Амурский самородок. Том 6. Воитель

Глава 1

— Хороший вельбот! Восьмивесельный! Под парусом ушел!

Вахтенный произнёс это с таким удовольствием, будто сам ставил паруса и лично провожал гостя в дальнюю дорогу.

Я поглядел на реку. Смотреть, разумеется, было не на что. Амур в конце августа широк, ленив и пуст; у дальнего острова тёмными пятнами висели утки, а «Монте-Карло», отвалив от сходен, тяжело разворачивался носом против течения, шлёпал колёсами и пускал в небо жирный чёрный дым. Ни вельбота, ни паруса. Одна рябь да солнечные блики.

— И куда он пошёл, любезный?

— Вниз, ваше степенство. Вон за тот остров, а дальше не видать. Там протоки пошли, слепой чёрт не разберёт, куда свернёшь. Ветер был попутный, он, поди, уже вёрст пять отмахал.

— А газеты эти, финансовые да китайские… Они у вас давно ходят?

— С лета, почитай. — Вахтенный пожал плечами. — Шлют их на ваш причал, ваше степенство, а лежат у второго помощника: до востребования, выдаём по паспорту. Кто и когда забирал раньше, не скажу, я на вахте не каждый рейс. Юнга вот сегодня забеспокоился, что лежат невостребованные, думал, ваши. Вы уж простите, я при трапе, у меня глаза в другую сторону смотрят.

Мы с Полозовым переглянулись.

— До востребования, — повторил Михаил Игнатьевич. — На нашей пристани. А мы ни сном ни духом.

— Третий месяц, — сказал я. — Третий месяц человек, который боится китайцев и читает биржевые сводки, получает свою почту у меня под носом. Как в почтовом ящике. Нахальство, Миша, не зря называют вторым счастьем.

— Может, совпадение? — без особой уверенности предположил Полозов, поправляя очки. — Приказчик какой-нибудь частной фирмы…

— Приказчик частной фирмы приплыл бы на пароходе. А не на восьмивесельном вельботе под парусом, да ещё к самому отходу. Он знал расписание. Стоял где-нибудь в протоке и ждал, пока «Монте-Карло» даст гудок. — Я повторил имя вслух, как пробуют на зуб подозрительную монету. — Никодим Иевлев. Приказчик Огнева, тот самый, что отрастил бороду, надвигает котелок на глаза и покупает очки у Кунста. Раньше он был для нас рассказом мадам Дианы. А теперь, выходит, живой бородатый молодой человек, который читает биржевые сводки.

Назад к конторе мы шли по скрипучим мосткам. Пахло смолой и сырыми досками, за складом переругивались грузчики, и ничего не напоминало о том, что где-то по протокам, под парусом, уходит человек, которому очень не терпится узнать, что творится на бирже.

— Значит так, — сказал я у крыльца. — Завтра едем в город. Хворостов обещал помощь, вот пусть и помогает. Второй помощник числится у него по штату. Пусть выпишет всех, кто с июня забирал эти газеты, и пусть в следующий раз тот, кто придёт, задержится у сходен на пять минут дольше положенного.

— А мы за пять минут успеем?

— Успеем, если будем знать заранее. Для этого и нужен мальчишка с запиской.

Полозов покачал головой, но промолчал. Он, по-моему, уже давно перестал спорить с моими идеями. Ограничивался тем, что считал, во что они обойдутся.

***

«Ласточка» шла в город за грузом, и Игорь Матвеевич, худощавый молодой шкипер в пенсне, согласился взять нас с Рино на борт без лишних вопросов. Вообще он не любил вопросов; он любил крепкий табак, ровный ход и чтобы ему не мешали смотреть на воду. Я сидел на корме, на бухте каната, в тени тента, и вертел в руках оба номера, купленные ещё в прошлый приезд у Никольской церкви. Рино устроился рядом на корточках, по привычке циркового человека, который за свою жизнь повидал больше балаганных полов, чем стульев.

— Читайте, — сказал я, протягивая «Пикант дежа-вю». — Вот здесь, про убийство. И скажите мне, как человек, видевший разные начальства: что вам тут не нравится?

Рино читал медленно, шевеля губами, как читают те, кто привык больше смотреть, чем читать. Дочитав, свернул газету вчетверо.

— Складно очень.

— Вот. Складно. Пять трупов, убийца найден, убийца мёртв, всем спасибо. Дальше. Тут написано «подробное интервью с урядником». Я знаю этого урядника: молодой, румяный, усики напомажены, допрашивает так старательно, будто сдаёт экзамен. Говорит «вполне-с» да «хм». А здесь сухо, казённо, будто писал столоначальник на пенсии. Не его это слог.

— Думаете, интервью не было?

— Думаю, что кому-то очень нужно, чтобы мы поверили, будто оно было. Вот что, Рино. Сходите в «Пикант дежа-вю», там на Купеческой. Найдите, кто у них пишет про происшествия, и вытяните, откуда пришла эта заметка.

— Репортёры без трактира не разговаривают, — вздохнул Рино.

— Значит, будет трактир. Расходы возмещу.

— Этого я и боялся. Теперь придётся пить на казённый счёт.

— На купеческий.

— Ещё хуже. Купеческий ведь проверяют.

Игорь Матвеевич, не оборачиваясь, хмыкнул в трубку. Я решил считать это одобрением.

— Игорь Матвеевич, — позвал я. — Вы ведь начинали на «Монте-Карло». Скажите, бывают у Николая Ивановича восьмивесельные вельботы?

Шкипер поправил пенсне и задумался так основательно, словно его спросили о долготе Гринвича.

— Нет, Александр Андреевич. Шлюпки у нас разъездные, четырёхвесельные, голубые, с названием парохода на борту. Восьмивесельный — это уже почти судно, с мачтой. Такие у китобоев ходят, а на Амуре их по пальцам… А что?

— Да так. Видел вчера один.

Больше он ни о чём не спросил и снова уставился на воду.

***

Извозчик на пристани попался разговорчивый. Всю дорогу до конторы Хворостова он рассказывал, как в прошлом году вёз самого вице-губернатора, как тот забыл в пролётке портмоне, как он, Фома Лукич, честный человек, сам отнёс его в канцелярию и получил за это, ни много ни мало, целковый. Я кивал, поддакивал и думал совсем о другом.

Хворостов выслушал меня, не перебивая, что случалось с ним примерно так же часто, как солнечное затмение, и вскочил только на словах «хоть кто-нибудь придёт за газетами»:

— Задержать? Я его, подлеца, самолично…

— Самолично не надо, Николай Иванович. Задержать вежливо. На пустяке, на бумажке, пока не найдётся старший, а тем временем мальчишку ко мне с запиской.

— Мальчишку! — Хворостов хлопнул себя по лбу. — Да у меня на пароходах шпионская почта, а я ни ухом! Тьфу ты! Выписку из журнала за всё лето получишь сегодня же. И второго помощника на «Монте-Карло» лично предупрежу, пусть хоть паспорт полчаса читает.

— Только без шума. Если Иевлев почует, что за ним следят, больше не появится.

— Какой шум, Александр Андреевич! Я могила!

Могилой он был примерно четверть часа. Потом принялся рассказывать вошедшему приказчику, какие мы с ним затеяли дела, и мне пришлось деликатно напомнить, что секрет, о котором знает приказчик, это уже не секрет. Хворостов смутился, потом расхохотался, потом снова смутился. Я допил чай и откланялся.

Остаток дня ушёл на мелочи: контора, лавка, письмо Совестнову, который в очередной раз интересовался, как у нас с заявками. К Дорофее, где меня ждала посылка от курьера Яшеньки, я решил заглянуть позже, когда всё уляжется. Посылка эта подождёт. Бумага вообще терпелива.

***

В «Савое» ждала записка, переданная с горничной. Почерк круглый, ученический, с кляксой в конце:

«Дядя Саша! Занятия начинаются в понедельник, у меня теперь французский и закон Божий, а фрау Оффенбах говорит, что я „слишком много смотрю в окно“. Дорофея велела передать: посылка ваша лежит и никуда не денется, а вы сами приходите, когда не будете такой умный. Ваша Пелагея. P. S. Негативы все целы, я их спрятала».

Я улыбнулся. «Когда не будете такой умный». Лулу умела выбирать слова.

Окна номера выходили на Амурскую улицу. Зажигали фонари, где-то внизу гремела телега, вздыхала лошадь. Шейный платок, сиреневый, шёлковый, невесомый, подарок Лизы, вдруг показался тёплым. Я потрогал его пальцами. И подумал о Лизе. О том, что она сейчас, наверное, тоже сидит у окна в Хабаровске и тоже смотрит на огни. И что нам обоим пока рано писать друг другу письма: сначала надо сделать дело.

Правда, слово «пока» казалось мне всё менее убедительным.

***

Утром Рино явился ровно к завтраку, чего с ним обычно не случалось. Обычно он материализовывался посреди дня, с лицом человека, которому не терпится рассказать хорошую новость, но неудобно вот так сразу. Сегодня же он вошёл, аккуратно притворил дверь и сел на стул у самой стены, будто опасаясь, что его услышат через замочную скважину.

Я как раз доедал яичницу с ветчиной.

— Присаживайтесь. Кофе будете?

— Благодарю, нет. Александр Андреевич, я узнал кое-что.

— Давайте по порядку.

Рино снял шляпу, повертел в руках, положил на колено.

— В общем так. Вчера вечером я зашёл в редакцию «Пикант дежа-вю», там у них на Купеческой, второй этаж над булочной. Нашёл репортёра, который пишет про происшествия. Зовут Дробышев, Семён Прохорович. Человек немолодой, нос красный, глаза мутные, а память цепкая. Ну, я его в трактир…

— В трактир?

— Так он без этого не разговаривает, — смущённо развёл руками Рино. — За свой счёт, конечно. Прошу простить, счёт на три рубля двадцать.

— Простить? Я бы и подороже заплатил. Продолжайте.

— Так вот, Дробышев говорит: заметку про убийство чиновника он не писал.

Я отложил вилку.

— То есть?

— Она пришла готовая. Конверт на имя редактора, внутри лист, исписанный ровным чистым почерком, без единой помарки. Ни подписи, ни обратного адреса. Редактор, Ремезов Иван Иванович, прочёл, остался доволен и велел отдать в набор как есть, потому что ему на словах передали: «от господина урядника». «Амурский вестник» напечатал то же самое на следующий день, только слов добавили для красоты. Дробышев потом встретил Васильева на Торговой и спросил про интервью. Урядник покраснел, замялся и сказал «без комментариев». Дробышев не разобрал, от гордости или от злости.

— А слог?

— Чиновничий, он сразу почувствовал. «Означенный», «надлежащим образом». И ещё: в заметке три раза «крестьяне» и ни одной фамилии. «Какие крестьяне, говорит, откуда, из какой деревни? Не указано». Редактору сказали, что сведения из надёжного источника. На том и порешили.

Ремезов. Тот самый, которого Ващенков прочил в таёжные фотографы. Мир тесен, а Благовещенск и вовсе размером с блюдце. Я взял чашку и сделал глоток. Кофе остыл, но я этого не заметил.

— Дальше.

— Дальше я решил зайти к вдове. Дробышев на похоронах был: любит, говорит, посмотреть, как людей хоронят, когда про них потом пишут. Слобода Заречная, за кузницами. Гроб закрытый, народу мало, поп торопился. Вдова Агафья, лет сорока. Детей нет, муж был вторым, первого она схоронила. Жили небогато. Я пошёл туда вечером, но вдова со мной говорить не стала. Захлопнула дверь и кричит из-за неё: «Нечего вам тут делать! Уходите!»

— И что?

— Ушёл. Но на всякий случай присмотрелся. У калитки новый забор, свежие доски. А сама изба старая, дырявая. Деньги у них, видать, появились. И не маленькие.

Я встал и подошёл к окну. Внизу по Амурской неторопливо ползла телега с бочками, возчик подгонял лошадей вялыми окриками. Благовещенск жил своей обычной жизнью, не подозревая, что где-то в одном из его кривых переулков затаилась тайна.

Савватей, значит. Тот, кто «слил» жандармам про беглых. Тот, кого газеты записали в убийцы. Если он и вправду был убийцей, зачем его хоронили на деньги неизвестных «товарищей»? А если не был, зачем кому-то понадобилось, чтобы мёртвый Савватей оказался виноват во всём?

— Рино, у вас лошадь есть?

— У меня нет, Александр Андреевич. Но извозчика всегда можно…

— Значит, поедем вместе. Только предупреждаю: я не хочу, чтобы вы туда шли как охранник. Вы пойдёте как мой… ну, скажем, племянник. Дальний. С Урала. Приехал в город, ищу работу, зашёл вместе с дядей.

— Племянник? — Рино рассмеялся. — Из меня племянник как из медведя балерина.

— Тогда хотя бы помалкивайте.

***

Заречная слобода начиналась сразу за кузницами, там, где городская мостовая уступала место утоптанной глине, а дощатые тротуары превращались в тропинки, петлявшие между заборами. Домишки здесь стояли низкие, с покосившимися крышами и окошками, затянутыми то промасленной бумагой, то мутным стеклом, склеенным из осколков. Пахло дымом, сырой кожей и чем-то кислым, должно быть, квашеной капустой, которую хозяйки готовили к зиме.

Дом Евсеевых нашёлся быстро: Рино запомнил его по забору. И в самом деле, забор был новый, из светлых сосновых досок, чисто струганых, с аккуратной калиткой на железных петлях. За ним, в глубине двора, стояла избёнка, низенькая, почерневшая от времени, с крылечком, которое давно требовало починки.

— Видите? — шепнул Рино. — Забор богаче избы.

— Вижу, — тихо сказал я. — Стойте здесь.

Я толкнул калитку, она бесшумно отворилась, и это тоже было неожиданно: у старых калиток скрипят петли, а у этой не скрипели. Прошёл по двору, поднялся на крыльцо и постучал.

— Хозяйка! Агафья Тихоновна! Откройте, пожалуйста.

За дверью что-то шевельнулось.

— Кто там?

— Громов. Александр Андреевич. Купец первой гильдии. Я пришёл поговорить о вашем муже.

Молчание. Потом глухой голос:

— Нечего мне говорить. Уходите.

— Я не из полиции. Не из жандармов.

— Все вы так говорите.

— Я знал Савватея, — сказал я, и это было почти правдой: Рино подтвердил, что охотник ночевал в нашей людской избе. — Не лично, но слышал о нём много хорошего. Говорят, на медведя с рогатиной хаживал.

Тишина. Я стоял, глядя на тёмные доски двери, и вдруг услышал, как за ней тихо звякнула щеколда.

Дверь приоткрылась на ладонь, и в щель блеснул один глаз, запавший, красный от слёз.

— Хаживал, — прохрипел голос. — А вы откуда знаете, где он ночевал?

— Я хозяин того форта. Людская изба моя, и книга приезжих тоже.

Какая книга приезжих, я понятия не имел, но прозвучало убедительно.

— Ну, проходите, — дверь открылась шире. — Только быстро.

В избе было темно и душно. На столе остывала похлёбка, в углу висела закопчённая икона с лампадкой, под ней на лавке сидела женщина в тёмном платке, худая, жилистая, с глубокими морщинами у рта. Лет сорока, как сказал Рино, но выглядела на все пятьдесят пять.

Она не пригласила меня сесть. Стояла, прижав руки к груди, и смотрела с недоверием и страхом.

— Я не знаю, что вам нужно, — сказала она. — Муж помер. Схоронили. Что тут ещё?

— Агафья Тихоновна, — я говорил медленно, мягко. — Мне известно, что ваш муж ходил в жандармское управление и рассказывал про беглых. Потом его нашли мёртвым. Я хочу знать, как это было.

— Медведь.

— А вы сами тело видели?

Она вздрогнула.

— Какое там видели… Привезли в гробу, закрытом. Сказали: обезображено, лучше не смотреть. Я и не смотрела.

— Кто привёз?

— Мужик один. Чужой. Молодой, а борода окладистая, будто нарочно отпущена. Вежливый такой, всё «матушка» да «матушка». В котелке. Подводу пригнал, гроб поставил и деньги дал.

Молодой, бородатый, вежливый. Я подумал о человеке, который два дня назад преспокойно получил на моей пристани свои газеты, и ничего не сказал.

— Деньги?

Женщина вдруг опустила голову.

— Сколько?

— Двести рублей.

Я присвистнул про себя. Двести рублей. Для такой семьи это целое состояние.

— И что он сказал?

— Сказал: «Это от товарищей. Вы, вдова, не горюйте. Муж ваш героем помер». И ещё сказал, что мне лучше помалкивать, а то жандармам не понравится, что Савватей к ним ходил.

— Почему?

— Не знаю. Он так объяснил: «Кто доносит, того не любят».

Я кивнул. Всё сходилось слишком складно, как хорошо подогнанный механизм.

— Агафья Тихоновна, а перед смертью ваш муж что-нибудь говорил? Как он собирался в тайгу? С кем?

Женщина подняла глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое.

— Он… он не хотел идти.

— Куда?

— К жандармам. Сперва согласился, потому что ему обещали. Деньги, мол, хорошие. А потом, как вернулся, всю ночь не спал. Ходил по избе, бормотал. Я спрашиваю: Савватеюшка, что с тобой? А он говорит: «Агаша, я, кажется, соврал. Не так всё было».

— Что «не так»?

— Не сказал. Только поклялся, что завтра пойдёт, отречётся.

— И?

— И не пошёл, — тихо закончила она. — Через день его принесли.

В избе стало очень тихо. Лампадка потрескивала перед иконой, за окном где-то лаяла собака.

— Он мог что-нибудь оставить? — спросил я. — Записку, письмо, вещь какую-нибудь?

Агафья покачала головой.

— Нет. Хотя… — она вдруг запнулась. — Погодите.

Она прошла в угол, нагнулась к сундуку и долго шарила там, звеня замочками. Потом вернулась, держа в руке небольшой свёрток, обёрнутый в серую холстину.

— Это он сам спрятал. За день до того. Сказал: «Если что случится, передай честному человеку».

Я взял свёрток, развернул. Внутри лежал короткий, истёртый кожаный кисет, а в нём аккуратно сложенный лист бумаги, мелко исписанный карандашом.

Я развернул его и прочёл.

«Ходил в жандармерию по просьбе человека в котелке. Звать его Никодим Иевлев, приказчик Огнева. Велено было сказать, что видел беглых у Двурогой сопки и что они там разбойничают. Беглых видел, это правда. А что разбойничают, враньё: они золото моют. Разбойничают другие. Видел сам: люди с ружьями и ящиками, главный у них Фельдфебель. Чего-то ждут. Кто прочтёт, простите Христа ради. С. Е.»

Я перечитал дважды.

Вот оно что. Донос был не предупреждением, а приманкой: натравить жандармов на Двурогую сопку, где уже сидели люди Огнева, и пусть потом разбираются, кто тут разбойник, а кто купец первой гильдии. Не вышло: штаб-ротмистр Ващенков оказался человеком практичным и вместо облавы ограничился паспортами. А Савватей Евсеев, надумав покаяться, оказался человеком лишним. Такие в нашем деле долго не живут.

— Агафья Тихоновна, — сказал я, пряча записку во внутренний карман. — Вы понимаете, что это очень важная бумага?

— Понимаю, — глухо ответила женщина. — Потому и берегла.

— Я не выдам вас. Но вам лучше уехать из города. Хотя бы ненадолго.

— Куда мне ехать?

— К родне. К сестре. Я дам денег.

— Не надо денег, — она вдруг выпрямилась, и в этом движении сквозила неожиданная гордость. — Мне Савватеево слово в бумаге дороже. Уж вы с ним поступите по совести.

— Насчёт этого не переживайте, — твёрдо сказал я.

***

Мы вышли в слободу. Рино ждал у забора, не двигаясь с места, и лицо у него было такое, что я сразу понял: что-то случилось.

— Что?

— Не оборачивайтесь, — тихо сказал он. — За нами хвост.

Я шагнул дальше, будто ничего не произошло. Прошёл вдоль забора, свернул за угол кузницы, остановился, делая вид, что завязываю шнурок.

— Где?

— Позади, у третьей избы. Мужик в тёмной одежде. Шляпа надвинута, лица не видно. Идёт за нами от самого «Савоя».

— От гостиницы?

— Да. Я заметил ещё утром, на Амурской. Тогда решил, что случайность.

Я выпрямился и посмотрел назад. И в самом деле, шагах в пятидесяти, у покосившейся ограды, стоял человек. Среднего роста, плотный, в тёмном сюртуке и котелке. Бороды, правда, не было, так что на молодого Никодима он не походил. Он стоял спиной и делал вид, что разглядывает какую-то калитку.

— Нехорошо, — пробормотал я.

— Что делать будем?

— Для начала спокойно доехать до гостиницы. Потом решим.

— А если он за нами до самого номера?

— Тогда познакомимся ближе.

Рино усмехнулся, и в этой усмешке мелькнул отблеск старого циркового азарта.

— Вот это я люблю, — тихо сказал он.

Мы пошли по узкой улочке в сторону кузниц, и я ясно ощущал спиной чужой взгляд.

Нет, не случайный прохожий, а специальный человек, которому велели следить.

И, значит, кто-то очень хотел знать, о чём вдова Евсеева говорила с купцом Громовым.

Глава 2

К церкви мы вышли минут через двадцать, сделав крюк по Кузнечной. Рино дважды останавливался у скобяных лавок и с видом знатока разглядывал подковы, хотя смотрел, как я быстро понял, не на подковы, а на отражение в витринном стекле.

— Не отстаёт, — сказал он, не поворачивая головы. — Шагов сорок. Идёт ровно, не торопится. Или он очень уверен, что мы никуда не денемся, или очень глуп.

— Что вероятнее?

— Что его так научили.

Я кивнул. Над крышами показался тёмный от дождей шатёр колокольни, и я свернул в переулок, ведущий к Никольской.

— В гостиницу, значит, не идём? — спросил Рино.

— Нет. В гостинице он спокойно сядет напротив и будет ждать, пока мы выйдем. А в церкви, Рино, всегда есть второй выход. Особенно в деревянной.

— Вы же говорили, что человек вы не очень церковный.

— Так точно, но устройство знаю.

Рино усмехнулся. Он, по-моему, получал от всей этой истории прямо-таки неприличное удовольствие.

***

Свято-Никольская церковь стояла там, где ей и положено стоять первому зданию в городе: на самом видном месте, чуть в стороне от суеты. Бревенчатая, невысокая, с покосившимся крылечком и золотым крестом, который в этот ясный день слепил глаза. У паперти сидели те же нищие, что и в прошлый мой приезд, а может, другие, они у меня все сливались в одно благодарное лицо. Я отсыпал им мелочи, и тот, что был ближе всех, потянулся было крестить мне спину, но Рино перехватил его взгляд, и нищий осёкся.

— Идите, — шепнул Рино. — Я потом.

— Что «потом»?

— Увидите.

Он нырнул за угол церкви так бесшумно, будто был не человеком, а тенью от облака. Я перекрестился, как положено, и вошёл.

Внутри пахло воском, ладаном и сырым деревом. Службы не было, горели лишь несколько свечей у образов, да две старушки в чёрных платках шептали что-то у Николая Чудотворца. Пол чуть поскрипывал. Сквозь маленькие окна падали узкие столбы света, и пыль в них висела неподвижно, как в музее.

Я купил у молодого служки свечу, три копейки за тонкий восковой огарочек, и подошёл к подсвечнику перед распятием.

Странное это чувство, ставить свечи за людей, которых знаешь немногим лучше, чем себя. В двадцать первом веке я ставил их разве что из вежливости, когда умирал чей-нибудь дальний родственник и надо было соответствовать моменту. Здесь это делалось иначе. Здесь люди умирали быстро и рядом, и свеча получалась единственным жестом, который мог что-то значить.

Я зажёг её от соседней и воткнул в песок.

За Савватея. Охотника, который ходил на медведя с рогатиной и сломался на самой простой вещи, на жандармской бумаге с чужим враньём. Не герой, не святой, обыкновенный мужик, которому заплатили, а он потом пожалел. За это его и убили.

За четверых матросов с «Монте-Карло». Имён их я так и не узнал. Хворостов знает, надо спросить.

И за тридцатипятилетнего худосочного чиновника из Пензы, которого я по привычке считал взяточником. Взял ли он что-нибудь от Огнева, я не знал. Знал только, что лежал он в ольшанике, сложенный рядом с матросами, и никто не вспомнил о нём ни слова добрее, чем «подкупленный».

Позади тихо скрипнула дверь.

Я не обернулся. Только перекрестился и поправил свечу, чтобы горела ровнее, и бросил быстрый взгляд на медную поверхность подсвечника, где отражалось всё, что творилось за спиной.

Он вошёл, снял котелок и замер у входа. Постоял, крестясь торопливо, двумя пальцами, как берут щепотку соли, и в ту же секунду принялся искать глазами меня. Нашёл. Опустил голову, делая вид, что молится.

Хорошо. Значит, не уйдёт.

Я выждал ещё минуту. Потом неторопливо пошёл вдоль правой стены, мимо образа Богородицы, мимо старушек, к узкой двери возле клироса, откуда, как я успел заметить с улицы, вёл боковой притвор на церковный двор.

За дверью оказался крохотный тамбур, пахнувший свечным салом и мышами. Я толкнул вторую дверь и вышел на свет, под старую развесистую липу.

***

Двор был пуст. Мирно шумела листва, где-то неподалёку квохтала курица, у ограды валялся брошенный ящик из-под свечей. Я прошёл вдоль церковной стены, свернул за угол к выходу на улицу и остановился, делая вид, что любуюсь крестом.

Хлопнула дверь тамбура.

Шаги по доскам. Ровные, осторожные. Человек, который боится, что его обнаружат, и потому спешит.

Я услышал, как он вышел на траву, сделал два шага, три…

И вдруг раздалось короткое «тук».

Звук был такой, будто кто-то воткнул в доску гвоздь, причём очень уверенно. Следом раздался сдавленный вскрик.

Я обернулся.

Человек в тёмном сюртуке стоял у забора, вытянувшись, как оловянный солдатик. Котелок его висел в воздухе на уровне виска, приколотый к бревну тяжёлым метательным ножом, пробившим поля насквозь. За спиной у него, непонятно откуда взявшись, возвышался Рино. Он улыбался так ласково, что мне стало немного не по себе.

— Не оборачивайтесь, — сказал Рино вежливо. — Пожалуйста. А то второй нож не такой добрый, как первый.

— Господи Иисусе… — пробормотал мужчина.

— Не поминайте имя Господне всуе в церковной ограде, — строго заметил Рино. — Тем более что вы только что молились с таким выражением лица.

Я подошёл. Мужчине было лет сорок пять, плотный, с красноватым лицом, густыми бровями и отсутствующим подбородком, какие бывают у людей, всю жизнь проживших между двумя неприятностями. Руки держал на виду. Пальцы дрожали.

— Здравствуйте, — сказал я. — Не будем терять времени. Как вас зовут?

— Пров Силыч… Горбачёв.

— Горбачёв, значит, — я невольно улыбнулся. — Служите?

— Нет… то есть да… то есть не служу. Был в городовых, — выдавил он, глядя перед собой. — Выгнали.

— За что?

— За взятку. Взял у лавочника, а околоточному не поделился. Вот и всё моё преступление.

Рино тихо хмыкнул. Я с трудом сохранил серьёзное лицо.

— Печальная история. И кому вы теперь служите, Пров Силыч?

— Я… по частным поручениям, — промямлил Горбачёв. — Тут подай, там принеси. Господа нанимают.

— И какое поручение вы выполняли сегодня с утра?

— Следить, — Горбачёв сглотнул. — За вами. Куда ходите, с кем разговариваете. Записать.

— А записывать вы умеете?

— Умею. Не быстро, но умею.

— Это радует, — сказал я. — Теперь самое важное. Кто вас нанял?

Он помолчал. Рино неуловимым движением чуть шевельнул плечом, и Горбачёв заторопился.

— Приказчик. Из универсального, у Кунста. Тимофей Карлович. Я фамилии не знаю, мне он только так представился. Рубль в день и три копейки сверху, если что интересное.

— Три копейки?

— Так он считает, — смутился Горбачёв. — Скуповатый человек.

— Где вы с ним встречаетесь?

— Вечером. С чёрного хода, во дворе, у конюшни. Он выходит, я докладываю, он записывает, платит и уходит.

— Давно?

— Со вчерашнего вечера. Нашёл меня Тимофей Карлович в трактире и говорит: купец Громов остановился в «Савое», с утра ходи за ним. Показал мне вас издали, у подъезда.

Вчера вечером. Я вернулся в «Савой» под вечер, а Тимофей Карлович уже знал, что я в городе и где остановился. Я едва успел умыться. Узнать об этом могли многие. Пристань есть пристань, там даже чайки читают чужие письма. А Хворостов, при всей его добродушной горячности, молчать не умел и громко рассказывал о моих планах приказчику. Кто угодно мог передать дальше.

Вопрос только в том, кто и зачем.

— Скажите мне вот что, Пров Силыч, — продолжал я. — Приказчик говорил, почему меня надо записывать?

— Нет. Сказал: хозяевам интересно.

— Каким хозяевам?

— Не уточнял, — Горбачёв осторожно скосил на меня глаза. — Господин хороший, я человек маленький. Мне велели, я и пошёл. Я ж не знал, что вы меня ножами пугать будете.

— Это не я, это мой племянник, — сказал я. — Из Екатеринбурга.

— Из Урала, — серьёзно поправил Рино. — Дальний.

Горбачёв затравленно покосился на нас обоих и, кажется, решил, что в этом городе сошли с ума все.

Я задумался. Можно было отпустить его восвояси с тем, чтобы больше не показывался. Тогда Тимофей Карлович узнает, что слежка раскрыта, и пришлёт другого, умнее, ловчее, которого я не замечу. Или совсем уберёт кого-нибудь лишнего. Можно было сдать его в полицию, но за что? За то, что ходил по улице?

Или оставить его себе.

— Пров Силыч, — сказал я мягко. — Хотите заработать пять рублей?

Он вздрогнул.

— За что?

— За то, что вы сегодня вечером доложите Тимофею Карловичу всё, как было. Только слегка по-другому.

— Как это?

— Вы доложите, что ходили за мной с утра. Что я заехал на Заречную слободу и постучал в одну калитку. Что хозяйка выгнала меня, даже на порог не пустила. Что я постоял, плюнул и пошёл обратно. Что потом зашёл в церковь, постоял, поставил свечу и вышел. А вы, как честный человек, не смогли выследить дальше, потому что потеряли меня в толпе на Никольской.

— Так там и нет толпы…

— Значит, плохо искали.

Горбачёв хмурил брови, переваривая. Рино наклонился и вполголоса сказал ему на ухо:

— Если Тимофей Карлович узнает про вдову и про нашу беседу не от вас, то шляпа вам, Пров Силыч, больше не понадобится. Потому что голова тоже не будет нужна.

— Я понял! — выдохнул Горбачёв. — Понял, понял… Как скажете, так и доложу.

— Вот и умница. — Я достал из кармана портмоне и отсчитал пять рублей бумажками. — Это задаток. Вечером я пришлю человека, он скажет, что докладывать дальше. Если будете вести себя разумно, получите ещё.

Он взял деньги дрожащими пальцами, спрятал за пазуху и перекрестился уже по-настоящему, широко, всей ладонью.

Рино выдернул нож из бревна. Котелок упал в траву. Горбачёв подхватил его и, не надевая, побежал к воротам, но у самой калитки обернулся:

— Господин купец… А вы не из жандармов?

— Нет, — честно сказал я. — Хуже. Я купец первой гильдии, которому испортили день.

Он не понял, но на всякий случай перекрестился ещё раз и исчез.

***

— Ловко, — сказал Рино, протирая нож платком. — Двойной агент. Я о таком только слыхал.

— Откуда?

— В цирке был один фокусник, француз. Он рассказывал, что у них в Париже полиция вся на таких держится. Пять рублей, и человек готов продать собственную мать, если она ему надоела.

— Не думаю, что Горбачёв продаст мать, — заметил я. — Он слишком испуган. Испуганный человек надёжнее подкупленного: подкупить его могут и другие, а испугать их он побоится.

— Так ведь и вас он боится.

— Вот именно. Поэтому ему надо дать понять, что я страшнее Тимофея Карловича. Но и обязательно дать что-то взамен.

Рино подкинул нож на ладони, поймал и спрятал куда-то за пояс.

— Что дальше?

— Идите за ним, — сказал я. — Только осторожно. Я хочу знать, действительно ли он пойдёт докладывать, и куда именно, и кто будет его ждать. Если Тимофей Карлович сам выйдет, посмотрите на него хорошенько. Запомните всё: походку, одежду, с кем разговаривает.

— А вы?

— Я вернусь в гостиницу. Пообедаю, как порядочный купец, и подожду вас.

— Хватов бы мне голову оторвал, если бы узнал, что я вас одного оставил.

— Хватов в форте. А Горбачёв мне теперь не опасен: ему выгоднее, чтобы со мной ничего не случилось, пока он не получил следующие пять рублей. Идите.

Рино не стал спорить. Нахлобучил шляпу, поправил за поясом нож и растворился в боковой улочке так же бесшумно, как появлялся и исчезал всегда.

А я остался стоять на церковном дворе, под липой.

Над головой лениво шумела листва. Сквозь неё ослепительно светился золотой крест. Где-то за стеной тихо запели женские голоса, начиналась панихида, и в паузах между тактами слышно было, как потрескивают на подсвечниках фитили.

Я постоял ещё минуту. Потом перекрестился и пошёл прочь.

***

В «Савое» меня ждал конверт. Принёс его хворостовский приказчик, тот самый дюжий молодец в чёрном жилете, что встречал меня в конторе. Он оставил конверт у портье с наказом «в собственные руки» и ушёл, не дожидаясь ответа.

Конверт был заклеен. Но клей ещё не высох. Конечно, мало ли отчего: торопился, мазал небрежно. Но привычка не доверять бумагам, побывавшим в чужих руках, у меня осталась с прошлой жизни, где за подобные вещи платили увольнением.

Внутри лежал лист хорошей писчей бумаги, исписанный размашистым хворостовским почерком, с кляксами и восклицательными знаками.

Это была выписка из журнала второго помощника «Монте-Карло». Хворостов вывел всё добросовестно, дату, имя, номер паспорта, откуда выдан. Газеты, адресованные в «форт Громов, до востребования», получали шесть раз за лето. Шесть раз, и каждый раз новый человек. Мещанин Парамонов, крестьянин Вахромеев, ещё какой-то Трофимов, потом мальчишка, назвавшийся посыльным, потом отставной унтер Селиванов, потом снова мещанин, но уже другой. Паспорта у всех были выданы в разных городах, и все они, как на подбор, были записаны с небрежностью, какая бывает у тех, кто нанимается носить письма за целковый.

Только сегодняшний, седьмой, назвался Иевлевым Никодимом и показал паспорт приказчика.

Я положил лист на стол и подошёл к окну.

Шесть подёнщиков и один приказчик. Огнев не доверял газеты случайным людям, а нанимал их, как нанимают карманников: за рубль, на один раз. Они приходили, получали, отдавали куда-то по цепочке, и мало кто мог проследить дальше первого звена. А седьмой раз явился сам Никодим. Почему? Либо у них закончились подёнщики, либо кому-то стало невтерпёж. Например, самому Огневу, которому нужны были свежие сводки именно в этот день.

Или Никодим просто хотел увидеть, как выглядит моя пристань вблизи.

Я вспомнил его: молодой, борода, котелок. Тот самый, что покупал очки у Кунста, неизвестно для кого, и, судя по всему, привёз вдове гроб с деньгами. Человек, который вежливо говорит «матушка» и надвигает котелок на глаза. Интересный экземпляр. Интересно было бы ещё узнать, кто он на самом деле, этот «приказчик». Служил ли по-настоящему или был одним из тех, кого Огнев собирал годами, как собирают шахматные фигуры: пешку здесь, коня там.

Я сел обедать. Подали щи со сметаной, телятину с картошкой и компот. Ел без аппетита, думая о Горбачёве, о Тимофее Карловиче и о том, что слово «Кунст» всплывает слишком часто.

Универсальный магазин. Желатин для гектографа. Лорнеты и очки. Банкирская контора, председатель господин Никитский, один из трёх, среди которых прячется тайный покровитель Лулу. Конечно, совпадения случаются. Но когда их набирается четыре подряд, это уже называется иначе.

***

Рино вернулся в сумерках.

Вошёл так тихо, что я заметил его, только когда он уже сидел на стуле у стены, положив шляпу на колено. Лицо усталое, глаза блестят, на сапоге присохла грязь.

— Ну?

— Пошёл докладывать, Александр Андреевич. Как миленький. Только не сразу: сперва заперся в трактире у рынка и часа три считал ваши пять рублей, пил и крестился. Потом пошёл. Я за ним от церкви до самого чёрного хода, не отставая ни на шаг.

— Где этот ход?

— Универсальный магазин Кунста и Альберса. Там, за зданием, двор, конюшня. У дверей в подвал его ждал человек. Невысокий, плотный, в сером сюртуке, с рыжеватыми усами. Лет тридцати пяти. Горбачёв что-то ему рассказывал, долго, размахивая руками. Тот слушал, записывал в книжечку. Потом дал ему деньги и ушёл вверх по лестнице.

— Вверх по какой лестнице?

— Чёрной, на второй этаж. Я потом обошёл здание с парадной стороны: окна второго этажа, три в ряд, а у входа на лестницу медная табличка. «Банкирская контора. Председатель Н. Никитский».

Он помолчал.

— Через десять минут тот же человек вышел обратно и вынес пакет. Поймал извозчика и поехал куда-то. Я не успел. Но номер пролётки запомнил: двадцать восемь.

Я кивнул. Номер пролётки можно потом найти, а извозчику заплатить за память.

— Тимофей Карлович, значит.

— Так его Горбачёв называл. Если он вообще Тимофей. Я его видел издалека, но поручусь: человек не простой. Руки аккуратные, сам не суетится, слушает не перебивая. Не приказчик. Приказчик так не стоит.

— А как стоят?

— Как стоят хозяева, — тихо ответил Рино.

В комнате воцарилась тишина. Было слышно, как внизу, в коридоре, горничная переругивается с коридорным из-за корзины с бельём. Лампа на столе мигала и коптила. Давно пора было подрезать фитиль, но мне не хотелось двигаться.

Никитский. Один из трёх банкиров. Любовник Лулу или нет, неизвестно, но человек, следящий за мной, докладывается именно в его контору на втором этаже. Пока никаких доказательств. Только цепочка совпадений, которую в суде никто даже слушать не станет.

А вот Огневу она, возможно, говорила бы многое.

— Рино, — сказал я. — Завтра пойдёте со мной к Лулу. Не к ней, а рядом: постоите у подъезда, посмотрите, нет ли хвоста. Мне нужна посылка, которую оставил курьер Яшенька. И ещё разговор.

— О чём?

— О банкирах.

Он молча кивнул. Лампа снова мигнула, и в тёмном окне отразилось моё лицо, усталое, небритое, с мешками под глазами. Лицо человека, которому всё это начинает надоедать.

Только надоедало оно ему уже давно. Просто выбора не было.

— Идите отдыхать, — сказал я. — Спасибо. Ножи у вас сегодня были как нельзя кстати.

Он вышел, аккуратно притворив дверь. Я остался один и долго стоял у окна, глядя, как внизу зажигают фонари.

Свечка в Никольской церкви, наверное, уже догорела.