают куда более жестокого обращения, — снова спокойный и ровный голос ландсмана. — Вскоре вы все узнаете, не волнуйтесь, и не тратьте эмоции на сочувствие этим выродкам. Они того не стоят.

Тело совсем обмякло и стало каким-то невесомым и непослушным, глаз подводил — зрение потеряло четкость, все было как в тумане, и вертелось, отчего тошнота подкатывала к горлу.

— Пергатор Флавиан, не сопротивляйтесь, это лишь усугубит действие яда, — Хольц был совсем рядом. — К тому же для сопротивления уже слишком поздно.

Если бы тело меня слушалось, я бы задушил его голыми руками... Так вперед, Канис! Давай! Помоги мне! Я... Я не могу... Ты слишком слаб... Оттого и я слаб...

— Или стоит звать вас брат Хаген? — наместник фыркнул и зашептал мне прямо на ухо. — Думали, что вы со стариком Овидием самые умные? Вы проиграли с самого начала, только не знали этого. Вы за все мне ответите, за каждую пакость, за каждую смерть, за каждый год, что мы потеряли из-за ваших козней, но больше всего поплатишься ты. Я знаю, что именно ты, безмозглый хитрый варвар, повинен в гибели моего мальчика, так что поверь — для тебя я выдумаю самую страшную и мучительную смерть. Но не бойся, твоя смерть тебя еще не скоро настигнет — впереди тебя ждут годы агонии, и я буду стараться изо всех сил, чтобы они превратились в один непрекращающийся кошмар, от которого ты не сможешь проснуться!