Anabasis. Право на настоящее

ПРЕДИСЛОВИЕ «Анабасис», или О герое «из нашего времени»

С Игорем Чураковым я познакомился более года назад в отделении онкогематологии Воронежской областной клинической больницы на улице Ломоносова. Хотя знакомством это вряд ли можно назвать: я вел уроки русской литературы для больных детишек, Игорь денно и нощно ухаживал за больным сыном. Если состояние детей позволяло, занятия проходили в специальном учебном классе; если нет, мы занимались отдельно, прямо в больничной палате.

Не скрою, изначально такой формат занятий – в белом халате, маске и тапочках – чрезвычайно меня обескуражил, да и дорога от дома была весьма неблизкой, но учебный план был уже сверстан, заменить меня было некем, да и какие трудности не приходилось мне преодолевать на почти сорокалетнем педагогическом пути…

Интерес к урокам со стороны Владика Чуракова (в то время ученика 8 класса) и его папы, скромно сидевшего в углу (чьи пальцы неизменно «порхали» по клавишам ноутбука, лежащего на коленях) – у каждого свой, я это почувствовал сразу. Владик оказался учеником с запасом хороших знаний. Он легко вспоминал учебный материал предшествующих классов, умело делал выводы, был готов включить мышление и без боязни поучаствовать в разборке предложенных ему хитросплетений сюжета или системы художественных образов… С такими учениками занятия – всегда в радость. И такие ребята в этой больнице встречались часто, они-то и успокаивали мои страхи, придавая мне все больше уверенности с каждым новым визитом к ним …

Папа также проявлял немалый интерес к уроку: при моем появлении стук клавиш сразу замолкал, фокусировка взгляда переходила с монитора на стену, а, по окончании урока ожидаемо появлялись вопросы. Постепенно наше общение с Игорем вышло за пределы палаты; иногда удавалось выкроить минут пять в больничном коридоре, чтобы поговорить уже о самих себе...

Так я узнал, что отец Владика – человек пишущий, увлеченный. А главное - ему есть, о чем рассказать. Часто бывает: встречаешь человека – вроде даже два высших образования, где-то даже сам себе начальник, только что приехал из заокеанского тура, а неинтересно… Нечего ему рассказать: как-то все плоско, по накатанной дорожке, меркантильно… Вспоминается образ Ильи Ильича Обломова из бессмертного романа Ивана Гончарова. По воле Ольги Ильинской оказался Илья Ильич в гостях у уважаемых людей. Так эти уважаемые и блеснули перед новым человеком – каждыйво что горазд: один выгодно женился на вдовушке, другой купил дом каменный, третий у кого-то переписал и смог защитить диссертацию, четвертый совершил тур по Европе… А Обломову плохо стало, даже выбежал, бедняга, из-за стола в коридор. На удивленный взгляд Ольги Ильинской ответил, что, мол, все меня учат, как жить, себя в пример ставят. Но никто «из этих» ни разу даже не спросил сам себя: а зачем жить?..

И вправду, разве это одинаковые вопросы: «как жить?» и «зачем жить?»…

Оказалось, что эти вопросы изрядно волнуют и моего собеседника. Так у меня в руках оказалась его книга «Анабасис». Ноутбук, стук клавиш и задумчивый взгляд неожиданно получили свое объяснение.

Затрудняюсь сразу определить ее жанр. Если не знать автора и воспринимать «Анабасис» как беллетристику, то перед нами добротно сделанное художественное произведение, а само повествование ведется от первого лица, что не ново для классической литературы и даже является ухищрением, приемом. Интересна композиция: наши дни и воспоминания идут параллельно, но они обязательно должны слиться. И это самая настоящая интрига, она «заводит» и «держит» в ходе всего чтения, как в триллере.

Что касается главного героя, – это наш современник. Он не идеализирован, он типичен в лучшем смысле этого слова: служил в армии, окончил институт. «Включился», как и многие из нас, в те самые незабываемые 90-е, когда после распада Советского Союза каждый вдруг осознал, что той самой уравниловки больше не будет и что сто рублей «те» и «эти» – совсем разные. Это время, когда каждый стал сам за себя, когда вся страна превратилась в огромный рынок, когда узнаваемым представителем новой реальности стал человек с сумарём.

Однако и во времена Ильи Ильича Обломова – 40-50-е годы 19 века – было не легче. С тиранией и цензурой 30-х вроде бы было покончено, а плохая память продолжала жить… К тому же, налицо кризис крепостного хозяйства, подъем общественного движения, да такой, что запутаться можно… Как найти себя, свое место? И Илья Ильич Обломов обвиняет своего собеседника писателя и столичного журналиста Пенкина в том, что тот по-прежнему «бумагу марает». Но бумагу марали, чтобы выжить. А теперь? Вот я не могу новое слово сказать, я и не морочу людям голову, рассуждает Обломов. А вы не можете, а продолжаете… Вот и наши 90-е годы прошлого столетия мы сами себе можем как-то простить, если говорить о попытке выжить. Но выжили… А дальше? Ведь вопрос «зачем жить?» должен обязательно прийти на смену меркантильному вопросу «как жить?».

А «зачем жить?» – это, что ты сделал для людей? Для главного героя – это на первом месте… Инициатива, творчество, созидание. Он архитектор. Делая первые шаги в этой профессии, он не захотел стать чиновником «от архитектуры», а пошел в реставрацию, мечтая внести вклад в восстановление исторического Воронежа. А когда «лихие девяностые» разнесли мечту в клочья – Игорь, пускай и не с первой попытки, – создает фирму по управлению жилыми домами (в тогдашней стране бандитов и торгашей такого бизнеса и в помине не было!) и даже не единожды перелетает океан, чтобы изучить вопрос профессионально. Но подробнее об этом – в книге.

Бизнес для нашего героя не цель – всего лишь один из инструментов для достижения цели. Устремленность к ней сопровождается мучительным поиском, попыткой разделить «пустое» и «твердое», «настоящее» и «поддельное», найти свой «аленький цветочек». Он много и многому учится (даже создает свой учебный центр!), многое пробует, мечтает о большой семье и, (пусть, как и в бизнесе, не с первой попытки) – но создает семью: непременно большую, наполненную духом созидания.

Отсюда – стремление к «почве»: к земле, к природе, к коллективной и осознанной жизни, к воспитанию детей, к экологичному семейному хозяйству. Стремление «вширь» и «ввысь» – с извечным конфликтом между ними. Замысел проекта «Лукодонье» поражает. Но в книге в первую очередь удивляет готовность начать все заново…

Итак, как завершилась сюжетная интрига? Могу сказать только одно, что завершилась, потому что прошлое неумолимо стремилось к настоящему… Но эта встреча вполне могла оказаться подобной двум локомотивам, несущимся навстречу по одной колее. Или в самый последний момент судьба могла благородно подбросить одному из встречных другую ветку..

Советую дочитать до конца. «Там русский дух… там Русью пахнет!..» В этих пушкинских строчках – два ответа на этот вопрос.

О.И.Любимов,

Заслуженный учитель РФ,

г. Воронеж, декабрь 2018.

ПРОЛОГ. «TERRA INCOGNITA», где мы с Владиком попадаем в иную реальность, а я начинаю погружаться в воспоминания

Ночную тишину, как простынь, резко вспарывает детский крик. Крик переходит в плач, наталкиваясь – как на стенку – на глухую, сбивчивую, раздраженную скороговорку: «Не беси меня, …который уже раз за ночь, … где там тебе больно, … укол совсем недавно сделали,… тебе лишь поныть бы…».

Я тоже отделен стенкой от крика, мне трудно разобрать, о чем он. Хотя слышу я это часто, и днем и ночью, из-за стенки или чуть приоткрытой двери соседнего бокса. Слышен скрип раскладушки, нечто тяжелое грузно становится на пол. Хлопает дверь, коридор наполняется монотонным гулом уходящих вдаль шагов. Я опять погружаюсь в странное состояние полуночного бдения.

Работа моя несложна – услышать писк аппарата, когда зеленый огонек сменится красным, быстро нажать на «стоп» и, сунув ноги в тапочки, бежать за сонной сестричкой – менять лекарство. Менять самому здесь не разрешают – вдруг что-то напутаю в ночи или, не приведи Господь, внесу инфекцию.

Я не представился, прошу меня простить. Зовут меня Игорь Чураков, я предприниматель из города Воронежа. Более четверти века – практически половину моей жизни – я занимаюсь «стартаперской», как это стало модно сейчас говорить, практикой. Термин «START-UP», позволю себе уточнить, означает новый бизнес-проект, с оригинальной идеей и короткой историей деятельности. В этом одна из сторон его сходства с человеческой жизнью. Другая сторона заключается в том, что все «стартапы» изначально обречены на тупики, провалы и неудачи, лишь очень немногим суждено прорваться, что называется, «в жизнь».

Осознание того, что эта деятельность – «стартаперская», пришло ко мне лишь на пятом десятке лет, как и тому герою известной пьесы Мольера, осознавшего вдруг, что говорит он прозой. Так вот и я делал вполне естественные вещи, которые были самой жизнью, как пение птички или проза в речи мещанина, а тут вдруг такое словечко модное вылезло.

Сейчас мы, с сыночком Владиславом, лежим в онкологическом отделении Российской детской клинической больницы в городе Москве. Лежим уже две недели. Владик – второй у меня по счету, через пару недель ему четырнадцать стукнет. Старший сын Леня в армии «срочную» служит. Четверо младших – с мамой в деревне (помимо них, на маме и все наше многочисленное хозяйство). Диагноз у Владика очень серьезный и редкий – саркома Юинга. Это такая опухоль злокачественная, в малом тазу. Когда ее нашли и начали лечить, она достигла уже полутора литров в объеме, затронув крестец и позвоночник.

В начале февраля опухоль обнаружили, Владика положили в больницу в Воронеже, в марте перевели сюда, в РДКБ. Здесь диагноз подтвердили, сделали биопсию, резекцию копчика, стойку-«елочку» поставили: трубочки-пузырьки-бутылочки. И я за всем этим слежу, целыми днями сидя на стуле рядом с кроватью.

До этого Владик учился в Михайловском кадетском корпусе в Воронеже. Я совмещал преподавание на архитектурном факультете с привычной деятельностью предпринимателя-«первопроходца». И были у нас давние мечты. У него – отлежаться-отоспаться-отъесться, кадет как-никак! У меня – засесть наконец спокойно на годик-другой за множество текстов – своих и чужих, да так, чтобы ничего не отвлекало. И выдать «на-гора» то, что давно ищет выход наружу, подобно каким-нибудь Монтеню, Лукрецию или Катону в своих обустроенных поместьях.

Давно известно, что мечты имеют свойство сбываться, однако образом, совершенно для нас непостижимым. И вот мы здесь – при наших мечтах. Владик – отлеживается, я – учусь, пишу и читаю. Палата, капельница, коридор, соседи напрягают здорово, особенно спервоначалу. Постепенно приходит понимание, что прошлая жизнь невозвратимо сзади, что перед тобою – опять чистый лист, на котором должно быть написано нечто новое.

Замкнутое пространство дает о себе знать: вся жизненная активность постепенно фокусируется в пространстве под черепной коробкой. Мысли закипают, поднимаясь, как тесто, в активном броуновском движении. Множество доселе разрозненных фрагментов, вроде бы навеки забытых и упокоенных по неким полочкам и корзиночкам головного мозга, вдруг стало собираться вместе, выстраивая пазлы и цепочки, разрушаться и собираться снова.

Чтобы голова работала лучше, судьба подбросила еще один «ускоритель» мыслительной деятельности. Незадолго до начала работы мои проекты в очередной раз привлекли пристальное внимание следственных органов. Первый условный срок я получил еще шесть лет назад, вложив все свои деньги в обустройство сельской территории. Новое дело, по двум статьям уголовного кодекса РФ, на сей раз – за инновационный проект– уже на выходе. Вот так, личный опыт опять подтверждает – трудно придумать более подходящие условия для работы с мыслью, нежели ситуация «на грани», где завтрашний день – под постоянным вопросом.

Горят зеленые огоньки, капельки – одна за другой, по трубочке – питают спящего Владика. Мартовский монотонный дождь за окном постепенно сливается с сумерками. Я продолжаю собирать свои пазлы.

Российская детская клиническая больница, город Москва, 24.03.2017

ГЛАВА ПЕРВАЯ. «ПОГРУЖЕНИЕ», где исследуется, с чего и как все начиналось

Запись 01.04.2017. Первое апреля. Марсианна

Категория: БОЛЬНИЦА

Первое апреля. С праздником. Все как в той поговорке – не могу поверить, что все это на самом деле, хотя уже три недели прошло, как мы здесь, в Москве.

Отправили нас из Воронежа на спецмашине, с врачом и двумя водителями. Владик был лежачий, под капельницами, так что ни поезд, ни самолет нам не подходили. Поехали мы в ночь. Владик подремывал, я слегка поддерживал его – чтобы не скатился случаем с кушетки. Так наша ночь и прошла: монотонный гул проносящихся мимо фур, слепящие огни встречных машин и волнами пробегающие по салону тени придорожной иллюминации. Вот уже и рассвет, вот и солнце взошло, и начались бесконечные московские пригороды.

Доехали ближе к шести утра. Москва, Ленинский проспект 117, РДКБ. Оформились, разместились в отделении хирургической онкологии. Сначала нас временно подселили в крохотный двухместный бокс, площадью квадратов семь-восемь. Жила там тихая пожилая женщина из Дагестана по имени Марсианна и ее трехлетняя внучка, с диагнозом – лейкоз.

Марсианна – как первый звоночек! Это имя, казалось, несло некий посыл, обозначало мой новый статус странника на незнакомой планете, где непонятно все: люди, обычаи, отношения.

Понемногу закрутилась больничная рутина – взяли анализы, поставили катетер. Заменили мочеприемник новым, более «продвинутым». А то у нас обычная баклажка болталась из-под минералки, на полтора литра. Привезли стойку-«елочку», поставили капельницы.

Спустя пару дней нас перевели в «мужскую» палату, единственную на все отделение. Три подростка, три папы, три капельницы у кроватей. Площадью – «квадратов» чуть менее десяти. Туалет, душ, руки помыть – в коридоре. Мое рабочее место – стульчик у кровати, на нем я и несу свою вахту, слежу за временем и меняю бутылочки.

Спать в палате негде. Место нашлось в игровой комнате, в самом конце коридора. Недалеко, правда, лестничная клетка, там женщины наши постоянно курят, особенно вечером, перед сном. Так что табачный дым и сюда доносится. Но это терпеть можно. Зато там обнаружилось молитвенное место с иконостасом – есть, где правило почитать утром и перед сном.

Вечером, после того как мамочки приберут игрушки за детьми и приведут комнату в порядок, обустраиваю место для раскладушки: между детских городков, мягких кубиков и каталок, телефон – кладу рядом на пуфик. Когда ночью система «пищать» начинает, требуя замены бутылочек, или по какой-то иной надобности, Владик мне смс на телефон посылает. Что могу – делаю сам, иногда иду будить сестричек. Днем опять процедуры, обследования.

Когда сын не спит под капельницей, повторяем уроки, играем в шахматы, английским понемногу заниматься начали. Ножка у сына болит все время, так что практически все время ее массирую, а заодно и другую, чтобы не «отставала».

Каждый день, по вечерам, делаем уборку палаты. Мне, как в монастыре, «послушание» подобрали – возить тележки с едой в отделение. До кухни приходится добираться минут десять, через сложную систему лифтов-коридоров, одев халатик, маску и шапочку. Тележка сильно гремит на стыках крупных каменных плит, которыми выложены полы в цокольном этаже. У кухни я упираюсь тележкой в немалую очередь из других отделений, но мы – из онкологии – имеем приоритет. Обычно, скрипя колесами по каменному полу, тележки разъезжаются по сторонам – женщины, кряхтя, таки пропускают меня вперед, к очередному, кухонному лифту, куда может войти не более двух тележек зараз.

Наверху, в узком коридоре, мы встречаем встречный поток уже наполненных пищей тележек, расходимся, почти как в детской игре «в пятнадцать», сдаем кастрюли для первых и третьих блюд и вступаем в другую очередь, где выдаются вторые блюда. Полные кастрюли везти назад нужно с немалой осторожностью, чтобы не расплескать содержимое.

Если в Воронеже еду развозили по палатам, передавая ее через специальное окошечко-тамбур с двумя дверками, то здесь в каждом отделении имеется своя столовая. У нас состоит она из двух частей: место, где собственно едят, на три стола, и место, куда я привожу тележку с полными кастрюлями. Столовая и кухня соединяются между собой широким окном в форме полукруга, через которое передается пища. Раньше это делал специальный работник, теперь его сократили и мы делаем это сами. Ремонт в помещениях – очень хороший, спасибо спонсору, известной итальянской компании.

В кухне также имеется пара холодильников и две электрических плиты для самостоятельного приготовления пищи, однако пользоваться плитой можно только после четырех часов дня. Посуду после еды мы моем сами на кухне. Еды, как правило, остается довольно много; все что остается – выбрасывается. Местная еда, на первое время, меня вполне устраивала, правда, уже спустя несколько дней ее специфичность стала ощущаться. Владик сразу отказался от больничной пищи, за очень малым исключением, так что на него приходится готовить отдельно. Отсюда что-то и мне достается, в дополнение к местному рациону.

Запись 10.04.2017. Мое проявление в бытие, первые установки

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Сегодня Владику исполнилось четырнадцать лет, паспорт пора получать. Владик не хочет, стесняется делать фотографию – на голове ни одной волосинки не осталось. Сейчас он спит в своей комнатке в нашем доме, забившись лицом в подушку, глянцевый затылок, как лампочка, напоен утренним апрельским солнцем. Вспоминаю: в его возрасте, когда мне было четырнадцать с половиной, я остался без отца.

Мой папа пропал без вести. Папину квартиру забрало государство, папину мебель мама раздала по знакомым, домой привезли немногое – связки книг, рукописи, летную книжку и что-то из личных вещей. Кое-какие из книг сразу были расставлены на немногочисленных полочках, а что-то, более серьезное и скучное, еще долго стояло увязанным в углу и под диваном, дожидаясь своего часа. Нескоро, но час их настал: до сих пор отложилось в памяти, как в суете, расставляя по полкам книги, я роняю на пол маленький черный томик, не виданный мною ранее.

Поднял, открыл, пролистал. Это было старое академическое издание Омара Хайяма, тонкая черная книжка годов еще пятидесятых, с факсимильными переводами в приложениях. Вот взгляд цепляет резкая, чернильная вертикаль, отчеркнувшая слева какие-то строки. Эти строки я помню до сих пор:

Быть довольным одной костью, как стервятник,

Лучше, чем быть прихлебателем у презренных людей.

Воистину, есть свой ячменный хлеб лучше,

Чем питаться киселем низких людей.

Работал мой папа конструктором жидкостных реактивных двигателей на секретном оборонном предприятии. До этого был военным летчиком, разбился в тренировочном полете и был комиссован. В то время, в конце пятидесятых, шли масштабные хрущевские сокращения в армии. Сколько помню, дома по вечерам он читал и писал. Всю свою недолгую жизнь папа собирал книги по истории, философии, искусству. На них он тратил, наверное, все свои деньги. Мама говорила, что папа нашел что-то неправильное у Карла Маркса и пишет книгу по этому поводу. Для меня, пионера семидесятых, это было нечто совсем невероятное – ошибки у Маркса!

Подобный поиск истины плохо совмещался с карьерой ракетного конструктора в советской «оборонке». Папой всерьез заинтересовались. Это был конец семидесятых годов, время массовых посадок инакомыслящих. Кого-то сажали в тюрьму, кого-то – в психбольницу. Многие не выдерживали и кончали с жизнью; например, выдающийся философ Эвальд Ильенков, да и не один он. Моего отца продержали какое-то время в психбольнице в Орловке, под Воронежем. В памяти сохранилось, как мы с мамой приезжали его навещать.

Последний раз я видел папу в июне семьдесят девятого года. Поздно вечером он вышел из нашего домика на заводской турбазе, где мы отдыхали вдвоем, сказав, что ему надо срочно ехать. Больше папу никто никогда не видел. Спустя два десятилетия, уже в девяностые годы, разные люди, отдыхавшие в те дни на турбазе, говорили мне про машину и людей из органов в тот вечер. Все они очень просили, чтобы информация осталась между нами, чтобы я никому на них не ссылался. Прошло много лет: разбирая папины архивы, я нашел письмо из академии наук СССР с сообщением о получении его рукописи. Дата на штемпеле была за неделю до исчезновения отца.

Главной папиной ценностью была свобода мысли и самостоятельность. Прошло много лет, но эти подчеркнутые строки в книге стихов Хайяма до сих пор стоят у меня перед глазами; как будто папа, пусть не из этого, так из другого мира, все-таки успел передать мне нечто важное.

Как показал весь ход последующей жизни, это ощущение свободы оказалось буквально впечатано мне в сознание, никогда его не оставляя. С детства – да и сейчас такое со мной случается – вижу во сне, как я летаю; с силой отталкиваюсь – сначала от пола, дальше – от стен, емко загребаю воздух руками, как крыльями; поднимаюсь вперед и вверх, все выше и выше – к Солнцу. Небо, простор, ветер в лицо – что еще может быть естественней для человека?

Другая установка, прошедшая красной нитью сквозь все мое существование – неодолимое стремление к жизни. Почти по Джеку Лондону. Оно было накрепко заложено еще до моего появления на свет Божий.

Это отрадное для меня событие имело место в самом начале зимы, в светлый праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Нам тогда привезли новый книжный шкафчик. Шкафчик хороший, из настоящего дерева, не как сейчас делают. Папа был еще на работе, мама дожидаться не стала и живо перетаскала стеночки-полки-дверцы на пятый, верхний этаж хрущевки. Спустя полвека мне довелось самому поучаствовать в разборке и перемещении шкафчика, так что увесистость его могу подтвердить своим личным опытом.

Седьмой месяц беременности – не самая подходящая пора для этаких подвигов: пошли схватки, маму экстренно увезли в роддом и в пять тридцать утра на свет появился мальчик. Хоть хиленький, да живой. Два восемьсот; и то— слава Богу. Наверное, еще в утробе я подсознательно ощущал грань между бытием и небытием и стремительно хотел проявиться в жизнь.

Потенциальным братикам-сестричкам моим в этой лотерее повезло много меньше. Раньше мама и папа снимали комнатку в домике на самом краю города, у военного аэродрома. Рубили дрова, топили печку, однажды маму, на очередном большом сроке, потянуло разобрать старую сарайку в саду, на дрова, видимо. Результат был сходный, только ребенок не выжил. Были детки и до меня, были и после. Но мама делала карьеру, дела шли успешно и помехи были ни к чему.

Как только мне исполнился годик с небольшим, я был пристроен в ясельки; когда мне было четыре года, в числе очередных помех оказался и наш папа. Мы с мамой остались вдвоем. Мир, в котором строила жизнь мама, не вызывал у меня доверия. Наверное, именно в это время сформировалась очередная подсознательная установка – глубокое недоверие ко всякого рода карьерным колеям, полезным связям и нежелание втискивать себя в их рамки.

Иногда мама летом отвозила меня в деревню, недалеко от Вологды, повидать бабушку, да и всю нашу многочисленную родню. В маминой семье было восемь детишек, в папиной – четверо; для довоенной Вологодчины – дело обычное. Огромные срубы-пятистенки, повети-сеновалы-горницы; выскобленные дочиста полы, покрытые рядном лавки, огромная, закопченная печь с лежанкой на полкомнаты, иконы по углам; смешанные запахи, каких я нигде больше не встречал, но, сам не знаю каким образом, иногда отчетливо вспоминаю. Мелкие, тракторами рытые прудики с мутной водичкой на задах огородов, где мы ловили пескарей. Конский навоз, сенная труха, бабушкины пирожки с яйцом и луком, – каким-то незаметным образом все деревенские впечатления и открытия смогли укорениться во мне и со временем, подобно семени, пойти в рост: книзу – вглубь земли и наружу – вовне, к солнцу.

Папина страсть к чтению передалась и мне. Скоро я перечитал практически все, что было у нас дома, почти весь фонд школьной библиотеки, очень многое – из областной детской, начал читать серьезные книги из библиотеки отца.

Помню, как однажды меня заперли вечером в читальном зале районной детской библиотеки. Располагалась она недалеко от школы, на тихой и недлинной улочке Театральной (каждый из концов которой упирался в театр!), на первом этаже пятиэтажного здания сталинской поры. В сознании библиотекарей, видимо, я давно сроднился с предметами интерьера. Пришлось вылезать через окно с немалой кипой взятых книг. В момент вылезания меня заметили пацаны из соседнего класса. Авторитета в школе мне это сильно прибавило – попробуй, «грабани» библиотеку!

Как и все советские дети, посещал множество секций, ходил в художественную школу. Наш учитель живописи однажды обронил фразу относительно моей методики письма, мол, сразу тебе удается и композицию верно выстроить, и правильный колорит взять. А дальше – портишь удачно взятое начало в течение всего занятия. К финалу, правда, великим тщанием и трудом, тебе удается достичь изначально взятой планки.

Много лет прошло, а фразу я периодически вспоминаю, и не без основания.

Запись 12.04.2017. На «переломе» событий

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В апреле 1987 года, ровно тридцать лет назад, я начал вести отчет легендарных «ста дней до приказа», настраиваясь к возвращению в новую, небывалую – гражданскую жизнь. В том, что она реальна, не сон или некое выморочное наваждение – я перестал верить уже на третью неделю армейской службы. Здесь - армия, здесь вам не тут; здесь, на новой странице моей жизни – все было слишком по-другому;, несравнимо с навсегда пройденным, детским, «домашним» периодом. Служить меня призвали сразу после окончания третьего курса – отсрочки для студентов в то время не делали. Летняя сессия, по инерции, была сдана на «отлично» и, уже через четыре дня, поезд мчал полсотни воронежских парней в неведомые им дали.

На карантин нас разместили в пересыльном пункте в Калинине – нынешней Твери. Помню первую ночь в палаточном лагере – внутри палатки было два длинных деревянных настила по обе стороны неширокого коридора. Нас было много, так что укладываться нас положили «набок», чтобы все уместились. А мне досталось место с самого края. Уже ближе к середине ночи, проснувшись, я обнаружил, что нахожусь «на весу» более чем наполовину. Остаток ночи пришлось спать, цепко ухватившись за деревянную опору палатки и препятствуя попыткам дальнейшего ночного напора на мои позиции. То, что эта ночь – в непрестанной борьбе за свое место – станет метафорой следующих трех десятилетий моей жизни, в то время я и помыслить не мог.

Из карантина намечалось три варианта: учебка в Ташкенте с перспективой службы в Афганистане; Монголия и Западная группа войск, восточная Германия. Но колесо жизненной рулетки запустило шарик по своему усмотрению, оставив меня в Твери, в легендарной гвардейской Таманской дивизии, чей опыт я воспринимаю как своего рода вакцину на многие последующие события.

В рядах советской армии я встретил горбачевскую перестройку, еще не понимая (как, впрочем, и вся страна), какие тектонические плиты зашевелились под нашим спокойным житием. Однако мое тогдашнее армейское житье спокойным уже не было – первые полгода спать удавалось не более двух-трех часов в сутки. Часто сон составлял один-два часа, иногда вообще обходились без сна до трех-пяти суток, во что я уже сам нынче не могу поверить.

Естественно, отсыпаться после этого нам никто не позволял, работы было очень много. Мечта была – заболеть и отлежаться в госпитале, хотя бы на пару недель. Вспоминаю учения: то летом в жару забудут подвезти воду – мы пьем ее прямо из луж в лесу; то поздней осенью спим в подземном бункере на сыром бетонном полу – кроватей не хватало; то по неделям хлюпаем дырявыми сапогами по мартовской ледяной слякоти в насквозь мокрых портянках. И хоть бы насморк – все обходилось!

Однажды всю ночь разгружали вагоны: огромные мешки с мукой, килограммов по пятьдесят. Зима, мороз минус двадцать пять, брезентовые перчатки нам раздали, а в них – мешок не захватишь: из рук выскальзывает. Пришлось работать без них. Сам не понимаю, как никто из нас пальцы не отморозил, словно какая-то сила нас берегла! Впрочем, от разгильдяйства спасения не было: за время службы буквально на моих глазах погибло до полудюжины человек.

И еще одна зацепка в памяти о той январской ночи – острое, невероятное, невиданное до той поры, ощущение особой напряженности бытия, переполнившее не только меня, но и всю нашу роту, когда ближе к четырем утра несколько отведенных нам вагонов были наконец-то разгружены. Звездные россыпи сияли над нами в черном, как «смоль», небе. «Черпаки», «деды» и «салаги», друзья и враги смеялись, обнимались, улыбались друг другу, похлопывая по плечам и спинам. Это ощущение жизненной полноты, подлинной реальности каждого мига – накрепко впиталось в память, вплоть до запахов морозного вокзального перрона и захватывающего чувства всеобщего братства.

Пережитое в армии заставило серьезно задуматься о ценности и краткости человеческой жизни. В самом разгаре была афганская война: рядом с нашей частью, с аэродрома Мигалово, ежедневно отправлялись борта в те края; очередь вполне могла дойти и до нас. Как раз во время службы произошла Чернобыльская катастрофа. Не представляю, какое чудо оберегло нашу часть от отправки на ликвидацию последствий – шансов возвратиться оттуда здоровыми практически не было.

Но чудо произошло: домой я вернулся в июне, живым, здоровым, переполненным сил и надежд. После двух лет казарменной дисциплиныхотелось свободы, кипения через край. Желание острой напряженности жизни – то самое, испытанное в армии – стало, наверное, средоточием моих дальнейших устремлений. Сразу после службы, летом, я занялся английским и французским, пошел в секции штанги, большого тенниса, возобновил занятия плаванием в бассейне. Той же зимой начал на лыжах совершать кроссы. Попробовал и оценил горные лыжи, начал ездить на Кавказ: Эльбрус, Чегет, Иткол-Терскол, Баксанское ущелье. Учиться после армии стало гораздо проще: у меня наработалась особая методика, с помощью которой отличные оценки на сессиях стали нормой. Я верил в будущее. Очень хотелось жить настоящей, полной жизнью: учиться, пробовать, искать и добиваться.

В ту пору, сам не знаю откуда, завелась у меня привычка. Ныряю в воду со стойки бассейна и плыву всю дорожку под водой, пока рука борта не коснется. Бывает, вдохну неудачно, воздуха не хватает – на полпути уже сил нет, голова на поверхность тянется. Пару раз вынырнул, вдохнул, после – настрого себе запретил это делать: до конца надо продержаться, не выныривая. В бассейн я ходил долго, еще пару десятилетий подряд, проплывая в неделю, в среднем, по пять-шесть километров. Впоследствии эта привычка очень во многом мне поспособствовала.

В нашей жизни того времени – еще спокойной, стабильной и интересной – уже начинали вызревать серьезные внутренние подвижки, разломы и трещины. Первые звоночки прощания с эпохой донеслись до меня еще на первом курсе. Главные ассоциации той поры – осенний выезд на картошку и череда высоких похорон. Собственно, с картошки высшее образование тогда и начиналось.

Поселили нас в бесконечно длинном обшарпанном бараке, с дровяным отоплением и двухъярусными железными кроватями; в нем безраздельно господствовали мухи. Воевали мы с ними как могли, битьем и выкуриванием, но силы природы успешно противостояли неумелому городскому воздействию. Колхозные будни тянулись достаточно долго: помню, что бархатное бабье лето успело смениться затяжными дождями, а затем и заморозками. После картошки нас перевели на морковку, затем – на свеклу.

По возвращении, едва колхозный сарай успел смениться вузовской аудиторией, очередной повод выпроводил нас из обогретых вузовских стен на студеный ноябрьский воздух. Вся страна в тот день стояла на улицах и площадях, у стен своих контор и предприятий, провожая в последний путь первое лицо нашей великой державы. В одну минуту по всей стране раздался единый гудок на бесчисленном множестве заводов. Я знал, что наш Воронеж есть город науки и промышленности, но только сейчас, по звуку заводских гудков, почувствовал, что из заводов состоит, наверное, все городское пространство. Их гул заполнял все: он висел в воздухе, он пробивался к нам отовсюду. Мне кажется, он до сих пор отчетливо звучит у меня в ушах. Мы, зеленые первокурсники, пришибленно стояли, ежась в промозглой сырости: рассудком не понимая, но чуя нутром, что в устоявшейся жизни что-то сдвинулось.

Вся моя жизнь на тот момент состоялась в брежневской эпохе: я появился на свет через пару месяцев после замещения Хрущева на Брежнева. В ту золотую пору социальной стабильности и всеобщего гарантированного трудоустройства никто и помыслить не мог, на каких обломках все мы вскоре себя обнаружим; что впереди – мир хаоса, всеобщей растерянности и суеты.

Вот вуз закончен; в то время еще существовало распределение, и я, как один из лучших студентов, получил очень неплохие предложения. Одно было – главным архитектором в один из райцентров соседней области, другое – в управление главного архитектора нашего города, третье – в областную реставрацию. Желания стать функционером и иметь дело с входящими-исходящими у меня никогда не возникало, а вот к реставрации сразу душу потянуло. Дворцы, храмы, усадьбы, решетки кованые. Помню, приношу домой свои чертежи по дворцу барона Вигеля, на улице Вайцеховского в Воронеже. Ватман в два метра длины, тушь, перо, рейсфедер: в то время все делали вручную. А мама тычет пальчиком в бумагу – в высокое окно на втором этаже и говорит: «А вот в этой комнате, сынок, ты и родился!» Оказывается, в свое время там роддом был.

Жизнь нашей конторы – как это я теперь понимаю! – была подлинным социальным «парадизом», впрочем, как и весь СССР поры конца восьмидесятых: долгие обеденные перерывы, женские вылазки в магазины за внезапно «выброшенным» дефицитом, бесконечные чаепития. Хвалили Запад, ругали Союз… Помню, как-то я заметил во время очередной двухчасовой коллективной трапезы, что хотел бы увидеть американскую фирму с таким графиком работы сотрудников. Понимания моя реплика не обрела.

Такой спокойной жизни и такой твердой почвы под ногами, как в начале пути, больше никогда у меня не было. Реставрация на излете восьмидесятых в стране была на подъеме, хотя бы за это стоит сказать спасибо легендарной Раисе Максимовне Горбачевой. Зарплаты – очень хорошие, работа – творческая, журналов про старину издавать много начали. Поскольку работа была связана с исследованием объектов и изучением аналогов, приходилось плотно заниматься наукой, работать с архивами, понемногу публикуя результаты исследований и наработок.

Хотя я и занимался реставрацией храмов, в Бога я не верил, всецело полагаясь на свою удачу и власть над судьбой. Я полагал, что жизнь и дальше будет мне благоприятствовать, что несчастья, неудачи и болезни могут случаться с кем угодно – только не со мной. В общем, перспективы виделись очень неплохими; и сам себе я виделся в недалеком будущем маститым реставратором с бородкой клинышком, докторской диссертацией, дюжиной опубликованных книг, рабочими поездками по стране и зарубежью, казавшемуся всем нам в тот момент очень близким и дружелюбным. Жизнь представлялась подобной залитой огнями сцене, где мне предстояло сыграть свою роль: трудолюбивого, честного, скромного, талантливого, великодушного и полезного обществу человека (и, безусловно, надлежащим образом оцененного!).

Однако, у судьбы имелись свои планы на наши перспективы. Вслед наступили девяностые – и жизнь в стране начала повсеместно меняться. Подобно стальному шарику на наклонной поверхности – очевидно, следуя естественным законам природы – эпоха ринулась вниз, перемалывая как остатки прошлого, так и наши представления о будущем, желанном и светлом, как в детской песенке про качели из «Приключений Электроника». Страна рушилась буквально на глазах, сидеть в конторе смысла я уже не видел. Общество менялось, делилось и слоилось, масштабная человеческая перетряска шла по всей стране, ставя перед каждым вопрос: кто ты такой? Где вскоре окажешься?

«...Со всей России сорвало крышу, и мы со всем народом очутились под открытым небом». Это Пастернак. А вот Есенин: «Еще закон не отвердел, страна шумит, как непогода. Хлестнула дерзко за предел нас отравившая свобода…». Из эйфории предвкушения свободы, конца восьмидесятых, мы погрузились в тяжелое «похмелье» первой половины девяностых, заставшее многих из нас врасплох. «Чаяемые» перемены обошлись нашему поколению в немалую цену.

В моей институтской группе, на благополучном архитектурном факультете, всего было шесть парней, троих из которых давно уже нет. У маминой лучшей подруги было двое сыновей. До сорока лет не дожил никто. Многих сверстников с моего столь же благополучного двора, населенного сплошь научной и технической интеллигенцией, также нет в живых. Общие причины – наркотики, пьянство, самоубийство.Встречаю старых приятелей, беседуем: у большинства – точно такая же картина. Будто по нашему поколению косой прошлись.

Пограничное поколение стыка веков, да чего уж там веков – тысячелетий, в массе своей не сдюжило «свободы», накрывшей нас поистине «девятым валом». Мы – поколение особенное: мы еще помним жизнь вне эры интернета: телефоны-автоматы «за две копейки три минуты», граненые стаканы с газировкой, видеокассеты и пейджеры, книги, которые листали, а не «скролили». Помним смерть Брежнева, перестройку и путч в августе 91-го. Как написала современный российский исследователь из Санкт-Петербурга Ирина Шестакова, характеризуя поколение «когда-то двадцати-с-лишним-летних» рубежа восьмидесятых-девяностых: «Оно попало в ситуацию, когда технологии начали меняться многократно на глазах, вызывая взрыв социальных трансформаций. Они могут сравнить и понять преимущества и недостатки информационных технологий и темпа их изменений… Больше никогда в истории не будет такого поколения».

Запись 15.04.2017. Про души, мозги и волосики

Категория: БОЛЬНИЦА

Две недели назад завершился наш первый курс химиотерапии в РДКБ. Добираться из Москвы в Воронеж пришлось самолетом: сил «высидеть» поездку в поезде или автомобиле у Владика не имелось. Вот мы уже и в Воронеже. Приехали мы сюда 8 апреля, а 10 апреля, как раз на день рождения Владика, на 14 лет, нам надо ехать в больницу. Три дня перед началом второго курса химии нам разрешили провести дома, в селе Сторожевом (куда мы переехали из города чуть меньше года назад).

Весна, апрель… Дел для меня много на три дня. Деревья обрезать, ветки пожечь, землю к посадке подготовить. И Владику – хотя бы отъесться немного, похудел он сильно, до 37 килограмм, а в феврале было 45! Так что Владик дома немного подкормился на домашней, деревенской пище, пообвык, навестил друзей по школе – ему вся школа денежку на лечение собирала. Да что школа – все село помогало по мере сил.

Ехали мы в Москву с немалой надеждой. И лечащий врач нас обнадежил – не волнуйтесь, уберут там вашу опухоль, отнимут, как одноразовый пакет в супермаркете. Раз – и нету! Пару недель отлежитесь после операции – и обратно домой, на поправку.

В Москве нам провели генетическое обследование, выявили тот самый ген, ответственный за нашу болезнь, подтвердили первоначальный диагноз и вынесли следующий вердикт:

– резать опухоль вашу мы категорически не рекомендуем. Объем большой, уже до полутора литров дошло, в малом тазу – все придавило-перекрыло. Опухоль злокачественная, неоперабельная, третьей стадии. Воздействовать будем по протоколу – девять циклов химиотерапии, дальше – два месяца облучения, после – опять к химии перейдем.

– надолго нам настраиваться, доктор?

– год, а то и все полтора. Как дело пойдет.

А мы-то думали: приедем, вырежут – и домой, в школу, к друзьям-братикам. А тут – та самая история про рожки да ножки. Всерьез и надолго.

Говорю сыночку: «Надо, Владик, волосики обрезать, пока сами лезть не начали. А то будет подушка вся в волосах». Владик – ни в какую: «Что я совсем лысый буду?» Я убеждаю, примеры привожу, Нагиева того самого и прочих. Ладно, уговорил. Повел в парикмахерскую внизу стричься. Она платная, но больных детей стригут бесплатно. Постригли все наши светлые пушистые волосенки, стал теперь Владик как все.

Не во всем, правда. Детки здесь все с планшетами-смартфонами сидят, пальчиками тычут, в игры играют, ролики смотрят. Мамы на кухне кулинарными изысками занимаются, телевизор в палате смотрят или в коридоре за жизнь толкуют. Чем еще женщинам заняться?

А публика здесь, в основном, женщины. Мамочки, бабушки, тети. Это у меня Галя с четырьмя детьми дома осталась: стирки, уборки, готовки, куры-утки-козочки. Куда она поедет? Вот я тут службу и несу.

Осмотрелся я вокруг себя, обнаружил школу при больнице с очень неплохой библиотекой. Набрал кучку книг для себя и Владика. Храм еще здесь обнаружился, в бывшем конференц-зале.

А тут как раз Пасха началась. Пойду, думаю, на службу. А РДКБ, надо сказать, большой комплекс на Ленинском проспекте. Дюжина корпусов на полторы тысячи мест. Плюс родители, вроде меня, детишек блюдут. Настоящий город, одним словом. Пришел, а народу немного, десятка полтора и тех не наберется. Одни женщины, мужчин – один-два.

Вот тут-то я и задумался. Ну ладно, в миру живем в суете, голову не поднять к небу. Забота, работа, семья, магазины. Выспаться, отдохнуть еще надо. А здесь вокруг – больные дети. Тяжело больные. С месячного возраста, совсем крохи. Что еще должно с нами случиться, чтобы душу с мертвой точки сдвинуть? А они не сдвигаются. Наверное, пока сам не свалишься.

Наша палата размещалась как раз у вахты. Место было бойкое – телефон, бумаги, вопросы-ответы. Напротив стояли мягкие диванчики, как бы местный «Гайд-парк», где постоянно «кучковались» мамы. Компания собралась бойкая, шумная, боевитая – глаз радуется: коня на скаку и прочее. Полутонов здесь не признают, обсуждение идет в полный голос: бабий зычный хохот – аж на весь коридор. А время – послеобеденное, «тихий час».

– Девочки дорогие, – высунул я голову из-за двери, – температура у сыночка под сорок, всю ночь не спал. Уснул только под утро. Потише чуть можно? Или подальше идите, в игровую комнату.

«Девочки» встали дыбом в борьбе за свои права. Идти подальше предложено было мне, вместе с советами по должному уходу за сыном и своевременному вечернему укладыванию. Спорить было бесполезно: пошел к врачам, разгонять толпу с дивана и коридора.

Толпу разогнали, но людей-то не изменишь – все понемногу возвращалось в привычное русло: на кухне, в курилке, по палатам. Остается одно, привычное занятие, правда, в совершенно других сферах – изменять свое отношение к внешней среде, адаптироваться, находить свое место и выстраивать линию поведения.

Запись 17.04.2017. «В обход»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

«…Ну что ж, попробуем. Огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля…» – океанской волной вздыбился пред Осипом Мандельштамом 1918 год, начало новой эры. И вот опять – новая эра накрывает нас своими мутными валами. Восприятие начала девяностых годов в моем сознании чем-то перекликается с уличной атмосферой Нью-Йорка: серо, обшарпанно, грязно, но самое главное, совершенно невероятные типажи: каких нынче, наверное, уже не встретить; какие простой советский человек до перестройки и представить себе не мог.

А в ту пору, поднятая океанским валом, с самого дна, из каких-то расщелин, проулков и подворотен полезла наружу невероятная смесь персонажей Эжена Сю, Бальзака и Драйзера; где лики титанов перемежались с рожами и харями из темных подвалов. Из глубин памяти выплывают легендарные офисы начала девяностых, в туман прокуренные сигаретами к концу бесконечного рабочего дня, со старыми столами и сейфами, списанными ссоветских предприятий; висящим по стенам разнообразным реквизитом, набранным учредителями по домам; резьбой по дереву, чеканкой по меди, витыми козлиными рогами и кубками на цепочках.

Свобода, рынок бурлит, все занимаются всем: мало кто толком понимал, что он делает. Нет еще ни бизнес-курсов, ни толковых книг, ни интернета, ни сотовых телефонов. Компьютеры и факсы – в диковинку, мы даже ходили к знакомым коммерсантам посмотреть на эти чудеса. Они занимались торговлей оргтехникой, снимая потертую квартирку на втором этаже. Как-то захожу в гости, вижу: в кабинете весь угол забит рулонами недорогих обоев. Говорят, у партнеров за долги забрали. – Тебе не нужно? – Почем? – Если до обеда увезешь, для тебя…, – и называют смешную цену. Забрал, развез по паре комиссионных магазинов, умножил уплаченную мной цену раз в семь: полежало, народ понемногу начал брать.

Первые деньги согрели руки. Смотрю, что еще народ в комиссионке берет. Заказал у кузнеца Толика в своем реставрационном управлении скоб наделать. Отвез, сдал, цену умножил на семь. Дальше я другим знакомым коммерсантам подрядился вывески на контору сделать. Ну, как нас в еще в советской армии учили – на стекле, через самодельные трафареты, штампуя губкой-поролоном. Так и пошло по мелочи – денежка там, денежка сям, в дополнение к моему стремительно оскудевающему заработку архитектора-реставратора.

Все это ощущалось несерьезным, будучи скорее попыткой определиться в незнакомой и мутной среде. Именно с подобных несерьезных попыток и начинался для всей страны долгий путь в неизвестность. Для каждого – по-своему, в поисках денег, работ, мест, смыслов. А родом-то все мы были советские, оттуда. С детства всем нам твердили: достаточно найти что-то одно, определиться и честно работать, идя по «прямой дорожке», не перебегая с места на место.

В нынешней реальности все эти советы оказались катастрофически бесполезны: кругом оставалось немалое число людей, последних «рыцарей» советской эпохи, пытавшихся удержаться за то, что само по себе уже на ногах не стояло. Вся страна столкнулась с проблемой – тебе никто не говорит, что нужно делать и не ставит оценок за результат. Все смешалось и потерялось, как в голове у той собаки Павлова, не способной понять, имеет ли она дело с кружком, за который наказывают, или с квадратом, за который вознаграждают. «Прямые дорожки» сменились одиночным рассыпным бегством кто куда, затянулись травой, затерялись в густых зарослях и топях. Чтобы уцелеть, нужно было идти «в обход», как посоветовал Пер - Гюнту неведомый, всепобеждающий «Кривой».

В стране, резко потерявшей ориентиры, оставалось одно достойное занятие – бизнес. Именно сюда устремлялись люди, обладавшие волей, умом и характером; именно здесь они сталкивались локтями и лбами, отстаивая право на свое место под солнцем – как некогда я отстаивал свое место на краю дощатого армейского настила. Все прочее вело к унылому, беспросветному, безнадежному существованию. А солнце в ту пору светило как никогда ярко – новая страна, новая жизнь, новые возможности, коим, казалось мне, не было конца и края… Как перед стародавними флибустьерами, передо мной раскрывалась новая, неизведанная, полная тайн земля. Выживание в этих джунглях определялось правилом – либо ты начинаешь действовать по другому, чем обычно: быстрее, сильнее, способнее – либо тебя не становится.

Что наше реставрационное управление «на ногах» не устоит – становилось понятным. Доллар неукротимо пер вверх, рубли – будто лабораторные мушки-дрозофилы – размножались с невиданной быстротой. С мечтами о науке, творчестве и карьере пришлось распрощаться. Перед Новым годом, когда моя зарплата в эквиваленте спустилась до отметки в восемь долларов, я подал заявление об уходе «по собственному» и начал думать о первых самостоятельных действиях.

После нескольких неудачных опытов с ликером Амаретто и китайскими пуховиками мы с парой приятелей организовали фирму, решив заниматься недвижимостью. Заказы в то время находились быстро, все вокруг что-то предпринимали. Сначала цыганам дом подрядились строить. С большими ромбами на фасадах, про архитектуру пришлось забыть. Дальше ребята заказ подогнали на оформление в Воронеже большой выставки американских автомобилей.

Автобизнес даже в то криминальное время был особой историей с особыми условиями конкуренции. Нашими заказчиками были молодые парни с комсомольским прошлым. Машины доставляли в Воронеж из Тольятти на железнодорожных платформах, периодически конкуренты расстреливали проходящие платформы из автоматов. В предпродажную подготовку машин входили вытаскивание пуль, замена стекол и латание дыр в кузовах, но прибыль оправдывала эти издержки. Конкуренция на рынке импортной автотехники была еще жестче.

Выставку мы сдали ровно в день открытия: последние гвозди приколачивали непосредственно перед началом, когда гости из Москвы поднимались на трибуну. Первые два месяца работы я спал сначала по три-пять часов в сутки, после время сна сократилось до часа-двух, последние пять суток я спал урывками, минут по пятнадцать-двадцать на заднем сиденье очередного шевроле-корвет-круиза в выставочном зале.

Армейский опыт здесь в этой обстановке оказался весьма кстати. На еду времени не оставалось – перекусывали мы чем попало, запивая ряженкой и кефиром из стеклянных бутылок (у которых еще крышечки были из разноцветной фольги). Помню, едем с очередных переговоров, с утра ни крошки во рту, время – четыре вечера. Остановились – ларек, хлеб, кефир, сметана. Все разложили на газете на капот жигулей-пятерочки. Ложек нет, но есть ключи от гаража. Большие, буквой «Т». Ими мы сметану и кушали. Мимо набитый автобус едет, рабочих с завода с первой смены везет, они на нас как на чудо сквозь стекло смотрят. Мы-то в костюмах-галстуках стоим, сметану с ключей слизываем, ломаем буханку, запиваем кефиром из горлышка.

Да и вообще время было очень колоритное – иные типажи, иные ситуации, чем ныне. Иду открывать наш первый банковский счет. Ребята за мной увязались посмотреть – банк, экзотика! Стояла ранняя весна, погода была студеная. На мне – черный кожаный плащ, длинный, ниже колен, фетровая шляпа с широкими полями. Под плащом – красный, модный в то время пиджак. Ребята по обе стороны тоже были экипированы в духе того времени.

Офисная девичья стайка – отдел по работе с клиентами – заметно напряглась, когда наша тройка вошла в помещение. На удивление скоро девушки оформили открытие счета и чековую книжку под наши неуклюжие комплименты их обаянию и сноровистости. Выйдя из коридора на лестницу, ребята, как один, взорвались смехом, описывая сценку в лицах, поочередно друг друга перебивая и дополняя:

– Представь, Игорь, как они все щечки втянули, когда ты шляпу снял! Под шляпой у меня был спортивный ежик, горизонтальной «площадкой». По утрам я ходил в бассейн, удобна мне была такая прическа.

– А когда он улыбнулся? Зуб свой золотой обнаружил, прямо на фасаде. А они аж в столы вжались, прямо окоченели. Типа контрольный выстрел. А зуб – погляди – им прямо в лицо очередью, солнечными зайчиками!

Весна уже бушевала вовсю. Жарко сияло солнце, работа тоже шла очередью – в три смены, круглосуточно. И мы трудились, как рабочие в горячем цеху. Жарко становилось во всех отношениях: все разговоры на площадке давно велись только на ненормативной лексике, другой язык в той обстановке был неадекватен. Помню ночь перед открытием. Отвез столичных гостей в профилакторий в центре города, дальше надо было пять километров доехать, до нашего автоцентра.

Время – третий час ночи: еду по проспекту Революции, это центральная улица наша; еду по разделительной полосе, по самому центру; стараюсь следить, чтобы на тротуар не въехать и в деревья не врезаться, когда засыпаю. А засыпал я, наверное, каждую минуту. Проехал кое-как километр, чувствую, добром такая езда не кончится. Заехал домой к маме, упал на диван как был, в одежде и обуви и отключился эдак на полчаса.

Больше поспать мне не дали, звонят на городской номер, – приезжай, мол, дела срочные. Ну, оно понятно, через пять часов приветственные слова партнеры из Штатов должны произносить. Полчаса сна – уже неплохо; доехал, обсудил, что-то поправили. Открытие не помню – все мои ребята спать легли в соседней каптерке, а я домой сразу поехал и отключился до вечера.

Что было дальше – шок, не забуду никогда. Опять звонят ребята домой, мама меня будит. – Что случилось? А тут трос вроде как оборвался, на котором держалась подвесная конструкция над главным экспонатом выставки. С шестизначной долларовой ценой. Ну, дизайнеры у нас с претензиями были, красоту такую замутили.

– Ты приезжай, посмотришь, тут вопросы к нам имеются, тебе разруливать надо. Первая мысль, причем серьезно – десять минут на сборы, и на вокзал, куда подальше; потеряться в Москве или Сибири. Я понимал, что за такие деньги – и голову и кожу со спины снимут. Не говоря о квартире, даче, гараже и прочем. Они все вместе тогда таких денег не стоили.

О том, что тогда происходило в нашем городе и стране, я имел некоторое представление. Почитывал газету «Коммерсант-дейли», она ежедневно выходила в те годы. Странице на второй-третьей, снизу, в каждом номере – имел место подвальчик, обведенный черной рамочкой: кто на вчерашний день Богу душу отдал, с чьей-то посторонней помощью. Люди там были очень серьезные – директора банков, заводов, страховых компаний. Рангом меньше там не печатали, про них просто молва в народе шла. И с этой молвой на местном уровне осведомлен я был неплохо.

Все-таки, собрался с духом и поехал на объект. Приезжаю, паркую свои Жигули «пятерочку» среди подержанных «бэх» и «меринов»; охрана меня высматривает, внутрь к хозяевам ведет. Выставка уже закрыта, посетителей нет. Захожу, здороваюсь, смотрю – висит эта махина над машиной сантиметров в пятнадцати, еще на каких-то тросах держится. Мы там здорово этих тросов понакрутили, не пожалели. Расчетов, понятно, никто не делал, поди не немцы какие.

Разговор состоялся суровый, даже по меркам того времени. Ну, оно понятно, авансы то мы получили, а окончательный расчет по договору – после сдачи объекта. А тут такое дело. Понятно, кому платить охота, лучше деньги себе оставить. Ребята мои, Олежек и Николай, – взгляды в сторону: – Ничего, мол, не знаем, все стрелки, Игорек, на тебе. – Как же, – говорю, – мы же типа команда, мушкетеры; все за одного и прочее. Все вместе делали, вместе за всем смотрели, все совместно решали. Все поровну. И прибыль тоже. – Так это прибыль, а тут – проблемы. Подписи ты ставил, ты и расхлебывай.

Запись 14.04.2017. «Пит-Стоп №1»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Пока шли разборки, охрана отловила за выставочным стендом некую непонятную личность. Мужчина, лет за сорок, небрит, весь в наколках. Никто его раньше не видел, видно долго, может, целый день там прятался. Это стрелки с нас развернуло. Вроде не совсем мы вредители, это конкуренты подстроили – зашел, спрятался, пробрался наверх, трос перерезал, конструкция оборвалась. А он затих-затаился: думал, видно, до ночи досидеть и как-нибудь выбраться. Да и обнаружили его случайно: что-то он там дернулся, звук подал – а тут охрана мимо шла. Как там с тем мужиком и конкурентами разбирались, мне не ведомо. У меня свои разборки начались.

Команда разбежалась в страхе, как ученики Христовы, а на мне повисли прочие наши объекты и обязательства. Тут же заказчики-субподрядчики проявились: строители, дизайнеры и прочие цыгане. Что тебе не платят – твои проблемы, закрывай долги и обязательства. Нет денег – достань, есть люди – помогут. К вечеру домой и люди подъехали. Две машины, человек шесть было. Вышли на лестничную клетку, обсудили ситуацию. У людей все четко – сколько, когда, где, кому. Что будет, если не туда и не вовремя. У меня имелись свои аргументы.

Встреч таких было несколько; каждый раз, заходя в темный обшарпанный подъезд, ждал, кто и чем меня на этот раз встретит. Суммы и сроки все-таки удалось подвинуть, деньги выплатить и начать приходить в себя, после жесткого полугодичного марафона на выживание. Невыплаченный компании расчет удалось «отжать» лишь спустя много лет, при других обстоятельствах.

А теперь – жизнь воображаемая сменилась жестким настоящим. Без опор и ориентиров. Удар был очень сильным, в горле ком два месяца стоял – говорить мог с трудом. Иллюзии ушли в сторону, стало понятно, что мое восприятие себя реальности мало соответствует. То, что есть – нежизнеспособно и эфемерно. «Витязь на птичьих ногах». Из тех осколков, которые остались от меня прежнего, надо было начинать собирать себя заново, перекладывать весь фундамент. Больно, непонятно и мучительно. Очень хочется вернуться в прежнее жизнерадостное состояние, где ты хороший, все еще веришь в себя и свое светлое предназначение.Именно в это время вопросы – кто я такой, что я хочу и зачем я это делаю – уперлись в меня со всей остротой и неотвратимостью. Прошлая глава жизни – семь лет, как я был призван в армию – закрывалась. Вслед за всей страной, нужно было не зевать, крутиться, искать свое местечко под солнцем, открывать следующую главу.

Тем же летом, уладив дела с партнерами и бандитами, я сыграл свою первую свадьбу. Познакомились мы с Полиной за полгода до этого, в Чертовицах, на горнолыжном склоне. На повороте, не пойми откуда, прямо под лыжи мне влетает некое хрупкое светловолосое существо, шустрое и растрепанное, как воробышек. Вывернул, удержался, высказал: не обратив даже особого внимания на объект вынужденной коммуникации. Через пару спусков оказались вместе в очереди на подъемник. Извинился, рассмотрел, познакомился. Чем-то Полина напомнила мне Глорию – персонаж Джейн Фонды из фильма про «Загнанных лошадей…» Сиднея Поллака, который я смотрел еще в детстве, на турбазе. В набитый старый автобус влезали вместе, по дороге – разговорились.

Училась Полина на втором курсе педагогического вуза, подрабатывала в детском садике, детишек, по ее словам, очень любила. По ее словам, очень любила она и меня: я отвечал взаимностью, наш роман был красив и очень романтичен. Отношения развивались на бурном фоне описанных выше событий: встреч, наездов, разборок. Со стороны, видимо, все это смотрелось чрезвычайно эффектно. Да что и говорить, если бы кто снял кино про тот период моей жизни, я бы лично посмотрел с удовольствием: сюжет, антураж, характеры.

С учебой у Полины, как я узнал уже после свадьбы, не заладилось: пединститут она решила бросить и, по совету моей мамы, подала документы на курсы бухгалтерии. По окончании курсов Полину пристроили по знакомству на крупное закрытое предприятие. К этому времени я уже успел прийти в себя и ближе к осени устроился менеджером в одну местную контору, в отдел маркетинга, понимая, что это ненадолго – так, осмотреться и идти дальше. Работа муторная была, с минимумом творчества и перспектив; периодически приходилось ездить в командировки, в провинцию, еще более глубокую, чем наш Воронеж.

Осмотревшись и войдя в работу, я напряженно искал вокруг, чем бы заняться по-настоящему. Брак я полагал твердой основой моих будущих достижений, поэтому часть молодой энергии я решил вложить в ремонт родительского дома супруги, куда мы переехали сразу после свадьбы. Домишко был старый, еще дореволюционной поры: первый этаж кирпичный, с мелкими арочными окошками, второй – деревянный, с резными наличниками. Этим домом я загорелся сразу как реставратор, еще до свадьбы приступив к ремонту. За лето-осень дом понемногу был обустроен и внутри, и снаружи, радуя глаз свежей краской. А там, глядишь, и детишки чередой пойдут, – грезилось мне.

У моей суженой дела тоже пошли неплохо – новые знакомства и новые впечатления от новой работы быстро оттеснили на второй план будни супружеского быта: даже завтрак Полина не всегда успевала приготовить, порой приходилось бежать на работу, наскоро откушав хлебушка с чайком. Скоро на мое место обозначился солидный кандидат с того самого предприятия, возрастом слегка за пятьдесят, роман с которым, как оказалось, давно уже был в самом разгаре. Двери в рай с треском захлопнулись, мои вещи были собраны, адрес отбытия четко обозначен; с заявлением на развод дело тоже решилось быстро. Впрочем, уже перед процедурой развода, у супруги наметились явные попытки дать делу задний ход: видимо, некие проблемы неизбежно обозначились и на новом фронте.

Первый недолгий опыт семейного обустройства провел еще одну жирную черту под прошлой жизнью, прибавив гвоздей в гроб былых надежд и представлений. Теперь уже я сам ощутил себя персонажем фильма про «Загнанных лошадей…». Опять – третий раз за год – я оказываюсь у «разбитого корыта»: «лопнула» фирма, разбежались друзья, а теперь вот и семья распалась. Мне было уже под тридцать – финал молодости. Рубеж, ставящий неумолимые вопросы – кем ты стал? Что сделал? Куда идешь? В активе – пока лишь рутинная работа в отделе продаж. Сплошные «ноли».

Но случай снова вмешался в суетной ход моего бытия. В те времена по разнообразным коридорам ходило множество людей, предлагая, кому что угодно: посуду, одежду, книги, гербалайф. Один такой визитер, долговязый, востроносый и юркий, зайдя, осмотревшись и пристроившись на краешке затертого стула рядом с моим столом, очень артистично начал беседу, достаточно скоро взяв ее ход в свои руки. Предлагал он системы охранной сигнализации. Эти импортные штучки выглядели завлекательно и по дизайну, и по функционалу, производя впечатление стоящих, не барахла. Покупать я их не собирался, однако мы быстро сговорились с новым знакомым о сотрудничестве. Звали его Юрий Николаевич, был он по прошлой жизни ученый-океанолог, жил в Баку в трехкомнатной сталинке, ходил в экспедиции в Атлантику и Индийский океан. Теперь он жил в панельной «двушке» в непрестижном воронежском пригороде, был очень рад, что выбрался живым из той заварухи и был готов взяться за любое дело, приносящее хоть какие-то деньги.

Европейская фирма, производитель «штучек», работала по принципу сетевого маркетинга. Так что и мы начали споро выстраивать собственную сетевую пирамидку: сняли аудиторию в моем родном институте, два раза в неделю собирали людей, произнося вдохновенные речи о небывалых достоинствах нашего продукта и блестящих перспективах работы в нашей команде. Разных команд и продуктов тогда было много, и в сетевом маркетинге девяностых народ зачастую чередовал одно и другое в безнадежной попытке найти оптимальное соотношение. Про то, что надо менять себя, а не продукты, тогда мало кто задумывался. Хотя вряд ли и сегодня многое в этом плане поменялось.

Чтобы завлечь к нам людей, мы клеили объявления по столбам и заборам, заодно публикуя рекламки в местной прессе. Объявления я набивал по вечерам на печатной машинке. Экономя время, бумагу, я закладывал сразу по пять-семь экземпляров, так что точки пробивались насквозь и вылетали серединки из букв «О». Печатать вслепую всеми десятью пальцами я выучился еще на первом курсе института, этот навык впоследствии очень сильно пригодился.

Проводить презентации нам частенько удавалось непосредственно во время расклейки объявлений на автобусных остановках. Вручая равнодушным прохожим полосочки бумажек с нашими телефонами, я пытался, подобно горьковскому Данко, разжечь интерес искрой собственного сердца. Сердца зажигались: обычно в аудиторию набиралось два-три десятка человек, хотя многие уходили в первые десять минут. Школа обратной связи была невероятная. Никто нас не жалел – рубили сплеча, наотмашь. И на каждый вопрос надо было адекватно ответить, не потеряв людей и собственного лица.

Впоследствии довелось пройти много тренингов у разного рода профессионалов, но настоящий результат вырабатывается именно в такой обстановке. Задачей нашей было – каждую неделю получить в команду хотя бы двух-трех человек в «сухом остатке». С этими людьми еще нужно было провести краткую подготовку – по фирме, товарам, технике продаж.

Работа была «на ногах», как в волчьей стае. Все мы (и я в том числе!) каждый день учились чему-то новому: выдвигались в очередной поход по новым маршрутам, отрабатывали новые приемы продаж и заработка. Нам никто не говорил, куда идти и что делать – мы сами торили свои пути: заходили в кафе и магазины; гаражи, где ремонтировали машины или продавали стройматериалы; взбирались по офисным этажам и стучались в бесчисленные двери; заходили в жилищно-строительные кооперативы и фирмы разного рода.

Везде – разные люди, разные запросы, разный подход к началу беседы. «Послать» могли с ходу, а зачастую и посылали по известным адресам. Это была не столько продажа продукта, сколько калибровка людей и их проблем, к решению которых мы и пытались привязать разговор. Книг по бизнесу и курсов продаж тогда еще не было, учились мы на ходу и по обстановке – этот опыт мгновенной ориентации и построения диалога сыграл очень весомую роль в дальнейшей моей жизни.

Именно там, обходя тусклые обтерханные подъезды и лестничные клетки, беседуя с самыми разными людьми (простыми жильцами, дворовыми активистами, работниками муниципальных служб), я подметил любопытный факт: жилые дома, как правило, были муниципальными либо находились на балансе промышленных предприятий. Большинство квартир при этом было приватизировано. Все, что находилось в пограничной зоне между домом и квартирой, было ничьим по сути; никто не стремился брать эту обузу на себя. Многое неизбежно создавало конфликт интересов. Проблема показалась перспективной, пути ее решения меня заинтересовали; не прекращая заниматься сетевыми продажами, я начал внимательно отслеживать ситуацию в жилищной сфере, да и в бизнесе в целом.

Запись 21.04.2017. В поисках смысла

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

«Крутился» я в ту смутную пору первой половины девяностых, поистине как белка в колесе: его лихорадочный темп не позволял ни притормозить, ни осмотреться по сторонам. Однако, из колеса надобно было выбираться – это я понимал и прикидывал, куда стоит двигаться дальше, чем заниматься, с кем иметь дело. И с кем не иметь.

Некий опыт был уже наработан, да себя я тоже начинал чувствовать и понимать. Многое, заманчивое на первый взгляд, отсекалось сразу, остальное требовало углубления и практики. Первые шаги и контакты во многих сферах показали, что «купи-продай-обмани» либо офисно-кабинетная функция мне равно неинтересны. Не прельщала работа в органах власти или крупных компаниях, где ты выполнял во многом чуждую тебе работу, с чуждыми тебе людьми и установками.

Этот поиск оказался сопряжен с тем, что принято называть ценностями, в духовном понимании этого смысла. К тому времени стало понятно, что это не просто слова, а своего рода стержень пирамидки, на который нанизывается все прочее – цели, задачи, действия, события. Привычное чтение классики заменилось изучением духовной литературы, сначала скопом, включая Ошо и прочую мутную смесь востока и запада.

Это совпало с общим увлечением восточной духовностью, различными методиками и психотехниками еще со времен моей работы в реставрации, когда к бассейну, большому теннису, тренажерному залу и горным лыжам добавилось еще и айкидо. А это был уже не просто спорт, это – целая философия! Кстати, философия достаточно популярная в моей тогдашней среде общения. Тебе даются понятные, четкие приемы: как изменить себя, управлять собой, куда идти дальше. Все ясно, рационально и технологично. И язык простой и ясный, все по полочкам разложено. Многие мои знакомые до сих пор с этих полочек слезть не в состоянии – как улеглись четверть века назад, так и лежат. Комфортно.

Примерно в то же время произошло мое первое знакомство с Библией. Свою первую Библию я выменял у коллеги-баптиста на модный японский зонтик «Три слона». Хотя наша контора занималась реставрацией храмов, православных людей в коллективе не было; были адепты восточной эзотерики и этот баптист, молодой и очень симпатичный.

Библия явилась для меня настоящим открытием. Образы и мысли, исподволь заходившие в сознание из классической литературы, вдруг проявили свой подлинный источник. Начитаться этой книгой я не мог. Чтобы не таскать Библию с собой, я постепенно завел несколько экземпляров: один был в машине, другой – на даче, третий – дома, четвертый – на работе. Прочие книги словно ножом отрезало; то, что раньше читалось запоем, теперь бралось в руки, листалось, откладывалось в сторону – не трогало. Восточная литература достаточно быстро отошла в сторону, заняв место в категории экзотики и совершенно не затрагивая мозг и душу. А вот западную христианскую литературу я читал еще долго после этого. Да и вообще, я остаюсь очень признательным нашим заокеанским «братьям по вере» за то, что они сделали для становления российского православия.

В начале девяностых у нас, да и по всей России, блистательно гастролировал проповедник Дэйл Галуша. В местном заводском Дворце культуры он дал два десятка последовательных выступлений, посвященных вере во Христа. Зал был полон, Галуша великолепен в своей стати, доводах и напористой жестикуляции. До сих пор помню, как он снимал носки, разводя пальцы ног веером и толкуя что-то про десять заповедей. Заповеди забыть еще можно, а вот разведенные в стороны пальцы на ногах – никогда!

Первую дюжину выступлений я прослушал на «ура», дальше, как и с Востоком, четко сработала система «свой» – «чужой». Прямо, как на военном самолете. Свою роль Дэйл отыграл тогда с блеском, успешно окрестив десятка полтора бабулек и организовав местную религиозную организацию. На финальном представлении они, взявшись за руки, дружно вышли на сцену, под хлипкие аплодисменты из зала. Подобных мне людей, как я впоследствии обнаружил, было немало – походили по заводским клубам, послушали разное – и уверенно двинулись домой, к православию.

Понемногу стала попадать в мои руки и православная, святоотеческая литература. Давалась она мне в то время, стоит сказать, с трудом, приоткрыв свою глубину далеко не сразу, исподволь. Что особенно отложилось в голове из прочитанного в то время? В нынешней, земной жизни, человеку даны такие степени свободы и достоинства, равных которым не имеют даже ангелы. Человек создан для высокой, царственной роли, свыше ему даются таланты, которые необходимо раскрыть. В загробной жизни, вплоть до Страшного суда, душа человека такой свободы уже иметь не будет. Это меня сильно зацепило: свободу нужно суметь правильно использовать именно сейчас, пока время не ушло, других вариантов больше не будет.

До той поры, в моей жизни не было ни церковных людей, ни церковных книг. Недалеко от нашей школы, как раз по пути домой, располагался Покровский храм – кафедральный, в ту пору. Изредка, с друзьями, мы заходили туда, ради интереса, посмотреть, иногда даже подавали старушкам у входа какую-то копеечку. В тумане детских воспоминаний тех «походов» – тяжелое темное «золото» церковных подсвечников; потеки воска с догорающих свечей; плотный, густой, застоявшийся смешанный запах ладана, человеческого пота, давно нестиранной одежды; разноцветные крупные камни где-то на занавеске: мы полагали их за изумруды и рубины, строя нешуточные планы по «изъятию драгоценностей». Кои, понятно, так планами и остались.

Образ церковного человека был накрепко впечатан в меня событием вроде бы непримечательным. Был я тогда уже в старших классах и шел с уроков домой. Путь лежал как раз мимо храма. А тут навстречу парочка – бабулька с внучкой, под ручку. Бабулька – кругленькая, низенькая, крепко сбитая, прямо репка какая; лицо – как печеное яблоко, почти что коричневое и в морщинах все, а внучка молодая, стройная, чуть помоложе меня будет. Погода была хорошая, и настроение под стать, улыбнулся я девушке, да и она мне в ответ улыбается. Бабулька приметила, встрепенулась, за локоть ее дернула, что-то шипит в ухо и лицо у внучки таким же печеным делается – как бы «в морщинах», в «кулачок», и взгляд вниз, в асфальт.

Вот таким-то – печено-морщинистым, «в кулачок», «под ручку», «в асфальт», со смешанно-душно-потным запахом – с той поры стало мне представляться наше православие. Как костыли, лямки и ходунки для взрослых людей, добра от которых не жди. Смирительная рубашка. Теперь же, вкупе со словами из Евангелия о настоящей полноте жизни, мне приоткрылся совершенно иной, доселе непривычный образ православия как религии свободы и наполненности.

Такое – было уже гораздо ближе, четко стыкуясь с ключевой жизненной «доминантой» – свободой личных решений и грузом ответственности за них. Хотелось изменить весь мир, сделать его лучше и интереснее. Заниматься делом, интересным тебе и приносящим пользу людям. Делом, заставляющим думать, развиваться, тянуться вверх, ставить задачи, многократно превышающие твои нынешние возможности.

Но пока что это все было еще в тумане, в котором я, как конкистадор в джунглях, должен проторить свою дорогу. Как и положено настоящему конкистадору, я верил старой испанской присказке о том, что «сам человек назначает себе цену своими деяниями» и был готов вступить в пространство возможностей, неопределенностей и угроз.

Вот здесь-то и сыграло свою роль архитектурное образование, точнее, творческий проектный метод. Что такое работа архитектора? Выбрать площадку, понять, что именно должно на ней возникнуть, определить параметры этого чего-то: от фундамента до крыши, вплоть до завитушек на фасадах. Очень схоже с бизнесом, где ты определяешь среду, в которой работаешь и предмет твоей работы, оцениваешь прочность основания, риски, нагрузки и воздействия. А затем, шаг за шагом, выстраиваешь процесс. Учиться я любил, да и книжек по бизнесу к тому времени прочитано было немало. В теории все казалось наглядно и просто – бери и делай!

С устройством затейливой архитектуры мироустройства на практике мне еще только предстояло ознакомиться.

Запись 23.04.2017.Привыкаем к больнице

Категория: БОЛЬНИЦА

Жизнь здесь, в Воронеже, на третьем этаже отделения онкогематологии на улице Ломоносова, не в пример спокойней и ухоженней, чем в Москве, в РДКБ. И боксы здесь – не чета тому, где мы в Москве оказались: двухместные, и площадью в два раза больше; свой туалет с ванной; снаружи, по периметру, идет широкая застекленная терраса. От террасы и коридора бокс отделяют два небольших «предбанника» и два широких стекла, так что палата просматривается насквозь, с двух сторон. Прошлый раз, в феврале, мы этих удобств и не заметили, а после Москвы – сразу оценили «родные стены».

В этих стенах и своя «школа» обнаружилась, в комнате, как раз в десяти метрах от нашей палаты. Сейчас состояние у Владика много лучше, чем до отправки в Москву, ходит уже сам помаленьку, так что до учебного класса «доковылять» сил у него вполне хватает. Когда под капельницей лежит – учителя к нам сами в палату приходят.

Протокол лечения был утвержден еще в Москве, так что очередной курс «химии» начался практически сразу. Соседи наши – дедушка седьмого десятка лет и внук, возраста лет шестнадцати. Курит дедушка беспрерывно, каждые полчаса бегает вниз, к входу в приемное отделение, так что все: и сам дедушка, и комната и все вещи – насквозь пропахло табаком. Батареи в комнате раскалены, но форточку дедушка открывать не разрешает – «а вдруг внучок простудится».

А у нас «химия» в бутылочках висит, в Москве эти бутылочки заставляли полотенцем вокруг обматывать – уж больно токсично. Проветривать надо. Я открыл все четыре двери в «предбанниках», подпер – где шваброй, где ведрами, чтобы ночью от ветерка не закрылись. Апрель-то холодный выдался. Сырой сквозняк – как раз мимо наших кроватей: Владик спит у стенки, а я в проходе, на раскладушке. «Елочка» – между нами. На ней – четыре аппарата. Химия, промывка, противорвотное. Как очередной аппарат запищит – я бутылочки переставляю.

Вот уж где мой опыт холодного закаливания и бессонных ночей пригодился. Свыкаюсь понемногу и с этой жизнью. С соседями стараемся жить мирно. Отношения выяснять в больнице – себе дороже, нет тут иных вариантов, кроме как терпеть и притираться друг к другу. Как и в семейной жизни, в общем-то.

Запись 25.04.2017. Как записаться в управдомы

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Известный литературный герой подвел итог своей эпической погони за счастьем легендарной фразой – «Пора переквалифицироваться в управдомы». А у меня – с этого все началось. Пару лет спустя именно так озаглавил журналист «Воронежского курьера» первую статью о нашей деятельности.

А пока что я бегал по городу со своими охранными штучками: чередуя горизонтали и вертикали, переходя улицы и взбираясь на этажи. А по вечерам шел в нашу главную библиотеку – Никитинскую, что на центральной городской площади – искать то, что должно понадобиться в ближайшем будущем. Что нужно читать – мне никто не говорил, да я и сам представлял с трудом. Обычно я брал деловую периодику – журналы и подшивки газет, реже – книги, если нужно было изучить какую-то тему поглубже. Это занимало, как правило, три, а то и четыре вечера в неделю, на пару часов после работы – посидеть, помолчать, почитать. Скоро я стал, как и в детстве, одним из постоянных визитеров читального зала – библиотекари меня узнавали, здоровались, интересовались.

Вот так, достаточно быстро, читальный зал на третьем этаже Никитинской областной библиотеки стал на многие годы еще одной моей рабочей площадкой. Тихо, уютно, людей немного, да и те, в подавляющем большинстве своем – студентки. Молодые, симпатичные, глаз радуется. И любую литературу – читай сколько угодно.

В одной газете обнаружил информацию о проекте нового федерального закона о товариществах собственников жилья. Что он уже проходит очередную, третью процедуру слушаний в Государственной Думе и, что называется, «на выходе». Поискал и нашел истории людей, попытавшихся взять в свои руки управление домами, где они жили, или хотя бы просто повлиять на их качественное содержание.

Насколько я знал, в нашем городе ничего подобного не было, так что решил выступить «первой ласточкой» и опробовать ситуацию на примере нашего многоквартирного дома. Жил я в то время в известном в Воронеже доме номер восемь по улице Кирова, где на первом этаже располагались выставочный зал Союза художников и большая городская аптека. Поговорил с соседями в лифтах, во дворе, в подъездах, нашел неравнодушных, выстроил некий общий знаменатель. Получил моральную поддержку, кучу советов и стал торить дорожки в органы местной власти.

Контакты я выстраивал сам, безо всяких рекомендаций от каких-либо контор или личностей. Опыт сетевого маркетинга здесь оказался очень кстати: в кабинеты заходил буквально «парнем с улицы», представлялся, знакомился, обозначал проблему, узнавал, с кем можно продолжить диалог. К моему великому удивлению, в «больших» начальственных кабинетах мне попадались не «звери», а вполне нормальные люди, как правило – с заводским прошлым и немалым жизненным опытом, готовые выслушать и помочь.

Список контор, с которыми пришлось наладить контакт, оказался немаленьким: комитеты по управлению жилищным фондом города, муниципальным имуществом, жилищно-коммунальному хозяйству. В итоге, «наверху» мне дали добро на организацию общего собрания в доме и, что самое главное, на поддержку инициативы со стороны различных структур городской власти как законодательной, так и исполнительной. Так что идея, рисковая по тем временам, была принята на удивление тепло. Видимо, тема прямого участия жильцов в содержании жилищного фонда и впрямь оказалась актуальной.

Итак, нужно было готовить общее собрание жильцов дома. Спасибо администрации района: мне выдали список всех собственников квартир в нашем доме. Заодно дали список и на прилегающий к нам соседний дом, связанный с нами в единый комплекс системами коммуникаций. На подготовку собрания потребовалось чуть более полугода: после основной работы нужно было еще обойти по вечерам почти три с половиной сотни квартир. Представиться, познакомиться, выслушать, ответить. Не шутка! Еще нужно было предварительно изготовить пригласительные билеты на общее собрание, набросать предлагаемую повестку дня, содержание основных вопросов.

Так что после быстрого вечернего «перекуса» – с полным брюхом на такое дело не пойдешь! – я привычно начинал череду вертикальных и горизонтальных пробежек с остановками на беседы. В квартиры меня приглашали нечасто, как правило, выходили на лестничную клетку, звали соседей из тех, кто был дома, кто был способен оторваться от плиты и телевизора. Тема личной ответственности за порядок в собственном доме многих ставила впросак; начинались споры, сомнения, отрицания. Мнений было много, самой популярной в контексте того времени оказалась точка зрения, что опять некие умные люди хотят придумать нечто хитрое за чужой счет.

Тем не менее, большинство из жильцов дома пришло-таки на собрание. И с местом власти нам поспособствовали, выделив под это дело не что-нибудь, а конференц-зал районной администрации, даже журналистов пригласили посмотреть процесс запекания первого блина в своем роде. Пожар страстей разгорался быстро – нам поддали жару сразу после вступительных слов разных уважаемых людей о важности предпринятой инициативы: припомнили и Ельцина с Чубайсом, прошлись по Гайдару и Березовскому.

В том, что и на этот раз некие проворные люди непременно извлекут за спиной жильцов понятные им одним выгоды, сомнений ни у кого не было. Но к концу разговора общий знаменатель все же определился. Да, с домом что-то делать надо: все сыплется на глазах. Порядок нужен. Нужны ответственные люди. Нужно участие жильцов в контроле. Что там по подвалам, что по чердакам и крышам делается. Что с водой и что с трубами. И как все это будет оформлено документально. Сидя в первом ряду, я спешно набрасывал на коленке проект протокола со списком вопросов, в коих мне было поручено разобраться.

Набивая шишки с родным домом, я стал прощупывать, кто еще может быть реально заинтересован в решении подобных проблем. Недолгие поиски определили две группы клиентов. Одна из них – частные строительные компании, вводившие жилье в эксплуатацию, продававшие квартиры и не имевшие желания заниматься профессиональной эксплуатацией дома. Другая – приватизированные промышленные предприятия, имеющие жилье на балансе и вынужденные содержать штат работников для работы с ним. Их «болью» был груз постоянных убытков и проблем по эксплуатации зданий. Конечно, была возможность «сбросить» объекты в собственность города. Но это было долгим и дорогим занятием.

Мое потенциальное предложение должно было устранить эти «боли», то есть ненужные объекты на балансе предприятия, быстро и недорого, как у зубного врача – «раз – и зуба нет!». Работа «на бегу» сменилась работой сидячей: пришлось осваивать телефонный маркетинг, так как никакой электронной почты тогда и в помине не было. Как обычно, «с улицы», без рекомендаций, по обычному телефонному справочнику, начался прозвон руководства крупных промышленных и строительных предприятий. Наглости мне было не занимать: «пробивался» я сразу на уровень директора или, как минимум, на соответствующего заместителя. Понятно, что продать такую услугу – несравнимо с продажей импортной электронной штучки!

Штурм новых крепостей оказался непрост: и время соглашались уделить не сразу, и регламент встречи обозначали очень жестко. Зачастую согласование времени встречи требовало пары-тройки месяцев. Зато личная беседа поворачивала дело совсем по-другому. Не единожды, через десять минут ритуальных вступительных фраз, пауз и красноречивых умалчиваний, мы переходили для откровенного разговора из директорской залы в задний кабинет с мягкими кожаными креслами и столиком с разнообразной снедью. Ощущалось, что жилой фонд – действительно проблема, боль, за снятие которой были готовы платить.

Другая проблема – моя – была в том, что прецедента такой услуги на рынке не было вообще ни в Воронеже, ни в России. Как это делается, сколько это стоит. А тут приходит тридцатилетний парень к матерому директору крупного завода и предлагает единым махом забрать весь жилищный фонд, который ему уже всю душу выел. «Лихого люда» в то смутное время имелось предостаточно, консультации от частного лица отметались с ходу: делать дела и подписывать договор все соглашались только с компанией, имеющей должные отношения с власть предержащими.

Запись 28.04.2017. Создаю «Управляющую компанию»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Ближе к лету, пока массово не «пошли» огороды, мы провели второе собрание, чтобы решить судьбу дальнейшего управления двумя домами. Чуда не произошло – большинство присутствующих высказалось за сохранение «статус-кво». Видимо, примириться с многочисленными и очевидными проблемами оказалось проще, чем принимать риск неизвестности в новом начинании первыми в городе. Вернее, даже не в городе, а во всем Центральном Черноземье. Однако притормозить процесс это уже не могло; база данных предприятий, потенциально готовых заключить контракт, понемногу уже наполнялась.

Понемногу выстраивались отношения и с городской властью, которой я предложил войти в число учредителей будущей управляющей компании. Спасибо друзьям – помогли с офисом в центре города, познакомили с заместителем мэра по ЖКХ. Вскоре между нами установились вполне доверительные отношения, неоднократно подкрепленные посещением бани. Русскую баню, с паром, веником и сугробом, я очень люблю, но здесь «париться» приходилось исключительно при костюмах-галстуках, с налитым до краев граненым стаканом дорогого шотландского самогона. Эта баня, с бассейном и водопадом, оказалась чем-то вроде вокзала, куда могли в любой момент прибыть-отбыть разные узнаваемые персоны с приятным «сопровождением».

Худо-бедно дело торило дорожку: за зиму-весну девяносто шестого года мы набросали проект местной нормативной базы по товариществам собственников жилья. По «горячим следам» проведенного собрания с жильцами мы встретились с самыми «ярыми» и вменяемыми общественными активистами, предложив им стать ядром инициативной группы по созданию домового товарищества.

Перспективу работы я ощущал душой и сердцем. Еще бы! Вся страна полна новыми жилыми домами. Их собственник – город, а большинство квартир – в частной собственности. Нонсенс! Плюс промышленность, как скоро стало понятно, спит и видит, как сбросить этот балласт, не имеющий отношения к основной деятельности, съедающий время и деньги, создающий проблемы и риски.

Что надо делать – я понимал; опыт наработан был уже немалый; за консультацией, по наводке из городских структур, уже начинали обращаться разные активные люди, интересующиеся в теории, как изменить жизнь в доме к лучшему. Мои предложения перевести разговор в практическую плоскость, «сколотить» команду и начать профессионально работать с жильем успеха не обрели. Общественники предпочитали попить чайку с печеньем в уютном офисе, поговорить о насущном, получить бесплатные, ни к чему не обязывающие консультации. Тянуть лямку желающих не находилось. Дело, начатое с таким энтузиазмом, понемногу увязало в рутине.

Однако случай и тут сыграл свою роль в ускорении процесса. Начало лета девяносто шестого года ознаменовалось для нас – да и для всей страны – двумя событиями разного масштаба, происшедшими практически «день в день». Президентскими выборами и принятием нового федерального закона «О товариществах собственников жилья».

Итоги выборов гарантировали неизменность «курса», как бы мы к нему ни относились; почва к принятию закона была уже основательно подготовлена. Документы по созданию управляющей компании ждали своего срока еще с весны. В числе учредителей планировалась городская администрация; в числе членов правления – представители профильных департаментов и служб. Дело было «на мази». Не откладывая в долгий ящик, мы дали ход экономическому обоснованию проекта, учредительным документам компании и Постановлению муниципального совета. Скоро были собраны визы и подписи, согласовано включение вопроса в повестку заседания горсовета. Там почва тоже была удобрена: было кому замолвить доброе слово о «новом начинании». Тем более, на основании нового федерального закона, подписанного свежеизбранным президентом.

Немногим месяц спустя, в конце июля, горсовет одобрил вхождение города Воронежа в состав учредителей компании. Она оказалась если не первой, то, во всяком случае, одной из первых профессиональных частных компаний в России по управлению жилищным фондом. Наличие федеральной законодательной базы дало нам возможность быстро доработать местное законодательство по ТСЖ. В начале осени, распоряжением мэра города была создана рабочая группа по всем вопросам, связанным с ТСЖ, членом которой являлся и я, как главный инициатор всех этих подвижек. Подвижки зачинались также и в личном плане: почва под ногами уже начинала уплотняться; контуры будущего приобретали более внятные очертания.

Более внятные очертания приобрели и мои мечты о «крепком тыле». Опять случай – на этот раз в бассейне, ранней весной – свел меня с высокой, стройной, симпатичной девушкой. Блондинка, глаза ясные, «тыл крепкий». В сушилке мы разговорились. Отношения развивались достаточно динамично; в то лето, когда создавалась управляющая компания, мы и сыграли нашу свадьбу с Ириной.

Запись 30.04.2017. «Обратная сторона Луны»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вот у меня на руках комплект учредительных документов нового предприятия. Вот уже и счет в банке открыт – можно договора подписывать. Дело пошло совсем по-другому: от отдельных встреч – к системной работе. Телефонные разговоры с секретаршами, череда личных встреч с руководством, осмотры объектов, обсуждение условий их передачи на баланс создаваемого товарищества. Дело отнюдь не ограничивалось бумажной работой. В домах жили люди, с ними надо было наладить диалог, объяснить суть происходящего. А проблем тут было много. Очень.

В теории результат создания товарищества имел очевидную ценность для всех сторон – собственники недвижимости получали в свои руки право распоряжаться домовладением, серьезные суммы отчислений на баланс товарищества, устранение дефектов – за счет передающей стороны. Предприятие было готово единоразово дать деньги, чтобы никогда больше не возвращаться к больной теме прорыва труб и разбору постоянных жалоб жильцов. Другим плюсом для него было то, что мы за передачу дома просили вдвое меньше, чем администрация города. Да и делалось это в разы быстрее, не обижая финансово никого из участников сделки. Товарищество получало реальные деньги на свой счет: на жизнь и на устранение недоделок по составляемой совместно дефектной ведомости. При поступлении в бюджет они расходились на множество ручейков, до конкретного дома отнюдь не дотекавших. С одной стороны, город в этой схеме был единственным, теряющим потенциальные деньги. С другой, местные власти получали прецедент решения сложной и системной проблемы.

Наша задача заключалась в нахождении баланса между всеми сторонами процесса: предприятием, городом, жильцами, собственниками коммерческих помещений. Нужно было вычислить лидеров мнений, подобрать дееспособное правление и председателя товарищества из числа немногих вменяемых граждан, добиться, чтобы их утвердили на эту роль все остальные. Найти непьющих слесарей и дворников, что было делом совсем немыслимым. На практике, на роль председателя ТСЖ ставилось сначала доверенное лицо, согласованное с заказчиком и нами, спустя какое-то время на эту роль подбирался кто-то из членов правления дома.

С населением дело обстояло много сложнее. Логики здесь было очень немного – в основном, эмоции и мнения. Дом на улице Кирова, с которого все и начиналось, был хорошей школой жесткой обратной связи. Но это были еще цветочки. Ягодки начались, когда мы начали работать с домами рабочих окраин поселка Придонской, улицы Волгоградской и общежитиями швейной фабрики «Работница».

На одну из первых встреч в поселке Придонском я, недодумавши, приехал на черной директорской «Волге» прямо с переговоров, в компании двух начальников достаточно высокого ранга. Сворачивая с трассы к поселку, мы проехали длинный бетонный забор, за которым виднелся тупой частокол железных крыш гаражных боксов, обогнули подстанцию, сплошь покрытую экспрессивной живописью по выщербленным стенам из силикатного кирпича.

«Живопись», чье несовершенство компенсировалось поистине первобытной мощью и динамикой, явно свидетельствовала о жизненном укладе, свойственном данной территории. Наша машина, начищенная до блеска, вкупе с ее обитателями находилась с ним в явном противоречии. Этот уклад, куда мы намерены были вторгнуться, уже сейчас начинал вести против нас невидимое противостояние.

Во дворе толпились люди, недобро косясь в нашу сторону. Машина притормозила, мой начищенный ботинок, судорожно метнувшись из стороны в сторону, нашел пристанище на крохотном островке асфальта среди луж, прелой листвы, мелкого сора и утоптанной в грязь земли. Следом вылез и я, путаясь в складках длинного кожаного плаща и поддерживая шляпу, чтобы уберечь ее от падения. Идти пришлось по бетонному бордюру, балансируя портфелем, как циркач на канате. За мной – привычно, напролом, прямо по грязи, – торило путь видавшее виды начальство.

Мы остановились как раз напротив дома, на плотно прибитом песчаном пятачке, посреди неухоженного двора с разбитыми скамейками. Как боец на ринге, дом довлел над нами в замкнутом дворовом прямоугольнике, уносясь в высоту, в холодное осеннее небо с гонимыми ветром серыми рваными облаками. Я взглянул вверх: лестничная клетка была без оконных и дверных проемов, очевидно разобранных для дач и сараев; ржавый остов входной группы, сделанный когда-то в расчете на остекление, был заколочен разномастными обрезками фанеры, расписанной линялыми граффити. Даже металлические двери и те были изрядно помяты и поцарапаны, а сварные ручки из толстой арматуры свернуты набок. Одним словом, оптимизма пейзаж не внушал.

Народ хмуро смотрел на наше шествие; двор заметно ожил, зашевелился, уплотняясь; новые кучки людей, как капельки ртути, вливались в темное, похожее на амебу пятно посреди двора. Это пятно понемногу нас окружало. Оно уже начинало довлеть над нами: на ржавые поручни лоджий в нижних этажах лестничной клетки тяжело улеглись могучие бюсты представительниц прекрасной половины, покинувших рабочие места на кухне и у телевизора. Видимо, здесь было интересней. Из-за их спин на меня смотрели пустые глазницы лестничных окон; вокруг проемов, подобно волосистой растительности, вился вихрь аэрозольных росписей. Наконец народ сплотился. Внутренняя энергия выплескивалась наружу, по толпе пробегали волны глухого рокота, перемежавшегося вскриками и восклицаниями.

Медлить было нельзя: я, как на ринге, привычно устремился к центру, сохраняя на языке готовые выплеснуться наружу жесткие факты объективной реальности. Те факты, что уже были прописаны в договоре, и за что мной был получен неплохой аванс. Говорить к тому времени я уже научился неплохо. Особенно в обстановке почти боевых действий.

Весь патронташ из арсенала моих доводов ушел в мягкое тело толпы, как будто в тюки с ватой или, скорее, в бурлящую магму в жерле вулкана. Молча, я озирал толпу; упирался взглядом в лица, словно потертые многолетней однообразной действительностью, пытаясь найти хотя бы какое подобие ответа в тусклых, непонимающих глазах. Но этот мир не принимал слов рассудка. Это был мир воистину древнего, первобытного сознания, пробиться к которому через разум было невозможно. Он был устроен по понятиям отнюдь не декартовским, где противопоставлялись объект субъекту, причины следствиям, свобода ответственности. Этот мир жил своим порядком, был им недоволен, но категорически не хотел что-либо менять. Я со своей логикой был так же ему чужд, как мой костюм-тройка был чужд неприхотливой, на любой случай пригодной местной одежде. В потертых лицах отчетливо читалось лишь одно – недоверие к сказанному, знание, что и сейчас их обманут в очередной раз.

Длить паузу было опасно: вулкан уже напрягся под внутренним давлением, готовый вздрогнуть, осесть и прорваться наружу ожесточенным потоком кипящей магмы. Все замерло. Где-то выбивали ковер. Гулкие хлопки мерно звучали в тишине, будто предвещая приход грядущих всадников апокалипсиса. Ветер дул. Тяжелые низкие тучи, свинцовые, как рыбья чешуя, летели по небу, будто бы стараясь побыстрее убраться с этого гиблого места.

Я втянул в грудь воздух, намереваясь перехватить инициативу, однако меня опередили. Один из моих попутчиков, до этого тяжело – как памятник Валериану Куйбышеву на площади перед серой самарской оперой – стоявший на маленьких, словно бы вросших в землю ногах, вдруг сделал полшага вперед и заговорил, негромко и основательно. «Палец за кожаной портупеей был бы кстати», – подумалось мне, – но портупей нам не выдавали.

Из небольшого и почти безгубого, словно пупок, рта, увесисто и неторопливо, как валуны, знающие свой вес, свой срок и свое место, катились слова, падая в толпу людей, как в омут. Говорилось почти то же самое, но по-другому. Я вспомнил «говорящие» следы Гобсека – «когтистую лапу неотвратимости».Под ней – люди еще сильней ссутулились, еще сильней сбились в кучу, понимая уже не разумом, а каким-то иным чутьем, что и на этот раз какие-то люди все уже решили за них, что поделать ничего нельзя, что надо терпеть и смиряться.

Все, что говорилось после, играло скорее техническую роль. Главное было уже решено, оставались детали – подобрать из жильцов некое подобие совета, временного, как и все на свете, составить протокол и пронести его по квартирам, сделать осмотр дома и определить список неотложных нужд, требующих своего разрешения.

Подобных встреч были многие десятки. Единого сценария тут не было, все происходило по-разному, и ориентироваться приходилось на месте. Сразу нужно было выхватить из невнятной толпы лица тех, к кому можно обращаться и выстраивать конструктивный диалог. Увидеть и нейтрализовать тех, кто полезет на амбразуру против любых предложений. Понять, кто что хочет, подобрать нужные аргументы, которые будут услышаны и усвоены. В общем, комбинация опыта западного сетевого маркетинга и заводского советского руководства свою задачу решала.

С элитным жилым фондом дела обстояли не легче. В одном таком доме, в тихом городском центре, еще до дефолта девяносто восьмого года квартиры стоили до четверти миллиона долларов. На вводном собрании мы предложили обустроить помещения для консьержек и слегка поднять платежи. Реакция была сходной: из холеных хозяйских лиц вдруг прорвался наружу оскал слободских закоулков и подворотен.

Интерес подавляющего большинства жителей как элитных домов в центре города, так и рабочих трущоб не выходил за пределы собственной квартиры. Убедить жильцов в том, что свой дом, как и автомобиль, требует постоянной заботы и поддержания в должном состоянии, было крайне непросто. Для каждой аудитории требовались соответствующий внешний вид, способ общения, характер аргументации.

Столь же непростым делом было отстаивание интересов жильцов перед балансодержателем домовладения, особенно перед строительным бизнесом. При передаче дома на баланс товарищества сплошь и рядом наблюдалось разительное отличие проектной документации и реальности. В проекте и смете заложена облицовка цоколя камнем, реально – сделана покраска, чешуйки которой уже начинали отколупываться. Ну, на пару лет еще хватит, далее – ремонт за счет жильцов.

Часто в момент передачи дома оказывалось, что общедолевая собственность (в подвале или на чердаке), стоимость которой заложена в цену квартир, уже продана некоей коммерческой фирме, которая в свою очередь кому то ее уже продает. Или на крыше установлен мощный ретранслятор и заключен долгосрочный договор застройщика с оператором связи, о чем покупатели квартир и знать не знают. Подобных подводных камней, которые надо было обозначить совету дома и как-то обойти, было множество.

В одном многоэтажном доме отводная канализация наружу была в диаметре полтора десятка сантиметров, причем рядом застройщик строил еще две секции на ту же трубу. Глаза у застройщика были ясны и невидящи: прокладывать нормальный диаметр до неблизкой городской канализации он явно не собирался, оставляя это дело, стоящее многих миллионов рублей, будущему товариществу. Аргументы в своем чуть ли не убожестве и альтруизме лились потоком: что и этот дом – опять им в убыток; что все, собранное с дольщиков, – уже ушло на стройку; что ее завершение – идет чуть ли не из личного кармана.

Однако на наши собрания застройщик и строитель дома приезжали на очень неплохих автомобилях: один на грузном, высоком, крепко сбитом джипе «Volvo», другой – на чем-то низком, длинном и вытянутом, образца «Lincoln continental». Обе машины были черные, очень респектабельного вида, как испанские гранды. Рядышком, на парковке, они напоминали мне легендарную парочку из романа Сервантеса, в то недолгое время, когда герцог существенно поднял статус наших героев.

Запись 02.05.2017. Я начинаю учиться

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Дело двигалось, работы прибавлялось, добавлялось и работников. Через полтора-два года работы под нашим управлением находилось полтора десятка многоэтажек, а это более ста тысяч квадратных метров жилищного фонда. Вместе со штатом ТСЖ, членами правлений, просто дворовыми активистами это были уже многие десятки человек, интенсивное взаимодействие с которыми шло как у нас в офисе, так и на многочисленных площадках. Шла столь же активная внешняя работа с журналистами, партнерами, администрациями разных уровней, муниципальным советом.

В рамки управляющей компании вся эта деятельность уже не умещалась, поэтому мы организовали новое юридическое лицо – Воронежскую городскую ассоциацию товариществ домовладельцев (ВГАТД). Ее учредителями выступили созданные товарищества домовладельцев, а руководство ассоциацией я временно взял на себя, пока не созреют кадры, которым можно будет перепоручить работу.

Ассоциация явилась очень удобной некоммерческой платформой для отстаивания своих интересов в различных инстанциях, с одной стороны. С другой – в ее среде происходила кристаллизация новой городской общности. Председатели ТСЖ еженедельно собирались в офисе управляющей компании, решая текущие вопросы, представители домов интересовались, как обстоят дела в других ТСЖ, обменивались информацией, обсуждали инициативы, что можно сделать у себя во дворе и в доме. Новая система давала им возможность прямого контакта с различными городскими службами, тесная работа с которыми была у нас налажена.

Жилкомхоз всегда представлял собой проблемную тему. И к нам зачастили журналисты за новостями. В это время создание ТСЖ начинало происходить по всей России, такой опыт, отечественный и зарубежный, мы собирали по крупицам. Рабочий процесс происходил в основном за пределами офиса: в подвалах, на чердаках и кровлях домов, в бурных дворовых обсуждениях текущих вопросов, на совещаниях и обсуждениях в местных администрациях, офисах партнеров и заказчиков. По-прежнему, но уже не столь часто, как раньше, я захаживал на третий этаж Никитинской библиотеки.

Именно в это время я полностью отказался и от телевизора, и от компьютерных игрушек. Они и до того практически не играли заметной роли, изредка снимая стресс и отвлекая внимание. Телевизор просто стоял дома выдернутым из розетки, на случай всяких экстренных новостей; игры включались в конце работы минут на пятнадцать-двадцать. Играл я тогда в Quake. Кардинальное решение я принял одномоментно, осознав, что подсаживаюсь на игру, начиная посвящать ей все больше времени. Понемногу, но постоянно. А времени на все катастрофически не хватало.

В тот же вечер, практически не думая, я вычистил все игрушки со своего компьютера, наутро попросил всех работников повторить это на своих машинах. Домашний телевизор вскоре был отдан кому-то из знакомых. А весь невеликий досуг был безраздельно посвящен чтению деловой и художественной литературы. Однако чтение меня уже не удовлетворяло. Бизнес-курсы и тренинги тогда еще не стали массовым явлением, да и носили они скорее теоретический оттенок. А мне требовалось хорошее практическое образование.

Мне повезло: абсолютно случайно, как всегда в таких случаях, проходя где-то мимо телевизора, я слышу о некоей новой государственной программе, по которой молодые управленцы могут бесплатно поучиться и даже съездить на стажировку за рубеж по теме своего бизнеса. Сначала я не поверил, что такие вещи возможны в нашем государстве той эпохи. Но оказалось – правда.

Буквально в последний день утром я попадаю в нужный кабинет областного правительства, где принимались документы на конкурс. Мне объясняют, что прием документов окончен, опоздал:

– Через год приходите. Я толкую: – Какой год, каждый день на счету, учиться край надо.

– Ну ладно, парень, если до обеда все принесешь, примем.

Успел, принес, хотя бумажек и немало было. Про программу тогда еще мало кто знал, аншлага не было. В этом был и большой плюс: практически не было случайных людей – в большинстве своем «офисного планктона». В последующие годы эта, любящая халяву публика, массой полезла в программу и, словно ряска на теплом пруду, многократно размножилась и повсеместно распространилась. А в нашей группе состав подобрался достойный и интересный – реальные управленцы из реального бизнеса. Условия учебы тоже очень порадовали: днем – работа, каждый вечер – учеба, все выходные – за книгами. И так полгода, с весны по осень 1998 года.

Августовский дефолт, пришедшийся как раз на середину учебы, существенно оживил наше дело, да и вообще весь рынок российского жилищного строительства. Деньги стремительно теряли вес, народ стремился перевести их в нечто более овеществленное. В августе-сентябре в дверях офисов продаж встали очереди клиентов с пухлыми пачками наличных денег. Квартиры начали разлетаться, как горячие пирожки.

Дипломную работу все делали по теме своего бизнеса, моя работа называлась «Организация системы управления жилищным фондом г. Воронежа в негосударственной сфере». Научным руководителем диплома был легендарный профессор, декан экономического факультета Владимир Наумович Эйтингон. Его отец, сталинский генерал Наум Эйтингон, был личностью куда более легендарной – соратник Павла Судоплатова, руководил операцией по ликвидации Льва Троцкого.

Защита прошла на «отлично», прибавив к архитектурному диплому диплом экономический. После полугодичного учебного марафона настал еще трехмесячный марафон усиленного изучения английского перед поездкой. Переводчика мне не предполагалось; я ехал один, без группы, с полным погружением в языковую среду. Это также явилось очень отрадной новостью. Со стажировкой мне тоже здорово повезло: изучать опыт управления недвижимостью мне выпало в Чикаго, США, весной девяносто девятого года.

Это был последний год, когда Штаты принимали наших стажеров. Исторические события разворачивались широкой панорамой: буквально за неделю до начала моей поездки министр Примаков развернул самолет над Атлантикой, когда НАТО начало бомбардировку Югославии. В апреле-мае, когда я был в Чикаго, боевые действия уже шли полным ходом, в июне наши танки вошли в Приштину. Перспективы третьей мировой, по свидетельству самих американцев, были вполне ощутимы. Не удивительно, что программы для молодых российских управленцев в Штатах далее были закрыты.

К этому масштабному фону, добавилось еще одно, очень важное для меня событие: незадолго до подачи документов на участие в программе, в июле девяносто седьмого года, в нашей семье появился долгожданный сыночек, мой первенец – Леня.

Тогда таких стиральных машин, как сейчас, у нас не было; белье и пеленки ежедневно и многократно крутились в легендарной «Ивушке». После этого я собственноручно, до семи раз, прополаскивал и выжимал их в ванне. Дважды в день мыл полы с хлоркой в нашей двухкомнатной квартире. Вечерами после работы-учебы гулял с колясочкой в местном парке; после наступало время книг, курсовых, дипломной работы. Малыш спал, как и положено спать детям его возраста, с сопением, частыми пробуждениями, громким плачем, не давая мне погрузиться в сон, отвлекающий от учебы.

Запись 05.05.2017.Мы в «обезьяннике»

Категория: БОЛЬНИЦА

Вчера нас перевели в другой бокс. А в нашем боксе затеяли очередную «генеральную уборку», которые тут проводятся каждые две недели. На новом месте встретили нас сурово. «Хозяин» территории – «молодой» папаша лет слегка за тридцать, мордатый, упитанный и крепкий – уже неделю обитал здесь с трехлетним сыночком. «Сходу», как альфа-самец в обезьяньей стае, папаша обозначил свои права на территорию и условия нашего пребывания в ее пределах. Коммуникация шла исключительно в одностороннем порядке – сверху вниз, мнение снизу в расчет не принималось.

Я принес стойку, протянул удлинитель, подключил капельницы. Наши многочисленные провода на полу сразу же вызвали соседское недовольство. Провода мне велели немедленно убрать с пола, проложив удлинитель по стене, на гвоздиках, к двери, а оттуда – протянуть по воздуху, к стойке. Дырявить стенку я отказался, переключив решение вопроса на медперсонал.

– Если сын споткнется – ответишь, – последовал суровый вердикт.

Мой пример, что во всех прочих палатах провода лежат на полу, убедительным признан не был.

В комнате практически все время работал телевизор, каналы СТС и ТНТ, мое предложение выключать его время от времени было отвергнуто столь же сурово. Свободное время папа проводил, в основном предаваясь сну, периодически выбегая вниз, в «прикуренное» место близ уличного входа. Покурить-потолковать «за жизнь» с многочисленной женской стайкой, видимо «сродной» ему по духу. Мы жили на втором этаже, как раз над входом, так что струйки сигаретного дыма обретали у нас новое пристанище.

Вот так мы и жили: Владик слушал аудиокниги, папа работал и учился, соседи лежали, вперяясь очами в блещущий красками прямоугольник на стене. Когда папа засыпал, трехлетний сынишка сам организовывал свой досуг, бродя по комнате и коридору. Время от времени сынок плакал, жалуясь на некие боли, чем изрядно досаждал сонному папе.

Хотя надо сказать в папино оправдание, что женщины обычно ведут себя гораздо более агрессивно по отношению к тяжело больным детям. От простого убеждения, что «ничего у тебя не болит, укол полчаса назад сделали»; до окриков в полный голос и прямого физического воздействия. И видел, и слышал, и сам неоднократно проходил, что это такое: когда сынок четвертый раз за ночь тебя будит, просит опять пригласить врачей и сделать очередной укол. Сил терпеть уже нет. И мои силы на исходе. А укол делать нельзя: в сутки их три-четыре положено, не больше. Вот и делай, что хочешь.

ГЛАВА ВТОРАЯ. «ФРОНТИР», за которым открывается неведомый мне мир

Запись 08.05.2017. Я улетаю в Америку

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В начале апреля 1999 года сверхзвуковой «Боинг-737» унес меня из Москвы в Нью-Йорк. В средоточие мира, бывшего примером для нашей страны, да и для всех нас, без малого уже целое десятилетие – какими быть и куда стремиться. Этот полет знаменовал начало нового этапа моей жизни.

Вылетели мы ровно в полдень; ровно в полдень, минута в минуту, приземлились в международном аэропорту Джона Кеннеди (JFK). Всю дорогу солнце находилось на одном и том же месте в иллюминаторе, не меняя своего положения. Это стало первым моим открытием в той поездке.

Другие открытия вскоре последовали чередой. Время ожидания следующего рейса составляло несколько часов; я сделал робкую попытку попрактиковать свой «домашней выделки» инглиш на сотрудниках аэропорта, задавая всякие пустяшные вопросы. Далее – пошли новости.

По первоначальной легенде, из Нью-Йорка следовал перелет в Чикаго, в аэропорту меня встречали и везли домой. Организаторы поездки, экономя бюджет, взяли рейс через третий город, с пересадкой – так получалось дешевле, хотя и немного дольше по времени. Но северо-восток США был в эти дни накрыт сплошными дождями, рейс задерживали. Получалось, что на пересадку я однозначно не успеваю.

Авиакомпания предложила отель и ресторан за свой счет. Перспектива потерять целый день стажировки и убить время в отеле не радовала. Я попытался донести это до администратора, мне любезно улыбались и, делая вид, что все понимают, переадресовывали задачу другому менеджеру. Довольно скоро моя речь стала беглой, уверенной и настойчивой. Я втолковывал, что улететь должен именно сегодня – и никак иначе; что бесплатный отель и ужин в ресторане меня никак не прельщают.

Избавились от меня просто – сказали, что есть еще прямой рейс на Чикаго. Он гораздо дороже моего, но компания готова отправить меня без доплаты. Борт вылетает менее чем через час. Есть возможность на него успеть, если действовать оперативно. Оказалось, самолет вылетал из другого аэропорта Нью-Йорка – Ла-Гуардия (LGA), предназначенного для внутреннего сообщения.

Логистику Нью-Йорка я представлял достаточно абстрактно. Предложенный бесплатный талон на такси был принят без малейшего сомнения, равно как и переоформленные документы. Время шло на секунды, поэтому на бумаги я даже не взглянул, бегом отправившись выискивать назначенное авто. Минуты шли.

Вот и лимузин, вот мое тело и багаж уже в его бездонном чреве. А до отправки рейса остается минут сорок. Таксист засомневался было, но его дело малое, талон на руках. Мы рванули через автостраду Ван-Эйк на Гранд-Централ. Великий город представал предо мной отнюдь не блистающими небоскребами. Слева были трущобы Бруклина, справа – трущобы Квинса.

Монотонный дождь обратился в шквал, сплошную стену воды с добавлением брызг из-под колес. Водитель переключил скорость; «дворники» заметались подобно водяным жукам на широко растопыренных черных лапках,каждым своим движением открывая взору новые панорамы унылого непотребства проносящихся мимо строений.

Двадцать минут дороги, быстрое прощание с таксистом, уверенным, что я вернусь обратно в JFK. Пять минут – марш-бросок по аэропорту; вот и администратор; документы летят на стол, скороговоркой произносится номер рейса. А рейс – минут через десять. У нас бы такие штуки точно не прокатили. Смотрят они мои документы – и возвращают.

– Что-то, – говорят, – в JFK не так оформили, надо обратно ехать, переоформлять. А следующим рейсом, поздно вечером, можно улететь.

– А я хочу лететь именно этим рейсом!

Всех своих аргументов припомнить не могу, в них было больше страсти, чем логики, но они были услышаны. В самолет – длинный, узкий, сигарообразный – я зашел последним из пассажиров, все уже сидели на своих местах. До взлета оставались буквально минуты. Прощаясь, администратор заверил меня, что позвонит по оставленному мной номеру телефона в Чикаго и сообщит номер рейса и время прилета.

Впоследствии в Штатах с подобной ситуацией мне приходилосьсталкиваться неоднократно. Что я заметил: в случае, когда вероятность получить положительный или отрицательный ответ была одинакова, ответ практически всегда был положителен. К сожалению, мой российский опыт был диаметрально противоположен, практически повсеместно. Ну ладно, если это жилищные или социальные структуры. Но однажды мне категорически запретили войти с сыном в некрополь Александро-Невской Лавры, когда решил воспользоваться льготой многодетной семьи. Паспорт с шестью печатями в разделе «дети» документом признан не был: пожилая женщина в темной одежде, с печатью глубокого смирения на лице, потребовала с меня свидетельство, что я на самом деле «многодетный».

– Извините, – отвечаю, – свидетельство выдается на одного из членов семьи. Сделано оно на маму, которая находится далеко отсюда.

В ответ я был переадресован на столь же дальний адрес вместе со всеми своими притязаниями.

Часто приходится слышать расхожую фразу, что вот там-то люди ведут себя как запрограммированные машины, а здесь – мы живые и настоящие. Не отрицая нашу подлинность и настоящесть, не могу не отметить, что вложенная программа задает общее поведение элемента в системе. Вот еще один случай из десятков, запавших мне в память: Кливленд, необъятный дисконт-центр, я копаюсь в столь же необъятной коробке с рубашками, выбирая подходящий мне ярлычок. Проход узкий и длинный, по сторонам – одежда: где висит, где в коробках разложена; поперек прохода – моя тележка развернулась. Вдруг с ужасом замечаю, что уже целая очередь, несколько человек с тележками, терпеливо дожидается, когда я освобожу проход. Стоят спокойно, в ответ на мои сбивчивые извинения и спешные развороты – улыбаются:

– Выбирайте, не торопитесь!

Новые открытия ожидали меня и на борту самолета. Приходя в себя от перенесенных перипетий, я попросил у стюардессы маленькую бутылочку красного вина, на четверть литра. На перелете через Атлантику такие бутылочки раздавали бесплатно. Но этот рейс был внутренним, и чего-то там бутылочка стоила. Отступать было поздно.

Из глубин моего портмоне я извлек купюру с портретом Бенджамина Франклина. Легендарную русскую банкноту девяностых годов, основной инструмент расчета тогдашних коммерсантов. Судя по реакции девушки, осторожно, двумя пальчиками принявшей купюру, вручались ей такие деньги нечасто.

Вернулась стюардесса спустя минут десять-пятнадцать с моей соткой и презентом в виде бутылки вина – от американской компании гостю из России. Похоже, разменять банкноту во всем самолете ей не удалось. Не в ходу, видно, были в Штатах такие деньги, в отличие от нас. Вторая победа за первые сутки пребывания на чужой земле. Хорошее начало.

Прилетели мы в Чикаго глубокой ночью. Аэропорт O'Hare, ночь, огни, хайвей до уютного пригорода Oak Park, где жили мои хозяева – Леонард и Салли. Леонард – юрист, Салли – риелтор. Вот и уютный домик с белым штакетником, вот мне представляют мою комнатку. Вот кухня, вот душ. В ту ночь спалось мне сладко.

Запись 12.05.2017. Где я жил в Чикаго

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В подобные стажировки люди ездят, как правило, группами и живут в отелях, так что общаться приходится на родном языке. Мне же очень повезло – спасибо организаторам стажировки: ехал я один, и жить мне пришлось не в отеле, а в принимающих семьях. Есть в Америке такая федеральная программа, по которой люди сами изъявляют желание принимать стажеров из-за рубежа. Все мои «хосты» (хозяева, принимающие гостей) имели отношение к недвижимости и относились к верхушке среднего класса. Среди них были юристы, риелторы, владельцы компаний в сфере недвижимости и страхования.

Пожить в семьях и побывать в гостях довелось в самых разных местах: частных особнячках в престижных пригородах Чикаго, многоквартирных жилых домах средней этажности во «внутреннем городе», небоскребах в самом центре города и на его окраинах.

Один пожилой бизнесмен из страхового бизнеса, Джордж Маккой, жил в высотном здании стиля «ар-деко» на берегу озера Мичиган. Каждый этаж небоскреба имел по одной квартире, двери из стильного лифта эпохи «ревущих двадцатых» открывались прямо в апартамент из пятнадцати комнат, уставленных антикварной мебелью, отделанных дубовыми панелями и почти сплошь увешанных картинами. В цокольном этаже были бассейн и тренажерный зал, куда я забегал утром и вечером. Наверху располагался роскошный пентхаус с террасой по периметру.

Как раз во время моего проживания у пожилого джентльмена владельцы апартаментов решили почистить фасады, сделанные еще в начале прошлого века из известняка, достаточно потемневшего за протекшие годы. Собрались, приняли решение, распределили расходы – примерно по триста тысяч долларов на каждого собственника. При мне уже монтировались леса и начинались работы. Я поневоле вспомнил наши собрания и отношение наших собственников к общедолевой недвижимости…

Еще одна хост-семья произвела на меня большое впечатление. Престижный пригород в северном Чикаго, заборов и калиток нет: газон, дорожка, лесенка, терраса. Входные двери – все из стекла, на замок принципиально не запираются. Прихожу с работы пораньше, хозяев нет, двери – открыты. В доме – два лабрадора, бегом ко мне. Потрепал по мордам, пошел в свою комнату наверх.

Как-то отъехали мы на пару кварталов – мороженого покушать. Паркуем машину. Ключ – в замке зажигания оставлен, сумка с видеокамерой – на заднем сиденье. Кабриолет, верх открытый.

– Не унесут? – спрашиваю.

– В этих местах, Игорь, воры не водятся.

Глава семьи, Уэйн Вандербергер – бывший чемпион Штатов по плаванию. Тридцать четыре года – все, конец спортивной карьере. В тренеры идти не захотел, платят мало. Пошел в недвижимость, рискнул, поднялся. Как и все, по голову в кредитах – там без этого никак. Пригласил в офис, рассказал про бизнес.

– Видишь, – говорит, – люди в офисе сидят? Все очень умные, все меня умнее. Зарплаты я им большие плачу. Я им плачу, а не они мне, понимаешь! Они умнее меня, а на меня работают! В бизнесе просто умным мало быть, нужны другие качества, как в спорте. Сил нет, дыхание кончилось – а ты плыви, будь первым.

– Что ты от бизнеса хочешь? Денег, интересной работы? Те, кто наркотиками торгует, – у них и деньги есть, и работа как в кино. Только долго они не живут, а если сядут, то очень надолго. Главное – среди каких людей ты находишься. Окружай себя людьми, за которыми нужно вверх тянуться, на пару голов выше тебя. Тогда, может быть, научишься чему-то. Умствовать в бизнесе особо не надо, главное – здравый смысл! Чем наша страна хороша? Ты можешь быть хромым мексиканцем из трущоб, а к сорока годам забраться на самый верх, стать миллионером или губернатором. Думаешь, мало у нас таких? Главное – куда ты движешься, какие люди тебя окружают!

Действительно, он и сам являлся живым примером этому.Его сыну было лет за тридцать. Сам вырос в приличном районе, окончил университет в Чикаго. Работа его была – развозил почту по домам на велосипеде. Весил сынок центнера под полтора; сколько помню, спал он обычно долго, часов до одиннадцати дня. Жил с родителями, хотя в той среде это считается моветоном. Интересно узнать, чем он сейчас занимается, спустя пару десятков лет. Хотя какой тут интерес, все вполне предсказуемо.

Как-то супруга Уэйна после работы засобиралась к знакомой в Эванстон – цветок в горшочке отвезти.

– Игорь, а ты был в Эванстоне? Со мной не хочешь проехаться?

Поехали. Эванстон – это еще дальше на север от Чикаго, наверное, самый престижный и дорогой пригород. Заехали, вручили, чайку попили – вечереет.

– Игорь, ты про храм Бахаи слышал? Он недалеко, поедем?

Минут за десять доезжаем до холма. Рядом речка, в озеро Мичиган впадает, холм – весь в цветах и фонтанах. Эдем. Наверху – храм. Построен из бетона, выглядит как из кружев.

Зашли внутрь, смотрим: сквозь кружево все вечерним солнцем залито. Красота просто невероятная, как в раю, только что ангелов и птичек райских не хватает. Ходим, смотрим по сторонам. Смотрю, кто-то идет ко мне, улыбается, здоровается. И ненавязчиво все так! Пару слов – про храм, пару слов – откуда прибыл. Узнал, что из России, – еще сильнее заулыбался.

– Библиотека, – говорит, – очень хорошая у нас. И на русском книги имеются. Хотите посмотреть? Можете с собой взять, что понравится. Есть время? Можно фильм о нас посмотреть. Тоже на русском, тоже – бесплатно. Вы одни в зале будете, тихо, спокойно, музыка – устали, наверное, за день на работе?

Действительно, устал, а ему-то откуда ведомо? А в таком месте – сесть и навеки поселиться. Рай. И люди как ангелы: все им важно, все им интересно, всюду позаботиться о тебе желают.

– Спасибо, хочу погулять, посмотреть.

– Всего доброго, если что понадобится или вопросы будут, дайте знать.

Гуляли мы еще с полчасика и внутри, и снаружи, пока совсем не стемнело. Тот самый «ангел во плоти» все время был не близко, но в поле зрения, как вышколенный менеджер в очень дорогом бутике. Чувствовалось: подними я руку – тут же рядом воплотится, как джинн из бутылки. Профессионально люди работают!

Запись 13.05.2017. Не было бы счастья…

Категория: БОЛЬНИЦА

Позавчера нас с Владиком неожиданно опять перевели в другой бокс, только что «генерально» прибранный. Перевели, как ни странно, по просьбе – да что там просьбе, категорическому требованию! – нашего соседа, того самого упитанного молодого родителя трехлетнего мальчика.

Признаюсь, мне за его сыночка было очень тревожно с самого первого дня нашего пребывания в боксе. То он где-то бродил, то сидел спиной на самом краешке кровати, разбираясь с чем-то в складках смятого одеяла, в то время как папа храпел и ворочался между ним и стенкой. В один из таких моментов я не удержался и пошел за сестричками – а вдруг ребенок упадет навзничь, затылком назад!

Сестрички пришли, мальчика подвинули. Попытка растолкать папашу ни к чему не привела. Состояние его было весьма странное, заторможенное, на обычный сон не похоже, хотя и алкоголем вроде не пахло. В «пробуженном» состоянии повел он себя куда более агрессивно, чем обычно. Девчатам пришлось вызвать местную охрану, выглядевшую, впрочем, как самый настоящий ОМОН – и по стати, и по экипировке. В наличии были даже шлемы, дубинки и наручники.

Краткая беседа оказалась на удивление результативна, папа заметно притих. Как оказалось – ненадолго. Спустя минут десять в коридоре он уже растолковывал нашему лечащему врачу, достаточно молодой женщине, почему с таким лицом и таким характером она никогда не найдет себе мужика. Мужика достойного, такого, как и он сам. Потолковав о насущном, «мужик» счел за лучшее опять предаться сну.

Спустя пару часов сынок, предоставленный сам себе, все-таки споткнулся о наш провод, упав личиком на пол. Жалко, что и говорить. Гневу проснувшегося папы предела не было. Ребенок плакал во весь голос, папа, подобно Зевсу, метал громы и молнии. Судя по его речам и жестам, папа готов был обрушить и удары чем-то покрепче. Виновником всех его бед и страданий был, разумеется, я – ложка дегтя, гвоздь в заднице, пуля в сердце.

Я молчал, боясь испортить ситуацию. Мой сопалатник ратовал за наше немедленное удаление из его бокса – некогда спокойной и мирной обители. Нам повезло: к очереди на заселение как раз была подготовлена палата, так что спустя полчаса я уже перетаскивал на новое место наши многочисленные пакеты.

Счесть ли это за лучшее – не знаю. Немного отлежавшись по разным боксам, скажу – везде примерно одно и то же: работающие весь день телевизоры, дети с планшетами и телефонами, досужие разговоры без конца, срывающиеся голоса и окрики на плачущих детишек. Окриков у нас немало, особенно по ночам. Курят очень многие. Книги в руках по-прежнему вижу нечасто, когда вижу – радуюсь, пробую завести разговор.

Вот уже середина мая подходит, потеплело, спать я давно, уже пару недель назад, перешел на террасу – воздух там много свежее, чем в палате.

Запись 15.05.2017. Холдинг Inland Group

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Очень насыщенная практика в Чикаго была плотно ужата всего в один месяц. Первая неделя была посвящена ознакомлению с работой пяти небольших компаний, которые управляли кондоминиумами в уютных пригородах. По дню на каждую компанию, на понимание ситуации: что такое пригород в мегаполисе, кто там живет, каким образом и в каких зданиях, как происходит управление зданием и как устроена работа управляющей компании; как устраняются неполадки, как вывозится мусор, как решаются проблемы с жильцами и какого рода могут быть эти проблемы; что представляет собой собственник такой компании, кто такой – управляющий отдельно взятым домом. Это было нечто вроде моментального фото; экспресс-знакомство с отраслью, реальными людьми и реальными ситуациями.

Следующие три недели предстояло провести на объектах холдинга Inland Group. В его состав входило более полутора десятков компаний, занимавшихся строительством, реконструкцией, инвестициями, куплей-продажей, финансовыми услугами, страхованием, вывозом мусора и прочей многообразной деятельностью, имеющей отношение к сфере недвижимости. Основным объектом стажировки явился кондоминиум Gordon Place Terrace 711 W в северном Чикаго.

Незадолго до этого старое многоэтажное здание из красного кирпича было задешево куплено компанией. К моему приезду ремонт был уже практически закончен, здание населялось нанимателями и покупателями апартаментов. Изюминка состояла в том, что арендная плата и платежи по кредиту были примерно одинаковы. Но взяв кредит, ты становился будущим собственником квартиры и имел совершенно другие права в кондоминиуме.

Первые дни я провел с рабочими, приводившими в порядок различные компоненты большой системы и осуществлявшими эксплуатацию комплекса. Вся производственная цепочка была показана с самого низа. Далее я узнал, что такое джентрификация (облагораживание пришедших в упадок городских зон). Россия даже сейчас находится на третьей стадии процесса урбанизации, а Соединенные Штаты перешли уже на пятый уровень, представляя собой практически лабораторию территориального развития. Многие процессы, которые сейчас у нас только зародились, там можно изучать уже на финальных стадиях, буквально «под микроскопом». Многое из увиденного в ту пору заставило серьезно задуматься и, спустя десяток лет, вернуло меня обратно в стены альма-матер – архитектурного факультета. На сей раз – уже в качестве исследователя и преподавателя.

В России в девяностые годы прошлого века началась исейчас активно идет массовая субурбанизация, то есть интенсивная застройка пригородов коттеджными поселками и многоэтажными микрорайонами. Америка этот этап переварила и оставила позади. Бескрайние малоэтажные пригороды массово и тихо стагнируют; многоэтажные кварталы социального жилья давно превратились в трущобы и места, в массе своей небезопасные. Городская ткань крупных городов, так называемый «внутренний город» (Inner City), также в свое время подверглась стагнации и превратилась в трущобы. В девяностые годы начался обратный процесс переселения среднего класса из малоэтажных пригородов в среднеэтажную застройку внутри городской черты – та самая джентрификация. На этом рынке холдинг активно работал.

Одним из наиболее прибыльных направленийдеятельности Inland Group был редевелопмент (объекты нежилой недвижимости перестраиваются в жилые дома) пустующих производственных зданий, занимающих огромные площади в Inner City Чикаго. Интерьеры и фасады зданий сохраняли прежний вид, полностью менялось инженерное оборудование, планировка, окна. По закопченному кирпичу и бетону в интерьерах проходили пескоструйным аппаратом: на выходе получалось очень комфортабельное жилье в модном стиле Loft. Зачастую начало продаж требовало только обустройства пары-тройки типовых апартаментов и офиса для работы с клиентами, прибыльность бизнеса составляла под сорок процентов годовых, что буквально запредельно для американской экономики.

А начинала компания, как часто случается в Штатах, с нуля. Трое молодых приятелей, бывших школьных учителей, решили организовать свое дело. Начало их бизнеса совпало с концом семидесятых годов – время глухое и депрессивное для американской экономики. Первые попытки и первые несколько лет были, как часто случается, неудачными. Собственно, бизнес начался с примитивной схемы – покупки квартиры в кредит с последующей сдачей ее в аренду. Этими платежами погашали проценты по кредиту. Далее – купили другую, третью, потом начали приобретать и ремонтировать дома в депрессивных районах, сдавая и продавая квартиры в них, затем появились дополнительные услуги и направления. Бизнес рос, шишки набивались. В Штатах к этому принято относиться спокойно, у нас – по голове не гладят, в чем я лично имел возможность неоднократно убедиться, отрабатывая различные гипотезы и модели. Опытом и методами коллеги делились охотно, искренне высказывая надежду, что на абсолютно пустом рынке России получится сделать не менее удачный проект, чем в конкурентном Чикаго.

Кураторство стажировки осуществлял непосредственно один из соучредителей и топ-менеджеров холдинга Николас Хелмер, совместно с президентом всей компании Дэном Гудвином. Сами они на наш дикий рынок не стремились, имея прецедент работы с украинской недвижимостью.

За несколько лет до этого, в начале девяностых, холдингу было предложено купить за смешные для Америки деньги постсоветский многоквартирный элитный дом в Ялте, недалеко от берега моря, почти достроенный в конце восьмидесятых годов. Сделка выглядела очень перспективно, объект был приобретен, подключен к сетям коммуникации, разработали план обустройства и продаж апартаментов. Уже в процессе работы обнаружилось множество нюансов – к примеру, электричество и горячая вода в Ялте подавались, как правило, с ежедневными перебоями. Ни о каком выходе на рынок элитной недвижимости с такими нюансами и речи быть не могло. Объект был законсервирован, а инвесторы зареклись работать с постсоветским рынком.

В последнюю неделю стажировки мне показали, как функционирует центральный офис компании. Это было огромное, широко распластанное по территории трехэтажное здание в офисном пригороде Oak Brook, постройки еще годов семидесятых. В свое время компания удачно купила по дешевке этот объект и приспособила для своих целей, собрав под одной крышей все подразделения. Система управления поразила своей демократичностью. Руководство размещалось в достаточно скромных кабинетах, включая основателей компании. Никаких тебе столов буквой «Т», никаких задних комнат с кожаной мебелью и буфетом. Для собраний приспособили отдельное помещение в углу коридора, две стены которого были сделаны сплошь из стекла. Там имелось все необходимое – мебель, мультимедиа, офисная техника, если понадобится что-то оперативно распечатать.

При надобности любые сотрудники могли забронировать комнату в порядке очередности, те же условия распространялись и на высшее руководство. Все обращались друг к другу по именам, для сотрудников были предусмотрены кухоньки с бесплатным молоком, кофе, чаем, сливками, сахаром. Мелочи, вроде… И еще много таких мелочей там присутствовало.

Система взаимодействия с собственниками жилья в американской действительности, на удивление, оказалась практически идентична тому, что по наитию, буквально на ощупь, «по кирпичику» создавалось в Воронеже. Также была управляющая компания, были ТСЖ, была их некоммерческая ассоциация, были некоммерческие проекты по социальным направлениям, получавшие серьезные льготы, субсидии и преференции. Вместе с тем было вполне очевидно, что российская реальность не позволит прямо скопировать чужой опыт.

Запись 19.05.2017. Рави

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Рабочие дни были насыщены до предела. Днем – слушал, говорил, читал, впитывал в себя все, что видел вокруг; вечерами – подводил итоги прошедшего дня. Хотя вечерами нас часто приглашали на самые разнообразные мероприятия. Однажды довелось играть в большой теннис с местным раввином. После игры был удостоен приглашения на праздник в синагогу. Пожилой раввин провел по синагоге, показал место, где свитки Торы хранятся. И вообще, мои отношения со старшим поколением складывались чрезвычайно интересно. Напротив, посиделки в ресторанах с местной молодежью вызывали только разочарование своей пустотой. Говорить было абсолютно не о чем: пиво, спорт, ток-шоу, музыка.

На одном из корпоративных мероприятий познакомился с очень симпатичной женщиной – возрастом лет за сорок, выглядит на двадцать пять; Америка, у них это дело обыкновенное. Разговорились – оказалось, она глава фирмы, которая в холдинге за инвестиции отвечает. А супруг ее – далее из беседы следует – индус, инженер-конструктор, в фирме SOM работает.

Вот так! А я эту фирму со студенческих лет знаю и люблю: пошел дифирамбы петь, какие они молодцы и как замечательно строят. В общем, звонит она супругу, а он, в свою очередь, приглашает меня завтра вечером к ним домой – кофейку попить.

Гляжу – дело серьезное намечается. После обеда отпрашиваюсь в фирме, еду в чикагскую центральную библиотеку. Библиотека вся в наворотах-изысках, гранит, бронза – стиль постмодерн: мимо не пройдешь. Спрашиваю все про фирму SOM, несут мне кипу красочных альбомов; сижу, изучаю, ищу фамилию того инженера, где и что он строил. Дом, куда меня пригласили в гости, тоже их фирма строила, а конструкции – он проектировал.

Найти дом оказалось несложно – от библиотеки минут двадцать пешком через центр; дом на восемьдесят четыре этажа, в форме трилистника с закругленными концами, на самом престижном месте в городе – на мысу, за которым бывший военный пирс, сейчас – центр развлечений Navy Pier.

Весь фасад – сплошное остекление, кругом – панорама города, парк, озеро Мичиган. Захожу внутрь – огромный холл, ресепшен – как в премиум-отеле, кругом – одни индийцы: и обслуга и жильцы. Оказалось, что один из самых дорогих небоскребов Чикаго целиком принадлежит индийцам. Внутри – все для автономной жизни: химчистка, прачечная, парикмахерская, фитнес-центр, магазины, даже кинотеатр свой имеется. На ресепшене пропустили меня к лифту, а жили мои хозяева практически на самом верху небоскреба.

Захожу внутрь, хозяйка встречает. Приглашает войти, я начинаю обувь снимать.

– Что вы, в Америке обувь не снимают!

– Так я русский, у нас по-другому нельзя!

Тут и индиец, супруг в дверях показался, встрял в беседу, дескать, и у нас в Индии в дом в обуви не заходят, но это же Америка, где здесь культура! Хорошее начало беседы. Хозяина звали Рави. Возрастом уже за шестьдесят, был он крепок, бодр и жизнерадостен.

Первым пунктом осмотра апартаментов стала коллекция элитных коньяков. Осмотрели, откомментировали – пришел черед дегустации. Всего понемножку попробовали – и похорошело сразу. После – провели по квартире. Он, как строитель, для себя объединил пару соседних типовых апартаментов в одно уютное гнездышко на полдюжины комнат. Про виды из окон я уже говорил – дух захватывает.

Прошли, насмотрелись, присели: разговор зашел об архитектуре. Я про одно здание вспоминаю, – ну, как мне оно нравится!

– Так я же его лет двадцать назад в Эмиратах строил!

– А еще вот это здание замечательное, – тычу пальчиком в картинку на стене.

– А это тоже мой проект, это мы в Австралии строили. А это – мы вместе делали с другом из Бангладеша. Мы с ним в Штаты практически в одно время приехали, – продолжает хозяин, – после войны, годах в пятидесятых. Английский язык – три слова, красное пятно на лбу, одежда наша, национальная– «дхоти курта». А сейчас бюст моего друга в холле Сирс-Тауэр стоит, недалеко отсюда, хочешь, съездим, наверх поднимемся. Самый высокий небоскреб в Штатах, а конструкции – мой друг проектировал.

– Да был я уже там недавно, – отвечаю.

– Ну, посидим еще здесь, Игорь, а затем в ресторан наверх поднимемся. Он на крыше у нас: крутится вокруг оси понемногу. Лампочек там нет, в зале – одни свечи. Вот как солнце будет заходить, сходим, увидишь закат на озере. Сын у меня тоже на инженера выучился, вон видишь – там, к югу, в паре километров от нас, трехэтажные кондоминиумы? Он там и живет, с семьей, квартиру купили, место хорошее. Карьеру в Америке хорошо делать, если всерьез на работу настроен. Сам, кстати, перебираться к нам не думаешь? Наших людей из Индии – видишь уже сколько вокруг? Все с нуля начинали, многие доросли до президентов компаний. Вот какое здание себе построили – и не одно оно такое в Чикаго.

Запись 22.05.2017. Давид, Милица

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

С нашими, русскими, тоже неоднократно пришлось пересекаться в самых различных ситуациях. В холдинге их было немало, в массе своей – на средних управленческих должностях: нечто вроде нашего мастера или прораба. С одним из них, Давидом, судьба столкнула меня на второй неделе стажировки.

Давид, улыбчивый, крепкий, сухопарый, возрастом слегка за пятьдесят, работал в одной из дочерних компаний холдинга. Былую советскую жизнь он вспоминал сочно, с заметной ностальгией: Баку, квартира в центре, многонациональный двор, где каждый вечер что-то совместно отмечалось за длинным столом под раскидистым деревом; пиджак в шкафу со стабильной заначкой в три сотни рублей в потайном кармане; по выходным – друзья, «Москвич», шашлыки и рыбалка на побережье Каспия. Все было как у людей, и работа не то чтобы особо напрягала.

Перелом в его жизни произошел в конце семидесятых, в загранпоездке Давид спрыгнул за борт теплохода в порту, доплыл до берега и смог как-то обустроить свою жизнь в новой реальности. Меняя страну за страной, он обрел новое отечество под звездно-полосатым полотнищем. Ныне он трудился прорабом; подопечными Давида в основном были люди с темным цветом кожи и низкой квалификацией.

О новой жизни в свободном обществе Давид говорил со значительно меньшим энтузиазмом, чем о тяжелом советском прошлом: была здесь своя непростая специфика, примеры которой были приведены во множестве. Непростые ситуации, совершенно нетипичные для России, повсеместно присутствовали в отношениях с подчиненными, коллегами, начальством, соседями, соотечественниками; везде приходилось держать ухо востро и нос по ветру. Я, со своей стороны, поделился рассказами о жизни в новой России, своей работе, моих впечатлениях о США; рассказал также о знакомстве с индусом Рави и его очаровательной супругой.

История заставила Давида сделать паузу: он задумался и засопел.

– Да, с индийцами я тоже сталкивался, где сейчас индийцев нет! Везде они, как и китайцы. Здесь эта тройка называется «ЧИП» (т.е. дешевка): Чайна, Индиа, Пакистани. Работают они незадорого, каждый тянет за троих, все точно в срок и без приключений. Устроится куда такой, через год-другой глядишь – уже группой руководит; скоро в группе еще индийцы появляются, пашут, как звери, а он – еще выше идет. Поднимется – за собой своих наверх тянет, да и они его снизу подталкивают. Вот так они и до начальников, вице-президентов дорастают, компании собственные открывают. Выходят в апперкласс, короче говоря.

– Взять, к примеру, арабов или испанцев – они на рынках, в основном, торгуют. У китайцев или итальянцев – рестораны. Индийцы – программисты или управленцы. А мы кто? Что о нас кому известно? Никто не знает, чем русские на жизнь зарабатывают. Вот и глядят соседи на нас, либо как на паразитов, живущих на пособие, либо на бандитов, замешанных в подпольном бизнесе или криминале.

– куда ни погляди, местные русские – сплошь лузеры (патологические неудачники), – продолжал Давид. – В бизнес с нашим народом влезать – одни траблы-проблемы: то денег нет, одни вздохи; если деньги пойдут – за твоей спиной чудеса разные начинают твориться. Карьеру мало кто делает: многие по домам, на вэлфере-социалке сидят, кто-то лайсенс-лицензию берет по франшизе – квартиры убирать или там газоны стричь. Тут уж как повезет; бывает, на проезды больше времени потратишь, чем на саму работу. Даже в гавернмент эйдженси (местные органы власти) на аппойнтмент-прием, чтобы вэлфер получить – и то опоздать умудряются!

Безусловно, опыт моего наставника имел частный характер. Хотя, как я подметил за годы моего общения с сотнями людей из делового мира: те, кто остался в России, сделали в среднем гораздо более успешные карьеры, нежели те, кто уехал за рубеж в поисках лучшей доли. Меня все тянуло задать вопрос Давиду: зачем же он выпрыгнул с того злосчастного теплохода и стоила ли игра свеч? Но я держал язык за зубами, боясь спугнуть текущую живо беседу.

– Вот этого выгони, попробуй, – Давид кивнул головой в направлении негра необъятных габаритов, неторопливо убиравшегося неподалеку. Мы перешли на русский. Переход на родной язык давался Давиду нелегко.

– Вот он, с вакуум-клинером в ливинг-рум копошится, пыль сосет, барахло с места на место таскает. А сначала его на финишинг поставили, отделку по-нашему. Мы тогда блок на Брук-стрит сдавали, торопились, срок поджимал. Дедлайн. Так он апартмент с двумя бедрумами так покрасил – все сдирать пришлось, со шпаклевкой вместе. Я объясняю ему ситуацию, что так работать нельзя, что надо по-другому. Назавтра на объект сам вице-президент, Ник Хелмер, приезжает: – Ты что, Давид, извинись немедленно! Не может красить – пусть носит, подметает, монтирует. Он, оказалось, уже к своему лойеру наведался, который по харрасментам и дискриминации. Жалобу на компанию собрался писать. И ведь не уволишь такого! Как мне после объяснили, в Чикаго, да и не только там, существовали обязательные квоты на трудоустройство различного рода меньшинств: негров, мексиканцев, геев, лесбиянок, больных СПИДом, инвалидов и проч. Любая контора, государственная или частная, была обязана эти квоты блюсти, их невыполнение грозило серьезными санкциями.

Не все просто в Америке – даже при самом благоприятном раскладе. Как-то свел случай с одной женщиной из бывшей Югославии. Престижная работа в банке, машина хорошей марки, муж, двое детей, домик в неплохом пригороде. Самой – лет слегка за сорок, смотрится – под тридцать; стройная, яркая и симпатичная брюнетка. Собирались домой после работы, вызвалась подвезти меня до метро. Пока ехали – разговорились; после Милица еще на стояночку у кафе на полчасика заехала – разговор продолжить. В Штатах вообще такие разговоры не приняты; и я это понимал, и она. Мы вместе без слов понимали, что другого шанса на подобную беседу у нее просто не будет.

– В Штаты я приехала лет в восемнадцать из социалистической Югославии. Конец семидесятых – не самое простое время: кризис, безработица, бедность. По первому впечатлению – все показалось раем. Отучилась, вышла замуж, работа, дети, все в порядке. Как мы жили в Югославии? Дом, улица, все друг друга знают, все друг к другу в гости заходят. Постоянно – гости, постоянно – праздники, хотя жили очень небогато. Друзей у родителей, да и у нас, очень много было. Здесь – никого. Знакомые, конечно, имеются. Встречаемся изредка в кафе, быстро поедим; каждый за себя заплатит – поехали. Говорить особо не о чем: спорт, шоу, новости, телевизор. У детей с четырнадцати лет жизнь своя, я их почти не вижу. Да, дни рождения дома проводим, вместе. Минут десять-пятнадцать: поели быстро, поговорили быстро – и засобирались. Дела ждут. Что за дела – мне неизвестно, своя у них жизнь. Если проблемы обсудить требуется – психолог для этого имеется. Триста-пятьсот долларов в час, смотря какой психолог. Теперь я понимаю, какая моя мама счастливая в Югославии была. Мне до такого счастья – как до неба.

Ответить мне было нечего, я просто слушал. Мы понимали, что той Югославии уже нет и не будет, вместо нее – свежие руины, разрушенные мосты, заводы и города. Попрощались, я побежал на метро.

Запись 24.05.2017. Энн приглашает меня в гости

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В то время, когда я жил в особняке Уэйна, в престижном районе северного Чикаго, его дочка, Энн, вызвалась помочь в обустройстве второй половины моих рабочих суток. Было ей лет за тридцать. Несмотря на молодость, свою жизнь Энн обустроила с толком, основательно, имела пару кондоминиумов, один из которых сдавала в аренду. Как-то Энн пригласила меня в гости к своему бойфренду, как это у них называется, – студию его посмотреть.

На розовом кабриолете с открытым верхом мы заехали в дебри внутреннего города Чикаго. Мимо проносились обшарпанные стены, граффити, мусор, пустынные улицы с грязными старыми авто. Закрытые давно заводы, магазины, кафе. Застарелая пыль на стеклах и мебели. Пешком в тех местах не гуляют. Мы завернули к брошенному заводскому корпусу, где-то в районе улиц Монро и Эшленд. У ворот один негр-охранник сидит, непонятно, что и от кого охраняет. Людей и машин на улицах нет, пусто. Ворота открылись, мы въехали. Снаружи машину не оставишь – опасно.

Дальнейший путь я вспоминаю с трудом, мы как будто оказались в лабиринте или в фильме Тарковского «Сталкер». Железная помятая дверь в грязной кирпичной стене. Узкий коридор с облупившимися и потертыми стенами. Полы, которые не метут, и мусор, который не убирают. Старая мебель, какие-то железные ящики на стенах, из которых – как будто кишки из распоротых тел – вываливались разномастные спутанные провода. Дальше путь шел через пустой цех, в нем была дверь, такая же, как и на улице. Дверь вела на лестницу с ржавыми перилами и сбитыми, потертыми ступенями. По ней мы поднялись на третий этаж. Потолки высокие – метров по пять-шесть, так что подъем был непрост. Ремонта здесь тоже давно не было. Дошли, наконец, до верха. Думаю, что же дальше-то?

Негр открыл очередную дверь, и мы оказались в очень большом помещении. Заходим, осматриваемся, обувь, понятное дело, не снимаем. Но полы здесь были уже чистые, без пыли и мусора. Стены выложены из старого красного кирпича, колонны – из бетона. Видны следы копоти, ржавая арматура местами торчит. Однако пескоструйкой слегка местами прошлись, подновили. Потолки высоченные – производство было, как-никак. И окна – от пола до потолка по стенам, сплошь. Окна – современные. Всего-то в километре – деловой центр Чикаго.

Самого бойфренда дома не оказалось – жизнь его была поминутно расписана между множеством самых разных занятий и сфер жизни – бизнеса, культуры, спорта, рекламы, общения.

– Вот, кстати, журнальчик на столике – посмотри! Это Джон тут прыгает с волшебной палочкой!

Я знал, что Джону уже далеко за сорок, но парню на глянцевой обложке никак нельзя было дать более четвертака. Сухой, поджарый, спортивный, с сияющей улыбкой во всю ширь.

Стиль жизни Джона зримо воплощался и в многочисленных артефактах его обители. Столик, на котором лежал журнал, представлял собой ржавую вагонетку с какой-то железнодорожной свалки; высотой она была в полметра, на ней – толстое стекло, толщиной полтора-два сантиметра. В интерьерах преобладал винтаж с помоек, на деревянных стойках-колоннах висели потертые указатели улиц Нью-Йорка.

Снял Джон эту студию, метров под триста общей площади, за сущие гроши и на большой срок. Такие же гроши приплачивал охране за круглосуточный просмотр телевизора и периодические проводы гостей наверх. Студия объединяла в себе все функции: жизнь, офис, хранилище готовой продукции. Было даже некое подобие спортзала со штангой и гантелями.

Основное помещение студии имело форму неправильного треугольника: вход располагался в середине одной из сторон, в углах по бокам были расположены офис и склад. В углу напротив входа царственно высился главный объект – кровать формата «кингсайз», поднятая на невысоком подиуме. Мы поднялись на подиум – я осторожно, как в некое сакральное пространство, Энн – уверенно и привычно: не впервой, понятное дело. За панорамным окном, во всю его ширь, разномастные – как в акульей пасти – зубья небоскребов вгрызались в красное, с прожилками, как кусок мяса, небо. Я понемногу узнавал отдельные здания – слева Джон Хэнкок высится, справа – Сирс Тауэр (бывший, сейчас по-другому), между ними – здания поменьше, этажей до полусотни.

Производил Джон галстуки премиум-класса, долларов по триста–пятьсот за штуку. Впрочем, производил – сказано громко. Дизайн делали в Англии; материал поставляли из Франции и Италии; шили галстуки китайцы в сараях на гиблой окраине Чикаго, а сеть партнеров делала дистрибуцию по всему миру. Он осуществлял через интернет координацию всего этого процесса, а для души снимался в разного рода рекламе. «Креативный» бизнес, под стать владельцу.

Владельца мы дожидались, наверное, около часа. Энн показала мне галстуки и угостила хозяйским кофе. Когда Джон приехал, пламенеющая ширь заката, подобно шагреневой коже, уже съежилась до узенькой полоски. «Акулья челюсть», видимо, пожрала все, что смогла. Побеседовав и попив кофе, мы засобирались домой.

Спустя пару дней Энн мне опять позвонила – в тот момент я общался с рабочими на одном из объектов компании.

– Игорь, на завтрашний день у тебя уже есть планы?

Планы у меня были всегда, но я благоразумно поинтересовался ее намерениями.

– Игорь, нас приглашают сразу на несколько вечеринок. Мои хорошие друзья. У одних – годовщина свадьбы. У других – день рождения. Я говорила, что у нас гость из России. Я про тебя рассказала, надеюсь, ты не против. Всем интересно, все хотят тебя видеть.

Я сказал, что ничего не имею против, что мне тоже интересны другие люди. Тем более что с Джоном мы пообщались всего ничего – не более получаса. Договорились мы встретиться завтра на углу улиц Фуллертон и Шеффилд в четыре часа дня.

Чтобы не ударить лицом в грязь, еще с вечера я отгладил костюм, взятый из дома как раз для случаев подобного рода. Перебирая сувениры, отдал приоритет двум бутылкам «Столичной», купленным в дьюти-фри в Шереметьево и до сих пор ждавших своего часа. По одной бутылке на каждую компанию. Маловато, конечно, по нашим меркам.

От кондоминиума, где на тот момент я практиковался, до перекрестка было недалеко, метров триста. Хотя сам район считался не очень благополучным, но днем здесь было достаточно безопасно. Старые трехэтажные здания, линялые, потускневшие вывески, местами – закрытые магазины, грохочущая эстакада надземки где-то на уровне третьего этажа. Людей на улице было много, но в основном плохо и как-то некстати, не по сезону одетых. Я же в своем костюме смотрелся явно белой вороной в этом окружении, однако ощущения дискомфорта не возникало. Напротив, меня переполняли ожидания.

С утра я удовольствовался легким перекусом, от ланча и обеда отказался. Кто же ест перед днем рождения? И перед годовщиной свадьбы – в придачу! Руку приятно тяготил портфель с двумя бутылками «Столичной», обильную закуску к которой я уже предвкушал.

Вот уже наш перекресток с массивными стальными опорами эстакады. Рядом с одной из опор – знакомый розовый кабриолет, а вот и Энн вылезла, радостно машет мне рукой из-за машины. В честь праздничного вечера Энн украсила себя блеклой розовой футболкой, под ней была черная майка, чуть подлиннее футболки, напуском на джинсы – столь же линялые, как и все остальные предметы гардероба дочки американского миллионера. Признаков макияжа у Энн, как, впрочем, и у любой прыщавой американской студентки, я не замечал ни разу. Отмечу, однако, что – в отличие от моего прикида – наряд Энн никак не контрастировал с окрестным пейзажем.

Погода стояла теплая, майская, верх у кабриолета был поднят, и мы, обдуваемые свежим ветерком с озера Мичиган, выдвинулись в путь.

Первая пара, к которой мы направлялись, жила в пределах «внутреннего города». Ехали мы недолго, не более получаса, крутясь туда-сюда в плотно завязанной сетке чикагских улиц. Жилая застройка вокруг была невысокая, в основном – по два-три этажа.

Дом наших хозяев – добротный, из старого красного кирпича, наверное, еще довоенной постройки, высотой в два этажа, но неширокий по фасаду – метров шесть-восемь. Дверь была не заперта – нас ждали. Первым из глубин дома появился виновник торжества – Джош. Дата была круглая – тридцать лет. Выглядел он молодо, спортивно, однако здоровая американская упитанность уже была ему присуща. Взгляд Джоша скользнул по моему лицу, быстро обтек в сторону и слился куда-то вниз. И сам он, при всей своей кажущейся раскованности и мужественности, оказался какой-то обтекаемый, невнятный. Разговаривая со мной, все время смотрел куда-то вбок, избегая прямого визуального контакта.

Пока Джош пытался выстроить с нами нечто вроде диалога из каких-то незначащих фраз, междометий и заливистых восклицаний, а мы с Энн уверенно подыгрывали ему в этом лишенном видимого смысла занятии, в обрамлении дверного проема, как в портретной раме, показалась его герлфренд – Линда. Если Джош, как типичный белый американец с англосаксонскими корнями, упорно культивировал свое тело, то его подруге эта целеустремленность была явно чужда. Вес Линды составлял добрый центнер с гаком, короткая темная юбчонка тесно охватывала мощные, как у Ивана Поддубного, ляжки в черных колготках. Мой костюм и в этой обстановке выглядел явно не на своем месте.

Перебрасываясь словами, как мячиками в большом теннисе – пара на пару, мы перебрались в ливинг-рум, то бишь гостиную. Интерес к России был явно свойственен нашим хостам – стены комнаты были украшены советскими плакатами годов славных тридцатых, стиля «быстрее, выше, сильнее». Видимо, смелые и мускулистые герои плакатов чем-то вдохновляли нашего именинника. Потыкав пальцами в плакатных героев, мы расположились на широком угловом диване, продолжая игру в слова. Темы были не ахти: спорт, ток-шоу, музыка – все одинаково далекие и не интересные мне.

– Игорь, хочешь воды со льдом?

Мне откровенно хотелось жрать – от воды со льдом я отказался, ожидая настоящей закуски с выпивкой.

Я смотрел – почти с неприязнью, как вода льется из пластиковой бутылки по граненым стеклянным бокалам: с гортанным бульканьем, неравномерно, перемежаясь свсасываемым внутрь воздухом, как будто это была не бутылка, а некая рептилия. Свой подарок я еще не успел извлечь из портфеля, подыскивая подходящий момент. Бестолковый разговор струился еще минут сорок, как вода по камушкам. Я принимал и передавал подачи, но моя широкая улыбка уже понемногу окаменевала, а глаза фокусировались где-то посередине невысокого столика. Я отвлеченно медитировал на три стакана: медленно тающие камушки льда посылали мне лучики, холодные, как в обители Снежной королевы. Понемногу леденел и я, подобно Каю, пытающемуся собрать слово «вечность» из ледяных осколков. Мяса с горячей, дымящейся картошкой – предмета моих надежд – я так и не дождался.

Наигравшись словами и переместившись в машину Джоша, мы отправились искать ресторан. Надо сказать, что мест разнообразного общепита, на любой вкус и достаток, во внутреннем городе Чикаго очень немало – на каждом шагу и перекрестке. Мы пролетали их один за другим, но наш проводник упорно продолжал искать что-то свое. С ним никто не спорил – именинник!

Свой выбор именинник остановил на дорогом индийском ресторане, притормозив у самого входа. Высокий индус в высоком и разукрашенном тюрбане и длинной белой одежде принял у Джоша ключи, и мы, ведомые другим, не менее экзотическим персонажем, проследовали в глубины сказочной пещеры. Пещера тянула как минимум на дворец махараджи; острые запахи кружили голову и будоражили мой давно уже неспокойный желудок. Пока мои друзья спорили, доказывали и выбирали, я любовался причудливыми интерьерами, попивая воду из кувшина, словно пытаясь подменить насыщенность желудка его наполненностью. В меню, написанном индийской вязью, разобраться я бы не смог при всем желании. Нескоро, но мы определились; нескоро, но пища была нам доставлена.

В обители древней культуры я просто не мог наброситься на еду с маху, как некий варвар на волоокую полонянку. Едва себя сдерживая, я начал понемногу дегустировать множественные блюда: «с чувством, с толком, с расстановкой», – как нас учили еще в советской школе. Множественные блюда оказались как на подбор – острые, кисло-сладкие, перченые. Запивалось все это пивом. Американским, брендовым, лайтовым, не забывая о здоровом образе жизни.

Приученное ко многому еще со времен Советской армии и посиделок в институтских общежитиях, мое нутро первый раз переживало подобный опыт. Опыт, тяжкий для русского человека. Пряная индийская аюрведа, смешавшись с американским пивом в русском, голодном с утра брюхе, вместо чувства долгожданного насыщения создала нечто вроде изжоги, периодически сопровождаемой внутриутробным чревовещанием, достаточно, кстати, громким.

Счет нам принесли по-американски – отдельно каждому. По двадцать долларов «с носа», включая чаевые. Положив свою, аккуратно сложенную надвое зеленую бумажку с портретом Эндрю Джексона – испитого, с впалыми щеками, будто сидевшего всю жизнь на индийской диете, – в общую кучу мятых разномастных бумажек, я грустно задумался. За двадцать – да что там за двадцать, за десять баксов! – можно было очень неплохо покушать в приличном месте. Или купить хорошую книгу.

Но мои друзья были в восторге от вечеринки, в унисон что-то щебеча и напевая. Машина с прежним индусом ждала нас у входа. Энн сообщила, что вечер еще не закончен, нас ждет сюрприз от Линды – модная дискотека с отвязной компанией. Смеркалось. Модная дискотека оказалась здоровенным сараем без окон, с высоким, почти колхозным деревянным забором с одной стороны. У входа стояла немаленькая очередь «претендерс», но мы, прямо по-советски – по блату, обходя очередь, вошли внутрь. Как оказалось, у нас был заказан столик на четверых, точно на это время.

Пространство внутри было плотно набито телами разных оттенков и масс. Народ там не столько танцевал, сколько тусовался, переходя, а точнее сказать, протискиваясь от одной кучки к другой. Кто-то сидел у барной стойки, кто-то – за столиками, основная масса толклась в середине с дринками в руках.

Наш столик оказался на проходе к туалету и курилке, так что о спинки наших стульев, а порой и наши затылки и спины кто-то постоянно терся, пробегая взад и вперед. Хлопали двери, распространяя в нашу сторону свои, специфичные для каждой зоны запахи; шум стоял такой, что говорить приходилось буквально в ухо. Борясь с чувствами изжоги и голода, я вместе со всеми пребывал в перманентном дрейфе: от столика к бару, от бара – в сердцевину выпендривающейся толпы, оттуда – обратно, к столику с закуской и выпивкой.

– А это Игорь, наш гость из России! – представляла меня Энн налево и направо, пробивая линялой грудью дорогу в толпе.

Мне что-то улыбалось и говорилось, я включал ответный смайл и тоже что-то говорил. Назвать этот процесс общением можно было лишь с большой натяжкой: никто никого толком не слушал, да и не услышал бы в этом шуме и гаме.

Я вышел подышать свежим воздухом в место, отведенное для курения. Оно было на улице, на небольшом участке, размером не более двуспальной кровати в студии Джона, за тем самым дощатым колхозным забором. В пелене табачного дыма помимо меня «дышало» свежим воздухом еще с дюжину разного люда, прикладывавшегося попеременно то к дринку, то к сигарете. Еда в этом заведении была столь же символична, как и в предыдущем, индийском, – некая зелень, орешки и сухари. Ел я скорее по инерции, чтобы занять себя. Потусовались здесь мы недолго, не более получаса. На более длительный срок меня вряд ли бы хватило.

Джош привез нас обратно домой, мы пересели на розовый кабриолет Энн и поехали на годовщину свадьбы – продолжить вечер. Бутылку «Столичной» я так и не передал в накачанные руки Джоша – обойдется, все равно нечем было закусывать! Как мне после сообщила Энн, один только вход в «сарай» стоил пятнадцать долларов «с головы», не считая еды и выпивки.

На годовщину мы ехали уже в полной темноте, молча; луна светила ярко, как в кино про вампиров. И время было вполне вампирское – ближе к полуночи. Я высказал предположение, что гости могли уже разойтись, но Энн меня успокоила:

– Игорь, в это время здесь все только начинается!

«Только начинается», действительно, звучало обнадеживающе. Я живо представил себе свиную отбивную или хотя бы сэндвич с ветчиной и сыром. Честно сказать, волновал меня вовсе не уход гостей, а то, что к этому времени может остаться лишь нечто сладкое.

Место назначения представляло собой типичный дом в пригороде, в отличие от городского дома Линды и Джоша, где не было даже садика – лишь кусочек некоего окультуренного ландшафта. Минуя кусты, деревья и клумбы, мы проследовали в сад, где под луной и фонарями уже вовсю веселилась молодая компания. Вечеринка, как оказалось, действительно «только начиналась». Бутылки «Столичной» я вручил сразу, по приходе, твердо веруя, что закуска к водке будет соответствующая.

Бутылки пошли по рукам. Мои новые знакомцы одобрительно рассматривали этикетки и, передавая бутыли из рук в руки, как пароль, говорили заветное слово – «Столи!» Я сглатывал слюну, как легендарная собака Павлова.

Недалеко от нас горели жаровни. Я с надеждой озирался на них время от времени, округлял ноздри и втягивал воздух, пытаясь учуять приятные сердцу ароматы. Наверное, ветер дул в другую сторону. Накрытого стола в саду я не увидел.

– Наверное, еда дома, – подумалось мне.

Тем временем бутылки были откупорены и пошли по кругу. Дошла очередь и до меня. Отхлебнув свою долю, я не вытерпел и спросил, кивая в сторону жаровен, не подгорит ли мясо. Молодой, крепко сбитый глава семьи – видимо, сказывалось неплохое питание нескольких предыдущих поколений – меня успокоил: это угли, Игорь. Функция горящих углей, как выяснилось, была чисто эстетической.

Бутылки прошли несколько кругов, этапами, с передышкой. Гости прикладывались прямо к горлышку, но пили чуть-чуть, по-американски.Круглолицая молодая хозяйка где-то на третьем-четвертом круге наконец вынесла из дома нечто вроде большого подноса. Я отворотил голову в сторону, делая вид, что еда меня особо и не интересует – не за этим мы в гости ходим.

Еда мимо не прошла – хозяйка собственной своей ручкой торжественно вручила мне круглое печеньице.

– Хоуммэйд, – оценил я, принюхиваясь. Мне радостно закивали в ответ – хоуммэйд, сама лично готовила. Сохраняя свой окаменелый смайл, судорожно растягивая в стороны уголки губ, я смотрел на полнотелую хозяйку. Сухлая, рассыпающаяся печенька жгла мне руку, как некогда пепел Клааса сжигал сердце юного Тиля Уленшпигеля. Я представил, как втискиваю подсохший, слегка выпуклый кругляшок печеньки между ее крепких ягодиц, проворачивая по спирали, проталкивая вглубь подушкой большого пальца.

«Повеселились» мы еще с часок. Ближе к трем ночи Энн отвезла меня домой. Я принял душ, съел целый батон белого американского хлеба и завалился спать.

Запись 26.05.2017. Фронтир

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Поскольку вращался я в определенной среде, впечатления мои от Америки были очень красочны и весьма односторонни. Первую неделю меня возили туда и обратно на хозяйском кадиллаке, из окна которого я лицезрел очень красочные виды. В день седьмой состыковаться с кадиллаком не получилось. Мне отзвонились, попросили добраться домой на метро. Метро в Чикаго надземное; как его строили, хорошо описал Драйзер в трилогии о Фрэнке Каупервуде.

И вот я сажусь на красную линию в северном Чикаго, затем делаю пересадку на зеленую – на Оак-парк. Названия станций звучали как музыка, стекло и гранит пролетающих мимо небоскребов радовали глаз. Надземка располагалась на уровне второго-третьего этажей, и когда поезд на скорости огибал очередное здание, казалось, что этот-то угол мы уж точно стешем: настолько близко к зданию проносились вагоны. И вот Даун-таун позади, мы врываемся во внутренний город.

Мне сразу становится плохо. Реально плохо: даже в кино я не предполагал таких контрастов. Сразу, без оттенков и градаций, насколько видит глаз, однотипная картина: грязные, обшарпанные двух-трехэтажные здания с линялыми вывесками и всяким сбродом на улице. На первой же станции метро эта публика изрядно пополнила вагон, насытив его разнообразной речью и ароматами. Я же скромно сидел в своем костюме-тройке с кожаным портфельчиком на коленках, вспоминал американские фильмы конца семидесятых, типа «Воинов», и думал, что обычно в таких случаях может происходить, как себя при этом вести.

Я никогда не причислял себя к расистам, более того, как и любой советский школьник, всегда сочувствовал представителям угнетенных меньшинств. Но в этом вагоне моя вера в интернациональное братство впервые дала серьезную трещину, рост которой отнюдь не прекратился и даже не замедлился и по сию пору. Меня обильно инструктировали перед отъездом в США на всякие разные случаи. Данный кейс (задача-ситуация) оказался несправедливо обойденным. Было мне действительно очень некомфортно. Тем не менее, до своей станции я доехал спокойно, сохранив лицо, костюм, галстук и кожаный портфель.

Район, где я жил первую неделю, был очень респектабельным, много лет в нем обитал всемирно знаменитый архитектор Фрэнк Ллойд Райт. Там им было построено множество особняков и пара храмовых зданий. Однако в первые несколько дней моего жития здесь произошел еще один казус. Обосновавшись, я сразу же завел привычку по утрам и вечерам выгуливать хозяйскую собачку, бегая с ней трусцой.

Хозяевам эта привычка чрезвычайно импонировала. Окрестности того стоили, камера у меня была еще тех времен, пленочная. Фотографировал я беспрестанно. Дома здесь действительно были красоты невероятной – можно было изучать всю историю мировой архитектуры. Присутствовал романский стиль – этакие средневековые замки, в изобилии – эпоха Возрождения, немецкая и французская готика, колониальная классика, вплоть до модерновой архитектуры. Самым экстравагантным особняком Оак-парка был «Шлем Дарта Вейдера», как его сразу окрестили местные жители, категорически не принявшие агрессивные модерновые изыски на фоне вечной классики.

И вот теплым апрельским вечерком, когда все начинало расцветать и пахнуть, мы загулялись с собачкой, и каким-то третьим чувством я ощутил, что что-то здесь не так. Вроде и названия улиц те же, и дома почти такие же, а атмосфера – другая. И на домах – граффити. И люди – сильно загорелые и все на корточках, группами по углам сидят. И машины – другие, давно немытые, с битыми боками. А тут и солнышко уже за крыши заходить начало. И люди на меня смотрят внимательно, ожидаючи чего-то. Видать, нечасто у них разные светлокожие особы собачек выгуливают. Ну, а я ждать лишнего внимания со стороны не стал, сам с собачкой к ним подошел, поздоровался, пару вопросов задал, как и куда пройти. Послушали, улыбнулись, рукой махнули. Я номера домов запомнил, минут черед десять уже дома был. Спрашиваю, что это за район такой. Оказалось, не там я дорогу перешел и не в то место попал.

Есть такое понятие «фронтир» – граница между мирами. За той границей живут совсем другие племена, живут совсем по другим законам и понятиям. Белые, из приличных районов, туда даже днем не ходят – небезопасно. И граница эта не статична – она динамично расползается, знаменуя появление новых людей и новых правил на территории некогда «цивилизованного» мира.

Несколько дней спустя в кафе на ланче меня познакомили с местным полицейским. Я поделился с ним той ситуацией и спросил, где можно гулять в Чикаго. Ответ был лаконичен. В центре города – везде и круглые сутки. Сразу за его черту мне было настоятельно рекомендовано не соваться даже днем. Метров пятьсот, может быть, я и пройду, но вряд ли больше километра – что-нибудь обязательно снимут, отберут, набьют. Нет, попробовать можно, конечно, если желание такое имеется. Желания не имелось.

Запись 01.06.2017. Нью-Йорк – первое знакомство

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вылетели мы из Чикаго в три часа ночи, в четыре утра – пересадка в Нью-Йорке, после обеда – рейс на Москву. В запасе имелось почти десять часов для беглого знакомства с Нью-Йорком. Ныряю в метро; всего-то час ходу – и я в центре города. Выбраться на поверхность решил в районе легендарной Уолл-стрит в южном Манхеттене. План у меня намечался следующий: обойти деловой район, спуститься вниз, к парку, к оконечности мыса с видом на ту самую статую Свободы; далее подняться вверх по Бродвею через Таймс-сквер до Централ-парка. А оттуда на метро – обратно в аэропорт. Надо отметить, что Нью-Йорк я знаю неплохо – архитектор как-никак. Здания, улицы, районы, историю. Что мне надо увидеть, представляю достаточно отчетливо.

Реальность, как всегда и бывает, внесла свои решительные коррективы. В пять с небольшим утра поднимаюсь из грязно-белых глубин нью-йоркского подземелья навстречу свежему дыханию океана, еще не затронутому утренним смогом. Выход из метро на Фултон-стрит в районе нижнего Бродвея оказался обыкновенной дырой в стене обычного засаленного здания. То, что предо мною предстало, на улицу походило весьма отдаленно: это был скорее проулок – узкий, похожий на фабричный. Напротив находился какой-то длинный кирпичный сарай, рядом – мусорные баки, бомжи, спящие на картоне: их лица были столь грязны, что цвет кожи различался с трудом.

Под стать лицам оказались и здания: к сараю примыкала некая пластина о многих этажах, причем фасад был узенький, метров шесть-семь, вряд ли больше; зато вглубь здание тянулось метров более чем полусотни. Боковая сторона его была сработана из грубо уложенного, неоштукатуренного, темно-красного кирпича разных оттенков, будто бы насквозь пропитанного копотью и пылью. Напротив, главный фасад словно попытался сосредоточить в себе все мастерство его создателей и подчеркнуть статус заказчика: снизу и доверху он был густо покрыт разнообразным декором из камня и бронзы, что делало его скорее похожим на праздничный торт, чем на произведение благородного искусства архитектуры. Как и на боковом фасаде, неумолимое время оставило и здесь свой изрядный след: это была отнюдь не благородная патина седой европейской старины, а грязные потеки кислотных дождей и уличного смога, въевшиеся не только в здание, а и во все, что его окружало.

Ожиданий встретить в это время людей в костюмах у меня, понятно, не имелось, однако первое впечатление от Нью-Йорка полностью перевернуло мои представления, даже после виденного в Чикаго. Оглядевши Уолл-стрит с окрестностями, пустынную поутру, спускаюсь бродвейскими переулочками к югу, к парку Бэттери. По дороге я купил йогурт в крохотном магазинчике у заспанного китайца; присмотрев свободную от спящего неприглядного люда лавочку, наконец-то пристроил свой зад, открыл, попробовал и обомлел – йогурт оказался сильно просрочен. В нашем Воронеже такого ни разу не было!

На набережной одинокие рыбаки что-то ловили. Вдали, в тумане, восходящее солнце проявляло, как на фотопленке, смутные очертания статуи одной из самых зловещих греческих богинь – Гекаты, с острыми шипами вокруг головы и факелом в высоко поднятой руке. Немудрено: в обители тьмы без факеланикак не обойтись. В этих местах она почему-то называется статуей Свободы.

Рыбак-китаец в черных тапочках, мирно стоявший у парапета, засуетился с заметной тревогой в ответ на просьбу запечатлеть меня на фоне сего артефакта. Видимо, выражение моего лица в тот момент добра не сулило. Действительно, распечатанная фотография впоследствии подтвердила это.

Прогулявшись зигзагами по южной оконечности полуострова, я начал неспешный подъем вверх по Бродвею, к северу: вот и небоскреб Вульворта («корсетная коробка этажей под шестьдесят» – как о нем написал Маяковский!), напротив, через дорогу – мраморная махина муниципалитета этажей под сорок. Слева вытянули свои тупые макушки башни Всемирного торгового центра; справа в тумане утреннего смога выглядывают арки Бруклинского моста, а за ними уже солнышко подниматься начинает. Прямо перед муниципалитетом, под ногами, чуть ли не во всю длину тротуара, протянулась широкая трещина, сбоку – участок, затянутый сеткой-рабицей. Пробую представить себе нечто подобное в Москве, на Тверской.

На проезжей части сплошь и рядом, часто впритык друг к другу, лежат металлические листы размером с небольшую советскую кухню, да и толщиной почти как крышка кухонного столика. Видимо, дыры и трещины прикрывают. Солнышко уверенно шло вверх, будто заодно пытаясь поднять и мое настроение, но общее впечатление отнюдь не улучшалось. Грязные фасады, китайские лавчонки, желтые светофоры, и повсеместно – ржавые водяные баки на крышах. Не видел я в Москве таких баков. Даже в Семилуках не видел. Ну, мы тут не в Семилуках.

Захожу поближе к ВТЦ – посмотрю, думаю, поснимаю. Сюжеты кругом один лучше другого – стеклянный холл о семи этажах в высоту, пальмы; промеж них – птички дивные летают. Внизу – скамеечки дизайна необыкновенного. Но не присесть на эти скамеечки: везде люди загорелые спят – нос их издалека чует. И не прогонишь: граждане. Спать имеют право, где пожелают. Подумал было наверх подняться, на крышу, но времени стало жалко. Лучше по городу походить подольше; в следующий раз, думаю, поднимусь я на этот ВТЦ.

Фотографий в тот день наделал я много. Что интересно – отдельные здания и их фрагменты получаются удачно, но когда пытаешься запечатлеть ансамбль, выстроить композицию, то обязательно в нее влезает нечто уродливое и неприглядное, да и сама композиция смотрится полнейшим хаосом форм, цветов, материалов и стилей. Впечатление мое, безусловно, частное и поверхностное. Наверняка оно найдет множество противников и встретит множество встречных аргументов. На сей случай привожу дополнительно описание Нью-Йорка, обнаруженное мной впоследствии в романе «Столица» Эптона Синклера:

«…Город вырос как бы случайно, без чьей-либо заботы или помощи. Он был огромным, нескладным, нелепым и причудливым. Ни одного красивого вида, на котором человеческий взгляд мог бы отдохнуть, не обнаружив тут же рядом что-нибудь безобразное… Если где-нибудь стояло прекрасное здание, то непременно рядом с ним торчала реклама какой-нибудь табачной фирмы... Если вы заходили в прекрасный парк, в нем оказывалась уйма жалких, бездомных людей. Ни в чем не было ни порядка, ни системы. Все боролись в одиночку, каждый за себя, сталкиваясь и мешая друг другу. Все это нарушало чудесное впечатление могущества и силы, которыми призван был поражать каждого этот город-титан; он вместо того представлялся чудовищным кладбищем впустую растраченных сил, горой, то и дело порождающей на свет бесконечное количество мышей-недоносков. В этом городе изнемогали от мучительного труда мужчины и женщины, над ними словно тяготели злые чары, и все их усилия рассеивались в прах».

Действительно, такого количества нищих, скудно одетых и плохо выглядевших людей в жизни своей я не видел. Они стояли, бродили, сидели, привалившись к стенам, или просто лежали на картонках или тряпках в невероятном количестве: и на центральных улицах, и в боковых переулочках города, богатейшего в мире.

В тот день дошел я Бродвеем до Централ-парка. Пока шел – у моего портфеля оборвалась ручка. Семь лет он со мной в России был – ничего не обрывалось. Пережил встречи с бандитами, разборки и наезды. А тут один день в Нью-Йорке – и не выдержал! Взял я портфель под мышку, пошел дальше, неся его бережно и осторожно. И смотреть на меня разные граждане гораздо внимательней стали, почуял я это. Хватит, полюбовался – и на метро, в аэропорт, в Россию.

Метро в Нью-Йорке не такое, как в Москве. Во многом. Иногда и свой поезд изрядно подождать приходится; там вагоны по цветам различаются, и у каждого может быть свое направление – важно не ошибиться. Стою, ожидаю. Кругом – черные лица на фоне грязно-белой, кривовато уложенной плитки. Вижу – паренек белый рядом стоит. И он меня приметил. Разговорились. Я про свое, он про свое, минут семь успели проговорить, пока мой поезд не подошел.

Парень из Франции оказался, из Бордо, программист. В Бордо с работой неважно, поехал в Париж.

– И там не заладилось, – пожаловался Анри на зарплату.

Подал резюме в Майкрософт – и вот сейчас работает здесь, в Нью-Йорке. Про работу Анри говорил с плохо скрываемой неловкостью – будто бы он работал на ассенизационной машине. Прощаясь, попросил электронную почту. Видно, проблемы были не только с зарплатой и статусом, но еще и с общением.

Запись 07.06.2017. Россия не Америка!

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В России проблем с общением у меня не было. И прочие проблемы меня не пугали. Как я убедился в США, за первые три года работы в ситуации полнейшей неопределенности тогдашней России, нашей команде удалось совершить гораздо больше, чем моим чикагским коллегам за тот же срок в сложившемся, пусть и кризисном, американском рынке. Спасибо им: куда двигаться, что делать и каким образом, растолковано было внятно, дорожная карта составлена.

Домой я стремился всей душой: яркая картинка в голове настойчиво требовала скорейшего претворения в жизнь. Помимо нее со мной перемещалась масса всяких бумаг, книг, документов. Чемодан пришлось таскать марш-бросками, метров по пятьдесят, с передышками и перехватками. Московское «Шереметьево» после нью-йорского JFK или чикагского O'Hare встретило сурово – тяжелыми, церковно-славянскими золотисто-коричневыми оттенками в интерьерах. Вот, наконец, и Воронеж! День я взял на «дом-жена-дети-отоспаться-рассказать», на другой день был на долгожданной работе.

У меня свои новости, причем много; здесь – тоже не без новостей. Докладывает Нина Григорьевна, заместительница моя, обстановочку; лицо загадочное – совета она спросить хочет.

– Какого, – говорю, – совета?

– Работу, – говорит, – мне предложили, вы как на это смотрите? Мне бы завтра заступить, ждут, обещала. Слово держать надо, в нашем деле точность – дело первое!

– А что за работа?

А работа, оказывается, у одного из основных наших клиентов, крупнейшего застройщика города. Пока я учился, ума набирался, вся информация и весь опыт уже туда перекочевали, с компьютера слили все, что смогли; ей там уже обещаны служебная квартира о четырех комнатах, сына-дочку к делу пристроить и машина с водителем. Ну как тут спорить будешь? Пожелал успеха и здоровья, на том и расстались. Узнаю, вскоре они уже под копирку и городскую ассоциацию свою создают, и несколько наших товариществ туда переманивают.

Что монополии на рынке не будет, изначально понятно было, но тут уже пошли в ход совсем другие схемы. Узнаю, что там дома на баланс практически без денег переводят. В нашей схеме, как и в Штатах, три стороны присутствовало – кто строит, кто управляет, кто владеет. Рынок. А тут одна рука с несколькими пальцами получается.

Мне умные люди говорят:

– Игорь, ну не Америка тут у нас! Широко шагаешь – штаны порвешь! Ну, кто даст тебе такую структуру построить, как у тех ребят в Чикаго? Пройдет время, при каждой районной администрации и каждом депутате будет своя контора по эксплуатации. Время у тебя еще есть – собирай под крышу максимально возможный жилой фонд на любых условиях. Какие дефекты есть, это уже не твоя проблема, а тех, кто квартиры в доме приобрел. Мало эта публика из тебя крови попила? Они при своих квартирах и проблемах, ты свой интерес с заказчиком поделишь, а дальше Москва – там горизонты шире. Будешь кондоминиумы в промышленных зонах создавать.

Про эту нишу я узнал от московских коллег в кулуарных разговорах. Люди здорово посмеялись, когда я рассказал им про американский холдинг и как классно у них в Чикаго бизнес делать получается.

– Чикаго, Игорь, это не Россия! Вот ты закон о ТСЖ хорошо знаешь?

– Да наизусть, ночью уже снится.

– А в этой статье о чем написано? А в этом пункте? А там написано о пропорциях, о том, сколько в ТСЖ может быть жилой и нежилой недвижимости? Не написано! А ты дату смотрел, когда Ельцин этот закон подписал? Посмотри – день выборов! Голоса у Зюганова, президент пьяный в дупель, умные люди – деньги, бумаги несут; пальцем тычут, куда подпись ставить.

Все запятые в законе расставлены, где надо. А далее участок под кондоминиумом передается бесплатно в собственность участников товарищества.

– Вот представь себе завод на двадцати гектарах на берегу Москвы-реки. Выделяем, типа, жилой фонд, ну там для сторожей, уборщиц, командированных, несколько комнат на завод хватит; остальное – нежилые помещения для хозяйственной деятельности. Устав, протокол, регистрация. Далее – все несем в управление юстиции, и у тебя – зеленка на участок. Земля – бесплатно. А цена ей – сотни миллионов долларов! Понятно, что поделиться надо; просто так никто не позволит. Обязательно поделиться, а то проблемы возникнут. В Москве это стоит столько, в Самаре – столько, в Воронеже вряд ли дороже, чем в Самаре. А ты тут собрания с жильцами проводишь. Собирай сливки с рынка, пока не скисли, сделай пару-тройку заводов в Воронеже – и в Москву перебирайся, тут заводов много, работы хватит.

Аргументы звучали весомо. За окнами девятого этажа открывался сияющий вид на столицу: кремлевские башни, рубиновые звезды, золотой купол Ивана Великого – все тянулось вверх, к солнцу, словно подтверждая в один голос весомость слов моих знакомых, знающих жизнь и умеющих делать дело.

– Да нет, ребята, не верю.

Они – лезут в сейф, из пачки бумаг выуживают один документ, другой.

– Это – Москва: вот постановление префектуры, вот «зеленка». Еще показать? Вот еще – Екатеринбург. А после – участки быстро нарезаются на мелкие кусочки и пару раз перепродаются. И никакой суд никогда претензий иметь не будет.

– Ну да, Россия не Америка.

Запись 10.06.2017. «Пит-Стоп №2»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Пару лет после возвращения из США я продолжал, скорее по инерции, заниматься жилыми домами, понимая, куда дрейфует наш рынок и какие имеются перспективы. Мой деловой интерес к тому времени переключился на редевелопмент производственной недвижимости в ряде крупных заводов нашего города. Управление ассоциацией и сетью товариществ окончательно ушло к представителям собственников квартир, как это изначально и предполагалось. Фирму я пытался держать на ногах все эти годы из последних сил, но закрыть ее просто не мог себе позволить: столько надежд и сил было вложено сюда за шесть лет работы. Неожиданным образом случай опять вмешался в естественный ход вещей, поставив точку в истории управляющей компании.

Подыскивали мы новый офис, и тут наши хорошие знакомые предлагают неплохой вариант – разделить с ними субаренду помещения в цокольном этаже пятиэтажки в сотне метров от площади Ленина (главной площади любого города России, включая наш Воронеж!). Этот полуподвал в неплохом состоянии они недавно, по их словам, практически приобрели в собственность вместе со своим партнером. Место и условия были сносными, мы перебазировались и чувствовали себя вполне уютно.

Хорошо помню дату – 24 мая 2001 года, когда я пришел на работу с утра пораньше. Стучу в железную дверь, а мне пенсионер со двора кричит радостно:

– Нечего тут стучать! Грабанули этих бизнесменов поганых!

Захожу за угол, к нашему полуподвалу – и впрямь: откосы оконные раскорячены, стекло разбито, решетка – к стене оттащена. Рама слегка приоткрыта; заглядываю внутрь – сейфа и компьютеров не видать, по полу ветер бумаги гоняет, под подоконником стул стоит – приставили, видно, когда с вещами наверх вылезали.

Ну а я вниз полез, на работу, так сказать. Сую ногу в приямок, он неглубок, полметра, не больше, раму подвинул, оттуда – с подоконника на тот самый стул. Прошел, осмотрелся, ногой бумаги поворошил; стучу соседям в железную дверь – не сразу, но вылезает оттуда заспанный сторож и вопросительно на меня смотрит. Ну что ему скажешь? Отзвонился куда положено, чувствую – неуютно здесь как-то, внизу.

Пошел наружу, во двор, к солнышку, на сей раз через подъезд. Гуляю, жду, осматриваюсь. Вот она, решетка наша лежит, будто в первый раз вижу. Пока она в окне была – что изнутри глядя, что снаружи – не замечалась. Решетка, скажу, была самая обыкновенная – в нижнем левом углу грубо согнутый прут в четверть круга, а от него во все стороны лучи, словно пальцы растопырены. Прямо таки закат солнца на Черном море. Лаванда, горная лаванда…

Но, наперекор черноморским ассоциациям, в моей голове зазвучал, понемногу набирая силу, новый мотив – «Дом восходящего солнца». Хит британской группы The Animals, вышедший более полувека назад – как раз в год моего рождения (когда дела с категорией будущего обстояли вовсе не так печально, как ныне) – взывал словно к нашему поколению, хлебнувшему по полной чашу лихих «девяностых» – «И вновь я вернусь в свой Нью-Орлеан нести свою тяжкую ношу». Впрочем, как посмотреть – возможно, для меня это действительно сброс старой кожи, начало нового дня? Да что там дня – нового века, нового тысячелетия! От этой мысли в душе сразу просветлело, стало тепло и радостно – груз, однако, немалый сброшен!

Но тут, на волнах моих мыслей, осиянных железным «солнцем», во двор, практически одновременно, заехали две машины – милицейский «уазик» и фургончик группы новостей местного телевидения. Опросили, отсняли, протокол составили, вещдоки забрали, уехали. Пока дело шло, сотрудники мои пришли: увидели, заахали – понятно, кончилась работа, по домам. И я тоже пошел домой.

А получилось как в кино. У моих друзей с партнером что-то не заладилось, – ну, это завсегда так бывает. Сначала терки шли, после – бандиты объявились с задачей этих друзей попугать. «Криминальное чтиво», Тарантино! В ночи и суете не в то окно влезли, не тот сейф и не те компьютеры забрали. И сторож как мертвый спал в соседней комнате, ничего не слышал. Понятно, что никто никого не нашел, никто ничего не вернул, а мебель моя надолго обрела свое место в милиции в качестве важного вещественного доказательства с гипотетическими следами обуви и пальцев.

Вот такое-то событие и завершило очередной семилетний этап, начало которому положил мой прыжок из уютного мира научно-реставрационной мастерской в мутные водовороты бизнеса девяностых годов. Страница перевернута, точка поставлена, расставание с прошлым состоялось.Надо не расслабляться, переходить к главе следующей.

На смену «девяностым» приходили новые, «нулевые» года, начало которых нас всех вроде бы как обнадеживало. Многое начинало меняться и переосмысливаться, под многими делами и отношениями жизнь подводила черту. Незадолго до этого, вторая моя семья, и опять не по моей инициативе, прекратила свое существование. Развода с Ириной я не хотел: сыночку было уже почти четыре годика, и я был к нему очень привязан. Многое в семейной жизни откровенно тяготило, осознавалось нарастающее напряжение в отношениях. Разобраться с ним не получалось: пустота в семье компенсировалась насыщенностью рабочими делами и новыми замыслами.

Новые проекты требовали новых навыков, продолжение учебы стало осознаваться острой необходимостью. На экономическом факультете я уже отучился и понимал, что обращаться далее к теоретикам, многие десятилетия просидевшим на кафедре, безрезультатно. Впрочем, в голове моей некая картина уже складывала свои очертания, уже за это спасибо, но в любом образовании дальше надо двигаться самому. Главное, что оно может дать по-настоящему, так это понимание, куда именно надо двигаться.

Я буквально загорелся идеей создать собственный учебный центр по конкретным вопросам бизнеса и регулярно привозить в Воронеж лучших экспертов со всей страны. Обсудив идею подобного центра с коллегами из госуниверситета, мы договорились о партнерстве и стали собирать совет учредителей будущего Воронежского делового центра. Для солидности в учредители пригласили областную и городскую администрации, университет и пару ведущих в регионе коммерческих банков. Много позже, разбирая архив документов, увидел интересную закономерность, которая ранее в глаза не бросалась, – свидетельство о госрегистрации нового предприятия было выдано точно в день прекращения деятельности управляющей компании, то есть ее ограбления.

Было мне в то время тридцать пять лет – как раз промеж возрастов Христа и Пушкина. «Земной свой путь пройдя до половины…» В отличие от героя «Божественной комедии», надежд я не терял, вдохновение и силы меня переполняли.

Запись 13.06.2017. Мамина квартира

Категория: СЕМЬЯ

Наконец-то поставил точку с обустройством маминой квартиры. Вернее, нашей с мамой квартиры. Я там прописан уже более трех десятков лет, но живу, понятно, не с мамой, а с семьей. А мама жила одна уже лет, наверное, пятнадцать.

Умерла она почти полгода назад, в январе этого года в канун Крещения, за день до моего возвращения с сессии из Сергиева Посада и за две недели до того, как Владика положили в больницу. Господь дал маме многое: ум, красоту, здоровье, долголетие. Вышла из вологодской деревни, положив все силы на то, чтобы выйти «в город, в люди»: сделала карьеру на крупном предприятии, в крупном областном центре, сына воспитала, шестерых внуков увидела. Умерла на девятом десятке. Отпели маму в нашем сельском храме, похоронили здесь же, рядом, на тихом деревенском кладбище. Здесь ее удивительный жизненный путь и завершился.

А квартира осталась, требуя должного попечения. Что с ней делать? Для нашей семьи тесна, да и в город переезжать из нашего сельского дома мы не намерены. Содержать ее для временных выездов накладно. Пригласить нанимателей – отдельная история. Все надо разобрать и разложить, отвезти и выбросить, отмыть и привести в порядок.

Шкафы, диваны, кресла, ковры, книги, посуда, одежда, белье… Обставлено и уложено все было плотно. Здесь все мамины запасы «на будущее» и «для сына», накоплению которых она посвятила всю свою долгую жизнь, по сути – целые десятилетия. Силы, время, деньги…

А теперь мне надо затратить немалый труд на «утилизацию» этих «накоплений». Труд нелегкий и неблагодарный. Все вещи крепко завязаны на определенные ассоциации и воспоминания. Многими вещами мама пользовалась нечасто, чем-то не пользовалась никогда.

Много недель подряд вечерами, во время наездов из больницы, все это разбиралось, отчищалось, складывалось и сортировалось. Понемногу выстраивались коробки, ящики, узлы с посудой, одеждой, мебелью, бумагами и книгами. Практически всю мебель, даже купленную недавно, пустили на «самовывоз»: бесплатно, по знакомым. Отвезли в храм пудовые кипы постельного белья – раздать по приютам и бабушкам. Многое пришлось выбросить. Остатки доверху набили в нанятый «Бычок» и перевезли в село. Книги расставили по полкам, коробки с посудой разложили по сараям: может, детям когда-нибудь понадобятся.

Этот труд заставил меня всерьез задуматься о многом. О жизни, которую мы тратим на ненужные нам вещи, занятия, впечатления. О том, что в ней является действительно важным, на что стоит тратить свои силы и возможности.

А в квартире мы сделали ремонт и сдали хорошей знакомой. Теперь здесь – реставрационная мастерская икон.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «УЧЕБА», в которой «Новый мир» опять протягивает мне руку, а я учусь разделять «пустое» и «твердое»

Запись 15.06.2017. «Башня смерти»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Одна моя фирма только что умерла, другая – только что родилась, но когда она еще начнет приносить доход! А деньги нужны сейчас. Пример моих наставников из Чикаго был у меня перед глазами; следуя ему, я решил перейти из рынка жилой недвижимости к недвижимости производственной. А скорее, рынок промышленной недвижимости сам нашел меня и обеспечил работой на ближайшие несколько лет. Воронеж – город тесный, все друг друга знают; заводы стали вскоре обращаться к нашим услугам по своей инициативе. Бросовых заводских построек в то время было много: что-то разорялось, что-то было захвачено и быстро перепродано, что-то покупалось без надобности, впрок, лишь бы вложить деньги в недвижимость.

Наиболее интересное предложение поступило от крупного и вполне респектабельного федерального предприятия в области радиосвязи, директор которого вышел на меня по рекомендации общих знакомых из городской администрации. Недвижимости у предприятия было много: целых три корпуса общей площадью десятки тысяч квадратов. Один из корпусов, административно-лабораторный, уже был практически достроен в советское время и должен был быть введен в эксплуатацию в начале девяностых.

Далее – начались прогрессивные экономические реформы: много дел гораздо большего масштаба оказалось порушено до основания. Корпус оказался по факту бесхозным; разворовано было все, что можно: котельная, заготовленная облицовка из туфа, установленные оконные проемы из алюминия со стеклом, лифты, кабеля и многое другое. Будучи самым высоким зданием города (за что ему было дано именование «Свечки»), все лихие девяностые годы оно высилось известной достопримечательностью, собирая экстремалов и праздный люд для фотосессий. Ходили слухи и о самоубийцах (что дало зданию второе имя – «Башня смерти»).

Мне была поставлена задача – найти способы восстановления здания. Вопросов было множество: можно ли его восстановить в принципе, какой формат восстановления выбрать, какую схему привлечения инвестиций выстроить, на каких условиях. Задача выглядела интересно. Мне сразу вспомнились чикагские прецеденты решения подобных проблем, возможность возродить к жизни самое брутальное здание Воронежа была чрезвычайна привлекательна.

Чтобы «тянуть» проект, предприятие предложило создать под меня новую должность – заместителя директора по развитию имущественного комплекса. Помимо недостроенной высотки там было много чего, над чем стоило бы поработать. Но у меня еще висела «на шее» незакрытая управляющая компания, также оставался незакрыт ряд договоров по передаче домов. К тому же, недавно полученное экономическое образование и зарубежная стажировка настоятельно диктовали мне продолжать учебу. Наброски будущей диссертации уже складывались в общую картину, тема касалась вопросов редевелопмента производственной недвижимости и, по рекомендации моего наставника профессора Эйтингона, я был принят соискателем на его кафедру. Итого, сторонних дел имелось немало, и гибкий график рабочего дня был для меня необходим.

Чтобы соблюсти такой режим работы на федеральном предприятии, было решено мою штатную должность обозначить как «помощник директора по развитию». Иными словами, приходилось работать по ключевым показателям эффективности, участвовать в нужных для дела планерках и совещаниях. Мой статус был достаточен для представления предприятия в нужных органах, но свое рабочее время я планировал самостоятельно.

Помимо основной задачи на предприятии открывался ряд интересных перспектив. Маркетинга как такового там не было вообще. Главный корпус предприятия находился на оживленнейшем месте города. Фасад выходил на Московский проспект – по факту самую активную магистраль города, да еще на пересечении с проспектом Труда. От магистрали корпус был отделен хозяйственными постройками и забором, за которым располагался достаточно милый скверик. В Штатах такой кусочек земли носит гордое имя «Plaza», весомо прибавляет статус стоящему рядом зданию и даже обозначается отдельно на карте города.

Ставлю вопрос на одном из совещаний – почему бы не перенести весь хлам с первого этажа и хозпостроек на другую площадку, в производственную зону? Убрать забор, обустроить прямой выход, посадить приличных арендаторов. Слева и справа от нас было еще два предприятия. Почему не пригласить их в проект со своими участками и площадями?

Идея показалась реальной, инициатива наказуемой, на меня повесили еще и этот проект за ту же зарплату, чему я нисколько не сопротивлялся. Поскольку объект был в федеральной собственности, пришлось наладить тесные рабочие отношения с управлением госимущества области. С соседними предприятиями общий язык удалось найти тоже очень скоро. Все друг друга знали давно; в том, что недвижимость надо капитализировать, сомнений ни у кого не было; то, что дело лучше вести единым фронтом, располагая при этом своим куском самостоятельно, тоже возражений не вызывало. Для управления проектом решили создать акционерное общество, мне предложили должность директора, а сам проект, равно как и ОАО, получили гордое имя «Магистраль».

Достаточно скоро дело завертелось: из архитектурно-строительной альма-матер были приглашены специалисты для экспертизы высотной незавершенки; экономисты ВГУ сделали маркетинг возможных сценариев развития; архитекторы дали свои эскизные предложения по этим сценариям; наша рабочая группа села считать бюджеты, инвестиции и модели их привлечения. Картинки и цифры были «упакованы» в презентационные материалы.

«Упаковали», приносим всю эту красоту в местную администрацию – главе района показать. Наш район самый крупный в городе, более двухсот тысяч человек – целый город, считай. Глава района полистал картинки-цифры и говорит: – А что это вы одним узлом занимаетесь? А давайте в масштабе всего Московского проспекта, да и всего района подумаем, что сделать можно. Вот мы тут скоро совет директоров промышленных предприятий района собираем – покажите, выступите. Давайте подумаем, что предложить им можно. У всех проблемы те же самые.

Собрались директора через пару недель. Посмотрели презентацию, посоветовались и предложили мне сделать такие прикидки в масштабе района:

– Не сразу конечно, помаленьку. Создадим фонд, скинем денежек понемногу. Как там это у вас сказано? «Инвестиционные площадки»? Вот пусть этот парень у нас по территориям походит, знающих людей соберет, может, что и получится.

– А где этот фонд разместим?

Тут глава района вмешался:

– Я в администрации под это дело кабинет выделю.

И мне:

– Ты директором туда пойдешь?

– Пойду, чего не пойти.

Те картинки-цифры устроили и руководство областного управления Госимущества. Дельно и красиво. Нам дали добро – везти это в Москву, в министерство, и сами вызвались ехать с нами, чтобы правильно сопроводить до нужных людей и кабинетов. В нужных кабинетах мы обсудили цифры, сроки и условия, дело в общем одобрили. Но взяли паузу согласовать вопрос. Пауза была небольшая, вскоре мы узнали и цену согласования – порядка трехсот тысяч долларов на руки. Наличными, понятно, без расписок. При следующей встрече мы сослались на федеральное законодательство:

– Вот статьи и пункты, все по закону и во благо – какие еще триста тысяч?

С нами никто не спорил, вопрос был один:

– Есть закон?

– Есть!

– Прописана ли процедура в законе?

– Нет, не прописана.

– Ну вот, сделать то можно, но кто и как делать будет? Нам эту процедуру прописывать никто не поручал. Можете наверх письма писать, будем отвечать. Лет через пять, может, и получите свое. Да вам-то когда нужно? Сейчас или через пять лет? Ну вот, а цифра вам уже известна, думайте.

– Позвольте, но при такой цифре уже все бюджеты плывут и проект не срастается!

– Ну, это уже ваши проблемы: может, пересчитаете, сэкономите, подсократите.

Душевно нас встретили, душевно распрощались; напоследок спустились мы в министерскую столовую покушать. Набрали на троих царский обед, первое-второе-третье, покушали и пошли на свежий воздух. А там начальник областного госимущества пивко приметил, взял себе кружечку на розлив. И кружечка пивка на улице вышла дороже, чем стоил весь царский обед на троих в хорошей столовой для правильных людей.

Здание то простояло еще несколько лет, после чего было продано на слом. Незадорого. Его разобрали, железобетон утилизировали, а на пустом месте построили типовые панельные многоэтажки.

С очередным проектом и вообще с государственной собственностью работать я отныне зарекся, понимая, что судьба будет схожая. Безусловно, изучив схемы, кабинеты, имена, условия, вполне можно было стать «своим» человеком, найти свою нишу и продолжать успешно работать в этой сфере; но все это не укладывалось в общую систему моих предпочтений. Тем не менее, наши наработки пошли в дело: уже после моего ухода была сделана реконструкция одного из заводских административных корпусов под вполне приличный офисный центр с массой кафешек и магазинчиков.

Запись 18.06.2017. Технопарк «Калининский»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Тем временем, рука судьбы – опять как бы случайно – перенаправила мои рельсы на новую ветку, вернее – на очередной перспективный объект. Был это огромный литейный цех, некогда часть масштабного комплекса построек завода имени всесоюзного старосты Калинина. Завод, как и все советское наследие, был «распилен» на части и обанкрочен. Теперь его необъятную территорию, с разной степенью успешности и размаха, осваивало множество производственных и торговых предприятий.

Ныне цехом владело молодое частное предприятие, занимавшееся обработкой металла. Во главе предприятия стояла команда парней, также молодых – лет по тридцать-сорок. Ребята крепкие и основательные, с хорошим политехническим образованием. Здравый смысл и трезвый подход был в основе всего с самого начала. Дело шло практически «с нуля», понемногу набирая обороты – вот и свои цеха с техникой завелись и людей заметно прибавилось.

Но с цехом была проблема – наследие советского прошлого было мало пригодно для любых современных функций – и высота с шестиэтажный дом, и площадь необъятных размеров. Станки не поставишь, зимой не протопишь. И снести не снесешь, поскольку цех был «сердцевиной» большого промышленного здания. Задача намечалась творческая и интересная – что можно разместить в этом гигантском объеме? Как это осуществить практически?

Из федерального предприятия я уволился, наблюдая вынужденную «пробуксовку» нашего прошлого проекта. А здесьбыли совсем другие люди, с другим мышлением и системой принятия решений. Дело закрутилось быстро: экспертизы, грунты, маркетинг, концепция проекта, сценарии архитектуры, бюджеты под них. Картиночки-папочки – это чтобы в правительство на стол положить; видео ролик сняли, как наше заводское здание растет-преображается в сияющий стеклом технопарк «Калининский».

Роль моего кабинета выполняла стеклянная инженерская бытовка. Располагалась она тоже в цеху: рядом станки крутятся, пресс металл давит, недалеко – литейка. И тут — я на своим немецком рейссовском кульмане образ будущего формирую. Пальцы стынут: холодно!

Хотя дело меня захватывало полностью, мысли мои нет-нет, да и возвращались обратно в начало девяностых, когда я пытался определить траекторию своего движения. Теперь жизнь показала, – по детскому принципу «горячо-холодно» – что мне гораздо теплей «генерация идей и запуск проектов с нуля», нежели «управление процессом в налаженной кем-то системе». Именно поэтому я не единожды уходил в сторону, когда вполне можно было вести процесс, как говорится, «по накатанной».

Перспектива мне виделась в ином – развитие людей, среды, в которой эти процессы зарождаются и наполняются смыслом. Просто умножать квадратные метры и чью-то будущую прибыль, прибавлять ноли к чужим единицам – не являлось тем вызовом, которому бы стоило посвятить будущие годы. Хотелось, скорее, добавлять единицы к своим нолям – учиться, делать и постигать новое.

Слова моего наставника из Чикаго я помнил крепко: «Главное – куда ты движешься и какие люди тебя окружают!».Всеми силами я стремился понять, куда, с кем и зачем мне надо двигаться. Эти три темы, – вектор движения, среда, в которой оно имеет место быть, и ценности, которые нас движут, – надолго стали предметом моих размышлений.

Параллельно работе все эти годы шли процессы, со временем вылившиеся в отдельное направление. Я продолжал работу над диссертацией; после возвращения из зарубежных стажировок мы с одногруппниками создали наше объединение – региональную ассоциацию выпускников Президентской программы подготовки управленческих кадров.

Одно дело – свое небольшое предприятие или работа по найму, другое – государство с его проблемами и перспективами. Не просто так страна готовит кадровый резерв – значит, что-то от нас ожидается. В основе ассоциации лично я видел не клуб по интересам, а проектную направленность – когда молодые люди, обладающие волей и компетенциями, делают нечто полезное для родного города, страны и друг друга.

Набросали мы массу идей для нашей ассоциации. Выстрелили из них несколько проектов – наш центр бизнес-образования, благотворительная лотерея «Семья и дети» и Совет при губернаторе Воронежской области по восстановлению Свято-Успенского Дивногорского монастыря. Однако обо всем по порядку.

Поступила команда из областного правительства:

– Скоро совещание у Нарышкина, – есть такой вице-премьер, знаешь?

– Лично нет, – говорю. – Знаю, что есть такой, Сергей Евгеньевич, который.

– Вот-вот, у него в Москве, в Белом доме, по которому танки стреляли. Помнишь?

– Помню.

– Большое совещание будет. От всех субъектов федерации большие люди приедут, нужно доклад представить, что делают выпускники Президентской программы в регионе. Не планируют, а реально делают. Про что можешь доложить?

– Про Дивногорский монастырь, – говорю, – могу. Там уже немало сделано. Про семинары и обучение могу. У нас уже все Центральное Черноземье учится, более того – от Самары до Волгограда. Вот литейный цех под технопарк реконструировать начинаем, ролик могу показать, картиночки.

Картиночки начальство вдохновили:

– Приезжай, показывай!

Приехал, показал – записали и меня в докладчики перед большими людьми.

Белый дом впечатлил своими коридорными перспективами, холлами и кулуарами. Если всех тамошних из кабинетов выселить, вполне бы в коридорах-холлах поместились. Доложился, доклад отметили: питерский вице-губернатор после сказал, что воронежское выступление ему больше остальных понравилось. И нашим, областным, тоже понравилось:

– Давайте, ребята! Молодцы! Реальное производство, инновации, технопарк, не торговля какая-нибудь! Доложим губернатору, он к вам на завод приедет посмотреть. И производство, и ваши планы по строительству.

Возвращаюсь из Москвы радостный. Докладываю руководству о возможном скором визите первого лица. Понятно, держим с правительством связь. Там говорят:

– Порядок наводите, чтобы паутина в глаза не лезла! Телевидение тоже будет! В губернаторский график вас уже поставили.

Какая там паутина! Все цеха почистили, побелили; стены, где надо, покрасили; станки помыли, по углам прибрались. С девяностых годов такого марафета не было! Нам и дату-время обозначили. Стоим, ждем, рабочим новые робы купили; в цеху экран стоит, проектор-презентация – звук проверили, провода подтянули, чтобы в ногах не путались.

Лето, жара, мы в галстуках стоим, как пионеры. Однако время – никого нет. Говорят:

– Задерживается в районе.

Переносим. Новая дата назначена – ждем, галстуки, робы, экран, проектор, опять подмели-помыли. Опять занят губернатор, не до нас. На третий раз вместо него заместитель по промышленности приехал.

Уже не мыли, не подметали, экран с проектором притащили, когда он уже по цеху гулял.

– Вот, – говорим, – здесь – одно будет, здесь – другое. Здесь – инновационный технопарк планируем. А у области есть планы по инновациям?

– Есть, – говорит. – Тут вся страна модернизируется, нам без инноваций никак нельзя. Готовьте, несите предложения, будем рассматривать.

Подготовили, принесли. Рассматривали. Долго. За это время была разработана проектная документация на строительство и понемногу начата стройка. К сегодняшнему моменту получился современный комплекс общей площадью более десятка тысяч квадратов с сотнями миллионов рублей инвестиций. Правда, уже без технопарка и областного правительства.

Запись 23.06.2017. «Воронежский деловой центр»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Параллельно работе с недвижимостью, время находилось и для давней моей мечты – частного образовательного центра. Сам я очень хотел разобраться с проектным управлением, чувствуя на практике, что во многом «хромаю» и «недотягиваю». Подобрал в Москве известного эксперта, Владимира Первушина; обсудил с ним тему проведения в нашем городе серии учебных занятий. Далее подтянули к делу областное управление госимущества, рабочие отношения с которым давно сложились, еще со времен проекта «Магистраль», договорились о проведении совместного цикла семинаров и конференций по земельно-имущественным отношениям.

В эти жаркие летние дни 2001 года, аккурат в день святого пророка Ильи, я познакомился с Галей, моей будущей женой и мамой пятерых наших сынишек. Несмотря на жаркую погоду, я был при костюме, галстуке и кожаном портфеле – «положение обязывает!», шел прямо с совещания у генерального директора банка. Того самого банка, где много лет назад тройка закадычных друзей открывала свой первый банковский счет. Правда, золотой зуб перед поездкой в Америку я заменил на металлокерамику. А плоская стрижка «площадкой» заменилась аккуратным спортивным «шариком».

Банк находился у старинного каменного моста на перекрестке улиц Карла Маркса и Серго Орджоникидзе. После прохлады кондиционированного кабинета улица дышала жаром. В мареве полуденной жары плавно, как по облаку, шествовало нежное создание – красивое, стройное, длинные темные волосы развеваются под нежным августовским ветерком.

В любви, как в бизнесе или войне, надо действовать оперативно, споро, настойчиво. Я пристроился рядышком, заговорил, спросил, проводил до дому. При личном знакомстве девушка мне еще больше понравилась – искренняя улыбка, очень простое и открытое лицо. И имя – легкое, чистое и светлое, как вода в ручейке.

До дому мы дошли быстро – жила Галя недалеко вдвоем с бабушкой. А родители от Гали в раннем детстве фактически отказались: ножки были больные, она несколько лет в спецсанатории для лежачих больных провела, практически не вставая с постели. Оттуда ее бабушка забрала, выучила и на ноги поставила.

Договорились встретиться на неделе. Встретились. Ровно через год практически день в день поженились, на следующий же день после свадьбы на море отдыхать уехали. Вот так лето и прошло.

Начало осени ознаменовалось событием, известным всему миру. Забегаю домой покушать после работы, тороплюсь – к Гале на встречу не опоздать бы! Мама тарелку торопливо накладывает, промеж делом новости следуют – горит в Нью-Йорке некий торговый центр.

– Такого добра, – безмятежно отвечаю, – навалом в том городе, подумаешь, экую новость нашли! Один сарай сгорит, другой построят.

Мама возражает:

– Сарай непростой, на весь мир по телевизору показывают.

Зачем с мамой спорить! Покушал, рот вытер, иду к экрану посмотреть, ладно ли полыхает… Может, уже потушили, пока чай допивал. Смотрю: а там башни-близнецы мои знакомые, где я вокруг, внутри да около ходил, да до крыши так и не добрался – отложил «на потом». Совестно и грустно мне стало. Совестно, потому что такую судьбу не раз и сам я им пророчил в досужих разговорах, цитируя известного французского философа. Грустно же, потому что сами собой такие вещи в нашем мире не происходят. Что-то за этим обязательно последует.

Вот такие события ознаменовали новые страницы моего пути. Осенью начались семинары. Штата в образовательной фирме – назвали мы ее Воронежским деловым центром – тогда еще никакого не было. Офис фирмы размещался в том самом кабинете в районной администрации, где был создан Фонд развития района. Оттуда я обзванивал самостоятельно своих знакомых предпринимателей, договаривался о помещениях, кофе-брейках, печати раздаточного материала и бэджиков.

Впечатление от семинара Первушина было потрясающим. Многие владельцы воронежских компаний после посещения занятий начали системно учиться сами и учить сотрудников. До этого большинство из них к такому способу потратить деньги относились весьма скептически. И для меня, пара-тройка грубых ошибок, совершенных в то время, стала звоночком, что дело надо ставить профессионально. Нужны штат, офис, должностные инструкции, планы развития и продвижения.

Немного усилий, сноровки и удачи — и скоро все это уже имелось в наличии. Сбербанк предоставил нам бесплатно роскошный конференц-зал для того, чтобы в правильном месте собиралось активное предпринимательское сообщество. И правильные люди все это дело правильным образом организовывали.

С этим я столкнулся уже давно: когда серьезно впрягаешься в новое дело, помощь начинает поступать из самых разных, порой неожиданных источников. Позвонил одной из знакомых, приглашаю на очередной тренинг, рассказываю, что и как. Она интересуется и о своей новой работе рассказывает. Про какой-то Швейцарский фонд, который предпринимателям помогает. Бесплатные консультации дает, экспертов из-за рубежа предоставляет, содействует, чтобы качество услуг повысить, а себестоимость уменьшить:

– Ты приходи, я тебя с Гансом познакомлю, это директор наш.

Раз такое дело, тянуть нечего, на завтра договорились. Приезжаю, знакомимся, ведем беседу. Выясняется, я под их формат поддержки вполне подхожу, так как реально помогаю малому бизнесу развиваться. Дальше еще интересней – говорят, мне можно от них триста тысяч рублей на год получить. Безвозмездно.

– Что делать надо?

– А то, что делаешь, лишнего не надо. Ежеквартально сдаешь отчетность, как деньги потрачены. Тратить можно на рекламу, гонорары бизнес-тренеров, их проезд и проживание, организацию питания, технику и мебель докупить, если надо.

– А на аренду офиса можно?

– Можно.

Вот какие сказки бывают…

Написал я заявку, рассмотрели, поправили, договор подписали, аванс перевели. Каждый квартал – отчетность, после – следующий транш. Я доволен: учусь сам, учу друзей-знакомых, деньги на этом зарабатываю, а мне еще за это деньги платят! Год отработал – и они довольными остались: еще один контракт с нами заключили на еще большую сумму поддержки. Без откатов, клеветы в адрес Родины и шпионажа в пользу иностранного государства.

В начале нулевых годов по приглашению наших швейцарских партнеров в Воронеж трижды приезжал эксперт из Нидерландов Джон Бум. Приезжал он раз в год на одну неделю. Эту неделю с утра до вечера Джон работал с небольшой группой предпринимателей – два десятка человек, подбор которых осуществляли наши швейцарские коллеги. Оплачивали эту работу правительства Швейцарии и Нидерландов. Опять мне невероятно повезло. Задают вопрос:

– Будет ли у вас время через пару месяцев, к нам эксперт из Голландии приезжает?

– О чем речь пойдет?

– Проектное управление, технология работы с клиентами, техники продаж и проведения презентаций.

– Сколько стоит?

– Для вас – нисколько! Записывайтесь!

Тренинги Джона Бума показали, что такое настоящий профессионал. Всю неделю было ощущение, что он занимается именно с тобой. Хотя разговор шел по-английски при содействии переводчика, темп был невероятен.

Запись 27.06.2017. О «личностном росте» и «бинарной системе»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вкладывалось в нас много, а мы и сами старались. Вот и пошел понемногу наш обучающий конвейер – тренинги, семинары, конференции; сначала ежемесячно, после темп ускорился. Чем я сразу прекратил заниматься, так это саморазвитием и личностным ростом. Прочитал немало книг на эту тему, посетил ряд мероприятий на стороне, составил некое представление.

На одном из раскрученных семинаров в Москве познакомился с молодым парнем. Врач, откуда-то с Урала, из глубинки. Институт закончил недавно. Больница бедная, зарплата маленькая, перспектив – никаких. Этот семинар он нашел в интернете, пытаясь, как и я в начале ельцинских реформ, прорваться сквозь пелену житейской безнадеги. Копил на семинар он долго. Гостиница, дорога, еда. Жил впроголодь. Семинар подавал себя как исключительно жесткий. Начинался он под бравурные звуки фашистских маршей, выходить в течение дня из комнаты категорически запрещалось. Кому в туалет – стояло жестяное ведро в углу комнаты.

С кухней этой изнутри я знаком, подставных вычисляю сразу. Подсаживаются, с блеском в глазах говорят, хвалят тему и ведущих. Кто уже третье, кто уже пятое мероприятие посетил, как жизнь изменилась, деньги, работа, отношения. К концу второго дня я переговорил в коридоре с директором той компании. Как римские авгуры, мы переглянулись и поняли друг друга. На следующий день с утра на мой счет была переведена обратно вся стоимость семинара; распрощались мы по-дружески. Всего там было человек за шестьдесят. С каждого – по пятнадцать тысяч рублей; почти миллион за четыре дня. Очень рентабельный бизнес. Профессионалов я уважаю.

Скоро стало понятно, что это не то и не туда. Замануха и развод под красивой оберткой. По сути – иллюзия, на поддержание которой требовались упорные и постоянные инвестиции: времени, денег, жизненных сил. В лучшем случае – простое талантливое шарлатанство. В худшем – залезание в подкорку мозга и агрессивные действия отнюдь не в твоих интересах. Историй таких я знаю много. Их последствия – тоже. Как там сказано у Джека Лондона – «сколько ни встречал я собак с громкими кличками, все они ни к черту не годились». А что туда? Надо разбираться.

Наш центр сосредоточился на очень качественной и дорогой краткосрочной учебе, по два-три дня с полной выкладкой, с утра до вечера. Гонорары лекторам платили за эти дни в среднем рублей тысяч по пятьдесят-семьдесят, порой доходило до ста пятидесяти. Группы собирали обычно человек по десять-пятнадцать. Иногда было пять человек, иногда – сорок. Ну и с каждого участников по столько же – по десять-пятнадцать тысяч. Интересный был бизнес.

Достаточно много мы пробовали экспериментировать в новых форматах. Даже тренинг как-то в Дивногорском монастыре провели с проживанием в монастырских кельях, но больше таких попыток я не делал – уж слишком разные миры и люди. Организовали серию управленческих поединков по таллиннской методике Владимира Тарасова. Методика поединков меня поразила своей неординарностью и эффективностью: очередной паре участников давалось задание – сложная ситуация из бизнеса. Было фиксированное время; были шахматные часы, по которым отсчитывались минуты; было несколько ролей, в среднем – пять-семь, причем с возможностью неожиданных прыжков из роли в роль, в общем контексте переговоров.

Оценка игроков велась как жюри, так и зрителями. Жюри из девяти человек – три тройки – оценивали три параметра по каждой персоне: один параметр на каждую тройку. Критерии были следующие: техническое мастерство и находчивость; устройство к такому начальнику на работу; прием такого сотрудника себе в компанию. Ну, а зрители давали оценки с точки зрения этики и симпатии к переговорщикам. Нередко бывало, что человек, наголову разгромивший противника в споре, получал столь же разгромные оценки по общему счету. Почувствовав интерес к теме, мы замахнулись на большой управленческий турнир.

Под турнир был арендован на выходные дни воронежский Дом актера, дана большая реклама; в итоге мы привлекли несколько десятков участников-предпринимателей и пару сотен зрителей, в основном из числа студенческой молодежи, решивших посмотреть вживую на кухню предпринимательской переговорной практики в тех ситуациях, которые, как правило, остаются «за кадром».

Полезных приемов и методов там было немало, но что особо запомнилось у Тарасова – четкая граница между твердым и пустым, белым и черным, нулем и единицей: тем, на что опираться можно, и тем, на что опираться нельзя. Умение отделять одно от другого. Бинарная система, как в компьютере, универсальный принцип – от деловых переговоров до выбора жизненной стратегии. Точно, как говорил Стив Мартин (играя роль матерого жулика-проповедника, в финале фильма «Сила веры»), – «самое главное, чему я научился в жизни, так это отличать настоящую вещь от подделки».

Далее мы замахнулись на проведение масштабных конференций и форумов в партнерстве с объединениями предпринимателей соответствующей направленности. По прибыльности это были, вероятно, самые успешные из наших бизнес-форматов, имевшие гораздо более, чем стопроцентную рентабельность. Стартовали мы серией ежегодных региональных форумов по недвижимости; много позже, уже в родных стенах Воронежского архитектурно-строительного университета, мы организовали наш международный «Форум провинциальной урбанистики».

Образовательный бизнес чем-то похож на игры с акциями: имеет он дело с нематериальной ценностью, неощутимой, но продать которую требуется по максимально высокой цене; требует очень крепких нервов и полнейшей вовлеченности. Десятки тренеров, сотни участников, многие по третьему-пятому разу приходят… Приятели, считай. Со всеми поговоришь, их дела узнаешь, своими мыслями поделишься. Какой институт такие знания дать может?

Запись 29.06.2017. Новый поворот судьбы

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

А тут судьба еще один поворот мне уготовила. Началось все случайно, с мелочей, как это часто бывает с закономерными, ждущими свой час событиями. Прошло ровно три года с поездки в Чикаго, стояла весна 2003 года, в начале апреля у нас родился сынок Владик (с которым мы сейчас пребываем в больнице). Работа, как всегда, кипела и переливалась через край. По одному из многочисленных дел давно бегал я за одним известным в нашем городе профессором: что-то там передать надо было. Наконец нашел, договорились, назначает он мне встречу в шесть вечера у входа в главный корпус университета.

Без десяти шесть стою у входа, смотрю: выходит наш профессор, люди кругом, сам в центре. Народ веселый, лопочут по-английски: сразу видно – не наши. Он – то с одними, то с другими; пока до меня добрался, я уже сам с парой из них познакомился и вовсю о чем-то беседовал.

Ну, раз такое дело, наш профессор меня представляет – кто такой, чем занимаюсь. Их заинтересовало. Говорят:

– Нам сейчас спешить надо, дела, а через часок ты к нам в гостиницу приходи, чайку попьем, беседу продолжим. Этаж такой, номер такой, спросить тех.

– И визитку дали. Смотрю визитку – Штаты, университет, профессор, декан. И меня заинтересовало.

Попили мы чай в гостинице: я им про свои дела рассказал, про работу с заводами, про пустующие производственные площадки, про то, как товарищества домовладельцев создавали, каково с нашим народом было работать. Тут смотрю, они с коллегой переглядываются, тот на часы смотрит.

– Знаешь, – говорит, – мы тут думали с тобой часок посидеть, а дальше в ресторан. У нас там уже столик заказан. «Старый город», – знаешь такой?

– Знаю, – говорю, – хорошее место.

– Как у тебя со временем, Игорь? Сможешь с нами выбраться? А то разговор интересный намечается, мысли есть у нас на эту тему. По деньгам – не суетись, бюджет у нас на это дело заложен, тоже не из своих средств платим.

В ресторане просидели долго, до последнего клиента, ну мы ими и оказались. Там они и меня расспросили, и про свои дела в России рассказали.

– Большой образовательный проект мы, – говорят, – в этом году закрываем, а деньги в бюджете еще имеются. Вот мы тут советовались, на какие статьи их потратить можно. Если все на рестораны, так ведь здесь надолго останемся. Ты как, еще раз на стажировку в Штаты съездить не желаешь? Мы как раз под твой профиль деятельности места подберем, расходы все оплатим, включая дорогу. Только решение окончательное не мы принимаем, а наш шеф. Он, понятно, одобрит наши рекомендации, но лично посмотреть на тебя, пообщаться должен обязательно. Мы из Воронежа в Волгоград едем, он там сейчас. Слушай, а ты на неделю с нами не вырвешься? Расходы все наши – проезд, питание, культурная программа, тебе понравится, соглашайся!

У меня, понятно, дел куча, месяц вперед распланирован, но тут удача сама в руки лезет.

– Вырвусь, – говорю.

Волгоград – феерия. Лучшая гостиница города, отдельный номер, в холле на этаже – рояль и скрипка по вечерам. С утра – пробежка по набережной; днем – встречи в верхах; я умное лицо делаю, жмусь поближе к коллегам из США; каждый вечер – отдельная культурная программа. Все бы так жили. На третий день у шефа и для меня время нашлось. По ходу я понял, что между собой они все уже порешали, ко мне остались вопросы чисто технического характера. Сроки, загранпаспорт, виза, что хочу от стажировки. Вот так все быстро и неожиданно получилось, будто бы по мановению некоей непонятной руки.

Меня, понятно, такой разворот дела слегка озадачил – с чего бы это вдруг? То, что халявы в жизни нет, – мной было давно усвоено: все надо отрабатывать. А тут, безо всяких условий, такой аванс выдали. Может, в шпионы вербовать собираются?

Запись 02.07.2017. Кент, Кливленд, Акрон

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Стажировка моя оказалась намечена на август, сроком на четыре недели. На сей раз я летел через Париж с пересадкой до Нью-Йорка, там – пересадка до Кливленда. Из Кливленда – на машине в Кент, маленький тихий городок на двадцать пять тысяч человек населения. Плюс столько же студентов в местном, Кентском государственном университете. Там же мои благодетели и преподавали. Чтобы я с ходу в дело вошел, пригласили меня на семинар в Чикаго. Тема семинара была удивительная – народные предприятия США. Проходило все действие в пятизвездочном отеле в пригороде, оплаченном корпорациями для своих работников. Три дня шли занятия, утром и вечером я плавал в бассейне, ходил в тренажерный зал, гулял по парку, общался с участниками семинара. Участников там было до полусотни. Все – менеджеры среднего звена крупных корпораций, простые средние американцы, в основном из глубинки.

Очень впечатлило внутреннее устройство отеля. Прямоугольный в плане, с огромным холлом-атриумом в центре. Атриум покрыт сверху стеклянной кровлей, внутри – имитация экзотического пейзажа: скалы, деревья, ручеек с небольшим водопадом, мостики и беседки. Под ним, в цокольном этаже, располагалось пространство для конференций. Планировка его была свободной: огромное помещение было способно достаточно быстро, с помощью подвижных звуконепроницаемых перегородок, разделяться на более мелкие сектора. По периметру шел технический коридор, по которому в каждый сектор оперативно доставлялось питание и необходимое оборудование.

Содержание семинара оказалось не менее интересным, чем его технические и организационные составляющие. Оказывается, в США с девяностых годов действует федеральная программа, поощряющая передачу акций компании их работникам и максимальное вовлечение последних в процесс управления компанией. На это даются очень серьезные льготы и преференции. К примеру, продаешь ты акции на бирже – платишь налоги. А если твои работники у тебя акции покупают, то налогов – никаких. И много всего прочего. Вот все схемы, выгоды и возможности и рассказывали профессора на семинаре. Я был потрясен – у нас реформа пошла в прямо противоположном направлении. Под руководством вроде таких же экспертов из Америки, со степенями и званиями…

Вернувшись в Кент, я обрел пристанище в бюджетном мотеле, тоже оплаченное за счет принимающей стороны. На первом этаже мотеля были ресепшен, компактный плавательный бассейн со спортзалом, небольшое кафе и прачечная самообслуживания. Номера располагались на втором этаже, выходя на открытую галерею, лестница с которой спускалась к парковке, к главному входу.

Мой номер имел вид сильно вытянутого прямоугольника, обращенного к галерее своим торцом. В торце была застекленная входная дверь и большое широкое окно, под которым располагалась система воздушного отопления. Прямо перед окном была большая двуспальная кровать, в узком промежутке между ней и окном – круглый столик с тремя стульями вокруг. Напротив кровати был комод с висящим над ним зеркалом. В глубине номера таилась крохотная кухонька, откуда вела дверь в туалетную комнату.

От мотеля до комплекса Кентского государственного университета было пешком минут пятнадцать ходу – рукой подать. Университет занимал достаточно большую площадь, представляя собой многочисленные – числом, наверное, в несколько десятков – постройки средней этажности, не выше трех-пяти этажей, в основном классической, реже – современной, модернистской архитектуры, разбросанные в тщательно спланированном и ухоженном окружении английского паркового стиля. Вокруг территории университета располагались кварталы уютных частных домов, с большими цветочными клумбами и аккуратными газонами.

Программа обучения была составлена моими наставниками конкретно под мои потребности, не уступая по насыщенности прошлой, чикагской стажировке. Основным ее содержанием было ознакомление с опытом реновации депрессивных территорий городов «Ржавого пояса» – Кливленда и Акрона. Учитывая мой опыт построения ТСЖ, в программу включили большой блок по работе с местными сообществами – как они способны влиять на жизнеспособность территории. Также мне показали, как проходит в этих городах «ревитализация» – иными словами, «оживление» стагнирующих промышленных территорий. Поскольку я проводил обучение предпринимателей, мне было показано, как профессионально готовятся такого рода мероприятия. Памятуя мое архитектурное прошлое, в программу стажировки включили три дня работы в Кливлендском Urban design center.

Центр занимался ревитализацией депрессивного центра города в целом и архитектурными решениями отдельных зон и объектов в частности. Для его размещения была арендована большая часть одного из подобных полузаброшенных зданий в пустынном городском центре. Аренду оформили на очень выгодных условиях, поскольку альтернатив у хозяина не было и в помине, а покупать все здание город принципиально не захотел – пусть хозяин крутится, повышает капитализацию объекта.

Скоро хозяин сумел сдать соседние помещения. Понемногу окружающая территория начала оживать, тем более, что городская политика ориентировалась на создание максимально благоприятных условий для инвесторов, развивающих проекты подобного рода. Так, строительство жилья в определенных районах в городской черте освобождалось на десять лет от местных налогов на недвижимость и получало максимальные преференции при оформлении разрешительных документов, подключении к сетям.

Некогда я сам строил свой частный дом у себя в Воронеже на достаточно депрессивной территории, у городской черты. При этом содрать с меня три шкуры, вытянуть жилы и попить кровушки хотели все конторы, имевшие мало-мальское отношение к строительству и вводу в эксплуатацию.

В Акроне мне здорово повезло – сам вице-мэр согласился уделить пару часов и рассказать про свой город.Ситуация там сложилась много хуже, чем в Кливленде. Ранее Акрон являлся, в полном смысле слова, мировой столицей шин и резины. Кроме этого, имелись еще металлургия, металлообработка, станкостроение, авиаракетная индустрия. Сто тысяч рабочих. В конце восьмидесятых все остановилось, кто мог – уехал. Многие не смогли – с работой везде проблемы. Весь центр города полностью опустел, многие магазины оказались разграблены, отдельные шайки начали формироваться в серьезные преступные группировки.

Беседа наша сначала шла в здании муниципалитета, после мы вышли на улицу – пройтись, посмотреть и поездить. Улицы были пусты, здания – практически тоже, но городской центр был уже чист и безопасен. Ряд знаковых зданий был капитально отремонтирован – таких, как The Steel Museum работы Майкла Грейвза или кинотеатр MGM – первый кинотеатр в Штатах! Из заброшенных заводов удалось выкурить банды, муниципалитет начал привлекать инвесторов из разных стран, предлагая очень заманчивые условия по налогам.

Сотрудник муниципалитета показал нам, как работают новые производственные площадки, после чего мы распрощались и поехали перекусить с девушкой, исполнявшей роль моего гида и, по необходимости, переводчика. Нам пора было собираться в обратный путь, в Кент, но девушка, с которой сложились неплохие отношения, решила сделать мне сюрприз и потратить еще один час на нечто интересное. Чего мне точно никто не покажет.

Минут через сорок мы приехали. Это был, по – нашему, элитный коттеджный поселок. Раньше здесь жили люди, игравшие не последнюю роль в местной политике и экономике. Заборов здесь не было вообще. Среди зеленых лужаек росли раскидистые деревья, между ними стояли настоящие дома. Из настоящего камня – не из картона под старину, как повсеместно строят сейчас. Колонны, рельефы, скульптуры. Фронтоны и пилястры – классика. По камню уже обильно прошлись красочкой из распылителя. Хоть сейчас заселяйся, картошкой огород засаживай! Правда, электричества здесь не было. Также не было воды, газа и магазинов. Работы в этих местах тоже не было. Скорая помощь и полиция здесь не появлялись. Все эти здания можно было купить практически за копейки. В центре одного из самых благополучных штатов Америки.

Запись 07.07.2017. «Ржавый пояс»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

История «Ржавого пояса», увиденная изнутри своими глазами, потрясает до глубины души. Как такое вообще могло произойти? Еще полвека назад это была, без сомнения, самая урбанизированная и инновационная территория планеты – знаменитый «Стальной пояс» США. Богатейшие природные ресурсы, хороший климат, колоссальные инвестиции. Именно здесь началось массовое производство автомобилей, появились первые в мире небоскребы, легкое метро, хайвей, эстакады, многоэтажные автостоянки, загородные торговые центры, здесь были апробированы новые идеи архитектуры ХХ века, развиты мегаполисы и агломерации, созданы центры исследований и коммерциализации разработок в науке и технологиях.

Все это осталось в прошлом. К концу восьмидесятых, аккурат к нашей перестройке, интенсивное инновационное развитие уперлось в следующий результат: крах всей промышленной инфраструктуры (железные дороги, автопром, металлургия, химия, текстиль, станко-, судо-, ракетостроение); все, что мало-мальски дышало и шевелилось, побежало подальше с гиблых мест, следом пришли в упадок здания и территории.

За четыре года до этого, мои наставники из Чикаго рассказывали, что зачастую сжечь многоэтажное здание было выгоднее, чем продолжать иметь его в собственности. Весь южный Чикаго был в таких пожарах. В городах опять расцвела организованная преступность, почти, казалось бы, загнанная в угол к концу семидесятых. Центральные деловые районы, внутренние жилые и промышленные кварталы крупных городов США превратились из исправных поставщиков налогов в депрессивные, а зачастую и заброшенные территории. Если бы улицы этих городов правдиво показывали на нашем телевидении конца восьмидесятых, перестройка, возможно, пошла бы в ином направлении.

Первое впечатление от Кливленда – быть такого не может! У нас было намечено несколько встреч в деловом центре плюс прогулка по городу. Сразу поразили пустые улицы, почти все здания имели странноватый облик запустения. Пешее движение на тротуарах также было минимальным, подавляющее большинство пешеходов были чрезвычайно толсты и темнокожи. Когда мы зашли в холл нужного нам небоскреба, впечатление не изменилось – людей практически не было. Как я впоследствии узнал от менеджера, здание было заполнено на семь процентов. И это было неплохо! Везде ситуация была много хуже. Многие соседние здания пусты уже долгие годы.

Выглядываю в окно, прошу разрешения сделать фото. Разрешают. Мы – этаже на двадцатом, панорама видна широкая. Окна в домах напротив давно не мыты, плитка с фасадов отваливается. За окнами – никого. Внизу – горизонтальная стальная сетка по фасаду протянута, чтобы плиткой пешеходов не зашибло. Машин и пешеходов внизу отнюдь не прибавилось с тех пор, как мы вошли в здание.

Попили кофе, пошел разговор. Пожилой собеседник – специалист по городскому планированию, рассказал нам, что такое муниципальные облигации, как местное комьюнити одного из городских районов, не прибегая к внешним займам, само смогло профинансировать выкуп и ремонт заброшенных зданий, возродить жизнь на запустевших улицах, уже становящихся зоной криминала.

– Съездите сами, посмотрите, – был дан совет. Съездили, посмотрели, но об этом дальше.

Разговор закончен, кофе выпито, спустились, вышли на безлюдную улицу. Напротив – двухэтажный торговый центр, достаточно большой.

– Зайдем, посмотрим, чем торгуют? В центре людей не было. Не было вообще! Продавцы смотрели на нас с удивлением, даже не пытаясь привлечь внимание к товару. Многие отделы были пусты, в одном – мы заметили музей венгерской культуры с чучелами и манекенами, видимо организованный местной венгерской общиной. Вряд ли аренда была там высока. И тут гаснет свет. Повсюду. В душе – ругаю эту Америку почем свет стоит! «Мировой гегемон», – а свет отключают, как на Украине какой. Вышли, добрались до машины, едем обратно в Кент.

На дорожной развязке новые эмоции – машины, пробки на километры во все стороны. Непонятно. Оказалось, мы попали в ту самую знаменитую аварию энергосистемы США и Канады, которая 14 августа 2003 года, около четырех часов дня, оставила без электричества полсотни миллионов человек и создала дикую суматоху. Стояла жара, даже в Нью-Йорке было за тридцать градусов по Цельсию в тени, кондиционеры и вентиляторы нигде не работали, встали все аэропорты на северо-востоке США.

Вся беда случилась из-за того, что в Кливленде вовремя деревья не подстригли – в бюджете на это денег не нашлось. Тут жара настала, провода размякли-провисли, задели ветки. Систему в городе замкнуло – и пошла цепная реакция по всей Америке. Плюс еще персонал с перепугу ошибок наделал. Третий раз Кливленд отличился на всю Америку.

Про прошлые два случая мне со смехом рассказали коллеги по университету. В девяностых годах здесь горела река Кайохога, проходящая через центр Кливленда и Кента. Горела именно река, а не отдельные нефтяные пятна, на всем своем протяжении, выставив на посмешище всей страны штат Огайо, как самый грязный штат, где ухитрились спалить целую реку.

А в середине восьмидесятых городские власти решили отличиться на всю планету, поставив мировой рекорд по запусканию воздушных шариков. Полтора миллиона разноцветных шаров, наполненных гелием, запустили в небо, но произошло непредвиденное – шары столкнулись с нисходящим на город грозовым облаком. Встал местный аэропорт, встал транспорт, спасатели не могли спасти утопающих людей на озере Эри, сплошь покрытом шарами. Сотни тысяч шаров гроза унесла на территорию Канады, покрыв плотным слоем прибрежную зону Великих озер. Уборка мусора, выплата страховок и судебные иски стоили мэрии, страховщикам и компании-организатору огромных денег.

Историй по Кливленд мне было рассказано много. Вдохновленный ими, в следующие недели я осмотрел основательно весь центр города, прошел его пешком, несмотря на предостережения моих наставников.

– Игорь, в Кливленде пешком по городу не ходят! Опасно!

– Я в магазин зайду, если что.

– Нет тут никаких ни кафе, ни магазинов. Закрыто все.

Действительно, в центре города серьезного криминала нет, хотя напороться на проблемы можно. Сотню-другую метров в сторону – их вероятность резко повышается. Провезли, показали. Только выезжаешь из центра, город неуловимо меняется. Трущобы, граффити, линялые вывески. По Чикаго знакомо.

После пожаров и погромов, регулярно устраиваемых цветным населением, Кливленд практически опустел. Сильным впечатлением был визит в бывший элитный жилой район во внутреннем городе. После погромов все состоятельное население бросило свою собственность и уехало из города. Вместе с бизнесом и деньгами. Дома были заняты темнокожим населением и превратились в трущобы.

По совету пожилого профессионала договорились о визите на ту самую территорию, где активно проходила ревитализация, иными словами, – возвращение живучести территории. Недвижимость в тех местах не так давно стремительно падала в цене, арендаторы квартир и нежилых помещений массово съезжали, оставляя за собой пустые окна с пылящейся мебелью. Квартиры стали гораздо доступней для людей с более низким уровнем дохода. По ночам витрины били, на фасадах появлялись граффити и те, кто еще не уехал, получали дополнительные доводы перебираться с этого гиблого места. Такой процесс давно уже шел повсеместно практически по всей Америке.

Местный мэр пробил через муниципальный совет решение о выпуске местных облигаций. Процент – выше, чем на обычных депозитах в банке. Объявил по местным газетам и радио, что все деньги пойдут в свой район. Пойдут на выкуп и ремонт брошенной недвижимости, благо, что она уже практически ничего не стоила. Зачастую ее забирали за долги:

– То ваши деньги работают на чужого банкира, то будут работать на вашу безопасность и цену недвижимости!

Народ услышал, первый транш был раскуплен. Помыли окна, покрасили фасады, усилили охрану на улицах.

Когда нас провели по этим улицам, заполнено было не более трети помещений. Но территория была живая: свежая реклама на стенах, туда-сюда сновали люди, кто-то ехал на велосипеде, парковались машины, было чисто и по-домашнему просто. Рядом кишел народом свежеотремонтированный продуктовый рынок, разительно отличавшийся от мертвого торгового центра, виденного нами в центре Кливленда. Цена недвижимости пошла вверх; сюда поехали люди из других районов, где запустение не прекращалось.

Запись 11.07.2017. " The Truman Show "

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Подобные процессы оживления, несмотря на запустение, царившее повсеместно, понемногу начали проявляться в самых разных местах обширной городской территории. Естественно, свою роль сыграли и колоссальные финансовые вливания в развитие отдельных «точек роста» из федерального бюджета США и выверенная местная политика, один из примеров которой я уже приводил. Так, на фоне пустынных небоскребов делового центра появились несколько грандиозных стадионов, музей науки и техники, стеклянная пирамида культурного центра Rock&Roll Hall of Fame. Недалеко от центра по проекту Фрэнка Гэри построен новый корпус Case University, фантастичный, как и прочие его проекты. В самом центре города уже появлялись лофты, очень дорогие комплексы апартаментов в отреставрированных складских и производственных зданиях.

Особо впечатлила реконструкция заброшенного трехэтажного военного объекта, расположенного на насыпи, глубоко вдававшейся в озеро Эри. Там обустроили великолепный кондоминиум. Каждый апартамент имел панорамный вид на озеро, имелся спортивный комплекс, набережная вдоль всей насыпи была замечательно благоустроена.

Однако решающим фактором преодоления упадка явились не столь любимые нами инвестиции вкупе с административным ресурсом, а обычные люди. Попытки решать проблемы запустения городов привычными, чисто инфраструктурными методами оказалась в целом провальной стратегией. Наглядной иллюстрацией могут послужить сценарии развития крупнейших агломераций и то, как им удалось справиться с кризисом. У всех получилось по- разному: обвальная катастрофа Детройта и Флинта; удержание Кливленда и Акрона практически в точке падения; процветание Чикаго и Питтсбурга. Все это мне довелось наблюдать собственными глазами; Чикаго взбудоражил душу еще четыре года назад, а Кливленд – подвел черту.

Перед поездкой в Штаты я прочитал много книг, в том числе и «Одноэтажную Америку» Ильфа и Петрова. Под написанным семьдесят лет назад готов подписаться и сегодня:

«Мы знали, что в Чикаго есть трущобы, что там не может не быть трущоб. Но что они находятся в самом центре города – это была полнейшая неожиданность. Походило на то, что Мичиган-авеню лишь декорация города и достаточно ее поднять, чтобы увидеть настоящий город…. Это первое впечатление в общем оказалось правильным. Мы бродили по городу несколько дней, все больше и больше поражаясь бессмысленному нагромождению составляющих его частей. Даже с точки зрения капитализма, возводящего в закон одновременное существование на земле богатства и бедности, Чикаго может показаться тяжелым, неуклюжим, неудобным городом. Едва ли где-нибудь на свете рай и ад переплелись так тесно, как в Чикаго. Рядом с мраморной и гранитной облицовкой небоскребов на Мичиган-авеню – омерзительные переулочки, грязные и вонючие. В центре города торчат заводские трубы и проходят поезда, окутывая дома паром и дымом. Некоторые бедные улицы выглядят как после землетрясения: сломанные заборы, покосившиеся крыши дощатых лачуг, криво подвешенные провода, какие-то свалки ржавой металлической дряни, расколоченных унитазов и полуистлевших подметок, замурзанные детишки в лохмотьях…Здесь же, в Чикаго, человека охватывает чувство гнева на людей, которые в погоне за долларами выстроили в плодородной прерии, на берегу полноводного Мичигана, этот страшный город. Невозможно примириться с мыслью о том, что город возник не в результате бедности, а в результате богатства, необычайного развития техники, хлебопашества и скотоводства. Земля дала человеку все, что только можно было от нее взять. Человек работал с усердием и умением, которыми можно только восхищаться. Выращено столько хлеба, добыто столько нефти и выстроено столько машин, что всего этого хватило бы, чтоб удовлетворить половину земного шара. Но на обильной, унавоженной почве вырос, наперекор разуму, громадный уродливый ядовитый гриб – город Чикаго в штате Иллинойс. Это какое-то торжество абсурда».

Согласен полностью. Прошедшие годы только усугубили ситуацию. Заводы стоят, работы нет; городская ткань гниет и распадается; пригородная одноэтажная застройка в массе своей понемногу трансформируется в бесчеловечное гетто с множеством социальных язв. Безусловно, есть оазисы благополучных пригородов с цветами и газонами. Но там по два ребенка на семью, а в черных кварталах – по десять. Население растет, кольцо сжимается. Современная американская социология много чего написала на эти темы.

Кент, в отличие от Кливленда, произвел очень благоприятное впечатление. Main street как будто из романов Фолкнера: домики о два-три этажа, кругом чисто, ухоженные клумбочки-цветочки. Чистейшая река Кайохога с очаровательным парком на берегу. Я даже цаплю видел. Невысокие корпуса университета, большей частью в классическом стиле.

Мотель, где меня разместили, находился в шаговой доступности. Ежедневные пешие прогулки до университета изрядно меня радовали. Типичный провинциальный городок. Совсем как в фильме «The Truman Show» с Джимом Кэрри. Скоро и я, подобно герою фильма, начал подмечать некоторые нестыковки в окружающей меня благодати. За окнами зданий на главной улице нет движения. Пусто. Старые вывески есть, а магазинов и офисов нет. На двух километрах Main street я обнаружил одну студию, где ногти красят. Машин немного, людей тоже.

Запись 14.07.2017. " Greyhound "

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

К своим впечатлениям я решил добавить парочку дней в Нью-Йорке. Уж очень заинтриговал меня этот город со времени первого посещения. Поделился своим желанием с Джоном, тут же последовал вопрос, как именно я думаю осуществить эту затею.

– Запросто! День – в Кливленде в конторе, вечером – погуляю по городу, автобус в одиннадцать вечера отходит с автовокзала Greyhound. Рано утром – я в Нью-Йорке. Что сложного-то? Отель я уже подобрал по интернету: в одном квартале от Карнеги-холла и Централ-парка, очень даже сносно, за сутки – восемьдесят долларов. Смех для Нью-Йорка. Оттуда – тем же маршрутом.

Посмотрели на меня с иронией:

– Ты здесь по центру города днем гулял? Людей вокруг видел? Автовокзал, это не центр. Пусть даже триста метров от даунтауна. Их еще пройти нужно. Другая эта территория, понимаешь? И время другое. И люди. Тут не Россия, тут свои особенности. Либо такси бери на эти триста метров, либо иди быстро и уверенно, с лицом суровым. Улыбаться в других местах будешь. Увидишь, кто к тебе идет, беги со всех ног, героя из себя изображать не надо. На вокзале и в поездке будь осторожен. Нормальные люди у нас автобусом не передвигаются. Междугородний автобус в США – для тех, кто только из тюрьмы вышел, или иммигранты, права еще не получены, или совсем голь перекатная – нет трехсот долларов, чтобы машину «на ходу» со свалки приобрести.

И впрямь, прогулка поздним вечером разительно отличалась от дневной, напоминая компьютерную игру. Пустые улицы, темные здания, пыльные окна. Редкие машины и прохожие на улицах. Очень колоритные персонажи, но меня категорически предупредили, чтобы не смел никого фотографировать: могу нарваться на проблемы. Да и вообще, лучше не светить лишних гаджетов – спокойно могу расстаться с ними. В итоге, вечерний променад по городу и дистанция в три сотни метров до автостанции обошлись без приключений.

Здание автостанции строилось в свое время с претензией на оригинальность. Динамичная композиция конструктивистского стиля, модного в ту эпоху, с длинными горизонтальными окнами и стенами, скругленными в углах. Построено оно было еще в «ревущих» двадцатых, эпоху старта и расцвета компании Greyhound и всей американской экономики. Нынешний упадок не обошел стороной и легендарную компанию: это ясно читалось и в облупившейся во многих местах краске на грязновато-желтом фасаде, и во множестве мелочей внутри и снаружи.

Признаки дефицита бюджета проявлялись тут во всем, даже в уборке. Некогда процветающая компания уже более десятка лет была в непрестанных пертурбациях, смене собственников и управляющих, кризисе рынка. Той клиентуры, которую компания массово перевозила все предшествующие десятилетия, теперь не было и в помине: на смену ей пришла совсем иная публика.

Уверенно войдя внутрь, чуть не влетел в группу щуплых китайцев, тесно сжавшихся с баулами прямо у входа, поближе к паре полицейских. Маска свирепого равнодушия на моем лице изрядно их впечатлила – китайцы съежились еще сильнее, получив, видимо, рекомендации, аналогичные полученным мной. Прочий народ на станции тоже оказался весьма колоритен, в прямом смысле этого слова. Насколько помню, белым был я один.

Колоритным оказалось и само средство передвижения. Нечто подобное я видел в Сухуми в началенулевых годов – длинное, округлое, словно из далеких сталинских пятидесятых, непонятного жухлого цвета прелой соломы, с потеками и помятостями на боках. Кое-где помятости были подкрашены, что еще больше усиливало ощущение дряхлости автобуса. Зато внутри царило разнообразие цветов в одеждах и лицах, прямо как на экзотических фотографиях в журнале Интернейшнл Джиографик. Рядом со мной уместился один из тех испуганных мной китайцев, тут же защебетавший через спинки кресел со своими соотечественниками.

То, что это Америка, автовокзал в центре одного из мегаполисов, поверить было трудно. Скорее, глубинка Колумбии или Боливии. Такой рухляди представить было невозможно. Продавленные кресла из потрескавшегося дерматина, интерьер, вполне им созвучный. Спать в дороге я откровенно боялся, выходить наружу на коротких остановках мне тоже настоятельно не рекомендовали: – помни, Игорь, приличных людей там не будет!

Запись 17.07.2017. Нью-Йорк – второе знакомство

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Светало. В туманной дымке утренней зари далеко на горизонте показались верхушки манхэттенских небоскребов в тусклом мареве смога. На ожидаемую сказку, знакомую всем по снимкам со стороны океана, это мало походило. Скорее, на сумасшедшую кардиограмму, вдруг прервавшую длинную спокойную линию. Вскоре встающее солнышко начало пробиваться сквозь смог, обеспечив потрясающий фон и более четкие очертания кардиограмме, все более растущей в размерах.

Спал я плохо. Вернее сказать, не спал вообще, опасаясь за сохранность денег и документов. Пристроены они были, подобно партбилету, в области сердца, в чехольчике, висевшем на шее. Время от времени – искоса присматривал за китайцем, порядочность которого я подвергал немалому сомнению. Ночью было очень холодно, дуло изо всех – очень многочисленных, как оказалось – щелей. Видимо, они заменяли аэро-кондишен. Печку, видимо, ничего не заменяло. Ближе к середине ночи, устав бороться с холодом, я стащил с верхней полки рюкзачок, находившийся, как и чехольчик, под моим неустанным наблюдением, что-то напялил поверх футболки, чем-то прикрыл окоченевшие ноги.

Сосед-китаец безмятежно дремал. В своих шортиках и майке без рукавов. – Наверное, он с Гималаев, – подумалось мне. – Ледяной йог.

Вот уже и туннель под Гудзоном: нырнули и вынырнули, быстро проскочили столпотворение манхеттенских улиц, причалив к подземным безднам центрального автовокзала. Внутри под землей – простор, поднялся наверх – а там привычно знакомые узкие закопченные улочки, небо – далеко-далеко вверху, зажатое с двух сторон. Серо, уныло и грязно. Привычный сюжет для большинства фотографий Нью-Йорка.

До своего отеля я дошел пешком: недалеко, минут пятнадцать, угол 57 стрит и 3 авеню. Номер мне дали этаже на двадцатом. Потолки – два двадцать, рукой достать можно. Комната метров шесть-восемь, вряд ли больше. А куда мне больше? Рюкзачок положить и спать улечься. Принимать гостей я там не планировал.

В отеле я переоделся в шортики и купленную в Кенте «тишотку» – рубашку с коротким рукавом. Вещи бросил, ключи сдал и пошел по городу. Даже с утра было уже жарковато. Руки мои были свободны – с собой взял лишь деньги и камеру, пленочную, еще советских времен. К этой прогулке я долго готовился: читал, карту изучал, особенности. Особенностей там много, заранее знать надо.

Книг перед поездкой посмотрел я немало: здания, музеи, архитекторы – все в голове крутится. Сначала прогулялся по пятьдесят седьмой стрит, вижу знакомый кристалл, зажатый между серыми фасадами – Ив-сент-Лоран. До чего же эффектно смотрелся он в журнале! Весь сверкает, кругом все чисто и девушки красивые на улице, а тут – будто пылью присыпано. И китайцы в сапогах-луноходах. Это в августе-то.

Обогнув квартал, я сделал самое разумное из того, что можно было сделать, – отрешился от заранее составленного плана и предоставил своим ногам брести туда, куда им угодно. Утро начиналось, уличный поток крепчал, набирая силу. Так меня и несло – силою его скрытой мощи и волею всемогущего случая.

Вскоре волны понесли меня вниз, на юг, по Лексингтон авеню, забрасывая попеременно на разные ее берега. По берегам, как утесы, толклись разномастные здания: то небоскребы стеклянные, то грязные домишки по два-три этажа. Вперемешку, навалом, стена к стене, безо всякого порядка и логики. На домишках – баки на крышах. Там эти ржавые баки везде, сразу не видно, а как фото смотреть начинаешь, так отовсюду в глаза лезут. Магазины кругом с китайским барахлом – зашел внутрь, а товар такой же блеклый, как и сами магазины с улицы. У нас в Воронеже в такие и не вошел бы никто.

Вижу женщину. Сама стройная, одежда стильная, впереди меня идет, метрах в тридцати, на каблучках. Вот, думаю, люди. У нас бы кофту носила да сумки таскала, а тут не разберешь, то ли тридцать, то ли пятьдесят. Фитнес! Смотрю, останавливается, а вдоль бордюра маленькие кучки мусора равномерно уложены. Так она кучку носочком туфельки разгребает, какую-то карточку достает, как на метро или троллейбус. Посмотрела – выбросила обратно. Ну, думаю, наша вряд ли так бы полезла.

Что в Нью-Йорке стоит фотографировать – это типажи людей. Вот идет индиец ростом два метра в оранжевом тюрбане. Пятно на лбу и сюртук ниже колен. «Дхоти», по-ихнему. Хоть бы кто оглянулся – дело обычное. Парочка в Грамерси-парк – долговязый ковбой Мальборо, весь в наколках, типа Микки Рурк – «грязная пепельница», с ним – негритянка с обесцвеченными волосами, весом – центнера в полтора. Смеются, обнимаются, толкуют о чем-то.

Вот здание из учебника – Марсель Брейер, как же, помню. Мрамор, архитектура. Рядом, стена к стене – трущоба с облупленным фасадом, снаружи – железные ржавые лестницы.

На центральные улицы выбрался не сразу, ходил вокруг сначала. Думал, начну с чего попроще, а дальше весь блеск предо мной предстанет. Блеск оказался сильно покрыт патиной и смогом, даже Уолдорф-Астория этим страдала. Уже к обеду загрузился я уличными впечатлениями по полной, зашел в фастфуд на Бродвее, перекусил, расслабился.

– «Мне бы в небо», – думаю, как в том кино с Джорджем Клуни.

Иду к Эмпайр-стейтс, плачу деньги, несет нас лифт на то самое небо – на триста восемьдесят метров. Там площадка наверху, крючья внутрь загнуты, чтобы народ не прыгал. Практиковали раньше здесь это дело периодически, не знаю, как сейчас. Народ со всего мира под крючьями толпится, фотографируют все вокруг. В интернете этих фоток несчетно – при любой погоде и самого лучшего качества, но я на свою камеру тоже запечатлел пару десятков.

Напрасно я к небу стремился – не отпустило оно мне душу. Что снизу фантасмагория, что сверху. Все улицы в желтых такси, монотонный гул доносится до самого верха. В эту какофонию вносило свой вклад бесконечное множество крутящихся вентиляторов – огромных коробок на возносящихся вверх кровлях. Последняя неделя августа – лето изливало остатки своего жара на расплавленный асфальт Манхэттена, словно бы застряв в непроходимом частоколе сверлящих небеса зданий.

Верхушки каменной поросли упорно тянулись к солнцу. Сверху это смотрелось как море маленьких прямоугольников, промеж которых торчат другие – побольше. Маленькие – это которые этажей до тридцати-сорока. Почти каждое когда-то было самым большим в городе, ненадолго. Какие-то здания по две-три недели рекорд держали, пока не достраивалось следующее, метром или этажом выше. Все, как у нас, людей. Все стремились вверх, шпили наращивали, старались красотой или чем иным выделиться.

Чем иным – выделились башни Всемирного торгового центра, положив конец этому бесконечному соревнованию. И дело было вовсе не в высоте. Ну, четыреста с лишком метров, ну, сто десять этажей. Можно и сто пятнадцать воздвигнуть. Но тут рядом встали две одинаковых чушки, как два гопника в подворотне с арматурой. Рядом с такими тянуться вверх смысла уже не было.

Перспектива была одна – взорвать все к чертям собачьим, о чем прямо сказал известный французский философ спустя несколько лет после завершения стройки. Цитату приводить не буду. Смотрел я на то место, вспоминал, как четыре года назад собирался наверх подняться. Времени не хватило. Утешал себя – не последний раз, еще успею. Кто-то и успел, в последний раз.

Спустился с вершины главной высотки города. Немного задержался на пронзенном множеством улиц Таймс-сквер с его испепеляющей сознание рекламой и двинулся напрямую, через Коламбус-Серкл, к центральному парку, к его травке и водопадам. Остудить воспаленное сознание и успокоить усталые ноги.

Действительно, парк меня успокоил, уложив лавину сумбурных, отрывистых впечатлений в некую общую картину. Всем парк хорош: скалами, разнообразной зеленью, эффектными панорамами, открывающимися с его обширных пространств и умело обустроенными садовыми пространствами в разных исторических стилях. Вот только в красивой беседке посидеть не удалось – на скамейках вповалку лежал разномастный, дурно пахнущий люд, преимущественно темного цвета кожи.

Присел отдохнуть на траве неподалеку. В рассеянном, отвлеченном созерцании мне внезапно открылось, что за целый день гуляния я не увидел ни одного симпатичного женского лица. Ни одной стройной, красиво одетой, запомнившейся мне девушки. Каких в Москве или, пуще того, в Воронеже, уже за первые полчаса встретишь многие десятки, если не сотни…

И вдруг копилка моих впечатлений резко потяжелела. Как мираж в жарком летнем мареве, прямо на меня по траве шла девушка. Как в Москве или, пуще того, в Воронеже. Молода, слегка за двадцать, стройная, высокая шатенка. Высокий каблук на черных туфлях, черные колготки, недлинная юбка, чуть выше колен и аккуратно уложенные волосы слегка волновались в такт ее легкой, слегка подпрыгивающей походке. Прямой носик и, в общем-то, симпатичное личико, если сильно не придираться. Все-таки, мы не в России. В наличии был даже макияж!

Впечатление придало мне сил, упав очень кстати в упомянутую выше копилку. Как падает тяжелый мешок с воздушного шара, побуждающий его воспарить в небеса, так и я вдруг – неведомым чувством ощутил прилив бодрости и позыв к дальнейшим приключениям.

Гулял я в тот день долго, словно компенсируя «недогулянное» мной за прошлый визит в этот город.Ближе к трем часам ночи все-таки нашел силы оторваться от мелькающей, бесподобной суеты пылающего огнями Таймс-сквера, уличных музыкантов и разношерстной публики со всего света. Ковыляя отяжелелыми ногами, я потащился в свой отель. Благо, было недалеко, всего несколько кварталов. Принимая душ перед сном, я постарался основательно промять ноги, чередуя, для бодрости, горячую и холодную воду. Поспал я недолго, но крепко, «без задних ног», как говорится. С рассветом, наскоро перекусив, прибрал номер и перенес свой рюкзачок в кладовку на ресепшен. До вечера, до автобуса.

Окунаясь в теплоту уходящего лета, я до вечера плавал в плотном людском потоке – мимо бесчисленных витрин и вывесок; винных лавок и обувных магазинов; невзрачных провалов подземки, уходящих ступенями вниз, в выложенную кафельной плиткой бездну; мимо снующих, как рыбешки, желтых такси и грузных больших автобусов. Мимо множества лиц и фигур самой разнообразной масти. Изредка выныривая, чтобы остановиться, осмотреться, прийти в себя, найти скамейку в сквере или место в кафе за круглым столиком у окна; чтобы не отрываться взглядом, напиться до конца безумным, фантастичным зрелищем, имя которому – Нью-Йорк.

Вернувшись в Кент, прикинул по карте свои маршруты: Господи, более сотни километров за двое суток нагулял! От Бэттери-парка на юге до Гарлема на севере, с заходами влево-вправо, от Гудзона к Ист-ривер. Помня опыт Чикаго и Кливленда, старался не переходить невидимые глазу «фронтиры» в миры чуждых нравов и обычаев. Это на карте Манхеттен компактный, в жизни он необъятен во всех смыслах.

Запись 20.07.2017. С друзьями в Кливленде

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

По сравнению с первой поездкой в американском автобусе уверенности в обратной дороге у меня значительно прибавилось. Я попытался представить, как я – единственное белое лицо в салоне Грейхаунда – воспринимаюсь со стороны. В глазах темнокожей публики, верно, я был личностью темной, возможно, парией, отбросом, недавно «отмотавшим» срок в какой-нибудь нью-йоркской тюрьме – вроде Аттики или Рикерс-Айленда.

Отправились мы так же, как и в прошлый раз, в ночь. Ноги затекли и гудели. Я попытался их размять, вытягиваясь туда-сюда по диагонали на сиденье и вращая стопы в разные стороны. Мой темнокожий сосед искоса, с опаской смотрел за этими пертурбациями, очевидно, принимая их за последствия наркотической ломки. Зато мне в эту ночь удалось неплохо отоспаться: гортанный афроамериканский рокот на задних рядах заменился мелодичным и монотонным китайским щебетом.

По прибытии в Кливленд время до обеда я планировал провести у моего воронежского знакомого Сергея, несколько лет назад перебравшегося на учебу в США и прихватившего с собой жену и двух детишек. После обеда, ближе к четырем часам дня, один из коллег по университету вызвался подвезти меня в Кент.

С восходом солнца, поднимавшимся как раз за нашими спинами, минуя трущобы «внутреннего города», наш автобус причалил к знакомой пристани – автовокзалу «Грейхаунд». Оттуда мой маршрут лежал через даун-таун Кливленда к Паблик-Сквер: сначала по Честер, мимо площади Перк, где я немного посидел на скамейке, доедая снэки, купленные «про запас» в Нью-Йорке, далее – проулками к Винсент-авеню. Солнце продолжало светить мне в спину: моя длинная тень, словно стрелка компаса, обозначала направление. Дорога пролегала как бы в пустынном ущелье, отвесные склоны которого несли на себе печать заброшенности и тоски.

Но настроение мое было бодрое, в предчувствии душа, завтрака и встречи с соотечественниками. Вот я уже и на Паблик-Сквер, на автобусной остановке, откуда мне надо ехать в район проживания моих друзей. Судя по карте, просмотренной мной еще до поездки в Нью-Йорк, район был проблемный. Как впрочем, и весь Кливленд в целом.

Автобуса я ждал долго – минут сорок, не меньше, это обычное дело для общественного транспорта в США, хотя бывает и реже. Сдачи в автобусе не давали, так что мне пришлось менять мелочь в кафе недалеко от остановки. В ожидании я засмотрелся на здание центральной гостиницы – высотной, в сталинском стиле, с длинным шпилем – отеля «Ренессанс». Присмотревшись внимательней, я обнаружил отсутствие признаков жизни практически во всех окнах отеля, покрытых к тому же толстым слоем пыли. Я подошел к витрине и заглянул внутрь – на ресепшен и в фойе гостиницы народу практически не было, одинокий портье скучал за стойкой.

Маршрут следования в автобусе тоже не радовал глаз – много пустых, подчас разрушенных зданий, пустые улицы с редкими прохожими перемежались с относительно ухоженной жилой застройкой. Я вышел на нужной остановке. Дальше – пешком.

Пешком я добирался еще минут сорок. Застройка была старая, довоенного вида. В основном – небольшие многоквартирные кондоминиумы, не выше трех этажей, между ними время от времени попадались и отдельно стоящие частные дома. Все выглядело вполне пристойно, несмотря на поблеклость, потертость и местами обшарпанность. Но сгоревших и разгромленных зданий с граффити на фасадах я не увидел.

Мои друзья проживали в типовом, если можно так выразиться, жилом доме. Три этажа, одна лестница, по два апартамента на этаже. Я взобрался на третий этаж, входная дверь справа была слегка приоткрыта. Ради приличия я постучал по двери и просунул голову внутрь. Внутри оказалось удивительно опрятно и обустроено. Видимо, район некогда был неплох и дома строились в расчете на белых обеспеченных людей среднего сословия. Пока Таня готовила чай, Сергей провел меня по квартире. Там было три спальни, большая гостиная с камином и, что понравилось мне особенно, с балконом, выходящим на улицу, за которой расстилался то ли сад, то ли лесопарковая зона. Балкон был огромный, из кованого железа, на нем вполне бы могла расположиться за столом многочисленная компания.

– У нас бы это жилье считалось очень престижным и в хорошем районе, – сделал я комплимент. Вполне, впрочем, искренний. То, что продается в Воронеже под маркой элитного жилья, нельзя даже сопоставить с таким домом. Тихо, уютно, и до центра города двадцать минут спокойной езды.

Ныне это жилье, сказали мне, стоило очень недорого. Скромной стипендии Сергея хватало и на учебу, и на жизнь, и на оплату найма. Таня не работала: она сидела с двумя детьми. Остальные наниматели апартаментов, как выяснилось в ходе беседы, были темнокожие, но вполне приличные люди. Жизнью своей семья была вполне довольна. Сергей учился в престижном частном университете Кейс, кампус которого был неподалеку. Туда он перевелся из уже ставшего мне близким Кентского государственного университета. Учебу гражданина Российской Федерации оплачивало правительство США и частные благотворительные фонды.

Мы пообедали и пообщались, я наконец-то принял душ, отчаянно соскребая с кожи воспоминания о Нью-Йорке. Нам предстояли поездка по городу и продуктовый шопинг. Входную дверь на замок Сергей закрывать не стал – просто прикрыл.

– Зачем, Игорь, всего-то на пару часов уезжаем.

В машине, стоявшей во дворе, двери тоже были просто захлопнуты. Закрывали их, сказал мне Сергей, только на ночь.

Набив багажник продуктами, Сергей повез нас в университет, кампус которого находился неподалеку. Изюминкой университетского комплекса было новое здание работы известного архитектора Фрэнка Гэри. Сплошь покрытая блестящей металлической чешуей, постройка походила на огромное яйцо, вдавленное одним концом в землю.

Другое университетское здание его же работы – «дом Петера Льюиса» – производило впечатление взорванного изнутри, а затем изрядно раскуроченного ураганом. Оба шедевра современной архитектуры были обойдены нами со всех сторон. Внутри у Сергея были дела, так что мы с Таней совершили вояж и там, в замысловатых модернистских интерьерах. Ровных стен в них практически не было: где-то они изгибались и переламывались, где-то состыковывались под разными углами. Жилось-работалось там, видимо, непросто.

Из университета мы поехали посмотреть кливлендскую клинику – огромный комплекс, раскинувшийся на большой территории. Находилась она неподалеку, практически бок о бок. Удивительным было то, что богатейшая клиника, в которой лучшие американские врачи лечили самых богатых людей со всей планеты, располагалась среди стагнирующего и депрессивного окружения, населенного, в основной своей массе, полуграмотным и безработным населением, живущим на социальные пособия. Впоследствии я узнал от специалиста по городскому планированию Кливленда, что налогов в местный бюджет клиника практически не платит, так как зарегистрирована как некоммерческий фонд.

Среди построек клиники особо выделялся центр заболеваний мозга, работы того же именитого архитектора. Образ здания вполне соответствовал его названию – в чем-то он был похож на виденный мной полчаса назад дом Петера Льюиса, с той лишь разницей, что вместо "взрыва изнутри" оно было будто бы подвергнуто бомбардировке с воздуха. Ну, а ураган, как и в прошлом случае, довершил дело.

– Непросто, наверное, работается и здесь, – поделился я с друзьями своим мнением. Через пару лет такой работы, поди, и сам заболеешь чем-то подобным.

По дороге из клиники в городской центр мы сделали небольшой крюк, чтобы увидеть старый, еще довоенный особняк Рокфеллера-старшего, построенный в те времена, когда "Осквернитель камней" (так звучит его фамилия в прямом переводе) еще не поссорился с властями Кливленда и не перевел свой бизнес в Нью-Йорк. Последние три десятка лет здание стояло пустым, а некогда престижный район, заселенный инженерами, юристами, медиками, предпринимателями, превратился в негритянское гетто.

Я попросил провезти меня через пару кварталов: посмотреть, как живется в районе. Жилось, оказалось, неплохо, на мой взгляд, гораздо комфортнее, чем в «шедеврах» известного на весь мир архитектора. «Гетто» оказалось гораздо симпатичней большинства наших убогих коттеджных поселков, с грунтовыми проездами, заросшими по сторонам бурьяном, бетонными заборами, дизайном из старых автопокрышек и безвкусными кирпичными коробками. Здесь же повсюду были аккуратные дороги, с ливневой канализацией и тротуарами, участки ограждались белым аккуратным штакетником, везде играли темнокожие дети, кто-то даже пил чай за аккуратным столиком на газоне. Правда, периодически встречались заброшенные, а подчас и сгоревшие дома. Вскоре нашу машину аккуратно подрезали, чуть было не задев капот.

– Надо уходить, – сказал Сергей, – нас предупредили, чтобы мы долго тут не задерживались. Могут возникнуть проблемы.

Высадили меня в сквере, у той же автобусной остановки, с которой я поехал к моим знакомым. Через час за мной должны были приехать. Этот час я посвятил прогулке по даун-тауну. От Паблик-Сквер я взял курс на север, к озеру Эри, мимо фонтана Вечной жизни и огромного здания муниципалитета к недавно построенным комплексам музея славы рок-н-ролла и научного центра Великих озер. Хотя время было обеденное, нельзя сказать, чтобы с утра людей на улицах сильно прибавилось, да и за окнами зданий признаков жизни было не слишком много.

Запись 21.07.2017. Мне делают предложение

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

На следующий день профессор пригласил нас в гости. Дом его, еще довоенной постройки, располагался практически в самом центре Кента, недалеко от университета. Дом был обычный в своем окружении: деревянный штакетник высотой чуть повыше груди, отдельно стоящий гараж (машины в которых мало кто ставит – чаще всего он набит всяким хламом или используется как мастерская) и сад, обильно заросший старыми и раскидистыми деревьями – вязами, кленами и липами – ровесниками дома. В углу сада, вдоль забора – что было совершенно нетипичным для Америки – профессор устроил огородик с огурцами, помидорами и зеленью. Я сам видел, как вечером он поливал их из шланга.

Компания собралась небольшая, человек шесть-семь. Со многими из них я познакомился еще полгода назад в Воронеже. Стол был накрыт изобильно по американским меркам. Посреди закусок стояло четыре бутылки вина, правда, слегка початых.

– В нашей компании такого и на полчаса не хватит, – подумалось мне.

За этот месяц меня не единожды приглашали на подобные вечеринки, «в домашней обстановке», в компании зрелых людей среднего возраста и устойчивого социального статуса. Там я подметил любопытный нюанс. Как правило, соседей в гостях не бывало: все гости были из разных пригородов, как минимум, – из соседних «комьюнити», то бишь локальных сообществ. Кстати, коттеджных поселков, по нашему типу, в Штатах нет, там есть понятие «комьюнити» – некого сообщества людей, близких по общественному уровню и проживающих на одной территории. Обносить заборами такие территории здесь не принято, мало того – это категорически запрещено законодательством. Не то что территории – даже богатые особняки в Чикаго, в которых мне приходилось бывать, имели ограду чисто символического характера либо не имели ее вообще.

– Джон, почему в Штатах так редко приглашают в гости соседей? – неожиданно вырвался у меня вопрос. Вино понемногу разливалось, беседа шла живо, так что тема вызвала живой отклик.

– Соседей у нас не любят, Игорь, – ответил мне кто-то, опередив профессора. – Здороваемся, улыбаемся, судимся время от времени. В гости, за редким исключением, соседей приглашать не принято.

– У нас с соседом тоже взаимные претензии имеются, – с улыбкой дополнил Джон, чуть двинув бокал вина в направлении забора. – Дело начал сосед. Ему давно не нравится, что гараж, построенный в то время, когда мы оба были еще детьми и жили в совершенно других местах, стоит слишком близко к границе участка. Мой юрист дал совет – подать встречный иск, что листья с соседских вязов опадают на кровли гаража и пристроенной к дому террасы. Как он сформулировал, «листья вызывают ускоренную амортизацию обеих кровель, что отрицательно сказывается на общей капитализации дома с прилегающими строениями, а также создают необходимость в дополнительных расходах по их сезонной очистке».

Гости понимающе кивали. История была рассказана хотя и с улыбкой, но вполне серьезно, без малейшей иронии. Мне подумалось, что затраты на юристов несопоставимы с гипотетическим ущербом от листьев и тени. Но высказывать свое мнение вслух я воздержался.

Вино потихоньку убывало. Сначала наливал сам хозяин, далее каждый наливал сам себе, по мере необходимости. Пили тоже самостоятельно, не в унисон, тостов и речей не произносилось. Я внимательно следил, кто, откуда и сколько наливает и старался следовать общему ритму – не опережая прочих, но и не отставая. За полтора часа нашей беседы из каждой бутылки убавилось по нескольку сантиметров – где-то три, где-то семь, не более. В общей сложности, мы выпили не более чем полбутылки на семерых, но вели себя более чем раскованно – с шутками, анекдотами, многочисленными историями из жизни.

– Ну как тебе Нью-Йорк, Игорь? – сделал подачу профессор. Подачу я ожидал давно, даже сделал заготовку, с чего начать и что отметить. Но, неожиданно для себя, разгоряченный вином и беседой, начал с увиденных мной людей на улицах и той девушки в Централ-парке: «В летнем мареве… на траве… как в Москве или, пуще того, в Воронеже… высокий каблук на черных туфлях, черные колготки, недлинная юбка, чуть выше колен, аккуратно уложенные волосы… и даже макияж!».

Собеседники недоуменно замолчали. В Воронеже они были, не единожды бывали и в Москве, прекрасно представляя суть дела.

– Игорь, в Нью-Йорке девушки так не одеваются. Ни местные, ни приезжие, ни студентки, ни проститутки. И те, кто в офисах, в банках сидит, тоже одеты по-другому. – Вряд ли это была девушка, скорее всего – трансвестит, – кем-то было сделано предположение. Все опять понимающе закивали.

Мне стало грустно. Еще один образ, вдохновивший меня, развеялся в прах.

Разговор с Джоном был продолжен через день в его рабочем кабинете. Профессор Лоуг, декан экономического факультета, осведомился о моих впечатлениях. Ответил, поговорили. Следующий вопрос, а точнее, предложение, касался возможных перспектив моего дальнейшего продолжения учебы в Кентском университете.

Джон рассказал про гранты правительства США, о которых я уже был наслышан от Сергея из Кливленда, полностью покрывающие расходы на образование, переезд и проживание иностранных граждан на время учебы. Для подачи документов требовалось немного: оформить заявление, оплатить символический взнос в тридцать долларов, сдать тесты на владение языком, и через полгода вопрос о моем поступлении в университет будет решен положительно.

– Посильное содействие будет оказано, – заверил меня профессор. Далее, открывается множество возможностей. Через год успешной учебы, получив другой грант, вполне можно перевестись в дорогой частный университет, хотя бы в тот же Case University, где я уже имел возможность побывать.

– Семья, дети? Естественно, по ним тоже будет дано разрешение на пребывание в стране на время учебы. Получалось чрезвычайно заманчиво, хотя и довольно неожиданно. Я сослался на то, что в голове полная мешанина и попросил паузу – подумать. Было это вполне искренне. Шла уже четвертая неделя стажировки; я был полностью выжат или, скорее, как тот библейский патриарх, «пресыщен днями».

Двух дней на раздумье оказалось вполне достаточно: я оплатил взнос, оформил и передал требуемые бумаги. Осталось полгода срока на то, чтобы довести мой нынешний беглый английский до уровня квалификационных тестов. Всего-то.

Но, в Штаты наша семья не переехала. Все эти годы в России я чувствовал невероятный драйв вокруг и такие же перспективы; держало меня множество связей и проектов. Все это очень сильно отличало мое восприятие тогдашней жизни в России от будущей возможной жизни в Америке. Да, очень многие вещи там заставляли просто скрежетать зубами от белой зависти, но общий знаменатель был – «отстой», если сказать грубовато. Очень сильно отличались характер, глаза и энергетика людей там и здесь. Множество вещей там неизбежно вызывали неприятие, да и я сам, изнутри, сильно ощущал свою нетождественность представленному мне миру из глянцевой картинки. Поэтому по возвращении, после недолгих семейных разговоров, было принято решение остаться на родине.

Запись 23.07.2017. Германия

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Однако буквально через пару-тройку месяцев жизни в Воронеже тема зарубежья вновь ворвалась в повестку дня, правда, с другого бока. Опять – случай. Швейцарский фонд, совместно с которым мы сделали два проекта в нашем городе, объявил о прекращении своей деятельности в России. С политикой это связано никак не было. Остаток денег в бюджете Фонда наши партнеры решили направить на организацию рабочей поездки в ФРГ небольшой группы из полутора десятков местных предпринимателей. Дату поездки обозначили на ноябрь 2004 года.

Ехали мы на этот раз группой, было весело, но приключений было значительно меньше. Все мероприятия проходили в восточной Германии – Лейпциг, Дрезден, Берлин. Спасибо организаторам: все программы – дневная, рабочая и вечерняя – были насыщенны и интересны. Нам показывали, с нами занимались, нас приглашали. Впечатления от территории в целом были сходны прошлогодним американским, от Кливленда и Акрона. Запустение, безработица, пустые улицы и окна домов в центре, промышленности – никакой, но чувствуется: что-то здесь происходит.

Спустя много лет посмотрел в интернете и узнал, что пустые сталинские пятиэтажки в центре Лейпцига уже раскуплены состоятельными западными немцами, что Лейпциг из промышленного центра стал неписаной столицей европейских «готов» (Фауст с Мефистофелем – отсюда!). В условиях повсеместного краха традиционных отраслей тяжелой промышленности впечатлило культивирование малого предпринимательства и бизнеса в целом. В основном про способы и результаты этого культивирования нам говорилось и показывалось.

Берлин поразил своей провинциальностью. Сколько ни гулял я по городу, обнаружить внятного градостроительного центра мне не удалось. Есть отдельные площади, есть отдельные здания – известные, дорогие, красивые. А вот центра города в нашем, родном понимании, нет. В Москве есть площадь Красная, в Питере – Дворцовая, в каждом городе страны – площадь Ленина. На каждой площади обязательно знаковый объект – мавзолей, колонна, памятник. И это место всем населением подсознательно ощущается сердцевиной территории.

Вот в Европе такого нет. Ответьте мне, где сердце у Берлина, Парижа, Лондона, Рима? Я – не увидел. Только не говорите мне про Эйфелеву башню, стеклянную пирамиду во дворе Лувра или крохотную площадь перед Нотр-Дам де Пари. Это – экспонаты: площадки для туристов, внешних наблюдателей.

Часто слышу от влюбленных визитеров зарубежья, что наши города, наша архитектура — скопированы с европейских. Чтобы был понятен принцип копирования, пример приведу. Вот есть понятие в градостроительстве – «Трезубец». Это когда три луча выходят из одной точки в одном направлении, веером. Есть трезубец в Версале; есть он и в Питере, — и где его только нет. Классика. В Версале все три линии сходятся в спальне Людовика XIV. Из спальни видны перспективы трех уходящих дорог, с самих дорог особо ничего не видно – дворец, стена, окна. В Петербурге – три проспекта замыкаются шпилем Адмиралтейства, который виден отовсюду. В самом шпиле нет никаких высоких кабинетов или спален, откуда первое лицо должно нечто озирать.

А вот в живописи этот принцип проявляется противоположно. В нашей иконе все сходится в точку, где находится наблюдатель; в европейской – перспектива замыкается в точке, бесконечно удаленной от нас. Так что на первый взгляд кажущееся сходство оборачивается глубинными различиями в самой сути предмета.

Еще нам показали, как работает Лейпцигская ярмарка и технопарк при ней, как работает Берлинский дом экономики – местная цитадель предпринимательской активности. Цитадель выглядела очень необычно и представительно. Многоэтажное длинное здание – на целый квартал, этажи держались на тросах, те, в свою очередь, – на параболических арках. Круто. Через весь первый этаж тянулся холл, из него вверх устремлялись световые дворики, увенчанные стеклянными крышами. Провели, показали, объяснили.

После я отловил менеджера, ответственного за эксплуатацию объекта, и мы вдвоем очень мило пообщались. Менеджер был примерно моего возраста, служил срочную службу еще в ГДР и с советским армейским лексиконом был знаком достаточно основательно. Начав беседу на ломаном английском, вскоре мы, по обоюдному согласию, перешли к более адекватной терминологии. Хайнц объяснил, как все это работает.Проектировали немцы, строили – они же.

Оригинальное конструктивное решение имело множество особенностей: трубы рвались регулярно; по весне и осени внутренние дворики превращались в гигантские вытяжные трубы, затягивающие ввысь бумаги со столов, юбки с коленок, да и много чего еще. Борьба с этими особенностями поглощала у Хайнца времени больше, чем собственно весь процесс эксплуатации, подробнейше расписанный в толстых немецких инструкциях. Для решения проблем требовалось не только время, но и немалый ресурс, о чем Хайнц мне тоже красочно поведал.

А я-то думал, что мы одни в России такие. Заинтересовавшись темой, расспросил моего нового знакомого о других сходных берлинских объектах. Услышал много интересного. Пересказывать не буду, найдите в интернете хотя бы историю нового аэропорта Берлин-Бранденбург или новой филармонии в Гамбурге. И рассказывайте после этого байки про коррупцию в России и чистую, девственную Европу, до которой нам ох как далеко. И слава Богу.

Прошло с тех пор без малого тринадцать лет. Одна девушка из нашей группы – года не прошло – перебралась в ФРГ, подобрав нужные контакты во время поездки. Меня в Европу точно не тянуло: энергетики в глазах и перспектив в работе я заметил там много менее, чем в тех же США. А в России – поле непаханое! Как было, так и остается. Непросто на этом поле, но надо же кому-то и здесь работать. Да и вообще – в том, чтобы уехать, ума не надо. Эмиграция – это не поступок, не решение проблемы. Поступок в том, чтобы делать свое дело на своей земле, приводить ее в состояние упорядоченности и гармонии. Приводить, несмотря ни на какие препятствия, будь то личные слабости или внешние угрозы.

Я старался, как мог, по мере сил и разумения: много надежд было, опытов было немало, кое-что удалось сделать, что-то понять. То, что не остался, не уехал, по миру мало поездил – не жалею: во многом другом себя обнаружил.

Запись 25.07.2017. В конце «круга первого»

Категория: БОЛЬНИЦА

Вот уже подходит к завершению наш первый, пятимесячный круг лечения. Лечение ведется блоками, каждый – по три недели: химия, промывка, восстановление, и опять по кругу. Всего девять блоков прошло. В августе нас ждут в Москве, в РДКБ, посмотрят, определят дальнейший путь: делать ли операцию или продолжить нынешний курс разнообразного воздействия – химического и радиационного.

Сейчас состояние Владика внушает определенные надежды – боли прошли, опухоль – заметно уменьшилась, показатели – восстанавливаются быстро. В конце июля у меня начинается летняя, четвертая по счету сессия в Сергиевой Лавре. Если все пойдет хорошо, надо будет определяться с билетами и решать с Галей, сможет ли она меня подменить.

Ножка у Владика продолжает болеть, ходит он слегка боком, выворачивая стопу в сторону. Врачи порекомендовали купить специальный ортопедический сапожок, надевать на ночь. Съездил в магазин, купил сапожок. Владику он понравился, ножке стало полегче.

Несколько дней в июле мне удалось провести дома, а Галя в больнице с сыночком дежурила. После моего почти полугодичного отсутствия работы дома было невпроворот. Навоз почистить в козлятнике и курятнике, новую компостную яму выкопать, сена на зиму накосить, пробурить отверстия в земле для новой ограды между садом и огородом. По работе я сильно соскучился, более того – физический труд был мне крайне потребен.

Психологически за эти полгода я сильно сдал. Лишнего веса набрал несколько килограммов. Три десятка лет после армии прошло, а вес у меня всегда был определенной константой, слегка колеблясь в ту или иную сторону, и будучи в пределах восьмидесяти килограммов (при росте метр восемьдесят три). А тут вдруг резко на прибыль пошло, мышцы спали, бока наросли. Сказывается и вынужденное физическое бездействие, и постоянное напряжение, в котором приходится жить. Приспособиться к внешней среде – даже при моей, как мне казалось, способности к мимикрии и адаптации – получается очень непросто.

Совсем недавно отошел к Господу мальчик из бокса напротив. Его я смутно помню еще по весне: долгое время он жил в отделении, дальше – его отправили домой, куда-то в область. Удержать болезнь не удалось, пошли метастазы, но последние недели своей жизни мальчик провел дома, в селе, в окружении друзей и родных, потихонечку угасая. Этот случай был не единственный, помню я лица и имена других детишек с похожей судьбой – да упокоит Господь их души!

Образы детских лиц, всплывающих из глубины памяти, ощущение близкого присутствия совершенно иного измерения жизни – неведомого нам в житейской суете – сильно обостряли восприятие мира, меняли акценты в сетке координатных измерений с горизонтали на вертикаль.

Вычитывать правило по мере сил мне удается, а вот с соблюдением постов и причастием дело обстоит иначе. Храма при нашей больнице нет, вернее – имеется временный, на своем, выгороженном участке, вход на который расположен за пределами территории больницы. Пациенты ходят туда нечасто. Два раза в месяц по палатам проходит батюшка, исповедует и причащает детишек; тех, кто в состоянии ходить, приглашает на молебен в игровую комнату. А по вторникам к нам приходит матушка из Казанского храма, пытаясь духовно «окормить» местный люд. Из полусотни взрослых человек, постоянно обитающих здесь, на духовные встречи обычно приходят два-три, реже – пять-семь человек. И то после начала разговора многие покидают комнату, находя оправдание в различных неотложных делах.

Недавно к нам начал приходить психолог – мужчина. К нему женщины собираются куда более охотно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «ПЕСОЧНИЦА», в которой я обнаруживаю себя и делаю попытку выбраться за ее пределы

Запись 27.07.2017. Сообщество «РУС»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Позади, в ностальгических воспоминаниях, остались расслабляющие стоячие болотца Кента и Лейпцига. Вот я опять в долгожданном, бурлящем водовороте непредсказуемой российской действительности. Ни вздохнуть, ни расслабиться. Опять чередой идут образовательные проекты, новые затеи в сфере недвижимости, вот уже подошли сроки сдачи квартальной отчетности по швейцарскому гранту, опять приближается новая управленческая конференция президентских отпрысков. На этом фоне домашнее задание из Америки гляделось цветочком с бабушкиной клумбы.

Откровенно говоря, перспектива переезда куда-либо меня вовсе не пугала. Мобильность всегда была мне свойственна: командировки, события, смена мест и впечатлений. Однако просто так поменять Воронеж на заграницу или Москву не тянуло. Каким-то нутром еще в те времена вызревало понимание – а сейчас это можно подтвердить осознанно – смена географии внутренних проблем не решает. Вот если бы обозначилась конкретная тема, позвавшая меня, к примеру, на Чукотку – взвесил, посоветовался и, скорее всего, поехал. Но жизнь раз за разом удерживала в родных краях. Вот и на сей раз – центростремительная сила превозмогла силу центробежную.

Еще одно направление серьезно вылезало на передний план моей жизни. Инициативы управленческих объединений выпускников президентской программы стали проявляться не только в нашем городе, но и по всей России. Мы тоже попытались выстроить в Воронеже нечто вроде местного делового сообщества. Достаточно скоро вокруг нас, тройки энтузиастов-застрельщиков, сформировалось ядро из пары десятков человек. Нас объединяло желание расширить круг доверительного общения с людьми различного опыта из разных сфер бизнеса и затеять совместно нечто интересное и перспективное.

Стартовали мы одними из первых в стране, и по имевшемуся в то время заделу Воронеж сразу оказался в числе лидеров. Это было время начала нулевых годов, когда экономика страны только приходила в себя после дефолта и начинала резко набирать темпы. Тут случай опять сыграл роль в моей жизни: я – наверное, незаслуженно – надолго оказался среди интереснейших людей, собранных со всех регионов России. За шесть лет, в течение которых я возглавлял воронежскую региональную ассоциацию, нас многократно собирали в различных городах европейской части России, пытаясь выстроить взаимодействие между объединениями.

География наших встреч была весьма обширна – от Калининграда до Екатеринбурга; особо запомнились встречи в Калуге, Твери, Пензе, Самаре, конечно же, и неоднократно – Москве. Было ощущение бьющей ключом жизни: что мы очень востребованы в нашей стране, что в нас много вкладывается и ожидается.

И внутри нашего, пока что еще неформального сообщества, шли кипящие споры, кристаллизация той структуры, в которой наши идеи должны были найти свое разрешение. Чисто интуитивно, мы осознавали себя некоей новой социальной стратой в современном российском обществе, имеющей определенную подготовку, принципы и сферу деятельности. Нам было необходимо свое пространство и своя платформа, представляющая наши интересы, дающая возможность обучения, развития, продвижения в заданном векторе, в рамках общей картины мира.

Но общая картина мира складывалась с немалым трудом: многие хотели вскочить, что называется, на уходящий вверх эскалатор, «зацепиться» за власть и сделать карьеру в столице. Кто-то хотел, набрав очков здесь, продвинуться на уровень выше у себя в регионе, многие (включая меня) мечтали о русском аналоге американского «Ротари»: о независимом управленческом сообществе, участники которого помогают друг другу, обмениваясь опытом, связями и информацией.

Но времена менялись. «Нулевые» годы подходили уже к середине. В стране отчетливо обозначался контур жесткой властной вертикали, ее монтаж шел полным ходом. Горизонтальные, а тем более самоуправляемые сообщества независимых управленцев в эту картину никак не вписывались. Более того, самые «независимые» управленцы уже начинали перемещаться куда подальше, на периферию общественного пространства.

К тому времени под руководством столичных кураторов идея нашего всероссийского объединения уже обрела четкие рамки, надежное русло и достойное имя – сообщество РУС: «Российское Управленческое Сообщество». Спустя полтора десятка лет можно с уверенностью отметить, что сообщество РУС нашло свое место в общей вертикальной конструкции; энергичный парень из Екатеринбурга, возглавивший в итоге сообщество, сделал за эти годы неплохую карьеру, войдя в состав президентской сотни – путинского кадрового резерва и получив серьезный пост в одном из столичных министерств.

Я же остался изрядно благодарен всему: и президентской программе, и достойной среде общения, окружавшей меня многие годы, и новой перспективной площадке, сделавшей много полезного для нас; но сам не испытывал никакого желания встраиваться в какие бы ни было властные вертикали. Претендентов на роль «еще одного кирпича в стене» и без меня было предостаточно.

Уже много лет спустя президент Путин отметит, что это десятилетие «уверенного экономического роста», с 1998 по 2008 год, от кризиса до кризиса, продемонстрировало самые высокие темпы развития экономики России за истекшее тысячелетие. Уж так ли это на самом деле – проверят будущие историки, но лично я все эти годы чувствовал невероятный драйв вокруг и множество перспектив. И это очень сильно отличало мое восприятие тогдашней жизни в России от будущей возможной жизни за рубежом.

Запись 29.07.2017. «Песочница»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Но у того драйва была и своя обратная сторона. Количество людей, событий и впечатлений, переполнявших меня в то время, превосходило всякие разумные нормы, если они, конечно, существуют для такого рода деятельности. Шестидневная рабочая неделя часов по шестьдесят-семьдесят; рабочие вечера, вечно занятые планированием и аналитикой; по десятку встреч за день: планерки, совещания, переговоры. Постоянная учеба, серьезные встряски и без того «перекачанного» мозга – стали своего рода наркотиком, жизнь без которого мне представить было уже сложно.

Словом, это была та жизнь, к которой я изначально стремился, отмежевываясь всеми силами от атрибутов «убогого счастья честного труженика» – рабочий день с девяти до шести, «квартира, дача, получка». Я вел сразу несколько проектов подряд, глубоко интересных мне и компенсирующих мою вовлеченность. Постоянно учился, много читал и что-то старался писать, ежедневно занимался спортом, имея платиновую карту самого престижного фитнес-клуба в городе. Практически каждый день я ходил в бассейн и спортзал, зимой бегал на лыжах, стабильно «наматывая» по паре-тройке сотен километров за сезон.

К материальной стороне жизни я всегда относился достаточно спокойно, не желая растрачивать свой ресурс на чуждые мне вещи или мнимые достижения. Почти два десятка лет я живу без телевизора, с девяносто восьмого года категорически отказался от любых компьютерных игр. Разнообразие, новые впечатления представлялись исключительно важными; к этому я стремился, максимально способствуя увеличению интенсивности потока. Что получалось в «сухом остатке»? Многие и многие сотни людей; без числа – контактов, встреч, разговоров, занятий.

Дни, месяцы, годы были привычно расписаны по минутам. Каждый вечер подводил итоги дня, подробно расписывал день следующий, готовил документы, прикидывал сценарии планерок и переговоров. В конце недели делал то же самое на очередной период. Это стало чем-то вроде магического алгоритма, должного обеспечить надежный фундамент моего будущего.

И впрямь – работа по алгоритмам и правилам приносила свои плоды. Свою работу я любил, отдыхом считал смену разнообразных видов деятельности. Отпуска для меня не существовало как понятия. Не мог представить, как можно куда-то уехать и лежать целый день на пляже. Или ходить, глазеть по сторонам среди фотографирующей толпы.

Выпадение из этого цикла, паузы в работе ощущались чрезвычайно болезненно. Или, скорее, сама работа становилась болезнью, лихорадкой, «блудом труда, который у нас в крови», по меткому выражению Осипа Мандельштама. Она становилась сильнейшим стимулятором, и, чем дальше шло дело, тем более были востребованы новые дозы эмоций и впечатлений. Стремление к «познанию жизни», или скорее, «практикованию ее сложности», согласно Мерабу Мамардашвили, накладывало свой отпечаток на восприятие мира. Накапливалась усталость, возникали серьезные сомнения в разумности нас, его обитателей, более того – всего мира в целом.

Коммуникация с «существами своего вида» – офисными сидельцами в своей основе – становилась все менее интересна. По друзьям-гостям ходить давно перестал: выпить, закусить, телевизор, шутки «от Петросяна», обсуждение неких домыслов и пристрастий, сплетен и увлечений – стало жаль времени на бесцельные посиделки. Старый приятель минут под сорок рассказывает про новую «тачку», которая «рвет из-под-задницы»; попытка переменить тему отнюдь не наполняет беседу смыслом. Задавать свои темы бессмысленно, что было понято еще в Америке: тебя способны понять только имеющие сходный жизненный опыт. Причем опыт бытийный, онтологический, а не житейски-повседневный.

Было множество знакомых иного сорта, из тех, кто стремится к совершенству, читает много, в жизнь стремится воплотить. В свою или чужую. В чужую – гораздо чаще. Тут ситуация была еще более непроста, чем в варианте с телевизором и Петросяном. Тебе рассказывали, как строить семью, воспитывать детей, вести дело, спасать душу. Обстановка со всем этим у самих рассказчиков, как правило, была не ахти.

Многие ходили по всякого рода тренингам, как обустроить себя, отношения и бизнес, повысить «эмоциональный интеллект», «внутренне трансформироваться» или провести некий «транссерфинг реальности». Знакомые семейные пары брали квартиры в кредит, покупали дорогую мебель и шторы, записывались на курсы по дизайну и фэн-шую. Общим знаменателем было – «не стоять на месте, идти вперед». Вопрос был один – куда именно «вперед»?

Один знакомый предприниматель учился постоянно. У нас в Воронеже и в Москве. Чему научился – внедрял в жизнь. Его заместитель рассказал мне о планерках на 3.00 утра. Звонок в 1.00 ночи от секретаря – девочка тоже на работе, в приемной сидит. Ночь, звезды. Все собрались, повестку дня заслушали, полчаса пообщались – и домой, спать. Укрепление лояльности, выявление тех, кто не с нами. «Слабое звено». Скоро вся цепочка из таких звеньев оказалась; яркая и динамичная фирма, претендовавшая на российский масштаб, рассыпалась в порошок. С семьей там тоже не слава Богу дела обстояли. Таких знакомых было немало, хотя каждая из этих личностей поистине была уникальна, вполне заслуживая отдельной истории, а порой и книги.

Общая картина, постепенно складывавшаяся в моем сознании, формировала образ некоей детской песочницы. Середину ее занимала большая группа несмысленышей, похвалявшаяся тачками, телефонами и прочими цацками. По краям кучковались те, кто эту точку зрения не разделял. Мантры и цацки у них были свои и не сказать, что получше. Совсем в стороне были те, которым все было не по нраву. Для этих была обустроена своя игровая зона в пределах общего периметра, где были свои книжки и свои штучки. За пределы периметра вылезать особо никто и не стремился, каждому было уютно в своей кучке и в своем уголочке. Те особи, которым было неуютно со всеми – кто был совсем уж против всех – тоже не оказались забыты в заданных пределах.

Будто некая внешняя сила внимательно и заботливо обустроила все пространство, все уголочки и закоулочки, для каждого сообщества или отдельного существа. Поиск смысла, знаний и истины заменялся набором универсальных приемов и методов. Всеискали свои эффективные способы достижения первого места в бесконечном кастинге на роль здоровой и преуспевающей особи в своей экологической нише.

Спрос рождал предложение: широкий выбор алгоритмов и установок, ценностей и смыслов, неповторимых и отличных от всех прочих. Мыслительный процесс заменялся поиском и сравнением авторитетных мнений, впрочем, думать особо никто не и пытался; вернее, думали все, но в строго отведенных для этого коридорах, рамках и правилах. До сути вещей мало кто пытался докапываться. Зачем нужны лишние движения, если жизнь и так удалась! Стандарт потребления, вернее, его постоянный апгрейд, был общепризнанной целью в этом мире карманных реальностей – маленьких, выдуманных, удобных – подменяющих единственную настоящую, которую еще надо потрудиться найти и выстрадать.

Смысл такой жизни – с жестокой борьбой за успех в будущем и постоянным притворством в настоящем – четко подмечен одним из героев Ирвина Уэлша,

– «Выбери жизнь. Выбери работу. Выбери карьеру. Выбери семью. Выбери телевизор с большим экраном. Выбери стиральную машину, музыкальный центр, автомобиль и электрический консервный нож. Выбери здоровый желудок, зубы и медицинскую страховку. Выбери недвижимость и аккуратно выплачивай взносы. Выбери свой первый дом. Выбери друзей. Выбери курорты и шикарные чемоданы. Выбери костюм-тройку в самой лучшей фирме из самой дорогой материи. Набивай брюхо всякой всячиной. В свой выходной выбери диван, чтобы развалиться и смотреть отупляющее шоу. Выбери загнивание, в конце концов, и со стыдом вспомни подонков, которых ты заложил, чтобы выбраться самому. Выбери свое будущее. Выбери жизнь».

В этом мире правильной внешне жизни – мире людей успешных, добропорядочных и состоявшихся, людей, спервоначалу кажущихся живыми – герой Уэлша принимает свое решение:

– «Но зачем мне все это? Я не стал выбирать жизнь, я выбрал кое-что другое. Почему? Да ни почему. Какие могут быть «почему», когда есть героин».

Вот и передо мной неизбежно возник вопрос – какой реальности я хочу быть сопричастен? Той, которая существует по-настоящему или совокупности неких, удобных нам представлений? Весь мир, в котором я вращался – вернее, некий паноптикум разнообразных говорящих существ моего круга, становившийся со временем все более и более чуждым – регулярно посылал мне сигналы своей неподлинности; представлял образы того, во что я могу превратиться; примеры того, кем не следует быть при любом раскладе событий.

Просто жить, радуясь жизни, как барашек на зеленом лугу, более не получалось…

Запись 15.08.2017. В попытке вырваться «из круга»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

То, что я в одном из уголков этой песочницы, – было понятно. «Усильным, напряженным постоянством» – почти как пушкинский Сальери – я долго выстраивал искусственный мир своей мечты. По своим лекалам, по своему разумению – как творец, архитектор, созидатель. Теперь этот мир – мое создание – сам вел свою игру со мной. В его объятиях я задыхался, словно пребывая на планете с десятикратной силой тяжести.

Подлинный образ настоящей жизни приоткрывался в маленьких детях. Бытие, полнота, свобода – все то, дефицит чего так остро ощущался мной в мире «взрослом». Дети очень многое привнесли в мою жизнь и многому меня научили, нам с Галей очень хотелось, чтобы деток у нас было много. Дети – самое реальное из того, что может быть на свете. Чем можно дополнить эту реальность, не виртуальную, а самую что ни на есть подлинную? Как начать думать по-настоящему? Как выйти за рамки коридорчиков, закоулочков, общего периметра? Как, почти по-детски, обернуться зайчиком и выскочить из заколдованного круга?

Эта тема свербила не просто в голове, а внутри, в самой моей сущности – где мы, с кем мы, правильно ли мы живем. Я чувствовал, что я живу чужой, не своей жизнью, чего-то очень сильно не хватало, и в глубине души это понималось. Внешне – был спокоен, изнутри – просто разрывало на части. Иногда становилось совсем тяжело – наваливалось ощущение пустоты и бессмысленности всей жизненной круговерти.

Если в прошлые годы в духовном плане меня вполне удовлетворяло чтение серьезной литературы и постоянный фон классической музыки, то теперь настоятельно ощущалось, что этого недостаточно. Временами из каких-то глубин опять поднималась непонятная пустота: я привычно разгонял ее новыми интересными делами, забивал новой работой. Пустота проявляла себя и в глазах людей вокруг, и в обустроенной семейной жизни, и в неких, придуманных самостоятельно «перспективах». Которые уже давно перестали радовать душу.

Именно это ощущение бессмысленности жизни образовало трещину в браке с Ириной и привело вторую семью к развалу. Ходить по гостям и непринужденно вести беседы было просто невмоготу, внутри семьи было не легче. Со мной постоянно было чувство, что что-то не так, не по настоящему, что главное – проходит мимо. В новой семье влияние Гали на нашу жизнь проявилось далеко не сразу. В отношениях я был безусловный лидер и авторитет, но именно Гале удалось осуществить некие подвижки в моем сознании и в семейной жизни в целом.

Одним из животрепещущих предметов обсуждения в нашем бизнес-мирке была тема успеха. Книг по бизнесу и психологии прочитал я в то время немало; принцип работы фабрик обустройства смыслов и ценностей, освоения уголочков и закоулочков, поточного производства троянских коней, сверкающих блесен и острых крючков понемногу начинал проясняться. То, что подавалось как цели, жизнь и успех, начало ощущаться ужасающе ненастоящим, поддельным, привнесенным. Что поражало меня в книжных историях успеха – это сам путь к цели; ее достижение приносило с собой пустоту, утраты, смерть. Это касалось всего: политики, бизнеса, творчества.

Чтение множества современных мотивирующих книг из разряда «Общество мечты», «Фанки-бизнес», «Построенные навечно» и множества подобных им также подтверждало мои ощущения. То, что по замыслу авторов должно было внушать восторг, оптимизм и вдохновение, у меня вызывало совершенно обратную реакцию. За хорошо найденными словами, умело подобранными примерами скрывался экзистенциальный ужас некоей грядущей фантасмагории.

Там не было ничего реального – лишь виртуальные конструкции в созданных кем-то искусственных мирах: тебе предлагались свобода выбора и бесконечный набор вариаций в узком, четко заданном коридоре возможностей. В коридоре, где ты становился не целью, а ресурсом, объектом воздействия и наблюдения.

Все истории успеха можно условно разделить на три варианта. Первый описывал путь множества талантливых и успешных трудяг, вроде драйзеровского Фрэнка Каупервуда или реальных Сесиля Родса (создателя государства Родезия с золотом и алмазами), Джорджа Истмана (корпорация «Kodak»).Настоящих героев, сумевших подняться на недосягаемую высоту, создать собственные империи и в конечном счете обнаружить наверху пустоту, одиночество и крах. И гарантированно передать это наследие своему потомству (клан Кеннеди), если оно, конечно, оставалось в наличии.

Второй вариант, самый редкий: истории красиво упакованных и умело преподнесенных фигурок, вроде Ричарда Брэнсона (корпорация «Virgin»), Илона Маска (корпорация «Tesla»), поставленных в верхнем ряду (из числа рядов, видимых нами) чьей-то опытной, непонятной и невидимой рукой. И третий, вполне фаустовский вариант, из которого отчетливо пахло серой и явственно торчали рога, вроде истории миллиардера Кирка Киркоряна и легендарной скупки акций «Крайслера» – историй, которые не поддавались вообще никакому логическому объяснению.

Пишется и успешно продается на эти темы множество книг, лекций, семинаров, где можно получить мудрые советы и наработать правильные, полезные в жизни привычки и навыки. Парадокс состоит в том, что никто из людей, реально добившихся чего-либо стоящего, подобных книжек никогда не читал и, скорее всего, счел бы подобный род занятий пустой тратой времени и денег. Они жили настоящей жизнью, полной событиями, людьми и ситуациями, насыщенной неопределенностью и постоянными изменениями: падали, вставали, опять падали, отчаянно рискуя, постоянно делая новые попытки, увеличивая ставки в игре.

О том, что получилось, написаны книги; о подавляющем большинстве случаев никаких книг не написано, но статистика имеется. Попытка получить реальный опыт из изучения историй успешных людей и компаний дает заведомо неправильное, искаженное, неполное знание о мире. Из чужого опыта и иных ситуаций нам предлагается изучать отдельные кусочки и встраивать их в собственную жизнь.

Запись 17.08.2017. Из Москвы в Москву

Категория: БОЛЬНИЦА

Неделю назад закончилась очередная сессия в Сергиевой Лавре. Еще во время сессии Галя мне сообщила, что нас с Владиком опять ждут в Москве через пару недель. А я как раз билеты из Москвы в Воронеж брать собирался.

Прощаясь с Лаврой, в пять тридцать утра зашел на утренний молебен в Троицкий собор, к мощам преподобного Сергия подойти уже не успевал: надо было торопиться на электричку. В восемь утра – отбытие поезда с Казанского вокзала, а в два тридцать – я уже в Воронеже. Прямо с вокзала с вещами еду в больницу, к Гале и Владику.

Непосредственно перед моим отъездом, в конце июля, ситуация с сыном резко изменилась не в лучшую сторону. Сначала, за неделю до моего отбытия, все шло хорошо. Я приобрел билеты в Москву, Галя приехала меня подменить. Думала, на пару дней, сыночка проведать, а дальше он вполне сможет продержаться самостоятельно, пока врачи домой не отпустят. И тут, буквально в один момент, состояние Владика резко ухудшилось: температура подскочила почти до сорока градусов.

В итоге, мамины планы пришлось пересмотреть. «На хозяйстве» осталась четверка ребят возрастом от пяти до двенадцати лет, а мама на две недели поселилась в больнице. Малыши – ничего, справились. Коз помогала доить соседка Таня, ну а еду себе приготовить, козочек и птиц накормить наши ребята умели. Вот такая школа жизни.

Состояние сына сейчас, слава Богу, значительно лучше, курс лечения в Воронеже закончен, Москва подтвердила наш прием в двадцатых числах сентября. Ура, нас отпускают, хотя и совсем ненадолго, но домой – к братикам, друзьям и хозяйству.

Запись 19.08.2017. Начало «воцерковления»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Практически сразу после нашей свадьбы, ровно пятнадцать лет назад, мы с Галей начали регулярно «захаживать» в храм. Чуть позже знакомые пригласили нас в сельский храм села Отрадное, где мы получили первое представление о церковной жизни. Галя была беременна; у меня накопилось множество своих вопросов и, – сначала время от времени, затем еженедельно – мы начали ходить на службы, читать молитвы: в начале и конце дня, до и после еды. Многое еще было непонятно.

Евангелие и Ветхий Завет я с удовольствием читывал и ранее, правда, как произведения классической литературы. Особенно нравились мне книги Иова, Экклезиаста и Премудрости Соломона из-за обилия мыслей, созвучных моему тогдашнему умонастроению. Псалтирь шла уже значительно сложнее, а переход к регулярному чтению полных правил оказался и вовсе непрост.

На Крещение, после всенощной, мы решили сходить на прорубь. С работы в тот вечер я пришел, помню точно, ближе к одиннадцати вечера. Вечер был спокойный, слегка морозный, небо в звездах. В благодушном настроении, неосторожно, запивая ужин чайком, я предложил супруге прогуляться и окунуться после службы, благо святой источник был недалеко от храма. Холодной водой дома, в ванне, с утра я обливался многие годы, подсадив на эту полезную привычку и мою супругу. К тому времени Галя была уже на шестом месяце, однако идея купания в проруби была поддержана и, наскоро перекусив, к полуночи мы уже стояли на службе.

Три часа дались непросто. Глаза слипались, ноги каменели, стоять стрункой было невмоготу. И народу – не протолкнуться, душно. Свежий воздух встретил нас сильным ветром, жесткими крупицами в лицо. Мороз, по Чехову, крепчал.

– Ну что, вниз спускаемся? Делать нечего, обещано. Спускаемся вниз по склону по заметенной каменной лестнице, я практически в состоянии анабиоза. Время – около четырех утра. Кто мог, уже окунулся. Скорая помощь, МЧС и милиция разъезжались, вокруг оставалась одна запоздалая пьянь.

Пока мы скидывали с себя одну за другой зимнюю одежку, из проруби вытащили и увезли лесенку. Босиком – шлепки в суете взять забыли – иду по льду, ноги стынут. Края полыньи скользкие и острые. Нырнул-вынырнул, пока вылез, все колени о лед до крови обрезал, струйки по ногам текут. Бегу, одеваюсь, следом жена поспевает. Оделись, пошли вверх по холму. Так хорошо я давно себя не ощущал: чую – сила прет, как из медведя.

– Давай, – предлагаю Гале, – по городу погуляем, время детское, полпятого утра. А там, глядишь, и солнышко скоро встанет.

– Нет, – говорит жена, – давай лучше завтра еще раз сходим.

– Ну, давай.

Вот так у нас и появилась новая привычка – два-три раза в неделю ходить на Митрофановский источник, «под трубу». От дома – минут десять пешком, рукой подать. Первое время ходили рано утром, в шесть часов, пока сынок не проснулся. После перешли на вечернее время: приезжаю с работы, кушаю, Владика спать укладываем и идем купаться. Позже, когда в частный дом переехали, по утрам во дворе обливаться стали. Ну, и в воскресенье, после службы, вниз, под гору, на источник, к Митрофанию.

Запись 20.08.2017. Дивногорский «Совет»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Православный мир тесен, как и мир предпринимательский. Одно к другому складывается. Вот и здесь складываться побежало. Сначала одни люди, далее – другие, после в монастырь поехали к отцу Парфению, наместнику. Батюшка про радости-печали рассказывает, так, мол, и так. Да оно и так видно, без рассказов. Ну, стали мы вместе, думать, как можно монастырю помочь. Тут не сто рублей и не тысяча. Многие миллионы нужны. Нужно колокольню восстанавливать, нужно дренаж делать, нужно храм ремонтировать. Ну, и многое там по мелочи – хозяйство, коровы-свиньи.

Как-то предложение прозвучало: – Давайте губернатору предложим Совет создать, по восстановлению монастыря. Людей туда пригласим, соответствующих задаче. Чтобы деньги собирать, нужно план разработать, очередность задач, контроль опять-таки должен быть. Составили план работы, подали ходатайство Владыке Сергию, он благословение дал. Прошлись по людям, определили состав Совета и кто чем может. Подготовили проект областного постановления о Совете, запустили непростой процесс визирования и согласования.

Поддержка у нас, слава Богу, имелась, подписи собрали, вскоре документ был готов, и мы собрались на наше первое заседание. Возглавили Совет непосредственно губернатор и митрополит. Обсудили направления, что-то поправили, что-то предложили. Вперед, работаем.

Для меня это явилось шагом в совершенно другой мир, незнакомый, со своими правилами и подводными камнями. Тут и в привычном мире непросто: то один тупик, то другой – озадачивает жизнь очередным ребусом. Все свалилось в одну кучу, которая разгребалась и обустраивалась по мере сил – работа, семья, монастырь, наука, общественные проекты, достройка собственного дома.

Двигателем и душой нашего совета был некто Николай Васильевич, последний потомок известного княжеского рода, с судьбой непростой и интересной. Спустя несколько лет раб Божий Николай принял постриг; не так давно земной путь его подошел к концу, ныне продолжаясь совсем в ином измерении. Тяжелыми трудами отца Николая в первую очередь были добыты многие десятки миллионов рублей на обустройство монастыря и храма Иоанна Предтечи, восстановление надвратной колокольни. Очень помогла РЖД: впрочем, для ускорения процесса принятия решения пришлось подключать и областную администрацию. Но вопрос того стоил.

Отец Николай ездил по конторам: убеждал, спорил, ругался, уговаривал. Моя работа секретаря была несравненно легче, в основном бумажная – протоколы, планы, письма, отчеты, согласования. Работы было столько, что периодические поездки в монастырь воспринимались как нечто необыкновенное.

РЖД в итоге выделила более двадцати миллионов рублей на масштабные дренажные работы, укрепление склонов и железнодорожной насыпи, постройку подземного коллектора для отведения селевых потоков, заливавших ежегодно монастырь мощными потоками грязи, порой метровой толщины и доходивших почти до подоконников первого этажа келейного корпуса.

Это был столь непривычный формат времяпровождения, что задолго до поездки я начинал предвкушать и мысленно наслаждаться будущими мгновениями счастья. Два с половиной часа езды на электричке, когда ты просто смотришь в окно и ничего не делаешь! Тому периоду моей жизни свойственно всеобъемлющее ощущение нисходящей благодати, переполняющей тебя до краев. Нечто похожее мною владело в начале девяностых, когда я только начал читать Библию, и еще раньше – во времена армейской жизни, когда морозной январской ночью мы разгружали вагоны с мукой.

Леня к этому времени уже пошел в школу, Владику – два годика стукнуло, через пару недель на свет появился Кирюша. Останавливаться на этом не хотелось. Какая там Америка! Я прекрасно понимал, что весь нынешний драйв там сменится рутинным, спокойным житием, в уютном провинциальном городишке, где никогда и ничего не происходит.

Запись 22.08.2017. «Наша крепость»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

На волнах событий регулярно приходилось беседовать с журналистами, давать интервью, сниматься в телевизионных роликах. Как всегда неожиданно, знакомая режиссер с телеканала ТНТ предложила сделать фильм о нашей семье в православном контексте. Предложение огорошило. Какой-никакой опыт к тому времени уже имелся, я понимал, что такие вещи просто так не проходят: наверху спрос большой будет.

Поделился сомнениями с режиссером, мне было предложено передать вопрос на разрешение к Владыке Сергию, нашему митрополиту. Мол, как благословит. Владыка благословил делать фильм. Работа оказалась очень полезной: к обычным вечерним бдениям прибавилась систематизация мыслей, не дававших покоя в последние годы. Извлечь из памяти, переварить, изложить в адекватной форме.

Фильм снимали в разных местах: в квартире, на работе, в строящемся доме, даже в монастырь съездили. Тут еще и статью попросили для православного журнала подготовить. Все в суете, все на бегу. Текст подготовил, жену попросил передать режиссеру. Встретились они на детской площадке, недалеко от местной студии ТНТ: пара минут, пока передавали, новостями обменивались – трехлетний Владик с горки, с вертикального шеста решил съехать. С высоты двух метров. Прямо на попку. Больница, рентген, компрессионный перелом третьей степени. Койка, палата, растяжки – три месяца.

Таких непростых ситуаций было немало, разной степени тяжести, и на работе и дома. Иногда складывалось ощущение предвоенной обстановки. Фильм «Наша крепость» был, наконец, отснят, смонтирован, направлен на конкурс «Семья России», где из восьмидесяти четырех номинантов получил первое место. Это было лето две тысячи пятого года.

Съемки фильма и разговоры про семью подстегнули меня завершить давно начатое дело – строительство собственного дома. Место было достаточно живописное – в городской черте, в уютном микрорайоне «Тенистый». В паре сотен метров от нас шумел сосновый лес, простиравшийся на многие километры.

В свое время, еще в девяностых годах, я с энтузиазмом начал стройку – за полтора сезона коробка была готова. Очень многое делал собственными руками: копал землю, монтировал блоки и плиты, мешал раствор, укладывал кирпич, кипятил на костре битум и обмазывал им фундамент, устанавливал оконные блоки в проемы. Заготовил впрок полный подвал досок на устройство кровли и полов. Кровлю тоже делали сами – и конструкцию, и обшивку оцинковкой. Кровля была сложная: дом строил под себя, по своему проекту. Работу завершили поздно вечером. Сидел на коньке, любовался закатом – красиво!

На следующий день привожу семью – маму, жену, – показать красоту и обсудить планы по саду. Приехали в обед, смотрю: что-то не то. Запах, копоть, в стене трещина снизу-доверху. Выскочил из машины, бегу к дому. Гаражные ворота обгорелые, поведены от жара, но уже остыли. Захожу внутрь: плиты бетонные провисли, в стенах трещины – кто-то ночью в дом пробрался и зажег подвал, набитый досками. Перекрытия у меня деревянные, из балок, кровля тоже. Все закопчено, но цело. Бегу к соседу, он в сотне метров живет.

Говорит сосед, что весь день тихо было, без ветра, а в середине ночи сильнейший ветер с севера подул, он даже ночью от шума проснулся. В нашу сторону не смотрел, ничего не видел. Но этот ветер весь огонь в сторону увел, не дал подняться вверх по лестничной шахте из подвала. Просто чудо!

Чтобы удержать дом от расползания, снаружи, перпендикулярно стенам, я выстроил подпорные стенки из фундаментных блоков и сделал подсыпку грунтом по сторонам дома. Внутри, по периметру фундамента, тоже пришлось обустроить подпорные столбики, для укрепления просевших плит. Дом получился теперь как бы на верхушке небольшого холма, что, впрочем, всегда было моим потаенным желанием. Если бы не пожар, вряд ли бы я решился привезти и выровнять такой объем земли – аж полтысячи кубов, десятки КАМАЗов.

На большее в тот сезон моих душевных сил не хватило. В последующие годы другие дела тоже отвлекали силы от стройки. За это время уже успели вытянуться кусты и деревья в саду; вдоль улицы наконец-то протянулись линии газа и электричества. В тот момент мы жили в уютной трехкомнатной квартире на первом этаже сталинки, в самом центре города. Дом был на сотню квартир, а дети во дворе – только наши. Итого, задача достройки дома была включена в общий список задач на этот год. Полгода работы, и в сентябре 2006 года мы переехали в свежепостроенный дом.

Как раз на тот месяц нашу семью пригласили на очередной кинофестиваль, как лауреатов премии прошлого года. Мы должны были получить ее в торжественной обстановке, а мне, как главному герою фильма, по традиции было предложено место в жюри. Состав жюри оказался весьма маститый, не чета мне – известный священник и писатель отец Димитрий Смирнов, солист Большого театра Александр Ведерников (старший), детский психолог и писатель Ирина Медведева и другие почтенные люди. Куда судьба только не заносила, но в подобных кругах я оказался в первый раз, чувствуя себя на этом фоне достаточно трепетно.

На пароходе через канал «Волга-Дон» мы прошли от московского водного порта до Костромы. Там же, на пароходе, происходили просмотры и обсуждения фильмов. Признаюсь, я категорически не принял претендента на лауреатство этого года, о чем открыто заявил на обсуждении. Отец Димитрий умеючи, в своем обычае, жестко меня «срезал», и победа попала-таки в правильные руки.

Чем меня тот фильм не устроил? Белорусский режиссер снял фильм о белорусской деревне, будто это экваториальная Африка, Камерун или Конго. Экзотика, колорит, эффектные кадры. Для американца, наверное, очень адекватный фильм. А у меня настоящее советское детство было, и с Белоруссией сопряжены совсем другие ассоциации. Извините, мы не дикари из Камеруна, не про нас это.

После делюсь сомнениями с другими членами жюри:

– Может, и не прав я? Не понимаю чего-то? Поясните, благодарен буду.

– Прав ты, Игорь, мы тоже так считаем, но там своя политика имеется.

Я особо не переживал – мне-то что? Людей замечательных было много вокруг – поговорить, познакомиться. Писатели, поэты, режиссеры, педагоги, священники, предприниматели. И антураж-то какой по сторонам – старинные города, колокольни, храмы, монастыри, каналы, шлюзы! То пароход вверх, то вниз – целое представление! Перезнакомились, визитками-телефонами обменялись, договорились дружить и встречаться.

Запись 26.08.2017. Миссионерские поездки

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Возвращение домой сразу опустило нас с небес на грешную землю. Сами-то мы с Галей светимся изнутри от впечатлений. А дома – холод, дети сопливые, родня руками разводит: дом еще никак к газу не подключат. Это вам не Кливленд, нет тут льгот и преференций. Побегал, поругался – подключили. И опять в свое беличье колесо – монастырь, семинары, заводы, реконструкция, правительство, согласования. Но фестиваль не отпускал.

Списались с новыми знакомцами: – Приезжайте зимой на недельку, у нас тут прямо санаторий – дом, лес, воздух! Знакомцы – писатель из Питера и режиссер из Москвы – предлагают: приедем, но не просто так, а с программой. Проедем по школам, интернатам, покажем фильмы, поговорим о стране и жизни. Организация – твоя, работа – наша. И расходы по поездке на тебе.

– Ну, давайте, – говорю, – попробуем такое дело.

Составили большой список возможных мест, где можно выступить. И тут режиссер вспоминает, что есть у него единственный знакомый в Воронежской области – батюшка. В Москве познакомились, на Рождественских чтениях. В селе служит, как бы к нему еще заехать. Нашли мы то село, в восьмидесяти километрах от города, списались с батюшкой. Батюшка рад, предлагает: – Раз ко мне ехать, давайте еще в райцентр выберемся, Дворец культуры сорганизуем. Стали еще и с райцентром договариваться. Суд да дело, программа у нас насыщенная получается – по три-четыре выступления в день. Все согласовали, получили добро, ждем гостей.

Зима, мороз, гости приехали. Вечером у нас дома разместились, с утра работа пошла. Я за рулем, проектор таскаю, экран, колонки, удлинитель, подключить-выключить. После – их работа, я сижу, слушаю, на людей смотрю. Приехали в школу на Машмет в четыре вечера. Машмет – это как воронежский Гарлем: наркоманы, трущобы и гопники. Дети уже собраны, сидят. Дети взрослые, класс седьмой-восьмой. Нам завуч говорит: – Слушать вас никто тут не будет, класс – шпана отпетая, что мальчики, что девочки; рассчитывайте минут на сорок и пора закругляться. Ну, у нас с утра уже три встречи прошло и без обеда. Нам бы тоже домой пора.

Пошла беседа. Сидят, слушают. Час, другой, третий. Нам завуч из-за дверей пальцы кажет, глаза круглит. У детей вопросы, дети не отпускают. Восемь вечера, за окном давно темно – завуч заходит, говорит: – Пора, устали все,– и в нашу сторону глазами, – так, мол? Мы, – нет, мы еще готовы. Дети – вокруг нас.

– С нами, – говорят, – так еще никто не беседовал, вы нам почту дайте, а вас в соцсетях найти можно? Мы все понимаем, спасибо.

Дальше были тюрьма на Донбасской, колония для подростков в Боброве, вузы, школы, интернаты, военные училища. Так и до райцентра добрались. Приезжаем – зал полон, сам глава района нас встречает с заместителями. После мероприятия – местный ресторан. Столы ломятся, в солянке мяса больше, чем бульона. А день – постный. Батюшка говорит: «Я два года от мяса воздерживаюсь, но – благословляю!».

К вечеру добрались до села. Называется оно Урыв-Покровка. Въехали в него уже по темноте – огоньки кое-где горят, домики маленькие... Январь, сугробы. Разместить нас батюшка договорился у своих знакомых. Они нам справили настоящую русскую баньку.

Утром встаем – благодать! Зима, мороз, солнце глаз слепит. Село не город, тут свои правила. Прежде чем отвести в школу, где назначен был кинопоказ, нас везде провели, обо всем рассказали: – Вот музей, вот библиотека, вот книжки всякие про веру. До вас тоже люди приезжали, про веру говорили. Вежливые люди, культурные. И книжек разноцветных про Христа много дали, себе можете взять: с запасом оставили... А детки у нас на балалайках играют, сейчас услышите. А вот тут куклы – на конкурсы даже возим...

Мероприятие прошло душевно, мы ответили на вопросы. От книжек разноцветных, правда, отказались. Простились с хозяевами и батюшкой, договорились дружить. С этой поездки и началась история длиной в десять лет. Тот режиссер еще раза три к нам приезжал. Дело понемногу приняло серьезный размах. Начали печатать афиши цветные, договорились с областным управлением культуры. Нам зал городской филармонии предоставили для таких выступлений.

Запись 29.08.2017. Лицом к деревне

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Дома я рассказал про это село супруге. «Глушь, – говорю, – несусветная. Как люди живут – непонятно... Но место красивое. Давай на Пасху съездим?» Пасха в том году была ранняя, как раз перед днем рождения сына Владика. «Заодно и отметим!». Приезжаем на Пасху в село к батюшкиным знакомым. Все выметено, выбелено, мусора нигде нет, повсюду пробивается свежая травка. Хорошо-то как! Вот и хозяева, и стол накрыт...

Быт у гостеприимной семьи оказался очень своеобычным. Сами они городские, с севера. Четверо детишек, все девочки. Учатся дети на дому: в школе показываются раз в четверть, сдают экзамены на «пятерки» – и снова к семье. А дома – своя пластилиновая мультстудия, свои лошадки, хозяйство...Я даже позавидовал спокойной, размеренной жизни.

Домой мы возвращались в раздумьях. За пару месяцев эти раздумья оформились в твердое намерение обосноваться в деревне, посвятить больше времени делам семейным. Это желание было во многом выстраданным. Жили мы тогда в частном доме в Тенистом, конечно, лучше, чем до этого в городской квартире. Утренние обливания водой на траве, крошечный огород, цветник, газончик, собака – алабай по кличке Кира... Детей эти собаки очень любят, поэтому и завели.

Но участок-то всего восемь соток – не размахнешься! Кругом недострой, фундаментные блоки, котлованы. Рабочие переговариваются на своем языке – что подать и кому куда идти. Дороги везде грунтовые: очередную яму засыплешь щебнем, раскатаешь – завтра снова проедет КАМАЗ, и опять бездорожье. Чтобы погулять с собакой, надо пробираться среди луж и строительного мусора.

К лету мы приехали в Урыв-Покровку снова. На этот раз основательно поездили по окрестностям, присмотрелись к домам, к людям. Село немаленькое: недавно было почти две тысячи человек. Конечно, уменьшается, как и большинство деревень, но пустых домов не то чтобы много. Объездив село, мы присмотрели себе местечко на окраине – в Осиновке.

В Осиновке всего одна улица, домики по сторонам, очень неплохой асфальт, газ под землей проложен, не торчит трубами вдоль заборов, как обычно. Жители рассказали, что бригадир, руководивший укладкой асфальта, был как раз с этой улицы, и «налево» ничего не ушло, все легло в дорогу. Рельеф Осиновки удивительный – естественная природная чаша. С северо-запада – высокие холмы полукругом, с юга – ольховый лес и река Девица, с востока – запущенный яблоневый сад. По гребню холмов – стоит храм Николы Угодника, тянутся посадки дубов и акаций, на склоне глубокого оврага – затерялся заброшенный святой источник. На полном «газу», по грунтовой дороге, мы поднялись на холм, откуда нашему взору предстала поистине былинная картина – пронизанная полуденным солнцем долина, от горизонта до горизонта, со всех сторон обрамлялась грядами высоких холмов. Солнечные блестки в обилии играли в донской воде, по обоим берегам простирались заливные луга с крошечными фигурками пасущихся стад, прямо перед нами, в густом ольховом лесу, торила свой путь в Дон речка Девица.

Впечатления переполняли душу, но, возвратившись домой, по обыкновению, я начал «поверять гармонию алгеброй», то бишь, собирать многообразные сведения о территории: климат, достопримечательности, ландшафт, почвы, культура... Поговорил со специалистами из местных университетов. Узнал, что такое ось Воейкова и что она как раз проходит сквозь территорию Острогожского района. Открыл ее русский ученый-климатолог, живший в XIX веке. Эта ось – своеобразный «водораздел» между южными и северными ветрами, природный барьер, разделяющий два типа климата – умеренно-влажный и умеренно сухой. «По этой оси находятся самые комфортные места для проживания, не требующие акклиматизации», – писал Воейков.

Здесь степь встречается с лесостепью, Среднерусская и Калачская возвышенности – сходятся воедино с Окско­-Донским плоскогорьем. У каждой зоны свои особенности – ландшафт, растения, животные. А на стыках всегда создается нечто неповторимое. Издревле эти места называли Царевой Лукой: Дон течет причудливыми излучинами от села Сторожевое до Свято-Успенского Дивногорского монастыря. Присмотревшись к спутниковым картам, я заметил, что излучины эти отчетливо складываются в человеческий профиль. Даже с глазом и ухом!

С незапамятных времен сохранилось многое: меловые сосны в урочище Мордва, древний каменный лабиринт на хуторе Мостище, пещеры, белые скалы, земляные валы хутора Аверино эпохи неолита, длинная булыжная мостовая у реки Девица близ села Коротояк – там находилась петровская судоверфь. Камни в этой мостовой не лежали на земле плашмя, а укладывались вертикально – я сам в свое время их увидал.

Место было изобильно всем. Еще полвека назад уездный город Острогожск прозвали «воронежскими Афинами». Отсюда вышли Маршак, Крамской, Троепольский... Значит, сердце меня не обмануло.

Через несколько месяцев мы определились в Осиновке с парой участков, прилегавших друг к другу, и стали оформлять документы. Как показало время, «деревенский заход» стал отнюдь не рядовым эпизодом моей предпринимательской биографии. «Семечко», посаженное в детстве, упорно пробивалось наружу.

Запись 31.08.2017. Мы «заходим» в село

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Недвижимость в Урыв-Покровке стоила не то, чтобы очень-то дорого – двадцать-сорок тысяч рублей за домик с участком в полгектара. На участках были сараи, погреба из меловых блоков. В домиках – дровяные печки, но кое-где был даже подведен газ или проходил рядом, по улице. Можно было сразу и заселяться.

Нужно сказать, что привлекала меня не только ностальгия по бабушкиной вологодской деревне. Многое вокруг вызывало откровенное опасение. Рынок бил ключом, рос как на дрожжах и был явно перегрет. Я это чувствовал, общаясь с предпринимателями, и не только в Воронеже. Строили везде и повсюду. Кредиты брали и строители, и покупатели недвижимости; банки сами кредитовались за рубежом. В кредитах были все знакомые предприниматели: чуть ли не каждый третий мечтал построить свой отель или бизнес-центр! И в банках нам говорили то же самое, предлагая очередное перекредитование. Сколько лет мог продлиться этот бурный рост и чем он мог закончиться, хорошо показывал пример «ревущих» двадцатых и «бурных» восьмидесятых годов в Америке. Оказаться в такой ситуации мне никак не хотелось.

Потому переезд в село имел и вполне простые объяснения: дом с печкой, дрова – а деревьев кругом росло изобильно – сад-огород, погреба с продуктами. Своя вода – колодец или скважина. Всегда можно отсидеться, если что-то случится...

Но главной моей мотивацией были не опасения и не воспоминания детства. Я хотел создать новый перспективный проект, полностью переосмыслив свои прошлые идеи. В этот проект я намеревался вложить весь свой опыт и ресурсы. Идей и фантазий было множество, требовалось время, чтобы разложить все по полочкам.

Во-первых, детки появлялись и подрастали, хотелось еще. Тема воспитания и образования была животрепещущей. В ту пору уже начали писать о домашнем образовании, и законодательство эту возможность предоставляло. В интернете обнаружились неплохие курсы для детей по самым разным направлениям. Вспоминая свою школьную пору, я был уверен, что тот же английский мы вполне способны освоить за одно лето.

Поэтому первой идеей проекта был центр детского образования. В нем могли бы вестись и очные занятия, и онлайн-курсы. Образ этого центра все время витал в моей голове, обрастая новыми деталями и постепенно воплощаясь в архитектурных набросках. Второй идеей стала ассоциация экотуризма. Эту идею я почерпнул еще во времена зарубежных стажировок.Хорошо оборудованные сельские домики, разбросанные в живописных местах; центр семейного отдыха, мини-ферма, оздоровительный комплекс, мастерские, где дети совместно с родителями могли бы что-то мастерить своими руками...

Я понимал, сколько сил, денег и времени может понадобиться на эти затеи. Понимал и то, что один я их никак не потяну. Нужны были партнеры.

Уже сейчас нужно было прокладывать туристические маршруты, обустраивать гостевые домики, запускать пилотные проекты для детей, создавать рекламу. По многолетней привычке я создал отдельную папку в компьютере и начал собирать все, что мало-мальски имело отношение к будущему проекту.

Летом 2007 года мы оформили «зеленки» и первым делом принялись приводить в порядок участки и домики. Местность была густо заросшей; надо было еще разобраться, какие заросли оставлять, а какие нам не понадобятся. Освободив участки от дикой поросли и мусора, мы ахнули: такой красивый вид на лес нам открылся.

Архитектурные идеи постепенно оформлялись в проект, и вскоре на расчищенной территории мы стали готовить площадку под фундамент главного здания. Оно планировалось немаленьким – около пятисот квадратных метров. Таких домов здесь никогда раньше не строили, поэтому по селу поползли слухи о сектантах «с Америки», которые строят храм.

Гастарбайтеров мы принципиально не нанимали, а решили привлечь к работе местных жителей. Они к тому времени давно разуверились, что работа вообще бывает за деньги. Многие пили так, что нанимать их можно было только для самой грубой работы.

Понемногу мы набрали небольшую бригаду. Платили каждый вечер по окончании работ – иначе было нельзя. После получки кто-то пропадал на время; кто-то, видя, что здесь действительно платят, наоборот, появлялся, так что качество бригады со временем значительно укрепилось.

На роль начальника стройки я пригласил главу семейства, у которого мы гостили зимой и парились в баньке. Звали его Анатолием. Высокий, худой и долговязый, с копной волос ячменного цвета, с обаятельной и слегка виноватой улыбкой он чем-то напомнил мне Пьера Ришара. Мы нашли общие темы и подружились семьями.

Запись 03.09.2017. Наши новые знакомые

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

У Анатолия было несколько знакомых семейств, живших в Урыв-Покровке, тоже приезжих в основном из Архангельской области. Переселенцы были непьющие, многие к тому же вегетарианцы. Любили поговорить про совесть, веру и душу; к религии относились с пониманием, но настороженно, считая эту тему делом сугубо личным.

С православием они были и вовсе в прохладных отношениях, сомневаясь в актуальности самого института церкви. В почете у них были антропософия и теософия, книги Рерихов и религия бахаи. Я в свое время читал много разного, но от такой литературы Господь миловал: совершенно невообразимый язык, мало похожий на русский, делал чтение невозможным.

Людей за свою жизнь доводилось видать самых разных. Отличия в идеологии на тот момент меня не смутили, а отношениям они не мешали. Анатолий с женой взялись помогать нам не только со стройкой, но и с документами, сами договаривались с местными жителями, кормили нас; у них мы и ночевали, пока не обустроились на новом месте. За все эти хлопоты я установил им на двоих зарплату более тысячи долларов в месяц. Для сельской глубинки середины нулевых годов это было очень немаленькой суммой.

А деньги моим новым знакомым были ох как нужны! Анатолий с семьей перебрался в Урыв из Архангельской области где-то в середине девяностых. Переезд можно было назвать вынужденным: их прежний домик стоял прямо на трассе, по которой шли нескончаемые потоки фур-длинномеров. Домик был целиком деревянный, старый, готовый вспыхнуть в любой момент, как мнилось молодой семье. Дом продали; все имущество, вместе с тремя дочурками, погрузили в старую «Газель» и отправились в путь – искать, на что Господь укажет.

Неведомый путь Господень привел их в Урыв-Покровку, где одинокая бабуля сторговала Анатолию старенькую хибарку у подножия холма, на котором стоял храм Николы Угодника.

Работы в селе не было ни для кого, особенно для приезжих. Да и местным за нечастые строительные дела платили жалованье исключительно в жидком виде. Анатолий попробовал было привлечь народ просмотром заграничных фильмов – для этого завел у себя проектор с компьютером, даже прикупил небольшой домишко в центре села в качестве киноклуба. Бизнес долго не продержался, но как-то семья перебивалась, понемногу доводя до ума собственный дом.

С землей поселенцы особенно не возились, да и живности у них не было никакой, поскольку живность на селе содержится из вполне определенных соображений. Но мои новые друзья не то, что резать, даже эксплуатировать в своих целях милых живых существ считали неэкологичным и недуховным делом. До кучи, мне был приведен весомый аргумент против содержания домашней твари: что смерть, к примеру, домашней козочки может нанести серьезный урон неокрепшей детской психике. Я не спорил: у всех свои убеждения. В сарае обитала лошадка, относившаяся скорее не к живности, а к членам семейства. В уход за ней семейство вкладывало всю свою душу. В целом, жизнь семьи Анатолия была хорошим примером того, как при минимуме затрат достойно организовать быт, досуг и воспитание детей.

В гости друг к другу мы ходили часто, да и хозяйственные заботы заставляли. Темы общинности, духовности, простоты и добрососедства были, наверное, нам одинаково близки. Говорили мы и об экологических поселениях, сама концепция которых как раз и основывается на этих принципах. Ведь замечательно, когда собираются единомышленники, стремящиеся возродить русское село...

В экопоселения я даже съездил. Почитал о них, полистал «Звенящие кедры» Владимира Мегре – своеобразное «евангелие» этого круга. Гектар земли, сарафаны, дети, лошади, хороводы... Община. Простые и доступные идеи, способные уложиться даже в той голове, что не особо обременена мыслями. Но за этой немудрящей простотой виднелись некие шоры, без которых большинству адептов экологического бытия жилось бы явно некомфортно.

Как отмечал академик Иван Забелин, исследователь русской старины, до революции крепкий мужик-середняк владел десятком тысяч хозяйственных навыков. Семья у него превышала дюжину человек, средний участок – не меньше шести гектар, а на бескрайних сибирских просторах – и до девяноста.

А ныне хозяйствовать уезжают семьи интеллигентов из нескольких человек в места, где нет в помине ни работы, ни коммуникаций, ни перспектив, и собираются на века обустраивать родовые гнезда. Интеллигенты, которых я знал, в лучшем случае умели забивать гвозди.

Тем не менее, мечта поманила многих. Из множества попыток «возвращения к истокам» удалось в России не более двух десятков – да и в тех поселениях жизнь продолжала скорее теплиться, нежели бить ключом. Людей в экопоселениях было тоже десятка по два, не больше (исключение составляла духовная община, обустроенная Виссарионом под Минусинском: там счет шел на тысячи, но про нее – разговор особый). Проблемы внутри поселений были примерно одинаковы, и обстановку в них вполне точно передает описание Ричарда Олдингтона почти вековой давности:

«– Опрощенцы?.. Ах да… там была такая компания, они бежали от ужасов века машин… ну, знаете, обычная публика, артистические натуры, поклонники Рескина и Уильяма Морриса…

– Ручные ткацкие станки, вегетарианство, длинные платья с вышивкой и брюки из шерсти домашней выделки с Гебридских островов?<...>

– Предполагалось, что они будут жить очень просто, часть дня заниматься физическим трудом, а остальное время – искусством, разными ремеслами и литературой… <...>

– И чем все это кончилось?

– Да что ж, те, у кого не было средств, стали очень нуждаться и все время занимали деньги у двух или трех состоятельных членов общины. Произведения искусств и ремесел не находили покупателей, земля почти ничего не давала. Потом как-то так вышло, что община разбилась на группы, пошли вражда, скандалы, сплетни, каждая клика уверяла, что другие своим эгоизмом губят все дело. Потом жена одного богатого члена общины сбежала с другим опрощенцем, и остальные богатые страшно возмутились и тоже уехали, и община распалась. Вся деревня радовалась, когда эти опрощенцы уехали…».

В нашем случае отношения переселенцев с местными складывались не столь враждебно, но не сказать, чтобы просто: определенная дистанция ощущалась.

В одном приезжем семействе, например, детишек выгуливали по улице полностью голенькими – «чтобы кожа дышала». Старшей девочке на тот момент было уже около девяти лет. Одну из прогулок видел я сам, и это изрядно меня смутило, хотя виду я не показывал. Как относились к такому местные – не знаю, но в селах обычно не принято выходить на улицу даже в исподнем.

Мир дочерей Анатолия, не ходивших в школу, был отдельной реальностью – волшебной, как в советском фильме про Бэмби, идеальной и ненастоящей, с принцами и единорогами. Безусловной заслугой родителей была детская пластилиновая мультстудия: если первые ее опыты делались буквально «на коленке», то через несколько лет студия вышла на уровень международных конкурсов. Моих мальчиков лепка тоже захватила; помню первые их опыты – крошечные косточки для пластилиновых собачек.

Но вот сюжеты у девочек были странноватыми. Особенно мне запомнился один, про рыцаря и дракона. Огнедышащий дракон убивал рыцаря в поединке, а юная девушка, протянув дракону некий плод, завладевала его душой и уводила, надев поводок на шею.

Неожиданную трактовку такому сюжету дал известный кинорежиссер и писатель из Питера, гостивший тогда у нас: «Обычно во всех эпосах девушку приносят в жертву дракону, а рыцарь избавляет ее от смерти. А тут – случилось обратное! Вы не боитесь, что ваша дочь разыграет этот сюжет и в жизни, сделав выбор между рыцарем и драконом?» Вопрос повис в воздухе, тему мы замяли, но в памяти она осталась. Насколько безобидно воспитание детей в идеальном мире? Избавит ли это от их внутренних драконов?

Запись 05.09.2017. " Varieta"

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Термин эпохи итальянского Возрождения «Varieta» обозначает, по словам известного искусствоведа Леонида Баткина – «преизобильное множество бесчисленных вещей, сотворенных Богом, Природой или Человеком», подразумевая собой «разнообразие, наполненность и насыщенность». Каждая вещь занимает в этом множестве свое место – уникальное, предусмотренное ей свыше, достичь которого возможно лишь путем отрицания существующего – обычного, заурядного, обыденного. Того, что должно быть преодолено и превзойдено. На это преодоление – повседневного, заурядного, бытового – и направлялись, по сути, все мои труды и усилия.

Жил я тогда среди множества забот, проектов и планов, разрываясь между городом и деревней: несколько раз в неделю я ездил в село, привозя стройматериал и зарплаты. Только успел построить наш дом в Тенистом год назад, а тут всё заново...

Одна группа рабочих чинила кровли, другая обустраивала фундамент главного здания. Зарплату выдавали уже в конце недели, чтобы не морочить голову ежедневными ведомостями. Строительные работы получались гораздо дольше запланированных: трудились у нас в основном люди семейные, с огородами и хозяйством.

Детский интерес к серьезным разговорам про жизнь побудил составить отдельную программу для детей на лето. Еще с зимы ноль седьмого года подключил знакомых, нашел профессиональных вожатых с опытом, детских психологов и педагогов. Программу назвали «Наше лето», договорились с детскими лагерями об аренде домиков и начали планировать летние заезды. В целом, детских лагерей в то лето мы провели аж четыре смены. Всего поучаствовало в них около двух сотен детишек.

Ожидания во многом оправдались. Каждый день лагеря был непохож на предыдущий. Там были психологические детские тренинги, беседы с православным режиссером из Москвы, моим давним знакомым, игры и соревнования. В нуль выйти не получилось: в целом, субсидирование проекта из моего кармана составило порядка полумиллиона рублей.

Ко всем заботам прибавился еще и апгрейд английского. Ранней весной отписались мои давние чикагские приятели, Кэтрин и Джон, у которых я гостил одну неделю в конце девяностых. В сентябре по рабочим делам они планировали посетить Питер и Москву на пару недель и приглашали меня разделить радость их первого визита в Россию. Английский мой изрядно увял за эти годы и нуждался в отладке.

Уча язык, делая дело, крутясь в привычной колее интересных событий, людей и впечатлений, я и думать не мог, что это лето и осенняя поездка в Питер подведут черту целой эпохе и откроют новые, неожиданные для меня страницы. Описывать питерскую идиллию вряд ли есть необходимость – набор фраз и описаний здесь достаточно предсказуем. Уютный частный отель в паре сотен метров от Адмиралтейства, парки, дворцы и спектакли, прогулки на велосипедах и катерах, кафе днем и рестораны вечером, интересные встречи и неожиданные собеседники. Все то разнообразие, насыщенность во всем, к чему я так всегда стремился.

И в жизни моей складывалось все замечательно, трудами, понемножечку, по кирпичикам: новый дом, большая семья, интересная работа, где решения принимались мной. Я вел сразу несколько проектов подряд, глубоко интересных мне и компенсирующих мою вовлеченность. Имел немало связей с людьми из предпринимательской, научной, творческой среды. Определенная репутация сложилась, с местной властью установились давние неплохие отношения. За мной был закреплен солидный личный кабинет в здании администрации крупнейшего района города.

И в духовном плане тоже понемногу наводился порядок. В храм наша семья ходила регулярно. Меня начали приглашать на юбилеи к митрополиту и на доклад к вице-премьеру российского правительства. Во всех своих действиях и затеях я чувствовал несомненные (как мне казалось!) признаки попечения Божиего – будто бы некая лента, подобно конвейеру, везет нас вперед, ограждая от болезней, бед и искушений. А впереди обретал очертания новый деревенский проект, призванный воплотить в жизнь наши чаяния, мечты и способности.

Совсем недавно мне исполнилось сорок лет; ощущал я себя не более чем на тридцать, здоровье – переполняло, жизнь казалась вполне устроенной, а долгожданное чувство «полноты бытия» – посетившее меня в памятную разгрузку вагонов морозной январской ночью – почти сбывшимся. Пазлы подобрались с толком и тщательно складывались в картинку. Всем та картинка была хороша – все складно, все на своем месте. Солнце, горизонт, дорога.

ГЛАВА ПЯТАЯ. «ОБУСТРОЙСТВО», где я пытаюсь привести в порядок пространство внутри и снаружи, а судьба посылает знамения и предупреждения

Запись 07.09.2017. Опять в РДКБ

Категория: БОЛЬНИЦА

Опять Москва, опять РДКБ, первая неделя осени. У всех – школа, у нас – больница. Хотя три дня домашней обстановки в августе оказались очень кстати для нас с Владиком – лето, пруд, огород, друзья, мамина кухня. А сколько счастья и воспоминаний! И мне на земле поработать вдосталь пришлось, что не может не радовать.

В больнице тоже и своя школа, и свои занятия имеются. Занимаются с нами каждый день, понятно, что понемножечку и со скидкой на самочувствие.

Лежим мы в той же палате, что и полгода назад, в марте. Быт тоже сходен, правда, женщины на сей раз ведут себя гораздо тише. Другие женщины; тех, бойких, уже выписали. Операцию делать нам категорически не рекомендовано: шансов победить болезнь она добавит немного, зато практически стопроцентно превратит Владика в тяжелого, «колясочного» инвалида в оставшийся отрезок его жизни. Другой путь тоже сопряжен с неизвестностью, но альтернатив у нас немного.

Итак, мы опять проходим очередной курс «химии». А затем в октябре планируется курс облучения, месяца на два. Где – еще не знаем, отправили заявку в центр Димы Рогачева, он, кстати, тут рядом, напротив нас, через дорогу. Следом отправили документы в НИИ рентгенрадиологии на Калужской.

На этот раз нас стало навещать много разных людей – знакомых, родственников, благодетелей из местного храма. Владику разные вкусности по его запросам приносят «домашней выделки», книжки, резиночки для плетения. К этим резиночкам Владик пристрастился еще дома, приохотив и братиков к сему занятию. В больнице, да еще под химией, где книги особо и не почитаешь, это хобби оказалось настоящим спасением. Плести Владик начал еще летом в Воронеже. К сентябрю у Владика уже скопилась целая коллекция самых причудливых персонажей.

Местные, из больницы, увидели – обомлели: – Давайте, ваш сынок мастер-класс в других отделениях проведет, покажет, что и как можно делать! А то детки кроме планшетов ничего не знают и видеть не хотят. А давайте ему выставку персональную устроим. Выставку все же устроили – и у нас, и в Рогачевской больнице, Владику даже диплом об этом вручили в торжественной обстановке.

Все это было мне весьма по душе – поговорить, адекватных людей увидеть из другого, не больничного мира тоже многого стоит. Хоть тут и тесновато, но эти дни даются гораздо легче, чем в Воронеже.

Запись 10.09.2017. Мой «крепкий тыл»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Неделя в Питере с американскими друзьями пролетела стремительно и феерично. Галя была «на сносях», я вовсю торопился домой, даже не остался с ними в Москве. Вскоре по приезде, шестого сентября, появился на свет Дима. Диму, первого из детишек, мы решили рожать дома, в ванной, в моем присутствии. Инициатива была со стороны супруги, я был не против, но весь на нервах: как-то оно пройдет, а если что?

Вечером мы с Галей прочитали акафист, зажгли свечки и лампадку, я поставил негромкую классическую музыку. В родах нам вызывалась помочь наша новая знакомая, неравнодушная к духовным и экологическим сторонам бытия. Правда, в церковь она не ходила, ища духовность внутри себя и в природе.

Трехлетний Владик с годовалым Кирюшей спали крепко, музыкальный фон был для них привычным явлением. «Если что» – не случилось, мальчик вышел ближе к утру: крепкий, здоровый и голосистый. Как показала жизнь – самый голосистый из всех наших деток. Мы обрезали и перевязали пуповину, немного проспались и вызвали «скорую помощь» – зафиксировать факт благополучного разрешения. Результат «разрешения» сподвигнул нас на рождение последующих двух мальчишек, Алеши и Сережи, в сходных домашних условиях.

Как показал грядущий расклад событий, пазл «семья и дети» оказался самым устойчивым из всех элементов тщательно раскладываемой мной картинки. То, что «последующих» детишек заводить надо, сомнений у нас с Галей не возникало. Каждый очередной сынишка привносил свой колорит в пеструю палитру семейной жизни, совершенно иное качество во вроде бы уже устоявшейся системе отношений.

Тандем Владика и Кирюши с самого начала выстраивался по принципу конкурентности: купили одному – теперь нужно купить и другому. «Снизу» шла постоянная проверка «на прочность» позиции старшего брата. Да и сам старший брат был в постоянной скрытой претензии, что львиная доля любви и тепла – ранее целиком сфокусированных на его персоне – теперь уходит «на сторону».

Включение Димы в отношения братьев заметно повлияло на их шаткое равновесие. Теперь малыш мог примкнуть к той или иной стороне, вступить на равных в игру и внести свой вклад в ход событий. Заход последующих деток в семейную экосистему делал «детский мир» вполне самодостаточным: годиков с трех ребята садились чистить картошку вместе со старшими братьями, помогали, по мере сил, помыть посуду или убрать со стола. Возможность одиночного времяпровождения практически исключалась – малыши в безостановочном формате «практиковали» те или иные формы взаимодействия, игр и иных коммуникаций.

А уж играть у нас было где: дом в поселке Тенистый был изначально спланирован мной в расчете на большую семью. Первый этаж представлял собой единое большое пространство, «закрученное» спиралью вокруг своего рода «сердечника» дома, сложенного из грубого, неоштукатуренного красного кирпича.

Пространство состояло из взаимно «перетекающих» функциональных зон: прихожей, гостиной, кухни-столовой, находившихся в разных уровнях и имевших потолки разной высоты и характера. В центре его располагалась «чаша» зимнего сада; в летний сад, на террасу, увитую виноградом, открывался панорамный вид из широкого проема, застекленного от пола до потолка.

С холла второго этажа, через небольшой балкончик, открывался вид вниз, в гостиную. Этот «лайфхак» оказался чрезвычайно удобен, когда, к примеру, из столовой нужно было пригласить детишек, играющих в спальне наверху. Или, наоборот, застелив кроватки к ночи, позвать детей, заигравшихся внизу в гостиной. В центре гостиной стоял большой угловой диван, вокруг которого детки очень любили играть в догонялки. А телевизора у нас не было. Более того – огромная гостиная была спроектирована так, что места телевизору не предусматривалось. Будучи поставленным в любой точке пространства, он выглядел бы лишним элементом. Вместо телевизора детки смотрели по вечерам мультики через проектор. И то в случае хорошего поведения.

Вверх, на второй этаж, к спальням, и вниз, в подвал, вела широкая деревянная лестница, также открытая в интерьер первого этажа. Рядом с лестницей, в углу дома, таился мой небольшой кабинетик, правда, оказавшийся невостребованным. Мне полюбилось работать в эпицентре событий, в столовой. Там я мог общаться с «колдующей» на кухне Галей и смотреть, чтобы ребятки в гостиной не слишком уж заигрались. Мальчики, что поделать!

«Сердечник» дома включал в себя ванную комнату, классический английский камин, спроектированный и сложенный мной собственноручно, вентиляционные вытяжки из всех помещений, системы управления водой и отоплением. Форточки, как правило, в доме мы не открывали, чтобы не веяло пылью с окрестных строек. Свежий воздух в дом подавался снаружи через фильтр, можно было регулировать его температуру и скорость. Полы на всем первом этаже были из керамической плитки с водяным подогревом.

В общем, имелось все нужное для большой детской компании. Когда, еще в начале девяностых, я работал над проектом дома и закладывал его фундамент, уже в то время мне представлялось полдюжины детишек – никак не меньше – населяющих и осваивающих это пространство.

В центре большого газона в саду царственно покоилась огромная, в центнер веса, улитка. Ее нам подарили друзья-скульпторы на новоселье. На этом газоне мы продолжили начатую еще несколько лет назад традицию ежедневного обливания. Детей мы начинали закаливать практически с момента рождения – мальчики, как-никак! К тому же, и на святой источник Галя продолжала ходить с большим животиком, месяца до седьмого-восьмого, несмотря на сыровато- студеную февральско-мартовскую погоду.

Пока наши мальчики не пошли в школу, холодное обливание было для них делом вполне обыденным, не выходящим «за рамки». А в школе они вдруг обнаружили, что они тут одни такие. Да и в поселке такими были мы одни.

Вспоминаю потрясенное лицо нашего грузного соседа, привычно начинавшего свое утро сигаретой на крылечке, когда где-то в середине ноября наш уже пятилетний Кирюша побежал в бассейн на террасе. Всего-то – проломил пяточкой намерзший за ночь ледок, пару раз окунулся по горлышко и побежал домой, завернувшись в махровое полотенце.

Один случай поразил даже меня. На обратной дороге из Урыв-Покровки заезжаю домой на обед. Сижу, делюсь впечатлениями, Галя кастрюлю на плиту ставит. А ребята пошли в сад, как были – в шортиках, в маечках. На дворе – зима, легкий морозец, снег лежит, солнышко светит. Ну, для них это дело обычное – побегать по снегу босиком, снежками покидаться, дальше – сунуть ножки в теплые валенки.

Ем борщ, смотрю в окошко. Кирюша зачем-то на яблоню полез, Владик снизу что-то ему пальцем показывает. Доедаю второе, спохватываюсь – где детки? Нет в саду, нет и дома. Побежала их Галя искать. Обнаружила метров за двести от дома. Шли в гости к соседской девочке, в шортиках и в маечках, идиллически взявшись за руки. Дело обычное, зачем беспокоиться.

Запись 12.09.2017. «Звоночки сверху»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

С одного нашего семинара завязались у меня отношения с местным предпринимателем, средней руки. Звали его Виталий. Молодой, лет за тридцать, он был невысок, худоват и слегка суетлив. Бизнес – производство клееного бруса и оборудования для оцилиндровки бревен; база своя: цех, склад, гаражи. Биография у Виталия была интересная. Духовные поиски…даже у Виссариона в Минусинске некоторое время задержался.

У него есть интерес к развитию, у меня – к брусу. Строить-то еще много надо в нашей деревне. Стали о совместной компании думать, название придумали «Брус-Уиллис». Любили мы пошутить. Приезжал он обычно под вечер, рабочий день у меня стабильно до десяти вечера, плюс выходные.

Сидим, чай пьем, про дела толкуем. И тут он мне выдает: – Заметил я, Игорь, как у тебя посижу, что-то не по себе мне становится. Пульс учащенный, жар изнутри.

Я шучу: – Тут недалеко собор Благовещенский, там мощи Митрофана Воронежского лежат. Как домой поедешь, загляни, приложись, авось полегчает. Вечером следующего дня он отзвонился, заглянул ко мне, руки показывает:

– Вот, – говорит, – заехал, приложился вчера: на двух руках, между большим пальцем и указательным насквозь прожгло, – видишь? И кольцо посмотри – разорвалось.

Смотрю, правда, там – трещина, там – пятна. – И нехорошо, – говорит, – мне сильно, поеду.

Ну, что я могу сказать. Приехал и я домой – тоже в жар бросило. А я, к слову сказать, вообще не болею, благодаря здоровому образу жизни и, несомненно, Божиему попечению. А тут в жар бросило.

Длилось это ровно неделю. Что было – не знаю. Три периода было. Сначала было очень холодно и температура под сорок. Жена всеми одеялами прикрыла, чай с малиной наготовила. Три дня озноб бил, сил нет: в туалет хожу – держусь за стенку. Дальше отпустило, но стало сильно в голову бить, зубилом как будто, и в одну точку. Стукнет, подождет, опять стукнет. В минуту – два, три раза и так пару дней подряд днем и ночью. Эти дни с лица гримаса не сходила – сожмется-разожмется. Совсем сдал.

– Зови врачей, – говорю жене, – а то останетесь без папы. Приехали, укололи. А оно как било, так и бьет. После отпустило ненадолго.

– Слава Богу, – думаю, – оклемался! Полежал, а тут новая напасть – в бок как вилами колет. Еще хуже прежнего, слева прямо под ребра. Эту неделю есть ничего не мог, похудел сильно. Приятель мой после этого пропал бесследно, не звонил, не приезжал, думаю, ему тоже нелегко пришлось. Позвонил через несколько лет, вопрос какой-то был.

Поехал я после этого к духовнику, батюшке Геннадию, в село Отрадное. С батюшкой познакомили меня еще лет за пять до того, на источнике святого Митрофания – вместе в очереди в купель оказались. К вере у батюшки путь был крут и непрост – через магию, оккультные эксперименты и морг, словом, был в теме. Наследство той поры отец Геннадий отрабатывал четверть века – построил четыре храма в ближних пригородах, сиротский приют, множество народу привел ко Христу. Рассказываю батюшке, что случилось.

– Балбес, – говорит, – что ты лежал, помереть бы мог. Надо было сразу на святой источник, к Митрофанию ехать, глядишь, и отпустили бы тебя знакомцы твоего друга. Они, наверно, его с Минусинска держат, не отпускают, а ты его – к Митрофанию. Ты думай, что советуешь! Ты что, священник? Ты когда в последний раз причащался?

А у меня такое и раньше случалось, внимания не придавал. Года за три до этого пригласили меня немцы, фонд Карла Дуйсберга, на очередную учебу в Голицыно, под Москвой. Там учебный центр замечательный: природа, озеро, люди со всей России. Неделя радости. Поезд, Павелецкий вокзал. Я на метро сразу никогда не сажусь, сначала пешком пару остановок. Иду по Пятницкой, до Новокузнецкой. Замоскворечье, красота, купола, маковки. Вот храм Николы в Кузнецах, за углом недалеко еще один храм стоит. Зашел, а там молебен.

И тут так меня припекло, чувствую: зеленею, падаю, дышать не могу. Держусь за стену – тошнота и в глазах круги. Ощущение – если не выйду, помру, всего наружу вывернет. Я не вышел, в притворе у открытой двери встал, отдышался, к оградке спустился, в себя прихожу. С утра в поезде ничего не кушал, водички чистой из бутылочки попил. Отравиться вряд ли мог. Значит, что-то другое.

Вот что с этим другим делать, долго до меня доходило. В храм вроде ходили еженедельно, вроде исповедовались-причащались, даже соборовались изредка. Про детей не говорю: у них – так каждую неделю причастие. И книжки правильные читаешь и молитвы. Правда, полное правило сил читать не было, все с женой спорил.

– Раньше, – говорю, – что купцу или крестьянину вечером делать? Телевизор не смотрели, дела днем поделаны – жизнь попроще была, не ярмо нынешнее. И полы он дома не намывал вкупе с горой посуды. Вот и можно часок-другой помолиться. А тут в шесть утра встаешь, в двенадцать ночи ложишься, все вечера в делах, в работе. И выходные все в делах. – Я лучше книжку лишний раз почитаю, зарядку подольше поделаю. Что ты мне про это полное правило толкуешь!

Долго до этого доходить пришлось, потом и кровью. Было дело – ощущал себя, как на войне: упасть, окопаться, продержаться и дальше, вперед. Поклоны, молитвы, храм, семья, дети – это оказалось единственной надежной опорой.

Запись 15.09.2017. Фестиваль

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В апреле ноль восьмого опять нечаянная радость – нас с Галей опять приглашают в Кострому, на православный кинофестиваль. Рассказывать я про него не буду, тут все понятно. Волга, теплоход, люди, песни, монастыри. Уютная загородная турбаза, где финал состоялся. Все бы хорошо, да поругались мы там с Галей сильно. Хоть разводись, до сих пор вспоминаю. Прежняя пустота внутри чего-то своего ждет, держит за горло, не отпускает.

Приехали домой. Деревенские работы шли своим ходом: обустраивались старые домишки, приценивались и торговались новые участки. Как на кузне, вовсю «ковалась» мифология проекта – я даже не помышлял, в какие дебри мы залезаем.

После долгих размышлений проект решено было назвать «Лукодонье». Четко сложилось в эмблему: лук, стрела, излучина Дона... Решили сделать географические карты под старину, под различные эпохи – допетровскую, восемнадцатый век и девятнадцатый. Собрали множество местных легенд, наша художница Юлия нарисовала чудесных картинок для сайта.

Юлия – личность интересная: писала книжку про древнюю свастику, периодически ездила с другом в Якутию к шаманам – практиковаться. Был я у них дома: барабаны, маски, горловое пение – очень занятно.

Через Юлию на меня стали выходить разные люди:

– Этнокультура у нас, давайте вместе фестиваль сделаем.

– Фестиваль – дело хорошее! Что там у вас в программе?

– Здесь песни петь будем, здесь – костер, здесь – капище поставим.

– Что еще за капище?..

Эти ребята в итоге свой фестиваль провели в Дивногорье, в заповеднике. И капище у них было, и костер, и обряд «раскрещивания» – для тех, кого бабушки «по несознательности» в детстве окрестили...

А у нас культурный пласт оказался все-таки более серьезным. Древний лабиринт, валы хутора Аверино, местный фольклор. Один профессор, археолог из пединститута, тоже присоединившийся к проекту, рассказал нам такую историю. – Мы со студентами копали в Аверино. Недалеко человек расположился в палатке. По виду – не наш и говорит не по-нашему. Спокойный, культурный, дела ни до кого нет. Ответит, улыбнется – и к своим делам. А дела у него – сидит на холмике, медитирует.

Смотрю – дождь идет со стороны Болдыревки. Говорю ребятам: собирайтесь живо и по палаткам, сейчас все зальет! Мои-то живо попрятались, а тот сидит. Гляжу на него – он сидит, не трогается. Дождь дошел стеной до него, метров десять, и встал. Часа два лил, а стена на месте стояла.

– Врешь, Валерий Николаевич!

– Правда, зуб даю! Когда тот человек уходил, парой слов перекинулись. Сказал, что до Тибета идет. Что таких мест, как наше, немного на свете.

Знакомые черные копатели рассказывали, что нашли в этих местах остатки немецких мундиров с особым шевроном. Их обладателей, с узким разрезом глаз, много полегло в последние дни в Берлине, в мае 45-го.

Честно говоря, я и сам порой чувствовал, что с этим местом что-то не так. Или со мной не так. Скручивает. Я пришел сюда со своими идеями, а территория живет по своим законам...

Спустя год мы затеяли организацию нашего собственного фестиваля, в понятном нам «формате». Наша «стройплощадка» в Осиновке обрела к тому времени вполне благоустроенный вид: отремонтировали сельские домики, уже почти доделали баню и главный корпус с большим каминным залом, очистили территорию от зарослей и строительного мусора, землю местами покрыли дерном, местами засадили травой.

Земля слухом полнится. Разный мастеровитый народ начал «наводить к нам мосты»: кто-то умел играть на гуслях-дудочках, кто-то мастерил по дереву, кто-то о лодках всю жизнь мечтал, кто-то хотел водить велосипедные походы. Вот так-то мы и познакомились с Юрой и его «потешной» командой ребят-реконструкторов.

Не обретя услады в современном бездушном безвременье, ребята старательно обустраивали свой мир, регулярно в него погружаясь. Дотошность обустройства меня впечатлила: оружие, одежда, утварь – все словно из тех, стародавних времен. Вряд ли признаю, что этот мир был более далек от реальности, чем тот, который обустраивал я, да и мое тогдашнее окружение из числа «офисных сидельцев».

Наши мечты обрели общий знаменатель: ребятам была нужна своя площадка, куда они могли бы приглашать«сродный по духу» народ и профессиональная организация деятельности; нам были нужны ростки живой жизни на «окультуриваемой» нами территории.

Фестиваль получился большой – сами такого не ожидали! У нас собралось почти две сотни участников: реконструкторы, музыканты и просто люди, желающие окунуться в историю.

Основная масса жила в палаточном – под старину, с шатрами и стягами – лагере, раскинувшемся на склоне одного из холмов напротив нашего центра. Кто-то – в основном музыканты – жил у нас.

Все действо происходило в течение трех дней, на широкой поляне у подножья холма. Все начиналось в обед одиночными, отборочными поединками, на которой ребята демонстрировали разные техники боя; ближе к вечеру приходил черед групповым поединкам и конкурсам исторических костюмов; а к сумеркам наступал черед музыкантов. Расходились наши гости понемногу, группами частенько далеко за полночь.

Со стороны все смотрелось красиво: зеленые холмы, белые палатки, люди в разноцветных одеждах. Рыцари, бюргеры, ремесленники – все слои средневекового общества. Все костюмы, включая нижнее белье и мелкие детали, сделаны вручную, часто – по старинным технологиям. Многие ткали ткань сами, кто-то покупал готовую ткань, такую, как лен. Изнутри, своими глазами я дивился тяжести этой работы: под рыцарский доспех надевалась тяжелая, набивная одежда, должная смягчить удар настоящих – только без заточки – боевого топора или меча.

Даже сам по себе процесс одевания рыцаря таил в себе немалый труд, но после рыцарю приходилось добрую сотню-другую метров спускаться вниз, по извилистой и узкой тропинке, ждать – в июньскую жару – своей очереди на поединок, и только после этого наступало самое главное, ради чего народ, собственно, и собирался.

Финальное побоище, бугурт, приехал посмотреть сам глава района вместе со своей «свитой». В поединке сошлись несколько десятков бойцов – рубились они всерьез, злобно. Неподалеку дежурила скорая помощь: вдруг зарубят кого-нибудь. Я стоял в стороне, недалеко, честно сказать – мне было страшновато: вдруг какой меч или топор вылетит, а тут столько народу по сторонам стоит! Детки, включая нашу мелкоту, лезли вперед; наша команда, по мере сил, отгоняла их подальше.

Смотрю – из свалки боя несут одного бойца, без сознания. К нему девушки, друзья, врачи бегут, я тоже бегу – что случилось? Кого-то он рубанул с размаху – шлем с подголовником вперед ушел, а тут ему прямо на шею уже чей-то топор устремлялся. Удар пришелся на плотный войлочный воротник в основании шеи. Откачали; боец очухался, приподнялся очумело на локоть, пытаясь разобраться в обстановке: кто-то кого-то теснил, кто-то уже праздновал победу.

Бойцам-победителям мы вручали деревянные большие братины, музыканты – финалисты получили настоящий ручной ткацкий станок. Все было сработано в нашей столярной мастерской, недавно начавшей работу. Под мастерскую и проживание мастеров мы отвели один из обустроенных домиков. Пока что у нас трудился один столяр, работы намечалось много – беседки, перголы для винограда, ограждения, мебель...

В первую очередь наш мастер сделал несколько столов в старинном стиле для нашей гостиной – несколько круглых, несколько длинных; стулья с высокими спинками, красивые скамеечки, угловой диван у камина. Ладно получалось…

Запись 19.09.2017. «Казаки»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Много интересных людей через нас проходило. И у меня мыслей было немало, что еще сделать, что подо что приспособить. О конюшне задумывался – мол, стройку доведем до ума, надо будет людей сведущих подыскать, совета спросить. А тут на ловца и зверь – ко мне обратились трое казаков по чьей-то рекомендации. Приехали в офис, обозначили сразу свои проблемы: мол, держим лошадок, катаем детей, сейчас одни убытки – ну как православному без убытков. Крыша течет, корм дорогой. Помочь бы. Дело благое – дети...

– Ладно, мужики, – говорю, – работу дать могу. И зарплату, и домик, где жить. Ваши лошади – моя реклама и группы; ваш доход – мой процент. Вместе будем крутиться, вместе денежку зарабатывать. Пока детей нет, можно обустроить участок, стойло, в доме порядок навести, охрану участка организовать. Приезжайте, посмотрите, договор подпишем и за работу.

– Какие мы тебе мужики? Мы казаки, Игорь, это дело другое, – возразил мне долговязый, черноусый Петр, глава всей компании. – Мы тут с ребятами потолкуем, свяжемся с тобой к концу недели.

К концу недели никто со мной не связался. Вот и следующая неделя к концу подходила, я уже и забыл про недавних знакомцев, но тут звонят из села и докладывают:

– Приехали ваши казаки, три человека. С хозяйством. Лошади, бричка, телега, мешки...

– Какие мои казаки?

– С которыми вы обо всем договорились. Они с дороги, усталые.

– О чем я с ними договорился?..

Гнать обратно вроде тоже нехорошо. Дал команду временно разместить, приехал к вечеру.

Сразу видно – люди хозяйственные: домик уже приспособили под себя, повесили иконы, лампаду; на кухне что-то пыхтит, лошади по сараям жуют.

– Устали мы с дороги, какой тут договор... Давай-ка на неделе обговорим, присмотримся пока.

С вечера, приютившись на ночевку в соседнем домике, я собственноручно составил текст договора, расписал пункты, обязанности, распечатал. Поутру зашел к казакам и вручил. А они, напротив, торопятся во двор: надо лошадей обиходить, на территории прибраться... дело нужное.

Пообедали мы вместе. Неподписанный договор лежал в углу стола, за сковородой с жареной картошкой и банкой огурчиков. Сверху он был надежно придавлен засаленным молитвословом, зримо подтверждавшим верную расстановку приоритетов моих партнеров.

Возразить тут было нечего, да и бумагу жирными руками трогать не след, поэтому мы словесно обозначили такой расклад: есть фронт работ, есть расценки на них, есть наш управляющий Анатолий – вот он, рядом сидит. Отдельным пунктом – охрана территории: стройматериала у нас было припасено немало.

Казаки кивнули, согласились – и попросили аванс на еду и обустройство: мол, поиздержались в дороге...

В следующий приезд мне был вручен списочек, что требуется приобрести для лошадей. Требовалось немало, с запасом:

– А лошадки в нашем деле ох как востребованы: территорию утром-вечером объехать, порядок соблюсти, подвезти чего при случае... Неплохо бы и зарплату за уход назначить.

– А остальные работы?

– Обустроимся – и до них дело дойдет... как Бог даст.

Комбинация намечалась интересная. Сажать себе на плечи трех здоровых мужиков с их хозяйством никакого желания у меня не было. Охрана территории, конечно, дело важное, но с этим вполне справлялся дедушка-сосед за жалованье в пять тысяч. Ругаться и спорить ни с кем не хотелось: я заплатил нашим героям что-то около тысячи долларов в качестве компенсации, и мы мирно расстались. Так что с мечтой о собственной конюшне пришлось попрощаться.

В конце мая 2009 года родился пятый сынок – Алеша. Как и Диму, рожали мы его дома, но на сей раз решили управиться сами, вдвоем – опыт, как-никак, уже имелся, да и с душевной нашей знакомой – прошлым ассистентом – отношения как-то притормозились, еще толком и не выстроившись. Когда Галя почувствовала приближение схваток, я ей теплую ванну приготовил.

Прочитали молитвы, акафист Пресвятой Богородице, я свечки по дому зажег и тихую музыку поставил. Под утро наш Алеша и появился. Утром братики проснулись, пошли маму искать, а она с маленьким. Ну, они ему книжки-игрушки понесли, медведиков и зайчиков показывать.

Запись 21.09.2017. «Экоферма»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

На одном из приобретенных участков мы планировали организовать экологическую ферму. Птички, живность средних размеров, теплица, огород, пасека. Натуральные продукты, одним словом.

Участок находился в паре сотен метров от нас, на той же улице, аккурат напротив извилистой грунтовой дороги, спускавшейся с холма в нашу долину. Купили мы этот участок у бабули, давно перевалившей за восемьдесят. Бабуля была крепкая – каждое воскресенье, надев белую накрахмаленную кофточку, она выдвигалась в неблизкий путь к храму, а это три километра в обе стороны. Практически все время она копошилась – то с огородом, то с птичками, перебегая от сарайки к сарайке.

Родня давно уговаривала бабулю переехать в город, Анна Афанасьевна держалась до последнего, но, видно, последнее было уже не за горами. Сторговали мы все незадорого – тысяч за сорок. Рублей, понятно. Дом на участке был в чем-то сходен со своей хозяйкой: старенький, покосившийся, с одного угла слегка просевший. Однако проведенный мной осмотр показал его полную пригодность для дальнейшего освоения: где-то поштукатурить, где-то покрасить, и – жить вполне можно. Главное – были свет, газ и вода в колодце у калитки. Прямо за огородом начинался живописный ольховый лес, в сотне метров справа – заброшенный яблоневый сад, тянувшийся на несколько гектаров.

Участок с домом я планировал отдать в аренду неким, умозрительно мной представляемым «работящим, трезвым людям желательно православного вероисповедания», предварительно испытав их в качестве работников по найму. От работников требовался уход за хозяйством, огородом и домом, я же взамен был готов предоставить обустроенный дом, живность, корма и удобрения, а также выплату стабильной, «белой» зарплаты с налогами из которой мои будущие работники должны будут самостоятельно оплачивать коммуналку и свои личные расходы, включая питание. Помимо «отдачи продуктов натурой», интерес заключался в наличии «островка» обустроенного крестьянского быта, где дети смогут подержать в руках цыпляток, погладить курочку, понаблюдать за процессом доения козочки или коровки.

Исходя из моих логических рассуждений, схема выглядела вполне рабочей и привлекательной, должной привлечь немалое число работящих и непьющих «интересантов». Рекламу мы дали по газетам и филиалам служб занятости в районах области, по благословению правящего архиерея разместили объявления в храмах. Как я и ожидал, сразу пошли звонки.

С прибывающими на встречи людьми мы встречались в кафе, за чаем с булочками, недалеко от автовокзалов, куда, как правило, они и прибывали из своих сел или райцентров. Перебрав немалую толику кандидатов – чей реальный образ разительно отличался от моих идеальных представлений – я остановил свой выбор на семье из Семилукского района.

Натруженные руки хозяйки меня впечатлили. Звали ее, как и прежнюю хозяйку, Анной. Всю жизнь она, мать пятерых детей, отработала в одном из местных совхозов. Работы не было уже давно, ни у нее, ни у подросших детей. Перспектив – тоже не намечалось. Обсудив нюансы, прямо на месте мы заполнили и подписали подготовленный мной заранее типовой договор – сказался-таки опыт работы с казаками. Переезд был запланирован на следующей неделе, чтобы было время собраться в дорогу и порешать местные дела.

Неделя прошла, и я собрался в путь за моими работниками. Доселе в этих местах я ни разу не был, хотя город был недалек – километров в тридцати. На дворе стоял сырой и промозглый март, сквозь проталины снега по обочинам пробивался многообразный мусор. Мусора было много. Много было заброшенных построек, складов с прохудившимися крышами и криво висевшими воротами; недостроенных безвкусных коттеджей, видимо, давненько пребывавших в этом состоянии; бесконечных заборов, за которыми, в свою очередь, что-то ржавело и понемногу заваливалось. – Как после войны, – подумалось мне. Не хватало сгоревших танков и объеденных собаками трупов вдоль дорог.

Место, где жила Анна Васильевна со чадами, мало чем отличалось от виденного мной ранее пейзажа. Одноэтажный длинный барак красного нештукатуреного кирпича годов этак шестидесятых стоял как раз через дорогу от местного продуктового магазина, вокруг которого, с утра пораньше, уже кучковались местные колдыри, изрядно побитые в жизненных бурях.

Полы в бараке были глинобитные, практически на уровне земли. Точнее, как раз на уровне. Отмостки не было, земля, сплошь покрытая лужами, подходила к самым стенам здания. Каморка из трех небольших комнат с кухонькой, где жила семья Анны Васильевны, располагалась как раз в центре барака и обогревалась дровяной печкой. Кроме них, в бараке никто не жил, соседние комнаты слева и справа были пустыми, я заметил, что кое-где были разбиты стекла и приотворены форточки, разбухшие от сырости.

Во многих местах внутри каморки штукатурка на стенах осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Следов обоев и покраски я не припоминаю. Мебели особой тоже не было, весь их нехитрый скарб вполне уместился в кузове моей Шевроле-Нивы. Я знал, что в провинции люди живут небогато, однако такой отчаянной, послевоенной нищеты и безнадеги я даже не мог себе представить. Самой ценной вещью был старый, еще советских времен, телевизор.

С собой Анна Васильевна взяла двоих детей – сына и дочь, которым не было еще и двадцати. В дороге я больше молчал, переваривая впечатления от увиденного. Наш домик, по сравнению с ним, казался поистине райской обителью. Доехали, разгрузились, я выдал небольшой аванс и дал пару дней на обустройство – обжиться, освоиться, обставиться. На третий день были уже обозначены задачи – обустроить курятники, подновить изгородь, обрезать деревья и кустарники. А через пару недель можно было уже начинать и посадки.

Проработала, вернее сказать, продержалась у нас семья Пшеничных чуть более двух лет. Не проявив ни особого рвения, ни особой признательности, худо-бедно выполняя поставленные задачи.

Не единожды, придерживая тормоз на спуске с холма, я тщетно пытался отыскать хотя бы одного работника на участке. В разгар сезона, при хорошей погоде, в то время, когда вся улица что-то рыхлила, полола, поливала и окучивала, дружная семья кучковалась у телевизора за очередным сериалом. В ответ на мои строгие увещания типа «день год кормит», компания нехотя сползала с засаленного дивана, вполголоса ворча про трудовой договор, законный отдых и культурный досуг.

– Ну не водку мы пьем, в конце-то концов! Что же, круглые сутки нам на поле горбатиться! Мои резоны, что все «поле» чуть более двадцати соток на трех работников – мелочь по деревенским меркам, что работа изначально не в конторе предполагалась, а на земле, очередной раз выслушивались с молчаливым недоверием. Со мной не спорили: – А толку что, где у нас правды сыщешь! И шли дальше делать не свое, хозяйское дело.

Ни малейшей попытки проявить инициативу, твердо стать на ноги, взять в свои руки хозяйство, найти свое место в системе – я у них не заметил. На огороде что-то росло, курочки понемногу несли яички, но развивать отношения дальше смысла уже не было. Мелкой хозяйственной работы на основной «площадке» имелось предостаточно – где-то подмести, что-то протереть или помыть, что-то приготовить. С этим они вполне справлялись. И, в принципе, были не хуже многих прочих претендентов на эту работу.

Практически всех соискателей рабочих должностей объединяло одно – пересидеть где-то пару-тройку месяцев, чем-то прокормиться, что-то по возможности перехватить и, тем или иным путем катиться дальше, подобно известному растению. «Врасти», что называется, «корнями», стать «своим», вырасти до должности завхоза или начальника мастерской – желания не проявлял никто, что не переставало меня удивлять. К друг другу мы «приноровились»; вместо одних проблем, видимых и понятных, ожидаемо получать другие мне не хотелось. Проблем и так было предостаточно.

На этом и основывалось шаткое равновесие наших отношений, до времени устраивавшее обе стороны. Все больше и больше я убеждался в том, что единственный способ что-то сделать на русской земле – это перебираться сюда самому, с семьей «в охапку», и начинать делать все своими руками. Возможно, с парой-тройкой нанятых помощников или без них. Но самому.

Запись 24.09.2017. Рабочая группа при правительстве

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Несмотря на неудачи и разочарования, проект развивался, в нем вращалось все больше людей. На этой волне я опять начал торить дорожки наверх, выстраивать отношения с властью. Писал в департаменты, стучался в кабинеты.

Развитие села у нас чаще всего представляется как деятельность сугубо сельскохозяйственная, причем непременно масштабная: свинарник на сто тысяч голов; крупный чиновник, перерезающий ленточку. Обязательно что-то должно блеять, хрюкать, колоситься...

Но ведь потенциал села не только в этом. Новая экономика позволяет многим работать удаленно: составлять бухгалтерские балансы, заниматься дизайном, писать статьи, разрабатывать компьютерные программы, преподавать, проводить конференции. Все это можно делать, живя в деревне рядом с лесом и чистой водой, на натуральных продуктах. В Москве, например, около четверти жителей хотели бы переехать на природу, в более спокойную обстановку, как показывают опросы. И будут переезжать, когда создадутся условия.

Да, специфика у нас своя – и массового европейского туриста нам заманить не удастся, и по соотношению "цена-качество" нам никогда не "переплюнуть", например, Турцию или Европу. Нужно изыскивать иные возможности и приоритеты. Половина Европы отдыхает в бунгало-парках – это удобно, недорого и служит для населения еще и прекрасным вложением денежных средств в нечто вроде наших дач, но абсолютно иного качества, да к тому же приносящее стабильный доход. У нас этого рынка просто не существует – не доросли еще. Но неудовлетворенная потребность имеет место быть, и, чтобы массово привлечь туристов, нужно делать акцент на уникальных особенностях местности и нестандартных формах досуга.

К примеру, за рубежом очень популярны мастерские, где люди сами могут что-то сковать, слепить, вырезать или выдуть из стекла, научиться чему-то новому – к примеру, делать соломенные крыши. Есть разные виды туризма – экологического, аграрного, событийного. Есть такая штука как брэндинг территории.

– Я денег с вас не прошу, – говорил я в правительстве области. – Давайте эту методику на моем проекте отработаем, как в лаборатории, учтем ошибки. Если получится, распространим опыт в другие районы. Создадим инвестиционные площадки, инвесторов пригласим. Работаете вы над этим?

Я человек привязчивый, иногда даже слишком. В итоге достучался-таки до властей, и рабочую группу создали – может, чтобы от меня отвязаться. Назвали ее «по развитию сельских территорий». Состав группы очень неплохой подобрался – ученые и чиновники ключевых ведомств. Попробуй, достучись до них в одиночку. А тут мы все в одном кабинете сидим, бок о бок.

Программу составили хорошую. Постарались учесть и расчистку местных речушек, и ремонт дорог, и прокладку высокоскоростного интернета в те места. Предложили ввести беспроцентные кредиты для экотуризма, как в соседнем Белгороде. И сделать общую координацию работы, чтобы каждый экофермер в одиночку не барахтался. Пусть областные медиаресурсы тоже нам помогают. Пусть управление культуры поддержит местные фестивали: есть же эти строки в бюджете! У соседей такое уже действует...

Правда, что все это заработает в Воронежской области, я сильно сомневался. Но вектор был обозначен.

На первом заседании доложил я про соседние области – Липецк, Тамбов, Белгород – как дела у них в этом плане обстоят. Как, мол, они нас опережают стремительно. И про мировой опыт рассказал, какой процент от ВВП у них все это дает и сколько людей трудоустраивает. Плюс туристы, инвестиции, имидж. Ученые высказались, много умного сказали; к чиновникам вопросы пошли, те отвечают, тоже очень по-умному. Всякое лыко — в строку. Сижу, конспектирую. Часа два толковали, председатель итоги подвел, мне задание – к вечеру протокол ему на подпись. Определили, когда следующая встреча и что должно быть сделано к этому времени.

На одном заседании даже зашел разговор о бюджетных статьях, о том, что надо проводить научно-исследовательские работы, заключать договоры с вузами. Ведь в бюджете, уточняют, на каждый год закладывается по восемь миллионов рублей на эти цели, и ни один год не выработан.

– Ну что, вносим в протокол?

– Пиши, Игорь!

К нам, в Лукодонье, начали наезжать в гости самые разные люди: писатели, режиссеры, чиновники, журналисты. Кураторов рабочей группы – членов областного правительства – мы тоже пригласили: вживую, не на бумаге посмотреть на результаты и перспективы.

Накрыли обильный стол:

– А вот и кухня у нас домашняя, отведайте.

Кураторы отведали, подобрели:

– Когда губернатора к тебе повезем?

– Рано. Тут не доделано и там... Работы еще край непочатый.

– Ну, ты пока доклад готовь с презентацией того, что доделано. Сведем тебя с нашим первым лицом на каком-нибудь мероприятии.

У губернатора, Алексея Гордеева, как раз намечался визит в Острогожск, и меня включили в программу. Выделили помещение, я привез свой проектор, колонки. Отдельно в папку сложил расчеты и протоколы нашей группы: вряд ли губернатору про ее работу подробно докладывали...

Но все повторилось, почти как несколько лет назад на машиностроительном заводе: губернатор зашел, поздоровался, проявил внимание, а машина уже заведена и ждет. До следующего раза.

Летом чиновники традиционно разъехались в отпуск, и многие из них временно отошли от дел «Лукодонья». А потом начались небывалые лесные пожары по всей Воронежской области. Тут и вовсе стало не до нас. В довершение, к осени у губернатора что-то не сложилось с правительством: всю верхушку экономического блока, курировавшего нашу группу, расформировали, а те, кто остались, были перетасованы. До экологического туризма и сельских подворий в этой чехарде дела никому не было.

Больше нашу группу не собирали. У меня осталась пухлая папочка с предложениями, программами и протоколами. Лично встретиться с губернатором мне довелось лишь через год, когда ситуация в корне переменилась и многое уже стало поздно. Но история «Лукодонья» не закончилась.

Запись 27.09.2017. «Чудо с младенцем»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Годом раньше, в первой половине ноль восьмого года, я предпринял некое «Road show», как это называется на Западе, с целью обеспечить бесперебойное финансирование проекта. Стройка шла вовсю, требуя все больше средств. Воронежский Деловой Центр к тому времени еще работал, но уверенности, что все будет гладко и собственных денег хватит на все затеи, у меня не было.

Наш частный дом в Воронеже мы выставили на продажу, в надежде пополнить деньгами проект «Лукодонье», включая обустройство небольшого сельского домика под переезд нашей семьи. Домик мы уже присмотрели и сторговали, будучи уверены, что после небольшой реконструкции он станет нашей новой обителью.

Я оповестил о возможностях проекта многих моих знакомых со средствами, некоторые из них отреагировали благожелательно. По ходу дальнейших переговоров осталось двое потенциальных партнеров: один местный, один из Москвы. Мы согласовали условия партнерства – я передаю все активы в новое предприятие, которое мы создаем совместно, определяем доли сторон пропорционально фактически внесенным средствам, я продолжаю руководить деятельностью фирмы. С людьми мне всегда везло. И на сей раз проект получил партнеров обстоятельных и дельных, с большими возможностями. Деньги поступали регулярно, проект развивался быстро, а мои фантазии и идеи обретали зримые контуры.

Зимой 2009 года один из наших инвесторов, москвич, приехал к нам на Рождество в гости на несколько дней. Приехал вместе с семьей – женой и сыном лет шести. Всенощную мы отстояли в Урывском храме Николы Угодника.

Спустя пару месяцев я прибыл к инвестору с очередным отчетом в его московский офис. Сели пить чай, и за разговором выяснилось, что мальчик, который приезжал к нам в село, был серьезно болен. Онкология, опухоль в горлышке – уже большая, с перепелиное яйцо. Операцию наметили в хорошей больнице, сразу после праздников. Я вспомнил, что мальчик в храме и к иконам сам подходил, и молился, как умел.

Когда семья возвращалась в Москву, сын в поезде простудился немного. Врачи велели операцию отложить на пару недель.

– Простуда прошла, приходим, – рассказывает отец. – Врачи смотрят: «Где опухоль? Делали что?» – «Ничего, – говорим, – не делали. Что тут можно сделать?..» Вот так и получилось: ушел ребенок здоровый, без опухоли. Поставили под наблюдение, чтобы рецидива не было...

Я задумался, а отец ребенка спрашивает:

– Может, еще какая помощь нужна в селе?

– Хорошо бы храму колокольню сделать. В войну от нее даже фундамента не осталось: наши стрельбу по ней корректировали. А храм сохранился. Чудеса! Храм на холме, рядом – немецкая артиллерийская батарея. Туда – весь огонь. В селе две тысячи домов было – все разбито, щепки да щебень. А храм стоит целый. Правда, без купола.

– Мне вопрос – сколько нужно...

– Миллиона в полтора управиться можно.

– Вот тебе для начала четыреста, – лезет в сейф, передает мне пачечку. – Пиши расписку и забирай.

Запись 28.09.2017. Обустраиваемся в НИИ на Калужской

Категория: БОЛЬНИЦА

Неделю назад мы с Владиком переехали из РДКБ в институт рентгенрадиологии на Калужской. Документы на наше лечение мы направили сразу в несколько столичных центров, но именно здесь первыми подтвердили, что могут нас принять. Испытывать судьбу я не стал – сюда и поехали. В отличие от нового, «с иголочки», центра Димы Рогачева, построенного в самых современных трендах европейской архитектуры, институт на Калужской с почти столетней историей был зримым воплощением советских традиций. Это проявлялось во всем – и в порядке обращения с людьми, и в репрезентативном внешнем облике.

Колоссальное, длиной в пару сотен метров, в восемь этажей высоты, изнутри, как улей, здание делилось на множество мельчайших ячеек. Палаты в институте на Калужской были еще меньше, чем в РДКБ, метров по семь квадратных. Ровно две кровати по бокам комнаты, между ними – узкий проход, даже раскладушку не поставишь. У кого детки маленькие – спали с ними, кто мог – квартиру снимал.

А я нашел себе пристанище в прихожей, где верхняя одежда хранилась, обувь и ручная кладь всяческая на стеллажах. Стояли там две скамеечки на железных ножках, жесткие, обтянутые дерматином, длиной метра по полтора. Поставил их рядышком, всю конструкцию чуть в длину растянул и по диагонали улегся. Ничего, в армии и не на таком спать приходилось. Один раз, в бункере под землей, пришлось на трех табуретках укладываться. А табуретки по высоте и форме все разные были.

Несколько ночей так проспал, на скамеечках, привык даже, одна беда – когда кто-то ночью приходит и начинает в вещах копаться. Не то чтобы мне мешают сильно, а ведь испугаться могут, ежели меня увидят, как чудище какое в ночи. Так что спать ложился я поздно, чтобы никого не беспокоить.

Запись 30.09.2017. Дубна

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Осенью 2009 года я получил приглашение от знакомых из Подмосковья принять участие в новом проекте – «Школе инноваций» в Дубне. Проект затевался, что называется, «с дальним прицелом», в расчете не на один год, в нем было все интересно: место, программа, участники, выступающие. И я поехал.

Занятия проходили в стенах Объединенного института ядерных исследований – по сути, градообразующего предприятия Дубны – и длились целую неделю. Приглашения получили полсотни человек со всех регионов России. Поселили нас в гостинице на набережной Волги; буквально в нескольких сотен метров находились сам институт, городская филармония и замечательный плавательный бассейн. Сама Дубна оказалась очень уютным городом поздней сталинской архитектуры, но без ее обычной помпезности; с ухоженной трехэтажной застройкой центральной части города и небольшими двухэтажными коттеджами, предназначенными изначально для ученых и руководителей. Городское пространство, казалось, было спроектировано для неспешного общения и спокойных прогулок.

Такой же фон сопутствовал нашей учебе. С утра, позавтракав в отеле, мы выдвигались на учебу, перерывы между занятиями посвящались знакомству и общению. Собственно, в делах такого рода главным обычно является не основная программа, а фон, ей сопутствующий – кулуары, кофе-брейки, культурные и выездные мероприятия. В Дубне все имелось: на что посмотреть и с кем пообщаться. Нам показали ядерный реактор – первый в СССР, огромный комплекс зданий новой инновационной зоны с предприятиями, уже начавшими производство продукции, центр управления космической связью – один из крупнейших в мире.

Множество новых контактов, информации и озарений, обретенных в тамошнем круговороте, повернуло мой интерес к сфере технологических новшеств. И раньше я нечто почитывал на эту тему, скорее отстраненно, издалека, а тут я сам окунулся в своего рода «лабораторию» выделки инноваций всякого рода, увидел своими глазами новых людей и результаты их дела.

Самой ярким впечатлением первой Дубненской школы для меня, несомненно, стало знакомство с Вадимом Котельниковым – одним из ведущих «Школы», известным российским интернет-предпринимателем. Выступление Вадима очень заинтересовало меня, как и сама личность лектора. Статью и манерами, походил Вадим на красавца-кавалергарда екатерининской эпохи; он писал книги, сочинял стихи, исполнял собственные песни, помимо своего бизнеса. Лицензии на свои учебные курсы Вадим продавал по всем континентам, кроме Антарктиды, периодически ездил сам в Малайзию и Индию вести семинары и консалтинг. Ранее Вадим пятнадцать лет отработал экспертом ООН по инновационному предпринимательству и технологиям в странах Азиатско-Тихоокеанского региона: Индии, Малайзии, Китае. Ныне он позиционировал себя как «вдохновитель», и, надо признать, это у него блестяще получалось.

На кофе-брейке мы разговорились, я рассказал про свой учебный проект и про Лукодонье, в частности. Идея Лукодонья Вадиму очень понравилась – он предложил мне выступить после перерыва с презентацией Лукодонья и коллективно обсудить проект. До окончания школы оставался один день, Вадим собирался в Москву. Мы обменялись контактами, договорившись вести переписку и, по возможности, «соорудить» нечто совместное – проект или книгу.

Запись 01.10.2017. Фред Форстенбош

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вскоре судьба направила нам еще одного наставника. Когда финансовый кризис конца нулевых годов еще только обозначался на горизонте, мы начали прорабатывать различные способы поддержания устойчивости проекта. Хорошую подсказку дали давние партнеры швейцарского фонда поддержки экономических реформ. Оказалось, имеются специальные европейские программы, позволяющие предпринимателям из стран третьего мира (а Россия входит в эту категорию) бесплатно консультироваться у высококлассных специалистов.

В Европе живет много пенсионеров, которые накопили огромный опыт и хотят, чтобы их знания были востребованы. Просто путешествовать по миру им скучно – гораздо интереснее погружаться в реальную жизнь Колумбии, Вьетнама, Грузии. Там они делятся своими знаниями практически безвозмездно.

Правительства многих европейских стран эту инициативу поддерживают, оплачивают расходы – приглашающая сторона только обеспечивает проживание гостя и готовит обстоятельный рассказ: какие, собственно, проблемы требуют консультирования.

Часто выясняется, что настоящие проблемы совсем иные. Поэтому задача консультанта – показать более широкую картину: как этот бизнес работает в других странах, как его можно адаптировать к местным условиям.

Всего в «швейцарской» базе данных нашлось четыре с половиной тысячи экспертов по самым разным вопросам – весьма опытных и с серьёзными званиями. Мы подобрали на сайте подходящую для «Лукодонья» программу (сейчас она, к сожалению, закрыта), заполнили анкету. Швейцарские партнеры порекомендовали нам Фреда Форстенбоша – консультанта по международному туризму из Нидерландов.

Курс консультаций обычно длится до месяца, в зависимости от его сложности; для проекта нашего был определен срок две недели. Я в очередной раз засел за английский, пытаясь в суматохе дел довести его до разговорного уровня.

Фред приехал к нам в сентябре 2010 года. Мы поселили его сначала в нашей квартире в центре города, а спустя некоторое время предложили пожить в нашем коттедже в поселке Тенистый, если обилие малышей его не испугает.

Мой проект был у Фреда, наверное, на втором десятке. До нас он консультировал начинающий туристический бизнес в Индокитае, Южной Америке, странах бывшего СНГ.

Один из его вьетнамских подопечных, вчерашний студент, в конце девяностых решил вместе с другом открыть свое дело. Ресурсов не было, друзья поначалу просто ездили по вьетнамским деревням и договаривались с жителями, что будут привозить туристов и делиться заработком. От крестьян требовалось всего-то убрать мусор и обустроить пешеходные дорожки, чтобы американские пенсионеры с палочками могли любоваться видами.

Во время экскурсий крестьяне надевали этническую одежду, дружелюбно улыбались. Если хотели дополнительно заработать – знакомили туристов с национальной кухней, песнями, танцами. Кто-то показывал, как изготовить что-нибудь ремесленное своими руками, кто-то продавал сувениры. Устраивали и прогулки на лодках по озеру, на повозках – по окрестностям. Так работал проект – без ресурсов, но с большими возможностями для творчества.

Туристов поначалу искали через столичные фирмы, с которыми делились выручкой. Со временем создали свою фирму, стали выходить на серьезных туроператоров, завели свои лодки и повозки. Потом у ребят появилась целая флотилия экзотических кораблей в старинном стиле на озере Меконг и сеть маршрутов по стране. К этому моменту основателям было лишь слегка за тридцать. С фотографий на представительном сайте смотрели их молодые и веселые лица.

Запись 03.10.2017. Фред о туризме в России

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Фред рассказал о многих проектах, которые он видел своими глазами «изнутри» и к которым приложил руку – в Грузии, Колумбии, Румынии, Монголии...

– Игорь, денег там ни у кого не было! Что Россия – хуже Колумбии? Или беднее Грузии и Вьетнама? Сколько иностранцев в год бывает в вашей области? Разных, не только туристов. Студенты, командированные?.. Что вы им показываете, куда водите, где кормите?

Я показал ему сайт области:

– Есть, – говорю, – усадьба Веневитинова, замок в Рамони недостроенный, конезавод в Хреновом...

Пару-тройку еще вспомнил:

– Ну и город посмотреть, храмы у нас имеются.

– Храмы, Игорь, во всей Европе имеются, постарше и покрасивей, чем ваши. И замки, и усадьбы тоже. И города там есть, представляешь?.. Воронеж, говоришь, город исторический. Так, а что тут после войны сохранилось? Разрушен, говоришь, был почти на сто процентов, как Сталинград? Это интересно, это история. А музей про это есть, чтобы в нем интересно было?

– Чтобы интересно – таких нет. Старое все.

– Людям, – говорит Фред, – сейчас красоты показывать не нужно. Вот место, где я живу в Голландии. Вот мой дом. Велодорожка рядом. На десятки километров идет, по благоустроенной местности. Недалеко тюльпанные поля. Красиво? Есть у вас такое?.. А что у вас есть, чего у нас нет? Вот это и покажите, чем вы уникальны. Быт, история, легенды, люди, обычаи.

– Сегодняшний турист – как фотокамера: приехал, запечатлел, уехал. Три дня. Дальше он никогда к вам не приедет. У него весь мир – Перу, Замбия, Непал... Вот найди свои «фишки» и показывай в эти три дня. Объекты в селе своем ты уже построил – у ребят из Вьетнама и Грузии таких точно не было. Теперь создай легенды, образы.

– У нас в Голландии есть люди, к которым вся Европа ездит. Они учат крыши соломенные делать. Стоит это дорого. Вот представь себе: сидит топ-менеджер в банке, серьезный человек. Его клерки в отпуск ездят в Таиланд или на Бали, а он с женой учится делать соломенные крыши. Потом у себя рядом с домом беседку с такой крышей построит, гостей на ужин пригласит. Это очень котируется, это тебе не сувенир из Бали привезти.

– Фред, – говорю, – мы за три года этих легенд мешок насобирали.

Провез его по окрестностям, показал все: вот тут мы фестиваль в июне провели, две сотни человек собрали...

– Собрали – это хорошо. А сколько из них про это в соцсетях написали? Сколько ссылок на твое Лукодонье там было? Эти места есть на фото?.. Про статьи в газетах ты мне не говори: их никто не читает. Люди друг друга читают и слушают.

– Туристы, Игорь, сейчас не хотят жить в многоэтажных пятизвездочных отелях. Многие хотят экстремальных эмоций, увидеть невиданное. Сделайте хижины из соломы или тростника – вон его сколько растет!.. Сурки, говоришь, у вас в четыре утра петь начинают? Продавай туры слушать пение сурков. Спать в хижине, будильник на четыре утра – и запись песни. А после пусть опять спят. Видео с песней все обязательно в соцсетях разместят и на тебя сошлются. Работай с теми иностранцами, кто уже в ваш город приехал.

– Россия для туризма страна очень неудобная. Отели невероятно дорогие, а большинство номеров и сервис – как в Болгарии конца восьмидесятых. Но там цена номера была пять долларов, а тут – в десять раз больше.

– В Грузию я регулярно наведываюсь. Виз там нет, цены низкие, отелей много – чисто, уютно, необычно. А в Россию виза стоит как полсотни бутылок водки – дорого!.. И улыбаться в России не принято. Туристу улыбаться нужно, иначе никого у вас не будет. Учи персонал улыбаться!

– Вот палатки у вас ставят куда ни попадя. Куда взгляд ляжет. Попробуй так в Европе сделать – палатку тут же конфискует полиция; местные, кто увидит, сразу докладывают. Хочешь пожить на природе – обращайся в кемпинг. Кемпинги повсюду, и государству удобно их контролировать. Можно даже на ферме кемпинг устроить, деткам показывать – откуда мясо берется, откуда молоко.

В эти дни у нас в университете проходил международный конкурс студенческих дипломных архитектурных работ. Пригласил я Фреда на конкурс, тем более что и наша разработка по Лукодонью там выставлялась. Заодно предложил выступить перед студентами-архитекторами, рассказать про современные тенденции развития туристического рынка.

Конкурс очень удивил нашего гостя. Напряженно вглядываясь в смелые студенческие разработки, Фред задавал вопросы:

– Игорь, а где они такие отели видели? А вон мотель висит – откуда все это? А этот рекреационный центр? Разве такие бывают? Как он может работать? Зачем вот это нужно? А этого – почему нет? Как тут работа с людьми организована будет?

– Фред, – говорю, – ну это же студенты. Мысли, идеи, самовыражение. А ты им про бизнес-процессы толкуешь.

– Но, руководители у них имеются? Должны были рассказать!

– Руководители, – говорю, – здесь же учились. Чему учились, то и рассказывают. Побродили, поглядели, пошли рассказывать, чему мы учились.

Студентов в аудитории набралось человек под восемьдесят – несколько групп с разных курсов. Фред сказал несколько слов о себе, задал вопрос для начала – что им интересно? О чем речь вести? Рассказать мол, могу многое. Я перевожу, все молчат. Фред другой вопрос задает – кто с ним напрямую, без переводчика общаться способен. Пара рук поднялась. На всю аудиторию. Не хотим мы языки учить. Рассказал Фред про свой город Альмере – самый быстрорастущий город Европы, про Нидерланды, про туризм. Слайдов много. Слайды мы все смотреть любим – мозг отключаем и медитируем на цветные картинки. На своих лекциях я давно подметил, что как только слайды запускаешь, сразу тебя слушать перестают. На картинки смотрят и про свое думают. После спрашиваешь, о чем речь была – никто ответить не может.

Фред целый час говорил.

– Есть ли вопросы, – спрашивает.

– Нет вопросов, все понятно, спасибо.

Дальше Фред про конкурс дипломных работ стал рассказывать, что видел, впечатления от увиденного.

– Есть вопросы или свое сказать кто-то хочет? Никто ничего сказать не хочет и вопросов никаких нет.

Тут я высунулся, не стерпел:

– Ребята, – говорю, – не часто к вам такие люди приезжают. Этот человек реальный бизнес знает, под который вы проекты рисуете. Не просто умеет красивыми словами про красивые картинки песни петь, как заезжие архитектурные мэтры. Учитесь общаться, попробуйте!

Мы опять молчим.

– Ладно, спасибо за внимание, если вопросов нет – расходимся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. «НА ГРАНИ», где соломинка ломает спину верблюда, но я нахожу силы двигаться дальше

Запись 04.10.2017.Меня приютили при храме

Категория: БОЛЬНИЦА

А тут мне в больнице счастье подкатило. Нечаянная радость. Вышли на нас благодетели, знакомые нашего воронежского батюшки. Живут сами в Москве, храм у них недалеко от нас, в двух остановках метро. Храм святой Нины, на Профсоюзной. Навестили, угостили, новости выспросили, посмотрели, как живем. Звонят мне на следующий день: – Договорились мы с нашим батюшкой, благословил он вам разместиться при храме, в бытовке. Приезжайте, посмотрите, с батюшкой познакомитесь.

Чего тянуть – собираюсь в гости. Нет же, мои новые знакомые поехали за мной, предложив довезти до храма. Храм оказался небольшой, аккуратный, из бревен сложенный. Рядом – постройки хозяйственные. Территория как бы на холме, с холма обширный вид открывается. Внизу, под холмом – тот самый институт общественных наук, сильно затронутый пожаром в январе 2015 года. Здание большое, красивое, но сильное запустение ощущалось и по сию пору.

Смотрим – люди ходят, ямы копают, саженцы носят. Субботник. К празднику Покрова территорию обустраивают, пара недель всего-то до праздника остается.

Ну и мы помочь вызвались. Покопали, посадили, а тут и батюшка приехал. Подходим под благословение. Побеседовали, ведут меня к моей обители. Оказалось – строительный вагончик, обшитый изнутри рейкой. Вагончик на две части разделен. В одной – бак для воды, насос, стеллажи – положить чего по хозяйству. В другой – диванчик, тумбочка и шкафчик. И пара обогревателей. Туалет с умывальником – дверь по соседству, снаружи. Все, что для жизни надо. Вот так, пару месяцев я здесь и прожил. После Покрова сразу снежок пошел. Этим снежком я поутру и умывался.

Мое обустройство при храме оказалось очень кстати; у Владика болей уже нет, облучение переносит спокойно, без рвоты, чего мы опасались, спит хорошо; так что после ужина я иду пешком в свою обитель. Сорок минут ходу – и я на месте. В день почти девять километров получается туда и обратно. Очень кстати, после полугодия сидячей жизни!

Запись 05.10.2017. «Сафари» через ухабы

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Весной 2009 года мне довелось побывать в сафари-парке «Кудыкина гора» в Каменке Липецкой области. Строил его известный предприниматель Сергей Уваркин. Нам показали полдюжины храмов, восстановленных Уваркиным в окрестных селах. Белые красавцы со свежими куполами на фоне зеленых холмов и синего неба.

Когда внешняя отделка храмов была закончена, Сергей обратился к местным жителям, чтобы они помогли убрать мусор внутри. Сергей был готов профинансировать и внутреннюю реставрацию. Народ единодушно ответил:

– Заплати – уберем.

Мне вспомнилось, как однажды я попросил своих деревенских соседей поучаствовать в вывозе мусора, который они годами складывали на одном месте, прямо у дороги:

– Оплачу, – говорю, – транспорт, только погрузить помогите.

– Тебе надо – ты и вывози, – был ответ.

Вывезли мы несколько самосвалов...

Довести дело до конца, увы, у Сергея не получилось: в марте 2010 года, за полгода до приезда Фреда, его тело нашли в Москве, сброшенным с двадцатого этажа на крышу автомобиля. С тех пор прошло больше семи лет, я регулярно смотрю новости в интернете: не проявились ли обстоятельства его гибели. Новостей нет. Скорее всего, убийство одного из самых ярких липецких предпринимателей списали на банальный грабеж.

Но сафари-парк продолжает жить и развиваться. Правда, уже за деньги, а не в качестве открытого детского проекта, о чем мечтал его основатель.

Непросто у нас. Мы не Вьетнам и не Румыния, да и слава Богу… В России свои пути и свои смыслы. Поэтому и улыбаемся мы, и живем мы по-другому.

«Лукодонье» неслось на всех парах, трясло нас изрядно: сказывались не только местные неурядицы, но и последствия кризиса. Минули десять сытых и кипящих лет бурного экономического роста. Реалии ноль девятого года существенно корректировали ожидания ноль шестого.

Чтобы удержаться на плаву, в тот год мы тестировали на практике самые разные методы. В проект приходили новые люди: туристы и семьи с детишками; партнеры, которые хотели развивать инновационные направления; изобретатели с разработками; инвесторы, интересовавшиеся вложением в сельскую недвижимость; медики с оздоровительными программами; организаторы мероприятий; умельцы... Хватало и жулья, стремившегося урвать кусок и, что называется, сделать ноги. Лукодонье притягивало многих, как когда-то притянуло к себе и меня.

Проект, как Анна Каренина, не желавшая подчиняться авторской воле, начинал жить самостоятельной жизнью. Он прорывался за рамки первоначальной концепции и намечал собственные пути.

Каждого участника привлекало свое, у каждого были свои возможности и идеи. Все это нужно было упорядочить, соединить в работоспособную систему и найти силы для ее запуска. Именно в этом я и видел свою главную задачу.

В теории зарабатывать можно было уже на многом. Был готовый комплекс номеров для проживания; были помещения для досуга, питания и профессиональной готовки, русская баня с летней верандой. Были намечены туристические маршруты по окрестностям. Были и люди, которые могли хорошо со всем этим работать. Столярная мастерская получала заказы. Но при этом оставалось множество мелочей и недоделок, категорически меня не устраивавших. Я метался из стороны в сторону, пытаясь довести начатое «до ума» и закрыть прорехи, но ситуация все больше напоминала историю с «Тришкиным кафтаном».

Внутри проекта постепенно зарождалось и вызревало множество скрытых конфликтов. То, чему изначально не придавалось особого значения, вдруг начинало выходить на передний план, существенно влияя на весь ход дела.

Сталкивались между собой стремление к замкнутому житию и ориентация на проточность и изменения, местный уклад и образ жизни экспатов, различные идеологические платформы и взгляды. Все это многообразие нужно было привести в упорядоченное состояние, отбросить излишнее и сосредоточиться на основном.

Похожая картина складывалась и в образовательном проекте. От рынка остались одни руины; многие прежние партнеры выходили на нас, предлагали особые условия, существенно корректируя цену услуг и сроки оплаты. Но рынок не принял бы и эти условия. Нужно было полностью перекраивать всю бизнес-модель и опять начинать практически с нуля.

К этому я был не готов. За эти несколько лет я не единожды перенастраивал бизнес, тестировал разные гипотезы, менял людей, набирал новых. Типажи становились все более и более характерны, словно некий невидимый конвейер формировал новую социальную страту, густо пошедшую в рост в «нулевых» годах и ставшую известной как «офисный планктон». Любители дармовщинки, порода людей, всегда и всем недовольная: со своими мнениями, убеждениями и отработанными методами противодействия «власть предержащим» – от работодателя до президента.

Неоднократно доверенные сотрудники воровали базы данных, уводили клиентов на сторону, создавали свои, конкурентные компании, сеяли слухи и клевету, находили поводы к судебным тяжбам. Сказать, что я один такой, не могу. Скорее, это явление, присутствующее повсеместно, примеров чему видел немало.

Фантазии о надежной, крепкой команде – один за всех и все за одного – с каждой очередной попыткой «командного построения» развеивались в прах. Хотя я зарплату в своей собственной фирме всегда получал последний; когда денег на счете не было, платил людям из своего кармана. Учил, знакомил, направлял. Мне это нравилось, хотя это вполне можно назвать своего рода эгоизмом. Вопреки ожиданиям, ответные реакции зачастую были совершенно иного рода.

Сил у меня, как у того коня Боливара из книжки, на перезагрузку обеих направлений точно бы не хватило;налаженный за шесть лет обучающий бизнес пришлось закрывать. Чтобы закрыть долги по зарплате и не давать повода к очередным судебным тяжбам, пришлось перенаправить на эти цели часть средств с «Лукодонья». С обжитого офиса в полторы сотни квадратных метров съехало три десятка сотрудников. Я вывез в гараж целый грузовик компьютеров, стульев, мебели и коробок с уже ненужной документацией. Тяжело расставаться было не только с бизнесом, но и с устоявшейся привычкой к практически еженедельному обучению в формате нон-стоп.

Запись 08.10.2017. Попытки «настроить» ситуацию

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Со времен глубокой древности, приступая к освоению территории, наши предки придавали огромное значение своего рода «настройке» среды обитания. Территория воспринималась как «данная свыше», а обустройство отношений с вышестоящей небесной иерархией поглощало основную долю ресурсов традиционного общества. Возникали практики и ритуалы, они дополнялись культовыми сооружениями.

Современный человек относится к территории как к объекту управления, предназначенного к тотальному преобразованию согласно поставленным им самим целям. Территория с этой точки зрения – пассивная плоскость, на которой осуществляется некая деятельность или возникает некая инфраструктура.

Но присутствует и обратный процесс, хорошо знакомый нашим предкам – воздействие территории на людей, ее осваивающих. Объяснить это воздействие можно причинами как научными, так и мистическими. В нашем случае – трудно избавиться от ощущения некоего потустороннего влияния извне на новые процессы, попытавшиеся пустить корни в древнюю почву Лукодонья.

Иногда это было просто необъяснимо: порой случались настоящие чудеса, приносившие серьезные деньги на ремонт храма и восстановление колокольни, в нужный момент появлялись нужные люди. Гораздо чаще – события обратного характера. Казалось, сама территория вступает в игру, выстраивая некие процессы, приводя и отсекая людей, ставя задачи, принципиально нерешаемые на этом уровне, ради которых становится необходимо преодолевать все на свете и, в первую очередь, себя лично.

Попытке разрешить ситуацию всегда предстоит вопрос: как соотносить свои действия с текущей реальностью? Либо исходить из уже имеющейся ситуации, ресурсов и тенденций, либо – из ориентации на далекую цель, которая может казаться неосуществимой, но способна открыть новые перспективы.

Эти два подхода неизбежно диктуют противоположные стратегии. Первым вариантом было запустить обычную турбазу, каких повсюду немало, и начать получать деньги: все для этого уже готово.

Второй вариант – сосредоточить внимание на новых направлениях, которые сделают наш образ уникальным. Например, местная мультстудия: при нашей поддержке она уже добилась серьезных успехов. В планах были семейные выезды с мастерскими и велосипедными прогулками, фестивали, оздоровительные программы...

Но их запуск требовал времени и ресурсов. Партнеры мои были к этому категорически не готовы: проект и так серьезно срывал сроки и выходил за рамки былых бюджетов.

Экономили мы на всем. Со временем эта экономия тоже стала выходить боком. Альберт Швейцер в книге «Письма из Ламбарене» делает очень меткое замечание: «В Европе сложилось представление о том, что за довольно скудное вознаграждение среди местного населения (в Африке – прим. авт.) можно найти сколько угодно рабочих рук. Дело обстоит как раз наоборот. Нигде не бывает так трудно найти рабочих… и нигде не приходится оплачивать их так высоко по отношению к затраченному ими труду, как здесь…».

Хотя со времени написания африканских заметок Швейцера прошло ровно сто лет, очень многое из написанного им обнаружило свои аналоги в современной российской деревне. Действительно, местные жители первоначально были готовы браться за работу буквально «за гроши». Контролировать при этом приходилось буквально все: физическое состояние при выходе на работу, местопребывание выданного инструмента в тот или иной момент времени и многое другое.

Время шло, работы усложнялись. Людей приходилось учить, привозить из города наставников-профессионалов. Это делало процесс и дороже, и затратней. Многих приходилось отстранять от работы, что не прибавляло мне популярности среди населения.

Еще на входе в проект я понимал, что городскому жителю будет непросто усвоить местные обычаи и нормы. Да, в Лукодонье многое сталкивалось между собой: местный уклад и чуждые ему новшества, различные идеологии; но иногда начинало казаться, что наши проблемы не связаны с отношениями между людьми, что они – совсем другой природы.

Несмотря на все наши усилия, новые ходы ситуацию не исправляли. Даже от местных на стройке я начинал слышать, что здесь что-то нечисто.

По благословению митрополита Сергия, мы развесили по всем храмам Воронежа и даже кое-где в области афиши, приглашавшие на постоянную работу православных людей. Вакансии были разные: управленцы, столяры, работники на ферму. Мы предлагали зарплату, домики для проживания почти что в курортной местности, здоровое питание с нашей кухни...

Начались звонки, пошли люди. Почти все показывали себя дельными и обстоятельными, много говорили про веру, про хорошие дела, которые надо делать. И деланию которых нужно всемерно способствовать.

На работу мало кто стремился. Одна семейная пара, например, просила денег до Питера. Ехали на православное мероприятие, везли какой-то флаг. Показали мне много фото с этим флагом – в одном городе, в другом... Лица у людей везде светлые, взгляды открыты – мне бы так! «Вот теперь в Питер надо, а денег нет. А мероприятие – важное. Без нас никак. А сегодня утром нам знамение было, что вы точно нам поможете, не откажете! Правда ведь, что если в чудо веришь, оно происходит?».

Что можно возразить против такой веры? Иногда православие начинало казаться колоссальной ролевой игрой, где одни хорошие люди стремятся быть еще лучше перед лицом столь же достойных людей. За счет других людей, не менее достойных.

Другую семейную пару, в возрасте, я взял-таки на работу. Задач поставлено было немало: хозяйство, уборка, инвентарь. Приехав к концу недели, обнаружил, что запас алкоголя, припрятанный для гостей, исчез. Целиком.

Состояние главы семейства не вызывало сомнений: встать с кровати он был не в силах. Супруга стояла у шкафчика, заботливо заставленного святыми книжками, пузырьками и иконочками, и с тревогой взирала на меня, предчувствуя, видимо, отнюдь не христианскую реакцию... Сколько их было, таких историй, Господи помилуй!..

Дом у нас был большой, гостей принимали часто. Иногда к нам направляли паломников, иногда мы сами приглашали хороших людей, с которыми знакомились на мероприятиях.

Один из таких гостей, заметный деятель духовной культуры, после трех дней гостевания запросил гонорар за свой приезд. Жили мы тогда очень скромно, однако дорогу ему предварительно оплатили туда-обратно и принимали всей душой. Задач никаких перед ним не ставили. Изначально ни о каком гонораре и речи не было. И на тебе – гонорар! Отдали, что делать...

Запись 11.10.2017. Мишка-«американец»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Был еще один случай. Как-то мне опять позвонили. Звонок был с городского номера – сначала я не придал этому значения. Голос мужской, приличный. Работу ищет.

– Опыт?

– Имеется опыт, – был ответ. – Работал в отелях, клининге, ресторанном бизнесе.

– Где? – спрашиваю.

Мне в ответ:

– Нью-Йорк, Майами, Москва, Воронеж.

– Вот так-то, – думаю. – Интересно.

Встретиться договорились на следующий день, с утра пораньше.

Встретились мы на остановке у Цирка. Михаила я узнал сразу: он резко выделялся на фоне прочей, ждущей автобуса публики. Высокий, плечистый, осанистый блондин, все еще пышущий молодостью, но как-то пообносившийся с лица. Лет ему было слегка под сорок. С объемистым пластиковым пакетом с эмблемой какого-то супермаркета он спокойно стоял чуть поодаль, вперяясь куда-то взором.

Наше рукопожатие было крепким, по всем статьям Михаил походил на бывшего спортсмена или военного. Одет он был неплохо, но потрепанно. Недостаток женского ухода явно имел место. – Странно, – подумалось мне, – для такого видного парня.

Пустившись в прогулку по парку, мы разговорились. Михаила интересовал наш объект и перспективы роста, меня – что, собственно, можно было «выращивать». В пакете у Михаила оказался увесистый фотоальбом, имевший, видимо, цель подчеркнуть его профессиональную пригодность, более того – должный статус собеседника.

Мы присели на скамейку, альбом из пакета перекочевал мне на колени. С первых же страниц в глаза бросались благополучие и довольство. Михаил – еще молодой и не обносившийся – сиял: уверенно, с улыбкой во весь рот, где-то в хоккейной форме у бортика, где-то в ресторане, в компании. Судьба его в то время складывалась, как в розовом женском романе. Михаил заключил контракт с одним из американских хоккейных клубов и надолго – навсегда, как ему мнилось в ту пору, уехал в Штаты. Уехал с молодой русской женой. В общем, типичная американская, а скорее советская мечта конца восьмидесятых.

Восходящей звезды из Михаила не получилось, стал он обычным игроком средней руки в средних командах, но судя по фото, некоторое время жили они очень неплохо.

– А вот здесь мы с Настей у друзей на ранчо. А это – Ниагарский водопад,– тычет Михаил могучим пальцем. – А вот это наша квартира в Майами.

За окном, за спинами счастливых обитателей съемных апартаментов, вздымались к небу зеленые кроны пальм, сияло солнце, одинокая яхта выводила извилистый пенный след. Такие фото обычно отсылают друзьям и родственникам, чтобы те сохли от зависти и знали свое место.

Ближе к середине альбома антураж заметно менялся. Очередной контракт Мише не продлили, небольшие накопления, которые особо и не копились в расчете на дальнейшее благополучие, быстро подошли к концу. Наступила новая пора в жизни Михаила – пора постоянных изменений. Поменять пришлось многое – работу, жилье, город, образ жизни. Снимали они теперь небольшую студию, где одно помещение включало в себя спальню, гостиную и кухню, а зарабатывал деньги бывший хоккеист теперь на уборке квартир, «клининге», по – местному. Для того, чтобы войти в рынок, ему пришлось купить франшизу и пройти специальные курсы. Клиентов он получал от крупной компании, а в остальном работал как самостоятельный предприниматель, беря на себя все проблемы, риски и хлопоты, неизбежные в работе с частником. Тем более, в таком городе, как Нью-Йорк.

Самым непростым делом, по словам Михаила, оказалась даже не уборка, а логистика – если повезет, попадались клиенты, расположенные недалеко друг от друга. Чаще – случалось обратное: в течение дня Мише приходилось мотаться на разные концы необъятного мегаполиса, проводя время в бесконечных пробках. Помыкавшись в клининге, Миша решил попытать счастье в фастфуде, начать карьеру в котором можно было лишь с самых нижних ступеней. Да и само понятие «карьеры» там было весьма условным. Судя по фото того периода, Мише легко не приходилось. Он мыл, драил, натирал, выслушивал многочисленные претензии: от клиентов, начальства, супруги.

Супруга Анастасия в это время тоже претерпевала метаморфозы, правда, в совершенно ином направлении. Вынужденная искать подработку, она окончила компьютерные курсы и поступила на работу в банк, в уютный офис: дресс-код, кондиционер, пальмы за окном, выдрессированные американские мужчины, смертельно боящиеся даже намека на ту или иную степень эбьюза-насилия или харрасмента-домогательства. Здесь она расцвела. Заработная плата поступала на карточку каждую пятницу, ровно в три часа пополудни.

Русская девушка Настя быстро обрела заокеанскую самостоятельность и хватку. Ее личных денег уже хватало и на вечеринки с подругами в ресторане и на вояжи по модным бутикам. С Михаилом происходил прямо противоположный процесс. Контраст между супругами становился все более сильным – и по фотографиям, и по комментариям Миши это явно ощущалось. Многое он недоговаривал, что-то старался обходить стороной.

После полугода бесконечной беготни по забегаловке с тряпкой в руках Миша сдался и нашел работу в отеле, где ему была поручена уборка номеров. Розовая идиллия закономерно подходила к финалу. Супруга получила американское гражданство и подала на развод, у Михаила с гражданством что-то не заладилось – об этом он тоже проговорил вскользь. Рабочую визу ему не продлили, и Миша был вынужден вернуться в Россию – страну, которую он помнил еще по советской эпохе и к которой не питал никаких чувств, будь-то любовь или долг.

Но той страны на свете уже не было. Новая страна воспитала новую породу людей, переживших пекло девяностых и к середине нулевых годов начавших пожинать обильную, хотя и скороспелую «жатву». Достойного места на этом «чужом пиру» Мише не подобралось, хотя спрос на специалистов в сфере общепита и хостинга, особенно с зарубежным опытом, в столице был немалый.

Объяснения Миши, почему его работа нигде не приобретала ни стабильности, ни карьерного взлета, я слушал вполуха. Подобные самооправдания мне уже давно набили оскомину. Именно такие люди в массе своей и обращались к нам, пытаясь найти работу или, чаще всего, поставить штамп на бумажке из службы занятости, чтобы получить копеечное пособие.

К этому времени мне стало понятно, что мало-мальски стабильные люди, у которых есть «дом-квартира-работа-семья-друзья», вряд ли поедут работать в нашу тьмутаракань, ну разве что чудом, прямым промыслом Господним. Наша целевая группа – такие, как Миша, «перекати-поле»: перекантоваться немного и опять катиться дальше, жаловаться на судьбу и людей, искать счастья и приключений.

Однако Михаил сильно выделялся на фоне обычных кандидатов на трудоустройство. Он многое пережил, многое потерял, многому, как я надеялся, научился. Ему совершенно не за что было цепляться. У нас он смог бы обрести достойную перспективу, обзавестись своим домом, стать хозяином, командиром, возможно, партнером.

Я осторожно перевел беседу в это русло. Миша, как в спорте, принял пас и сам повел шайбу к воротам. Он, что называется, «загорелся». К работе Миша был готов приступить немедленно, он даже вызвался составить трудовой договор и подвезти мне его через пару часов. Договора у меня были в компьютере, и я предложил обсудить документ после обеда. А затем выдвигаться на место, что мной в любом случае было уже намечено на сегодня.

Прощаясь, я спросил у Миши номер сотового телефона. Ни номера, ни телефона у Михаила не оказалось. Ну не беда, всякое в жизни бывает. Я отдал ему мой старый «Кодотел», была когда-то у нас в городе такая местная компания связи.

Поле обеда мы встретились. К поездке Миша был вполне готов, свидетельством чему была объемистая, плотно набитая спортивная сумка со всякого рода вещами и принадлежностями. Договор Миша подписал почти не глядя, бегло, по диагонали, пробежав его взглядом, хотя раздел функциональных обязанностей занимал почти треть страницы. Будущей ответственности у Михаила было хоть отбавляй – за внутреннее содержание домов, мебели, имущества, прием, размещение и питание гостей. Пока что за это, а за благоустройство и содержание территории, охрану, техническую эксплуатацию отвечал мой заместитель Виктор Петрович, шустрый, дотошный, сухопарый пенсионер, похожий на взъерошенного воробья, вечно сующего свой клюв куда надо и куда не надо. Строительные работы шли отдельной статьей и находились в ведении прораба, моего давнего знакомого еще по институту. Всего на площадке трудилось более трех десятков человек, пять из которых я планировал перевести в прямое подчинение Михаила после двухмесячного испытательного срока.

Подписав договор, Миша попросил небольшие подъемные на обустройство. Отказать в этой просьбе я никак не смог – ну мало ли что может понадобиться в деревне хозяйственному человеку?

По приезде, мы прошлись по территории, я представил Михаила Виктору Петровичу, обозначив статус последнего как наставника и руководителя. Передав попечение и список задач, я распрощался, поручив «старшому» к концу недели представить отчет об их выполнении новым сотрудником.

Увы, ждать конца недели мне не пришлось. Ближе к вечеру мой покой был прерван телефонным звонком от «наставника». История, в его изложении, начиналась следующим образом: обустроившись в отведенной ему комнате, обстоятельно поговорив со «старшим», обойдя по-хозяйски территорию, Миша отправился в «дальний поход», посмотреть село.

Впоследствии эту историю мне приходилось слышать во множестве вариантов – что было до того, что было «во время», что – после.

Миша дошел до магазина, занимавшего небольшой домик в конце улицы, в нескольких сотнях метров от нас. Войдя, поздоровавшись, отстояв неспешную очередь, где все общались друг с другом, а продавщица, из-за прилавка, со всеми и где наверняка всем уже было известно про приезд нового человека, Миша взял две поллитровки «беленькой». Закуски Миша не взял, привыкнув, очевидно, закусывать лишь после «третьей».

Умостившись на деревянном крыльце магазина, прислонившись боком к перилам, Миша раскупорил бутылку, сглотнул слегонца, расслабленно, тыльной стороной ладони вытер губы и, сделав небольшую паузу, опустошил ее до дна, залпом, прямо из горлышка, как пьют ситро. Сквозь приоткрытую дверь тамбура за ним ошеломленно следила видавшая виды деревенская публика, для которой пьющий человек отнюдь не был в диковинку.

Пристроив пустую бутылку в траву за крылечком, Миша уверенно встал на ноги и пустился в обратный путь. Шел он не торопясь, прямо посередине улицы, транспорт на которой был нечастым явлением. Еще половина пути не была пройдена, но свежая новость о нашем новом работнике уже стала общим достоянием, распространившись со скоростью телеграфа. Вся улица, бросив дела на кухнях и огородах, прильнула к заборам, множество глаз сопровождали Мишу в походе, надеясь – и небезосновательно – на очередные события.

Вторую бутылку Михаил смаковал значительно дольше, во время обратного пути до нашего хозяйства. Мужик он оказался крепкий – траектория движения оставалась прямой, как путь шайбы к воротам. Окончательно опустошив бутылку перед калиткой, Миша аккуратно поставил ее у забора и вошел внутрь. Спальное место его уже ждало – предусмотрительный Миша заранее об этом позаботился.

Виктор Петрович ждал от меня вводных, хотя имел право на самостоятельные действия. Будить Мишу смысла уже не было. Пускаться в какие-то разговоры тоже. Вводные были таковы: накормить с утра нашего «гостя», изъять мой сотовый телефон, удостовериться, что остатка выданного аванса хватает на обратный проезд в Воронеж. Если нет – выдать необходимое за мой счет. И – со всем почтением распрощаться.

Вот так я получил очередной привет из-за океана. Видеть подобных людей и слышать подобные истории довелось мне немало, без разницы, из-за какой «заграницы» возвращались на родную землю «искатели счастья» – московской, азиатской, американской. Возвращались ли с тяжелой, изматывающей работы, слепой карьерной гонки или затянувшейся дауншифтерской расслабленности. По большей части итог был один – растерянность, «выгорелость», полное внутреннее опустошение.

Чужая территория, к судьбе которой «искатели» были непричастны, которую они старались употребить в своих целях, давала им адекватный ответ, выжимая все соки и выдавливая вовне. А отрыв от родной земли, ее судьбы и ее трудностей, личных обязательств перед ней –превращал их личные судьбы в некое подобие извилистого пенного следа, быстро растворяющегося в безжалостном океане жизни.

Запись 13.10.2017. Эпизод с колокольней

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Многое из происходящего укладывалось в сознании с трудом. Даже с моей заветной мечтой – колоколенкой Никольского храма – дело развивалось совершенно непонятно.

Сам я принципиально отказался распоряжаться спонсорскими деньгами при строительстве, зная по опыту, что пойдут слухи о разворованной мною четверти, а то половине. Все деньги передавал доверенному лицу – он непосредственно руководил и рабочей бригадой, и закупками стройматериала.

Воронеж – город тесный: волею случая обнаружилось шапочное знакомство доверенного лица с приятелем нашего главного инвестора. Также выяснилось, что доверенный знает моего коллегу из давних реставрационных времен. Вроде бы и хорошо: этот коллега как раз согласился сделать проект реставрации колоколенки. Проект получился ладный, радовал душу перспективой скорого воплощения. И дело пошло, завертелось споро.

Однако, как всегда бывает, чем дальше в лес – тем больше дров. Сначала наш основной инвестор и благодетель – чей сын совсем недавно чудесным образом был излечен от рака – намекнул, что благое дело заслуживает статусной награды со стороны Патриархии, а именно – церковного ордена. Что делать – я организовал встречу в епархиальных верхах. Орден нам и вправду пообещали, подобрав к нему кандидатуру святого, уместного сделанному вкладу.

Но в довесок вдруг обозначилось встречное предложение от епархии – развернуть деньги со строительства колоколенки на другое церковное дело, не менее благое. С намеком, что это сделает шанс на получение ордена практически стопроцентным, да и мои позиции в епархиальной сфере изрядно укрепит... Но я уже понимал, что влип серьезно, что выйти из этой сделки я не имею ни права, ни возможности.

Деньги «разворачивать» мы не стали, тем более, что работы на колокольне уже велись. Отношения с епархией сразу заметно охладились. Скоро мне дали понять, что с орденом дело обстоит непросто. Главную проблему я видел даже не во всех этих перипетиях, а в духовной стороне событий: дело явно шло не к добру.

Для колокольни спешно завозили белый силикатный кирпич. Судя по виду, он явно был в употреблении. История с этим кирпичом оказалась темной и закрученной: глава поселения продал кому-то пустующий жилой дом в самом центре села. Дом не простой – трехэтажный, многоквартирный, с двумя подъездами и прописанными жильцами.

На виду у всего села дом оперативно разобрали – никто и ахнуть не успел! Столь же оперативно вывезли и продали стройматериалы: плиты, кирпич, бревна, шифер. Глазам спохватившихся квартиросъемщиков, живших неподалеку в частном секторе, предстал пустой котлован. Всю историю описывать не буду, к нам она имеет мало отношения. Дело пошло наверх, главе оно стоило должности, а народ, как у нас часто бывает, пошумел и затих.

Строительство колокольни продолжалось своим чередом, но я в него уже не вмешивался: в моих советах там никто не нуждался. «Генетический код» разобранного дома зримо воплощался в новой постройке. Вместо стройной красавицы с чертежа ввысь тянулось нечто тяжелое и несообразное, как бы «романской» архитектуры ранних Темных веков. Бригада экспериментировала на ходу, переделывала проект, подгоняя его под умение мастеров и характер завозимого материала.

Завершение оказалось под стать всей стройке – вместо купола с высоким шпилем поставили низенькую пирамидку в четыре ската, совсем как на башнях средневековых крепостей Европы. А недалеко, на холме, столь же споро вырастал дом нашего прораба, столь же громоздкий и безобразный.

На этом попытки благоустройства храма остановлены не были. Усердием попечителей дровяное отопление заменилось газовым: длинные белые змейки пластиковых труб заструились по стенам старинного храма. В реальной жизни это обернулось практически полным выхолаживанием помещения в зиму. За газ, в отличие от дров, надо было платить, и платить немало. Наша попытка выстоять всенощную на ближайшее Крещение обернулась скорой ретирадой: температура внутри помещения от уличной мало чем отличалась.

Среди прочих дел, в довесок, благие попечения дотянулись и до старинного, еще свечного паникадила. Службе, с незапамятных времен и, соответственно надобности, сопутствовала любопытная процедура опускания-поднимания паникадила посредством лебедки, с зажиганием-тушением свечей, воспринимавшаяся местным людом как составная часть церковного ритуала.

Вместо свечей было решено сделать электричество; под плафоны умело приспособили множество пузатых пивных бутылочек темного стекла, кои у нового батюшки понемногу скапливались в сарайке. У бутылочек были обрезаны донышки, а сами они встали на паникадиле горлышками вниз, заместивши архаичные свечки.

Колокольню освятили через полгода, аккурат на Успение. Храм Николы Угодника середины девятнадцатого века, раньше царственно возвышавшийся на холме, оказался зажат меж двух новых зданий, заявлявших о себе громко и уверенно. В таком соседстве храм выглядел явно лишним.

Я понимал, что и этот расклад целиком лежит на моей совести. Представление о будущем и его реальное воплощение оказывались диаметрально противоположными. Со всех сторон – словно хищные птицы прикованного к скале Прометея – меня терзали горькие угрызения совести за содеянное, тягостное чувство ответственности, острое ощущение своей никчемности. Колокольный звон настойчиво пробивался в уши, лез под черепную коробку, призывая меня – подобно ударам гонга – к ответу: на ринг, на ковер, за канаты, к очередному раунду бесконечного поединка.

Всю свою жизнь, шаг за шагом, несмотря на временные неудачи и провалы, я верил: что я – могу, что я – справлюсь, что я – один из лучших. Что я необходим моей стране. Реальность же диктовала иное: жизненное усилие, призванное упорядочить действительность, давало прямо противоположный результат. Элемент порядка – оказывался носителем хаоса. Упования на «духовный конвейер» – построенный на «прочной» основе, регулярных исповедях, причастиях и благословениях – тоже оказались зыбки и ненадежны. И здесь что-то не сработало...

Казалось, что ситуацию задавали не мои разумные действия, а неумолимые обстоятельства, скрытые от меня, неведомым образом сцепленные воедино. Думалось даже, что здесь есть какая-то связь с событиями моего рождения и воспитания; возможно, с неправильными исходными установками, с некими грехами предков...

Или же – все это было заранее предрешенным ходом событий, в котором практически ничего не зависело от меня, как от царя Эдипа в трагедии Эсхила? Былые картинки благостной сельской жизни в православной вере под неусыпным попечением Божиим, которые я заботливо рисовал в душе, одна за другой распадались на части. Видимо, с реальностью они изначально не совпадали. Все получалось как в детской сказке про Буратино, где он, попытавшись сунуть нос в котелок, висевший над огнем в уютном очаге, проткнул холст. Тут же открылась истинная, пугающая реальность грязного подвала с крысой Шушерой. На месте моего холста с идиллической картинкой теперь тоже зияла дыра. Вокруг себя я видел какой-то щерящийся гримасами паноптикум с картин Иеронима Босха или книг Гордона Лавкрафта.

– «Пошел я в Дельфы. Но не удостоил меня ответом Аполлон, лишь много предрек мне бед, и ужаса, и горя…», – все это торжественной поступью древнегреческой ритуальной процессии вступало в мою жизнь.

Вопросы со стороны соинвесторов умножались, претензии к проекту росли. Однако, чем больше сил прикладывалось для разрешения ситуации, тем больше прибавлялось проблем. Я напряженно старался выправить ход игры, как тот легендарный конь из книги Оруэлла «Скотный двор»:

– «Сталкиваясь с любой задержкой, с любой проблемой, он неизменно говорил одно и то же: "Я буду работать еще больше"».

В моем случае, как и в книге, эта стратегия перспектив не получила. Силы прилагались в квадрате, проблемы росли в кубе. Классический цугцванг, когда каждый следующий ход только усугубляет ситуацию.

Тяжело груженый состав, доверху набитый мечтами, идеями, людьми, всяческим материальным воплощением планов, уверенно шел под откос, постепенно набирая скорость. Удержать его сил уже не оставалось.

Тем не менее, я старался изо всех сил, до последнего. Надежда была на «второе дыхание», на удачу... на то, что очередной потенциальный покупатель нашего дома в Тенистом вот-вот согласится и у нас появятся деньги: отдать зарплату, заткнуть дыры, прорываться дальше...

С чем можно сравнить тогдашнее мое состояние? Древнеримский стадион, песок, арена – гладиатор в центре и множество глаз вокруг. Сколько бы ты ни побеждал, когда-нибудь судьба тебя встретит. Еще это напоминало бросок через поле: винтовки в руках, бежим на пулеметы, под ногами – мины, с неба летят бомбы. Но надо бежать – взять, уцелеть. Если получится.

Запись 15.10.2017. Мне предъявляют счета

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Не ладилось уже по всем фронтам: с рабочими, с местными, с партнерами... Еще одна составляющая бесценного жизненного опыта, за который я бесконечно благодарен всем участникам этого вразумления.

Сначала мои партнеры затеяли проверку: заказали экспертизу и установили, что себестоимость квадратного метра в центральном здании не должна была превысить девять тысяч рублей. А у меня – целых семнадцать тысяч! С отделкой, всеми коммуникациями, окнами, двумя огромными каминами, художественно выполненными дверьми, полами и расставленной мебелью.

В реконструированных сельских домиках со всеми удобствами себестоимость квадратного метра была порядка трех тысяч рублей. Девушка из экспертной компании, осматривая стройку, даже не спросила, как устроены фундаменты. Спрашивала она меня немного, видимо, заранее получив необходимые инструкции.

Экспертиза была проведена, и в доверии мне было отказано. К осени 2010 года – как раз к приезду Фреда – я был фактически отстранен от руководства проектом. На мое место подобрали временного управленца из безработных, который стал действовать строго под кураторством московских проверяющих.

Весь огромный багаж наработок, советов и пожеланий по «Лукодонью» оказался невостребованным. От проекта осталась одна материальная оболочка. Практически весь местный люд сократили, ввели усиленную экономию, в том числе и на охране. Не прошло и пары месяцев, как столярная мастерская оказалась разграблена.

Осенью прозвучал финальный аккорд: нашими делами заинтересовались следственные органы. Проработав ряд гипотез, меня привлекли за эпизод, связанный с реконструкцией колокольни.

Дело в том, что прежнего батюшку, отца Сергия, ранее перевели настоятелем в райцентр. Он был кандидатом педагогических наук, мы с ним прекрасно ладили. А новый батюшка, отец Вячеслав, торил свой путь к вере с должности подсобника на стройке. Общих тем для разговоров у нас не находилось, хотя отношения были ровными, почти даже дружескими. Но когда до отца Вячеслава дошла новость, что долгожданные деньги на стройку пойдут не через его руки, отношения заметно охладели. Знакомые из епархии вскоре намекнули, что батюшка пишет что-то на меня, жалуется.

В бригаду, работавшую на колокольне, я до этого перевел часть рабочих с основной стройки. Все они числились в штате предприятия и проходили по программе господдержки в районной службе занятости, таким образом, мои расходы на зарплату частично компенсировались бюджетными средствами. Суммы там были небольшие, но в тех условиях – каждая копеечка кстати.

В ноябре меня вызвали в известный серый дом на улице Володарского, где показали расписки двух разнорабочих: якобы бюджетных выплат от меня они не получали, а их подписи в ведомостях подделаны. Хищений из бюджета мне насчитали по тридцать тысяч рублей на каждого работника.

– Товарищи следователи, – говорю, – вы видели когда-нибудь, как расписывается чернорабочий, который ручку последний раз в восьмом классе держал? Держит он ее как лом и водит с таким же усилием. Я это видел и неоднократно. И водит каждый раз, как получится.

Ответ был следующим:

– Ты, парень, на этих двоих соглашайся, иначе через неделю мы у всех остальных такие же расписки востребуем. У тебя своя работа, у нас своя. Конец года, план по статьям нужно закрывать.

– Признаешь вину, ущерб – никто тебя с твоими детьми не посадит, год походишь к участковому, а там тебе судимость закроют. Это если по-хорошему. Можно и по-другому.

По-другому я не стал: сил уже ни на что не было, да и люди в целом оказались неплохие. Очень запомнился острогожский следователь. Мое дело у него было последнее: он уходил на пенсию. Спокойный, обстоятельный, уважительный. Между делом рассказал мне, какую порчу еще на меня наводили, кто именно...

Я подписал то, что требовалось: как со стороны следствия, так и со стороны партнеров по бизнесу. От своей доли в проекте отказался, оставшись с кучей кредитов и заложенным домом.

Вскоре состоялся суд. Статья тянула на шесть лет, дали – два года условно. Когда выходили из зала суда, там дожидалось очереди следующее дело. Изнасилование. Подсудимый – молодой мужчина, еще тридцати нет. Пострадавшая – бабушка лет под восемьдесят. В поле все дело случилось. Так судьба продолжала расширять границы моей компетентности и включенности в бытие. Впрочем, я всегда сам стремился к познанию.

Целый год, раз в две недели, я ходил отмечаться к участковому – приятной молодой женщине. Она меня узнала: видела как-то по телевизору фестивальный православный фильм с нашим участием.

Запись 17.10.2017. «Пит-Стоп №3»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Проект «Лукодонье» для меня завершился, но тема осталась. Три вещи касательно подобных проектов я понял. Во-первых, в Воронежской области (не буду судить обо всей стране) тема внутреннего туризма и отдыха остается маргинальной практикой, не вызывающей ни сочувствия, ни поддержки у властей предержащих. Во-вторых, тема обустройства в сельской местности сейчас актуальна для многих людей. И многие из них имеют вполне устойчивый социальный статус, востребованные профессии. В-третьих, что наиболее интересно, огромный потенциал появляется там, где дело прорастает снизу, непосредственно от обитателей территории, а не от пришлых варягов-инвесторов или – что еще хуже – от неграмотных властных инициатив. Где не ставятся задачи быстрой прибыли и ускоренного роста. Где решаются реальные проблемы, нужные конкретным людям в определенном месте.

Десятилетие «блестящих нулевых» годов подходило к своему завершению, подводя итог «быстрому» росту, «небывалым» достижениям, «эффективным» менеджерам, да и всему очередному периоду новой российской государственности, получившему свой апофеоз в Ванкувере, на зимних Олимпийских играх 2010 года – с самым низким местом страны по олимпийскому «золоту» и самым низким результатом за истекшее столетие.

Благие попытки благоустроить наше бытие по чужим, завезенным извне, лекалам, зримо показывали свои результаты, сходные с попыткой Наполеона навести порядок на чужой территории, в горящей Москве. Логичные вроде действия – организовать снабжение, назначить местную администрацию, сформировать пожарные команды – в реальной жизни превращались в абсурд и лишь усугубляли ситуацию. В моем случае, опыт и знания, почерпнутые в основном из зарубежных источников, на нашей почве категорически отказывались приживаться. И я, со всем своим трудом, со всеми своими тщательно взлелеянными и выстраданными проектами (вроде бы так нужными стране!) остаюсь «за бортом» – с кучей долгов, без денег и перспектив.

– «Мне выпало все. И при этом я выпал, как пьяный из фуры в походе великом. Как валенок мерзлый валяюсь в кювете. Добро на Руси ничего не имети» (из стихов Давида Самойлова).

Теперь я отсиживаюсь дома, перечитывая книги, занимаясь кучей домашних дел, благо дом частный, а этого добра – и книг, и дел – хватает. Ощущения, как на войне: упасть, окопаться, сконцентрироваться, продержаться и идти дальше. Начал земные поклоны делать, полное правило читать время появилось. Да и не только во времени дело. Мои ощущения в то время – ну как про несущийся автомобиль, по которому в упор стреляют. Шины – насквозь, а подкачка идет беспрестанно. Как молитва остановится – конец подкачке, упаду. Тем и держался.

Я спортсмен: что мне стоит сотню земных поклонов положить? Мелочи. Начинаешь, минуту-две нормально идет, а дальше тебя крутить вовсю начинает. И мысли, и прочее. На сто поклонов обычно до получаса уходило, притом что первые десять – за минуту клал. Сам не понимаю. Трясло меня очень сильно, но не в прямом смысле, не зря опер про порчу говорил. Кто бы рассказал – не поверил.

Спать ложишься, только глаза закрыл – там уже война идет. Цветомузыка с сельской дискотеки, будто какой сумасшедший калейдоскоп тебя крутит, уносит куда-то. То, что уносит, чувствовал уже физически. Открываю глаза, подожду, опять закрою. Поклоны, молитвы, храм, семья, дети – это оказалось единственной надежной опорой в той ситуации.

В одной из прочитанных в то время книг запомнилось определение успеха от Уинстона Черчилля как «путь от одной неудачи к другой с нарастающим энтузиазмом». Соотнес с собой – вроде бы как похоже. Унывать и останавливаться нельзя, нужно идти дальше. Семья-то немаленькая, а все прежние источники дохода закрылись. Денег у нашей семьи на тот момент практически не было: ставка доцента шесть тысяч рублей. Вложенные мной средства в проект возвращать никто не собирался, напротив, я оказался в положении должника.

Помню, как-то мы ехали мимо рынка, очень детишкам арбузика захотелось. Всех моих денег хватало ровно на пару; загорелый хозяин с юга, посмотрев на нашу многочисленную мелкоту, цокнул языком и предложил забрать задаром слегка подгнившие арбузы, лежавшие в стороне. Эти арбузы мы поместили в ванну с холодной водой и понемногу подъедали. Их очень специфический вкус помню до сих пор.

Запись 19.10.2017. Университет

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

С осени 2010 года я перешел в штат университета, проработав там до этого год по совместительству. Рабочие отношения с родным вузом развивались долгое время; весь вопрос был в том, чтобы из партнера стать сотрудником. Наш ректор являлся членом рабочей группы по Дивногорскому монастырю, коллеги по факультету входили в группу по развитию сельских территорий, вопрос решился быстро: мне согласовали должность доцента.

Коллеги не раз говорили, что наш материал по территориям вполне потянет на докторскую при надлежащей доработке; моя кандидатская по экономике лежала далеко на полке: руки не доходили довести ее до конца. Да и сама тема редевелопмента заводов давно утратила для меня актуальность. Работать с молодежью было по мне: на вузовской платформе я решил протестировать новые идеи, куда можно двигаться в ближайшие годы, где я увидел серьезные перспективы.

Несмотря на внутренние неурядицы и финансовые проблемы, я постарался, чтобы визит Фреда это не затронуло. Консультируя проект, гость из Нидерландов попросил нас дать ему более широкое представление о том, что представляет собой местный рынок досуга и рекреации. Мне и самому было интересно изнутри посмотреть на всю эту кухню и услышать комментарии эксперта со стороны. Созвонился, договорился, провез, посмотрели. Все было сочно и колоритно, все на уровне середины девяностых, включая личности хозяев с золотыми печатками на пальцах.

На трассе Фред начал обращать внимание на убогие домишки, показывавшиеся в обилии слева и справа от дороги.

– Что это, Игорь?

– Дачи, Фред!

– А что такое дачи?

Пришлось свернуть, заехать, показать. Фреда очень впечатлило.

– А у тебя есть дача, Игорь?

– Есть.

Рассказал ему и про свою дачу. А Фред мне рассказал, что такое бунгало-парк.

У нас, в России, большинство людей отдыхает на своих дачах, если такое дело можно назвать отдыхом. Марш-бросок туда и обратно на выходных: прорваться сквозь автомобильные пробки и гаишников на выезде, приехать и обнаружить, что за неделю все высохло; до полуночи бегать с ведрами – поливать, что еще живо. Следующий день – новая работа и новые хлопоты. Если на речку – машины кругом с музыкой, пиво. Еще место надо найти, где присесть, где окунуться. Туалет – в кустах, мусор – рядом. Посидели – поехали. Это наши дачи. Всем знакомо. Зимой туда не поедешь, весной обнаружишь, что опять кто-то влез и что-то разбил.

И в Европе есть свои дачи, как и у нас, на крохотных участках. Управляют ими специальные компании, имеющие десятки тысяч домиков под своим контролем, объединенных в ассоциацию. У них заключен договор с собственником, который может приехать в любой момент в свой домишко. Домишко будет убран, окна помыты, цветы политы, трава скошена. Все остальное время компания сдает домик, делясь прибылью с хозяином. Для гостей еще имеется зона отдыха и развлечений: общий паркинг, огород, площадка для событийных мероприятий, зона кафе и ресторанов, детские и спортплощадки, аттракционы и иные объекты в зависимости от формата парка.

Все это, включая домики, – своего рода «инвестиционные площадки» для частных и корпоративных клиентов. Управляющая компания организует собственно парковую территорию, предлагает инвесторам участки под застройку или готовые объекты, ведет дальнейшую работу по приему гостей, текущей эксплуатации объекта, проведению тематических мероприятий, организации питания и прочее. Таким образом, вкладываясь в домик, владелец получает фиксированную прибыль на инвестицию плюс отдых. Мы, вкладываясь в дачи, не получаем ничего, кроме головной боли.

– Игорь, есть ли в России бунгало-парки?

– Вряд ли, Фред, очень сомневаюсь.

– Создай первый парк, будешь миллионером! Мало я тебе за эти две недели рассказал, чтобы через три года ты стал миллионером?

Фред рассказал мне очень много. Но я уже знал на опыте, что Россия не Америка и не Европа, тут свои особенности и своя ментальность. Но про бунгало-парк я все же рассказал знакомому, одному из крупнейших девелоперов в регионе. Он строил многоэтажные высотки из бетона – палатки-бунгало его не заинтересовали, не тот масштаб.

Запись 22.10.2017. Личности и истории

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Осматривая вместе с Фредом местные рекреационные объекты, мы познакомились с одной чрезвычайно колоритной персоной – хорошо сохранившегося реликта начала девяностых. Достаточно скоро «персона» предложила мне поучаствовать в доводке концепта развития его территории. Участок был немал и интересен, недалеко от города, на полтора-два десятка гектаров, с озером в центре и прилегающим лесом. Первоначальная концепция была разработана еще до кризиса и широко представлена в СМИ. В ней фигурировали гольф и яхт-клуб, элитная клиника из Израиля, высотная гостиница и многое другое, реалиям посткризисного периода мало соответствующее. Переделывать проект надо было полностью.

Обсудив то, что реально могло принести прибыль в новых условиях, мы подписали договор, получили неплохой аванс и начали работу. Под задачи мы сформировали команду с коллегами по кафедре. Состав подобрался весьма интересный: коллега-профессор, подрабатывавшая в сетевом маркетинге с середины девяностых годов по причине вузовского хронического безденежья; приятель, сделавший карьеру в Москве в крупной международной компании в сфере продаж, а в кризис оказавшийся не у дел; другой приятель, имевший до кризиса несколько компаний – обучающий, консалтинговый, издательский бизнес. Дела вел с Москвой и Лондоном. А тут опять кризис! Все проекты закрылись, остались одни кредиты и судебные приставы.

Параллельно полученному заказу был проработан еще ряд площадок, которых в ту пору было достаточно по всей стране. Вложенные деньги, невозвратные кредиты, предбанкротное состояние. В один такой коттеджный поселок нас привез хозяин, мой давний знакомый из легендарной середины девяностых. Бывший учитель физкультуры в школе начал свой бизнес с производства тренажеров в гаражно-сарайных условиях. Тренажеры, как и следовало полагать, оказались весьма недолговечными. Но первые деньги были сделаны. С ними мой знакомый решил заняться недвижимостью. Бизнес был прост: покупались домишки-развалюхи в центре, два-три участка объединялись, и на их месте строился трехэтажный коттедж на полдюжины хозяев.

Начав с отдельных коттеджей, знакомый вскоре перешел на поселки, а там и на многоэтажные дома, создав одну из наиболее известных и преуспевающих строительных контор в городе. Дело велось с размахом: личный автомобиль Порше, в приемной царил огромный аквариум с акулами. Кризис не обошел стороной и эту контору, не оставив и камня на камне. Банки за долги забрали весь недострой и имущество, бывший хозяин пытался довести до ума начатые объекты уже в качестве банковского менеджера-консультанта.

Поселок располагался прямо на берегу речки, недалеко от старинного храма, рядом – лес. Посреди этой благодати теснились массивные, по три сотни квадратов, безобразные бетонные «чушки» недостроенных коттеджей. Работать с этой фактурой было совершенно неинтересно.

Не раз после всех своих перипетий я задумывался, что же меня удержало от переезда в Штаты. Ведь все так удачно складывалось! И каждый раз – случалось одно и то же. Гуляем с Галей по городу, обсуждаем эту тему. Кто-то кричит:

– Игорь, привет!

– Ну, привет. Кто такой? Не припоминаю.

– Да я это, Сергей, помнишь?

И пошли разговоры про начало девяностых. Вспоминаю, был такой предприниматель местный.

– В Штаты я тогда уехал. С бизнесом оказалось непросто, сначала франшиза была в Нью-Йорке, потом в Канаде дело нашел – шкафы электрические монтировал. Так пятнадцать лет и пролетело. Семью завести тоже непросто оказалось, один я сейчас. Вернулся в Россию – все по-другому: люди, страна, бизнес. Не знаю, чем займусь. На даче пока разбираюсь, за полтора десятка лет там все позаросло-пообвалилось.

Другой предприниматель в конце восьмидесятых начал дело с меховых шапок: собственноручно выделывал, кроил, шил. После серьезный бизнес пошел. Продал свежепостроенный большой дом, уехал в Штаты, приобрел сеть общепита и домик в хорошем пригороде.

Дело продержалось недолго: конкуренция там покруче нашей. Налоги на недвижимость тоже покруче, так что район для жизни пришлось подыскать попроще, дом в пригороде продали. Жена, ходившая в России в соболях, вскоре подалась в прислуги. Он тоже подрабатывал, чем мог. Связался с моим приятелем, купившим тот самый дом в Воронеже по дешевке. Там в подвале у него болванки деревянные для шапок лежали, много:

– Они до сих пор лежат? Не выбросил? Хочу назад вернуться, опять с шапок начать.

Немало таких историй можно рассказать об искателях легкой заграничной жизни.

Запись 26.10.2017. «Хренолон»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В жаркие июльские дни 2010 года, когда визит Фреда к нам в гости был уже делом решенным, и таким же решенным был мой переход в штат университета, вольный ветер судьбы принес в мою жизнь новую перспективную идею.

Тема инноваций – «конек» президента Медведева – тогда была как раз на острие моды. Нас, молодых вузовских преподавателей, всячески старались повернуть к ней лицом. Проводили встречи, рассказывали о программах поддержки, сулили всевозможные чудеса... Но желающих тянуть инновационную лямку оказалось немного. Я, вдохновленный год назад Дубной и Вадимом Котельниковым, был как раз среди этих немногих, и вот мне выпал случай встретиться с настоящим, «живым» изобретателем.

Изобретателя звали Евгением. Он позвонил мне по чьей-то рекомендации и договорился о встрече – в Кольцовском сквере у фонтана.

На вид изобретателю оказалось далеко за пятьдесят. Долговязый и сухопарый, с упертостью и сумасшедшинкой в глазах. Не затягивая, он с ходу приступил к описанию своего изобретения. Говорил он примерно то же, что и все чудаки подобного рода – что аналогов в мире нет, что характеристики уникальны, что развернется глобальный рынок очередной отрасли, которая перевернет все с ног на голову (или, возможно, наоборот?), а все мы, естественно, станем миллиардерами...

Таких людей я люблю: первые встречи с ними обычно воодушевляют. Но деловых отношений стараюсь не заводить. Чаще всего, спустя годы, ни изобретения, ни сами изобретатели вперед не продвигаются; лишь убыстряется речь, а движения становятся более суетливыми. Подобных историй я видел и слышал немало за последние десять-пятнадцать лет.

Знакомством я остался доволен, но развивать отношения и говорить всерьез о сотрудничестве пока не стремился. Через пару месяцев Евгений снова отзвонился, предложив продолжить разговор. Несколько раз мы еще встретились, идея зацепила, да и человеком он оказался интересным. Суть идеи была в том, что, по его словам, он изобрел новый способ производства полиэтилена. Набираешь из мусорки старые баклажки, измельчаешь, пропускаешь, на выходе идет узкая полоска полимера с совершенно иным набором характеристик, чем обычный полиэтилен.

– Не веришь? Идем, покажу. Вот видишь, на сарае лодка лежит? Три года она тут валяется. Летом плаваем, к зиме сюда определяем. На солнце, мороз и ветер. А летом мы ее по песку и камешкам волочить пробовали, груз сверху добавляли. Ничего! Зимой лежит, летом плавает.

В химии я со школы был не силен, и многое из терминологии мне показалось туманным, но лодка выглядела брутально и убедительно. Новый материал автор гордо назвал «икс-ренолон». На бумаге читалось «хренолон», о чем я его и уведомил.

Спорить Евгений не стал. Личная ситуация у него оказалась непростой, что, в принципе, свойственно таким талантливым людям. Двое почти взрослых, нигде не работающих детей, один из них – инвалид; неработающая жена; дом, в котором за неуплату отключен газ. Когда меня в первый раз пригласили в гости, был ноябрь, и я впервые увидел, как растапливают камин старой мебелью. Сам я не один раз бывал в бедственном положении, так что решил помочь семье изобретателя, чем смогу.

В подобные времена я обычно крутился как белка в колесе; Евгений же стоически переносил удары судьбы, очевидно следуя завету Конфуция: «Муж неразумный действует, муж разумный ждет велений Неба».

Веления неба, вероятно, вскоре дошли и до грешного мира: для Евгения подобрали символическую должность у нас в команде; один из сыновей был устроен в офис к знакомому предпринимателю, а наши разговоры о партнерстве обрели более предметный контур.

Евгений первым предложил мне создать совместную компанию. Он бы передал туда свои наработки, взял на себя все технические вопросы, а мне осталось бы управление проектом, его продвижение и семьдесят процентов уставного капитала.

Ставить изобретателя в невыгодное положение я не стал и предложил другой вариант: сорок девять процентов на пятьдесят один, контрольный пакет – за мной. Мы ударили по рукам, договорились начать дело немедленно, а обязанности расписать позже.

Первые средства в проект я вложил из собственного, еще очень скудного кармана. В основном они шли на поддержание штанов изобретателя. Но ведь нужно было и оборудование, и патентование, и экспертные заключения... Нужно было показать «икс-ренолон» в деле. Нужно было подготовить заявки на выставки, конкурсы, гранты, проработать источники средств, пока мы созреем до реальных заказов.

О нашем проекте я написал Вадиму Котельникову, памятуя его обширные зарубежные связи и деловую хватку. На ловца и зверь бежит – Вадим как раз готовил к запуску новый международный проект, «Виртуальную венчурную долину», где лидеры мировых инноваций смогли бы делиться друг с другом опытом. Вадим уже договорился провести международную конференцию в Ульяновске и пригласил туда своих партнеров из Силиконовой долины, Сингапура, Лондона.

Выслушав меня, Вадим повелел готовить доклад на пленарное заседание. А там, в кулуарах, можно обсудить и возможность сотрудничества.

Запись 01.11.2017. «Эмвилен»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В спешном порядке я набросал тезисы доклада и анонс инновационного проекта. Имя материалу и проекту, подумавши-посовещавшись, мы с Евгением дали «Эмвилен» (emvylene). Многовекторный наноструктурированный полиэтилен.

Описание чудо-материала выглядело так: «Из обычного полиэтилена получается новый материал с качественно иными параметрами прочности, долговечности, устойчивости к тепловому, химическому и радиационному воздействию. Эти уникальные свойства позволяют использовать его в самых различных областях: машиностроении, производстве военной техники, строительстве и отделочных работах, электротехнике, производстве фильтров, хозяйственных и рекреационных товаров…».

Но душа Евгения лежала к морю, и для начала мы решили заняться ремонтом корпусов малых судов. Я самолично изучил перспективы этого рынка, привлек и друга – опытного маркетолога.

Получалось действительно увлекательно. В одной только Воронежской области – более одиннадцати тысяч моторных лодок, катеров, гидроциклов. На учет каждый год ставится сотни полторы-две. А в целом по стране их не меньше полутора миллионов. Что и говорить про зарубежные страны, где водный отдых и спорт имеют куда больший размах.

Сейчас везде господствует стеклопластик; но эмвиленовое покрытие должно быть дешевле и качественнее. Цена для потребителя выйдет умеренной, а жизнь плавсредства продлится на десятилетия. «Эмвилен» вполне может занять достойное место на рынке (при условии, что Евгений не врет мне, конечно).

Начать наш бизнес мы предполагали с нанесения защитных покрытий из Эмвилена на корпуса бесчисленных дюралевых и пластиковых лодок. По оценке Евгения, себестоимость каждого такого покрытия не должна была превысить тридцати тысяч рублей для обычной лодки и трехсот-пятисот тысяч для яхты среднего размера. Наглядным примером того, как все это выглядит и действует, должно было стать судно, которое Евгений планировал спустить на воду летом.

Запись 03.11.2017. Ульяновск

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В Ульяновск я поехал во всеоружии: с презентацией, новыми визитками, буклетами «Эмвилена» и множеством теплых надежд.

Во многом они оправдались. Конференция проводилась в одной из лучших гостиниц города, там же поселили гостей. Я выступил с докладом, пообщался с гостями, попрактиковав свой порядком забытый английский. Особенно запомнилась мне встреча с Мартти.

Мартти Валлила – владелец корпорации в Силиконовой долине. Работает с российскими учеными с начала девяностых: продает на международном рынке технологии, помогает представлять инвесторам новые проекты и грамотно запускать их.

Участники одного такого проекта первыми в мире выявили причину болезни Альцгеймера и нашли способ, как донести до клеток мозга натуральный лечебный препарат. Мартти открыл в Финляндии компанию по созданию лекарства, а затем нашел еще одну, оплатившую доклинические испытания.

Про свою работу с Россией он даже написал книгу «Banana in Russia». В интернете она есть, правда, на английском.

Из историй, слышанных в тот день от Мартти, не могу не привести одну, об отличительных свойствах русского программиста. «Вот индийские программисты. Одни из самых лучших в мире. За работу берут недорого, работать готовы день и ночь, все точно, все в срок, согласно заданию. Все с улыбкой, проблем – никаких. Вот так-то работают американцы, так – другие и третьи. Русские – ставишь им задачу, трудно понять, слушают или нет. Свитера потасканные, волосы грязные. Все рассказано. – Есть ли вопросы? – Нет у них вопросов, пошли трудиться. В офисе их не видно, все курят где-то или толкуют о чем-то на лестничной клетке. Дней через десять в дверь заглядывают, чуть раньше намеченного срока: – Зайти можно? – Можно. – Сделали, показать хотим. И рассказывают дальше, что именно сделали. Совсем не то, что им говорилось. Мое видение проблемы они сочли неактуальным. Попытались поставить задачу по-другому и посмотреть на проблему с иной стороны. Я бы сам никогда до такого точно не додумался. Вот такие они – русские программисты. Да и не только они. Непросто с вами, русскими!».

На мои рассказы о блестящих перспективах «Эмвилена» Мартти дал следующее резюме: сделать толковое описание, достоверные тесты, подготовить российский патент и работающий прототип. После – возвращаться к разговору. Он оставил мне визитку, а по возвращении я получил приятный сюрприз – нарядно оформленное письмо о возможном продолжении сотрудничества.

Конференция наша завершилась, но в тот вечер в Ульяновске произошло еще одно событие, заставившее серьезно задуматься. Сдал номер в отеле, остается пара часов до поезда, я иду гулять по городу. Конец ноября, Поволжье, мороз стоял крепкий, градусов под двадцать, снег под ногами хрустит. Идет мужчина навстречу. Вид странный, в легком свитерке, на босу ногу – сланцы резиновые.

– Ограбили, – обращается ко мне, – очень прошу, помогите, дайте на носки и кеды. Вот спорттовары рядом, нашел там, недорого, пятьсот рублей надо. Из поезда меня выкинули, – говорит, – в чем был. Все в купе осталось: вещи, деньги, документы. Вы мне адресок дайте, как домой доберусь, перечислю.

Что делать, идем, он мне кеды в витрине показывает. Видно, не первый раз заходит, продавцы гнать его сразу – да жулик он! Много здесь таких ходит. Может, и жулик, думаю, но кеды никому не помешают, да и я не сильно обеднею.

– Берем, – говорю, и денежку кладу в кассу. Мне – чек, кеды, носки теплые и сдачу. Двигаю ему все это: – Сдачу тоже вам, – говорю. – Поужинать. Вам удачи, мне перечислять ничего не надо. Выходим мы из магазина, смотрю – плачет он. Слезы – ручьем по небритым щекам. И историю свою рассказывает.

Картежник он, профессиональный, по поездам работает. Вот влетел на крепких ребят: заметили, уличили, выкинули, слава Богу, что не на ходу, на станции. Домой как-то дозвонился, завтра деньги привезти должны, а до завтра еще дожить надо. Знакомых здесь нет, гонят отовсюду. Целый день не евши, ноги окоченели. Вся жизнь перед глазами – скольких людей обманул.

Обнялись мы на прощание, и поспешил я на поезд. Думаю, скольких людей нам жизнь неожиданно посылает, сколько раз меня выручали, как она нас всех, грешных, сводит на непредсказуемых перекрестках судьбы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «ЛАБИРИНТ», в котором Колыма чередуется со Сколково, а испытания – с открытиями

Запись 05.11.2017. Судьба посылает нам деньги

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вдохновленный поездкой и знакомствами, я начал изыскивать средства. Если в прежние годы перехватить несколько сотен тысяч рублей на пару месяцев было для меня делом недолгим и чисто техническим, то теперь, к концу 2010-го, у всех знакомых с финансами стало непросто.

На втором десятке встреч мне наконец повезло. Известный воронежский предприниматель, воротила строительного бизнеса, выслушал мои речи и предложил: никаких долей в бизнесе ему не надо, залогов тоже; триста тысяч он готов предоставить прямо сейчас на год и без процентов. Без всяких условий. Сумму я мог получить целиком или частями в удобные сроки.

Так у нас появились первые деньги в проекте, с которыми можно было уже что-то делать. Брать сразу все я не стал: чувство обилия денег смертельно опасно на старте. Брал частями под простую расписку и уже через полгода погасил долг.

На эти средства мы запустили две фирмы. Одна должна была заниматься выпуском оборудования и материала, другая – производством изделий и работой с клиентами. Разногласия, как это водится в инновационном бизнесе, у нас начались сразу же. Я был за то, чтобы деньги пошли на новое оборудование, на тестирование материала, патенты. Евгений бил себя в грудь и говорил, что надо делать инновационное судно с эмвиленовым покрытием. А выпустить его он сможет на том оборудовании, какое есть. Это будет эффектно, зрелищно и прогремит на весь мир. Евгений мыслил авантюрно, с размахом, но такое качество для инноватора совсем не лишнее.

Аргументы лились потоком – что проект у него в голове, что он всю жизнь над ним думал, что есть и команда, которая соберет судно и обошьет полимером... Споры шли своим чередом, жизнь – своим; денег на корабль все равно не хватило бы, поэтому приходить к окончательному варианту я не спешил.

Запись 09.11.2017. «Таинственный остров»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Наш коллектив понемногу набирал свои «фишки» в вузовской инновационной системе. Благодаря этому, нам предоставили вместительное помещение в вузовском бизнес-инкубаторе. До этого мы проводили работу в институтской библиотеке, откуда нас периодически выгоняли на перерывы и проветривания.

Здание инкубатора было похоже на остров во всех смыслах. Стояло оно особняком, нездешнее обликом, ни на что не похожее: где-то – округлости, словно омытые пеной и ветрами; где-то – утесы и выступы. Одним словом, достойное пристанище для нашей авантюрной судостроительной затеи.

Раньше на этом месте располагалась аудитория. Огромная, как спортзал, амфитеатром, была она в нашем институте единственная в своем роде. Занимала аудитория практически целый корпус, примыкавший к зданию на улице Станкевича; и стиль она имела соответствующий, сообразный всему окружению. Новые времена рождают новые песни. Программа всеобъемлющих инноваций президента Медведева внесла свежую струю в ансамбль застывшей музыки Воронежского ГАСУ.

Впервые я появился в институте, когда этому корпусу исполнился третий год. Меня сразу заинтересовала и чудная постройка, и то, что происходило в ее стенах. Но никто из коллег-преподавателей не смог внятно ничего объяснить: корпус окружали тайны не хуже, чем старинный замок в Шотландии. Тогда я отправился на разведку сам.

Присутствие инноваторов в здании не обнаружилось. Крошечный уголок занимала администрация, единственной деятельностью которой была отчетность. Остров оказался необитаемым, и я почувствовал себя кем-то вроде конкистадора.

Инновационных предприятий на тот момент у вуза не было. Вернее, четыре существовали на бумаге – достижениями их были стенды на выставках, статьи, показатели. Ни входящих денег, ни живой работы. Само здание инкубатора к жизни тоже относилось весьма опосредованно, будучи по сути (и смотрясь со стороны) пришельцем из другого, «неземного» мира, далекого от земных забот и будней. Неземной мир задавал особую планку; моя попытка встроить кусочек мирской деятельности в прокрустово ложе идеального пространства принесла нашей будущей команде много неожиданных открытий.

Здание состояло из трех этажей. Планка мира небесного была задана буквально по-евангельски: никаких лифтов, подняться можно только по лестнице, неширокой и довольно крутой. Пожилой профессор с палочкой, тем более инвалид на коляске вряд ли смогли бы легко взобраться наверх. Впрочем, инвалид-колясочник, даже будучи доктором наук, не сумел бы и войти в корпус: прозаичного пандуса в архитектурном замысле не предусматривалось.

Замысел этот был смелым и странным: сплошные стеклянные плоскости на обоих фасадах, еще и с сильным наклоном вперед; лихо закрученная лестница с колодцем в форме трапеции... Когда наступали холода, колодец исправно выполнял роль вытяжной трубы, унося под крышу остатки тепла из крохотного, целиком остекленного холла.

Половину холла занимал пост охраны. Неприступные бабушки-вахтерши зимой тщетно пытались согреться тулупами, обогревателями, крепкими словами и термосами с крутым кипяточком.

Только первый этаж, где располагались администрация, был сделан в традиционном стиле, без вывертов и фантазий. Там были обычные окна, с подоконниками и форточками. А для основного контингента – отчаянных творцов отечественных инноваций – предназначалось особое пространство. Подоконников и форточек там не было, вместо форточек предполагалась встроенная вентиляция. Но кто у нас делает вентиляцию, кто и когда ее включает?.. В наших помещениях ее не оказалось вообще.

Все наружные стены, от пола до потолка, заполняло стекло. Впрочем, за стеклом взору открывались отнюдь не зеленые американские лужайки или бездушная техногенная стилистика современного мегаполиса. Всю ширь заоконной панорамы занимал мир вузовского хозяйственного двора, с техникой, гаражами и завалами некоего хлама. И мы сами, как в реалити-шоу, были доступны всем взглядам. Особенно это проявлялось вечером, когда на темном фасаде инкубатора сияло, как одинокий аквариум, наше прямоугольное помещение. Шторы в проекте тоже не предусматривались.

Спасаясь летом от жаркого солнца, мы приносили картон с близлежащих помоек и прикрепляли к окнам газеты. Это создавало особый, винтажный стиль, привнося в интерьер элементы хаоса и загадки.

Загадок в здании обнаружилось предостаточно. Например, все кабинеты были как на подбор – под сорок квадратных метров: каждому будущему предприятию – по помещению. Но ведь инноваторов одинаковых не бывает. У каждого проекта свой путь, все проходят разные стадии развития, многие сходят с дистанции сразу же. И помещения им требуются разные, чтобы можно было потянуть арендную плату. А аренда сорока квадратов для начинающего вузовского предпринимателя – непростая задача даже при льготе. Если же фирма становится «на ноги», то одного такого кабинетика явно недостаточно, двух – уже многовато, да и не дозволено правилами.

Западные инкубаторы, например, устроены иначе. Мне приходилось в них бывать. Когда проект только входит в жизнь, никакого отдельного помещения ему не нужно: для этого существуют офисы с открытой планировкой, с отдельными столами или просто длинными рядами столов. При офисах – обязательно кухонька, места для сна, комнаты для переговоров и телефонные кабинки. Для тех предприятий, которые пошли в гору, – отдельная территория со своими условиями.

Но проектировщик нашего здания явно руководствовался глянцевыми архитектурными журналами, да и вряд ли планировка кабинетов его всерьез заботила. Кульминацией инкубатора был конференц-зал.

Что мне запомнилось в конференц-залах Чикаго, Кливленда и Берлина – нигде зал не был центром внимания: везде он служил фоном, максимально содействующим рабочим процессам. Под каждый процесс легко и быстро проводилась перемена обстановки: сдвигались стены, выдвигались экраны, переставлялась мебель. По боковым, незаметным коридорчикам прямо из кухни привозили еду на тележках.

В нашем инкубаторе зал существовал сам по себе, как король без свиты. Не было отдельных мест ни для зоны ресепшен, ни для кофе-брейков. Ни о какой трансформации пространства речь не шла: все было сделано накрепко, на века, как у гоголевского Собакевича. Во всю длину тянулась трибуна президиума, прикрученная к полу; добрую половину зала занимали столы для важных персон. Столы, тоже наглухо привинченные к полу, были космического дизайна, невероятной цены, со столешницами из толстого стекла. Заднюю часть помещения заполняли ряды обычных кресел – для студенческой и преподавательской массы.

Перед входом в инкубатор стоял длинный ряд фонарей. Их тоже, очевидно, срисовали из какого-то зарубежного журнала. Фонари оказались побиты в первые же дни после открытия. Несколько раз их пытались менять – и столько же раз они бились снова.

Мне этот факт показался обнадеживающим: реальная жизнь смело отстаивала право на свойственный ей уклад. В итоге был найден разумный компромисс: в дни приезда больших гостей на фонари надевали плафоны, а потом, не дожидаясь темноты, снимали. В остальное время их заменяли полиэтиленовые пакеты из супермаркета, внутри которых, свитые, как змеи в банке, мирно уживались белый провод и синяя изолента.

Запись 13.11.2017. Колеи и лабиринты инновационной системы

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Тайны и одиночество оказались свойственны и нашему обустройству в инкубаторе. Пусть и не с первой попытки, но наши инновационные идеи все же получили поддержку в ректорате: «Трудитесь, будете первой ласточкой, дорожку инновациям, так сказать, проторите!» Представить ласточку, торящую дорожки и пробивающую колеи, мне было непросто; я как-то иначе представлял себе функцию ласточек.

Поначалу колея казалась поистине непролазной. Чтобы подготовить документы на подпись ректору, нужно было решение ученого совета. Для этого мы подготовили кипу бумаг, оставалась только одна – решение совета факультета. Вроде бы мелочь. Но на совет факультета, как выяснилось, надо представить решение кафедрального совета. А на кафедральный совет – заключение трех экспертов с учеными степенями. Как в сказке про Кощея Бессмертного: игла в яйце, яйцо – у зайца... Помню, там были еще дуб и утка.

Желающих поспособствовать новому делу оказалось катастрофически мало. Потенциальные «эксперты» работали в вузе десятилетиями, ежегодно писали множество статей, гордились подвижничеством – судя по зарплате, подвиги их были действительно бескорыстны. Пропускать вперед неизвестного выскочку, который мог начать грести деньги лопатой, никому не улыбалось.

Тем не менее, создать получилось многое. Оглядываясь назад, не могу не удивляться, как обычный вузовский преподаватель, пусть даже со степенью и патентами, может выстроить путь в этом Зазеркалье, не имея ни личных средств, ни предпринимательского опыта, ни, в известной мере, упертости и наглости.

Система будто бы специально выстраивалась таким образом, что сделать ничего было нельзя; а если тебе все-таки удается что-либо сделать (или хотя бы просто быть в этой системе), ты неизбежно забегаешь за предусмотрительно расставленные кем-то «красные флажки» и оказываешься «виноват». Под старательно следящим за тобою прицелом.

Даже помещение в инкубаторе мы занимали «полузаконным» порядком. Оформить обычную аренду на предприятие было нельзя, хотя нас старательно к этому призывали на всех совещаниях. А когда я попытался перейти от слов к делу, оказалось, что типовая форма договора аренды не согласована с госимуществом. Притом, что существовал инкубатор уже более пяти лет!

Далее выяснились еще более интересные нюансы. Чтобы указать цену аренды в договоре, была необходима экспертная оценка помещения с обозначением ее среднерыночной стоимости на сей момент. От этой стоимости нам, как инноваторам, вроде как полагалась льгота. Но договор аренды должен быть не только подписан ректором, но и утвержден в госимуществе. А срок действия экспертной справки был всего три месяца. Так что когда документы совершали свой круг, она, как правило, устаревала.

Подобных «пятидесяти оттенков серого» – по мере «набивания шишек» – нам открывалось немало. Все это сильно отличалось от полноцветной «картины маслом», рисуемой широкими мазками в красивых отчетах, докладах и презентациях. Образ сего Зазеркалья долго обретал место в моем сознании, вырастая постепенно до роли некоего символа, достигшего своего апофеоза в сколковском архитектурном шедевре.

В Сколково мне случалось бывать неоднократно: то вследствие рабочей необходимости, то по прихоти праздного любопытства. В первый же приезд мне довелось исследовать главное местное здание – «шайбу», со странными корпусами-«шпалами», лежащими на ней чуть ли не вперемешку. Я даже пропустил ради этого исследования несколько мастер-классов, но оно того стоило.

Главного входа в огромнейшем здании я не обнаружил. Сама «шайба» располагается над землей, на бесчисленных бетонных столбах; между ними, в пустом пространстве, хаотично разбросано множество каморок. Отверстия в них больше подходят для эвакуации или для вывоза мусора, но в одно из них нам предложили пройти для участия во всероссийской конференции. Я сразу задумался, какая из дырок предназначалась на случай торжественного открытия объекта высшим руководством страны. Ведь надо было перерезать красную ленточку, как-то добраться наверх, в зал заседаний. Ясный маршрут никак не складывался: все варианты больше подходили под определение «квест».

По внутренней планировке «шайба» напоминала амебу. Множество входов и выходов; невероятный цифровой водопад, где роль воды исполняло нечто виртуальное; замысловатые цветники; двухметровые портреты подлинных героев здешнего мира – Арнольда Шварценеггера, Романа Абрамовича, Кондолизы Райс и многих других, развешенные повсюду. Что-то таилось за всем этим в главной кузнице российских инноваций, но что именно – я еще не мог осознать.

Внезапно меня осенило: вспомнились описанные римскими историками пиры времен упадка империи. Мясо готовили так, чтобы оно по виду и вкусу не отличалось от рыбы; с рыбой и прочим дело обстояло так же. Чем больше естество искажалось, чем дальше результат оказывался от подлинной сути, тем выше ценилось искусство повара. Подобно тургеневскому просвещенному барину, затеявшему «...у себя в доме французскую кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба – грибами, макароны – порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции», некая поварская команда в невиданном доселе масштабе воплотила в жизнь мечту Манилова – бесконечно далекую и от реальной жизни, и от сколь-нибудь здравого смысла.

Запись 17.11.2017. Начинаем строить струг

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Зимой одиннадцатого года случилось одно событие. Нас с коллегой пригласили выступить в Школе эффективных коммуникаций «Репное», побеседовать с молодежью об архитектуре и развитии среды обитания. Там я показал презентацию моего прошлого проекта «Лукодонье».

На выступлении был и сам основатель школы – владелец крупной мебельной фирмы. Презентация его заинтересовала.

На следующей неделе мы с ним встретились уже в офисе. Оказалось, что идеи, созвучные высказанным в презентации, его давно посещали, поэтому он предложил всяческую поддержку нашим начинаниям. Случись эта встреча пару лет назад, возможно, история «Лукодонья» сложилась бы по-другому.

Передо мной встал выбор. Реанимировать «Лукодонье» очень хотелось. Мы с супругой как раз собирались переехать в деревню... Но раны от той неудачи пока еще не затянулись. Требовалось время, чтобы переосмыслить сделанное. К тому же существовал «Эмвилен», и сворачивать от него в сторону я не планировал. А браться за два проекта сразу – опасно.

Эти мысли я постарался донести до собеседника и рассказал ему об «Эмвилене». Реакция была для меня неожиданной: он сразу предложил безвозмездно оплатить строительство нового судна. С условием, что мы будем использовать его совместно – проводить благотворительные акции для детей.

Цифры мне показались сказочными: миллион рублей – на судно, миллион – на причал, территорию, инфраструктуру. Хотя сказки в моей жизни и происходят с завидной регулярностью, все же верится в них с трудом.

Новый поворот, новые возможности, новые задачи. Мы подписали договор, первая сумма поступила на счет – сказка становилась реальностью.

Кораблик вдруг стал для меня очень важен. Патенты, тесты и инновации отошли в сторону. Так позиция Евгения перевесила мою собственную.

Теперь нужно было искать ангар, собирать команду, строить стапель, делать каркас судна, доводить до ума старое оборудование. С ангаром мы договорились в детской гребной школе, прямо на берегу водохранилища. На другом конце города, в бывшем ПТУ, сняли угол в цеху.

Скоро уже с полдюжины человек разгребали ангар, обустраивали отхожее место на улице, ставили под березой столик с лавочками для совещаний и планерок, заливали бетоном основание под стапель. Вот уже появился массивный металлический киль, вот выросли ребра шпангоутов – струг обретал форму. Двенадцать метров длины, четыре – ширины, высотой – выше человеческого роста.

Кроме струга Евгений уже ничего не видел и не слышал: вся его жизнь теперь сосредоточилась на этом суденышке.

Деньги на счету повлияли на его манеру общаться – это был уже не тот прибитый жизнью человек, обратившийся ко мне за помощью год назад. Спина распрямилась, голос окреп. Такие превращения – обычное дело, я видел немало подобного еще с начала девяностых, но каждый раз удивляюсь: вроде и деньги небольшие, да и не сами мы их заработали – с чего голове-то кружиться?.. Понимая, что этих денег не хватит надолго, я продолжал поиски соинвесторов.

В мае с нами, небольшой группой молодых воронежских управленцев, встретился губернатор Алексей Гордеев. Я рассказал и об уникальных свойствах «эмвилена», и о потенциале развития воронежских акваторий... Идея презентовать в Воронеже судно, не имеющее аналогов в мире, произвела на губернатора впечатление. Нам обещали, что в торжественном открытии струга примут участие первые лица области. Дело оставалось за малым – достроить.

Результат пока получался внушительным: всего за три месяца привлечены первые инвестиции, обустроен цех, заложено судно, готовится документация, сделан красочный сайт... Наши будущие партнеры из США и Сингапура ждали результатов. Я с нетерпением ждал спуска струга на воду.

Признаюсь, поначалу я настолько увлекся, что даже хотел приучить своих детишек к водному спорту. Но потом стал мыслить шире: ведь «эмвилен» можно использовать не только в судостроении, он подходит для строительства понтонов и других сооружений.

Перспективы здесь мне виделись просто колоссальными: водохранилища занимают более 70 тысяч квадратных километров, и это только в центральной России. Если использовать хотя бы одну десятую процента их территорий, можно создать множество мест для отдыха и даже для постоянного жилья. Будет развиваться и водный спорт, и туризм, и малое судостроение. Появятся новые рабочие места.

Экологических проблем вряд ли стоит опасаться: в той же Европе, в Голландии, очень популярны жилые комплексы, расположенные прямо на воде на плавучих платформах. Утилизация отходов в таком жилье хорошо налажена, стоимость ее даже меньше, чем на земле. А умеренная нагрузка считается более «полезной» для водоемов, чем полностью заповедный режим.

Проблема в том, что в России любое капитальное строительство на воде вызывает сложности с законодательством. Зато можно строить временные сооружения: нужно лишь согласовать стоянку плавсредств, обеспечить проезд, охраняемую парковку, вывоз мусора.

Словом, мечты превращались в серьезные планы.

Запись 20.11.2017. У нас идет «облучение»

Категория: БОЛЬНИЦА

Первая неделя в НИИ рентгенрадиологии на Калужской прошла в обычных больничных заботах. Палата наша, как и в РДКБ, была рядом с постом, но диванчиков в коридоре, слава Богу, здесь нет. Зато стоит большой монитор, видимый, кстати, всем, на который видеокамеры транслируют происходящее во всех палатах. «За стеклом», одним словом. В Воронеже, на Ломоносова, тоже имеются большие окна с двух сторон – в коридор и на террасу, но такого ощущения следящего за тобой ока там не было.

В каждом отсеке здесь по два бокса и две кабинки: туалет и душ. Соседи, а если быть точнее, соседки по палате, меняются периодически, пополняя мою, уже и без того переполненную, копилку житейского больничного опыта. Кто-то, без конца, много часов подряд, ведет свои деловые переговоры о поставке чего-то куда-то – во весь голос, сидя на кровати рядом со своим спящим ребенком, большинство – тихо зависает в интернете. Читающих книг я видел немного. Одну неделю с нами лежала учительница – в ее руках за это время не было ни одной книги. Учительница смотрела телевизор. Скудную событиями жизнь наших соседей за стенкой частенько скрашивают ночные посиделки: пустая тара от вина, а то и более крепкого напитка, не раз обнаруживается наутро в коридоре, в ведре для мусора. На детишек кричат не меньше, чем в Воронеже. Иногда даже тем же языком.

Храм в больнице находится на первом этаже, в холле конференц-зала. Из больших праздников застали мы с Владиком и Воздвижение Креста Господня, и Покров, но народу – как обычно – было немного: полтора-два десятка человек на огромное восьмиэтажное здание.

Поскольку все вечера оставались свободными, а нужды в моем вечернем присутствии особой не было, мне вспомнилась стажировка ФРИИ ровно два года назад, в октябре-ноябре 2015 года. Вспомнились Кисловский переулок и консерватория имени Чайковского. Сначала понемногу, а после по три-четыре вечера в неделю я стал посещать концерты, доступные моим финансовым возможностям: где-то бесплатных, где-то по сто рублей за билет. Мои ощущения были, как у Золушки, когда обыденный мир резко сменяется миром совсем иным – высоким и вдохновенным. Иногда перед концертом и в храм удается зайти, там же, на Никитской, постоять немного на службе.

Облучают нас уже почти месяц. До этого легкий курс химии провели, попроще, чем в РДКБ. До конца облучения остается совсем немного, скоро нас опять переведут в Воронеж.

Запись 22.11.2017. Еще от судьбы подарочки

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Наш дом в поселке Тенистый, который был выставлен на продажу еще в 2008 году, наконец-то обрел внятного покупателя. Цена была невысока, на три миллиона меньше наших первоначальных ожиданий, но нас устраивало, что в доме разместится детский развивающий центр.

Кто-то из прежних покупателей намеревался обустроить у нас гостиницу для партнеров из Москвы, кто-то планировал срыть газон под площадку для КАМАЗа. Эти и подобные им варианты душу никак не радовали. Продавать дом на тот момент я решился безоговорочно. Мало того, что деньги на бизнес были нужны, надо было еще и кредиты погашать.

А тут еще один повод для продажи появился. В паре километров от нашего дома находится большой военный аэродром. Был он тут с давних, еще военных времен, в пятидесятых годах его серьезно обустроили, во времена первой чеченской войны работа ощущалась круглосуточно. В нулевые годы аэродром вяло влачил свое существование, по плану города на этом месте намечались окружная дорога и новое жилое строительство.

Совсем недавно началось его активное возрождение. Новый министр обороны Сердюков заявил, что это будет крупнейший военный аэродром Европы, куда соберут эскадрильи с полудюжины более мелких ликвидированных аэродромов. Экономия средств, эффект масштаба.

Я патриот Родины, своим самолетам рад завсегда, поди не чужие летают. Но жить в паре километров от крупнейшего военного аэродрома Европы мне улыбалось мало. Когда и сколько Россия без войны жила? Вопрос риторический.

Так что по весне мы сторговались и получили задаток, большая часть которого тут же была вложена в погашение долга в триста тысяч за судно, висевшего лично на мне. Провели сделку, выплатили большую часть кредитов времен Лукодонья, что-то зарезервировали на переезд и обустройство.

В наш новый проект я верил безоговорочно. Верил и в то, что через пару лет мы сможем достаточно заработать, чтобы я перевез семью в новый дом. Ну а пока, временно, мы сняли часть небольшого одноэтажного домика на северо-западной окраине города, в районе Пивзавода. Надо сказать, район этот считался в нашем городе одним из самых непрестижных – нечто вроде Машмета на Левом берегу. Застроен он был двухэтажными послевоенными домами – хочется назвать их бараками – покрытыми облупленной, потускневшей охрой; пространство между ними было плотно застроено разными ободранными и покосившимися хибарами и сараюшками. В разбитых дворах ржавели старые машины, висело многочисленное и разномастное белье.

Мы жили в частном секторе, относительно благоустроенном, по сравнению с остальной территорией. Я вспоминаю черное гетто Кливленда с его асфальтом, тротуарами, белым штакетником и уличным освещением. У нас асфальта не было – к нашему домику вела разбитая грунтовка, в колеях и колдобинах, правда, проехать по ней было можно.

Хозяйка дома, одинокая незамужняя женщина, подвизалась в храме при церковной лавке – свечечки-книжечки-крестики. Знал я ее еще с институтских времен: учились мы в одной группе. Родителей она похоронила еще в начале девяностых, папы у единственного сыночка не было, а сам сынок служил в то время в армии срочную. Жила она – помимо скудного церковного заработка – сдачей своих комнат, нанимателями которых были одинокие бездетные пенсионеры или гастарбайтеры из Азии. И те, и другие – тихие, уважительные, малоденежные.

Договорились мы о найме сроком на пять лет. Поскольку дом уже три десятка лет был без ремонта, договорились и ремонт сделать в счет арендной платы. Также и о постоянной прописке договорились. Время на бумаги терять мы не стали – свои люди – кинувшись с головой в работу. Работа шла внутри и снаружи дома: меняли окна, белили, клеили, красили, многое своими руками; приводили в порядок участок, основательно запущенный и заваленный всяким давленым и битым хламом. Чувствовалось, что удел многопопечительных мирских забот евангельской Марфы был неблизок нашей хозяйке, выбравшей благочестивый путь ее сестры Марии.

Галя в то время была уже на седьмом месяце, уже пятым ребеночком, но она тоже активно участвовала в обустройстве и переезде. А дело было непростое – из дома в триста квадратов перевести хозяйство в несколько комнаток, квадратов под сорок. У нас одна кухня-столовая была такого размера! А сейчас кухню и туалет мы делили с хозяйкой. Ну, в тесноте, не в обиде. Опять же, свои люди.

Мне было тогда уже за сорок пять. Ощущал себя – по-прежнему, под тридцать. Новый проект, новое жилье, ребеночка ждем. Будущее представлялось надежным, светлым, близким.

Тут же, в дополнение к сказке, бизнесмен Геннадий предложил мне присоединиться к их экспедиции в Магадан. Расходы все – за счет компании, включая авиаперелет туда и обратно. Маршрут был большой – Чита-Магадан-Чита. Два с половиной месяца. С июня до сентября. Автопробег на машинах. Пара десятков человек. Весь маршрут я бы однозначно не потянул – дел немерено. Мы договорились, что я приеду на кусочек маршрута от Магадана до Якутска, на пару недель в первой половине августа.

Запись 25.11.2017. Колыма

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Очередной гостинчик Господь посылает. Хорошая тема для эссе – роль случая и воля судьбы в жизни Игоря Чуракова. Не пойму, за какие заслуги? Заслуг нет, скорее авансом, для чего-то, наверное. Гостинчик – скушаю, а отчет давать придется.

Про Колыму рассказывать не буду. И так все понятно. Это еще на одну книгу, следующую. Сначала – Магадан, дальше – вдоль легендарной колымской трассы – чередой пошли заброшенные шахтерские города, поселки золотодобычи, стоянки геологов, якутские деревни. На ночь разбивали палаточный лагерь, с утра опять выдвигались в дорогу.

Оделся я туда тепло. Для лета. А там – погода почти ноябрьская. То солнце, то дожди, через недельку снег обещают. Дело обычное. А для меня необычно было все: природа, люди, отношения.

Во время первой из наших стоянок, когда весь народ пытался удить рыбу на реке Ола, мы втроем решили подняться на невысокую вроде сопку, располагавшуюся недалеко от нашего лагеря. До сопки мы добирались по тропинке среди низкорослых сосен и стланика, на тропинке небольшая кучка лежит, с красными брусничными ягодами: «мишка» по-большому сходил. Сходил совсем недавно: от кучки легкий пар поднимается. Бывалый приятель меня успокоил: мишки в это время людей не трогают, если, конечно, дурака не свалять.

Вот уже и сопка началась. Идем вверх по склону. Склон из рассыпного черного камня, местами заросшего стлаником. Вершина прямо перед глазами, рукой подать. Думаем, минут десять ходу, немного посидим и пора обратно в лагерь. Прошли еще десять минут, видим: плато началось, а вершина чуть вдаль ушла. Но все равно недалеко. Опять поднимаемся. Опять плато, опять – то же самое. До вершины мы добрались нескоро, полюбовались сверху на реку, на крохотные палатки нашего лагеря, сделали фото на память и пошли вниз, чтобы успеть до темноты. Я шел и думал: «Все как в нашей жизни: вроде вот оно, рядом, рукой подать».

Другое сильное впечатление осталось от краеведческого музея в Магадане. Думал, что увижу нечто подобное гулаговскому музею, который в Москве на Лубянке. Сталин, репрессии, бараки, нары, манекены. Вот палач, вот жертва.

Изучение экспозиции серьезно перевернуло мои представления о Колыме, заставив посмотреть на эпоху с совершенно иного ракурса: какую махину подняли! Сколько дорог, заводов, колхозов! Свое сельское хозяйство наладили! На грунте, где одна глина, песок и камень. Построили порты, поселки, города, инфраструктуру, шахты. Да, нелегко было.

А кому тогда было легко? «Его уж нет, а те, кто вживе, а те, кого оставил он, страну в бушующем разливе должны заковывать в бетон…». На стендах – письма «вохры», охраны лагерной. Люди всю войну прошли, на жизнь жалуются: то холод, то комары, работа круглые сутки, ответственность, если что. А если что – случается нередко. Зэкам, дескать, легче живется: отсидел – вышел, хорошо работаешь – на досрочное. Зарплату на руки им выдают, отовариться можно, если работаешь хорошо.

По зарплате заключенные приравнивались к вольнонаемным, средний размер зарплаты на Колыме превышал в четыре-пять раз зарплату в среднем по стране. Большую часть денег заключенные – о чем свидетельствует переписка – отправляли домой и возвращались после отбытия срока вполне обеспеченными людьми. Работали много: летом рабочий день был десять часов, зимой – в два раза меньше. Мощнейшим стимулом являлась система зачетов, по которой можно было значительно «скостить» свой срок, а имеющим десятилетние сроки вернуться домой через два-три года. На заключенных, выполнявших в сезон норму двести процентов, распространялась практика мгновенного освобождения, несмотря на то, сколько им оставалось сидеть. Прецеденты такого освобождения имелись. Тем же, кто план не делал, спуску не было, будь ты хоть министр или начальник лагеря. И этих там тоже немало сидело; если повезло – расстрел стороной обошел. Фото, имена, даты.

Во второй половине двадцатых, когда Колыма еще только в планах была, в стране наметилась серьезная дискуссия. Куда и как дальше двигаться. Было две основных позиции. Одну озвучила традиционная наука: есть «объект изучения», есть объективные тенденции и закономерности, есть факторы, условия, ресурсы. От этого нужно двигаться поэтапно. Изучили объект, вывели прогноз, определили направление.

Другой подход отражал дух послереволюционного времени. Здесь приоритет отдавался целям, проектам и задачам. Определили – делаем! Под задачу ищем ресурсы, создаем условия, формируем факторы.

Борьба между научными группировками шла не на жизнь, а на смерть. Второй подход, основанный на воплощении плановых директив партии, в конечном счете и победил. Сторонники первого подхода потерпели полное поражение, многие были репрессированы.

В наше время торжества свободы и демократии мы уверенно оцениваем победивший – «телеологический» – подход как кровавый и волюнтаристский, осуждаем его большинством голосов и мнений. Здравый смысл – штука сильная: с прочного основания классической науки – естественных процессов, объективных фактов и проверенных методов – сделать прорыв вперед, в неизвестность, пойти по извилистым и непроторенным путям.

Ныне, сострадая потерпевшим и осуждая победителей, нельзя забывать, по обе стороны каких баррикад они оказались, что стояло за тем или иным подходом к решению проблем и какова была цена вопроса в случае неверного выбора. Этот опыт невероятно важен именно теперь, в нынешней России; важен тем, что он позволяет почувствовать масштаб, задать волевой и интеллектуальный прецедент.

Анализируя ситуацию того времени, можно утверждать, что ни о каком экстенсивном развитии речь идти не могла, ситуация требовала чрезвычайных мер в кратчайшие сроки, где традиционные подходы явно не годились. Опыты делались на коленке, эксперименты велись на ходу. Так же исправлялись ошибки и преодолевались препятствия. Победа в Великой Отечественной войне целиком окупила затраты и жертвы «телеологии» тридцатых годов, поскольку без них она была бы недостижима в принципе.

Более того, вся современная инновационная экономика, родившая Гугл, Майкрософт и Эппл, построена именно на телеологическом принципе доминирования задач и целей над естественными тенденциями. При этом роль традиционных факторов, вроде наличия исходной информации и статистики, достаточных исходных условий, экономии на издержках, значительно снизилась.

Таким образом, стратегия целевого действия легендарных тридцатых, связанная с решительным отказом от архаичной дореволюционной политики, оказалась не только спасительной для страны, но и единственно верной и вполне современной. И вряд ли будет справедливым сказать, что нынешние способы и формы принятия управленческих решений, методы и средства проведения их в жизнь много гуманнее тех, что практиковались в тридцатые годы. Прямое физическое воздействие заменила скрытая манипуляция, более изощренная и эффективная.

Именно там, на Колыме, обрело почву под ногами то, что ранее мной мучительно осмыслялось. Была поставлена грандиозная, невиданная доселе цель, под которую перестроено было все, от фундамента до крыши: «факторы», «данные», весь мир вообще и сами люди в первую очередь. Больно, мучительно, жестоко. Стоила ли она того? Какие ценности лежали в ее основе?

Это разговор отдельный. Но мы выросли в стране, которая одержала величайшую победу в мировой истории, имея в основе эти ценности.

Правду той эпохи я готов принять безоговорочно: идти надо туда, куда надо, а не туда, куда ведут оплаченные кем-то эксперты, указуя на россыпи неведомых «факторов» и неумолимых эмпирических «данных». Идти из мира доступного и возможного в мир ценностной непреложности и целевой необходимости. Отсекая себя от процессов, представляющихся как «естественные», размежевываясь со знаниями и фактами, претендующими на натуральную объективность и здравый смысл.

Запись 29.11.2017. Финал эпопеи со стругом

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Колыма позади, я в Воронеже. Привычно, как всегда по приезде, родина встречала новостями. Картина опять менялась. Наша православная хозяйка отказала нам в постоянной прописке. Более того, нам было категорически отказано в заключении договора и утверждении сметы произведенных расходов. Ответ был один: живите, платите, а там посмотрим.

Сходная картина складывалась и с изобретателем, общение с которым становилось все более непростым. Предоставив Евгению заниматься судном, я продолжал делать свою часть работы. Но душа моя была неспокойна: стройка шла с переделками, недоделками, нестыковками. Проект судна регулярно менялся на ходу. Меня это совершенно не устраивало; я начинал задавать вопросы:

– Даже сараи так не строят!

Евгений раздражался... В итоге отношения все больше охлаждались. Но струг надо было заканчивать, несмотря на разногласия.

Евгений просил еще двести тысяч, уверяя, что этого будет достаточно. Деньги я нашел у знакомого банкира. Ссуду дали Евгению, а я выступил поручителем. Прошел октябрь, но струг продолжал оставаться недостроенным. Ни о каком спуске на воду в этом сезоне теперь не могло и быть речи.

Объяснений мне уже никаких не предлагалось. Постепенно я подметил, что вокруг Евгения стали появляться некие люди: одним он давал интервью, другим – неведомые мне обещания. Права на патенты как-то быстро ушли из предмета наших разговоров. К работе экструзионного оборудования Евгений не допускал никого, даже меня, хотя усовершенствовали его на мои средства. Хранилось и трудилось оно где-то за городом, в сарае у какого-то знакомого.

В начале октября 2011 года у нас родился очередной сынок – Сережа. Родили мы его, как и двух его братиков, дома, в ванной. Молитвы, акафисты, свечи, музыка. К утру, как и все прочие, Сережа появился на свет, дополз по животику до мамочкиной груди, совершив свой первый подвиг. После, восстанавливая силы, долго лежал и причмокивал. Пуповину Галя сама перерезала и обработала минут через сорок.

Вскоре приехала «скорая»: осмотрели, посуетились, документ составили. Ехать в роддом мы отказались.Умиротворенный фон семейного бытия совершенно не настраивал на какие-либо разборки и выяснения с кем-либо.

Зная о родах, Евгений меня даже не поздравил. Мы с ним расходились все дальше друг от друга. К зиме стало понятно, что тянуть дальше нет смысла, надо закрывать и проект, и эти отношения.

К сожалению, для инновационного рынка, особенно в России, такая ситуация вполне обычна. Прописать на бумаге каждую мелочь безумно сложно даже на Западе, в отлаженной англо-саксонской правовой системе, а у нас об этом и говорить смешно: в любой момент тебя могут, что называется, «кинуть», несмотря на подписанные бумаги.

За плечами остался год вложенного труда, полмиллиона собственных потраченных средств и, в очередной раз, утраченные надежды. Но ведь были и достижения. Неплохо проработанный проект, который в принципе можно было реанимировать. Недостроенный струг, на который можно было предъявить права. Недооформленная интеллектуальная собственность, готовые заявки на конкурсы... Горький опыт, от которого и так уже распирало.

Одну заявку мы все-таки направили на региональный конкурс инноваций. Это было весной 2012 года, когда проект наш уже фактически дышал на ладан. В конкурсе участвовало несколько областей; наш «Эмвилен» получил первое место и даже весомый денежный приз (он пришелся очень кстати, потому что погашать долги по поручительству пришлось тоже мне). Финал конкурса проходил в Москве, в престижном центре «Digital October» – на острове недалеко от Кремля, с помпой, спонсорами и интервью.

На наш сайт приходили люди, задавали вопросы, интересовались материалом и изделиями. Спрашивали про струг – когда спустим на воду? Звонили и даже приезжали с Урала и Дальнего Востока.

Уже потом я узнал, что еще одну заявку, приготовленную нашей командой, изобретатель-таки подал на областной конкурс. Выиграл; получил лично полмиллиона рублей, но судьба их оказалась печальной и туманной. Долги никому отданы не были, результатов инноваций никто не увидел, а через несколько лет меня вызывали свидетелем по уголовному делу.

Попытки выдержать паузу и реанимировать проект результата не дали. Можно было заменить изобретателя новой исследовательской группой, но это грозило повторением прежних проблем. Можно было требовать вложенные деньги и судиться, но в этом я не видел для себя смысла: изначальной целью было помочь человеку.

Сказать, что результат был для меня неожиданностью – значит слукавить. Похожее случалось не один раз.

Вот уже минуло шесть лет, как струг обрел пристанище в темном ангаре на набережной. Иногда меня просят его убрать, но куда уберешь такую махину? Я долго пытался его пристроить: то в известный коттеджный поселок – поставить у пруда, вроде детской площадки; то в местный санаторий – установить на пляже, у кромки воды. Сейчас новое руководство гребной школы пытается получить на струг грант, чтобы развивать детский спорт. Надеюсь, у этого варианта есть будущее.

Запись 02.12.2017. Радостные отметинки больничной жизни

Категория: БОЛЬНИЦА

Вот и Воронеж, вот наше отделение и знакомые лица. Вот и наша палата, еще более огромная после крохотной комнатушки в НИИ рентгенологии. Однако Бога гневить не стоит: таких наполненных дней, как в Москве на Калужской, у нас с Владиком не было за все время лечения. Я вволю, как никогда ранее, напитался живой классической музыкой, пропустив через себя полтора, а то и все два десятка первоклассных концертов в консерватории на Никитской, походил по Москве, по храмам, посетил пару выставок в Манеже. У сына прошли постоянные боли, он уже начал понемногу ходить без костылей. Уезжая, в суете, загружая лифт нашими вещами, мы забыли костыли на лестничной площадке НИИ. Хватились их только на вокзале, перед отбытием. Надеюсь, что это хороший знак.

Перед тем как посадить нас на поезд, Ольга, наш добрый ангел, устроила нам прогулку по самому центру столицы. Машина была оставлена на вокзальной стоянке на несколько часов (что стоило Ольге совершенно немыслимых, по нашим меркам, денег), а сами на метро доехали до Старой площади, потихоньку доковыляли до нового парка Зарядье, обошли – осмотрели его по мере сил. Владик очень устал от ходьбы после полугода лежания.

Погуляв и обогревшись в ГУМе, мы сделали привал в уютной столовой на третьем этаже. Столовая была оформлена в советском стиле пятидесятых годов, покормили нас очень сытно и недорого. Небольшой променад по Красной, а затем по Манежной площади – и опять на метро, на вокзал. Этих впечатлений, надеюсь, хватит нам надолго.

Здесь, в больнице, обстановка тоже греет душу. С нами лежит попеременно молодая пара из Острогожска – батюшка и матушка. У них – шестеро детей, вот у одного из них такой вот диагноз обнаружили. Лежим, слава Богу, спокойно, без склок и телевизора.

Запись 04.12.2017. «Дерзайн»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Осенью 2012 года наша православная хозяйка попросила нас покинуть занимаемые нами комнатки, мотивируя это изменившимися обстоятельствами. Наши доводы, что устный договор был на пять лет, что все деньги в ремонт и переезд уже вложены, что младшему еще годик не исполнился и вообще, неподъемно для нас сейчас все это, приняты во внимание не были.

Пару недель мы с супругой поездили по окраинам города, по частному сектору, клея объявления на столбы – «Многодетная семья снимет…». Звонков мы не дождались и нашли через агентство неплохой вариант «трешки» в самом центре, недалеко от вуза. Правда, стоило это в три раза дороже, чем часть домика у Пивзавода, но выбор был невелик. Опять переезд, опять обустройство – все собрать, укрепить, повесить, расставить.

Обустроив семейный быт, я перенаправил энергию на создание нового предприятия, давно ожидавшего своего часа. Победа на конкурсе БИТ серьезно повлияла на наши позиции в бизнес-инкубаторе и ректорате. Две дипломные работы по развитию территории Острогожского района два года назад были удостоены дипломов первого места и грамот Международного союза архитекторов на международном смотре-конкурсе дипломных студенческих работ. Это также прибавило очков нашей деятельности. Вспомнились наши прошлогодние предложения про создание Агентства развития территорий. Сверху поступила команда – поднимать все это на свет Божий в виде малого инновационного предприятия (МИП) «Бюро средового проектирования».

Предмет деятельности предприятия был выстрадан мной в проектах еще девяностых-нулевых годов: влияние сообществ на развитие территории, критерии их живучести и проблемы развития среды обитания в «пограничных» ситуациях, что называется, «на изломе».

В качестве первого шага, пока проходят свой путь документы на МИП, нам предложили создать СПКБ – студенческое проектно-конструкторское бюро, при нашей кафедре. Готовить команду, прорабатывать идеи и направления, писать статьи и участвовать в конференциях, работать с заказами. Название придумали звучное – СПКБ «Дерзайн». Вечно молодые.

Под будущее инновационное предприятие началась спешная заготовка концепции, тезисов научных публикаций, коммерческих предложений для будущих заказчиков наших услуг, партнеров и инвесторов. Я спешно наводил мосты, устанавливал связи, читал соответствующую литературу, поднимал уровень, обновлял навыки.

Вдохновленный «уроками» Дубны, я начал отслеживать новости, относящиеся к инновационной сфере. Одна из них, что называется, «зацепила» глаз – конференция, июль, Питер, организатор – некая компания Marchmont Capital Partners. Посмотрел программу, отправил заявку на выступление с докладом. Ответили мне оперативно, участие было подтверждено, ну а чтобы скучно не было, в поездку я пригласил своего старшего сына Леню, которому как раз к тому времени исполнилось 15 лет.

Руководитель компании Marchmont, Кендрик Уайт, был очень примечательной личностью. Несмотря на достаточно молодой возраст – Кендрик был всего на год старше меня – послужной список его был более чем внушителен. Ныне он занимался инвестициями в перспективные технологии, а помимо своей компании, мистер Уайт занимал еще и должность проректора по инновациям в Нижегородском университете, курируя коммерциализацию тамошних наработок.

Познакомившись с Кендриком, я надеялся вернуть «Эмвилен» к жизни с помощью ученых ННГУ и компании Marchmont. Мое выступление планировалось на второй день конференции. Его начало неожиданно припозднилось, будучи омрачено неприятным событием: утром, в безднах питерского метро, из внутреннего кармана пиджака Кендрика вытащили портмоне с документами и карточками. Пока расстроенный Кендрик занимался блокировкой карт и прозвоном административных инстанций, вся прочая публика, включая нас с Леней, терпеливо пила кофе и общалась «за жизнь». Но вот подошло время конференции, а затем и моего выступления; на кофе-брейке мы обсудили и сам предмет моего интереса. Кендрик – чему я был очень рад – оказался не против рассмотрения перспектив всяческого сотрудничества. В качестве первого шага – мне предложили выступить на очередной их конференции в Белгороде, в октябре того же года в качестве спикера (докладчика – если «по-русски»!).

То, о чем говорил и что делал Кендрик, подавало большие надежды – он затевал большую, межвузовскую программу тренингов для молодых инноваторов, помогал студентам с реализацией их задумок, бесплатно консультировал по конкретным вопросам. Спустя год-полтора Кендрик организовал поездку студентов в университеты США, чтобы помочь продвинуть их разработки, дошедшие до стадии реализации.

Но время подходило уже совсем другое. Крым и Донбасс стали уже не просто географическими терминами; поиск людей, чья деятельность приносит «вред» в той или иной форме, начал угрожающе набирать обороты. В проекте «патриотического стоп-листа» подобных персон Кендрику наметили почетное второе место. В вину поставлено было немало – и «вывоз» способных студентов за рубеж (а значит, способствование «утечке мозгов»), и размещение в стенах нижегородского университета портретов двух западных ученых (биолога и ботаника, а не экономиста или политолога, как вероятно, можно было предположить!). Негодование популярного телеведущего программы «Вести», сделавшего Кендрика известным всей России, также вызвал тот факт, что «гражданин США занимает пост проректора российского госуниверситета». После выхода программы в эфир мистер Уайт был официально снят со всех своих российских должностей и, прожив более 20 лет в России, вынужден был вернуться на родину.

Но все это произошло много позже, а пока что, вернувшись с белгородской конференции и набросавши план совместных действий с компанией Marchmont, я, как с корабля на бал, «приземлился» на очередное учебное мероприятие – пятидневный курс управления фирмой по «продвинутой» американской методике FastTrack Planning. Программа оказалась очень насыщенной и насущной: бизнес-планирование, финансовая документация, маркетинг, командообразование и управление. О многом из этого я имел представление, но решил освежить знания перед новым прыжком в неизвестное. На этой учебе мы познакомились с Ильей – известным воронежским городским активистом. Наше новое предприятие по развитию среды обитания изрядно заинтересовало Илью; мы начали разговор, переросший в последующее сотрудничество.

Запись 07.12.2017. «Урбонавтика»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вскоре наше свежеиспеченное СПКБ официально обосновалось в бизнес-инкубаторе. Руководил СПКБ формально наш заведующий кафедрой, профессор; фактически «лямку» тянул я, набирая людей, идеи и портфель заказов.

Первые заказы мы получили от фирмы предпринимателя Геннадия. Несмотря на неудачу со стругом, репрессиям никто не подвергся: ни я, ни злополучный изобретатель. Напротив, нашему СПКБ было предложено сделать концептуальные разработки по реконструкции центральной проходной большого мебельного производства. Следом договорились о разработке дизайна внутренних помещений одной из производственных площадок, перепрофилированием которых я занимался лет шесть назад. Далее мебельный холдинг поручил нам подумать над концепцией их нового офисного центра – площадки генерации инноваций. Вводные полностью «сворачивали» мозги.

Причем задача не была ограничена одной теорией. Геннадий предложил сделать реальную опытную площадку, собрать туда пару десятков молодежных проектов и обустроить процесс движения идей от возникновения до создания чего-то конкретного. Если не продукта, то хотя бы дееспособной команды, готовой к дальнейшим подвигам. Деньги на это он готов был выделить.

Понимая необъятность задачи, к таким подвигам я не счел себя готовым – неудач и провалов в моей биографии было уже достаточно. Мое встречное предложение было попробовать всю эту кухню на нашем СПКБ, где уже есть команда, есть идеи, есть помещение. На том и порешили.

По многолетней привычке я не вытаскивал деньги из дела, пока оно не станет на ноги: практически все заработанное уходило на команду и перспективные проработки, ради чего весь этот процесс и затевался. К этому времени, имея опыт общения с инвесторами и партнерами, я почувствовал, что ниша вовлечения молодежи в различную проектную деятельность достаточно востребована. Не раз мне говорилось, что именно на такое дело конкретный предприниматель готов выделить конкретные средства. Готов – хорошо! За делом не станет!

Профессия наша архитектурная, творческая; у меня не было сомнений, что со временем мы сформируем хороший коллектив под наши задачи. Общая идея выглядела очень просто. Есть город, у города есть проблемы. Мы собираем молодежную команду, которая профессионально занимается диагностикой этих проблем, изучает опыт их решения, сводит этот опыт в журнальные публикации, научные статьи, выступления на конференциях и на базе этого опыта инициирует и реализует проекты.

Параллельно эта работа учит студентов многому: развивает креатив, дает опыт публичных выступлений, организации мероприятий, управления проектами, написания статей, участия в деловых переговорах. Всем хорошо – нам, спонсорам, студентам, городу. Поддержите!

Мы сделали вброс этой темы на занятиях со студентами – студентам идея понравилась. Достаточно быстро оформилось несколько направлений. Во-первых, те самые проектные разработки, где было интересно, где были реальные задачи из жизни, где были встречи с «первыми лицами» и капала некая денежка. Во-вторых, мы запустили студенческий киноклуб. В-третьих, договорились с крупным региональным информационным изданием о совместном цикле статей, посвященных городскому развитию.

И понеслось… Кинопросмотры вскоре превратились в реальный рабочий процесс, где все участники, вместе с модераторами и экспертами, сообща решали непростые задачи. За время просмотра фильма мы обычно делали пару-тройку перерывов на чай-кофе-обсудить, после чего каждый участник спешно набрасывал на листочке бумажки свое видение главной идеи фильма. Бумажки клали вместе, фотографировали, удивлялись – взгляды порой различались кардинально. После студенты сбивались в группы по три-пять человек, пытаясь выработать единую позицию по каждой группе. Все это действо проходило в режиме фуршета – попить-покушать-поговорить – и занимало, как правило, до четырех-пяти часов. Заканчивалось все большим коллективным обсуждением, где ребята пытались привести множество точек зрения к единому знаменателю.

Свою задачу киноклубы успешно решали: ребята понемногу «раскачивались», учились выражать свои мысли ясно и открыто, слушать другие мнения, видеть суть за некими внешними проявлениями.

Дальше мы решили выйти из наших аудиторий в общественные пространства с циклом публичных лекций, посвященных среде обитания. Один из наших спонсоров сделал щедрый подарок новому начинанию – выделил в своем кафе в центре города банкетный зал, обеспечив еще и чаем и выпечкой. Иногда зал был занят, а мы перемещались в само кафе, сдвигали стулья-столики, ставили экран-проектор, видеокамеру и, среди пришлой жующей публики, проводили очередную беседу.

Спустя пару месяцев наши беседы перешли в одну из престижных городских точек – книжный клуб «Петровский». Партнерский ресурс очень поспособствовал работе: нам выделялись ежемесячные денежные транши, помещения под публичные мероприятия, абонементы на фитнес, бильярд и аттракционы, сертификаты на книги – в качестве поощрения для активных студентов.

Одним из наших экспериментов явилась техника «психодрейфа», своего рода "погружения в среду", проходившая в форме архитектурного пленэра, с использованием техник известных парижских ситуационистов середины XX века. Как будто мы идем по Воронежу с картой Лондона или Парижа, пытаясь по-новому увидеть привычное городское пространство.

Первый наш поход, стартовав в десять утра, завершился ближе к восьми часам вечера в уютном китайском ресторанчике, где еще пару часов мы продолжали беседовать и приходить в себя. Нагуляли мы, в общей сложности, километров двадцать, обнаружив множество невиданного ранее.

По степени интенсивности работа в СПКБ вскоре перекрыла мою штатную преподавательскую практику, выйдя на первый план. Саму платформу мы назвали звучным словом " Urbonautica", по аналогии с легендарными аргонавтами, про которых мы в детстве смотрели мультики (а кто-то даже и книжки читал!). Только те исследовали необъятную ойкумену, а мы самовольно обозначили себя этакими современными аргонавтами, исследующими нашу среду обитания.

Нынешняя наша деятельность, как еще в давние мои времена Управляющей компании по ТСЖ, связала нас с множеством городских активистов, каждый из которых мечтал улучшить отдельную сторону, нечуждый ему аспект городского пространства. У каждого имелись свои представления, что нужно людям и как это сделать. В коллективных беседах все это выходило на поверхность, рассматривалось и проговаривалось; обсуждался также мировой опыт, возможности его адаптации в нашей среде обитания.

Итогами конца года наш коллектив остался очень доволен. О нашей работе писала местная пресса; университет размещал стенды нашего СПКБ на крупных городских выставках. Мы решили замахнуться на большее – выйти на российский уровень и организовать свой ежегодный международный форум. Илья взялся заниматься приглашениями, моим делом стала общая организация процесса, благо опыт имелся немалый.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ««ПОГРАНИЧНАЯ ЗОНА», где я осознаю себя на стыке и опять оказываюсь перед выбором

Запись 11.12.2017. «Звоночки сверху - 2»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Летом 2013 года произошло еще одно событие, знаковое (я бы даже сказал «ключевое») для очередного этапа моей жизни, подбиравшейся к полувековому юбилею.

Зимой, сразу после сессии, наша кафедра получила приглашение от Института археологии РАН принять участие в раскопках Фанагории. Отдыха как такового у меня не было очень давно, точнее отдыхом я всегда считал перемену одного рода занятий на другой. А тут вот какая красота: берег моря, палатки, питание, ученые разнообразных специальностей. Работа – обмеры и зарисовки раскопок. И даже денежку заплатить обещались. Рассказал за ужином жене и детям – они тоже запросились со мной. Детский интерес понятен: косточки, черепа, развалины. Море рядышком.

Жена засомневалась: справиться с такой оравой и дома нелегко; а тут собери, довези, прокорми в диких условиях восемь человек – шесть ребят и мы с Галей! Да и машина наша на такие автопробеги не была рассчитана. О более вместительном автомобиле мы подумывали уже давно, будущий автопробег ускорил решение этой задачи.

Пересмотрев множество минивэнов, в итоге мы остановились на семиместной модели Mazda MPV. Серебристая, интерьер из бежевой натуральной кожи, шесть цилиндров, левый руль и цена – слава Богу. И хозяйка оказалась доктором экономических наук, да еще и православной.

Целый день мы ездили по городу, тестировали машину, сделали осмотр в фирменном центре, получили заключение, что заменить, что поправить. Весь день машиной управлял ее супруг, сам я сел за руль пару раз, но до завершения сделки взять в свои руки управление автомобилем не рискнул – мало ли чего!

Я располагался в машине справа от водителя, хозяйка – сзади. Мимоходом она заметила, что пару раз попадала в серьезные аварии. В обоих случаях она влетала головой в лобовое стекло, получая сильнейшие сотрясения головного мозга. Значения этому факту на тот момент я не придал – мало ли чего услышишь в дорожном разговоре.

Ближе к концу дня все намеченное было сделано, практически обо всем мы договорились, я захотел выйти на остановке и ехать домой. Не помню зачем, но меня уговорили доехать пятьсот метров до гаража, еще что-то посмотреть. Дорога в гараж шла резко вниз, почти серпантином. Рядом был комплекс областной больницы скорой помощи, по другую сторону – продуктовый рынок.

Как только мы свернули на эту дорогу, машина внезапно потеряла управление и резко ускорилась. На шофера я не смотрел; за несчитанные никем секунды стремительного ускорения по синусоиде помню открывающуюся дверь машины на обочине, помню, как мы срезаем об нее правое зеркало, чудом не размазавши по кабине вылезавшего бедолагу-водителя. Помню, как разбегаются люди из-под колес. Напротив, за металлическими воротами – склады металла и стройматериалов. Выпрыгнуть я уже не успевал, да и времени осмыслить все это уже не оставалось.

Жизнь мне сохранила давняя привычка всегда пристегиваться, даже когда еду на сотню метров. Чудом, сам не понимаю как, мы уходим влево, не в ворота, а в бетонный забор. Момент столкновения не помню, наверное, потерял сознание. Включился сразу: вижу хозяйку, пролетевшую со второго ряда и пробившую головой лобовое стекло. Третий раз.

Отстегнулся, вылез, стал ее вытаскивать. Хозяйка – без сознания, голова вся в крови. Я не чувствовал ни боли, ни усталости. Быстро выволок, оттащил для безопасности метров на десять, и тут силы меня оставили. Полностью. Ощущение было такое, будто на тебя упала бетонная плита и раздробила все косточки. Сознание практически отключилось, лежу, в полный голос молитвы читаю, боли адские во всем теле. Люди собрались, что-то бормочут, как тени вокруг роятся. Слышу, «скорую» вызывают. А «скорая» – вот она, здание БСМП через дорогу, в сотне метров.

А надо мной – небо во всю ширь. Вспухающие и начинающие темнеть облака. Вот опять вынужденная встреча с настоящим; вот опять – безжалостное, как в «Матрице» – включение в реальность. Много позже, вспомнились «Война и мир», Андрей Болконский на Бородинском поле.

А вот и дождик закрапал. А у меня в машине – зонтик лежит. Попросил – достали, дали, открыли. Лежу, зонтик над собой держу. Все как во сне. Ну, думаю, влип надолго. Вот тебе и Фанагория, вот тебе и Урбонавтика, вот тебе и новый инновационный бизнес.

Чувствую, щупают меня, переворачивают. Медсестры в беленьком о чем-то меня спрашивают. Часа не прошло, как приехали. А что меня спрашивать? Лежу, улыбаюсь, молитвы читаю. Слава Богу, выучил в свое время, пригодилось. Погрузили, довезли, выгрузили. Носилки завалились при перегрузке, опять погрузили. Лежу спокойно, понимаю, что это только начало.

И поехало – приемное отделение, документы, вопросы, осмотры. Одно, другое. Встать, лечь, повернуться.

– Какое там повернуться, мне рукой двинуть невмоготу – все ломит!

Положили, прощупали, просветили. – Целые, – говорят, – ваши косточки. Долго жить будете. Дальше – томограф, голова. И тут меня радуют:– Нет, говорят, сотрясений. На тележку ложиться – сил уже нет.

– Можно, – говорю, – пешочком идти буду. Где за тележку подержусь, где за стенку.

Так вот я и передвигался от кабинета к кабинету, ну и поддерживали меня, чтобы не упал ненароком. Дальше – одного позвали, другой отошел, очередной врач мне папочку сует и в кабинет за угол направо посылает.

Ну, я один и пошел. В одной руке – папочка, другой – за стенку держусь. Дальше все меня уже так и посылали – бумажку в руку и направо по коридору. Смотрю, в коридоре носилки с моими автовладельцами едут. Тут и родня рядом, хлопочет, договаривается. Кто бы обо мне похлопотал.

Тем временем врач ко мне с вопросом:

– Что делаем? В палату кладем или домой поедешь?

Я аж сомлел: – Что, – говорю, – разве домой можно?

– Можно.

Звоню жене, новости сообщаю, говорю, что буду скоро.

–Такси?

– Какое такси, тут до остановки триста метров.

Ковыляю на остановку, до столба добреду, подержусь немного, и дальше. Вечер, темнеет уже. Двадцать пятое июля, как сейчас помню. Вижу – вон тот забор бетонный, вон она машина. Уже эвакуатор подогнали, грузить собираются. Подошел, осмотрел, даже свои очки внутри выискал. Дужка сломана – жаль. Хорошие очки, в Москве брал. А машина действительно хороша: такой удар, передняя часть как срезана, весь корпус повело, а внутри мы все целые оказались. Такую – брать надо.

А жена тем временем нашему духовному отцу звонит, совет спрашивает. Может, не стоило машину брать, может, Господь отводит. Ответ простой был: – Голову себе не морочьте. Решили покупать – покупайте! Тем же вечером, отзвонился я по другому, подобному варианту. Та же Мазда. Но уже без кожаного салона, двигатель попроще, понтов поменьше. Договорились завтра на осмотр ехать.

Приехали к тем же ребятам, что и вчера. Посмотрели, выдали бумажку и хвалят мой выбор. Молодец, говорят, парень, что вчерашнюю брать не стал. Та парочка развести тебя хотела. Навели вроде как марафет, а посыпалась бы она у тебя через месяц. Мы говорить не стали, не наше это дело. А с этой все в порядке, бери, не пожалеешь. Взял, не жалею.

От той аварии отходил я месяца три. Все болело, бока спазмы сводили. Те «православные», которые мне серебристую машину продать пытались, после ни разу не позвонили. Даже о здоровье не удосужились узнать – как, мол, поживаю, как детки. Мне про нашу аварию полиция ситуацию прояснила, месяца через три. Оказывается, у мужа, который за рулем сидел всю дорогу, болезнь редкая была. Периодически, нечасто, он отключался. Выходил из сознания. Ненадолго, секунд на тридцать.

– Ну, нам и этих тридцати секунд более чем оказалось, – говорю. А они, видно, везде уже договорились – полиция мне бумажку подкладывает:

– Подпишите, что претензий к ним не имеете.

– Я лично, – говорю – не имею. А как вы смотрите, что он с такой болезнью права имеет и свободно по городу ездит? Я с ним в тот раз – целый день и по мостам, и по развязкам. Все могло произойти. А у меня – шестеро по лавкам. Прав его лишат?

– Да что вы к нему пристали, – отвечают. – Пострадал мужик, машина разбита в хлам, жена третий месяц в больнице лежит, в себя приходит. Сами себя на их месте почувствуйте!

– Третий раз, – говорю, – в себя приходит, та же самая травма. Задуматься давно пора почему. Подписал, вышел и сам задумался. Уже про себя. Почувствовал – на их-то месте. У меня пока – первый, и вроде как благополучно.

Запись 13.12.2017. Наш отдых на море

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вот так мы и отправились семьей в автопробег к Фанагории на тысячу километров. Это в одну-то сторону. Лечь-встать непросто, даже помощь жены не помогает. Минут по пятнадцать, в муках, с раскачкой. Просто так не поднимешься. А там еще – дров нарубить, костер разжечь, палатку поставить, яму выкопать. Обосновались мы недалеко от археологического лагеря РАН, метрах в десяти от берега моря. В лагерь нас не пустили: детишек чересчур много, поди растащат камушки-черепушки!

Мое участие в раскопках заключалось в стратиграфии: я зарисовывал древние погребения, делал их обмеры, фиксировал вертикальные отметки, выстраивал по ним разрезы, отмечал порядок расположения геологических пластов и культурных слоев с находками. Занятие увлекательное. В нем посильно участвовал старший сын Леня, малыши тоже напрашивались посмотреть на скелетики и украшения. Сначала просто смотрели со стороны, после им доверили кисточками работать, с косточек-скелетиков-черепков землю счищать.

А я работаю то с карандашом, то с рулеткой, то с нивелиром, а в голову все мысли лезут про наш будущий дом. Каким он будет, где и как мы его построим… Эти мысли крепко засели мне в голову сразу после того, как мы расстались с нашим домом в поселке Тенистый. Не отпускают. Постепенно собственный дом стал нечто вроде «идеи фикс»: мое сознание постоянно просчитывало разнообразные варианты планировок и объемных решений, «прокручивая» их, как кадры на кинопленке, перед внутренним взором. Картинки из головы я понемногу по вечерам переносил на бумагу, в толстую, большого формата, тетрадь в клеточку.

Отдых на море нам всем очень понравился. Особенно мне, так как представить себе досуг без работы я был не в состоянии. А тут и телом здорово потрудился, и голова без дела не осталась. А тетрадь в клеточку настойчиво требовала продолжить начатое. Так что новый 2014 год мы решили встретить на море, в Абхазии, в тех местах, где прошел наш медовый месяц пятнадцать лет тому назад – почти что вчера.

Вырвались мы в Абхазию почти на две недели, с собой взяли трех мальчишек – Владика, Диму и Сережу. Кирюшу с Алешей оставили дома с бабушкой. Погода здесь в январе – сказка! Сухо, солнечно, воздух – ароматы витают, хоть ложкой кушай. Днем – градусов пятнадцать, да и ночью не сказать, чтобы холодно. Детки даже в море купались, вода как в речке на даче летом, а мы все – люди закаленные. Народу – никого. Наш санаторий оказался заполнен процентов на семь, что было нам на руку. Ехали-то за тишиной и покоем. Трехкомнатный люкс с двумя террасами и свежим ремонтом нам обошелся в сутки порядка трех тысяч рублей с питанием на пятерых. О чем еще можно мечтать?

В детстве мы с мамой несколько раз летом отдыхали в Гаграх «дикарями», без путевки. Мне запомнились набитые битком пляжи, невероятная жара и длинные очереди повсюду. Порой, чтобы пообедать, нужно было два часа отстоять на жаре в очереди в пельменную. С тех пор прошло четыре десятка лет. Лицезрение современной, «независимой» Абхазии вызывало смутные ассоциации с тем, что мне приходилось видеть во время стажировок в «Ржавом поясе» – Акроне, Кливленде и Чикаго.

Как территория, богатая природой, людьми, многочисленными плодами их усилий, совсем недавно процветавшая, может так стремительно рухнуть, так опуститься, так быстро все растерять? Почему все, как животные при лесном пожаре, стремятся покинуть эти территории, а те, кто остается, лишь добавляют свой вклад в общую разруху?

Иногда на этих территориях способны появиться своего рода «островки», оказывающие ожесточенное сопротивление окружающей энтропии. Откуда они берутся? Почему эти «островки» зачастую перерастают в «оазисы», с которых начинается восстановление всего окружения? Таким оазисом, «точкой роста», мертвеющего мегаполиса Детройта стал Гриктаун – территория, заселенная греческой коммуной. Ее обитатели не бросили обжитое место даже тогда, когда все окрестные землячества оставили свои дома, церкви, школы, когда никакой работы нигде не осталось. Сейчас Детройт понемногу возрождается, восстанавливается центр города за счет колоссальных инвестиций из федерального бюджета, но настоящий рост пошел именно отсюда, с «Грик-тауна», с рабочих мест, созданных на его территории новыми инвесторами, поверившими в перспективность работы с этими людьми на этом месте.

Еще более яркий случай произошел в столице Венесуэлы Каракасе, когда сообщество вчерашних маргиналов и сквоттеров смогло самостоятельно обустроить и привести в порядок заброшенный небоскреб в полсотни этажей, отвоевав его у бандитов и превратив в одно из культурных пространств жилого района. В противовес людям, называющим себя профессионалами – политикам, архитекторам, строителям и чиновникам – должным по сути своей работы уметь разрешать подобные ситуации, люди сами обустроили свое жизненное пространство. Всего в недостроенном здании живет около двух с половиной тысяч человек, очень разных по взглядам: от христиан-баптистов до анархистов. Общие собрания членов коммун происходят трижды в неделю, а дважды в месяц происходит общее собрание по дому, где голосованием принимается то или иное решение: что сделать, сколько, кому и когда внести.

Я вспомнил десятки проведенных мной собраний; многие – в «элитных» многоквартирных домах, где квартиры стоили сотни тысяч долларов, где хозяева старались сэкономить на всем: на консьержке, уборке двора и зарплате управдома. Вспомнил «престижные» коттеджные поселки – уродливые кирпичные коробки в два-три этажа, огороженные заборами из бетонных панелей «с ромбами»; разбитые грунтовые дороги с «украшениями» из автомобильных покрышек по обочинам промеж бурьяна – где-то в виде лебедя, где-то просто врытых в землю до половины и покрашенных в разные цвета, преимущественно в фиолетовый.

Мысли практически каждого собственника вращались в пределах своего забора, своих «родных» стен. Все, что выходило за их пределы, было «общее», а значит – ничье, не стоящее внимания и заботы. Я как-то спросил у одного моего знакомого, обитавшего в таком поселке: «Неужели сложно сообща сделать нормальную дорогу с твердым покрытием, хотя бы из гравия?». Кивнув в сторону своего джипа, знакомый лаконично ответил: «Такая машина везде пройдет». Такие машины здесь у всех. Людям не жаль отдать пару миллионов рублей, если не больше, за машину или десять миллионов за безликую коробку особняка, но они вряд ли заплатят много меньшие деньги архитектору за достойный проект дома или приличное обустройство ландшафта за его забором.

В социальном отношении среда обитания этих поселков и многоквартирных коробок была инертной, можно даже сказать «мертвой», лишенной полноценных отношений и способности к собственному развитию. Что происходит с подобной средой в перспективе – можно наглядно увидеть в многообразном западном опыте.

В Европе формат пригородного малоэтажного «коттеджного» поселка не прижился. Массово реализованный в США, даже в их климатических условиях, с их разветвленной дорожной сетью, он показал практически полную экономическую и социальную несостоятельность. Обширные пригородные территории, застроенные частными домами, ныне, в массе своей, стагнируют и, подобно раковой опухоли, распространяют болезнь на прилегающие к ним пока что еще благополучные жилые анклавы. От многоэтажных жилых комплексов в Европе и США по той же причине начали отказываться с 1970-х годов: недавно построенные многоэтажные микрорайоны подверглись массовому сносу. Что снести не удалось или не успели – повсеместно превратилось в трущобы (по планировке которых наших студентов до сих пор учат градостроительному проектированию).

В такую-то трущобу – экономическую, социальную и культурную – превратилась ныне и вся «цветущая» некогда Абхазия. Двадцать лет назад – об этом здесь говорится на каждом шагу – произошло «национальное возрождение»: «страна души» обрела «свободу и независимость». Результат «возрождения национального духа» виден повсюду невооруженным глазом: разруха и безысходность. Причиной их стали не столько военные действия, сколько фактическое мародерство местного населения, уже в «свободное» время растащившего, разграбившего, разрушившего то, что вполне можно было восстановить «малой кровью». По каким-то причинам – разбирать их здесь вряд ли имеет смысл – в Абхазии не нашлось сил и «островков», способных «вложить душу» в восстановление собственной территории.

Пожив несколько дней в санатории, мы перебрались в Пицунду, сняв номер в уютной частной гостинице на кипарисовой аллее, в паре сотен метров от моря. До обеда мы гуляли, купались, ездили по окрестностям, ближе к вечеру я брал в руки клетчатую тетрадку и начинал переносить туда плоды своих дневных размышлений. В них я прорабатывал зависимость планировок от пропорций, этажности, ориентации дома по солнцу и полудюжине других параметров. К концу нашего отдыха толстая общая тетрадь была сплошь изрисована множеством схем и чертежей.

Уже дома, в Воронеже, приводя зарисовки в систему, я задумался, почему все это не может быть сделано в интернете, не может быть просчитано самим «электронным мозгом». С его помощью потребитель сможет самостоятельно, без дорогостоящих посредников-архитекторов, сформировать для себя эффективное проектное решение.

Запись 17.12.2017. Форум "URBANITAS"

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Летом 2013 года (параллельно событиям с покупкой машины, раскопками в Фанагории, созданием инновационного предприятия и разработкой онлайн-планировщика) мы работали над организацией задуманного нами еще год назад Воронежского урбанистического форума – «URBANITAS». Проходил форум три дня в конце ноября. Собрали мы там пару десятков экспертов из России, Украины, Беларуси и две сотни участников. Готовясь к форуму, мы основательно проработали множество нюансов – логотипы, буклеты, раздатка, баннеры, спонсоры, анонсы в прессе и интервью по ТВ, заказные статьи и приглашения журналистам. Наш вуз выделил под это дело конференц-зал в бизнес-инкубаторе (о котором речь уже шла!). Мероприятие открыл сам ректор, далее мы перехватили эстафетную палочку в свои руки.

Приятное дело – оказаться в привычной среде! Люди, общение, споры. Три дня на Форуме подвели черту «Урбонавтике», моим мыслям о развитии территории, порожденных еще непростым опытом Лукодонья.

То, что тема животрепещущая, было очевидно. К нам приходили студенты, преподаватели, предприниматели, журналисты, просто активные люди. Проект уже получал немалую помощь: с надлежащей упаковкой и маркетингом его вполне можно было перевести на более высокий, профессиональный уровень, ради чего дело, собственно говоря, и задумывалось. Как некая платформа генерации идей и смыслов в городской среде, переводящая идеи в реальный проектный режим.

Но тут у меня возникли сомнения, существовавшие, впрочем, и ранее. Вот мы мечтаем преобразовать окружение в соответствии со своими представлениями о прекрасном и полезном. Занятие в целом вполне достойное. Мы считаем, что некие абстрактные люди, населяющие эту территорию, наверняка разделят эти наши представления и будут рады их воплощению в жизнь. А сама жизнь, несомненно, должна улучшиться в результате преобразований.

Но мой – да и не только мой – поистине «кровавый» опыт утверждал совершенно иное! Все эти пожелания имеют отношение скорее к области наших фантазий. Реальный мир живет в своем пространстве ценностей, отличном от того, что привносится извне людьми из миров красоты, рассудка и целесообразности.

На одном из наших киноклубов мы просмотрели неплохой боевик «Робокоп-1» времен еще моей студенческой молодости. Спустя много лет я увидел сюжет совсем другими глазами – не про «киборга» этот фильм, а про нашу жизнь. А сюжет там такой: некая строительная корпорация намерена выстроить в городе Детройте замечательный инвестиционный проект, который должен осчастливить его жителей. Называется проект Дельта-сити. В макете выглядит он очень красиво: наверняка его проектировали очень хорошие архитекторы и иные специалисты.

Однако реальный мир живет своей жизнью, отнюдь не желая оказаться в новой красивой реальности. Чтобы поместить реальных людей в идеальную ситуацию, в фильме появляется некая третья сила, задача которой превратить мир, реально существующий, в территорию, жить на которой невозможно. «Обнулить», иными словами, капитализацию территории. И тут себя проявляет главный герой фильма, отстаивающий справедливость с точки зрения коренных обитателей сего пространства.

Описывая эту ситуацию – столкновение мира реальности и «идеала» – французский философ Анри Лефевр обозначил наличие двух пространств: «абстрактного» и «социального». Есть мир, где нормативы превыше истины, где общепринятое и типовое замещает собою подлинное. Где создаются образы, идеи, бизнес-планы, реализующиеся далее в ином, социальном пространстве, в котором мы живем, ходим на работу, заводим семью, планируем наше счастье и наше будущее. Будучи помещены в пространство повседневной жизни, символы абстрактного мира действуют подобно некоему «антивеществу», разрушая реальную среду обитания. И эта тема взаимодействия двух пространств-антагонистов гораздо шире предмета архитектуры, она универсальна, относясь, прежде всего, к нашей жизни.

Где граница между воображаемым и реальным бытием? Насколько опасно забывать про ее существование? Как отличить подлинное и искусственное в нашей повседневной жизни?

Запись 20.12.2017. Заметки о среде обитания

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

В мире архитектуры существует множество примеров, как реальная среда отторгает искусственные построения. Вот, к примеру, что писала еще полвека назад журналистка Джейн Джекобс в книге «Жизнь и смерть больших американских городов» о том же Нью-Йорке, об одном из приличных его районов – Морнингсайд-Хайтс, попытки улучшить ситуацию в котором привели в совершенно противоположным результатам. Началась вся история с того, что в районе обнаружилось постепенное снижение параметров качества жизни и, как следствие, состояния среды обитания: преступность росла, цена недвижимости падала, здания ветшали.

К делу приступила бригада профессионалов: просчитали-нарисовали, провели реконструкцию, разбили газончики-клумбочки, построили современные здания. Старье почистили, неправильных людей переселили, правильных привлекли. После того как дело было сделано, цветочки сменились ягодками – проблемы резко усугубились, как будто только и ждали этой реконструкции!

Широко известен пример реконструкции района Прюитт-Айгоу в Сент-Луисе. Огромный, практически новый жилой район, построенный на месте убогих трущоб и получивший высшую оценку в архитектурных кругах США в 1950-е годы (в 1951 г. журнал "Architectural Forum" назвал его проект лучшим проектом многоквартирного жилища года), был взорван через пару десятилетий после ввода в эксплуатацию. Взорван вследствие катастрофического роста преступности и полной непригодности жилья для реальной жизни.

Другой модернистский проект – город Чандигарх, столица одного из индийских штатов, работы архитектора Ле Корбюзье, оказался в вопиющем противоречии с бытом и обычаями простых людей, населяющих город, в представлении которых, к примеру, парадный водоем перед правительственными зданиями должен быть использован для множества традиционных функций, включая водопой коров и обмывание умерших. Не более пригодным к жизни примером оказался и аналогичный брэнд модернистской архитектуры – город Бразилиа, также построенный по проекту всемирно известного архитектора. Впрочем, с самолета город смотрится великолепно.

Безусловно, пытаясь объяснять подобные провалы, можно ссылаться на специфику архитектуры модернизма; но картина мало меняется и в постмодернизме: задуманный изначально как «Версаль для простых людей», грандиозный неоклассический комплекс на шестьсот квартир Паласио Д’Абраксас, построенный в 1980-х годах знаменитым архитектором Риккардо Бофиллом в парижском пригороде Марн-ла-Валле, достаточно скоро превратился в мрачное гетто с присущими ему социальными пороками.

Шишки набивались не только в жилищном строительстве, но и в благоустройстве общественных пространств.В 1930-х годах в США, при президенте Ф.Д.Рузвельте, начали массово приводить в порядок парки и строить новые с достаточно высоким уровнем дизайна, наполнения и обслуживания. Было потрачено немало средств и организационных усилий, намерения же были самыми благими: всё для народа. Курировала это, как положено, жена президента. Буквально через пару-тройку лет после обустройства две трети парков начали стагнировать, многие из них (подобно парку имени Элеоноры Рузвельт в самом центре Нью-Йорка) превратились в страшные язвы города — места «разборок» местных банд. Стало ясно, что простое дизайнерское «причесывание» территории, не затрагивающее ментальность населения, дает зачастую непредсказуемый эффект.

Даже в тех случаях, когда была сделана попытка все досконально просчитать и проработать и были привлечены лучшие специалисты и огромные деньги, результат был сходен. В 1980-х годах один из крупнейших девелоперов мира, Пол Райхман, затеял проект реконструкции лондонских доков в качестве культурно-делового центра. Проект назывался «Канари-Варф», стоил он миллиарды долларов, а общая площадь построенных зданий должна была превысить два миллиона квадратных метров. Начатая было стройка столкнулась с ожесточенным сопротивлением со стороны местных жителей, дело взбудоражило всю страну, в результате чего проект был серьезно скорректирован. Дальнейшее вхождение проекта в реальную жизнь облегчения не принесло, вызвав банкротство девелопера и остановку строительства. Даже после того, как спустя много лет огромный комплекс-таки достроили, легкие времена для него и всей прилегающей территории так и не наступили.

К чему все эти примеры? Их горький опыт говорит о том, что среда нашего обитания складывается вовсе не по тем законам, на которые опираются профессионалы, определяя задачи развития. В реальном мире все устроено по своим смыслам и со своим значением, своим идеалом жизнеустройства. Необъяснимый эффект бессловесного сопротивления местных жителей оказался присущ даже такому проекту, как историческая реставрация городов Золотого кольца.

Цитирую замечательную статью Леонида Невлера, годов еще семидесятых:

« – Пришлось заложить новую cтенку, – показывает сотрудник музея, поднявшись на открытую для посетителей звонницу, – все время разрушают. И кирпич разбирают, и камень. В Даниловском опять дыра в колокольне. В Петра-Митрополита бесполезно стекла вставлять. Вставляют для того, чтобы били. Теперь там только решетки. И тому подобное... Я сознательно не привожу факты, которые могут быть объяснены практическими нуждами, например, мгновенное исчезновение водометов сточных труб после окончания реставрации Спасо-Преображенского собора… На часовне «Крест» была установлена новая доска-указатель. Через неделю кто-то выстрелил в нее крупной дробью… На шоссе (улица Кардовского) поставили щит с указанием направления в усадьбу «Ботик». Через пять дней кто-то соскоблил краску лопатой. Не всю, конечно… Возле самого «Ботика» информационные щиты уже сделали железными, приварили их к толстым трубам, а трубы врыли в землю и забутили. Скоро все они были наклонены и свернуты и могли бы долго стоять в таком виде, если бы работники музея их не сняли. В 1960 году около валов был поставлен гранитный обелиск павшим переяславцам. Привожу рассказ архитектора.

– Первое время я отгонял мальчишек. Довольно взрослые ребята садились и откалывали гранит: кто больше отколет.

– Прекратилось?

– Прекратилось через какое-то время…

Погуляв по городу, вы убеждаетесь, что тут не увидишь прямого забора, гладкой стены, ровной крыши; что всюду непостижимым образом поддерживается общий среднестатистический уровень отклонения от идеального образца. Так что если бы какой-нибудь архитектор решил во что бы то ни стало построить здесь первоклассное «европейское» кафе и даже протащил свой проект через все инстанции, каждый строитель и маляр невольно постарались бы снизить чуждый их сердцу идеал до того же среднего уровня».

Объяснить все это обычным бескультурьем населения было бы слишком просто. Население коренное, живет здесь испокон веков. Их предками и была создана местная, необычайной красоты гармония, которую потомки по мере сил, пусть бессознательно, поддерживают. Скорее, налицо особая культурная норма со своими рамками, правилами и границами дозволенного, вторжение в которую вызывает немедленно обратную реакцию.

Многое из описанного выше наблюдалось мной непосредственно в практике Лукодонья, по этим же соображениям было принято решение попридержать и доосмыслить успешно начатый проект «Урбонавтика» на фактуре моего родного города. Тему мы попридержали, но не оставили. В следующем году совместно с партнерами из Воронежской лаборатории игровых технологий мы запустили цикл стратегических игр (в общей сложности их состоялось порядка полудюжины) по проектированию среды обитания.

Первое же место в списке приоритетов безоговорочно заняли наработки по малоэтажному домостроению, выпестованные долгими размышлениями в Абхазии и Фанагории. Все прочее, приносившее радость душе, но отнимавшее немало сил – киноклуб, публичные лекции, цикл статей в местной глянцевой прессе – было безжалостно отсечено, отыграв свою первоначальную роль в раскачке студенческой массы. Из многих десятков студентов, прошедших наши мероприятия, в «сухом остатке» оказалось всего несколько человек, включившихся в повседневную работу команды.

Две тысячи тринадцатый год подходил к концу, подводя черту двум десяткам лет моей предпринимательской деятельности, да и всей постсоветской эпохе. Чувствовалось: подступали иные времена. Опять подступали… Опять иные…

Поток воспоминаний понес меня в пучину уходящих лет; как в бурлящем водовороте, всплывали имена, лица, ситуации.

– Девяносто третий год! Виктор Гюго! Нормандия! Почва, изобильно унавоженная зверством, темнотой и дикарством, давала новые всходы: долга и отваги, доблести и благородства, геройства и самопожертвования.

Наша, российская почва в те годы была изрядно и чем только не унавожена. Историки, верно, скажут нашим потомкам, какие всходы принесло это время.

Неожиданно, как в бурном море, мои ассоциации понесли меня к другому Виктору, Пелевину: «...Меланхолия, в которую его погрузила эта мысль, была такой глубокой, что на самом ее дне он неожиданно увидел свет…Торопливо вытащив записную книжку, он застрочил.. ДЫМ ОТЕЧЕСТВА НАМ СЛАДОК И ПРИЯТЕН. ПАРЛАМЕНТ».

Прошло два столетия спустя описанных Гюго событий. Горящий российский парламент и растоптанные ростки демократии дали вдохновение отнюдь не новой Марсельезе, но всего лишь креативной сигаретной рекламе. С той поры минуло всего два десятка лет – и вот опять очередная оттепель сменяется очередным скорым вымораживанием – обычная, впрочем, история для нашей страны, не знающей других времен года; опять заструились трещинки по несущим конструкциям нашего бытия, возведенных шустрыми людьми на скорую руку, пропуская внутрь – в обжитое и обустроенное за эти недолгие годы пространство – горькие струйки дыма и предчувствия грядущих потрясений.

Запись 24.12.2017. “ADEO UT”

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

В первой половине 2014 года наша эпопея по созданию инновационного предприятия, длинная и утомительная, как «Война и мир», наконец-то стала подходить к своему финалу. Если, конечно, финалом можно считать момент регистрации предприятия, с чем я вряд ли соглашусь. Но у моих коллег-соучредителей и в ректорате настрой был следующий: создали фирму – потекли денежки.

Вопросы по «денежке» стали возникать сразу, с того момента, как в конце мая нам наконец-то выдали долгожданное свидетельство о регистрации. Крутнулся – вот уже и счет в банке открыт, вот уже и первые договора наметились.

Задним числом, вспоминая пройденное за годы создания МИП, не могу не сказать, что совершенно не представляю, как такой путь может пройти обычный вузовский преподаватель, пускай даже со степенью и патентами. Даже я, с моим немалым организационным опытом и упертостью, потратил около трех лет к моменту получения на руки учредительных документов инновационного предприятия. Реального предприятия, с идеей, людьми, историей и деньгами, а не пустышки, созданной для галочки в ведомости.

Вуз, хотя и был основным учредителем, не дал ни копейки. Даже свою долю внес в виде сделанной нами интеллектуальной собственности. Ее оформили в виде ноу-хау и оценили в жалкие три с половиной тысячи рублей – как раз для закрытия доли вуза. С партнеров-учредителей тоже ожидать особо не приходилось – поди не стартаперы какие-то, которые последнюю рубашку снимут и карманы вывернут, а вузовские преподаватели со стажем. Тут психология иная.

Обстановка в вузе существенно отличалась от среды предпринимательской. В обыденном сознании университет и бизнес четко разнесены по категориям духовности и бездуховности. На деле большинство моих знакомых из деловой сферы, даже атеисты, живо интересовались духовной темой: читали книги, посещали семинары, обсуждали, спорили, старались доказать и отстоять. Верующих, пускай даже разных конфессий, имелось среди них немало; обозначить основания своей убежденности был способен практически каждый. Все это имело четкое объяснение: в бизнесе выжить непросто, учет множества факторов вести приходится беспрестанно, какой из них сыграет на сей раз – предсказать нельзя.

В спокойной обстановке университетской кафедры факторы из другого мира значения практически не имели, среда там была своя: чаи, беседы, мнения, альянсы «за спиной», игры в «свои-чужие», набирание очков в некоей, малопонятной внешнему миру виртуальной игре.

Люди годами писали статьи, в большинстве своем малоинтересные кому-либо, включая ближайших коллег; публиковались в сборниках, которые никем не читались; добивались степеней и званий, мало что значивших в мире «за стеной», по категориям «Гамбургского счета». Духовными личностями полагали себя все по определению; странным образом, этот вид духовности почти всегда сочетался с самодостаточностью.

Называть вещи своими именами, «по существу», согласно завету Конфуция, в этой среде считалось предосудительным: в ходу были расплывчатые, обтекаемые формулировки, в глаза не говорилось практически ничего, как правило – «за спиной».

Про главные, насущные, «настоящие» вещи практически ничего не говорилось: духовная тема была, де-факто, под негласным запретом. Вспоминаются частные разговоры на кафедральных «посиделках» под хмельком: об опыте медитаций по Кастанеде; о нечастых посещениях храма, регулярность и порядок которых определялись строго по наитию души, никак не иначе; общий же знаменатель был таков – вера в душе присутствует, но это сугубо личное дело каждого.

Наряду с проблемами мира духовного, проблемы реального мира также мало затрагивали сферу профессиональных интересов сообщества творческих людей. Современный архитектор – в полном соответствии с традицией модернизма двадцатого столетия – продолжает ощущать себя «мессией», спустившимся с небес «ангелом из мира прекрасного», формирующим мировоззрение человека, его образ жизни и мысли, указывающим путь развития общества. Этот взгляд внушается студентам в университетах, об этом вещают глянцевые журнальные публикации. Основной акцент в нынешней подготовке архитектора делается на формотворчество, пластическую или идейную выразительность объекта творения и некую, вполне расплывчатую эстетику, который каждый трактует на свой лад, «по наитию», по завету Протагора о человеке как «мере всех вещей».

Ну, так и люди все разные и мера у каждого своя. Творчество, креатив! Закрывши глаза на проблемы реального мира, замкнувшись в абстрактном пространстве самовыражения и самореализации, архитектурная профессия постепенно утратила основное – внимание к насущным потребностям человека, понимание реальных механизмов развития. Свидетельств этому я обнаружил немало: учебная литература, результаты профессиональных конкурсов, программы подготовки студентов, а главное – само пространство вокруг нас, повсеместно «оплодотворенное» подобным «творчеством».

Впрочем, “adeo ut” – как подводил итог в своих письмах итальянский гуманист Франческо Петрарка, – «довольно об этом». С кем-то спорить и нечто доказывать я посчитал бесполезным и неперспективным. У нас уже намечалось свое «окошко в реальный мир» – наше инновационное предприятие. Задач было много: разобраться с проблемами «живучести» территорий, разработать некие методы и алгоритмы, способные дать результат на практике, предложить современную систему проектирования малоэтажных жилых домов.

Запись 26.12.2017. Наши усилия начинают приносить результат

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Февраль 2014 года ознаменовался тремя событиями, фокус которых сошелся практически в одной точке: финале Сочинской зимней олимпиады, празднике Советской Армии и майдане в Киеве. Мои ощущения, что жизнь вокруг нас «закипает», что «сковородка» нагревается, а бетон становится тверже – получали свои подтверждения.

Закономерным становился вопрос – в какой среде может быть обеспечена некая стабильность, пускай даже относительная? Опыт пяти лет работы в вузе наглядно показал, что искать «перспектив» здесь вряд ли «перспективно»; что надо, как на поле боя, прорываться отсюда вовне, в «большую жизнь» с помощью разработок нашего инновационного предприятия, задел чего понемногу уже формировался.

В марте наши предложения по малоэтажному жилью получили два первых места по различным номинациям на большой региональной выставке Воронеж BUILD EXPO Event Hall. Далее были конкурсы инновационных проектов «Смарт-уикэнд», казанский проект «Стартап – сабантуй». В апреле мы представили три стенда МИП «Бюро средового проектирования» на выставке «Строительство Черноземья». Еще два стенда были отдельно посвящены нашей инновационной разработке. Называлась она тогда EveryCAD. По- русски — САПР для каждого.

В конце мая у нас на руках были уже документы о государственной регистрации малого инновационного предприятия. Можно было открывать счет в банке и начинать вести деятельность. В июне 2014 года мы подали заявку на конкурс бизнес-проектов Высшей школы экономики. Конкурс был международный, заявок поступило более трех с половиной сотен – из Москвы, Санкт-Петербурга, Краснодара, Ханты-Мансийска, Воронежа и даже из США.

Жизнь нам улыбнулась: наш проект вошел в число девяти финалистов. Это внушало надежды войти в первую тройку финалистов и получить изрядную финансовую поддержку. К сожалению, в тот раз удача выпала не нам. Однако очень хорошую школу подготовки и подачи презентации проекта мы получили – в Москве с нами занимались самые разные специалисты, даже профессиональные актеры.

Уже в июле у фирмы появились первые, скромные заказы – денег с них были крохи, но мы постепенно обзаводились техникой, ставили задачи, искали любые возможности развития, чтобы найти деньги. Документооборот начал резко расти. Мой старый ноутбук барахлил постоянно, принтера не было, нужно было делать множество распечаток и копий для заявок на конкурсы.

Одним из вариантов пополнения материальной базы стало участие в государственных программах. Так, по программе областной службы занятости выделялись средства на обустройство рабочего места инвалида. Моя супруга имела третью степень инвалидности и немалый опыт работы в маркетинге.

Мы согласовали со службой занятости, что создаем под Галю рабочее место маркетолога, закупаем необходимое оборудование, а служба производит по факту компенсацию расходов. Денег на закупку я занял по всем своим знакомым, благо через месяц ожидался приход компенсации. Закупили, сдали платежки и накладные на покупки.

Неплохие условия субсидирования предлагало вузовским инноваторам и правительство Воронежской области. Принесли мы и туда заявку. Специалист-куратор смотрит и указует, что на момент подачи заявки весь фонд оплаты труда и налоги должны быть оплачены. Иначе – документы не примут. Что делать?

Все, что смог, уже из семьи вытащил и по знакомым насобирал. Больше – просить совестно. Отнес один ноутбук назад в магазин, взял другой – попроще. Разницей как раз и закрыли налоги и зарплату. Зная, что будут проверять, спустя некоторое время, взамен сданного я купил и поставил на баланс фирмы точно такой же ноутбук, чтобы у будущих проверяющих не возникало претензий.

Продвигая нашу разработку, мы «стучали» в самые разные двери в надежде получить финансирование. Только в ноябре наш проект был представлен сразу в четырех местах – на конкурсах стартапов «Next Level» в Воронеже и «Kazan Startup Week» в Казани, на отборочных комиссиях в правительстве Воронежской области и федеральном Фонде поддержки технологических инноваций – фонде Бортника. Отдельные варианты домов мы представляли на российские и международные архитектурные конкурсы. Наконец, наши старания начали приносить плоды – в декабре 2014 года на нас обрушилась неслыханная, по нашим меркам, удача.

Сразу обе заявки, поданные в августе, получили добро! О таком мы даже мечтать не могли. Полтора миллиона рублей субсидий на год на исследования и разработки. Эти деньги предоставлялись нам безвозмездно и должны были быть потрачены строго целевым образом – на покупку оргтехники, арендную плату, патентование и продвижение проекта.

А в сентябре у нашего Владика началась учеба в Михайловском кадетском корпусе. Перешел он туда из лицея имени математика Киселева, после окончания четвертого класса, после наших с мамой настойчивых настояний – уж больно домашним мальчиком рос наш сынишка – хотелось дать ему более мужское воспитание! А тут – и учителя мужчины, и программы специальные, и обмундирование выдают – военное, красивое. В группе у сына – восемнадцать ребят, живут они в одном помещении, спят на кроватях в два яруса. На еду вроде не жалуются. И от дома корпус недалеко – всего три остановки, так что Владика можно навещать и забирать на выходные дни.

Запись 28.12.2017. Духовная академия «у Троицы»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Нам очевидно везло, хотя доля нашего труда в этом везении была немалая. Невидимая рука судьбы и ранее играла весомую, если не решающую роль в жизни нашей семьи, однако многое происходившее в эти годы можно отнести только к категории чуда, отнюдь не случая.

Чудеса сливались в узор, автором которого я не был: семья жила скромно, но на все хватало. Одно время я воспринимал эти чудеса как нечто должное, как заслуженную удачу, иногда чудеса воспринимались как предупреждение, иногда как аванс, который нужно неведомым образом отработать. То, что все это нужно отрабатывать, сомнений у меня уже не было, вопрос стоял – каким образом?

Я многое пробовал по мере сил и терпения: просто помогать людям, изыскивать свои или привлеченные средства на обустройство храмов, устраивать некие мероприятия и проекты православного толка, но чувствовал, что не готов, что еще не созрел духом для такого дела. Сделанное зачастую приносило в ответ мощный заряд негатива, неожиданный и очень чувствительный. Спокойно переносить эти шишки уже не получалось, в определенный момент просто решил сделать паузу и начать со своего внутреннего обустройства.

От былого желания изменить весь мир, наполнить его творчеством и разнообразием – что проявилось в работе с Лукодоньем или Урбонавтикой – акцент сместился к задаче неизмеримо более сложной – хоть что-то изменить внутри себя, упростить и сосредоточить. С другой стороны, работа «вовне» открыла мне такой фактор, как «идентичность» – способность отождествить себя с территорией, с некими сложившимися на ней правилами, принципами и установками. Открыла то, что именно этот фактор, а не инвестиции, инфраструктура, административный ресурс, является «ключевым» в развитии (будь то развитие человека или территории в целом).

С этими двумя вещами нужно было разбираться в первую очередь. Они-то и привели меня в итоге в стены Духовной академии Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Произошло это ровно два года назад очень неожиданно и своевременно.

Во многих монастырях России мне приходилось бывать, а вот в Лавре Господь сподобил оказаться впервые в середине октября 2014 года в качестве участника Международной конференции Общества православных ученых. Эта конференция была уже третьей по счету, а первая конференция, на которой, собственно, и было объявлено о создании Общества, состоялась в ноябре 2012 года. Инициатива создания Общества принадлежала нашему духовному наставнику, отцу Геннадию (Заридзе), настоятелю Покровского храма села Отрадное. А сейчас в обществе – уже двадцать два филиала по России и за рубежом, шестьсот участников.

Время было выбрано очень удачно – в самый разгар золотой осени. Незадолго до того Сергиев Посад отпраздновал семисотлетний юбилей. И город, и Лавра выглядели буквально «с иголочки». Ко всем услышанным и увиденным впечатлениям добавилась еще одна новость. Мы узнали о возможности заочной учебы на Высших богословских курсах при Московской духовной академии. Это значило, по сути, получить очередное высшее образование в сфере теологии и педагогики с полноценным государственным дипломом. Очень важным было то, что проживание и учеба предусматривались в стенах самой Лавры. Одно это значило очень многое. Плюс к этому, возможность оказаться на четыре года в обществе людей, сродных тебе по духу.

Несмотря на более чем полную занятость вузовскими, предпринимательскими и семейными делами, сомнений я не испытывал – учиться надо! Заполнил заявление, приложил документы и морально настроился на первую сессию. Значимо, что именно с нее начался для меня новый, 2015 год. Приехали мы под Рождество, уехали на Крещение. График занятий плотнейший: в пять утра вставали на службу к преподобному Сергию, спать ложились ближе к полуночи. Все время было заполнено учебой, вечера были насыщены встречами с интересными людьми. Да и сама группа наша подобралась достаточно интересная.

Надо откровенно признаться, что – как и во всех иных делах духовного свойства – поступление в Лавру оказалось сопряжено со множеством неустройств и искушений, начиная с момента подготовки документов. Приезд, обустройство, оформление дались мне непросто. Постоянно обуревали мысли, зачем я впрягаюсь во всю эту катавасию, почему этот «бардак» так сродственен нашей российской жизни . Нечто похожее у меня неоднократно случалось еще в истории с Дивногорским монастырем, но на тот момент я не придавал этому особого значения. Наконец, вроде все: подал, доехал, оформился.

Разместили нас в старинном здании Духовной семинарии, непосредственно у стен Лавры, в бывших учебных классах на третьем этаже: кровати в два уровня с панцирной сеткой, удобства обнаружились аж в подвале. С учетом пятиметровой высоты этажа утренние походы вниз вполне заменяли собой полноценную пробежку. Душ – один на всех.

Обустроились, отслужили молебен на начало учебы, и пошли занятия, по семь пар в день. Это – двенадцать часов подряд с краткими перерывами между занятиями и на обед. В следующие сессии, правда, подсократили до шести пар, но серьезная нагрузка все равно ощущалась. После занятий – встречи с людьми, способными рассказать нам нечто стоящее о духовной жизни. И вот так десять дней кряду на восемь сессий. Всего три с половиной года, прямо как в видении пророка Даниила.

Занятия сразу отмели все проблемы и неустройства, разогнали все тучи на моем небосклоне. Впечатление было ярчайшим, все было просто необыкновенно: и по тому, что тебе говорилось, и по подаче материала, и по тому, что с тобой происходило все это время. Ощущение было сходно с тем, когда я первый раз взял в руки Библию и насытиться не мог чтением. Обычные вроде предметы: церковнославянский язык, церковное пение, философия, Ветхий и Новый Завет, догматика – воспринимались буквально как откровение.

Неустройства из жизни не уходили, просто отношение к ним стало уже иное. Десять учебных дней, по их полноте и насыщенности, вполне могли сойти за полугодие, даже с учетом моего всегдашнего образа жизни.

Запись 10.01.2018. Размышления об иконостасе и русской душе

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

После пятидесяти годы летят быстро. Вот уже три года пролетело, как судьба привела меня в Лавру, вот уже седьмая по счету сессия подошла. Живем мы на этот раз в монастырской слободе, прямо за стеной монастыря, у северной Уточьей башни, наверное, самой красивой из монастырских башен. В старину отсюда стреляли уток, собиравшихся во множестве на близлежащем и сохранившемся по сей день пруду. На скамеечке у этого пруда где-то между десятью-одиннадцатью часами вечера обычно заканчивался мой «рабочий день».

А начинался он, как обычно, в пять утра: подъем, наскоро умывшись, мы торопимся на утренний молебен в Троицкий собор, через час начинается литургия, еще через три часа – занятия. А пока что мы стоим в соборе, рядом с мощами преподобного Сергия Радонежского. Древностью здесь дышит все: собор, иконостас, фрески по стенам. Все вместе взятое производит впечатление необычайное, особенно зимой, в пять тридцать утра, под мерный речитатив молитвенного правила.

Темно снаружи, темно внутри, да и в душе моей вряд ли светлее: только огоньки мерцают – свечечки, лампадочки, словно знаменуя собой слабый отблеск надежд на спасение. В центре храма два мощных столба – пилона, по их сторонам огромные иконы размещены. Присматриваюсь, замечаю: у каждой – свое обрамление со своими особенностями. Одинаковых нет.

Взгляд привычно скользит по иконостасу, схватывая общую картину и отмечая частности. Вот иконы еще Андреем Рублевым писаны, а сам иконостас будто умельцами из ПТУ сработан: с немалой природной сметкой, но, видимо, скудным инструментом, материалом и, осмелюсь помыслить, умением. Симметрия вроде бы есть, но во множестве мелочей она нарушена. В рядах иконостаса оси первого яруса не соответствуют второму и так далее, до самого верха. Или сказать правильнее, не совсем соответствуют и не везде. Где-то на три сантиметра в одну сторону уходят, где-то на пять в другую. Где-то стойка широка, где-то заужена; где-то она до верха яруса доходит, где-то не дотягивает чуток, щелочка имеется, будто каждый мастер своим разумением руководствовался и по сторонам особо не смотрел, отдаваясь душой молитве и рукодельному мастерству.

Перед иконостасом, по обе стороны царских врат, на изгибистых кронштейнах висят большие лампады, по три штуки с каждой стороны. Кронштейны подобны друг другу, но их размеры, вынос от иконостаса и от пола у всех различаются. Свой набор расстояний присущ и каждой отдельно взятой лампаде: размеры до стены, пола, друг друга нигде не являются бездушной константой; везде они играют и разнообразятся.

Сами лампады очень похожи, но, присмотревшись, понимаешь: разнообразие и тут утверждает свое право на жизнь. Есть еще и малые лампады, также по три штуки по обе стороны. Одни – перед Богородицей, другие – перед рублевской Троицей. Слева – все одинаковы, из матового стекла; справа – в центре лампада побольше, красного цвета, как будто кто-то из дома принес и повесил, руководствуясь наилучшим побуждением.

Над царскими вратами, в арочке, три иконы обретаются. Иконы не просто висят, они врезаны в узорчатый металлический фон. На самих вратах – две симметричные завитушки. Вроде одинаковые, но если присмотреться, отличия тут тоже присутствуют. Пилястры в цоколе иконостаса стоят кривовато, горизонтальные линии чуть вниз уходят. В диаконских вратах тоже отличия имеются: слева над аркой два медальона, справа – три, и икона там слегка повыше размещена.

В Покровском академическом храме иконостас из дерева, совсем недавно сделан. Иконостас хорош и добротен, но при этом слегка кривоват и асимметричен. Где-то в сторону ушло, где-то вперед наклонилось. Сказать, что мастера плохи, нельзя: неподалеку, во весь коридор, стенды с портретами владык размещены. Там все чин по чину: симметрия, композиция, вертикаль-горизонталь. Можно, конечно, сказать – температура, влажность: где-то высохло, где-то отсырело, разбухло, перекосило. А в Троицком соборе – иконостас из металла, а принцип соблюден.

А вот в Трапезном, великолепном, изумительном, благоукрашенном храме времен первых Романовых, есть каменная стенка, разделяющая храмовую и трапезную часть. Над одной частью – купол, над другой – цилиндрический, «коробовый» свод. Стенка – красоты необыкновенной, с колоннами; по колоннам резные ветви виноградные вьются; сверху – грандиозная фреска Страшного суда. Вот где мастера постарались! Колонны и фреска разделены широким карнизом, поверху амфоры стоят. Все из камня – отсыреть-перекоситься нечему.

Тем не менее, и в каменном обустройстве, и во входной арке в стенке, и в сводах над оконными проемами присутствует множество отклонений от академических стандартов правильности. Может быть, в Лавре свои особенности имеются?

Память услужливо переносит меня в главный собор страны – Успенский. Слева – Грановитая палата, справа – Иван Великий. Собор – по центру площади, все в нем ладно, стройно, устойчиво. Линии, формы, композиция. Аристотель Фиораванти строил, итальянец. Посмотрим, что там внутри присутствует. Иконостас, слава Богу, нашей, отечественной работы. Доска деревянная, от времени потемневшая; в одном месте до стены полметра не доходит, не нашлось, видимо, подходящей доски под рукой. За доской – дыра. Прибили, что имелось: грубо, весомо, с шляпками от гвоздей. Да так и оставили.

Нечто подобное доводилось мне видеть в Костроме и в Казани; в Нижнем Новгороде, да и во многих других русских селах, городах, городишках. Общее же впечатление от увиденного, особенно не затронутого сильно временем, сложилось очень благоприятное. Трещины, пятна, потеки, кривизны отнюдь не усугубили общего впечатления.

Закономерен вопрос – есть ли общие особенности, присущие традиционному русскому городу? Скроен он, во всех его вариациях, весьма ладно и своеобразно, качественно отличаясь от столь любезной нам европейской красивости и благоустроенности.

С пейзажем он не спорит, напротив – гармонирует, создавая при этом собственный, внутренний лад покоя и умиротворенности. В отличие от извечно существующего пейзажа, созданного к тому же извечными силами, наш город излажен простыми русскими людьми в результате долгого коллективного обустройства. Оттуда же, из глубин коллективного бессознательного, в характер русского города вошло множество установок: о человеке и жизненном укладе, ему соответствующем; об обстановке, в которой он чувствует себя надлежаще; о силе времени, способной к разрушению и обновлению; о том, как этой силе противостоять или сопутствовать, как управляться с ее последствиями.

Различного рода отклонения от прямой линии, ровной плоскости и выверенных констант в этой системе слаженно исполняют свою важную роль общего знаменателя, уравнивающего в единый ряд множество различных несопоставимых объектов: скамейки в скверике, сарая во дворе, скворечника на дереве, купеческого дома, дворянской усадьбы, иконостаса в главном городском соборе. Город, улица, площадь, как единое целое, имеют множество сходных деталей, порой случайных, нелепых, разнообразных. Их стиль и ритм сообразны особому, не поддающемуся рациональной логике характеру мышления, и не раз подвергались строгому научному изучению именно с этой точки зрения.

В этой обстановке, скроенной под себя и для себя, а не напоказ, не для заезжего гостя, русский человек получает право быть таким, каков он реально есть, вести такой образ жизни, какой существует в этих местах искони. Так и пространство русского города устроено со своим смыслом и значением, идеал жизнеустройства основан на устойчивости повседневного быта, а не на абстрактном комфорте.

Удивительное дело! Когда мы учимся, оттачиваем свой вкус на шедеврах мировой культуры, мы обращаем внимание на мелочи и нюансы, стараемся постичь уникальное и неповторимое, избегаем шаблонов и схем. Но когда вчерашний студент становится профессионалом и начинает решать конкретные задачи, особенно в городском контексте, наше зрение заметно огрубляется – мелочи, нюансы, детали и оттенки реальной жизни уходят куда-то в сторону, оказываются несущественны. Мы проектируем не как «надо», а как «должно быть»; не для тех людей, которые есть в реальности, а для тех, кого мы представляем в своем идеализированном воображении. А то, что «должно быть», привносится в наше сознание зачастую из совершенно посторонних, внешних источников, чуждых местному контексту, вызывая закономерную ответную реакцию. Реальный мир живет в своем пространстве ценностей, отличном от того, что привносится извне людьми из мира благоустройства и целесообразности.

Находясь целиком в этой системе координат, традиционный русский иконостас всем видом своим безмолвно подтверждает сопричастность миру реальному, обыденному, посконному, заодно выступая гарантом его истинности, подлинности. А с горних высот иконостаса безмолвно взирают на нас его насельники, словно подтверждая право предстоящих на мир настоящий и мир будущий. Сами они давно в том, невиданном, долгожданном, дивном мире. На это весомо указывают и кисть Андрея Рублева, и драгоценные оклады, и жемчуг на тканых золотом покровах.

Иконостас же обретается здесь, в нашем мире, на передней линии фронта, промеж забот и треволнений, как будто готовый принять первый удар. Он заранее приспособлен и под реалии повседневного бытия, и под разрушительное действие времени, всегда неспокойного для России. В любой момент тут можно нечто подменить, подбить, пристроить, подделать, подтесать, подпереть и подкрасить. И никакие привнесенные изменения, несходства цвета, фактуры, размера и формы не будут вызывать ощущения чуждого и постороннего: все по-прежнему будет на своем месте. Так, в Троицком соборе вполне уместно смотрится старинная пробоина от польского ядра на створке железной двери в полуметре от раки преподобного.

Исконно русский человек вряд ли будет вперять взор в многоразличные мелочи и несообразности, да еще и перед причастием. Скорее, душа его будет вознесена в неведомые сознанию выси и дали, пренебрегая скудной немецкой обустроенностью и рассудительностью.

Эту особенность русской души верно подметил великий Гоголь в своей бессмертной поэме: «…Какую-то особенную ветхость заметил он (Чичиков) на всех деревенских строениях: бревно на избах было темно и старо; многие крыши сквозили, как решето; на иных оставался только конек вверху да жерди по сторонам в виде ребр. Кажется, сами хозяева снесли с них дранье и тес, рассуждая, и, конечно, справедливо, что в дождь избы не кроют, а в вёдро и сама не каплет, бабиться же в ней незачем, когда есть простор и в кабаке, и на большой дороге, – словом, где хочешь».

Указанную особенность России и я принимаю всем своим нутром. Нам надо вечно устремляться вперед, к недостижимым и неведомым целям; чуть только обустроившись, окопавшись, осознавши себя на новом месте, тут же выдвигаться дальше. Нам глубоко чуждо восприятие жизни как бытовой слаженности, комфортности, упорядоченности.

Самой жизнью русская душа обречена стремиться, прорываясь к настоящей, подлинной реальности, отвергая чуждое, привнесенное и искусственное; преодолевать все на свете – включая себя – и обретать самое главное в этом преодолении, те основания, на которых сложены весь мир, вся вселенная, вся жизнь наша.

Запись 17.01.2018. Размышления о культовой архитектуре

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

Зимняя сессия закончилась, сегодня – Крещенский сочельник. Я возвратился в больницу к Владику. В памяти остались образы монастырских храмов, крепких и приземистых, будто грибы-боровики, покрытые осенней золотой листвой. «Почему нынешние храмы так отличаются от прежних, старинных?» – подумалось мне. Вроде бы похоже, а что-то не то.

Собственно, что такое храм в наше время?

Сейчас, с учетом пережитого и передуманного, храм представляется мне своего рода «окошком», а скорее «пропуском» в реальность. Четверть века назад, на «заре туманной юности» – в период работы в реставрации – храмы воспринимались мной исключительно как «объекты культуры», требующие наших забот и рачений.

Сидя над чертежами и книгами, я задавал себе вопрос: зачем понадобилось облекать религиозный процесс в столь капиталоемкие формы; ведь изначально задачи отправления культа вполне обеспечивали священные рощи и поляны, реки и ручьи, камни и деревья. В течение всей своей истории люди постоянно что-то строят. Но почему-то среди огромного числа построек, имеющих полезные функции проживания, хранения чего-либо, несравнимо больший ресурс всегда получала культовая архитектура, не приносящая, на первый взгляд, ощутимой практической пользы. По своему масштабу, по общественному вниманию, по вложенному в них труду и таланту культовые сооружения заметно превосходили все остальные типы построек.

Конечно, мы можем ссылаться на отсталость наших предков или социальные условия, связанные с угнетением одних слоев общества другими. Но время идет, а актуальность культовой архитектуры отнюдь не угасает. В эпоху строительства орбитальных станций и проникновения вглубь генома это не может не вызывать удивления. Напротив, мы видим расцвет культового зодчества в России и по всему миру, хотя современные средства коммуникации позволяют любому человеку в любом месте виртуально присутствовать на любом сакральном действии. Чем же можно объяснить явление культовой архитектуры и ее нынешнее второе дыхание? Почему люди настойчиво идут к вере, почему общество культивирует религиозные институты и сооружения?

Рассуждая о корнях религии, зачастую указывают на её организующее значение. Принято считать, что религия является ответом на жизненные вызовы и трудности, способствует объединению людей для совместной деятельности, осознанию общественных ценностей, помогает человеку определить истинные цели жизни и настроить для их достижения всю совокупность человеческих ресурсов – тело, душу, дух, ум, волю, чувства. И помогает устранить из жизни грех, что мешает прямому «попаданию в цель», поставленную свыше.

Основной процесс, обеспечиваемый любой культовой постройкой – это коммуникация. Ведь коммуникация – это связь («religio» – по-латыни), а сакральные места воспринимались нашими предками как порталы связи с иными мирами, как места связывания разрозненных частных представлений о мире в единую картину воссоединения с подлинным. Характер коммуникаций мог быть различным – коммуникации горизонтального уровня, регулирующие отношения в обществе, и коммуникации, выходящие из плоскости повседневного бытия, выстраивающие вертикальные отношения со сверхъестественным миром.

В последнем случае актуальны вопросы: с какими духовными сущностями и каким именно образом осуществляется коммуникация, какой результат мы ожидаем, куда могут вынести нас духовные поиски? Ведь явления духовного мира не обязательно находятся сверху, они могут быть и глубоко внизу. Они могут быть заинтересованы в человечестве, а могут быть его антагонистом. Как, зачем и каким образом нужно общаться с духовным миром, в какие формы должна облекать эти отношения архитектура?

Известны две альтернативы духовного общения – «религия» и «магия». Религия – это связь, предполагающая безграничное доверие к некоей высшей силе и обращение к ее руководству и помощи. Магия, напротив, алгоритм, предназначенный посредством определенных действий дать четкий ожидаемый результат. Это обмен информацией между двумя мирами, обусловленный неким договором и взаимными обязанностями, но никак не взаимным расположением и доверием.

Две эти формы коммуникации требуют совершенно разных духовных практик и форм культовых объектов, но сопоставимы в одном: выживание конкретной народности и отдельной личности напрямую связано с выбором духовной сферы и результативностью общения с ней. Выбор духовного вектора – это выбор судьбы, исторического пути, поэтому и архитектура не остается от него в стороне.

С этой точки зрения многовековой опыт храмовой архитектуры дает возможность увидеть отношение предков различных народов к непростой теме высшей результативности. Ведь выбор «неправильного» божества или менее эффективная форма общения с ним, чем у соседей, могут стоить жизни целому народу, оказать влияние на плодородие земель, успех в торговле, победы в войнах, здоровье потомства и даже красоту женщин! Поэтому становятся оправданными расходы до половины национального дохода на храмы, мало того – нужно правильно определиться с богами, ритуалами и архитектурными формами.

В связи с этим показательна ситуация между Римом и Карфагеном, двумя крупнейшими державами античного Средиземноморья. До периода двухсотлетних пунических войн Рим вел множество войн и заключил десятки союзов с множеством италийских народностей, включив их богов и обычаи в единый пантеон. Но с Карфагеном это не получилось, да и не могло получиться: уж слишком разнилась не просто религиозная практика, а духовная база, при том что культура и архитектура этих стран во многом были парадоксально близки. Но древние римляне понимали, что ни этих богов, ни эти ритуалы невозможно сплавить в едином духовном котле и «…Карфаген должен быть разрушен».

Даже простое лицезрение облика божеств древних обществ – Египта, Месопотамии, Индии, Китая, Греции и Рима, государств кельтов, ацтеков и инков – дает понимание, насколько различались их духовные практики. Также очевидна разница культовых построек монотеистических религий – иудаизма, христианства и мусульманства – с постройками языческих религий.

И очень интересно сравнение традиционных построек с тем, что принесло нам последнее столетие. Вопрос об отношениях канона и эксперимента в духовной сфере был актуален еще со времен фараона Эхнатона. Насколько властитель и поощряемый им творец могут быть свободны в своих поисках? Вдруг эксперимент будет неудачен? Вдруг божеству не понравится его новая обитель или изменения в ритуале? Может ли общество делать такие ставки? Какой результат сможет оправдать подобный риск?

Проблема подобной ответственности оказалась практически снята современной эпохой. Ныне духовное самоопределение стало личным делом каждого. В архитектуре это породило цветущее многообразие формотворчества, свободного от канонов и авторитетов.

Высшей точкой подобного творчества можно считать собор Святого Семейства в Барселоне Антонио Гауди, восхищаться которым принято по определению. В «сухом остатке» получилось не «…плетение узора хвалы Господу» (как образно выразился один из героев романа Уильяма Голдинга «Шпиль»), а гениальное маркетинговое решение по личному брэнду автора проекта, имиджу города и бесконечному пополнению муниципального бюджета из туристических взносов на достройку собора. Нетрудно догадаться, с точки зрения экономики, достройка собора равнозначна гипотетическому выпрямлению пизанской башни – это сразу переведет их в разряд просто красивых сооружений, коих в Европе великое множество.

Действительно, наше столетие добавило в копилку духовной архитектуры множество ярких страниц и интересных глав; но, вернувшись к пресловутому «сухому остатку» начала XXI века, что мы можем увидеть?

Христианские культовые сооружения Европы повсеместно превратились либо в туристические объекты, либо в обузу для муниципалитетов, пытающихся сдать их в аренду, либо найти некое иное использование, к примеру, под проведение пивных соревнований. Большинство великих готических комплексов Англии – красивые руины с подстриженными газонами, где есть туристы, но духовной деятельности нет уже сотни лет. Экспериментирование в протестантизме разделило его на более чем двадцать тысяч религиозных конфессий, столь же увлеченно и плодотворно экспериментирующих и в архитектурной сфере.

Цена вопроса теперь – не благосклонность свыше, а конкурентоспособность на рынке религиозных услуг и туристических достопримечательностей. Архитектурные изыски этому весьма способствуют, вызывая закономерный диссонанс между идентичностью местной паствы (капелла в Роншане Ле Корбюзье, например) и будущим притоком туристов, жаждущих лицезреть очередной шедевр великого мастера. Массовая культовая архитектура, в которой, собственно, и протекает повседневная человеческая жизнь, постепенно утрачивает традиционную осмысленность. Увлекаясь ложными идеалами, она забыла о своей подлинной сути, с лёгкостью примеряя самые различные формы.

Это служение неведомым силам и завело современную архитектуру в состояние глубокого упадка, выхода из которого не видно. Впрочем, в тупике ныне находится не только архитектура, но и все наше ценностно-смысловое пространство.Внешняя красота обратилась пустотой и подменой. Стремясь к «самости» и оригинальности, увлеченно экспериментируя, мы утратили в себе главное – внутреннюю полноту и связь с «настоящим», без которой она не достижима.

Наши предки старались определить и разнести главное и второстепенное, подлинное и фальшь. Эту расстановку приоритетов очень четко показывает архитектура традиционного общества, те самые храмы, «крепко сидящие» на земле. Эта же расстановка ставит острый вопрос и перед всеми нами: на что мы тратим свой ресурс, что уделяем самому главному в жизни? И чьим ресурсом, собственно, мы являемся сами: своим собственным или чьим-то внешним?

Запись 22.01.2018. "HABITEK"

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

2015 год начинался на удивление сочно и жизнеутверждающе. Прямо с первой сессии учебы в Лавре мы поехали на Рождественские чтения в Москву, в университет Дружбы народов. Возвратившись в Воронеж, я был «по горло» поглощен работой инновационного предприятия. Прошлый год завершился благополучно: миллион рублей уже лежал на счете, еще пятьсот тысяч ожидались во втором полугодии. Деньги, конечно, небольшие, но мы и не думали сидеть на месте – «крутились», искали заказы, деньги на счете нас нисколько не расслабили.

Режим жесткой экономии и учета каждой копейки я обозначил сразу же, на очередном собрании в фирме. Учредители были заметно расстроены тем, что заветный миллион не пролился золотым дождем на их умные головы. Моя позиция была четкая: «золотые дожди» – с заработанных денег. Что мы имеем сейчас – это крохи. И пойдут они на развитие. Чтобы уложиться в бюджет, зарплаты я установил копеечные: сам получал семнадцать тысяч рублей в месяц, сотрудники – чуть поменьше. В начале года в штат компании входило четыре человека, весной – шесть, летом – десять, к сентябрю – пятнадцать. На фоне повсеместного падения рынков, массовой безработицы мы создавали новые рабочие места.

В областной газете я прочитал, что нашему правительству создание одного рабочего места обходится в пятьсот тысяч бюджетных рублей. В инновационной сфере эти расходы на порядок выше. Мы же за год создали пятнадцать мест – сто тысяч рублей субсидии в расчете на одно место. Причем только в штате, не считая тех, кто работал по совместительству, по договорам подряда. И работы, и энтузиазма у всех было в избытке. В апреле мы приняли участие в региональной выставке «Строительство», там наша разработка была удостоена золотой медали и диплома первой степени.

В это же время в нашем городе проходил тур отборочной сессии Фонда развития интернет инициатив (ФРИИ). Мы прошли через жесткое сито отбора и удостоились участия в программе предакселерации ИТ-стартапов. К тому времени наш проект стал называться «HABITEK – система автоматизированного проектирования частных жилых домов». Нам выделили куратора, обозначили контрольные точки на ближайшие два месяца. Теперь наша работа сфокусировалась на двух основных задачах – создание прототипа системы онлайн-проектирования и его коммерциализация.

Финал отборочной сессии был намечен на конец июля, сулил он много «вкусного» – почти полтора миллиона рублей инвестиций и трехмесячную очную акселерацию в головном офисе ФРИИ, в Москве. Ради такого приза стоило постараться.

В самый разгар предакселерационной горячки на нас висело несколько серьезных дел: отчитаться перед областным правительством за субсидию, закрыть полугодие перед фондом Бортника и подать заявку на очередной транш, съездить в новый город Иннополис, выйти в финал ФРИИ и, если получится, попасть на акселерацию в Москву.

Отчеты мы сдали, финансы выверили все до копеечки. Также все в порядке было и с наукой, и с коммерциализацией. Недаром десяток лет назад работе с отчетностью меня учили в швейцарском фонде с присущей им дотошностью и скрупулезностью.

Наша заочная акселерация во ФРИИ тем временем подходила к концу. Контрольные точки мы в основном выдерживали, финал в июле тоже оказался удачным. Теперь мы ждали только официального подтверждения участия в осенней очной программе. Спустя месяц напряженного ожидания, мы его получили. Всего нас оказалось две дюжины финалистов. На тот момент проект «HABITEK» оказался первым и единственным, попавшим в акселерационную программу ФРИИ из Воронежа, да и вообще, из шести областей Центрального Черноземья. Это был настоящий триумф всей нашей команды!

В дополнение к этому Фонд Бортника обрадовал нас новостью, что с этого года наша Воронежская область принимает участие в софинансировании проекта. А это еще восемьсот тысяч рублей в конце года. С рынком работа у нас шла целый год: мы рассчитывали при поддержке ФРИИ на порядок увеличить наши продажи уже во втором полугодии. Для этого все складывалось: лучшие специалисты России в ИТ-коммерции, офис в Москве, деньги на продвижение.

Перспектива трехмесячной удаленной работы в столице требовала наведения порядка внутри компании. Хотя понятие порядка в инновационном предприятии – весьма относительно. У нас развитие, а не функционирование; а развитие всегда неопределенно и неустойчиво, развиваясь не по экспоненте, а по синусоиде, а зачастую улетая сразу в безотрадную зону отрицательных величин.

В августе-сентябре я уволил тех, кого давно собирался уволить; принял тех, кого считал необходимым в новых условиях. С собой в Москву я планировал взять еще двух-трех человек. Когда через службу занятости я выставил вакансии на несколько рабочих мест архитектора, я был поражен. К нам ринулся чуть ли не весь город. Молодые, со стажем, с опытом и без – в большинстве своем готовые работать за очень небольшую плату. Рынок был мертв, архитекторов отовсюду сокращали, новых рабочих мест не было вообще. Только у нас работы был край непочатый, да и фонд зарплаты на ближайшие полгода-год был обеспечен.

Запись 27.01.2018. Иннополис

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Последние четверть века в нашей стране новых городов вообще не строилось. В «десятые» годы были заложены два новых города – Иннополис и космодром «Восточный». Про проблемы космодрома все мы наслышаны. Идея создания города инноваторов под Казанью была мне известна с момента ее оглашения, отнесся к ней я с чрезвычайным скепсисом.

Во-первых, потому что сам читал студентам лекции по территориальному развитию. При советской власти в среднем открывалось до десяти городов в год, на эту задачу работали сотни проектных институтов. Сейчас от этих институтов, да и от всей отечественной теории градостроительства, ничего не осталось.

Из новых городов советской эпохи, таких, как например, Тольятти или Набережные Челны, ныне практически все оказались в крайне проблемной ситуации. А тут – презентация нового города, да еще при известном нам всем уровне коррупции и социальной нестабильности. Во-вторых, что мной было уже отмечено выше, все искусственные образования имеют очень непростую жизненную траекторию, быстро стагнируя.

Так что идея съездить и лично посмотреть результаты трех лет строительства инновационного города меня вдохновляла. А тут, кстати, мои новые знакомые из Казанского технопарка направили нам приглашение принять участие в международной конференции РИФ-Иннополис 2015. И еще одно событие было там запланировано – торжественное открытие города Иннополис с участием премьер-министра Дмитрия Медведева.

Чтобы успеть осмотреть город, приехал я туда много раньше начала официальной части мероприятий. Объекты осмотра находились недалеко друг от друга, все прочее – сплошная стройплощадка, а скорее – пустырь, на котором вовсю трудилась тяжелая техника. Но и построенное впечатлило.

Первым бросился в глаза огромный семиэтажный цилиндр технопарка имени Александра Попова – самое высокое здание в городе. Недалеко за ним – ИТ-университет, связанный надземным переходом с корпусами студенческого кампуса, через дорогу – огромный спортивный комплекс. Практически готовы были уютный жилой микрорайон, состоящий из многоквартирных домов и таунхаусов, здания школы и двух детских садов. Все это было пусто, людей ни на улицах, ни в зданиях, кроме персонала, практически не было.

Программа Форума была чрезвычайно насыщена. Два дня работы, сотни участников со всей страны, полторы сотни докладов, несколько десятков секций. Узнал я там много нового и полезного для себя: позиции России на мировом IT - фоне выглядят достаточно впечатляюще: мы – номер один в мире по уровню проникновения мобильной связи; номер один в Европе по числу интернет-пользователей, русский язык – второй, после английского, по популярности в мировой сети интернет. Через три года почти все население нашей страны будет иметь доступ к широкополосному интернету, а Россия станет крупнейшим потребительским рынком в Европе. Каждый третий, работающий в нашей стране, занят в наукоемких отраслях экономики, более миллиона работает в сфере, связанной с интернет-технологиями. Доход на одного работника в этой сфере почти в семь раз превышает показатели традиционных отраслей.

Городов – мировых столиц IT – в мире сейчас насчитывается с десяток. Два из них – в США, по одному – в Китае, Индии, Бразилии,Южной Корее, Германии, Испании, Малайзии, Великобритании и Израиле. Вот и у нас решили создать свои зоны прорывного развития – Сколково и Иннополис.

Ну, про Сколково я уже писал, не сильно впечатлили меня его «прорывы». Ассоциации были скорее сходны с космодромом «Восточный». Что было особо приятно на конференции, упомянули наших благодетелей – фонд ФРИИ, на сегодняшний день крупнейший в Европе и третий в мире по посевным инвестициям в информационные технологии, активно работающий над созданием конкурентных отечественных продуктов и помогающий им в продвижении на глобальные рынки.

Еще из приятных новостей были слова премьера о необходимости помощи этому процессу, создания комфортных условий ведения инновационного бизнеса. Сам Иннополис предоставлял действительно беспрецедентные условия будущим резидентам. В этом отношении он представлял собой идеальную площадку, несравнимую с вузовским инкубатором или производственным технопарком.

Спустя год, я еще раз посетил Иннополис с уже подготовленной заявкой и бизнес-планом, встретившись с мэром города и ректором университета Иннополиса. Наш проект вполне укладывался в набор требований, предъявлявшихся к будущим резидентам. Остались мелочи: выйти на заданную орбиту при помощи ФРИИ, сдать годовой отчет по фонду Бортника и с весны шестнадцатого года запускать процесс обустройства семьи и компании в Иннополисе.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. «РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО», в которой мы делаем свой выбор и склоняем голову перед неизбежным

Запись 01.02.2018, «Голодные игры»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Сентябрь в московском офисе предстал полной противоположностью тихой благодати августа в Лавре. Сам офис был огромен, занимая пару тысяч квадратных метров, наверное, весь седьмой этаж престижного офисного центра «Сильвер-сити» на Серебрянической набережной, бок о бок с высоткой бывшей штаб-квартиры ЮКОСА. Вся наша команда финалистов разместилась в одном большом, хорошо оборудованном зале, метров на пятьсот общей площади. На каждую команду полагалась пара столов, компьютеры у всех были свои.

Имелось там все пригодное для жизни: кухня-столовая, спальные боксы, кабины для телефонных переговоров, туалет, душ, помыть, постираться. В цокольном этаже я обнаружил большой фитнес-центр. Этот факт чрезвычайно меня обрадовал – я сразу же оформил абонемент на три месяца.

Поселился в Москве в давно облюбованном хостеле на Чистых прудах, во дворе Академии живописи, ваяния и зодчества, в высотном дореволюционном доме, где некогда была студия известного живописца Касаткина. В этом хостеле я всегда останавливаюсь во время моих командировок в столицу. Ходу до офиса оттуда было полчаса, это как зарядка. Мои сотрудники тоже присмотрели себе подобные бюджетные гостинички. А обедать я приноровился в подвальчике вузовской столовки неподалеку – сытно и достаточно недорого.

Происходящее с нами очень напоминало сюжет фильма «Голодные игры». Те же две дюжины участников, то же понимание, что к финалу останутся далеко не все. Если один-два – и это неплохо. В инновационном бизнесе смертность очень высока.

Церемоний с нами не было.Сразу поступила вводная: если какой проект «умирает», пусть умрет сразу, не мучаясь долго. Еженедельно, как и в весенней предакселерации, нам давали реперные точки. Работать приходилось до двух-трех часов ночи. Иногда я ложился спать на полу в офисе, под столом, сдвинув в сторону кресла и коробки с документами. Все вечера были заполнены учебными программами, выходные тоже были рабочими.

Каждую неделю мы были обязаны выдвинуть и протестировать очередные гипотезы. Четко фиксировалось, каким темпом и куда кто движется. Отстающих очень жестко третировали, передовикам не давали расслабиться. Наша разработка сразу выделилась на общем фоне. Продукта с такой технологической претензией не было ни у кого. Что было: сервисы для юристов, риэлтеров, банков, служб стирки белья, доставки ужина, продажи машин и много всего по мелочи.

В октябре я на неделю вырвался в Воронеж на очередную региональную строительную выставку, где наша разработка получила очередную, вторую за этот год, золотую медаль и диплом первой степени. Мы направили в Роспатент на регистрацию созданную интеллектуальную собственность – программу ЭВМ "Система автоматизированного проектирования малоэтажных жилых домов «HABITEK»" и базу данных "Геометрическое представление интерактивных адаптивных прототипов малоэтажных жилых домов".

Другим важным успехом, целиком благодаря поддержке ФРИИ, стало участие в программе компании Microsoft. Наш проект им понравился, нас включили в партнерскую программу технической поддержки и предоставили облачный грант на услуги платформы Azure. К этому прилагалась возможность регулярных стажировок в корпоративном отраслевом акселераторе компании. Сроком на три года эквивалент стоимости поддержки составлял триста тысяч долларов. Переводя на простой язык, это значило, что вместо Запорожца нам дали в руки Ламборджини. А именно: безграничные вычислительные и технические мощности расчетных центров Microsoft. Технические проблемы, еще пару месяцев назад казавшиеся нам практически неразрешимыми, получали простой метод решения.

Первая же стажировка троих наших ребят в офисе Майкрософта на Крылатских холмах буквально нас окрылила. За пару дней ребята качественно переработали архитектуру сервиса, провели полноценное нагрузочное тестирование, смогли нарастить мощь сервиса и сделать его отказоустойчивым, доступным и масштабируемым – high-quality service, как сказали наши коллеги из США.

Обстановка в офисе опять вернула к памяти фильм «Голодные игры»: рядом с рабочей комнатой стояли столы, обильно накрытые всякой изысканной снедью – подходи, бери, все for free, бесплатно! На стенах висели большие мониторы, а на них быстрой чередой мелькали презентации перспективных разработок Майкрософта.

Я смотрел и задумывался. В одной из игрушек красивая и сильная команда киборгов, все молодые, но разного пола и цвета, подавляет бунт где-то на Камчатке. А кто бунтовщики? Некие «Предтечи», видимо, безнадежно отставшие в борьбе за выживание с новыми хозяевами жизни. Ход игры не оставлял сомнений, на чьей стороне стоит участвовать, да и вообще быть.

Я подумал о том, что мы разрабатываем программу, которая заменит человеческий разум искусственным интеллектом в самой традиционной сфере – проектировании частного жилища. Я чувствовал, что это неизбежно произойдет с нами или без нас, как это уже произошло во многих других областях.

Процесс идет, он необратим и вполне нагляден. Не просто смена «отсталого» и «темного» «передовым» и «просвещенным». На наших глазах происходит коренная ломка самого «Человека Разумного», превращение его в нечто радикально иное, чем человек. Мы упорно работаем: влезаем в геном, программируем, создаем технологические устройства, проводим социальные и культурные эксперименты. Осталось совсем немного, может быть, пара-тройка десятилетий, возможно, ещё раньше, когда человек массово превратится в нечто совершенно невиданное и чуждое нашим сегодняшним представлениям о самих себе.

Дожевывая третий шашлык со стола, бесплатно накрытого нам одним из творцов и хозяев мира глобальной виртуальности, я ощутил себя, подобно известному датскому принцу, на развилке: «быть или не быть», в самом прямом смысле. Лететь, сломя голову, в тупиковый тоннель вместе с давно переставшим контролировать скорость и курслокомотивом истории; отождествиться с набирающим мощь миром киборгов и искусственного интеллекта – где полное отрицание человека всего лишь вопрос времени? Либо остаться в тонущей лодке настоящего, «традиционного» человечества, сохраняя право на все сокровища, достижения, смыслы нашей истории – которые неизбежно уйдут «на дно» вместе со всеми нами.

Через пару недель роли «героев» предложили и нашей команде в виде участия в реалити-шоу. В нем три проекта-лидера были назначены продвигаться бок о бок, под пристальным взором ведущих и интернет-наблюдателей, со всеми нюансами и проблемами их развития. На вершине, как тому и положено, должен был остаться кто-то один.

Запись 03.02.2018. Наш первый юбилей в больнице

Категория: БОЛЬНИЦА

Вот мы и добрались с Владиком до нашего первого больничного юбилея. Ровно год назад, в начале февраля, прямо с сеанса МРТ на «скорой» его отвезли в больницу.

На здоровье Владик давно, еще с лета, жаловался, да и до того проблемы были. Да и у кого из наших ребят проблем со здоровьем нет, особенно когда их утром на зарядку ставишь или сделать что просишь поперек их охоты. Все – враз больными становятся. Попробуй, дай кому поблажку.

Вот и Владик – то одно, то другое. Болит, говорит. Раз в кадетском корпусе на попку уронили: один здоровячок на шею поднял, да не удержал. Чуть боли стихли – второй случай. Выдернули табуретку, когда садился. Шутят так там ребята, кадеты как-никак, энергии много. Да и в раннем детстве перелом позвоночника у Владика был, компрессионный. Отвезли в клинику, в один раз – МРТ, в другой – рентген сделали.

– Все хорошо, – врачи говорят, – все цело. Нет там никаких трещинок и смещений. Ударился парень копчиком, гематома – поболит, пройдет. Все в этой жизни проходит, ждите.

Мы ждем. В октябре перевели сыночка из кадетского корпуса (где он к тому времени уже два года отучился) в местную сельскую школу, а то в корпусе совсем невмоготу стало. А дома – ничего, чувствуется, но вроде жить не мешает. Время идет, гематома не проходит. Надо бы в город на очередное обследование съездить, да время никак не выберем. То дела, детки, хозяйство, то сессия зимняя в Лавре подступила.

Вернулся с сессии – мама умерла. Как раз на Крещение. Похоронили маму и повезли, наконец, Владика в город. На МРТ сыну плохо стало – судороги. И началась наша больничная эпопея: анализы, капельницы, уколы.

Запись 04.02.2018. Перезагрузка назрела

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вообще, без проблем бизнеса не бывает, тем более инновационного, где все в тумане, неопределенно и неустойчиво. Я в этой каше варюсь уже четверть века, привык. Но проблемы были не только внутри команды: наши «кураторы» намеренно «закручивали гайки», усугубляя и без того непростую ситуацию.

Психологическое давление напоминало в чем-то финал Лукодонья; но тут мне было уже попроще – опыт, как-никак. А спать по несколько часов в сутки целые недели кряду выучила еще Советская армия. Да и «порчу», вроде, не наводил никто, как это уже имело место в моей практике. Моим соратникам, напротив, хотелось спокойствия и стабильности, они открыто недоумевали, зачем все это происходит, нехорошо так к людям относиться. Ни опыта гвардейской Таманской, ни бизнеса «девяностых», к их счастью, у ребят не было. Отношения накалялись очень быстро, переносилось все это нелегко.

Как-то, следуя в офис с обеда, я решил изменить маршрут и пройти чуть стороной. Иду во дворе обычного дома – пятиэтажка, дореволюционная, правда. Слышу: вверху звон колокольный.На подъезде – вывеска: храм Ильи Пророка, на Воронцовом поле, Московский Патриархат. Свои, не сектанты.

Поднимаюсь наверх, внутри – вроде как квартира, иконостас, иконы кругом, пять бабушек, две девушки на клиросе и батюшка – статный, с преогромнейшей черной бородой. Я решил постоять немного, хотя дел – через край, опять до трех ночи. Постоял всю службу, почти три часа. Такой благодати давно не чувствовал, как на крыльях парил.

Вот этот храм меня все эти недели «на плаву» держал, без него не представляю, как бы выстоял. Службы там не каждый день были, но как мог – ходил. Приходишь – будто в тебя из автомата стреляли, в упор, такие ощущения у меня тогда имелись. Стоишь и чувствуешь, как у тебя словно раны затягиваются.

Ранее мне случалось работать с йоговскими практиками медитации и аутотренинга, но здесь было качественно иное. Как и пять лет назад, в момент кризиса Лукодонья, я физически ощущал присутствие внешней силы, наполняющей меня жизнью. Это нельзя было даже назвать поддержанием жизненных сил, скорее, проявлением чего-то нового внутри тебя.

Храм становился буквально родным домом; как мог, туда выбирался, жизни без этого храма не представлял. Скоро меня там за своего считать стали. По субботам, после службы, даже подкармливали: голодновато мы в акселераторе жили, экономили на всем; лицом я был с такой жизни осунувшись сильно. И я, как мог, посильно помогал по стройке: здесь принести, там пособить.

Мои на меня пургу погнали: – Работать надо, а директор Богу молится, по храмам ходит! Работать надо больше!

Про «работать надо больше» – мы на Лукодонье уже проходили, опыт имеем, спасибо. Поздняя осень – не самый лучший период для проектирования коттеджей. Заказов не было вообще, ни в Воронеже, ни в Москве. На рынке вовсю демпинговали, перебивая цены друг у друга. Интернет пестрел предложениями – «проект коттеджа за десять тысяч рублей». Сбивали цены и клиенты, и архитекторы, делая процесс качественного проектирования полностью бессмысленным. Продержались мы полтора месяца, на второй транш выйти не удалось. Причины – чисто субъективные.

Решение могло быть только одно – сократить фирму до трех-пяти человек и сосредоточиться на полной перезарузке проекта. Заново переосмыслить модель, переписать программные коды, функции персонала и отношения в команде учредителей. Я сделал решительный шаг – предложил партнерам продать мне доли и выйти из бизнеса. Либо купить у меня мою долю и делать все, что им покажется правильным. Ни то, ни другое решение принято не было, поскольку это тоже выводило партнеров из состояния комфорта.

У людей с ментальностью преподавателя отношение к бизнесу очень простое: фирму открываем – деньги идут; что пришло – по карманам. Момент, когда проблему было можно решить, мы упустили, из акселерации практически вылетели. Компания оказалась неуправляемой; как далее руководить, мне, как директору, стало совсем неясно.

Помимо храма, душевный покой мне придавали периодические посещения бесплатных концертов Центральной музыкальной школы в Малом Кисловском переулке. Скрипка, виолончель, фортепиано – в детском исполнении это звучало буквально «райской музыкой». Недалеко, на Большой Никитской улице, располагалась Московская консерватория, куда я тоже регулярно наведывался, обнаружив и там наличие доступных мне концертов: либо бесплатных, либо по сто рублей за билет, что было ценой совсем уж символической.

Свою ношу я продолжал тащить, как тот «чемодан без ручки», но по-прежнему бросать в тлеющую топку последние силы своей души смысла уже не видел.

Кураторы из ФРИИ всеми силами старались удержать «на плаву» тонущее предприятие, которое было на вполне хорошем счету. Нам твердили, что конфликты – дело обычное, по-другому просто не бывает. Но по-другому уже никто не хотел. Хотели спокойной работы в уютном офисе, стабильной зарплаты, доброго и заботливого начальника, утирающего сопли и слезы.

А чего хотел я? Все эти годы я платил как мог, за создание чего-то нового – того, что мнилось мне ценным и значимым: утирал сопли сотрудникам, нанимал и увольнял, пресекал воровство, глупость и разгильдяйство, разрешал конфликты в коллективе, закрывал кассовые разрывы – залезая в свои, а порой, и в чужие карманы, отрывал себя от семьи, проводя в делах вечера, а порой и выходные. Стоило ли оно того, по большому счету?

Тащить «чемодан» дальше – ни сил, ни желания уже не находилось. Да еще и государство добавляло свои гирьки на весы моего выбора. Сначала областное правительство отказало нам в совместном финансировании заявки с фондом Бортника. Сослались они на дату подписания договора с Фондом – три дня до нового года. И предусматривал он финансирование следующего года.

– Все правильно.

– Нет не правильно. Чтобы получить финансы на 2015 год, договор должен быть подписан именно в этом году, а у вас – на три дня раньше!

Мы подготовили письмо от наших вузовских юристов за подписью ректора. В ответ пришла отписка за подписью руководителя департамента, что никаких денег мы не получим.

Далее – вылезли претензии правительства к отчету по субсидии. Когда мы подавали заявку, специалист из администрации указал, что перед подачей заявки мы обязаны произвести оплату нашей части расходов по проекту. Это значит, что если просим субсидию пятьсот тысяч рублей, то десять процентов от суммы субсидии – пятьдесят тысяч – должны предварительно сами потратить на технику и принести платежки и накладные. Мы это сделали.

Специалист из другого отдела сказал, что эти расходы учесть они не смогут, так как мы произвели их до подписания договора. Нужно повторить эти расходы еще раз. На еще раз денег у нас не было: все было распланировано до копеечки, да и дважды покупать одно и то же оборудование было явно бессмысленно.

Но это еще цветочки. Когда мы подавали заявку, доллар стоит тридцать рублей, под эти цены все расчеты и делались. Когда нам перечислили деньги – за пару дней до Нового года, – он был уже под семьдесят. Соответственно, запланированное к покупке оборудование существенно поднялось в цене, и, чтобы его купить, нам пришлось подсократить другие статьи расходов.

В правительстве нас обнадежили, сказав, что этот вопрос будет улажен на момент сдачи отчета и что никаких письменных заявлений не требуется. На момент сдачи отчета дела предстали совершенно иным образом. Что некий виртуальный перерасход одной из бюджетных статей в размере двадцати с лишним тысяч нужно вернуть. Мы с этим не согласились. Тогда нам пересчитали требования и выставили сумму к оплате уже более ста пятидесяти тысяч, грозя подать на нас в суд.

«Зазеркалье» радостно потирало руки, переходя уже к прямому рэкету. Воронеж город тесный. Ряд компаний моих знакомых регулярно получали субсидии из бюджета на разные инновационные затеи. На руки им стабильно достается одна пятая часть, все остальное уходит «наверх». Понятно, что на «одну пятую» никаких технологических инноваций устроить невозможно, да это и не требовалось. Насколько я знаю, претензий к этим компаниям ни от кого никогда не поступало. А к нам вот поступило.

Следом – валом пошли проверки и из других инстанций. Сначала из трудовой инспекции в ответ на жалобы сотрудников о задержке заработной платы. Далее – из полиции: почему мы заработную плату до сих пор не выплатили. К каждой проверке требовалось предоставить немало отчетности по списку из шестнадцати пунктов. Короче, вместо «свободного полета», нашей «ласточке» предлагался бег с препятствиями по пересеченной местности. С дополнительным отягощением, а также пребыванием в состоянии активной мишени.

Возможно, что худо-бедно, отплевываясь да отхаркиваясь, как зэк на морозном лесоповале, и дотащил бы я свой «чемодан» до места. И сопли бы утер, и конфликты бы разрешил, и кассовые разрывы – очередной раз, не впервой, слава Богу – закрыл бы. Но при таком раскладе – как тот самый зэк, понимающий, что на этот раз он точно «дойдет», не дотянет – я начал (как нас и учили во ФРИИ!) срочно тестировать иные гипотезы.

Их было две. Первая – попытаться перезагрузить предприятие. Новое юридическое лицо, новые партнеры, новая бизнес-модель. Большой путь мы уже преодолели, опыт был наработан, что делать дальше – понятно. Дорога в Иннополис проторена, заявка подготовлена и получила предварительное одобрение; оставалось только запустить формальную процедуру.

Перспективы переезда в Татарстан меня не пугали, семья тоже была не против. Продолжать тянуть фирму с нынешним составом в нынешнем состоянии смысла уже не имело. Загодя я начал готовить новый бизнес-план, подбирать кандидатуры новых соучредителей и сотрудников в новое предприятие.

Однако я понимал, что перезагрузка – дело небыстрое. В активе – пятеро детей и съемная квартира, за которую двадцать пять тысяч рублей надо каждый месяц выкладывать. Про зарплату в вузе говорить даже не буду, тем более что мои полторы ставки доцента за два года были ужаты до одной четверти.

Семьдесят пять долларов в месяц. Для семьи из семи человек с единственным кормильцем. Африка. С деньгами, как всегда, было напряженно. Все что имелось, в проект уже было вложено. Второй гипотезой виделся возврат к многократно продуманной, проговоренной и выстраданной идее переезда в сельскую местность.

Запись 07.02.2018. Покупаем домик в деревне

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Все эти мысли требовали утряски и дозревания. А тут как раз вовремя и сессия в Лавре подошла. На сей раз – единственный за все время – зимой 2016 года нас собрали не на Рождество, а непосредственно перед Новым годом. Пост на дворе, так что праздник мы отметили аскетически, в монастырской гостинице, без спиртного и обильных кушаний. Понемногу в учебе и до Рождества добрались.

Лавра, как всегда, расставила все по местам: в жизни, работе, учебе. Ярчайшие ощущения интеллектуального полета сменил повседневный труд шахтера, вгрызающегося глубоко в самую толщу породы. Чувствовал я себя буквально как пожилой человек, «как негр преклонных годов», взявший впервые в руки букварь с простыми словами о самом главном; доходило все непросто, с трудом, понемногу. Насущный хлеб заменил смакование кулинарных изысков. Осталось самое простое – перевести понимание в бытие.

В одной из читанных вечерами книг наткнулся на слова Тихона Задонского, приведу по памяти, не дословно: «Путь спасения есть путь поражений. Идешь, падаешь, опять встаешь и идешь. И так до самого конца». Меня поразило! Я соотнес ее с черчиллевским определением успеха как «… пути от одной неудачи к другой с нарастающим энтузиазмом».

Вроде бы, насколько похоже! Притом, что с одной стороны – смирение и упование на Господа, а с другой – «нарастающий» энтузиазм и упование на себя самого. Точно как у Пер-Гюнта, чуть было не ставшего троллем в таком «самоупоении» и обнаружившего единственное оправдание всей своей жизни в «вере, надежде, любви» Сольвейг, ждавшей его всю жизнь.

Мысли улеглись, споры закончились, начались поиски – что купить, где купить, на что купить. Где искать дом, в принципе, я уже знал. Ровно десять лет назад, в январе 2006 года, мы оказались в селе, накрепко привязавшем к себе наши души. Но в то село путь нам был заказан: в одну воду дважды не войдешь, утекло все.

Опять, как и десять лет назад, проверяя чувства рассудком, мы «прошерстили» всю область, просмотрели сотни объявлений и посетили десяток домов в разных районах и направлениях. Вариант, полностью нас устроивший по совокупности параметров, чудесным образом оказался в той же местности, по той же трассе, на том же берегу Дона, километров в пятнадцати ближе к городу.

Денежка небольшая у нас имелась. Еще с рождения Димы, с ноль седьмого года, лежало у нас четыреста тысяч материнского капитала, использовать которые мы никак не могли. В активе была еще старенькая дача, которую я строил собственноручно, возвратясь из армии. Переговорив с мамой, дачу мы выставили на продажу. К апрелю уже подобрался покупатель.

Село – час езды от Воронежа, трасса – очень хорошая. Называется село – Сторожевое, имеет оно за плечами почти четырехсотлетнюю историю, будучи в составе засечной черты, созданной еще при Борисе Годунове. Ехать до города минут сорок. В пробках в городе дольше стоим. Кризис цены уронил: хозяева робко просили миллион и – торг уместен – уступили.

Выбранный нами домик стоит практически на окраине села, на выгоне, рядом с бывшей колхозной фермой. Сразу за домом начинается большая лужайка, переходящая в поле с одной стороны, с другой – в холмы и узкую долину между ними. До центра села чуть более полукилометра. Минут десять пешком, если с детишками. Там же школа, храм, клуб, сельсовет, сбербанк, почта – все, что еще в селе полагается. Участок – почти гектар земли и домик с пристроенной времянкой – почти сто метров площади. И еще столько же хозпостроек: гараж, кладовки, мастерские. Большое хозяйство когда-то было, крепкое.

Осмотр дома одарил нас и первыми знакомыми на селе. Стоял февраль месяц, ездили мы в ту пору по области много: места, дома, людей смотрели. А тут то снег выпал, то сырость пошла; пока вокруг дома обойдешь, пока в саду сарайки осмотришь – горлышко уже дает о себе знать. Сюда уже с «горлышками» приехали. Снег по колено, у дома, понятно, не чищено, пока через снег, пока внутрь, пока по сарайкам прошлись – ноги опять все мокрые. А тут, смотрим – соседи через дорогу кличут. В гости.

Вот так, первый раз увидели – уже в гости. Ну мы и пошли. А там уже борщ на плите горячий и к борщу чего-то прилагается. Но мне борщ запомнился, он нас с Галей к жизни вернул; как отведали, так сразу похорошело. Пока мы за столом сидели, обувь с носочками на котле подсохли, отогрелись.

А тут еще, когда мы сарайки-погребки смотрели, я бутылочки некие обнаружил в загашнике. Нет, чтобы утаить – не куплено еще, указываю на них хозяину, который сарайки отмыкал, – смотри, мол. Он – нюхать сразу. Одну в сторону ставит – дело унюхал, самогон домашний. Это не он прятал, еще дед покойный заначил. Ну мы к борщу ее и усугубили. И тут даже прелый снег искриться начал. Думаем, хороший дом, надо на нем поиски останавливать.

В марте – ударили по рукам, отдали задаток и, не дожидаясь совершения сделки, тут же начали обустройство. Галя по снегу клубнику сажала, я затеял обрезку деревьев. Разобравшись по многочисленным сарайкам, обнаружили кучу разнообразного инвентаря, инструменты для землеобработки: ручные культиваторы-рыхлители, окучиватель двуручный, картофелесажалка, маркер и даже плуг для лошади. Многое из этого нам пригодилось, остальное лежит в гараже.

Как снег сошел, стали с Галей участок в порядок приводить. Когда-то участок пахался, потом был заброшен и обильно зарос множеством живописных растений: полынью, чертополохом, молочайником. Обрабатывались лишь пара соток под кабачки и огурцы. Самую середину былой пашни занимал ковер осота. Началось все наше земледелие с расчистки огорода от многообразного бурьяна. Косили, рубили, в кучки складывали, а затем этой травой грядки покрывали.

Тут надо добавить, что хозяйка наша – биолог по первому образованию. Да еще с красным дипломом. Опыт деревенской жизни у Гали, как и у меня, присутствовал с детства, земли она не боялась. В ту пору начали много писать про органическое земледелие. В интернете – обилие статей и роликов, как красиво все может получиться. Вот и наша мама решила от экспериментов на дачной грядке перейти к более серьезному вхождению в сельское хозяйство.

Легкой жизни мне это не сулило. Одно дело – трактор пригнать да распахать участок. Совсем другое – пройти его с тяпочкой и граблями, да биомассой сверху покрыть. Ты ее наготовить попробуй, эту биомассу. В первый год засадили соток пять-шесть. На большее сил не хватило.

Вот и учебный год у детишек закончился – каникулы начались. В начале июня мы всей семьей окончательно поменяли город на деревню, перевезя туда детишек и весь наш скарб из снимаемой городской квартиры. Круговорот сельской жизни – уже в третий раз, после Вологодчины и Лукодонья – затягивал меня в свои объятия. Опять в моей жизни открывались новые страницы, появлялись новые надежды, начиналась новая глава – перспективы которой, однако, были более чем туманны.

Запись 10.02.2018. Наш пятый переезд

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Этот переезд – уже пятый по счету за последние десять лет. В 2006 году мы переехали из уютной сталинской квартиры в самом центре города Воронежа в загородный коттедж в поселке Тенистый. Пока жили в коттедже, начали обустраивать себе домик в селе Урыв-Покровка, но там не судьба оказалась. Из коттеджа перебрались в одиннадцатом году в скромный домик у Пивзавода. Через год нас попросили. Временно мы устроились в большой и светлой квартире в районе цирка, в самом центре города, да и продержались там почти четыре года – уж больно с хозяйкой и соседями повезло.

И вот опять село – Сторожевое. Жизнь как у молодого лейтенанта. Чемодан, жена, дети, гарнизоны, задачи. Приехали – сразу детишек записали в местную школу. Учеников на тот момент у нас было уже четверо, Алеша в этом году в первый класс пошел. А в классах здесь – по пять-семь человек. Всего-то в школе – полсотни детей на одиннадцать классов.

Хозяйство завели сразу – козочек, курочек, индюков, пчелок три улья. Понятно, кошечка-собачка, как без них. Понемногу, но всего. К дому руки приложили, лучше всякой городской квартиры получилось. Котел газовый, свет-вода и еще две печки. Если что – дров кругом прорва, нарубил – топи! Квартира у нас в городе осталась, если работа или заночевать придется, но основная семейная жизнедеятельность понемногу переместилась поближе к земле.

Как обустроились, начали вокруг дома порядок наводить. Все своими руками, без сорока работников, как в Лукодонье. Я вырубил обильные заросли вишни, сплошной массой окружавшие участок. Выкопал и обустроил две сливные ямы из туалета и кухни по разные стороны дома. Заодно и кухню в порядок привел, все поставил, прикрепил и повесил.

Вот уже июль подошел, надо сено на зиму заготавливать. Где-то сам накосил, где-то сельсовет помог. Вот так весь год в сельских трудах и прошел. Собрали урожай, два погреба набили и много чего наготовили.

О такой жизни мечталось давно. За пять часов выспишься лучше, чем в городе за восемь. Тишина, воздух свежий. Каждый день козочки приносят по пять-шесть литров свежего молочка. Купи такое в городе!

Основная работа, что здесь, что в городе – интернет везде ловит. И за детей спокойно, где бы они тут ни бродили – чужого человека в деревне сразу заметно, пару-тройку раз мимо пройдет – спросят, узнают, доложат. Все здороваются, часто спрашивают, нужна ли помощь какая.

В городе до переезда мы жили в многоэтажном доме почти на три сотни квартир. Восемьсот человек. Столько же народу и в нашем селе. На лестничной клетке мы не знали никого, здоровались только у лифта. В подъезде поддерживали отношения с одной семьей, даже подружились после. Больше во всем доме особо никого и не знали, хотя мы с Галей люди контактные.

В селе – совсем другое дело. С одними пообщались, с другими – там, глядишь, уже всем про тебя все известно. Забрел малыш Сережа невесть куда – нашли и доставили по нужному адресу. Заходим в магазин недавно, в дверях мужичок, здоровается и спрашивает: – Ну как дела? Обустроились? Может, помочь чем надо? Первый раз этого мужичка видим, но удивления нет – обычное дело.

Помогали нам много. Когда сено нужно на зиму, так председатель разрешил скошенную по селу траву забирать для себя. Вроде мелочь, а тут все мелочи важны. У кого-то – урожай тыкв большой удался: пропадут, замерзнут – так нам их пару центнеров отдали. Козам до января хватило. А коз три штуки было тогда, сейчас восемь с козлятками. Так что счет знакомых в селе у нас за год на десятки пошел. В гости туда, в гости сюда, козочка заболела – приехали, уколы сделали, денег не взяли. Ну и по хозяйству: как с пчелками обращаться, как мед качать, куда ульи ставить, как сливную яму по-местному обустроить.

К нам, понятно, встречный поток предложений и просьб тоже наметился.

– В город едете? Подвезете?

– А счетчик газовый продлить сможете?

– Подвезем, продлим.

– А сверло номер семь есть?

– Поищем, было.

Сколько всего по хозяйству нужно! Вроде было, помню; ищешь – нет. Ну не в город же ехать, идешь по соседям. Попробуй, в городе спустись этажом ниже, представься, попроси. Это вам не раньше, не времена нашего детства, когда ключик от двери под ковриком лежал.

Один наш знакомый селянин, бывший начальник большой, тут от инфаркта спасается: десять коз держит. Каждый день, говорит, всех пару раз подоишь – лучше всякого кардиостимулятора. Посмотрел он наше хозяйство и предлагает:

– Далековато вы от города забрались. У меня дом стоит двухэтажный с садом, десять минут от города – переезжайте, живите. Порядок держите, денег с вас брать не буду. Только коммуналку гасите. Мы ему:

– Да куда мы наше хозяйство денем – коз, пчел, птицу всякую? Да и обжились мы уже за полгода.

А тут к нам друзья на шашлыки, на праздник приехали. И между делом нам про мечту толкуют:

– Вот домик бы за городом найти, можно на лето, можно и для постоянного проживания.

– Есть, – говорим, – такой домик.

Свели, познакомили, договорились.

Помимо сельских забот оставался еще и вуз: наука, преподавание. От мыслей, накопившихся во время осенней стажировки по ФРИИ, голова пухла. Все эти мысли я попытался протестировать и перевести в проектные направления, привлекая по возможности студентов. Я продолжал готовить задел для Иннополиса: желание переехать туда актуально до сих пор. Наши переговоры с открытой экономической зоной Иннополиса, начатые еще летом прошлого года, продолжались, проект вполне подходил под требуемый формат.

Обращаюсь с просьбой к высшему руководству вуза, пока что еще мне благоволившему. Прошу разрешить безвозмездно, безо всяких ставок, работать со студентами различных факультетов и курсов, учить их создавать «точки роста».

Идея такая: студентам даются интересные темы; под моим руководством они эти темы прорабатывают; параллельно я передаю им опыт: учу проектному управлению, тайм-менеджменту, командной работе, технике подачи презентаций и публичных выступлений. Так как денег я не просил, начальство решило пойти навстречу. Студенты тоже проявили немалый интерес к возможности создать личные портфолио и научиться чему-то дельному. Довольно скоро сколотилось несколько групп; мы стали определяться с проектами и порядком работы, благо наработки подо все имелись.

Запись 15.02.2018. Размышление о «точках роста»

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

Вот мы опять вернулись к теме развития, одной из ключевых для нашей книги. Приведу пример из географии, имеется там такое понятие – «пограничная территория». Каждая зона – джунгли, степь или пустыня – имеет свой ряд присущих ей характеристик: рельеф и климат, флору и фауну.

На стыках этих зон, в условиях, отличных от окружающих, способны формироваться уникальные формы жизни. Они могут жить только на своем, очень небольшом участке, но в особых случаях – при масштабных климатических изменениях или природных катастрофах – эти формы становятся основой будущей жизни, своего рода «закваской» или «точками роста». Сама природа в этих случаях разделяет шаткое и устойчивое, стагнирующее и жизнеспособное, закосневшее и адаптивное.

Сходные законы действуют и в общественной жизни, когда некий локальный «прототип» жизнеустройства, зарожденный на ее «обочине» или «стыке», в критической ситуации может стать основой будущего развития. Наряду с законами природы свою роль здесь играет то, что разные народы называли участью, судьбой, предопределением. А мы называем «Божьим промыслом».

Касается он каждого из нас, а наше дело – определиться, с какой зоной – территориальной, общественной, смысловой – мы себя соотносим и каким образом действуем, будь то в условиях медленной стагнации или быстрых перемен. Примеры подобного соотнесения и действия в немалом количестве дает другая наука, история. И эта наука неоднократно свидетельствует, что вовсе не деньги, сила и власть способны дать импульс развитию, что в переломный момент судьбы людей и территории предопределяют совершенно иные факторы.

В качестве одного из примеров можно привести действия людей, уходивших из привычного житейского уклада буквально «никуда», в «пустоту»; людей, чьими усилиями было положено основание новому строю жизни. Укладу, заложившему основу всего современного мироустройства и предопределившему, в итоге, ключевую роль Европы в мировом развитии.

Стоит отметить, что европейская окраина евразийского материка всегда была на обочине мирового развития. Все исторические цивилизации возникали в другом климате и на других территориях: чаще – континентальных, изредка – морских. В то время, когда начался закат Римской империи, весь евразийский континент, от Атлантики до Тихого океана, был уже в предчувствии масштабной социальной катастрофы. Вскоре разразилась буря: народы столкнулись и смешались, жизненные уклады рухнули, все достижения и ценности тысячелетней римской цивилизации (да и китайской тоже, к слову) превратились в груды обломков.

Оснований того, что на этом – еще ничего не рождавшем – пепелище сможет что-то произрасти, не было и в помине. Римские города, по сути, прекратили существование, общее население их сократилось двадцатикратно. На территории городов велась сельская жизнь, жевал траву скот, здания разбирались на камень, а свободные участки распахивались под посевы. Знаменитые римские дороги превратились в каменоломни, практически перестав использоваться по назначению, к остаткам римской образованности относились так же, как и к дорогам – что-то выламывали и как-то приспосабливали.

На этом фоне и зародилось монашество как социальный институт. Уход от мира зачастую сопровождался и уходом от правящей церкви, «погрязшей», по мнению монахов, в мирской суете, а значит неспособной указать правильные ориентиры спасения. Их приходилось искать самостоятельно, что приводило к смелому, порой отчаянному экспериментированию, проверке жизнеспособности разнообразных форм жития и духовного делания. Движению монахов к тому времени было уже почти две сотни лет: первые тонкие ручейки движения египетских христиан в пустыню Фиваиды заструились еще в середине III-го века нашей эры, когда в Риме вовсю шли нескончаемые дворцовые перевороты.

Социальные эксперименты сформировали два прототипа устроения монашеской жизни: отшельническое и общежительное. Первое из них связано с деятельностью святого Антония. Оставив спокойную и обеспеченную жизнь, Антоний обитал в заброшенной гробнице, постился, носил ветхие одежды, живя скудными урожаями, которые добывал своим трудом. Вскоре Антония окружили тысячи жаждущих наставлений. Неоднократно он уходил еще глубже в пустыню, но снова и снова попадал «в окружение», будучи вынуждаем периодически наставлять новых последователей. Основу монашескому общежитию положил святой Пахомий, здраво рассудив, что душу спасать сподручней, проживая совместно под пастырским присмотром.

Из Египта движение монахов проникло в Византию, оттуда начало путь по всей Европе. В IV веке, изучив и сопоставив опыт подвижников Египта и Малой Азии, святой Иоанн Кассиан Римлянин основал в Марселе два монастыря, откуда в скором времени произросли две основных ветви западного монашества.

Одна ветвь связана с именем святого Бенедикта Нурсийского, основавшего монастырь в Монте-Кассино, устав которого стал основой уставов всех западноевропейских монастырей. Родоначальник второй ветви – святой Патрик – получил благословение на проповедь в Ирландию – остров язычников и морских разбойников, столетиями державший в страхе все атлантическое побережье.

В бенедиктинской ветви почитались смирение и послушание как основные монашеские добродетели, а основой монастырской жизни был ручной труд, который рассматривался как форма молитвы. Ирландское монашество в основу всего ставило знание. В соединении этих ветвей выработался определенный компромисс: было сохранено равное уважение к ручному труду и ученым занятиям, но ручной труд стал смещаться в сторону всевозможных исследований и художеств во славу Божию.

Землепашество и повседневные ремесла отходили все больше к мирянам, прикрепленным к монастырю, а монахи стали посвящать свой труд целям более высоким. Они занимались акклиматизацией южных видов плодовых и овощных культур, выведением новых сортов и пород, разведением рыбы в монастырских рыбных садках, сбором, описанием и разведением лекарственных растений, культивировали ремесла книжной миниатюры и каллиграфии, росписи, резьбы, ковки и литья, ювелирного искусства, архитектуры.

На фоне всеобъемлющего невежества и кровавых междоусобиц Темных веков монастыри становятся единственными очагами культуры, образцами рационального ведения хозяйства. Порядок монастыря организует надлежащее расположение всех элементов жизни на его территории: даже время понимается как вместилище, находя место для каждого действия в течение дня, недели, месяца, года.

Монашеское движение качественно меняет порядок отношений христианских государств и языческих территорий, включаемых в сферу их влияния. Монастыри собирают работников и арендаторов, строят мельницы, сажают виноградники, начинают культивировать различные искусства. Туда начинают собираться люди со всех концов Европы. И языческие князья начинают поддерживать и принимать христианство, учреждают новые монастыри, поскольку на смену дани, которую еще нужно взять, приходят упорядоченные и надежные доходы.

Уже к концу Х века монастырям принадлежало до половины всех возделываемых земель, а их вклад в объем и темпы роста валового продукта Западной Европы был определяющим. Но, помимо прямого вклада, монастыри давали образец должного ведения хозяйства. Они распахивают пустоши, культивируют лекарственное растениеводство, вскоре то же самое затевают короли и светские сеньоры. Но прямое заимствование опыта имело свои ограничения: князья и графы были неспособны перенять у монастырей методику хозяйствования, так как для этого надо было иметь монашеский склад ума. Поэтому им приходится обращаться к монастырям для управления их собственными хозяйствами, княжествами, королевствами, что со временем становится нормой.

От первых монастырей, учрежденных святым Бенедиктом в середине VI века, к началу Клюнийской монастырской реформы (середина Х в.) только во Франции их было уже более двух тысяч. А к XV веку – более 15 тысяч. И воздействие их на внешний мир было не менее сильным, чем активность внутренняя.

Приходит время, и огороженная стенами монастырей культура – сельского хозяйства, ремесел, ученых занятий – прорывается наружу, в города. Из монашеского движения начинают прорастать начатки будущих европейских институций. Получая свое начало от школ, монастырских или кафедральных, возникавших в городах при соборах, массово возникают университеты. К X веку появляются упоминания о первых школах Болоньи и Салерно, Орлеана и Парижа, а к XV веку на несколько тысяч европейских городов приходится около шестидесяти университетов. И роль их в тогдашней жизни была огромна: только на лекции Пьера Абеляра собиралось до десяти тысяч человек – треть населения Парижа.

Постепенно растет спрос на ученых людей. Все шире распространяется грамотность. Самые разные должности при дворах или городских советах начинают занимать люди с университетским образованием. Некоторой учености начинают требовать и ремесла, многие из которых пришли в город из монастырей. К XIII веку даже такое занятие, как переписка книг, покидает монастырские скриптории и становится городским ремеслом.

Ремесла, ранее включенные в порядок монастырской обители или рассеянные в крестьянском быте, теперь концентрируются в городе – в совершенно новом месте. Там они обретают новую возможность – торить свой путь развития, вытекающий из сути самого ремесла. Так зародились начатки современной науки и техники, более того – научно-технического прогресса в целом.

Именно в монастырской среде «Темных веков» созрела программная установка, лишь спустя тысячелетие, в эпоху Нового времени, сформулированная Фрэнсисом Бэконом: «Познание причин и скрытых сил всех вещей; и расширение власти человека над природою, покуда все не станет для него возможным». Именно религиозное ядро раннего средневековья, рожденное и выпестованное в монастырских стенах, обеспечило последующий небывалый взлет всей европейской культуры.

Всего за полвека, с 1250 по 1300 год в Западной Европе возникло примерно 750 новых городов. Все наполнялось новым содержанием: люди, города, ремесла. Средневековье сформировало новые, доселе невиданные образы: образ «Божьего града» как зримого воплощения Божественного промысла, и образ человека как Личности, сотворенной по образу и подобию Бога, наделенной свыше свободой и разумом и представляющей собою путь в бесконечность.

Гуманизм, рожденный в колыбели христианского мировоззрения, обозначил своей целью – подобно монашескому движению – уход от мира, но не от мирской суеты, а от заурядного, обыденного, обычного. Место Бога заняли личности творцов и титанов, религия заменилась Культурой, Просвещением и Прогрессом. Все результаты Средневековья оказались приписаны новой эпохе; само же это время было объявлено и по сей день считается Темными веками – самым мутным пятном в истории человечества, замаранным невежеством и нетерпимостью.

Последующие пятьсот лет дерзких гуманистических экспериментов, отсечения духовного опыта, попыток воспитания и просвещения человека только одной светской культурой дали свои всходы. Их генетический код был четко подмечен А.Ф.Лосевым в его емкой характеристике апофеоза той эпохи – портрета «Моны Лизы» работы Леонардо да Винчи.

«Джоконда… тоже поразительный портрет, – пишет философ в книге «Эстетика Ренессанса». – Во-первых, явно блудливый взгляд, не улыбка, а как-то ощеривается. Что-то страшное в этом есть… Никакой духовности. Мещанину кажется, что загадочно. Ничего подобного. Главное тут как раз в том, что никакой таинственности нет… Он (Леонардо – прим. авт.) понял, что если от Бога отказался, то многое можно создать… Вот, действительно, Возрождение настоящее в своем крайнем выражении… Мелкокорыстная, но тем не менее бесовская улыбочка выводит эту картину далеко за пределы Ренессанса».

Дерзание отбросить кажущиеся костыли и лямки и начать ходить самостоятельно, без вышнего попечительства привело человечество к системному кризису, в сердцевине которого находится современный кризис духовно-нравственных оснований жизни. В очередной раз человек и человечество познают свою немощь при отсутствии соработничества с первичной духовной Ипостасью.

Как проявилось это соработничество в становлении монастырского порядка? Показателен пример строительства церкви в аббатстве Клюни (т.н. Клюни III), определившей романский стиль в архитектуре. В течение 400 лет, вплоть до строительства Собора Святого Петра в Риме, она оставалась самой большой церковью Европы. Строительство предваряет чудесный сон одного из монахов аббатства, во время которого ему были явлены святые – Петр, Павел и Стефан. Святые объявили монаху волю Божию о постройке нового собора, дав четкие рекомендации, каким именно он должен быть, более того – показали пример разметки участка под застройку. Наутро сон был передан аббату, в ближайшие годы церковь была построена.

Кого же считать строителем храма? Разметку с помощью шнура и рейки сделали святые, архитектуру указали тоже они. А кто заказчик? Аббатство и не планировало строить собор, пока не поступил заказ свыше. Да и вообще, о строительстве храмов такой величины и технической сложности в XI веке в Европе еще и не думали. Но критиковать, тем паче отвергнуть такой проект никто бы не посмел ни по эстетическим, ни по финансовым, ни по техническим соображениям. Ведь «заказчик» – сам Господь Бог, его волей и был построен собор, с его помощью и были преодолены все препятствия.

Запись 18.02.2018. Еще раз о «звоночках сверху»

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Я продолжал заниматься научными исследованиями, штудировал учебную литературу к следующей сессии в Лавре, создавал со студентами задел для новых разработок, готовил к посадке участок и приводил в порядок дом. Однако на сем безмятежном, хотя и бурном фоне произошло очередное событие, заставившее меня притормозить и серьезно задуматься.

В апреле монтировали нам воду в доме. У прежних хозяев труба шла поверху, я решил пропустить ее под землей, из колодца в дом. Утром должны были приехать мастера, сделать разводку труб и смонтировать оборудование. Мы с Галей с утра пораньше выдвинулись в село, заняв два передних места в машине. Задние ряды кресел были сняты, а необъятное нутро автомобиля мы доверху набили всякой строительной всячиной.

Ехал я как всегда спокойно, привычным маршрутом. Километрах в двадцати от города, на повороте к районному центру Хохол, перед нами на перекресток вдруг вылетел УАЗ, «буханка», перед этим достаточно спокойно подъезжавший к главной дороге. У меня не было сомнений, что он нас пропустит, остановится. Держал я обычную на трассе скорость – под девяносто. И тут – вот оно!

Столкновение было неизбежно, времени подумать нет, я резко ухожу влево на встречную, чудом избежав удара и успев проскочить перед встречной машиной. Всю дорогу не мог прийти в себя, понимая, что происшедшее не укладывается ни в какие рамки. Самым логичным для меня в этой ситуации было бы «утопить» тормоза до предела и влететь «буханке» в бок. Мы пристегнуты, машина крепкая – имел уже возможность убедиться на личном опыте. Целыми бы точно остались. Машина застрахована. Наша дорога – главная, он виноват, сто процентов.

И тут я подставляю нас боком перед этим «кирпичом»! Раз десять перевернулись бы в кювете вместе со всем плотно набитым содержимым. Совсем другое дело и другие последствия. И все же – что-то и зачем-то увело меня в сторону. Второй раз за три года. И опять – благополучно. Надо задуматься.

Вот так в очередной раз жизнь развернула меня от чудесной и обыденной суеты к вечным вопросам, от которых не убежать и не уклониться.

Май и июнь прошли в хлопотах, ремонте дома и заготовке сена. Только сеновал уложил – уже очередная сессия в Лавре подоспела. Ощущение, будто Господь к каждой сессии задачки подкидывает. Нерешаемые, но пытаться решить необходимо.

Той же весной произошло еще одно знаковое событие в моей тогдашней жизни. Позвонил мне незнакомый ранее священник, как оказалось, новый наместник Дивногорского монастыря. Памятуя прежнюю нашу активность на ниве хозяйственно-восстановительных работ, батюшка предложил встретиться, познакомиться и возобновить сотрудничество. Такой поворот событий я мог счесть только за благо. Встречу мы обозначили в нашем вузе, в бизнес-инкубаторе, где у меня еще оставался кабинет. Наместник, отец Алексий, оказался молодым, энергичным и симпатичным. Окончил он, как оказалось, наш технологический университет, да вот жизнь как повернула. Ну, я в то время уже не такие повороты видел, мало что могло удивить. Обсудили мы новости по хозяйству, проблемы и потребности, что и каким образом сделать можно.

– Да вы, Игорь Леонидович, сами к нам приезжайте, своими глазами посмотрите, – предложил батюшка. – С ночевкой, а с утра – причастимся!

А я и впрямь давно в монастырь собираюсь. Раньше-то постоянно ездил, сейчас, дай Бог, раз в год-два получается.

Приехал, погостил, причастился. А колоколенки-то нашей надвратной, свежепостроенной, над которой отец Николай совсем недавно трудился, деньги на нее со всей области собирал-выпрашивал – нет уже! А как он мечтал о том, когда она наконец-то вырастет! На ее месте стоит новая колокольня, точно как на архивных фотографиях запечатлена. Со всеми архитектурными деталями и особенностями. Мы такую красоту позволить в ту пору никак не могли, и Епархия благословила попроще делать. Десяти лет не прошло, даже следа наших трудов не осталось!

Вот так и все прочие труды наши, даже во самое благо. Мечтаем, планы строим в надежде чего-то достичь… А жизнь обнуляет все, настойчиво возвращая нас к самому главному, которое еще надо в себе обнаружить и проявить вовне.

Запись 23.02.2018. Ко мне опять проявляют внимание

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Подоспели вскоре и очередные задачки. Год назад, в начале февраля 2017 года, практически одновременно с госпитализацией Владика, следственный комитет возбудил против меня уголовное дело. Расследование вяло тянулось с начала 2016 года, с тех пор как мои сотрудники, недовольные вынужденной задержкой зарплаты, начали писать жалобы в разнообразные инстанции. Осенью процесс заметно ускорился; на кафедре мне сообщили, что следственный комитет наш вуз проверяет. И со мной тоже желают побеседовать.

Созвонились, оказывается, вместе с женой приезжать нужно. Приезжали мы несколько раз. Допрос шел каждый раз часа по три-четыре. Сначала Галю допрашивали, потом меня. С какой целью предприятие создавали, зачем жену на работу устраивал, где именно рабочее место располагалось, в какое именно время жена работала, с каких телефонов звонила. Где располагались, где какая мебель стояла, что по стенам висело. Пересказывать все не буду, долго это. Разные версии по нам прорабатывались. И что рабочее место фиктивно создано; и что супруга на рабочем месте не могла присутствовать согласно трудовому договору; и что звонки с ее мобильного все это время из другой зоны проходили, а не из официального рабочего места.

– Товарищи следователи, – говорю. – Что за бред! Предприятие буквально с нуля работать начало, заказы, патенты, статьи научные. Медали на выставках, победы на конкурсах, гранты, акселерация, инвесторы. Я директор. Где, когда и кому и как работать – решаю сам. Это инновационное предприятие, а не склад. Сам ночами-вечерами сижу за интернетом и бумагами. И жена по мере сил помогает.

Далее мне была поставлена в вину сознательная невыплата заработной платы. Мол, деньги у меня были, сотни тысяч по счету проходили, а тратил их я – как хотел, на личные нужды, на покупку оргтехники (из карьеристских побуждений, как было отмечено в протоколе!). Мои ссылки на целевое финансирование ФРИИ, где каждый рубль был расписан по статьям расходов, во внимание приняты не были.

Наконец, докопались до того самого компьютера, который я когда-то обменял на более дешевый, а после приобрел вторично.

– Вот у вас нарушение! – Какое нарушение? – Да, тот ноутбук я сдал, было дело. После новый такой же приобрел и на баланс фирмы поставил. Посмотрите бухгалтерию, посмотрите материалы предыдущих проверок. Все оборудование – в наличии. И характеристики совпадают.

– Зачем вы ноутбук поменяли? Нарушение!

– А что, – говорю, – надо было делать? Еще пять лет к ректору ходить, деньги выпрашивать? А это время на кафедре за перегородкой чай пить и на зарплату жаловаться? На ректора, на президента, на выплаты на детей по двести рублей в месяц? На то, что ставки у всех с каждым годом урезают?

– Это все ваши проблемы. Ущерб государству – в наличии. Двадцать три тысячи рублей. Признавайте.

– Какой, – говорю, – ущерб? Главный учредитель у нас – государственный вуз. Математика такая – вуз не дал ни копейки; через год его доля в фирме уже стоит семь миллионов. Это не моя цифра, это оценка ФРИИ, они по такой ставке у нас себе долю выкупили. Налогов мы за год триста тысяч заплатили, зарплату людям – на миллион с лишним. Вся техника на баланс поставлена, включая тот ноутбук, который был сдан.

– Ну, это, – говорят, – ваши с вузом отношения. Нас конкретный эпизод интересует, с ноутбуком. Так что давайте чистосердечное признание, гасите ущерб, судья во внимание примет.

– Нет, – говорю, – один раз шесть лет назад я пошел навстречу вашей конторе, признал, подписался – второго раза не будет.

Работают по моему делу плотно, уже два года. Несколько человек. На работе забрали оргтехнику, фотоаппарат даже взяли. Вдруг и в нем что-то имеется. Приезжали домой в деревню с обыском. Четверо людей в форме, с погонами. Я в это время уже с Владиком в онкологии лежал. Дома – жена, дети. Весь дом, все сараи пересмотрели; какие-то черновики мои им приглянулись – забрали. Я дал подписку о невыезде, предупредив следователя, что в течение этого года нам с Владиком предстоит курс лечения в различных московских клиниках. От документов о нашем отъезде и местонахождении следователь отказался, сообщив, что искать нас никто не будет.

Запись 10.03.2018. Нас отпускают домой

Категория: БОЛЬНИЦА

А вот уже подошел и следующий наш больничный юбилей, годовщина той самой памятной ночной поездки в Москву на реанимобиле. Вспоминаю – Владик на кушетке, рядом доктор сидит, перед глазами – слепящие огни встречных машин, бегущие тени от фонарей.

А сейчас нам уже гораздо лучше. Завершен последний курс химии, пятнадцатый по счету: нас уже откапали, промыли, подтянули упавшие лейкоциты. Мы в порядке и хотим домой. Отпустить обещают через неделю. Если все в порядке будет, на что мы очень надеемся.

Пока что анализы дают основания к этому. Опухоль значительно уменьшилась: если год назад она была с кулак взрослого мужчины, то сейчас она как куриное яичко. Новых очагов заболевания не обнаруживается. Есть шансы, что опухоль, особенно после двух месяцев облучения, «мумифицируется» и рассосется естественным образом.

Отпускают нас на три месяца, до середины июня, если не появится опасных симптомов. А там уже – как обследование покажет. Что с опухолью, есть ли динамика, есть ли новые очаги.

Запись 15.06.2018. Три месяца дома

Категория: СЕМЬЯ

Вот и пролетели три месяца нашей «домашней жизни» в Сторожевом. На следующей неделе собираемся везти Владика в Воронеж на обследование. За эти три месяца сынок заметно повеселел, отдохнул, отъелся на домашней пище. Волосики отросли, сейчас у него вполне сносная прическа. Владик понемногу, по мере сил, помогает по хозяйству, ездит на пруд, катается на велосипеде по селу с друзьями.

За это время я разгребал «авгиевы кучи» накопившихся домашних дел. А накопилось много. Мало что может дать такое удовольствие, как работа на своей земле. Обустроил новый загон для козликов, еще три стойла для козочек, наконец-то довел до завершения ограду между садом и огородом, чтобы куры не клевали посев, сделал дровяник. Дровяник получился в форме беседки: дубовые столбы, а между ними – поленница. В жару – тень, и ветерок продувает.

Рядом с дровяником, у забора, подготовил место для навоза. Раньше мы его кучками, где придется, складывали. Эти кучки я уложил в одном месте, отделив его от сада невысокой оградой из шифера. Обрезал и сжег многочисленные заросли сливняка и терна по периметру нашей необъятной территории, теперь на их месте – аккуратная травка. В курятнике прорубил окошко в сад напрямую, а раньше туда куры ходили через двор, хлопот с ними было немало, пока выгонишь-загонишь. Заодно и два порожка во дворе капитально отремонтировал: один в курятник, другой – на кухню. Для гусей и уток сделали небольшой круглый бассейн за виноградником, теперь они там вволю плавают-ныряют.

Капитально отремонтировал кладовку при кухне: потолок утеплил и обшил вагонкой, трещины в стенах и полу заделал цементом, настелил на пол линолеум и обустроил капитальные стеллажи. Еще стоят у нас тут по паре холодильников и морозильников. В какой квартире можно мечтать о подобном?

По весне купили для мальчишек бассейн на четыре метра длины. Под бассейн подсыпал ровную площадку у виноградника, по периметру поставил дубовые столбы. На столбы мы с Галей тент натянули и толстую проволоку, чтобы по бокам виноградом затягивало. Лето, слава Богу, жаркое выдалось, здорово ребята накупались, да и соседские детки к нам ходили.

Хозяйство наше понемногу прирастает: прикупили гусей, индюков, курочек, козы приплод принесли. Теперь их уже дюжина, поровну – коз и козликов. И более полусотни разных птиц. А детишек домашний кролик радует.

Ну а ребята понемногу в разных делах помогают. Козочек утром надо на лужок выгнать, посадить на цепи, чтобы не разбежались. Днем пару ведер воды им отнести, напоить, да и ведра подержать, чтобы не опрокинули. Вечером обратно домой загнать. А козочки у нас норовистые, каждая – со своим характером. Иногда и мне нелегко их выгнать, а тут детки упражняются. Сначала мы козликов тоже выгоняли, пока они мелкие были, теперь они живут в обустроенном мной загоне, ребята носят им траву и ветки с листьями.

В дальнем саду, еще на день рождения Кирилла, в конце апреля, мы натянули трос. Трос серьезный, прочный, длиной метров десять. Теперь вся малышня туда ходит, прыгает и качается. Все окрестные яблони давно поделены между ними и названы машинами, роботами и космическими ракетами.

А на днях нам привезли полную машину дубовых дров, три кубометра. Цена всей этой «роскоши» – как у конструктора «Лего» средней ценовой категории. Детки сразу же начали освоение немалой кучи полновесных поленьев: кто строит себе танк, кто – трон, а соседские девочки, понятное дело, затеяли строительство домика с куклами. Так что проблем с летним детским досугом у нас нет и в помине!

Делая попытки привести территорию нашего участка в состояние «упорядоченности», выделяя места под различные функциональные зоны, мы с Галей пришли к удивительному выводу. Функция «дачно-шашлычного» досуга с мангалом, некоей беседкой или террасой – за два года так и не смогла определиться с местом своего постоянного пребывания, перманентно «дрейфуя» от одной точки к другой. Своего места она не обрела до сих пор: «упорядоченная» территория буквально отказывается принимать в себя чуждую ей функцию.

Запись 28.06.2018. Нам провели обследование

Категория: БОЛЬНИЦА

На прошлой неделе мы с Владиком вернулись домой с обследования. Несколько дней мы жили у нас на квартире, а в больницу ездили на осмотры и анализы. Вчера нам сообщили результаты. К сожалению, неутешительные; обнаружились метастазы в бедре, малом тазу и позвоночнике, а сама опухоль существенно, раза в полтора, увеличилась со времени прошлого обследования в середине марта.

Последствия уже понемногу дают о себе знать: у Владика появились неприятные ощущения в спине и ножках, переходящие понемногу в боль. Через несколько дней, в начале июля, нам обещали дать рекомендации по дальнейшему лечению сына.

Запись 03.07.2018. Врачи нам выносят вердикт

Категория: БОЛЬНИЦА

В конце июня Гале позвонили из лечебного отделения. Сказали, что по телефону побеседовать не удастся, дело серьезное, что нам нужно приехать в понедельник для личной беседы.

С утра пораньше, подоив и выведя козочек, покормив детишек, поставив им задачи на день, мы выехали в Воронеж. В десять тридцать мы уже сидели на зеленом диванчике у окна перед кабинетом заведующей отделением. Вскоре подошла и она, вызвала нашего лечащего врача и осторожно, исподволь обозначила тему, поставила границы, выстроила альтернативы. Понятно, что не впервой, понятно, что все алгоритмы уже отработаны.

Альтернатив нам, по сути, уже и не предлагалось. Надежды, что с нами будет работать знаменитая Блохинка с новыми подходами и технологиями, были отсечены. Блохинка нас не приняла, РДКБ и прочие столичные клиники также отказались работать с нами. Бумаги нам показали. Формальным основанием стало то, что «на ближайшие полгода свободных мест нет».

– А есть ли у нас эти «ближайшие полгода»?

По срокам ответ был тоже очень туманен:

– Какие-либо гарантии дать затруднительно. Опухоль быстро растет, новые очаги тоже дают о себе знать, к химиотерапии она уже стала устойчива. Ждите. Будет сильно болеть – выпишем лекарства. По мере привыкания переведем к нам, поставим катетер и капельницы, дадим – по мере возможности – химию. Сдерживающую. Вылечить она вряд ли сможет. Если станет совсем плохо, переведем вас с сыном в специальное место. Там и палаты отдельные, и уход соответствующий, и лекарства особые. Ну а там, как Господь управит.

Вот с таким-то вердиктом мы и вернулись домой.

Вот с таким-то вердиктом мы и вернулись домой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. «TERRA NOVA» в которой нам открываются совсем иные горизонты…

Запись 10.07.2018. Едем к батюшке за советом

Категория: СЕМЬЯ

Первая декада июля в Сторожевом чем-то неуловимо отличалась от нашей обычной сельской жизни, заполненной «под край» будничными заботами, трудами и радостями. А тут – будто окошко в небо приотворилось, открывая наш быт чьему-то чуткому взору. Всё: лица детей, слова, самое время – вдруг стало наполняться совсем иным значением и смыслом. Смотрелось, слышалось, чувствовалось так, будто это происходит впервые, будто до этого ты был слепой, глухой и бесчувственный. Каждое мгновение бытия вдруг отяжелело, наполнилось, как капелька росы на травке, готовая в любой миг сорваться вниз, в сырую землю.

Галя позвонила батюшке Геннадию спросить, как дальше. Батюшка был в Москве, сказал: – Приезжайте в понедельник на службу в храм, в Бабяково.

В понедельник мы приехали, захватив Владика с собой. Заняли место в очереди на исповедь к батюшке. Очередь немаленькая, беседы тоже не коротки. Служба идет, мы дожидаемся, Владик на скамеечку присел. Вот и до нас очередь дошла. Узнав новости, отец Геннадий заметно погрустнел: он знал о том, что дело шло на поправку. А тут совсем по-другому повернулось. Воля Господня – нам испытание. Благословил батюшка Владика ежедневно к причастию подходить в течение сорока дней и на источник местный обязательно ездить. Вода там целебная. А нам телефон дал с рекомендацией по дальнейшему лечению.

Запись 24.07.2018. У Владика в гостях

Категория: БОЛЬНИЦА

Вот уже две недели пролетело, как, по благословению отца Геннадия, начались ежедневное причащение и новый курс лечения Владика. Все это оказалось делом весьма непростым. У нас в селе службы по выходным и на большие праздники. В городе в один храм каждый день не походишь: сразу вопросы начнутся. И не факт, что разрешат так часто причащаться. Позвонил я в Дивногорский монастырь наместнику отцу Алексию. Батюшка рад – приезжайте, живите, причащайтесь!

Но тут другой вопрос возник. У Владика – особые лекарства, особая диета. Кто нам в монастыре специально готовить будет?

Ежедневно причащаться получалось возможным только в селе Отрадном, в Покровском храме, где отец Геннадий служит. Приютить Владика на это время, каждое утро возить его в храм туда и обратно согласились наши друзья в Новой Усмани, в десятке километров от Отрадного. Семья у них тоже была немаленькая – шестеро детишек разного пола. А домик небольшой, вроде нашего.

Однако место в домике Владику подыскали. Причащаться он начал как раз на праздник первоверховных апостолов Петра и Павла, 12 июля. После службы, предварительно покушав в столовой при храме, друзья заезжали на святой источник – набрать водички и окунуться.

Освоился Владик достаточно быстро, установил отношения с местной ребятней, стал выбираться с ними на речку по вечерам, когда солнце уже не палило так нещадно. Скоро позвонил нам и попросил привезти ему велосипед. На ножки и спинку он уже не жаловался. Эти новости нас очень радовали.

Но появились и другие новости. Неделю назад напомнило о себе следствие – что-то долго они меня не тревожили. Вину, преступный умысел и нанесенный ущерб я категорически отказывался признавать. Пару раз следователь говорил в приватной беседе, что дело, возможно, будет скоро закрыто.

На этот раз впервые меня повели к самому начальнику следственного отдела. Там был поставлен ультиматум: либо я немедленно признаю и подписываю все, что мне вменяется, либо прямо отсюда меня препровождают в следственный изолятор. На три дня. И делают все возможное для того, чтобы продлить там мое пребывание в последующем.

Лето было в самом разгаре. Нужно еще сметать немалый стог сена для наших козочек, привезти тонну зерна из колхоза, завершить множество начатых дел по хозяйству. Ситуация с Владиком могла повернуться в любом направлении. Оставить все это на Галю именно в этот момент было невозможно. Так же невозможно было подписать то, что лежало передо мной на столе.

Тем не менее, свой выбор я сделал: мы поторговались, несколько формулировок были незначительно смягчены, что в принципе никак не влияло на общую картину. Вина установлена, доказательства собраны, дело направлено в прокуратуру. Меня предупредили, что в середине августа я буду вызван туда для ознакомления с делом.

Запись 26.07.2018. Конспирологические рассуждения

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

Этот опыт тоже требовал своего осмысления. Не с точки зрения критики, а как социальный феномен. В бизнесе я уже четверть века, наблюдал многое и повсеместно. Один мой приятель бассейны строит, точнее, те самые чаши бетонные, которые впоследствии именуются бассейном. Работает он на субподряде; самому на госконтракт выйти нереально. Там по смете чаша стоит восемнадцать миллионов, мой знакомый делает ее за два с половиной.

А госконтракт получает другой мой давний знакомый, уведший моего заместителя (что описано в истории про управляющую компанию) вместе со всей документацией. Ныне он сенатор, депутат и вообще очень авторитетная в регионе личность: храмы строит, людям помогает. Другой мой знакомый дороги строит. Ситуация там похожая.

Деньги чужие считать дело неблагодарное, я не про это. А про то, что в нашей стране за бюджетные деньги ежегодно строится множество объектов, взять хотя бы очень знакомые мне бизнес-инкубаторы и технопарки. Сколько и куда ушло во время стройки, тоже считать не будем, дело прошлое и не наше.

Вот построили, наполнили импортным оборудованием и нашими людьми. Из сотни технопарков в стране нет ни одного, который не работал бы в убыток. С инкубаторами ситуация сходная. Не каждая птица, мечтающая о высоком полете, может долететь хотя бы до середины процесса, именуемого инкубацией. А долететь мало, нужно еще и пропитание добыть на том берегу.

Наше инновационное предприятие стало первым и пока что последним в вузе, создавшим реальные рабочие места, платившим реальные налоги на заработанные на реальном рынке деньги. Прецедент было создан, свидетелей было немало; много ли еще инноваторов из вузовской среды захотят осваивать проторенные колеи и проходить непонятные квесты – вопрос скорее риторический.

Словно некие умные головы создали механизм, в котором пробиться чему-то живому, растущему, не причастному к системе весьма непросто. Перешибаются спины, отбиваются пальцы, ломаются судьбы. Это я не про себя, просто судеб много разных видел.

Все системы господдержки: инноваций, инвестиций, предпринимательства, занятости, сельского хозяйства, деятельность которых приходилось мне наблюдать достаточно близко, – поддерживают в первую очередь себя лично; на долю непосредственных объектов поддержки достается значительно меньший ресурс и вообще какой-либо интерес. Объектами, как в моем случае, профессионально интересовались уже совсем иные структуры, у которых были свои планы и свои показатели эффективности.

Любил я в детстве книжки про героев-разведчиков читать. Люди-то были какие: Рихард Зорге, Николай Кузнецов, легендарный Штирлиц в конце концов. Работать героям приходилось одновременно в двух противостоящих системах, обеспечивая требуемую результативность для каждой из них. Где-то форсировать, где-то попридержать-притормозить, где-то ликвидировать.

Вот и в моем сознании постепенно стал проявляться результат слаженной, неустанной, невидимой работы спокойных, умелых, знающих свое дело профессионалов, направляющих и осваивающих ресурсные потоки, способствующих желательным процессам и утилизирующих нежелательные.

Обсуждать эту деятельность – дело не моего ума и не моего уровня. Мое дело, насколько я его понимаю, – не ввязываться в споры и конфронтации, а спокойно, шаг за шагом, ошибка за ошибкой, вставая-падая, понемножечку, но идти вперед, выстраивая свою альтернативу событий.

Запись 28.07.2018. Сажусь за дипломную работу

Категория: СЕМЬЯ

Небольшую передышку я получил. Пока еще дело до суда дойдет, пока суд решение вынесет... Успею свои дела поделать.

Схватился за дела, а через несколько дней дожди пошли. Стеной, на улицу не выйти. А дела мои – все на улице. Что делать! Сажусь за книги, дипломную работу доделывать. А тема диплома у меня непростая. Если на простой язык перевести – проблемы и методы ценностно-смыслового ориентирования для «креативного класса». То есть для той среды, в которой я всю жизнь «варился» и с которой естественным образом себя соотносил. Многое там было взято из практики моей работы со студентами, архитекторами и инноваторами. Вчерне работа была готова еще год назад, думал, что успею за полгода довести ее до ума и подготовиться к выпускным экзаменам.

Все эти месяцы, прямо говоря, мне совершенно не до нее было. Какой тут диплом, какие экзамены!.. Считай, год семью не видел, дел накопилось – не перечесть. И с Владиком забот предостаточно. Наступил июль – и как обухом по голове ударило: одно, другое... А к середине июля новости от сына пошли обнадеживающие.

Правда, сроки приема дипломов к рассмотрению уже давно прошли. Что делать – пишу в комиссию, объясняю причины, обещаюсь по срокам. Отписались тут же – причины знаем, присылайте, приезжайте. Ждем.

Так что диплом дописался буквально за неделю, еще пару дней заняли формальные вопросы и стилистика текста. Доработал, отправил – и поехали мы с Галей сюда, в Усмань, к Владику. Едва успели выгрузить велосипед из машины – сын сразу кататься поехал. Смотрим с Галей вслед, радуемся. И пошли с друзьями чай пить, обсуждать новости.

Вот такие дела. Чуть более трех недель прошло после обрушившегося на наши головы «вердикта», а ситуация опять резко изменилась. В том числе и для меня. Через пару дней надо быть уже в Посаде, на сессии. А через пару недель – в прокуратуре...

Запись 15.08.2018.Вернулся домой с сессии

Категория: СЕМЬЯ

Вот я уже и дома, в Воронеже. Сессия наша прошла, экзамены сданы, защита прошла успешно. Позади остались три с половиной года учебы в Московской Духовной академии – опыта, который еще надо переварить и переосмыслить.

В «сухом остатке» – два диплома, которые (по традиции) вручат нам на следующей (уже не нашей!) сессии, в январе 2019 года. Один диплом – от Московского государственного педагогического университета, второй – от Московской Духовной Академии. Так что к архитектурному и экономическому образованиям вроде как прибавилось еще два – педагогическое и теологическое.

Но дело даже не в образованиях и дипломах. Специфика обучения в Лавре – погружение в особую, очень непривычную для светского человека среду, с особым ритмом и настроем, скорее, не апгрейд интеллекта и навыков, а глубокое внутреннее изменение на подсознательном уровне. Что-то понять, что-то усвоить, что-то применить, чем-то поделиться. Сказать иначе – не стать лучше или образованней. Скорее – стать другим.

А вот с этим дело обстоит уже гораздо серьезней, чем с получением очередной полезной корочки. Усвоить нечто духовное извне, по книжкам или умным советам невозможно, его можно попытаться пробудить изнутри, надеясь на помощь свыше и исполняя свое изначальное предназначение – стать по-настоящему свободной личностью, «по образу и подобию Божиему». Наверное, вот про это и было наше обучение.

От Владика новости хорошие. Про боли забыл, на велосипеде продолжает кататься. Глаза, правда, сильно сдали за это время. Записали на курс лечения, со следующей недели начнем. Это время Владик будет жить в Воронеже, у нашей хорошей знакомой. Он уже окреп, так что оставшуюся неделю вполне сможет поездить сам по различным воронежским храмам, а после причастия – в глазную клинику.

Еще две недели – и лету конец, начинается школа. А у нас время горячее – пятерых мальчишек к школе собрать.

Запись 29.08.2018.Собираемся обратно в больницу

Категория: БОЛЬНИЦА

Сейчас мы всей семьей дома, в Сторожевом. И Владик с нами. Неделю назад минуло сорок дней, в течение которых он, по благословению отца Геннадия, ежедневно причащался. К тому же проходил новый лечебный курс. Результат налицо: самочувствие заметно улучшилось.

А несколько дней назад ножки опять дали о себе знать. Особенно они болят ближе к вечеру. Сначала мы массаж делали, лекарства давали. Позвонили нашим врачам, в отделении нам было рекомендовано перемещаться в больницу. Одной маминой заботы уже недостаточно: необходим полноценный врачебный уход.

Вот так наша осень и начинается. Вместо школы – в больницу. Слава Богу, что за весну-лето основные дела к зиме сделаны. Необъятный «конструктор Лего» уже порублен и уложен в дровянике, запасено сено, урожай с огорода по большей части закрыт в банки и уложен в погреба, в сараях покоятся тонна зерна и несколько центнеров сушеного хлеба. Сеновал у нас раньше в сарае располагался, когда козы еще не сильно расплодились, а этим летом мы решили сделать большой стог в центре сада. Чтобы основание стога не сырело, я уложил на землю бревна, поставил их на кирпичи, настелил сверху шифер. Думал, успею стеллажи в погребах сделать, банки и ящики расставить, но это не беда, сделаю ближе к зиме, надеюсь.

Примечательно, что именно такая работа – руками, на земле – доносит до нас подлинное значение латинского слова «культура» как непрестанного возделывания, ответственности за все, что вокруг и внутри тебя. Эдакий изначальный Адамов труд – попечение обо всем, созданном для тебя Господом; придание всему своего времени, места и значения, то бишь, приведение в состояние упорядоченности.

От прежних хозяев досталось нам полдюжины старых кроватей с панцирными сетками. Переехав, кровати мы разобрали сразу, грядушки пустили на ограждения, а сетки, уложенные друг на друга, два года занимали весь угол в сарае. Была у меня мысль порезать металл на уголок, а сетки уложить в бетонную отмостку как арматуру. Да руки не добрались. А тут Галя в интернете объявление находит о реализации хлеба с просроченным сроком годности. По цене в десять раз дешевле, чем в магазине.

А у нас потребность в хлебе немаленькая при таком-то хозяйстве. Съездила Галя на склад, набила всю машину упаковками с хлебом. Почти четверть тонны вошло, а заплатила она за все шестьсот рублей. Десять долларов за четверть тонны неплохого хлеба. Мы его с детишками выгрузили, буханки я топором порубил, батоны ребята руками на куски поломали, рассыпали все по простыням, а простыни расстелили в гараже и сараях. Днем я переносил простыни в сад, на солнышко, чтобы процесс шел быстрее. Высушенный хлеб мы сложили в картонные коробки и поставили на стеллажи в сарае.

В процессе работы меня озарила мысль, что из панцирных сеток может вполне получиться отличная сушилка для хлеба. Повозиться, конечно, пришлось – непросто подвесить к стропилам в сарае семь этаких конструкций. «Возились» мы втроем: я, Галя и Леня – старший сын, приехавший к нам на пару дней в гости. Сначала сетки временно подвесили на веревках, после закрепили их на металлических тросах. Получилось внушительно. Сейчас здесь сушится очередная партия хлеба. Привез я на этот раз уже почти четыреста кило, заплатив за все восемьсот рублей. Один из морозильников в нашей кладовке набит целиком буханками хлеба, числом не менее полусотни.

Так что по дому душа спокойна. А в эту пятницу переезжаем с Владиком обратно в больницу на Ломоносова. Почти уже как домой.

Запись 21.09.2018.У нас праздник

Категория: БОЛЬНИЦА

Сегодня у нас в больнице праздник. Рождество пресвятой Богородицы. Батюшка приехал, отслужил молебен в игровой комнате, после по палатам прошелся, деток причастил. Наш Владик тоже сподобился причастия. Как же – терпел, с утра не кушал, вчера даже правило к причастию прочитал.

Владику сейчас гораздо лучше. Неделю назад боли у него отступили. Сейчас и ножки, и спина, и шея, слава Богу, в порядке. А когда приехали три недели назад, болело сильно. В начале сентября еще хуже стало, особенно по вечерам. Уснуть не мог долго, за ночь, бывало, несколько уколов делали, чтобы боли отступили и сон пришел. Удавалось не всегда. Днем Владик отсыпался, иногда плакал, очень домой хотел, просил, чтобы мама приехала.

Приехала Галя, подменила меня на немного, а я обратно в село, к хозяйству и ребятишкам. Пока мама была с Владиком, врачи очередную химию начали, пятидневную. Раньше нам ее по три дня делали, после промывка шла. На промывку я и приехал. Сегодня Владику кровь переливали, так как лейкоциты низкие и иммунитет надо восстанавливать. На следующей неделе должны нам МРТ сделать, оценить состояние опухоли. КТ нам делали еще в начале сентября, после поступления обнаружили новые очаги – в легких.

Санитарка – в бессчетный раз – протирает тряпкой большое стекло между палатой и коридором. Я думаю – почему нельзя так же просто очистить наши мысли и души? Без боли, страданий и утрат, безраздельно наполняющих нашу жизнь?

К следующей неделе нам надо хорошо восстановиться. А там уже врачи скажут, что будем делать дальше. Может быть, очередную химию или облучение. Если повезет, ненадолго домой отпустят.

Запись 14.01.2019. Старый Новый год

Категория: СЕМЬЯ

Сегодня Владика наконец-то отпустили домой. Аж на целую неделю. На сей раз, в больнице мы пробыли чуть более четырех месяцев – с конца августа. Опухоль за это время существенно уменьшилась, боли дают о себе знать, но не в острой форме. Несколько раз, буквально на пару-тройку дней, нам разрешали отдохнуть дома, иногда меня подменяла в больнице Галя, а я нес «послушание» дома с детьми и хозяйством.

В те осенние дни, приходя в себя от больницы, я отпускал душу, растворяясь в работе и детях. По вечерам своей очереди ждали уроки, кино и игра в шахматы, как правило, с Сережей и Алешей. Дни целиком посвящались многообразной работе. Пока стояла солнечная погода, я опиливал деревья в саду, резал стволы на дрова, укладывал их в поленницу; ветки мы набросали с ребятами в большие кучи. Затем в эти же кучи мы собрали листья со всего участка и устроили большие костры на радость детям. Когда погода стала портиться, пришла очередь заняться чердаками на доме и в пристройке: настелить там полы и сделать утепление. Покончив с «поднебесной» работой, я перебрался «под землю» – в погреба. К ним я примеривался уже два года, да все никак руки не доходили.

Но дело не терпело отлагательств. В погребе, который в сарае, две стены начали прогибаться внутрь, по кирпичу шли трещины. Я решил сделать распор из металлического уголка изнутри по периметру, укрепив конструкцию на болтах и проварив для надежности швы. По уголку я уложил распорки из бруса, устроив на них стеллаж для сухого хранения: яблок, тыкв и капусты. Под стеллажом, там, где сыро и холодно, у нас хранятся картошка, свекла и морковка. Следом наступил черед погреба в доме. Там я обустроил два стеллажа из прочного металлического уголка, на которые, по моим подсчетам, можно уложить порядка тысячи литров разнообразных банок с консервами. Сейчас – спасибо Гале! – заполнено чуть больше половины.

С Сережей интересная история по осени приключилась. Заявляет он как-то Гале:

– Мама, ты мне должна 150 рублей!

Как оказалось, с утра сынок поймал маму на слове, что поймает и принесет ей рыбку. Мама подумала, что он шутит и легко согласилась на предложенные им условия. А цена была согласована – по 25 рублей за штуку.

– Какое там шутит! Спустя час-другой Сережа предъявил маме ведро воды с шестью плавающими, вполне приличными рыбками – хоть на рынок неси!

Как выяснилось, пруд в центре села к октябрю настолько пересох, что по нему можно было ходить «пешком», а в центре пруда любопытный Сережа приметил «кучковавшихся» там рыбешек. За три сезона, что мы живем в селе, только в этом году здесь скопилось столько воды, что все лето она стояла и не пересыхала.

Удочку в руки Сережа не брал ни разу, однако, сообразив, что рыбок вполне можно вычерпать ведром, сходил домой, предварительно проработал потенциальный рынок сбыта, после чего, подыскав в сарайчике подходящее ведерко, реализовал намеченный план.

Самым непростым делом оказалась его заключительная часть: дотащить ведро с водой до дома, – а это целых семьсот метров! – но и с этой задачей Сережа (которому буквально на днях исполнилось семь лет!), справился самостоятельно. На честно заработанные денежкисынок отправился покупать мороженое, обратно, в центр села.

Вот в таких-то делах и заботах, вперемешку с больницей, и дотянули мы до Нового года. К этому времени состояние Владика стало весьма неплохим, и мы жили надеждой, что его отпустят на все новогодние праздники. Надежды, к сожалению, не оправдались: в конце декабря началась свистопляска с лейкоцитами, далее возникли другие сложности, так что домой сын попал к Новому году по-старому календарю. Времени у нас – всего неделя, до следующего вторника. А там – обратно в больницу.

Запись 18.01.2019. Крещенские праздники

Категория: СЕМЬЯ

Сегодня у нас праздник – Крещение Господне. Вот уже пятый день Владик с нами. С утра всей семьей сходили на службу, причастили деток. С утра шел мокрый снег, сейчас солнышко заиграло, с крыш закапало; детки побежали гулять на улицу, а я на кухне – дрова в печку подкладываю и заметки свои правлю.

В эту среду мне пришлось опять поехать в Воронеж на судебное заседание. Судья вынес решение по моему делу – год «условно», с обязательством отмечаться дважды в месяц в отделении полиции. Далось это все нелегко: в ноябре я решил «пободаться» со следствием и отказаться от «особого» порядка рассмотрения дела. Порядка, в котором я признавал свою вину полностью и без рассмотрения обстоятельств дела буквально в течение получаса получал максимально мягкий приговор.

Все адвокаты, консультировавшие меня ранее, дали понять, что оправдательный приговор мне никак «не светит» и что отказ от «особого порядка» будет лишь чреват усугублением ситуации. Но согласиться с тем, что мне предписывают, я посчитал неправильным.

Осенью, когда здоровье Владика позволяло отвлечься, у меня нашлось время рассмотреть все десять томов дела – почти две с половиной тысячи страниц. Обнаружилось там много всего интересного. Во-первых, как оказалось, почти год я скрывался от следствия, а мое местонахождение не смогли установить многочисленные розыскные мероприятия. Правда, один отважный участковый – как он написал в своем рапорте – таки обнаружил меня по месту проживания в селе Сторожевом и лично доставил в следственный отдел Железнодорожного района города Воронежа.

Во-вторых, финансовая экспертиза, в упор проигнорировав переданные мной следствию договора акселерации и целевого финансирования ФРИИ, сочла полученные оттуда деньги «временно свободными», подлежащими целиком к выплате заработной платы. Наличие второго ноутбука тех же характеристик, купленного взамен сданного, экспертиза – равно как и следствие – предпочли не заметить.

В общей сложности, было проведено с десяток судебных заседаний. Я нашел свидетелей, подтвердивших мое постоянное пребывание в больнице и доступность сотового телефона. Привел сотрудников предприятия, подтвердивших, что на еженедельных планерках они получали всю информацию о входящих и исходящих финансовых потоках, что вопрос о зарплате и текущих расходах решался открыто. Также я планировал сделать запрос во ФРИИ и подтвердить целевой характер перечисленных ими средств.

Дело затягивалось. Нам позвонили и предложили договориться «по-хорошему». Мне пообещали максимально низкий, «условный» срок за ноутбук и прекращение дела по невыплате зарплаты «по истечению срока давности». Адвокат настоятельно рекомендовала согласиться. Что я и сделал.

Запись 03.02.2019. Наши юбилеи

Категория: СЕМЬЯ

Вот уже десять дней, как мы вернулись в больницу. Сегодня – грустный юбилей для нас обоих. Для Владика – два года, как положили в больницу, для меня – два года, как возбуждено уголовное дело. Практически день в день.

Первую больничную неделю Владик провел с мамой. По приезде у него сильно болела шея, было подозрение на миозид (воспаление мышц). Так что очередной сеанс химии нам придержали, взамен кололи антибиотики и обезболивающие. На днях была сильная интоксикация, поставили капельницу до утра. Пока небольшая температура держится, не растет, но и не падает. Все болит – спина, ножки, шея. Владик очень скучает по маме, так что скоро Галя опять на недельку приедет, меня подменить.

Нам советуют перевестись в хоспис. Логика врачей такова – в условиях больницы могут только капать, от капельницы никуда не денешься. Для того, чтобы поехать домой, необходимо каждые три дня брать направление на морфин, сдавать блистеры и постоянно ездить в Острогожск за лекарствами. А это сорок километров от нас в одну сторону.

В хосписе будут давать ту же химию и морфин точечно в пластырях или таблетках. Если состояние будет стабильным, можно будет ездить на денек-другой домой.

Морфин и гормоны нам уже дают. Владик все время хочет кушать и спать. Причем насытиться не получается: даже после сытного обеда остается сильное чувство голода. А от инъекций морфина Владик стал очень заторможенный, много спит или просто в полудреме, может забывать, о чем говорили только что. Под вечер у сына начинают болеть ноги, мы все время их массируем.

В свободное время я читаю, в основном – современную российскую прозу, временами окунаюсь в мир давно забытых книг моей юности.

Запись 10.03.2019.«Анабасис» Ксенофонта

Категория: СЕМЬЯ

Эту затрепанную темно-зеленую книгу из серии «Литературные памятники» еще много лет назад, на первом курсе архитектурного, я прихватил с собой, собираясь на картошку в колхоз. Прихватил на бегу, довеском, к трехтомнику «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха и чему-то там из Гельвеция.

На фоне блестящей череды деятелей античного мира описание масштабной, но неудавшейся авантюры, ее кульминации и финала произвело достаточно блеклое впечатление. Спустя десятилетия, книга Ксенофонта вновь оказалась в моих руках, прочитал ее на этот раз я по-новому, обнаружив совершенно иные, поразившие меня смыслы и параллели с нынешним настоящим.

Греция в ту пору представляла собой грустное зрелище, разительно отличаясь от старой доброй Эллады столетней давности – времен царя Леонида, Перикла и Фемистокла – славной эпохи греко-персидских войн.

От той эпохи остался, по сути, один Сократ, да и его жизни были отведены считанные годы; демократия повсеместно гнила и протухала, заменяясь многочисленными тираниями; народ превратился в сборище разномастных наемников, убивавших друг друга во множестве внутренних разборок Пелопонесской войны и готовых на все ради денег. Длилась та война более четверти века, в течение жизни целого поколения; подогревая внутренние распри, хворост в огонь успешно подбрасывала Персия, помогая попеременно разным противникам.

Из разномастного сброда, порожденного своим временем, персидскими нанимателями был сформирован большой отряд на сей раз для решения военных задач в глубинах Персидской империи. Греции этот поход был не нужен, на кону стоял трон державы персов, в случае удачи наемникам была обещана щедрая награда. Отряд постарался на славу, вклад греков в победу оказался решающим.

Однако победа обернулась поражением: на поле битвы был убит наниматель, молодой царевич Кир. Платить за работу оказалось некому, более того, отпускать греков живыми никто не собирался. Теперь на кону оказалась жизнь. Вернуться домой хотели все. А вот с этим дело обстояло непросто: предстоял долгий обратный путь по незнакомой местности, полный опасности и смерти. Благодаря автору книги, философу и стратегу Ксенофонту, ученику и другу Сократа, до нас дошло описание похода. Его название «ANABASIS» означает по-гречески восхождение, движение вглубь, длительный поход по недружественной территории.

Шансов прорваться к морю у греческого войска, по сути, не было; у вчерашних противников, совсем недавно ненавидевших и убивавших друг друга, не было взаимного доверия и согласия. Греки, народ морской, оказались в нескольких месяцах пути от моря на чужой им территории. Однако в пути произошло чудо; на ходу, отбиваясь и нападая, отряд внутренне преображается: выбирает новых начальников, устраивает народное собрание, вырабатывает правила. Какой-то огонек «старой доброй Эллады» сумел пробудить дух вчерашних наемников, переплавив обреченный на верную смерть наемный сброд в общество настоящих эллинов, свободных людей, скованных единой волей. Новых героев вела вперед мечта о жизни новой, настоящей, доселе ими невиданной.

Но путь героев на Родину был дорогой в никуда – следов той, легендарной Греции нигде больше не осталось. «Дорога домой» могла быть только «путем к себе», к тому, что было создано здесь, среди крови и варварства, на краю цивилизации.

Долгие месяцы «железного» похода выпестовали среди варварского окружения островок этой новой жизни – подлинной Греции, времен еще легендарного освоения Ойкумены. Именно здесь у Ксенофонта возникает невероятная идея – создать новый мир, новую Грецию в том месте, где им откроется море, построить новый город и превратить отряд в первых его обитателей.

– Этот город найдет себе пропитание, – убеждал Ксенофонт соплеменников. – Мы возьмем дань, соберем урожаи, возведем стены и портовые сооружения. Возможно, произойдет чудо: наш город откроет новую эпоху аргонавтов и градоустроителей, отсюда произойдет возрождение угасающей Эллады!

Однако, Ксенофонт не был услышан соратниками. Поход продолжался год. Из тринадцати тысяч бойцов до дома добрались десять. Там их никто не ждал: страна погрязла в трясине мелких неурядиц и междоусобиц, героизм и мечты там были давно не в цене. Многие воины рассеялись на чужбине, подобно самому Ксенофонту; кто-то подрядился участвовать в новых бессмысленных войнах, кто-то бесславно погиб.

Осталась книга о легендарном «походе десяти тысяч» и о рождении великой мечты спасения безнадежно больного и умирающего Отечества, вдохновившей впоследствии Гете и Байрона, да и всю классическую немецкую философию.

Это история не только о том, что случилось в походе, но и о том, что вполне имело шанс состояться. В веках остается мечта, переданная нам из далекого прошлого, мечта обретения настоящего, Родины, дома. Мечта о твоей территории, где ты хозяин и где будут жить твои дети, где ждут тебя сверхзадачи. Ради них ты должен обновиться в другого, настоящего человека, способного самостоятельно обустроить свой мир, найти свои цели и смыслы, оправдать свое бытие, создать свое время наперекор нынешнему безвременью – среди невежд, хищников и интриганов – в эпохе, где все вокруг протухло и сгнило, когда стремиться вроде бы не к чему, найти смелость достучаться до небес и прорваться к недосягаемому – в вечность.

Запись 20.03.2019. Хоспис

Категория: БОЛЬНИЦА

Месяц назад Владика с мамой перевели в детский хоспис, или, как правильно – отделение паллиативной помощи. Оно – единственное на всю нашу область, здесь всего восемь палат. Расположен хоспис на территории второй детской клинической больницы – небольшое одноэтажное здание за высоким глухим забором, его и не сразу увидишь.

Оборудован хоспис замечательно: свежий ремонт, есть кухня, игровая, живой уголок и молельная комната, очень хорошо обустроена территория. Условия здесь просто несравнимы с теми, в которых мы содержались раньше. В больнице один бокс рассчитан на двух детей с родителями, а здесь – он отдельный. Более того – нам достался единственный бокс на две комнаты, для ребенка и родственников.

Кормят здесь достаточно вкусно, но Владик больничную еду есть давно уже не может. Просит, чтобы мы готовили сами или привозили знакомые. Меняемся мы с мамой практически еженедельно, берем с собой братиков, благо помещение позволяет. Я привез гантели, разминаемся все понемногу, и Владик тоже.

Подарили недавно Владику книжку про Ведьмака. Прочитал он ее и захотел себе такой же меч, как у главного героя. Галя договорилась со столярной мастерской и в феврале мы съездили туда всей семьей на мастер-класс. За три часа сделали четыре разных меча – для каждого из братиков, только Кирилл себе меч не захотел. А на днях Владику подарили настоящий меч ведьмака, правда, не из металла, а из пластика – точную копию, сделанную на 3Д принтере.

Чувствует сынок себя терпимо, кости таза и ребра побаливают, но температуры нет. Химию дают раз в день в таблетках и увеличили дозу лекарств, снимающих нервную боль. От введения гормонов Владик значительно прибавляет в весе, примерно по 3 килограмма в неделю. Когда он прибыл в хоспис, то весил 45 кг (практически столько же, что и два года назад, в феврале 2017 года), а сейчас его вес уже под 60 килограмм.

Запись 20.04.2019. Дни рождения

Категория: СЕМЬЯ

На этой неделе отметили день рождения Владика. Три дня нам разрешили провести дома – Владик очень по нему соскучился, по друзьям, по всяческой нашей пушистой и пернатой живности, по возможности делать что-то своими руками.

С утра Владик начал мастерить костерок в саду, когда угли прогорели – занялся шашлыком. Помогал ему друг Данил из школы. Там же в саду мы накрыли стол и совместно потрапезничали. А после Владик ушел отдыхать – то в гамак на улице, то в свою комнатку – и там отлеживался, восстанавливал силы все два дня до отъезда. В субботу с утра мы собрались обратно в хоспис, где в игровой комнате нас ждало очередное преизобильное отмечание нашего праздника: со множеством подарков, гостей, вкусностей, развлечений. В числе подарков была и профессиональная семейная фотосессия от Дмитрия Карпова, первая за всю историю нашей семьи. Правда, сделали мы ее за неделю до дня рождения, чтобы не мешать все в одну кучу. Давно мы собирались, детки подрастали, но только сейчас общее семейное фото стало насущной необходимостью.

Ну, а еще через неделю – у Кирюши 14 лет, еще через месяц с небольшим – юбилей у Алеши. Домой нас уже вряд ли отпустят – у Владика сильно болят шея и опухоль на левой ягодице. И нога опять опухла, спать мешает: как только спать ложиться, так сразу болит, а лекарства боль снимают на полчаса, не более. Так что мы привычно по вечерам ножки массируем, а Владик привычно терпит.

Братья сейчас дежурят со мной постоянно, помогают то еду разогреть, то за водой для чая сходят, то с Владиком поговорят-поиграют. Владик очень скучает по дому, по серой кошке Плюшке, из братьев он особенно скучает по маленькому Сереже и с нетерпением ждет его приезда. А когда Сережа приезжает – мне как-то проговорилась мама – Владик украдкой, отвернувшись к стене, плачет.

Запись 03.06.2019. Туда, где светло и радостно…

Категория: СЕМЬЯ

Сегодня, 3 июня, в понедельник, в 6.15 утра отошел ко Господу мой сын Владислав. В шесть утра сынок еще дышал, минут через пятнадцать к нам заглянула медсестра – пульса уже не было. Прошла утренняя суета – сняли бинты и катетер, сыночка раздели, протерли, убрали пеленки, принесли мне что-то на подпись – уже не помню чего. Час или два я пробыл с сыном, читая Псалтирь, после Владика погрузили на носилки и повезли в холодильник, который в тамбуре, у входа в отделение, за вешалкой. Кирилл, чтобы не мешать нам, ушел в игровую комнату, сестрички – убрали белье с кровати, протерли полы, и я остался один, в непривычно пустой комнате, погруженный в воспоминания и небывалые дотоле чувства.

Уже двое суток, с вечера пятницы, сынок находился в коме, не приходя в сознание. Слава Богу, все успели с Владиком попрощаться. На прошлой неделе, в среду, мы здесь все вместе отметили день рождения брата Алеши, 10 лет. Владик был еще в сознании, хотя самостоятельно ходить уже не мог, а с постели вставал с большим трудом.

Всего в хосписе мы пробыли чуть больше трех месяцев, держался он до последнего, сильно ослабел буквально неделю назад. Хотя Владику было очень тяжело, он терпел и не жаловался, только все время просил у меня прощения, что так приходится с ним возиться.

Свой уход он уже чувствовал – пару недель назад в отпуск уходила Лена, одна из его любимых медсестер. Отпросилась она ненамного – всего на три недели. Сказала Владику «до свидания», а Владик попрощался, добавив с грустью, что вряд ли им суждено больше свидеться. Когда вечером в среду мама с братиками уезжали, Владик сказал – «мама, приезжай, я тебя дождусь».

Владик сдержал свое слово, дождался мамы, хотя и был без сознания. В тот день, вчера, у нас в хосписе был замечательный концерт ко дню защиты детей. Мы все пошли на концерт, а мама с Владиком осталась, так почти весь день рядом с ним и пробыла.

А за неделю до этого, когда мама так же рядом с ним сидела, сынок, в полудреме, вдруг схватил ее за руку и проговорил: «куда, куда, не уходи…».

«Я здесь, сынок» – отвечает Галя. Владик открыл глаза и показывает: «видишь, мама, мальчик уходит из комнаты».

– Куда уходит, какой мальчик?

– А здесь только что два ангела были, и мы втроем, и девочка была еще. Мальчика они отпустили, а нам сказали, что мы с ними пойдем.

Из моего странного, никакими сравнениями не передаваемого переживания предельной реальности происходящего – стыка жизни и смерти, перехода из повседневности в вечность, ощущения полноты и завершенности бытия – недолгого, детского, земного, запахи и приметы которого еще сохранялись в комнате – я был пробужен дробным стуком в дверь. Стучала сестричка – оказалось, приехала машина за сыном. С носилок Владика переложили в черный пластиковый спальник; я поцеловал сыночка в заметно похолодевший лобик; санитары застегнули молнию и понесли тело в машину.

Похороны планируем на завтра. А сейчас мне пора ехать, заказывать табличку с фотографией и свидетельство о смерти.

Запись 26.07.2019. Дожди

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Вот уже три дня у нас дожди, на улицу не выйти. Сегодня с утра проводил Галю с детьми в гости к бабушке, в село под Белгородом и сел за свои тексты. Пальцы огрубели, отвыкли от клавиатуры и с трудом находят привычные им буквы. Немудрено – уже более полусотни дней, с тех пор, как мы простились с Владиком, я ушел с головой в свои деревенские труды, благо дел накопилось немало.

Прощание с Владиком состоялось на следующий день после его ухода, во вторник. Сначала, в десять утра прошло отпевание в родном Ильинском храме в Воронеже, который для сына был, по сути, вторым домом. Службы, воскресная школа, святой источник внизу под холмом, репетиции и сценки на праздники… Какое то время сынок даже в алтаре помогал.

Народу на отпевании было много, почти как на вечерней службе – более полусотни человек. Служили два священника, после – поминки устроили, в самом храме, в той его части, которая так и называется – «трапезная». Помянули, простились с гостями и поехали домой, в Сторожевое.

К трем часам дня как раз в село вернулись. В храме нас уже ждали, и народу пришло много, не все даже внутри поместились, кто-то и у входа стоял. Справили службу, гроб на руках пронесли до самой могилки, благо недалеко, может быть сотня метров. На прощании помню – личико у сына было, как у заснувшего ребенка. Упокоился Владик рядом с любимой бабушкой, ушедшей в мир иной за две недели до того, как его положили в больницу.

Поминки устроили у нас дома, на большой террасе, сделанной специально под бассейн для детей. Поставить его мы еще не успели, так что под виноградом, уже успевшим пустить свежие побеги, накрыли столы на три десятка человек. Помню, что день очень хороший выдался – светлый, мирный, спокойный и прошло все у нас замечательно – дай Бог всем нам так же отойти ко Господу.

На следующий день, в среду, поехали втроем в Воронеж, Кирюше получать паспорт, после заехали в кафе, отметили это событие. Растут наши детки, жизнь продолжается, идет своим ходом…

Спустя пару недель, Галя навестила хоспис и отделение на Ломоносова, привезла гостинцев, Владика помянуть. Привезла оттуда новости – еще двое мальчиков к Богу отошло. Один, чуть старше Владика, с саркомой в горле, до последнего дня учился, готовился к школьным экзаменам. Вся тумбочка в его боксе в хосписе была заставлена книгами. А другой, незадолго до ухода, рассказал маме свой сон: «ты мама, смотри, не волнуйся за меня! Я сегодня был там, куда попаду после смерти. Знаешь, как там светло и радостно!».

Сорок дней – прошли быстро, в трудах и хлопотах. Пришлись они как раз на праздник Петра и Павла. Помолились в храме, после отслужили молебен у могилки – как раз к этому времени и гости из Воронежа подоспели. Под поминки мы успели в июне обустроить новую беседку – летнюю кухню-столовую, бассейн под виноградом уже обрел свое привычное место. Погода все это время благоприятствовала нашим трудам – помимо беседки, удалось соорудить новый большой сарай под сеновал, заготовить сена и дров на зиму, сделать еще один загон для птицы и переделать прочее бесчисленное количество мелочей, не поддающихся упоминанию.

Жизнь продолжается…

Запись 30.07.2019. «Пит-Стоп №4»

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

И вот я дома. Как написал Пастернак спустя пару лет после написания «Доктора Живаго», – «огромный, неслыханных сил стоивший период жизни закончился и миновал. Освободилось безмерно большое, покамест пустое и не занятое место для нового и еще не бывалого…. Пространство, неиспользованность и чистоту которого надо сначала понять, а потом этим понятым наполнить».

Здесь очень тихо. «Никто калитку стуком не тревожит, и глохну я от этой тишины». Я осваиваюсь, оглядываюсь, осознаю; прихожу в себя после всего пережитого. Опять передо мной «чистый лист». Совершивши, как Пер-Гюнт, «ошеломительное путешествие во времени», бросившись «очертя голову» в пучину жизни, немало обретя и потеряв, я опять вернулся в точку нуля – почти как четверть века назад, в начале девяностых. Вернулся, правда, уже совсем другим человеком.

Не скажу, что единовременные пертурбации во времени и пространстве легко мне даются: больница сменяется домом; городской уклад – сельским; линейный ход времени – циклическим. Фантомные боли по прошлому продолжают пребывать со мною. С ними, во мне пребывает и новый опыт – что я не один и здесь и там; что есть люди и силы, для которых я не лишний в этом новом, настоящем мире.

Багаж достаточный, для того, чтобы начать все заново. В очередной раз. В памяти, как в калейдоскопе, мелькают одна за другой картинки из прошлого. Люди, события, проекты, командировки, этапы, остановки, перепутья, обочины, кюветы. Калейдоскоп. Яркие цветные камушки, вставленные то моей рукой, то волею всемогущего случая, складываются в узоры и сети, в новые звенья бесконечной цепи. Цепи обид и разочарований, цепи разрушенных надежд и несбывшихся устремлений. «Varieta».

– «Пред ним прельстительные сети Меняли тщетно цвет на цвет А я любил ячейки эти, Мне и теперь свободы нет» (из стихов Арсения Тарковского).

Яркие впечатления, яркие связи, яркие события – яркие стеклышки, которые я полагал за жизнь настоящую, полную, действительную.

И вот теперь я здесь, в деревне, у себя дома. Простой русский парень, рожденный в Советской стране, служивший в Советской Армии; прошедший сквозь пекло девяностых и глянцевый блеск нулевых; получивший две судимости в десятых, имевший дело с бизнесменами и чиновниками, следователями и бандитами. Переживший три кризиса, не единожды перекраивавший сам себя, ставя «на кон» все, что имелось. Мне уже за пятьдесят – далеко не первая молодость, однако.

Позади – долгий поход: где яростный напор ‘The Immigrant song’ Led Zeppelin перемежался стоицизмом '’If you can keep you head…’ Киплинга; где я щедро, лопатами, очертя голову, кидал свою жизнь – то ли в топку, то ли на игорный стол... Где я – как нас и учили в детстве – «боролся и искал», держался «до последнего патрона», торил свой путь – пробиваясь напролом или уходя вбок «заячьими петлями» – в стремлении «состояться», стать Человеком.

Вечные гонки, вечные пробы жизни, попытки различить, где твердое, где пустое. Каждый метр твердой поверхности, как на войне, давался трудом и кровью; зато к нынешней поре – хотя бы кусочек под ногами имеется. Насколько он прочен, сказать трудно, жизнь еще себя покажет.

Теперь я осознаю себя в реальности настоящей, давно мной выстраданной. Я, наконец-то, вернулся домой. Вернулся не для того, чтобы спрятаться от жизни поглубже, «осесть» в деревне, подобно илу в пруду или осадку в винной бутыли, обрести, по меткой латинской присказке, «покой без почета». Я вернулся домой как некогда Одиссей, «пространством и временем полный».

Вокруг все просто, все свое. Детки бегают, собирают что-то, кто-то цыпленка в ручки взял, гладит. Прямо с огорода храм виден. За храмом, на местном кладбище – две родных могилки: сыночка и бабушки – «Я неизменно прихожу к порогу отныне вечной комнаты твоей» (С.Маршак).

Вот он, момент настоящей жизни. Здесь, в окружении детей и природы, к тебе, из далекого детства, возвращаются живое восприятие мира, его богатство и разнообразие, обостряются зрение и слух, появляются силы и перспективы, обостряется чувство ценности уходящего времени, вязкость и плотность которого ты чувствуешь буквально «на ощупь». Не надо ничего объяснять, доказывать, добиваться. Ты просто делаешь свое дело. Дел этих, понятно, немало: землю перекопать, сено покосить, сеновал сметать, заборчик поставить, яму под компост выкопать, навоз вывезти, дом прибрать, уроки с детьми сделать. И так до бесконечности. Хозяйство. Ежедневный, тяжелый, обыденный, вроде бы однообразный труд – уход за домом, садом или детьми. Мой малый вклад в полнозвучную симфонию жизни, со всей ее крепостью смыслов и сочностью оттенков.

Попробовавший многое, скажу – ничто не может доставить такого удовольствия, как собственноручный акт производства материального предмета, создание полезной, наглядной, ощутимой вещи. В отличие от прежней, многообразной конторской работы – этот труд не отчужден от меня, напротив – он не порывает с живым здравым смыслом, не превращается в рутину, не обезличивается от ежедневного повторения. Близость к земле придает ему силу, а постоянное воспроизводство уподобляется ритуалу, наполняя труд совершенно иным содержанием – воплощения в мире замысла Божия. Отними это, и все наше делание – без соотнесения человека с вечностью, без установления верхней планки, само по себе – потеряет смысл, рассыплется в пыль.

А мой сынок – как некогда и мой папа, издалека – теперь сам ставит мне планку, от которой не отмахнуться; указывает направление, задает высоту, приглашает в бескрайний, свободный полет – туда, где светло и радостно.

Запись 02.08.2019. Еще один юбилей

Категория: ВОСПОМИНАНИЯ

Сегодня 18 лет как мы с Галей познакомились. На день Ильи пророка. Наша жизнь – обычная история ничем не примечательной семьи: папы, выросшего без отца; мамы, чье детство прошло в больнице; сына, чья жизнь промелькнула метеором и ушла вдаль, в бесконечность, не оставив за собой вроде бы никакого следа...

Таких историй написано и рассказано без числа. И стоит ли нашему безыскусному повествованию умножать их количество? Все они – на одно лицо: не более чем попытка вырезать фрагмент бескрайнего полотна жизни, представить его единым, законченным целым, не обращая внимания на множество перерезанных нитей и связей; на то, что находится за пределами этой плоскости.

Но история существует только одна – та, что началась актом творения и устремлена ввысь, в бесконечность. История переплетения судеб и дел, скрытых от нас, но руководимых промыслом Божиим, где каждому из нас предназначена своя роль, зачастую непонятная нам. Лишь с этого ракурса – свыше, извне, из бесконечной и сияющей беспредельности – способны раскрыться во всей своей полноте подлинные смыслы нашей жизни, каждой точки и каждой линии бесконечного полотна бытия.

Ну, а пока что мы здесь, на земле. Здесь – все твое, все – перед твоим взором, здесь ты за все в ответе. Здесь ты еще можешь увидеть то, что прежде пропускал мимо глаз и ушей; здесь еще не поздно оплатить старые долги и искупить прежние ошибки. Здесь, на своей земле, мы не на финише – на привале. Передохнуть, сил набраться. Добро, ино еще побредем.

ЭПИЛОГ

Запись 07.08.2019. О проявлении «настоящего»

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

Вот и повествованию конец подходит, а в жизни моей, как я понимаю, в очередной раз все только начинается. Просматривая тексты, сделанные мной на скорую руку, понимаю, что на «блистательно доказанную» теорему это вряд ли потянет. Скорее – на «наспех проговоренную» гипотезу.

Почему так? Доказательство теоремы в подобном формате принято примерно следующим образом: вот это-то я понял, тому-то научился, этого больше делать не буду, это и вам советую. Раньше таким был. А теперь – вон какой! Почувствуйте разницу. Еще лучше сказать высоким штилем, как, к примеру, у Якоба фон Гриммельсгаузена в добротном стародавнем «Симплициссимусе»:

Как Феникс, рожден я из пламени был.

Я ввысь воспарял, но себя не сгубил.

О том же, что делалось в жизни моей,

Поведал читателю в книжице сей.

Пусть в жизни он следует ныне за мной:

Бежит неразумья, вкушает покой.

А вот со мной – дело другое выходит. Хочется стать лучше, а не получается. И жить легче, проще и понятней тоже не стало. Так хочется найти простые и понятные законы! Запомнил, сделал, получил. И чтобы сразу – хорошо стало. Навсегда.

Вопрос в том, что все эти понятия, «хорошо» и «навсегда», относятся к области иллюзий, врастающих в нас с самого раннего детства. Живем-то среди людей, жизнь видим чужими глазами. Двор, садик, школа, институт, работа. Все наши мысли – оттуда. В кого-то качает телевизор, в кого-то интернет; кто-то из книжек разных ума набирается, кто-то от бабушек у подъезда или коллег на работе.

То, что мы считаем реальностью, ей не является – мы видим не то, не там и не тогда; не саму реальность, а скорее, ее проекции в наше сознание. Уж слишком быстро меняется мир вокруг нас – невозможно успеть, увидеть, понять, удержаться. Наш временный комфорт поддерживается картинками из мира воображений и ожиданий. Мира, в котором, если я делаю «это», будет «то». Закон причины и следствия, в школе еще учили.

Настоящая реальность действует совершенно по иным законам. И эти законы не где-то далеко во вселенной – они вокруг нас, от них зависит вся наша жизнь. От них можно отвернуться, сделать вид, что нет этого, что это все – разговоры пустые, что живем не хуже людей. Детей растим, на работу ходим.

А зачем дети, работа, жизнь? Реальность берет свое, вторгается к нам, когда не ждали, уверенно и неотвратимо, совсем как поезд в тоннеле, издали слепя фарами и подавая гудки. Три раза – головой в лобовое стекло. Везде и повсеместно.

Один мой хороший знакомый год в Штатах стажировался. Не как я, с мусором и подъездами, а в банковской сфере. Тот год он прожил в поселочке, в пригороде Нью-Йорка. Банкиры там жили. Бывал я в таких поселочках: цветы пахнут, газоны пострижены, домам лет по сто – колониальный стиль, белые колонны, скульптуры и декор – все в меру. Заборов нет, про дороги молчу.

И люди такие же: выросли, не зная нужды и голода. Летом – Флоренция, зимой – Париж. Удачно замуж выходили, удачно карьеры складывались, удачно детей, внуков по колледжам, университетам распихали. Вот бабушка – лет за семьдесят, выглядит – на тридцать-сорок, здоровья – еще лет до ста обеспечено. Врачи, питание, воздух свежий. Как мы все мечтаем о подобном! Чтобы все хорошо, без проблем было.

Рассказывал мой знакомый про все это, сидя в своем обширном директорском кабинете, с неизбывной тоской в глазах. Как же хочется быть приличным, хорошим, респектабельным: жизнь устроена, дела налажены, люди уважают, дети радуют. Женился он очень удачно, карьеру сделал скорую и отличную. И здоровье, и образование, и дети. Картинка – всем на зависть. А жизнь с такого бока зашла, что никому не пожелаю.

Все эти мечты наши о счастливой, беспроблемной жизни сходны в чем-то с бытием овечки на зеленом лужку. Сыто, естественно, бессознательно, комфортно. Чем плохо, кто против? Если этого мало, можно и духовный фронт усилить. Вот другой мой знакомый: Москва, бизнес, фирма своя, неплохая. Буддизм между делом практикует. Давно, лет десять. Слышу как-то от него:

– Если проблемы возникают, комплекс у меня имеется. Сажусь, поза лотоса, руки в стороны. Делаю одно, другое, третье. Часа не прошло – я в порядке. Душа спокойна, пульс ровный. Ну как ему объяснишь, что не для душевного комфорта религия существует, не стоит она в ряду потребительских услуг и товаров. Во благе человек живет, ни к чему ему это.

Здравым, житейским смыслом нельзя объяснить и оправдать попытки проявить в себе настоящее, присущее человеку, а не овечке. Больно, мучительно, неестественно, требует чрезвычайных усилий. Разве это нормально – жить, безнадежно прорываясь за пределы сущности и бытия? Известные всем способы – алкоголь, наркотики или отвлекающая, лихорадочная, столь знакомая мне бурная деятельность, «блуд труда». Лишь бы в себя не заглядывать.

Проявить себя к жизни болезненно, как оказалось болезненно герою Матрицы осознать свое настоящее положение. Практически невозможно раз и навсегда понять, запомнить, стать. Каждый раз приходится создавать себя заново, каждый раз решать совершенно новую проблему, отрекаться от себя, делать очередной непростой выбор.

Для того чтобы что-то увидеть и понять, нужно самому измениться. Это изменение необратимо, состояние дискомфортно, результат неизвестен. Данте в самом начале «Божественной комедии» видит гору и чувствует: это цель, туда нужно добраться. Но прямого пути нет. Дорогу указывает проводник, Вергилий: узкий тоннель вглубь, а там – все круги ада. Хочешь достичь горы, света – нужно углубиться, принять в себя всю тьму преисподней, боль, страдание, испытание.

Своими силами этот путь не пройти; что тебя ждет – тебе не ведомо; ожидание – «если я сделаю это, будет то» – там не срабатывает. Единственный способ дойти – готовность расстаться с самим собой, дорогим, любимым, нынешним, открыться грядущей неизвестности, дать дорогу тому, что способно прорасти внутри, сотворить тебя заново, преобразовать твое существование в бытие.

Эти слова, «сущее» и «бытие» – как бы синонимы для большинства из нас. Однако философ Мераб Мамардашвили их различал: к «сущему» относил все то, что делается как бы само по себе, без участия и усилия человека – «думается», «любится», «хочется». То есть, не сам человек думает, любит или хочет, а что-то, какая-то сила вне и помимо его управляет процессами его жизни. Под «бытием» же он понимал те акты и события, которые свершаются в жизни именно по сознательной воле самого человека. Когда человек в качестве первопричины всей цепи жизненных обстоятельств берет самого себя, берет ответственность за ход и результат своей жизни.

На этом пути, протянув руку тому, что невозможно объяснить и описать, что выше естества и понимания, мы начинаем создавать себя в своем изначальном, человеческом естестве. Создавать ежедневно, непрерывно, снова и снова, исполняя свое предназначение – стать свободной личностью, «по образу и подобию Божиему». Создавать на том месте, в тех условиях, где мы оказались в настоящий момент, которые определены всей нашей предшествующей жизнью.

Именно так отряд греческих наемников, некогда ведомый жаждой славы, денег, почестей, почти уже одержав долгожданную победу, вдруг обнаруживает себя в центре огромной, чуждой и враждебной территории. Былые надежды утрачены, вокруг – лишь смерть да опасности. Цель теперь одна – уцелеть, преодолеть, добраться. Сначала – на север, к морю. А там, где море – там свобода, дом, спасение.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Запись 15.08.2019. «Поколение Х».

Категория: РАЗМЫШЛЕНИЯ

С подачи канадского писателя Дугласа Коупленда, наше поколение, рожденное в первой половине шестидесятых, получило наименование «Поколение Х». В горбачевскую «перестройку» и «новую жизнь» ельцинских «лихих девяностых» мы вошли в возрасте слегка за двадцать. А сейчас – нам уже за пятьдесят: самое время оглянуться, вспомнить, сделать выводы, наметить перспективы.

Трудно сказать, с чем сопоставят будущие историки эти три десятилетия. Родились мы, наверное, в самое спокойное время за всю тысячелетнюю историю России: без голода, войн и революций; время расцвета экономики, полетов в космос и больших надежд. К такой жизни нас и готовили.

А получили мы нечто совершенно иное – неожиданное и непонятное, эпоху повсеместной разрухи, угроз и утрат. С «новой реальностью» каждому пришлось разбираться по-своему: подбирая места, занятия, окружения; понемногу определяясь в траекториях и смыслах; осваивая свои наборы инструментов в решении ситуаций, не имевших прецедента в той, прошлой жизни.

«Выжимки» личного опыта этих трех очень разных десятилетий – вернее сказать, «пересборки пережитого» –болезненно пронизанные неумолимо острым стержнем времени, представлены вниманию читателя в этих записях. Отлеживаясь и осмысляясь, опыт постепенно сортировался по кучкам и полочкам, неоднократно подвергался – как и у меня ныне – вынужденным перезагрузкам, пока в кажущейся чехарде разного рода событий, как на фотопленке, не началось что-то проявляться.

Основная масса моих записей (а всего их ровно 130) была написана лихорадочно, буквально «на коленке», в течение пары-тройки месяцев весны-лета 2017 года. Следующие два года были посвящены осмыслению написанного, небольшим правкам и взаимной увязке отдельных отрывочков-лоскуточков.

За это время, копаясь в своем прошлом и настоящем, отслеживая связи, причины и знаки, я совершил немало открытий. Судьбы и события сплетались в гобелен с ясно просматривающимся узором и логикой, будто бы заданной свыше; многое выходило за границы обычной взаимосвязи причин и следствий, условий и обстоятельств. Иногда складывалось четкое ощущение пульсации времени и пространства, их нелинейности, аритмии и расщепления, когда через стыки, щели и зазоры в твою жизнь пробивается реальность совсем иного рода.

Какие-то незначащие факты вдруг становились значимы, а «большие» свершения «съеживались» в точку. Многое из того, что тщательно готовилось, обдумывалось, планировалось, оказывалось сомнительным и обреченным на неудачу. События, вроде бы случайные и мелкие, возникавшие на стыке каких-то иных замыслов и дел, как бы исподволь, благодаря неведомому «шестому чувству», «руке судьбы», «воле Божией», обретали значение, смысл и устремленность.

Задача теперь вроде бы простая: разобраться с одним, обрести другое, успеть сделать третье. Сделать то, что оправдает пройденный путь и воплотит уже совсем другие надежды.

Хочу сразу сказать, что мои записки не ставят целью свести с кем-либо счеты, открыть кому-то глаза, «подорвать основы» или «заложить базу», кого-то догнать или перегнать. Не про нас это, не в той мы весовой категории. На мой взгляд, получилась достаточно полезная будущему исследователю материя эксперимента на примере отдельной судьбы.

Своего рода лабораторный опыт, где задействованы различные факторы: время, температура, давление; обработка иного рода в различных средах и предельных состояниях испытуемого материала. Рассмотрен и подвергнут анализу результат, актуальный, на мой взгляд, не только исследователю, но и гораздо более широкой аудитории.

Безусловно, в книге изложена в основном частная точка зрения. Имеются и другие. Рассматривать, оценивать и оспаривать их вряд ли имеет смысл: могу лишь привести свой взгляд на принятие и усвоение непростых жизненных уроков. Простых и убедительных ответов на все случаи жизни дать не осмелюсь: нет их в природе. Моя цель скорее – пригласить читателя, во-первых, задуматься вместе; а во-вторых, начать действовать и мыслить самому. Что-то делать, пробовать, идти вперед, в неизвестное; принимать риск неудач и провалов, проходить свою огранку и шлифовку, не перекладывая ответственность вовне.

И, поскольку мы живем во взрослом мире, становиться ресурсом собственного развития, а не функцией, приводным ремнем или шестеренкой чуждого нам процесса. Начинать конструировать собственную, настоящую реальность, разводя в стороны настоящее и фальшь, твердое и пустое, обустраивая плацдарм для наступления, подбирая ключи, отмычки и монтировки к тому, что отделяет нас от подлинной жизни.

А начинать возможно только с себя: власти – не исправишь, весь мир – не переделаешь. Есть я, есть моя траектория, есть среда вокруг меня, есть нечто, что свыше нас. Есть правила и нормы, которых нужно держаться. Начинать вполне возможно и с этого. В любом возрасте. При любых обстоятельствах.

P.S. Вполне вероятно, что внимательному взгляду читателя откроется немало недостатков в скороспелом сборнике моих записей-лоскуточков. Заранее соглашаясь с этим, скажу вслед за автором повести «Трое в лодке»: «Главное достоинство нашей книги — ее правдивость... Страницы этой книги представляют собою беспристрастный отчет о действительно происходивших событиях. Быть может, другие труды превосходят наш труд глубиною мысли и проникновением в природу человека; быть может, другие книги могут соперничать с нашей книгой оригинальностью и объемом. Но что касается безнадежной, закоренелой правдивости, — ни одно вышедшее в свет до сего дня печатное произведение не может сравниться с этой повестью. Мы не сомневаемся, что упомянутое качество более чем какое-либо другое привлечет к нашему труду внимание серьезного читателя и повысит в его глазах ценность нашего поучительного рассказа».

Лично от себя не могу не выразить глубокую признательность всем без исключения людям, судьбы которых, так или иначе, тем или иным образом, вплелись в полотно представляемого повествования; сыгравшим ту или иную роль в обширном действе, подлинный смысл которого понятен только с недостижимой нам высоты.

БЛАГОДАРНОСТИ

Выражаю искреннюю признательность всем, чье терпение, понимание и поддержка помогли воплотиться в жизнь моим скромным трудам, сердечно благодарю:

Олега Любимова – чьи слова и уроки литературы согревали нас с Владиком в течение двух лет пребывания в отделении онкогематологии; игумена Киприана (Ященко), руководителя моей дипломной работы, наставника и куратора по учебе – за благословение на написание книги, назидание и молитвенную поддержку; Элю Пархоц – за скрупулезную редакторскую работу (а точнее – за мастер-класс по литературному творчеству!); Любу Мязину, сокурсницу по учебе в Лавре – за безвозмездную корректуру текста; Екатерину Ермолову – за серию замечательных рисунков; Сергея Перевозчикова – первого читателя и комментатора этой книги; профессора Владимира Аннушкина – за ободрение и вдохновение; профессора Петра Капустина – за многолетнюю совместную исследовательскую работу, идеи и выводы которой обильно отметились и в моей книге; Ольгу Григорьеву – за ее многократное и разнообразное попечение о нас во время пребывания в московском НИИ Рентгенрадиологии; Ксюшу Бражникову– за светлые нотки и море радости в непростые дни нашего пребывания в хосписе; медиков разнообразных званий и специальностей, боровшихся за жизнь Владика в это время; многочисленных друзей нашей семьи, навещавших, ободрявших (и подкармливавших) нас с Владиком в больницах; коллег из Общества православных ученых и однокашников по учебе в Московской Духовной Академии – чья помощь помогла нашей семье продержаться все 2,5 года нашей больничной эпопеи (и дала мне возможность доработать эту книгу); мою супругу Галю – за бесконечное терпение и всепрощающую любовь; а также будущих читателей, нашедших силы, время и терпение пробираться сквозь извилистые маршруты и густые дебри моего повествования.

С уважением,

Игорь Чураков