Амурский самородок. Том 5. Искатель

Глава I

Сознание возвращалось медленно, урывками, будто сквозь плотную, вязкую пелену, что никак не желала расступаться до конца.

Сначала пришла боль, тупая, пульсирующая, сосредоточенная где-то в груди, отдающая при каждом вдохе острыми, режущими вспышками. Потом темнота, густая, почти осязаемая, и в ней редкие, слабые проблески света, пробивающиеся откуда-то сбоку.

Сердце вдруг сжалось от дикой, необъяснимой тревоги.

«Неужели… неужели вернулся? Обратно, туда, в своё время?»

Мысль ударила с такой силой, что на мгновение перекрыла даже физическую боль в груди. А что, если всё это — форт, золото, Лизавета, тайга, медведь, кирпичная артель, — было лишь сном? Долгим, невероятно подробным, но всё же просто сном раненого, умирающего сознания где-то там, в двадцать первом веке, в больничной палате, под капельницами и писк мониторов?

Я в панике попытался приподняться, оглядеться — и тут же со стоном откинулся обратно, пронзённый острой вспышкой боли в груди.

Пришлось некоторое время лежать не шевелясь, ожидая когда острый приступ боли прекратиться. Я с трудом разлепил веки.

Первым, что бросилось в глаза — низкий, закопчённый потолок, сложенный из грубых, потемневших от времени и дыма жердей. Не побелка, не знакомая лепнина, а именно жерди, перевязанные чем-то вроде лыка, местами покрытые слоем сажи.

Я вновь дернулся. И вновь боль. Я застонал.

— Тише, тише… — раздался откуда-то сбоку тихий голос — не Лизаветы, не кого-либо из форта, а совершенно незнакомый мне. Кажется, женский.

Я, преодолевая слабость, всё же повернул голову, пытаясь рассмотреть, где нахожусь.

Хижина. Небольшая, тесная, срубленная явно на скорую руку — стены из грубо отёсанных брёвен, законопаченных мхом, маленькое, затянутое каким-то мутным пузырём вместо стекла оконце, пропускающее скудный, тусклый свет. Под потолком, на протянутых через всё помещение верёвках, висели пучки каких-то сушёных трав — я даже различил в полумраке резкий, терпкий запах полыни.

В углу, у грубо сложенного из камней очага, тлели угли, а над ними, на треноге, висел закопчённый чугунок, из которого доносилось тихое, ровное бульканье — что-то там варилось, источая густой, травянистый аромат.

Я медленно, с облегчением выдохнул.

Нет. Не двадцать первый век. Определённо не он.

Слишком уж всё было настоящим, живым — и этот запах дыма пополам с травами, и грубая, неотёсанная древесина потолка, и тусклый, дрожащий свет из оконца. Такое не приснится, такое не выдумаешь во сне, слишком уж много мелких, незначительных деталей.

Значит, я всё ещё здесь. В тысяча восемьсот восемьдесят четвёртом.

Облегчение, впрочем, длилось недолго — тут же навалилась новая волна тревоги, куда более конкретная и оттого ещё более пугающая. Где я? Что случилось? Последнее, что я помнил — холодная вода, ревущее течение, беспомощность, с которой оно тащило моё обессилевшее тело неизвестно куда…

Черт, Меня же ранили!

Я попытался пошевелить рукой и с трудом, преодолевая непослушность собственных мышц, коснулся груди. Под грубой, чужой рубахой нащупывалась плотная повязка, стянутая туго, крест-накрест.

Рана. Значит, меня всё же ранили. И кто-то — но кто? — сумел меня найти, перевязать, укрыть здесь, в этой хижине.

Слабость навалилась такая, что даже эта короткая попытка ощупать повязку отняла остатки сил — я почувствовал, как голова снова начинает кружиться, а перед глазами плывут тёмные пятна.

— Не шевелись покуда, — снова раздался тот же голос, и теперь я разглядел его обладателя — едва различимую в полумраке фигуру, что медленно приблизилась к моему изголовью. — Слаб ты ещё очень. Кровищи много потерял, мил человек.

Я попытался вглядеться в лицо говорившего — но сознание, и без того едва цепляющееся за реальность, снова начало меркнуть, погружаясь в вязкую, обволакивающую темноту.

Последнее, что я успел различить, прежде чем окончательно провалиться в забытьё — женская загорелая рука, поднёсшая к моим губам какую-то плошку с горячим, пахнущим травами отваром, и тихий, едва слышный голос, произнёсший напоследок нечто, показавшееся мне самому странным, почти нереальным:

— Повезло тебе, мил человек. Не всякого река отдаёт назад…

***

Очнулся я вновь уже засветло — сквозь мутное оконце пробивался неяркий, но вполне ощутимый дневной свет, а сама хижина, ещё недавно казавшаяся мне пугающе тёмной и чужой, теперь выглядела уже не так зловеще.

У очага, помешивая что-то в чугунке, сидела девушка.

Молодая — на вид, пожалуй, не старше двадцати пяти, — с тёмными, гладко зачёсанными назад волосами, заплетёнными в тугую косу, в простой, но опрятной одежде из выделанной кожи, украшенной незамысловатой вышивкой по вороту. Лицо её, скуластое, смуглое от загара, обладало какой-то спокойной, ровной красотой — не яркой, не броской, но притягивающей взгляд своей естественностью.

Заметив, что я очнулся, девушка отложила деревянную ложку и подошла ближе, присаживаясь рядом на низкую скамью.

— Очнулся, — произнесла она с лёгким, едва заметным акцентом, впрочем, говорила по-русски вполне сносно. — Хорошо. Долго спал.

— Где я? — прохрипел я, чувствуя, как саднит пересохшее горло.

— У меня, — просто ответила девушка, поднося к моим губам всё ту же деревянную плошку с тёплым отваром. — Пей, полегчает.

Я через силу сделал несколько глотков — горьковатый, но не противный вкус, с явным ароматом каких-то трав, разлился по горлу, принося неожиданное облегчение.

— Кто ты? — выдавил я, чуть окрепнув.

— Меня зовут Оюна, — девушка слегка склонила голову, будто представляясь по всем правилам. — Шаманка я, из тунгусов.

Я невольно моргнул, переваривая услышанное.

— Значит, получается, ты меня спасла?

— Я, — Оюна кивнула без всякой ложной скромности, как о самом обыденном деле. — Река тебя принесла, к самому берегу прибила, у заводи моей. Еле вытащила — тяжёлый ты, да рана глубокая была.

Я откинулся на подушку — вернее, на грубый, набитый чем-то мягким тюк, что служил здесь подушкой, — пытаясь осмыслить услышанное. Течение, значит, вынесло меня именно сюда, к этой заводи, где, по счастливой случайности — или не случайности вовсе? — оказалась эта девушка.

Я осторожно коснулся повязки на груди, ощупывая её сквозь ткань рубахи — плотная, тугая, наложенная с явным знанием дела, без единой складки, что могла бы натирать или сбиваться.

Мысли невольно потекли в практическое русло — привычка, въевшаяся, видно, ещё с той, прежней жизни, где я успел нахвататься самых разных обрывочных знаний, в том числе и медицинских.

Огнестрельная рана — дело нешуточное, я это прекрасно понимал. Пуля, войдя в тело, редко проходит навылет чисто, без последствий — чаще застревает где-то внутри, среди тканей, а извлечь её оттуда без должных навыков, без инструмента, без элементарной антисептики — задача, которая и в двадцать первом веке не каждому хирургу с ходу по плечу, не то что здесь, в таёжной глуши, в закопчённой хижине.

«Неужели она сама всё это сделала? — подумал я, невольно холодея. — Извлекла пулю, обработала рану, зашила, перевязала — и всё это в одиночку, без всякой помощи?»

Словно уловив направление моих мыслей — а может, просто заметив, как я задумчиво ощупываю повязку, — Оюна отвлеклась от очага и повернулась ко мне.

— Пулю достала я, — произнесла она спокойно, будто отвечая на невысказанный вопрос. — Неглубоко она засела, повезло тебе. Кабы глубже прошла — не спасла бы, наверное.

— Как же ты… — я замялся, подбирая слова. — Чем доставала-то? Ножом обычным что ли?

— Нет, — девушка покачала головой и, поднявшись, подошла к небольшому деревянному сундучку, что стоял в углу хижины. Откинула крышку, и я разглядел внутри поблёскивающие металлом инструменты — явно не самодельные, а самые настоящие, докторские: щипцы, зонд, ещё что-то, названия чему я сходу не подобрал.

— Инструмент этот у меня давно, — Оюна аккуратно прикрыла сундучок обратно. — От человека одного досталось. Был доктор в здешних местах. Давно совсем, ещё когда отец мой жив был, забрёл он в наши края, хворых лечил, помогал. А потом… тигр его загрыз. Амба забрал.

Она произнесла это спокойно, будто о самом обыденном происшествии, а я невольно поёжился, представив себе подобную участь.

— А вещи его, стало быть, у твоего рода и остались, — заключил я.

— Остались, — кивнула Оюна. — Мне отдали, когда уходить решила. Пригодится, сказали, коли лечить кого придётся.

Я откинулся обратно на своё импровизированное ложе, обдумывая услышанное — и чем больше размышлял, тем сильнее нарастало во мне сомнение.

Одно дело — иметь докторский инструмент. Совсем другое — суметь им воспользоваться должным образом. Извлечение пули — операция серьёзная, требующая хотя бы минимальных анатомических познаний: как не задеть важный сосуд, как остановить кровотечение, как избежать заражения, которое в подобных условиях, без всякой стерильности, представляло, пожалуй, даже большую опасность, чем сама рана.

Одна лишь удача, каким бы искусным ни было её врождённое знахарское умение, едва ли могла обеспечить настолько благополучный исход — а между тем, судя по всему, обошлось без явных осложнений, лихорадка, кажется, уже отступала, рана, судя по ощущениям, заживала, а не гноилась.

«Может, просто повезло, — подумал я, впрочем, без особой убеждённости в собственных словах. — А может… духи её, и вправду, ведут по жизни не хуже иного дипломированного хирурга».

Вслух, впрочем, я не рискнул озвучить ни единого из этих сомнений — не хотелось обижать девушку, что, как ни крути, спасла мне жизнь, чем бы ни было вызвано столь удачное вмешательство — истинным мастерством, счастливой случайностью или чем-то ещё, необъяснимым для моего рационального, привыкшего к иным объяснениям ума.

Пока моя спасительница вновь занялась своим варевом у очага, я принялся украдкой разглядывать её, пытаясь понять, кто она такая и как оказалась здесь, в полном одиночестве, вдали от, надо думать, привычного стойбища.

Хижина её стояла явно на отшибе — судя по всему, никакого рядом жилья не было, ни звука людских голосов, ни лая собак, ничего, что указывало бы на близость эвенкийского стойбища. Одинокое обиталище посреди тайги — не так уж часто встретишь молодую девушку, живущую подобным образом, вдали от рода, от семьи.

«Изгнана? — подумал я. — Или сама ушла, по собственной воле? Ишь, шаманка…»

И то, и другое казалось равно вероятным — а спросить напрямую я пока не решался. Кто знает — друг она мне или имеет какие-то корыстные цели?

— Ты давно тут одна живёшь? — осторожно поинтересовался я вместо этого.

— Давно, — Оюна не обернулась, продолжая помешивать варево. — С тех пор, как дар мой проявился слишком рано. Старики рода моего не приняли — не по обычаю это, сказали, чтобы девушка молодая, незамужняя, шаманкой становилась. Вот и ушла.

Она произнесла это спокойно, без горечи в голосе, будто давно уже смирилась с подобной участью.

Ага, неужели одна?

— Одной, наверное, тяжело, — заметил я осторожно.

— Тяжело, — она пожала плечами. — Да только духи меня не бросили, хоть люди и отвернулись. Они ведут, они помогают. Вот и тебя ко мне привели, не иначе.

Я невольно напрягся при этих словах. Духи? Уж не те ли, которые стреляли в меня?

— В каком смысле — привели?

Оюна наконец обернулась, и в тёмных, глубоких глазах её мелькнуло что-то странное — не то любопытство, не то узнавание, будто она разглядывала меня заново, уже с иным, куда более пристальным вниманием.

— Старики рода моего издавна говорили, — произнесла она медленно, тщательно подбирая слова, — что явится однажды человек. Не отсюда. Из другого времени, из другого мира.

По спине у меня пробежал холодок — уж больно точно, уж больно прямо в цель ложились её слова.

— И явится он, — продолжала Оюна, не сводя с меня пристального, испытующего взгляда, — когда земле грозить будет большая беда. Придёт не через землю, как все обычные люди приходят — а через воду. Реке доверится, и река его принесёт.

Она сделала паузу, будто давая мне время осмыслить услышанное, а затем добавила — тихо, почти шёпотом, но от этого прозвучавшее ещё более веско:

— Ты через воду пришёл, чужеземец. Река тебя выбрала, ко мне принесла. Может, ты и есть тот самый.

Собравшись с духом, я решительно произнёс:

— Оюна, спасибо тебе конечно за помощь, но мне нужно возвращаться. Домой. Меня ищут, наверное, уже который день — люди мои, форт… Там барышня одна, за неё я в ответе, да и дела неотложные…

Оюна, не отрываясь от своего занятия — она как раз перебирала пучки сушёных трав, развешанных под потолком, — покачала головой, даже не оборачиваясь.

— Рано тебе, чужеземец. Слаб ещё очень.

— Ничего, — я упрямо стиснул зубы, — как-нибудь доберусь. Ты лучше скажи, далеко ли до форта отсюда, в какой стороне…

— Не дойдёшь, — коротко, но твёрдо отрезала девушка, наконец повернувшись ко мне. — Ты и сидеть-то толком не можешь, куда тебе идти.

— Ещё как смогу, — я упрямо возразил, хотя, признаться, самому себе в эту минуту верилось с трудом. — Дай только подняться, разомнусь немного, и…

Не договорив, я решительно уперся ладонями в лежанку, пытаясь приподняться.

Тело отозвалось немедленной, резкой болью — там, где была рана, будто что-то дёрнуло изнутри раскалёнными клещами, а голова вдруг закружилась так стремительно, что стены хижины поплыли перед глазами, смешавшись в неразличимое пятно.

— Погоди, не надо… — Оюна шагнула было ко мне, но я, охваченный то ли упрямством, то ли отчаянием, то ли просто не желая признавать собственной беспомощности, всё же заставил себя сесть, спустив ноги с лежанки.

— Всё в порядке… — прохрипел я, хотя голос предательски дрожал, а перед глазами уже плясали тёмные пятна. — Сейчас, вот только…

Я попытался встать на ноги.

И тут же весь мир вокруг качнулся, потерял равновесие, накренился под каким-то немыслимым углом. Ноги, ещё секунду назад казавшиеся вполне послушными, вдруг подкосились разом, будто кто-то одним движением выдернул из-под меня опору.

— Осторожно!

Оюна рванулась вперёд, но не успела — я всей тяжестью рухнул на утоптанный земляной пол хижины, больно ударившись плечом, а следом — новая, ослепительная вспышка боли пронзила грудь там, где была рана, заставив меня со стоном скорчиться на полу.

— Вот дурак упрямый, — Оюна, несмотря на резкие слова, склонилась надо мной с неподдельной тревогой, осторожно ощупывая повязку — не разошлась ли, не открылось ли кровотечение заново. — Говорила же — слаб ты ещё.

Я лежал на полу, тяжело дыша, чувствуя, как по вискам катится холодный пот, а собственная беспомощность жгла изнутри едва ли не сильнее самой раны.

— Чёрт… — выдохнул я сквозь стиснутые зубы, признавая наконец очевидное. — Действительно не могу…

— Вот и я о том же, — Оюна, впрочем, без всякого злорадства, с неожиданной для её хрупкого сложения силой помогла мне подняться обратно на лежанку. — Неделю, а то и две тебе лежать надобно. Может, больше. Рана глубокая была, только-только затягиваться начала. Поднимешься раньше срока — либо кровью изойдёшь, либо горячка снова накроет, да уже не отпустит.

Я обессиленно откинулся на своё импровизированное ложе, чувствуя, как сквозь физическую боль пробивается совсем иная, куда более мучительная тревога.

Форт. Пелагея. Колыванов с Полозовым, что, наверное, уже считают меня погибшим, унесённым безвозвратно бурным течением. А ведь ещё Огнев, чужие следы, гонка со временем, что и без того подгоняла нас с самого начала этой злополучной экспедиции…

А я лежал здесь, беспомощный, точно младенец, не в силах даже подняться на ноги без посторонней помощи, всецело завися от милости незнакомой девушки-шаманки посреди глухой, безымянной тайги.

— Сколько до форта пути отсюда? — тихо спросил я, уже без прежнего упрямства, а скорее просто желая понять масштаб постигшей меня беды.

Оюна ненадолго задумалась, будто прикидывая расстояние.

— Не знаю точно, — призналась она. — Далеко. Может, дня три-четыре пути, а то и больше, если человеку здоровому, налегке идти. Тебе же…

Она не договорила, но и без слов было ясно — в моём нынешнем состоянии подобный путь представлялся немыслимым.

Я закрыл глаза, чувствуя, как отчаяние медленно, но неумолимо подкатывает к горлу.

Глава II

Оюна поднесла к моим губам очередную плошку с горячим, пахнущим незнакомыми травами отваром.

— Пей, — произнесла она тихо. — Для сна это. От боли поможет, да и заживёт скорее.

Я, не имея сил спорить, послушно сделал несколько глотков — вкус оказался горьковатым, с лёгкой, едва уловимой сладостью где-то на языке, будто мёд смешали с полынью.

Почти сразу же по телу разлилось странное, вязкое тепло — сначала в груди, там, где болела рана, а после — по всем конечностям разом, точно кто-то невидимый укутал меня плотным, тёплым одеялом изнутри.

Веки отяжелели удивительно быстро. Хижина, огонь в очаге, склонившаяся надо мной Оюна — всё это начало расплываться, терять очертания, будто я смотрел на мир сквозь толщу мутной воды.

— Что это? Что я выпил?

— Спи, — донёсся до меня её голос, уже откуда-то издалека, будто с другого берега. — Сон исцеляет.

И я провалился.

***

Она сидела у окна, в нашей с Лизаветой конспиративной квартире, залитая мягким, вечерним светом, и перебирала пальцами кружево на манжете — тот самый жест, который я так хорошо знал, тот самый, что выдавал в ней лёгкое волнение.

— Ты вернулся, — произнесла Лизавета, поднимая на меня взгляд. — Я ждала. Долго ждала.

— Прости, — я подошёл ближе, чувствуя, как сердце наполняется теплом. — Дела задержали. Ты же знаешь, как оно бывает.

— Знаю, — она улыбнулась, откладывая рукоделие. — Знаю и всё равно волнуюсь каждый раз.

Я опустился рядом, взял её руку в свою — тёплую, знакомую до последней чёрточки, — и поднёс к губам.

— Я скучал, — прошептал я, вдыхая едва уловимый аромат её духов — сирень пополам с чем-то тонким, неуловимым, самим ею.

— И я скучала, — Лизавета склонила голову ему на плечо, а после подняла лицо, и в глазах её мелькнуло нечто большее, чем простое приветствие.

Я наклонился и поцеловал её — медленно, нежно, будто боясь спугнуть этот хрупкий, ускользающий момент. Она отвечала так же — сперва осторожно, а после всё смелее, обвивая руками мою шею, притягивая ближе.

— Как я хотел этого, — пробормотал я между поцелуями. — Все эти недели, в тайге, среди дикости да опасностей — только о тебе и думал.

— Тише, — Лизавета прижала палец к моим губам, а в глазах её светилась та особая, тёплая нежность, что предназначалась только мне одному. — Теперь ты здесь. Теперь всё хорошо.

Комната растворялась вокруг нас, теряя последние чёткие очертания — оставались только её руки, её дыхание, её голос, шепчущий что-то нежное, неразборчивое, между поцелуями.

— Александр… — выдохнула Лизавета, в этом единственном слове было столько всего сразу — и тоска по разлуке, и радость встречи, и что-то ещё, более глубокое, не требующее слов.

Я осторожно провёл пальцами по её щеке, по линии подбородка, чувствуя, как она подаётся навстречу этому прикосновению, будто соскучившись по нему сильнее, чем показывала прежде.

— Я думал о тебе каждый день, — прошептал я, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая знакомый аромат. — Каждую ночь.

— И я, — она откинула голову, подставляя шею под мои поцелуи, а руки её тем временем неспешно, но уверенно распускали шнуровку моей рубахи. — Каждую ночь думала, вернёшься ли…

Мы медленно поднялись, не размыкая объятий, и комната вокруг окончательно поплыла, растворилась в мягком, тёплом полумраке — остались лишь ощущения: тепло её кожи под моими ладонями, частое, взволнованное дыхание, тихий шёпот, переходящий постепенно в невнятные, бессвязные слова, а после — и вовсе в молчание, более красноречивое любых признаний.

Время будто остановилось, растянулось в одно долгое, бесконечное мгновение близости — нежной, трепетной, полной той особой доверительности, что рождается лишь между людьми, по-настоящему дорогими друг другу.

Свет за окном давно погас, сменившись мягкой, обволакивающей темнотой, а мы всё ещё оставались вместе, сплетённые в объятиях, будто пытаясь наверстать разом всю долгую разлуку, все недели тревог и опасностей, что нам довелось пережить порознь.

— Не отпущу больше, — прошептала Лизавета, устраиваясь у меня на груди, и я почувствовал, как её сердце бьётся в такт моему, всё медленнее, всё спокойнее, убаюкивая нас обоих. — Никуда больше не отпущу…

— И я не уйду, — пробормотал я в ответ, чувствуя, как веки наливаются приятной, умиротворённой тяжестью. — Обещаю…

Я взглянул на лицо Лизаветы. Оно расплывалось белым пятном и сквозь него проглядывалось лицо Оюны. Я хотел оттолкнуть шаманку, но не смог — уже не было сил.

Сознание медленно, плавно затуманивалось, погружая меня в глубокий сон.

***

Я проснулся резко, будто вынырнул из глубокой воды — сердце колотилось, лоб покрывала испарина, а перед глазами всё ещё стояло лицо Лизаветы, такое живое, такое реальное, что казалось — протяни руку, и коснёшься её тёплой кожи. И сквозь это лицо…

Я тряхнул головой. Черт, что же это было? Эта шаманка, Оюна, опоила меня что ли? Такое странное ощущение… Нет, не похмелье. Но что-то рядом.

В доме, кажется, никого не было. Только полумрак хижины, тлеющие угли в очаге да тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров.

Я лежал неподвижно ещё несколько долгих минут, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и разобраться в собственных ощущениях — а они были странными, тревожными, будто что-то в теле знало нечто, чего не знал разум.

Усталость — глубокая, необычная, будто я не спал, а совершил какую-то тяжёлую, изматывающую работу. Лёгкая, едва уловимая ломота во всём теле, отличная от боли в ране. И это смутное, назойливое чувство — будто сон, каким бы ярким он ни казался, не был просто сном.

Лиза… Лизавета. Ее образ и близость… Будто на самом деле все было.

— Оюна! — позвал я, голос вышел хриплым, встревоженным.

Девушка, что до этого сидела снаружи хижины, тут же откликнулась на зов, входя внутрь.

— Очнулся, — произнесла она спокойно, привычно окидывая меня взглядом, будто оценивая состояние. — Как себя чувствуешь?

— Что со мной было? — я приподнялся на локтях, не отрывая от неё пристального, требовательного взгляда. — Пока я спал. Что произошло?

Оюна слегка нахмурилась, явно не понимая, к чему я клоню.

— Спал ты, — она пожала плечами. — Отвар мой сильный, крепкий сон даёт, для исцеления нужный. Метался немного, бормотал что-то, жар был сильный.

— И всё? — я продолжал испытующе смотреть на неё. — Больше ничего?

— А что ещё должно было быть? — она смотрела на меня с искренним недоумением, без малейшего намёка на смущение или вину.

Я замолчал, пытаясь сформулировать словами то смутное, необъяснимое чувство, что не отпускало меня с момента пробуждения.

— Мне снилась… — начал я неуверенно, — женщина одна. Очень явственно снилась. И ощущение странное потом осталось, будто это был не просто сон, а…

Я не договорил, чувствуя себя нелепо от одной попытки облечь эту тревогу в слова. Да и как скажешь незнакомой девушке, что снилась мне прекрасная ночь с моей любимой, ночь любви, духовной и… физической? Вот ведь черт, как будто и в самом деле все пережил!

Оюна, впрочем, судя по всему, поняла, о чём речь, и покачала головой, ничуть не смутившись.

— Отвар мой такой, — пояснила она терпеливо, будто объясняя нечто очевидное несмышлёному ребёнку. — Сильные видения даёт, яркие. Для исцеления полезно — душа во сне лечится, пока тело покоится. А что видения кажутся настоящими — так это от травы одной, что я добавляю, сон-трава называется. Сильная очень.

— Ты могла бы предупредить, — резко бросил я, чувствуя, как раздражение, замешанное на пережитой тревоге, наконец прорывается наружу. — Что за отвар такой даёшь, что за видения будут! Я ведь не понимал, что происходит, испугался не на шутку!

— Прости, — Оюна, впрочем, не выглядела особо раскаявшейся, скорее удивлённой моей резкостью. — Не думала, что напугаю. Обычно людям нравятся такие сны — близких видят, родных, кого не хватает.

— Мне важно знать заранее, что мне дают! — я всё ещё не мог до конца успокоиться, хотя разумом уже понимал — злиться, в общем-то, было особо не на что, кроме собственной непонятливости да пережитого потрясения. — Особенно учитывая, где я нахожусь и в каком состоянии.

— Хорошо, — Оюна кивнула, впрочем, без особой покорности в голосе, скорее просто соглашаясь на разумное требование. — В следующий раз предупрежу, что за отвар, чего ожидать.

Я откинулся обратно на лежанку, чувствуя, как раздражение постепенно улетучивается, оставляя после себя лишь усталость да смутное, тянущее чувство вины перед Лизаветой — будто одним лишь этим ярким, живым сном я уже совершил какую-то безмолвную измену, хотя разумом прекрасно понимал всю нелепость подобной мысли.

— Что за трава хоть такая? — спросил я уже спокойнее, желая просто отвлечься от неприятных раздумий. — Сон-трава эта?

— Сама покажу как-нибудь, — Оюна слегка улыбнулась, впервые за весь разговор. — А пока — отдыхай. Рана твоя всё ещё заживления требует, а не тревог понапрасну.

***

Прошло ещё три дня, прежде чем я почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы всерьёз задуматься о дороге домой.

Рана понемногу затягивалась — Оюна меняла повязки регулярно, каждый раз придирчиво осматривая шов, довольно кивая при этом. Слабость отступала не так быстро, как хотелось бы, но я уже мог самостоятельно подняться, пройтись по хижине, даже выйти ненадолго наружу, опираясь на грубо оструганную палку, что девушка вырезала специально для этой цели.

— Пора мне собираться, — заявил я как-то утром, когда Оюна принесла обычную порцию отвара — на этот раз, по её заверениям, самого обычного, травяного, безо всяких снотворных добавок. — Дольше задерживаться не могу, дела не ждут.

Девушка внимательно оглядела меня, будто оценивая — насколько серьёзны мои намерения, да и насколько они выполнимы вообще.

— Силы ещё не все вернулись, — заметила она осторожно. — Далеко ли уйдёшь, коли снова в обморок свалишься на полпути?

— Как-нибудь справлюсь, — я упрямо покачал головой. — Довольно уже здесь отлёживаться. Люди мои, поди, места себе не находят, гадая, жив я или нет.

Тут я осёкся, вспомнив о вопросе, что давно уже вертелся на языке, но всё как-то не находилось подходящего момента спросить.

— Слушай, Оюна… А куда, собственно, идти-то? Ты говорила — три-четыре дня пути до форта, но в какой стороне он? Я ведь толком и не запомнил ничего, пока меня несло течением.

— Форт твой там, — она махнула рукой куда-то в сторону, за оконце хижины. — Вниз по реке, а после ещё и через тайгу забирать придётся, напрямки. Тропы точной не знаю, сама там не бывала.

— Но направление хоть примерно известно?

— Примерно — да, — кивнула она. — Только «примерно» в тайге — оно, знаешь, порой оборачивается лишней неделей блужданий, коли не знаешь верных примет.

Я нахмурился, только сейчас в полной мере осознавая, насколько серьёзно осложнилось моё положение.

— А оружие моё? — спросил я, вдруг вспомнив ещё об одной насущной проблеме. — Револьвер, что при мне был?

Оюна покачала головой:

— Не было при тебе никакого оружия, когда я тебя из воды тащила. Видать, течением вырвало из рук, или сам обронил, покуда несло.

Я невольно выругался сквозь зубы. Без оружия соваться в тайгу — дело весьма рискованное, особенно учитывая, что где-то там, среди лесов, вполне могли рыскать те самые неизвестные стрелки, что и устроили давешнюю засаду.

— А одежда моя где? — я оглядел себя — та рубаха да штаны, что были сейчас на мне, явно не принадлежали изначально мне, слишком уж просто, по-местному скроены.

— Твою одежду я срезала, когда рану обрабатывала, — пояснила Оюна. — Вся в крови была, да ещё и порвана изрядно. Сожгла потом, толку от неё всё одно не осталось бы.

— И что теперь? — я обречённо вздохнул, окидывая взглядом собственное более чем скромное убранство.

— Дам тебе, что есть, — Оюна пожала плечами, поднимаясь и направляясь к тому самому сундучку в углу, где хранился докторский инструмент. — Не бог весть что, да сгодится. Нож имеется, огниво. Одежду тёплую тоже соберу, коли похолодает по дороге. А вот с оружием огнестрельным — тут уж не обессудь, взять неоткуда.

Она принялась доставать вещи, но как-то нарочито медленно, будто оттягивая момент, когда сборы будут окончательно завершены.

— Идти тебе рано ещё, — произнесла она, не оборачиваясь, перебирая содержимое сундучка дольше, чем того требовало дело. — Рана хоть и затягивается, да не зажила до конца. Тронешься в путь — разойдётся шов, кровью изойдёшь где-нибудь посреди тайги, и никто не поможет.

— Три дня уже на ногах держусь, — возразил я. — Хожу, силы прибывают с каждым днём.

— Хожу по хижине — это одно, — тут же нашлась она. — А тайга — совсем другое. Версту пройдёшь, другую — и свалишься без сил, а до форта твоего путь неблизкий.

Я нахмурился, не в силах понять, отчего в её голосе вдруг зазвучали нотки, каких прежде не было — не то тревоги, не то чего-то ещё, более скрытого.

— И потом, — продолжала она, теперь уже деловито ощупывая какой-то свёрток ткани, будто прикидывая, на что он сгодится, — куда собрался идти-то? Дороги толком не знаешь, оружия нет. Заплутаешь — тогда уж точно никто не спасёт, я одна тебя из реки вытащила, во второй раз такая удача не повторится.

— Так ты ж сама предложила проводить, — напомнил я.

— Предложила, — она чуть замялась, — да подумала уже — не выйдет. Дела у меня здесь, травы собирать надобно, самое время сейчас, пока не отцвели. Отвлекаться не могу надолго.

Я слушал этот сбивчивый, будто на ходу придумываемый перечень причин, и всё сильнее укреплялся в подозрении — что-то здесь не сходится. Только что она сама вызвалась проводить, а теперь вдруг находит одну отговорку за другой.

— Оюна, — я произнёс это как можно мягче, стараясь не звучать обвиняюще, — ты хочешь мне что-то сказать?

Девушка на мгновение замерла, не оборачиваясь, а после медленно закрыла крышку сундучка.

— Опасно тебе идти сейчас, — произнесла она наконец, но голос прозвучал как-то неубедительно, будто она сама не до конца верила собственным словам. — Вот и всё.

— Только ли в этом дело? — я не отступал, чувствуя, что за этими словами скрывается нечто иное, невысказанное.

Она наконец обернулась, в тёмных глазах её на краткий миг мелькнуло что-то — растерянность, а может, и настоящая тревога, — прежде чем взгляд вновь стал ровным, непроницаемым.

— Отдыхай, — произнесла она, уходя от прямого ответа. — Завтра поговорим ещё, решим, как быть.

Она вышла из хижины, оставив меня наедине с растущим подозрением, что причины её внезапной нерешительности крылись вовсе не в заботе о моём здоровье — или, во всяком случае, не только в ней.

***

В конторе форта было душно, несмотря на распахнутое настежь окно — духота стояла не столько от жары, сколько от гнетущей, вот уже который день не отпускающей тревоги.

Полозов сидел за столом, разложив перед собой карту и невидящим взглядом смотрел на линии, что когда-то так тщательно вычерчивал сам.

Базиль стоял у окна, скрестив руки на груди, его обычно уверенное, крепкое лицо казалось сейчас осунувшимся, постаревшим лет на десять разом.

— Ну что, Базиль, — Полозов наконец поднял взгляд от карты, — как дела с поисками? Есть новости?

Хватов медленно покачал головой.

— Ничего, Михаил Игнатьич. Третий день уже люди прочёсывают берег вниз по течению — и ни следа. Ни одежды клочка, ни примятой травы, ничего.

— Совсем ничего? — Полозов нахмурился. — А дальше искали? Может, унесло куда подальше, чем предполагали…

— Искали, — Базиль устало провёл рукой по лицу. — До самого того распадка искали, будь он неладен, где река на два рукава делится. Дальше уже и рукав-то не тот, скалы кругом, не подойти толком.

Он замолчал, глядя куда-то в окно, на суетящихся во дворе людей, что продолжали заниматься обычными делами — форт, несмотря ни на что, жил своей жизнью, требуя ухода, работы, внимания.

— Не мог же он просто сгинуть, — произнёс наконец Базиль. — Не такой человек Александр Андреевич, чтоб вот так, бесследно… Искать надо. Ещё искать.

— Столько дней уже прошло, Базиль, — тихо заметил Полозов.

— Значит, ещё столько же искать будем! — резко отозвался тот. — Хоть всю тайгу перевернём, а найдём — живого ли, мёртвого ли…

Он осёкся на последнем слове, будто сам испугался того, что произнёс вслух.

В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Полозов молча смотрел на разложенную карту, не решаясь заговорить первым, а Базиль так и стоял у окна, тяжело дыша, будто после долгого бега.

— Базиль, — произнёс наконец инженер, и голос его прозвучал непривычно тихо, почти шёпотом. — А если… если он действительно умер?

Хватов резко обернулся, будто от удара.

— Что ты такое говоришь…

— Ты же сам слышал, что рассказывали те, кто с ним шёл, — Полозов не отводил взгляда, хотя, судя по всему, каждое слово давалось ему с трудом. — Ранение в грудь. Прямое попадание, не по касательной. А после — течение, холодная вода, кровопотеря…

— Он крепкий, — упрямо перебил Базиль. — Выживал и не в такие переделки попадая.

— Ранение в грудь, Базиль, — тихо, но твёрдо повторил Полозов. — Доктор Решников, когда я ему рассказал в подробностях — сразу помрачнел. Сказал — шансов мало. Очень мало. Я все понимаю и не хочу в это верить, но… Нам нужно просчитать все варианты. На то мы тут и инженеры.

— Это ты инженер, а я охрана, — буркнул Базиль.

— Ты понял, что я хочу сказать.

Хватов молчал, стиснув зубы так, что желваки заходили на скулах. Он отвернулся обратно к окну, будто не желая, чтобы инженер видел выражение его лица в эту минуту.

Тишина затянулась — долгая, тяжёлая, полная невысказанных, страшных мыслей, которые ни один из них не решался облечь в окончательные слова.

— Коли так… — Полозов заговорил снова, — коли и вправду беда стряслась… Ты пойми, Базиль, дело ведь не только в том, что мы потеряем хозяина. Дело в форте. В людях. Во всём, что здесь построено.

Хватов медленно повернулся, вопросительно глядя на инженера.

— Да, пока никто не знает — и это хорошо. Молчать нужно до последнего. Решников не проболтается об исчезновении, люди из группы тоже. Но когда узнают, — продолжал Полозов, всё больше хмурясь, будто мысль эта только сейчас начала обретать в его голове полную, пугающую форму, — что Александра Андреевича больше нет — тут такое начнётся… Хаос, Базиль. Форт без хозяина, без твёрдой руки — да его же по кускам растащат, кто наглее да сильнее.

— Расстегай, — глухо произнёс Хватов.

— Расстегай, он самый, — кивнул Полозов. — Или ещё кто похуже. Да и запасной прииск наш — стоит только слухам разойтись, что хозяина нет, тут же набегут желающие, никакое заявочное свидетельство не остановит, коли некому будет отстаивать право силой да законом.

Он замолчал, тяжело откинувшись на спинку стула, будто придавленный внезапно открывшейся во всей полноте картиной надвигающейся катастрофы.

— Значит, — медленно произнёс Базиль, — покуда точно не знаем живой он или нет, молчать будем. Никому ни слова. Ни в форте, ни за его пределами.

— Молчать, — согласился Полозов. — И искать. Изо всех сил искать, покуда хоть малейшая надежда остаётся. А коли не найдём? Коли так и останется — ни живого, ни мёртвого?

Базиль долго молчал, прежде чем ответить, и когда наконец заговорил, голос его прозвучал глухо, тяжело, будто каждое слово давалось ему через силу:

— Тогда придётся решать что дальше делать. Как форт сохранить. Но об этом… об этом будем думать, коли до того дойдёт. А пока — ищем. Живого ищем.

Полозов молча кивнул, и оба замолчали, каждый погружённый в собственные, невесёлые мысли, а за окном по-прежнему шумел, суетился, жил своей обычной жизнью форт — ещё не ведающий, что, возможно, уже осиротел.

Глава III

Кошмар вырвал меня из сна резко, будто пощёчиной — перед глазами всё ещё стояла картина: свист пуль, оседающий на землю Данила, испуганный крик Пелагеи, и это ощущение удара в грудь, тяжёлого, разрывающего, от которого я и теперь, наяву, невольно схватился за то место, где была рана.

Сердце колотилось бешено, дыхание сбилось. Я полежал немного, вглядываясь в темноту хижины, пока не убедился окончательно — это лишь сон, отголосок пережитого, не более того.

Оюна спала на своей лежанке у противоположной стены — ровное, спокойное дыхание, лицо, расслабленное сном, казавшееся сейчас совсем юным, беззащитным.

Спать больше не хотелось. Я осторожно, стараясь не шуметь, поднялся, чувствуя, как тело, хоть и окрепшее за прошедшие дни, всё ещё отзывается слабой, тянущей болью при резких движениях.

Тлеющие угли в очаге давали ровно столько света, чтобы разглядеть смутные очертания хижины, не более. Я, повинуясь скорее скуке бессонницы, чем какому-то конкретному намерению, принялся неспешно осматриваться, разглядывая нехитрое убранство жилища, в котором провёл уже больше недели.

Полки с пучками трав. Тот самый сундучок с докторскими инструментами. Простая деревянная утварь, аккуратно расставленная по местам.

И в углу, почти незаметное в полумраке, прислонённое к стене ружьё.

Я замер, разглядывая его чуть внимательнее. Обычное, судя по всему, охотничье ружьё, не бог весть какая редкость для таёжного жилища, вещь совершенно естественная, объяснимая. Мало ли зачем одинокой женщине в тайге оружие, от зверя оборониться, добыть дичи на пропитание.

И всё же, глядя на этот тёмный, потускневший в полумраке ствол, я вдруг ощутил, как по спине пробегает неприятный, липкий холодок.

Перед мысленным взором сама собой всплыли воспоминания. Тропа, тень в чаще, выстрел, ослепляющая боль в груди. Я попытался вспомнить точнее, откуда именно велась стрельба, с какой стороны, но память, как назло, услужливо подсовывала лишь смутные, обрывочные образы, не позволяющие восстановить картину в деталях.

«А что, если…»

Мысль возникла сама собой, непрошено, и я тут же попытался отогнать её как нелепую, параноидальную блажь. Но она, раз возникнув, уже не желала так просто исчезать.

Что, если Оюна не просто случайно оказалась у той заводи, куда меня вынесло течением? Что, если она была там, в тот самый момент, в той самой чаще, откуда стреляли?

Я представил себе эту картину с пугающей ясностью. Тонкая, гибкая фигура, притаившаяся среди кустов багульника, ружьё, вскинутое к плечу, выстрел, а после — спокойное, деловитое движение к реке, чтобы выловить упавшее в воду тело и разыграть роль спасительницы.

Нелепо. Совершенно нелепо, одёрнул я себя тут же. Зачем бы ей это понадобилось? Кто она такая, чтобы желать мне зла — случайная, одинокая шаманка, живущая вдали от всякой цивилизации, вдали от форта, от золота, от всех тех интриг, что могли бы толкнуть на подобное преступление Расстегая, или людей Огнева, или ещё кого из моих многочисленных недоброжелателей?

Да и мотив… Какой у неё мог быть мотив? Она ведь ничего не знала обо мне прежде, ни о золоте, ни о прииске, ни о форте, во всяком случае, я сам ей ничего подобного не рассказывал до того самого разговора о пророчестве.

Разве что…

Я нахмурился, вспоминая её собственные слова про старинное поверье её рода, про человека из другого времени, что явится через воду. А что, если это не пророчество вовсе, а нечто иное, часть какого-то плана, известного лишь ей одной? Что, если она специально поджидала, зная — или предполагая, — что рано или поздно кто-то, отмеченный особыми приметами, окажется у этой реки?

Мысль казалась совершенно безумной, притянутой за уши. И всё же, стоило ей однажды закрасться в сознание, она уже не желала так просто уходить, продолжая тревожить, царапать изнутри неприятным, липким сомнением.

Я ещё раз взглянул на спящую Оюну, такую спокойную, безмятежную в свете тлеющих углей, и почувствовал странную, раздирающую двойственность: с одной стороны, эта девушка выходила меня, спасла от верной гибели, ухаживала терпеливо и заботливо все эти дни. С другой же… что я, в сущности, знал о ней по-настоящему? Ничего, кроме того, что она сама пожелала мне рассказать.

Тихо, стараясь не разбудить хозяйку, я вернулся на свою лежанку, но заснуть уже не смог — лежал, глядя в тёмный, закопчённый потолок, и по кругу прокручивал в голове одну и ту же тревожную, неотвязную мысль, не находя ей ни подтверждения, ни окончательного опровержения.

Пролежав так до самой глубокой ночи, я наконец принял решение.

Оставаться здесь долее казалось теперь немыслимым — не столько из-за твёрдой уверенности в дурных намерениях Оюны, сколько из-за самой этой гнетущей, неотвязной неопределённости, что поселилась во мне после увиденного ружья. Лучше уж рискнуть, положиться на собственные, пусть ещё не до конца окрепшие силы, чем оставаться заложником сомнений, терзающих душу сильнее любой физической слабости. Да заждались меня в форте люди. Наверняка ищут. Есть шанс выйти на поисковую группу.

Я медленно, стараясь не издать ни единого лишнего звука, поднялся с лежанки. Тело отозвалось слабой, тянущей болью, но уже не той острой, разрывающей, что мучила меня в первые дни. Терпимо, вполне терпимо для того, что я задумал.

Оюна по-прежнему спала.

Стараясь ступать бесшумно, я подкрался к сундучку, где, как я помнил, хранились кое-какие припасы, и осторожно, стараясь не звякнуть металлом, отыскал нож. Рядом обнаружился и кусок вяленого мяса, завёрнутый в чистую тряпицу, да небольшой ломоть чёрствого, но вполне съедобного хлеба.

Огниво брать не рискнул — оно лежало слишком близко к изголовью её лежанки, а будить Оюну прямо сейчас, объясняться, придумывать причины столь внезапного, поспешного ухода не хотелось решительно.

Я аккуратно завернул припасы в найденный тут же кусок ткани, сунул за пазуху вместе с ножом и, бросив последний, долгий взгляд на спящую девушку — то ли спасительницу, то ли, чем чёрт не шутит, нечто совсем иное, — беззвучно выскользнул за дверь хижины.

Ночная тишина, лишь изредка нарушаемая далёким уханьем неясыти да тихим, едва слышным шелестом ветра в кронах.

Я остановился на несколько долгих мгновений, пытаясь сориентироваться. И с растерянностью осознал, что понятия не имею, в какую сторону идти. Оюна говорила — вниз по реке, а после через тайгу напрямки, но толком не показывала направления, а я, признаться, тогда ещё не задумывался всерьёз о побеге, чтобы запоминать подробности.

Тайга обступала со всех сторон, тёмная, безмолвная, равнодушная к моим тревогам. На мгновение меня охватило паническое, почти детское чувство полнейшей потерянности.

Я поднял голову, вглядываясь в ночное небо, усеянное россыпью ярких, чётких, не замутнённых никаким городским освещением звёзд.

И тут вдруг вспомнилось. Форт, вечера на крыльце конторы, когда, бывало, засидевшись допоздна за какими-нибудь расчётами вместе с Полозовым, мы выходили подышать свежим воздухом, а я, по давней привычке, ещё сохранившейся со времён совсем другой жизни, поднимал взгляд к небу, отыскивая знакомые созвездия.

Большая Медведица. Полярная звезда.

Я прищурился, вглядываясь в переплетение звёзд над головой, пытаясь отыскать знакомый ковш. И, к собственному облегчению, довольно быстро различил его характерные очертания. А оттуда, по хорошо знакомой с детства методике, нашёл и саму Полярную звезду — неяркую, но безошибочно узнаваемую по расположению.

Форт, насколько я помнил по прежним вечерним наблюдениям с его крыльца, лежал примерно к северо-востоку от той местности, где мы разбивали лагерь во время злополучного похода к камню духов. Течение реки, что унесло меня прочь, должно было, по всей логике, нести на юг или юго-восток, вниз по руслу. А значит, чтобы вернуться, следовало держать путь в обратном направлении, ориентируясь примерно на север, а после забирать к востоку.

Не бог весть какая точная навигация, скорее общее, приблизительное направление, чем чёткий, выверенный маршрут. Но всё же это было куда лучше, чем блуждать вовсе наугад, полагаясь на волю случая.

Я поплотнее запахнул на себе позаимствованную у Оюны тёплую накидку, ещё раз сверился взглядом с положением Полярной звезды, и решительно двинулся в путь, прочь от хижины, прочь от спящей шаманки, прочь от всех терзающих душу сомнений, навстречу неизвестной, но, как я твёрдо надеялся, ведущей домой дороге.

Тайга сомкнулась вокруг тёмной, безмолвной стеной, и единственным ориентиром в этой бескрайней, равнодушной черноте оставался лишь слабый, но неизменный свет далёкой звезды, указывающей путь на север.

***

Идти оказалось труднее, чем я представлял себе поначалу. Тело, ещё не до конца оправившееся после ранения, быстро давало о себе знать — тянущая боль в груди при каждом более резком движении, одышка, что накатывала уже после недолгого, казалось бы, пути.

Но останавливаться я не позволял себе, разве что на короткие передышки, сверяясь всякий раз с положением Полярной звезды, что упрямо проглядывала сквозь редеющие кое-где кроны деревьев, указывая верное направление.

Тайга ночью оказалась совсем не такой, как днём, привычные, узнаваемые днём заросли теперь представали чередой тёмных, зловещих силуэтов, а обычные лесные звуки, что при свете солнца воспринимались как нечто само собой разумеющееся, теперь заставляли настороженно замирать, вслушиваясь в темноту.

Где-то в стороне хрустнула ветка.

Я замер, затаив дыхание, до боли вглядываясь в непроглядную черноту между стволами.

Тишина.

Я осторожно двинулся дальше, стараясь ступать как можно тише, хотя сухой валежник под ногами то и дело предательски похрустывал, выдавая моё продвижение.

Новый звук, на этот раз шорох, будто что-то или кто-то крупное осторожно передвигалось параллельно моему пути, чуть в стороне, среди густого подлеска.

Сердце тревожно забилось. Рука непроизвольно нащупала рукоять ножа за пазухой — единственное оружие, что было при мне, слабая, но всё же защита на случай, если придётся столкнуться со зверем.

«Кабан, — попытался я успокоить себя. — Или лось. Мало ли кто бродит ночами по тайге».

Шорох повторился, теперь уже, как показалось, чуть ближе.

Я ускорил шаг, стараясь одновременно не потерять из виду спасительную Полярную звезду и оторваться от того, кто — или что — двигалось следом, оставаясь невидимым в густой, непроглядной темноте.

Внезапно где-то совсем рядом что-то тяжело, грузно проломилось сквозь кустарник — и в тот же миг из чащи с оглушительным хлопаньем крыльев вырвалась какая-то крупная птица, заставив меня отпрянуть в сторону с испуганным, едва подавленным вскриком.

Сердце колотилось так, что казалось вот-вот выскочит из груди. Я привалился спиной к ближайшему стволу, переводя дыхание, чувствуя, как по вискам катится холодный, липкий пот.

«Опять птица, — мысленно усмехнулся я сам над собой, хотя смех этот получился каким-то нервным, судорожным. — Второй уже раз так пугаюсь понапрасну».

Отдышавшись, я двинулся дальше, но настороженность, раз возникнув, уже не желала отпускать. Каждый новый шорох, каждый треск ветки под неосторожно поставленной ногой заставлял вздрагивать, замирать, вслушиваться в темноту с колотящимся сердцем.

А тайга вокруг продолжала жить своей ночной, потаённой жизнью — шелестела листвой, потрескивала где-то вдалеке, ухала неясытью, и в этой бесконечной череде звуков решительно невозможно было различить, что здесь — обычные, безобидные проявления лесной жизни, а что, быть может, представляет вполне реальную, ощутимую опасность.

Я упрямо продолжал путь, стараясь не поддаваться нарастающей тревоге, ориентируясь всё по той же путеводной звезде, что мерцала где-то далеко впереди, обещая — хотелось верить — скорое возвращение домой.

***

Слухи расползались по форту исподволь, тихо, будто дым от тлеющих углей — сперва едва заметные, потом всё более настойчивые, просачивающиеся сквозь любые попытки Базиля и Полозова сохранить видимость обычного порядка.

Кондратий обладал особым, почти звериным чутьём на подобные вещи. Сгорбленный, неприметный, вечно занятый какой-нибудь мелкой работой — то дрова колет, то сети чинит, — он, казалось, никогда никуда не спешил и никому не мешал, а оттого люди при нём говорили свободнее, не особо стесняясь.

— Слышь, — вполголоса обронил как-то один из мужиков другому неподалёку от кузни, не замечая или не придавая значения горбуну, что сидел рядом, деловито перебирая моток верёвки, — а хозяина-то всё нет, какой день уже пошел.

— Тс-с, — шикнул на него товарищ. — Тише ты. Не положено об этом.

— А чего тише-то? Все ж видят — Базиль людей по берегу гоняет с самого того дня, как колонна вернулась без него. Найти не могут.

Кондратий, не поднимая головы от своей работы, слушал внимательно, будто ловил каждое слово, откладывая его в памяти, точно скупец монету в кубышку.

А обрывков таких набиралось всё больше.

— Митрич сказывал, — доносилось от другого костра, — рана у хозяина тяжёлая была. В грудь.

— В грудь? Ну, тогда…

— Молчи!

И снова — тишина, недосказанность, многозначительные взгляды, которыми обменивались мужики, не решаясь произнести вслух то, что уже и без слов было понятно каждому.

Кондратий, сложив в уме все эти разрозненные обрывки — тревожные лица Базиля и Полозова, участившиеся поисковые вылазки, странное, гнетущее молчание, повисшее над фортом, — пришёл к вполне определённому, хоть и невысказанному пока вслух выводу.

Хозяин пропал. Может, и того хуже.

А раз так — сидеть сложа руки, дожидаясь неведомо чего, горбуну было не по нутру. Работал он в жизни немало, повидал всякого — и знал одно твёрдо: пока есть хоть малейшая надежда, искать надобно самому, не полагаясь целиком на чужие усилия.

К тому же он обязан хозяину жизнью. Хоть господин Громов и говорил, что считает иначе, Кондратий не забыл свой долг.

Он отыскал Базиля во дворе конторы, тот, хмурый, невыспавшийся, отдавал распоряжения очередному отряду, что готовился к новой вылазке на поиски.

— Базиль Фомич, — Кондратий, дождавшись, когда начальник охраны освободится, приблизился неторопливо, но решительно. — Дело у меня. Отпустите на охоту сходить.

Хватов, поглощённый десятком неотложных забот разом, поначалу лишь отмахнулся:

— Не до охоты сейчас, Кондратий. Не видишь, дел по горло?

— Так запасы ж проверить не помешает, — гнул своё горбун, впрочем, без всякого нажима в голосе, спокойно, обстоятельно. — Мясо кончается, зима не за горами. А заодно — места окрестные погляжу, мало ли что приметное сыщется.

Базиль устало потёр переносицу, явно раздумывая, стоит ли тратить время на подобные разговоры при всей навалившейся неразберихе.

— Запасов, положим, пока хватает, — произнёс он не слишком уверенно. — Да и людей каждый на счету сейчас, самому знаешь.

— Один пойду, — тут же вставил Кондратий. — Не отряд прошу, просто отпустите. Тихо схожу, тихо вернусь.

Хватов бросил на горбуна долгий, изучающий взгляд — будто пытаясь понять, что кроется за этой на первый взгляд простой, ничем не примечательной просьбой. Кондратий, впрочем, выдержал этот взгляд спокойно, не отводя глаз, но и не выдавая ничем своих истинных мыслей.

— Ладно, — Базиль наконец махнул рукой, слишком уставший и озабоченный прочими заботами, чтобы вдаваться в подробные расспросы. — Иди, коли охота есть. Только далеко не забирайся, и к вечеру чтоб был на месте.

— Благодарствую, Базиль Фомич, — Кондратий слегка склонил голову, пряча довольную усмешку.

Он неспешно направился к своей хижине — забрать ружьё да немного припасов в дорогу, — а в голове его уже складывался собственный, никому не озвученный план: не столько дичь искать предстояло горбуну в предстоящей вылазке, сколько те самые места, куда, по слухам, ушла злополучная колонна, да берега той реки, что, если верить перешёптываниям, унесла хозяина в неизвестном направлении.

Мало ли что может приметить внимательный, наблюдательный человек там, где уже прошли, ничего не найдя, десятки менее опытных в таёжном деле охранников.

***

Ощущение слежки пришло внезапно — не какой-то конкретный звук, не движение, а просто липкое, холодящее чувство, что кто-то следует за мной, держась чуть позади, в стороне от тропы, там, где темнота была особенно густой.

Я ускорил шаг, невзирая на нарастающую боль в груди — та отзывалась теперь при каждом вдохе, острая, пульсирующая, будто рана, едва затянувшаяся, готова была разойтись снова от чрезмерного напряжения.

Дыхание сбилось, в боку закололо, но останавливаться я не смел — что-то первобытное, звериное подсказывало: нельзя оборачиваться, нельзя медлить, нужно идти, идти как можно быстрее, прочь от того неведомого, что крадётся следом.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а я всё продолжал ломиться сквозь тёмную, беспросветную чащу, ориентируясь уже скорее не на звёзды, а на одно лишь отчаянное, паническое желание — оказаться как можно дальше от преследователя.

Лёгкие горели огнём, ноги подкашивались от слабости, но я упрямо продолжал бежать, петляя меж стволов, продираясь через густой, цепкий подлесок.

И вдруг — впереди, прямо на пути, возникла тёмная фигура.

Я замер как вкопанный, не в силах остановиться сразу, налетев почти вплотную, а сердце ухнуло куда-то вниз, пропустив, казалось, несколько ударов разом.

Оюна.

Она стояла неподвижно, преграждая мне путь, и в неверном, призрачном свете звёзд, пробивавшемся сквозь редкие просветы в кронах, отчётливо был виден предмет у неё в руках.

Ружьё.

Направленное прямо на меня.

Девушка молчала — ни единого слова, ни объяснения, ни угрозы, — лишь смотрела на меня немигающим, непроницаемым взглядом, в котором сейчас решительно невозможно было прочитать ничего: ни гнева, ни сожаления, ни даже простого удивления.

Я замер, тяжело дыша, чувствуя, как ватными становятся ноги — то ли от изнеможения долгого бега, то ли от накатившего вдруг, ледяного ужаса.

Палец её медленно лёг на спусковой крючок.