Амурский самородок. Том 1. Старатель

Глава I

Все началось с эвенка.

Точнее, с самородка золота, который притащил мне этот эвенк.

Впрочем, если до конца быть откровенным, то все началось гораздо раньше — с того самого момента, когда я умер.

***

Что это за запах? Приятный. И еще что-то сладковатое, приторное. Не мои дорогие брендовые духи. Пахнет скорее, как в церкви или в старой-престарой квартире прабабушки, куда я ездил в детстве на лето.

Я открыл глаза. И сразу же закрыл. Слишком уж ярко, даже сквозь веки. Режущие лучи, пробивающиеся сквозь огромные щели в каких-то темных занавесках.

Что происходит?

Я попытался привстать на локтях и обомлел. Под рукой был не мой привычный матрас с эффектом памяти. Вместо этого что-то невероятно жесткое и скрипучее. Я лежал на широкой кровати под тяжелым, стеганым покрывалом.

Ничего не понимаю…

Секунду я просто тупил, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей. Так, вчера был корпоратив… мы отмечали сделку… пили виски… потом поехали куда-то еще… и все. Провал. Похмелье? Но голова-то не болит. Вообще. Тело было ватным и чужим, но голова — ясная.

Я медленно, с опаской огляделся.

Какая-то комната, незнакомая мне. Огромная, с высоким потолком, темными деревянными стенами. В углу стоит массивный шкаф с резными узорами, напротив — комод с мраморной столешницей, на нем огромный медный таз и кувшин. У стены притулилось кресло, весьма красивое, с гнутыми деревянными ручками и медными ставками. Винтаж какой-то? На стенах — темные картины в рамах, какие-то пейзажи. Блестящий в солнечном свете оклад иконы в красном углу…

Так, это точно не моя квартира.

Телефон! Надо позвонить помощнику и выяснить все. Явно что-то не то произошло. Может, таксист увез не туда? Или розыгрыш какой-нибудь?

Я повернул голову, но вместо телефона увидел на тумбочке у кровати… подсвечник с оплывшей свечой! Причем, явно не парафиновой. Восковой! Желтая такая свечка.

Паника, холодная и липкая, начала подползать к горлу.

Дверь в комнату скрипнула, и в проеме возникла женская фигура. Полная, дородная женщина в синем сарафане и белом платке, повязанном под подбородком. Увидев, что я не сплю, вошедшая всплеснула руками.

— Барин! Слава тебе Господи, очнулись! А я уж думала, опять до вечера проспите после вчерашнего-то.

Она подошла ближе, озабоченно хмурясь. Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел на нее, ощущая себя актером, который забыл не только текст, но и название пьесы.

— Чего глядите так, барин? Вставать пора.

— Ты кто? — прохрипел я не своим голосом.

Девушка удивленно посмотрела на меня.

— Вы чего, шутить изволите? Аль не узнаете, барин? Я же, Авдотья, ваша кухарка, — женщина покачала головой. — Ничего, ничего, после хорошей попойки всегда так. Отоспитесь, капустного рассолу выпейте — и в себя придете. Эх, сколько раз говорю — жениться вам надо, барин. А вы все по гулянкам.

Женщина принялась поднимать с пола одежду, аккуратно складывать ее на стул.

— Вы уж извините, что беспокою, но там к вам Ванька инородец пришел. Очень уж просится. Дело, говорит, срочное.

Я продолжал молчать, переваривая этот поток слов. Барин. Попойка. Инородец. Мой мозг отчаянно пытался найти логичное объяснение. Может, это розыгрыш? Съемка скрытой камеры? Видел такое пару раз по телевизору.

— Ванька? Инородец говоришь? — выдавил я. Голос прозвучал хрипло и непривычно низко.

Вроде в гости никакого Ивана я не ждал. Да и знакомых с таким именем не было.

— Ну да, Ванька-то, — Авдотья удивилась моему тону. — Эвенк который, с верховий. Уж больно встревоженный он, весь перемазанный, с дороги, небось. Говорит, дело есть, срочное. А сам трясется. Понятно какое дело. Прикажете прогнать?

Эвенк?

Ничего из сказанного Авдотьей не вписывались ни в одну из возможных версий происходящего. Розыгрыш? Тогда слишком уж достоверно. Да и кому меня разыгрывать? И что тут вообще может быть смешного?

А может, у этого самого Вани и узнать что к чему?

— Нет, не прогоняй, — голос все еще казался чужим. — Подожди… Подожди, Авдотья. Пусть заходит. Или лучше… дай сам выйдут.

Я откинул тяжелое одеяло и с трудом поднялся. Голова закружилась, во рту было сухо. Тело слушалось плохо, ватное и неповоротливое. Надежда на розыгрыш таяла с каждой секундой.

Авдотья кивнула, вышла, а я, пошатываясь, направился к двери. Она вела не в коридор моей квартиры, а в сени — темноватое помещение, пахнущее землей и луком. Еще одна дверь, скрипящая на кованых петлях, — и я оказался во дворе.

Свет ударил в глаза, заставив щуриться. Воздух был чистым, холодным и непривычно свежим, без обычной городской примеси бензина и пыли. И… громким. Наполненный совсем другими, непривычными мне звуками: где-то хрипло кукарекал петух, квохтали куры, копошась в пыли у бревенчатого забора, мычала корова за дальним плетнем, спорила пацанва.

Деревня какая-то что ли?

Я обернулся, оглядывая помещение, где очнулся. Дом был неказистым, но крепким, одноэтажным, бревенчатым, с резными наличниками на маленьких окнах. К нему примыкали какие-то хозяйственные постройки: сарай, завозня. Пахло навозом, сеном и дымом из печной трубы.

Сюрреализм происходящего достиг апогея.

Тот самый Иван, про которого говорила Авдотья, сидел на корточках у калитки, прислонившись к столбу. И в самом деле эвенк. Или якут. Сложно так определить. Мужчина невысокого роста, приземистый, скуластый, с темной, обветренной кожей и черными, как смоль, прямыми волосами. На госте была потрепанная малица из оленьей шкуры, мехом наружу, и такие же поношенные камусные сапоги — унты.

Увидев меня, эвенк резко вскочил и, почти не глядя, бросился вперед, чтобы упасть в ноги. Я инстинктивно отпрянул.

— Барин! Большой барин! — хрипло произнес он. — Пожалей, барин! Помираю! Дай монету! Одна монета нужна! На водку. Погибаю совсем. Дай! Христос тебя благослови!

От него пахло потом, дымом и чем-то кислым-перебродившим. Похмелье, видимо, было нашим общим состоянием.

— Постой… встань, — я с трудом подбирал слова. — Ты кто такой?

Он поднял на меня мутный полный страдания взгляд.

— Я ж Ванька, барин! Ванька инородец! — улыбнулся тот. — Ты ж меня нанимал, на Олекме, золото мыть в прошлом году! Не помнишь что ли? Я ж тебе песца того… шкурки привозил! — он говорил с сильным, непривычным акцентом, растягивая гласные и картавя: «на Олекмее», «шкуркы», «прывозил».

В голове стучало. Ничего не понимаю! Может, я того, с ума сошел?

— Ладно, встань, — буркнул я, чувствуя, как меня сейчас вывернет. Рука почти сама собой полезла в карман просторных штанов, в которые я был одет. Мучить человека с похмелья — последнее дело. Денег не жалко. В кармане я нащупал кругляш. Вытащил его.

И замер.

На моей ладони лежала монета. Не привычная круглая железка с надписью «10 рублей», а толстый, увесистый кружок из серебряного металла. По краю шла насечка. На одной стороне был изображен герб — двуглавый орел, на другой — вензель, который я с трудом опознал как «А» и «III». А под ним — дата.

1883 год…

***

Я вспомнил.

Вспомнил все. Но стало ли от этого мне легче?

Однозначно нет. Напротив, только все усугубило.

…Мы отметили сделку. Ту самую, за которой гонялись полгода. Моя строительная фирма подписала контракт, который должен был все изменить. Строительство элитного торгового центра. Финансирование… такие цифры даже в слух не называют. Это позволит моей фирме не только рассчитаться со всеми долгами, но еще и взлететь вверх.

Подписанный договор лежал в кармане. Дорогой ресторан, дорогой виски, притворные улыбки партнеров, чьи руки я бы с удовольствием не пожимал. Но бизнес есть бизнес.

Закончили праздновать глубоко за полночь. Вышли на улицу ночного города, полного неоновых огней и гула машин. Все разошлись по машинам. А я… я остался. Не хотелось ехать в свою пустующую студию в центре, где тебя ждут только холодильник с дорогой едой и большой телевизор. Жены нет. Детей нет. Одни договора и счета. Решил пройтись пешком, несколько кварталов, чтобы проветрить голову и немного отойти от алкоголя. Тем более тут было не далеко. Отпустил охрану. Потопал.

Качало. Ночной сквозняк приятно холодил голову.

Шел, засунув руки в карманы пальто, слушал медленную тихую музыку в наушниках и смотрел на огни. Метрах в ста от ресторана услышал что-то. Сначала сквозь музыку пробился крик. Сорванный, испуганный женский голос.

— Отстаньте! Отдайте!

Я сдернул наушники. Крик повторился, доносясь из узкого проулка между двумя глухими стенами офисных центров.

Разум сразу предложил стандартные варианты: «Не лезь, вызови полицию, проблемы не нужны». Но ноги сами понесли меня в темноту переулка. Адреналин моментально сжег остатки опьянения. Пока приедет полиция будет уже поздно… Надо помочь.

Их было трое. Парни в спортивных костюмах. Но ребята не из серьезных пацанов, так, шелуха. Они окружили хрупкую девушку, прижали ее к стене, один пытался вырвать у нее сумку.

— Эй! — крикнул я, и мой голос гулко отдался в каменном мешке. — Отстаньте от нее!

Они обернулись. В свете единственного тусклого фонаря я увидел злые, возбужденные лица.

— Пошел к черту, дед, не лезь! — процедил самый крупный из них, делая шаг в мою сторону.

Дед? Да мне пятьдесят четыре только!

— Уходи! Скорее! — скомандовал я испуганной девушке.

Повторять не пришлось — она рванула так быстро, что никто даже не успел отреагировать. Вот и хорошо. Правда самому теперь надо как-то выпутываться…

Договориться явно не получится. Поэтому… Я не думал. Движения, отточенные годами тренировок в спортзале — 90-е тому способствовали, — сработали сами. Короткий, хлесткий удар в челюсть тому, кто был ближе.

Тот рухнул, как подкошенный.

Второй опешил на секунду, и этого хватило, чтобы я поймал его размашистый кулак и ударил локтем под дых. Противник согнулся, захрипев.

Я уже почувствовал прилив той самой, знакомой по молодости уличной ярости. Казалось, сейчас добью этих ублюдков, и…

И потерял на мгновение из виду третьего.

А тот оказался сзади. Короткий звонкий удар в затылок. Дзынь! Бутылка. Я даже боли не почувствовал. Только противный звон в ушах. Горизонт тут же накренился, поплыл. Я почувствовал, как падаю на асфальт, и по лицу разлилось что-то теплое и липкое. Я попытался перевернуться, но не смог.

Последнее, что я увидел перед тем, как все поглотила темнота, — грязные кроссовки рядом с моим лицом. И нож в руках бандита.

Темнота.

***

Цифры пылали на солнце, будто выжженные. Я вглядывался в них снова и снова, пытаясь найти подвох, может быть следы современной чеканки, но не находил. Монета выглядела старой, настоящей.

1883 год.

А вензель «А» и «III» — это видимо Император Александр Третий…

В голове что-то щелкнуло, и мир перевернулся. Это не розыгрыш. Это не сон. Это…

В отблеске метала я увидел собственно отражение. Точнее, чужое.

Это был не я. Совсем не я.

На меня смотрел мужчина лет сорока. Лицо квадратное, с густой темной бородой. Широкий, слегка приплюснутый нос. Но больше всего поразили глаза. Небольшие, глубоко посаженные, темные и уставшие. Они смотрели на меня с немым вопросом и какой-то затаенной, привычной печалью. На лбу и у внешних уголков глаз залегли резкие морщины — следы не то забот, не то частого хмурого выражения лица. Волосы, темные и густые, с сильной проседью на висках, были небрежно зачесаны назад, кое-где выбиваясь непослушными прядями.

Я невольно принялся хлопать себя по телу — чтобы стряхнуть это дурное наваждение. В нагрудном кармане обнаружил какую-то плотную бумажку. Достал ее.

КУПЕЧЕСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО — значилось вверху. Это что-то вроде паспорта что ли? Чуть ниже, под убористым мелким текстом крупно: Александр Андреевич ГРОМОВ. Я невольно усмехнулся — надо же, полный тезка!

«Только вот лицо совсем другое…»

— Барин? — жалостливо протянул эвенк, все еще стоя на коленях и с надеждой глядя на деньги в моей замершей руке. — Монету дашь?

Я, не глядя, почти машинально, сунул ему монету, будто пытаясь избавиться от нее, совравшей мне с внешностью. Эвенк схватил ее, прижал ко лбу, что-то быстро пробормотал на своем языке, потом стремительно вскочил, кинулся к калитке и пулей вылетел за ворота, даже не поблагодарив.

А я остался стоять посреди двора, под кудахтанье кур и мычание коровы, сжимая и разжимая пустую ладонь и пытаясь осознать одну простую и чудовищную истину.

Я был в прошлом. В 1883 году. И, судя по всему, я здесь — барин.

***

— Александр Андреевич? Вы ли это?

Я услышал этот голос, когда гулял вдоль забора того дома, где я очнулся. Нужно было собраться с мыслями, осознать произошедшее. Все-таки не каждый день я переселяюсь в другие тела! Подумать только… Попахивает безумием и откровенным сумасшествием. А может я и в самом деле…

— Александр Андреевич! Постойте!

Я обернулся.

Ко мне направлялась какая-то барышня лет пятидесяти. Платье строгое, тёмное, с кружевным воротником. Лицо холёное и хитрое. И глаза… такие лисьи, смотрят пронзительно. Так и хочется укрыться от этого взгляда и поскорее уйти в тайгу, где эвенк золото нашел. Чутье подсказало, что есть большой риск того, что все сейчас и закончится. Именно из-за этой женщины.

— Не узнаёте? — женщина недобро усмехнулась. — Аграфена Петровна я, Черепанова. Соседка ваша по имению. По прошлой жизни.

Сердце ёкнуло и остановилось.

— По какой прошлой жизни? — очень осторожно спросил я. Вот и раскусили меня. Понятно, что долго эта аномалия не может оставаться в тайне. Сейчас меня в психушку и определят на всю оставшуюся жизнь.

— Вы всегда были таким странным! — рассмеялась Аграфена Петровна.

Ее смех мне не понравился.

— Извините, я просто… Немного устал, не сразу признал вас, — попытался я разговорить даму. Все-таки сначала нужно понять какую реальную угрозу она представляет. — Не ожидал вас тут увидеть.

— Не ожидали? — она перевела взгляд на дом. — Я, признаться, тоже. Думала, вы давно уже в Петербурге или в Москве. А вы — здесь. В этой…

Она не договорила, но красноречиво брезгливо поморщилась.

— Обстоятельства, — коротко ответил я.

— Обстоятельства, — с укором повторила она. — У вас всегда были обстоятельства, Громов. Я помню, как ваш батюшка, царствие небесное, с вами мучился. «Александр, то не делай, Саша, это не тронь, Громов, ты разоришь нас». А вы не слушали. И разорили.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что любой ответ был опасен. Сейчас единственное разумное — это именно молчать и слушать, пытаясь сориентироваться в происходящем.

— И что в итоге? Батюшка ваш оказался прав. Продали вы его имение, — продолжала она. — Продали за долги, вчистую. С молотка пустили. Я слышала, вы в карты проигрались. Или не в карты? Говорили по-разному.

Так, теперь, кажется, становится немного понятно. «По прошлой жизни» — это значит, когда у «старого» Громова был отчий дом и вот эта соседка Аграфена Петровна, явно любящая лезть не в свои дела.

— Каждый ошибается, — уклончиво ответил я, думая, как бы поскорее избавиться от этой особы.

Дама вдруг сухо рассмеялась.

— Каждый ошибается! Но не ценой же имения!

— Аграфена Петровна, я, признаться, сильно занят и мне пора…

— Вы даже говорить стали иначе. Изменились, — дама вдруг начала ко мне приглядываться, словно не узнавая. — Сильно изменились.

Она шагнула ближе ко мне. Я едва инстинктивно не отступил.

— Вы вообще какой-то другой, Громов, — прищурилась она. — Вроде и лицо то же, и голос ваш, а что-то… Не так.

— Постарел, — усмехнулся я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Болел. Годы, знаете ли.

Что будет, если она раскусит меня и поймем, что я — это не тот Громов? Поверят ли ей другие? Вполне, потому что и другие знакомые «старого» Громова могут дать те же показания, увидев явные изменения. И тогда… Что тогда? Думаю, самое безобидное — это именно лечебница. Кардинальное изменение личности, воспоминания из будущей жизни, переселение душ — это же все звучит как диагноз, который только электричеством и лечить с кровопусканием. Причем до скончания жизни.

— Годы? — Аграфена Петровна покачала головой. — Вы, батюшка, в тридцать восьмом году. Это какие годы? Вы и болеть-то толком не болели. Говорят, у вас лошадь копытом в грудь ударила — так вы назло всем через неделю в седло сели. А теперь — «болел». Смешно. Впрочем, вроде беда у вас с коленом была? Та же лошадь ударила.

Она перегнулась через забор, разглядывая двор.

— А где Авдотья? Жива?

— Жива, у печки, — кивнул я. — Хлопочет.

— Авдотья, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Помню, как вы её из своей деревни привезли. Матери вашей, покойницы, служанкой была. А вы её — в кухарки. Она тогда плакала. Горько. К матери, говорила, хочу. А вы сказали: «Молчи, дура, я теперь тебе хозяин».

Я похолодел.

Этого я не знал.

— Это было давно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я был молод и глуп.

— Были, — она кивнула. — А теперь, значит, умный и добрый.

Она усмехнулась, и в усмешке просквозило что-то обидное, уничтожающее.

— Только вот, Громов… Почему раньше умным не были? Когда имение шло с молотка? Когда мать ваша в чахотке лежала, а вы в карты резались? Когда сестру вашу, Верочку, за первого встречного выдали, потому что приданого не было?

Я молчал. Потому что не знал ни про какую Верочку. Потому что правда настоящего Громова могла быть любой — и эта женщина сейчас выкладывала её как пасьянс.

— Не помните? — она подняла бровь. — Или не хотите помнить?

— Помню, — выдавил я. — И не горжусь.

— Не гордитесь, — эхом отозвалась Черепанова. — Это новость! Раньше вы бы так не сказали. Нет, в самом деле, что случилось? Вы больны? Вас словно подменили!

Она перекинула свёрток из-под мышки под другую руку. Вновь присмотрелась.

— Аграфена Петровна…

— Не надо, — она подняла руку, останавливая меня. — Объяснений не надо. Может, вы и вправду болели. Может, переболели чем-то, что человека меняет до основания. Может, смерть матери вас наконец проняла. Бог весть.

Она посмотрела мне прямо в глаза — долго, в упор, так, что захотелось отвернуться.

— Вы и пиджак носить стали иначе.

— Что? — вновь ее фраза выбила у меня почву из ног.

— Я говорю вы пиджак иначе носить стали, — сказала она. — Раньше левый борт всегда поверх правого застёгивали, как военные. А теперь — как все.

Я опустил взгляд. Врёт или нет — неважно. Если она заметила это — заметила и остальное.

— Наспех одевался, — первое, что пришло в голову ответил я.

— Угу, — покачала головой Аграфена Петровна.

Вот ведь навязчивая какая! Нужно как можно скорее ее проваживать.

— Аграфена Петровна, мне и в самом деле пора, спешу. Очень рад был вас повидать…

— Вы, часом, не двойник? Не подставной? А то у нас в купечестве всякое бывает.

Я почувствовал, как по спине бежит холодный пот.

— Что?! Двойник?! — я попытался сыграть удивление. Вышло так себе. — Вы верите в двойников, Александр Андреевич?

— У нас в Благовещенске, — сказала она, — по четвергам собираются образованные дамы. Одна дама, мадам Феншуй сеансы дает, спиритизма. Духи с ней говорят. И знаете, что они говорят?

— Что?

— Что у каждого человека есть двойник. Где-то в мире живёт тот, кто точь-в-точь как он.

Я чуть не поперхнулся. Спокойно. Она не знает. Она просто пересказывает слухи.

— Бред, — сказал я, пожав плечами.

— Может, и так, — она не отвела взгляда. — Но вы, Громов, на себя посмотрите. Вы и ходите иначе, и говорите иначе. И смотрите… не так. Я вас двадцать лет знаю. Двадцать лет, батюшка.

— Двадцать лет — большой срок, Аграфена Петровна, — я заложил руки за спину, чтобы она не видела, как дрожат пальцы. — Люди меняются.

— Меняются, — согласилась она. — Но не до такой же степени.

На мое счастье из избы раздался голос Авдотьи.

— Барин! Самовар вскипел!

— Аграфена Петровна, мне пора! — выдохнул я, и не успела дама опомниться, как я рванул в дом, крикнув напоследок: — Был рад вас видеть! Привет мужу!

— Я вдова! — возмущенно ответила та.

***

Я захлопнул калитку, прошёл в сени. Прислонился спиной к холодной бревенчатой стене и закрыл глаза. Руки всё ещё дрожали. Я посмотрел на них — чужие, крупные, на тыльной стороне левой кисти старый шрам.

Угораздило же…

«Впрочем, а что бы я выбрал, имей такой выбор? — вдруг подумал я. — Умереть окончательно, или переродиться сейчас? Уж лучше, что имею».

— Аграфена Петровна… — вслух произнес я, усмехнувшись.

Чуть не попался. Но плюс, хоть и совсем маленький, все же в произошедшем все же есть. Я осознал, что надо мной сейчас висит реальная угроза. И эту угрозу нужно как-то убирать. Если заметила изменения эта тетка, то заметят и другие. Будут всматриваться, выспрашивать. Каждое моё слово сравнивать с теми, что говорил прошлый Громов. Каждый жест сопоставлять.

И это сравнение будет явно не в мою пользу, потому что я не знаю, как он здоровался с прислугой, курил ли, какие имел привычки.

И каждое действие как минное поле. Я могу трижды быть прав, а на четвёртый раз оступиться на пустом месте. Сказать «извините» там, где Громов плюнул бы в лицо. Промолчать там, где он заорал бы в ответ. Усмехнуться не в ту сторону.

Я осмотрелся. Сени. Полумрак. На крюке висит старый полушубок, сильно побитый молью. На лавке коромысло. Под потолком связка сушёных трав. Всё здесь чужое. И я здесь чужой.

«Спрятаться бы, — подумал я. — Хоть в лес не беги!»

И словно услышав меня, Судьба вскоре преподнесла мне еще один сюрприз, научив в последствии одной важной вещи — тайга своих не выдает.

***

Эвенк вернулся через час. Трезвый и еще более хмурый.

Я сидел на ступеньках, все еще пытаясь переварить шок от воспоминаний и осознания, где нахожусь, когда скрипнула калитка. Я поднял голову, ожидая увидеть Авдотью.

Но нет. Это был Ванька. На этот раз, помимо похмелья, лицо выражало злость и обиду.

— Барин, — хрипло произнес он, без всяких поклонов. — Дай денег.

— Опять? Я же тебе уже давал, — ответил я, позавидовав такой наглости эвенка. — Ты только что ушел.

— Нету! — он с силой тряхнул головой, и черные волосы растрепались. — Обманули! Отобрали! Мишка обманул! Дай еще!

Я тяжело вздохнул. Картина прояснялась. Типичная история. Ему, пьяному и не от мира сего, просто не дали дойти до кабака. Обнюхали, как шакалы, и отняли монету.

— И те деньги, что я дам, ты опять потеряешь, — констатировал я. — Или у тебя снова отнимут. Иди лучше проспись, или рассолу выпей.

Он помолчал, сжимая и разжимая кулаки, будто обдумывая, как быть дальше. Идти спать он явно не хотел. Потом его скуластое лицо вдруг исказилось какой-то хитрой, отчаянной гримасой.

— Тогда, если просто так не дашь, может… купишь сэргэ? За монеты?

Я уставился на него в полном недоумении.

— Что?

— Ну, сэргэ! Хэвэн бака! — повторил он, уже с ноткой отчаяния, видя, что я не понимаю.

Я только развел руками. Эти слова не значили для меня ровным счетом ничего.

Он зло выругался на своем языке, резким движением сбросил с плеча потертый, сшитый из шкур рюкзак, и, порывшись в нем, протянул мне какой-то завернутый в грязную тряпку предмет.

— Сэргэ! Вот! — эвенк развернул тряпку. — Купи!

— Что это…

Едва я глянул, как у меня тут же перехватило дыхание.

На пыльных жилистых пальцах эвенка лежал камень. Но не простой. Тяжелый, массивный и… желтый. Шершавая бугристая поверхность блестела на солнце ослепительным, жирным блеском. Тот самый блеск, который видел каждый, кто хоть раз держал в руках настоящее золото.

Это был самородок. Огромный, размером со сливу. Я, не отрывая глаз, медленно приблизился к эвенку. Рука сама потянулась к самородку. Я коснулся поверхности. Металл был прохладным и невероятно плотным. Я попытался его приподнять. Тяжелый!

— Сэргэ! Вот! — повторил эвенк, протягивая мне сверток. — Купи!

— Сэргэ… — пробормотал я, прикидывая сколько он может стоит. Выходило — много. — Ты где этот камушек взял, Ваня?

Эвенк мотнул головой в сторону бескрайней тайги, что начиналась сразу за окраиной.

— Там. В земле. Много такого. Купишь, барин? Да?

Хватка бизнесмена сыграла первой. «Много такого»? Х-м-м…

Шанс ухватить удачу за хвост дается очень редко, порой за всю жизнь он не выпадает. Но сегодня мне повезло. Чертовски повезло. И я не мог не воспользоваться этим шансом.

— Хорошо, — сказал я. — Куплю у тебя этот… сэргэ. Но не только его.

— У меня больше ничего нет! — пожал плечами эвенк. — Сумка возьми?

— Нет. Нужно кое-что другое. Я куплю у тебя информацию о месте, где ты этот сэргэ нашел. Договорились? Отведешь меня туда, где это нашел. Понял? Или покажешь на карте как пройти. Ну, что скажешь?

Эвенк нахмурился, его быстрые глаза сузились. Он явно понимал, что информация теперь стоила дороже самого куска золота. Он почесал затылок, раздумывая.

— Двадцать монет, — выдохнул он, смотря куда-то мимо меня. — Как та, первая. Двадцать — и все твое. И камень, и место.

Двадцать? Я не знал, много это или мало по здешним меркам, но инстинкт подсказывал — он запросил заведомо больше, ожидая торга. По хитрым глазам видно, что заломил цену. В кармане у меня была одна-единственная монета. Где взять остальные?

— Куда тебе столько? Упьешься ведь! Пять, Ваня, — ответил я, стараясь выглядеть уверенно. — Пять монет сейчас. И еще пять, когда ты отведешь меня на это место и я все проверю. Итого десять. Неплохая сделка. Соглашайся.

Ванька замер, что-то бубня себе под нос, подсчитывая, на сколько дней запоя хватит десяти монет. Судя по плохо скрываемой радости на лице выходило, что много. Жадность боролась с желанием получить хоть что-то прямо сейчас.

— Ладно, — буркнул он наконец, плюнув в пыль. — Давай пять. Сейчас.

— Жди здесь, — я поднялся, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Не уходи.

Я шагнул в сени, затем в избу. Авдотья возилась у печи. Так, монеты… Должны быть…

— Авдотья, — окликнул я ее. — Где у меня… деньги хранятся?

Она обернулась, уставилась на меня с таким искренним изумлением, что стало ясно — вопрос идиотский.

— Барин, аль совсем разум потеряли? — всплеснула она руками. — В сундуке же! Под кроватью! Как всегда! Ключ у вас на поясе!

Я опустил взгляд. На кожаном поясе, поверх штанов, и вправду висел небольшой старинный ключ. Я кивнул и прошел в спальню. Сгреб покрывало с кровати и заглянул под нее. Там стоял неказистый, окованный железными полосами сундук. Сердце заколотилось.

Я вставил ключ в скважину, повернул. Замок щелкнул с сухим, громким звуком. Откинул тяжелую крышку.

Только бы была нужная сумма…

Внутри лежало несколько ассигнаций — бумажных денег, аккуратно перевязанных бечевкой, сумма совсем скромная. И… все. Больше ничего. Ни мешочка с золотом, ни россыпи серебра. Только какие-то бумаги залога. М-да, а барин не богач.

Я порылся глубже, под бумагами. Повезло. На дне сундука лежало еще несколько монет — медных, пятаков и копеек. И мешочек, в котором оказалось ровно десять серебряных кругляшей. Ух, повезло! Последнее.

Десять монет. Ровно столько, сколько я ему пообещал. И это было всё. Последнее, что у меня есть. «Барин», у которого кухарка и, видимо, какой-то дом, оказался на мели. Возможно, та самая «вчерашняя попойка» и была попыткой забыть хотя бы на время о финансовой яме. Знаем — проходили.

Меня передернуло от неприятного осознания. Ставки оказались выше, чем я думал. Я либо сорву куш, либо останусь здесь нищим, без гроша в кармане.

Рядом с деньгами лежала сложенная в несколько раз плотная бумага. Я развернул ее. Карта. Самодельная, нарисованная от руки, с кривыми реками, условными обозначениями сопок и редкими надписями: «заимка Петрова», «станок Якутский», «трога на Олекму». То, что нужно!

Я взял монеты и карту. Снова захлопнул сундук.

Выйдя на двор, я молча протянул Ваньке половину монет. Тот жадно схватил их, прикусил каждую зубами, кивнул и сунул в какой-то потаенный карманчик на малице.

— Теперь покажи на карте где-то место, — сказал я, дождавшись, когда эвенк наконец нарадуется своей удачной сделке.

Мы уселись на ступеньки, рзвернули карту. Ванька, проявив интерес, начал тыкать грязным пальцем в извилистую линию реки.

— Вот… наша речка. Вот твой дом. — Его палец пополз вверх по течению. — А тут… день пути на лодке. Потом пешком. Сопка, как спина лежащего оленя. Видел?

Я кивнул, стараясь запомнить каждую деталь.

— Там… я копал землю, — голос его внезапно стал тихим, хриплым, все пьяное бахвальство куда-то испарилось. — Могилу.

Я вздрогнул.

— Могилу?

Он мотнул головой, его глаза стали пустыми, уставшими.

— Мой друг… Олечек. Мы с ним ходили на соболя. Он… заболел. Жар, потом кашель, потом… кровь пошла. За два дня сгорел. Как лучина. Не дотащил бы до стойбища. Решил похоронить там, у реки, под хорошей сосной.

Он замолчал, глотая воздух, и потянулся за кисетом, чтобы свернуть цыгарку. Руки его слегка дрожали.

— Копал. Земля твердая, каменистая. Лопата ударила во что-то… звонкое. Не по-каменному. Я думал, корень или еще что. Стал раскапывать руками. А это… это.

Он мотнул головой в сторону самородка, лежавшего в тряпке.

— Сияет. Я его выковыривал, он большой, тяжелый. А под ним… еще. Мелочь, как песок, но желтая. Я… я даже перестал копать. Сел, смотрю. А рядом… Олечек лежит, завернутый в полог.

Он затянулся, и едкий дым заклубился вокруг его сурового лица.

— Я его похоронил. Положил его туда, где нашел этот камень. Получилось, что сэргэ — это его подушка. Или камень на могилу. Не знаю. Потом взял этот кусок и ушел. Думал, продам, водки куплю… чтобы забыть.

Он закончил свой рассказ и уставился куда-то в сторону леса, ничего не видя.

— Ты никому не говорил про свою находку? — спросил я тихо.

Он покачал головой.

— Кому? Придешь в поселок — отнимут. Или убьют. Ты первый… ты дал монету. Не прогнал. Ты хороший. Всегда даешь деньга. Я подумал… может, тебе можно сказать.

Я посмотрел на карту, затем на эвенка.

— Вот что, Ваня. Сегодня пей, а завтра мы с тобой на рассвете сходим туда вместе. Отведешь меня. Покажешь лучше сам, чем по карте. Я заплачу тебе еще сверху. Но это место должно остаться нашей тайной. Понял?

Он медленно кивнул, его темные глаза наконец сфокусировались на мне.

— Понял, барин. Тайна.

— Ну вот и договорились!

Эвенк поднялся, взял свой рюкзак и, не оглядываясь, побрел к калитке, чтобы пропить и эти, последние монеты.

А я остался сидеть на ступеньках, сжимая в руке карту и глядя на огромный самородок, который был одновременно и ключом к несметному богатству, и надгробным камнем для незнакомого мне Олечека.

Глава II

Ваню мучило сильное похмелье. Он то и дело останавливался, тихо постанывал и вздыхал:

— Ох! Ох!

Мы пробирались сквозь плотные заросли, ветви лиственниц и кедров, которые, сцепившись над головой, не пропускали свет, превращая утро в унылые сумерки. Да еще эти стоны эвенка не прибавляли радости.

— Ох! Ох! Ох!

Ваня шел впереди, и его спина, обтянутая потертой малицей из оленьего меха, была единственным компасом в этом зеленом хаосе. Эвенк, не смотря на свое самочувствие, двигался легко, почти бесшумно, раздвигая лапы стланика и цепкие ветки ульги скупыми, точными движениями. Казалось, а струится между деревьями, как вода меж камней. Сразу видно — не раз уже тут ходил.

Я же плелся следом, и каждый мой шаг давался с боем. Заросли хлестали по лицу, цеплялись за рюкзак, норовя сдернуть с плеч. Природа будто не принимала чужака. Но словно и этого мне было мало. Дала о себе знать нога.

Коленка начала ныть ещё на рассвете, когда мы вышли в путь. Сначала — тупая, вялая боль, которую можно было игнорировать. «Прорвёмся», — подумал я. Не прорвался. Через час она заныла настойчивее, через два — застреляла острыми искрами при каждом сгибе. Теперь, после четвёртого часа, она просто горела. Как будто кто-то вогнал в сустав раскалённый гвоздь и теперь поворачивал его в такт моим шагам.

— Хозяин, отдохнём? — Иван обернулся, прищурился. — Тяжело идёшь.

— Нормально иду, — огрызнулся я. — Смотри под ноги.

Я сделал десять шагов. Пятнадцать. Коленка взвыла, и я непроизвольно перенёс вес на правую ногу. И едва не упал, поскользнувшись на траве. Я выругался сквозь зубы.

Чёртово тело.

Не моё. Чужое. Чужая коленка, которую когда-то — когда, интересно? — повредило лошадью. А теперь расплачиваюсь я.

Аж смешно стало. Болит коленка у того, который в прошлой жизни бегал марафоны. Который в сорок с лишним лет делал планку по пятнадцать минут и крутил педали велотренажёра, пока новости по телевизору не начинали повторяться. У меня не болело ничего.

Но хуже всего было внутри. Череп раскалывала тупая, монотонная боль. Во рту стоял мерзкий привкус медной проволоки и вчерашнего самогона, от которого воняло дрожжами.

Признаться, я тоже вчера дал лишку. Повод был. Все-таки я умер в своем мире и попал в прошлое! Такое осознать — с ума можно сойти.

С каждым движением желудок сжимался в комок, накатывала тошнота, и мир плыл перед глазами. Похмелье — вот мой единственный, верный спутник из прошлой жизни, который не покинул меня и здесь, в 1883 году.

На спине давил груз. Мы несли все необходимое для нашего безумного предприятия. Спасибо эвенку — подсказал, что взять. К тому же у барина, в чье тело я попал, в сарае обнаружилось много чего интересного.

Ваня нес лоток. Настоящий, старинный, из цельного куска дерева, темного от времени и воды, с характерными скошенными бортами.

В моем рюкзаке, оттягивая плечи, лежало остальное: кирка с коротким прочным древком, чтобы отбивать породу у русла ручья, лопата с заостренным концом — ею предстояло грузить промываемую глину и гравий, два жестяных таза — для переноски и предварительной промывки. На плече болталось ружье и патронташ. На другом — мешочек с солью, сухари, чайник — скромный провиант на несколько дней.

Судя по сбивчивой речи эвенка место, куда мы шли, располагалось недалеко, а значит и брать лишнее ни к чему.

Я смотрел на сгорбленную спину Вани, на его уверенные движения, и мысли лезли в голову назойливо и беспорядочно.

Да, я смирился. Смирился с тем, что моя плоть теперь истлевает где-то в другом веке, и, возможно даже мире, а мое сознание застряло здесь, в теле незнакомого мужчины, в глухой сибирской тайге. Факт своей гибели я принял как данность, словно прочитал в книге о смерти какого-то постороннего персонажа. Шок прошел, осталась лишь серая, холодная уверенность. Разум не умер, а значит жив и я. И потому нужно идти вперед.

Но вот время… Оно не давало покоя. Почему именно сейчас? Почему не, скажем в двухтысячные? Или лихие девяностые? Или, на худой конец, восьмидесятые? Уж там то я чувствовал себя бы вполне уютно. Но сюда…

Ваня замер.

— Тихо! — шикнул эвенк и тон, с каким он это произнес, мне не понравился.

Я застыл следом, затаив дыхание. Похмельная мгла в голове моментально прояснилась, сменившись ледяным, животным вниманием. Лес вокруг, только что дремавший, показался вдруг опасным, наполнившимся угрозой. Тихо. Слишком тихо. Не слышно даже птиц.

Ваня медленно, очень медленно повернул голову, его скуластое лицо было серьезно, а глаза сузились, вглядываясь в сплошную зеленую стену перед нами.

— Что там? — едва слышно выдохнул я.

Он не ответил, только поднял руку, призывая к тишине. Его пальцы сжали рукоять ножа за поясом.

И тогда я услышал это сам. Не рык, не ветер. Шаги. Неуверенные, шаркающие, кто-то с трудом продирался сквозь чащу прямо на нас. Крупный зверь так не пойдет. Медведь? Нет, ритм был неуверенный, слишком беспомощный и… человеческий.

Адреналин горькой волной смыл последние остатки похмелья. Рука сама потянулась к прикладу оружия, висевшего за спиной. Я сдернул ружье, щелкнул предохранителем. Сердце колотилось где-то в горле.

Ваня вдруг отпрянул назад, его глаза округлились от суеверного ужаса. Он смотрел не на зверя, а на нечто потустороннее, затаившееся в чаще.

— Абаахи! — прошипел эвенк, и в его голосе прозвенел леденящий душу страх, какой бывает только у детей, разбуженных ночью кошмаром. — Дух с перекошенным лицом!

— Что? — не понял я. «Белая горячка» эвенка скрутила? Какой еще…

Из зарослей папоротника, с треском ломая ветки, выползла фигура.

Это был не зверь.

Человек. Вернее, его жалкая пародия. Низкорослый, сгорбленный, в лохмотьях, что висели на нем, как на вешалке. Спина обезображена огромным, уродливым горбом, из-за которого голова казалась вдавленной в плечи. Лицо, покрытое грязью и щетиной, было перекошено не столько природой, сколько постоянной болью и лишениями. Он тяжело дышал, опираясь на толстую палку.

— Абаахи! — повторил эвенк дрожащим от страха голосом.

Мой палец ослаб на спусковом крючке. Ужас сменился шоком, а затем жгучим, до тошноты знакомым узнаванием.

— Горбун? Ты что тут делаешь? — спросил я, начиная не на шутку злиться.

***

Стоит рассказать про Горбуна.

Наше знакомство случилось вчера.

Наступил тот самый вечер, первый вечер моего попадания в прошлое. Первый вечер после того, как я окончательно, до костей, понял и принял, что обратной дороги нет.

Мысли крутились по одному и тому же порочному кругу: гибель в своем времени, это дикое время, чужое тело, тоска по миру, где есть электричество, кофе и уверенность в завтрашнем дне. Мозг требовал отключки. Самый простой, проверенный веками способ был — напиться.

В избе ничего не нашлось. На вопрос есть ли что-нибудь выпить Авдотья лишь поворчала в ответ. Пришлось идти по грязной, ухабистой улице поселка, утопая в темноте, разрываемой лишь тусклыми пятнами света из окон домов. Ведь эвенк же где-то пил? Пойду туда же.

Кабак, вернее, «заведение для трактирного промысла», был сараем с низким потолком, заставленным грубыми столами и скамьями. Воздух здесь был уже совсем другим — едкая смесь махорки, перегара, пота и жареной рыбы. Гул голосов, хриплый смех, звон посуды. Я протиснулся к бочке с самогоном, отсыпал медяки на стойку и получил глиняную кружку мутной, пахнущей сивушными маслами жидкости. Выпил залпом. Горизонта закружился, но стало легче. Гораздо легче.

Именно в этот момент в сарае поднялся шум. Какой-то злой, агрессивный, почти звериный рык. У стены, возле выхода, сцепилось несколько мужиков. Они что-то кричали, смеялись, а в центре этого круга был он.

Я не сразу разглядел его. Видел лишь сильно сгорбленную спину. Здоровенный детина с рыжей бородой швырнул в него воблой, та шлепнулась о его голову и отскочила в грязь на полу.

— Подбери, урод! — проревел бородач. — Съешь! Тебе картохи-то на зиму мало было?

Горбун попытался наклониться, но его грубо толкнули в спину, и он чуть не грохнулся лицом в ту самую воблу. Раздался хохот.

Что-то во мне ёкнуло. Не благородное рыцарское чувство, нет. Скорее, глубокая, животная усталость от этого места, от этих людей, от всей этой безнадежной грязи. Злость, которую я копил на себя, на судьбу, искала выхода.

И она его нашла.

Я сделал еще глоток самогона, поставил кружку и, чувствуя, как жжет внутри, подошел к кругу.

— Эй, — сказал я. Шум на секунду стих. Все обернулись. — Чего он вам такого сделал-то?

Рыжий бородач обернулся ко мне, ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы.

— А тебе какое дело, холера? Место свое не узнал? — Он окинул меня презрительным взглядом, оценивая поношенную одежду.

Рыжий явно не из местных, не ведает, что кидается на барина — остальные ведь сразу затихли. Ну тем хуже для него.

— Он — каторжанин, — продолжал тот. — Беглый. Собакам таким место у выгребной ямы, а не среди людей. Мы его тут… воспитываем.

«Каторжанин». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Оно объясняло всё. Он был изгой, отброс, на котором можно выместить все свои неудачи и злобу. Самая безопасная мишень.

Горбун поднял на меня взгляд. Из-под спутанных грязных волос блеснули глаза — умные, острые, полные такой ненависти и боли, что мне стало не по себе. В них не было мольбы. Была лишь готовность принять еще один удар.

— Ну, и что? — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с рыжим. Самогон грел жилы, голова была легкой и пустой. — От того, что его тут измажете в грязи, у вас золото в лотке появится? Или водка слаще станет?

Рыжий нахмурился. Не понравилось, что портят развлечение.

— Ах ты, сукин сын… — проворчал он и толкнул меня в грудь. — Я тебя сам сейчас воспитаю!

Это было то, чего мне подсознательно хотелось. Не разговоров, не выяснения отношений. Драки. Грубого, примитивного, физического выброса всей накопившейся ярости и отчаяния.

Его толчок был сильным, но пьяным и неуклюжим. Я отшатнулся, сохраняя равновесие, и кулак противника, полетевший мне в лицо, просвистел в воздухе. Мимо.

Во мне проснулось что-то давно забытое. Память собственная, из другой жизни. Годы тренировок в зале, бои подростками за училищем, разборки, бокс, которому я предавался от скуки офисной работы.

Мышечная память оказалась сильнее временных парадоксов.

Я вошел в клинч, погасив следующую атаку, и нанес короткий, аккуратный апперкот в челюсть.

Противник ахнул, глаза его полезли на лоб, и он сложился пополам. Кто-то из его дружков с гиком бросился на меня сбоку. Я сделал шаг в сторону и встретил нападающего жестким ребром ладони по шее. Боец захрипел и откатился в сторону.

Началась каша. Кто-то схватил меня сзади, но я резко бросил вес назад, наступил на ногу, и мы оба рухнули на грязный пол. Кружки полетели со столов, кто-то по медвежьи заорал. Я почувствовал удары, но сквозь адреналин и алкоголь они почти не причинили боли.

Напротив, с каждым ударом, с каждым уклоном какая-то черная, давящая тяжесть откалывалась и уходила.

Я рвал и метал, и это было прекрасно. Это было очищение.

Через пару минут всё было кончено. Рыжий и двое его приятелей сидели на полу, потирая ушибы, и смотрели на меня уже без злобы, а с тупым уважением и страхом. Остальная публика предпочла не вмешиваться. Хозяин заведения, толстый мужик с полотенцем на плече, только мрачно хмурился, подсчитывая убытки.

Я отдышался, поправил порванную рубаху. По лицу текла кровь из рассеченной брови, но я был жив и, черт возьми, почти счастлив.

Горбун стоял все там же, у стены, не шевелясь. Не убежал, а ведь мог бы. Его уродливое лицо было бледным, а в глазах, пристально смотрящих на меня, бушевала буря из невероятных эмоций: недоверие, страх, любопытство и какая-то дикая, звериная признательность. Он, кажется, до сих пор не мог поверить, что за него, такого уродливого и никому не нужного, вдруг заступились.

Он подошел ко мне, его кривая походка казалась еще более неуклюжей. Остановился в двух шагах, склонил свою горбатую спину.

— Спасибо, — просипел он, и голос его был скрипучим, как старая дверь. — Они бы меня… Они бы до смерти забили. Я обязан вам жизнью.

Я посмотрел на него, на этого изуродованного жизнью человека, и почувствовал лишь усталость и пустоту после драки. Мое маленькое самоочищение было закончено, и реальность снова навалилась грузом.

— Да брось, — отмахнулся я, вытирая кровь с лица рукавом. — Обычная потасовка.

— Сегодня вы подарили жизнь, — настаивал он упрямо, не отводя взгляда. — Я это запомнил.

Повисла пауза.

— Ты вообще кто такой?

— Горбун меня звать. Если что — я в долгу не останусь. Обязан вам жизнью.

Он еще раз кивнул, развернулся и, ковыляя, быстро исчез в темноте за дверью, словно призрак, которого и не было.

Я тогда не придал его словам значения. Счел это просто формальностью, попыткой сохранить остаток достоинства. В этой жизни каждый был сам за себя, и понятия «долга» тут были стерты, как монеты от постоянного обращения.

Я вернулся к стойке, допил свою самогонку и побрел домой, в холодную избу, думая лишь о том, как завтра будет болеть все тело.

***

Лес, казалось, сомкнулся еще плотнее, ощущение тревоги не рассеивалось, а лишь густело, как смола. Я не опускал ружье, ствол все еще был направлен в землю у ног незваного гостя, но палец уже отошел от спускового крюка.

— Горбун? — повторил я, все еще не веря своим глазам. — Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашел?

Каторжанин выпрямился насколько позволял его горб, его цепкий, животный взгляд скользнул по испуганному Ване, потом вернулся ко мне.

— Следил, — проскрипел он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — С той поры, как вы вчера за меня заступились. Видел, как вы с инородцем снаряжение собирали, слышал, куда путь держите. Вышел пораньше, ждал в чаще.

Ваня, услышав это, издал тихий, испуганный звук. Для него это лишь подтверждало самую страшную догадку — только злой дух Абаахи может быть таким незаметным и всезнающим.

— Следил? — я почувствовал, как нарастает раздражение, смешанное с нелепым страхом. Моя частная жизнь, и без того перевернутая, теперь стала предметом наблюдения этого уродца. — Зачем? Я же сказал тебе, что ты ничего мне не должен.

Горбун мотнул головой, и его спутанные волосы упали на лицо.

— Долг — он не ваш. Он мой. Вы пошли в опасное место, на старые ямы. Там… бывает нехорошо. Мой долг — защитить хозяина.

Слово «хозяин» прозвучало так естественно и так рабски, что меня передернуло. Оно было хуже, чем «долг». Оно ставило все на свои места, создавало иерархию, которой я не хотел и не просил.

— Не называй меня так! — резко оборвал я его. — Я тебе не хозяин. И защита мне не нужна. Иди… иди куда шел. Домой. В поселок. Ко всем чертям.

Я махнул рукой, стараясь говорить твердо. Да, наверное, это прозвучало грубо. Но какая кому сейчас разница?

Горбун не шелохнулся. Он стоял, опираясь на свою суковатую палку, и смотрел на меня. Молчание его было упрямее и весомее любых моих слов. Он не стал спорить прекословить. Просто продолжал оставался на месте, как скала, и всем своим видом говоря, что не уйдет.

Воздух наполнился напряженным молчанием, его нарушал только тяжелый, испуганный вздох Вани. Он пятился от Горбуна, шепча заклинания на своем языке, пытаясь отогнать «злого духа с перекошенным лицом».

Я посмотрел на эту пару: перепуганного эвенка, готового в любой момент броситься бежать, и на неподвижного, как изваяние, каторжанина. Мысль прогнать его силой показалась абсурдной. Во-первых, это было бы подло. Во-вторых, я сомневался, что смогу. В его молчаливой упертости была дикая, звериная сила.

И в голове, сквозь остатки похмелья и общую растерянность, начала проклевываться холодная, практичная мысль. Руки. Еще одна пара рук. Мы тащили на себе кирки, лопаты, припасы. Работа на ручье — это каторжный труд, от которого через час сводит спину. Третий человек, особенно тот, кто не боится работы… это не помеха. Это же ресурс!

Куда ему идти? В поселок, где его снова будут травить, как последнюю собаку? В тайгу — в одиночку, без снаряжения, на верную голодную смерть? Мое «горевание» о своем прошлом вдруг показалось мальчишеской блажью по сравнению с тем, в каких условиях выживал этот человек.

Я тяжело вздохнул, почувствовав, как сдаюсь. Не из доброты, а из странной смеси прагматизма и какой-то усталой покорности обстоятельствам.

— Ладно, — выдохнул я, опуская ружье и закидывая его за спину. — Черт с тобой. Иди с нами. Но запомни: ты здесь не слуга и не должник. Ты… рабочий. Помощник. Понял?

Горбун кивнул, односложно и быстро. Не было ни тени радости или благодарности на его лице. Лишь молчаливое принятие факта. Вот ведь странный какой. Не дурачок ли часом?

Горбун сделал шаг вперед, присоединяясь к нашей маленькой группе.

Ваня аж подпрыгнул от ужаса.

— Нет! Нельзя! — отчаянно зашептал эвенк, схватив меня за рукав. — Это Абаахи! Дух-оборотень! Он нас заведет в гиблое место, он высосет силы! Он принесет несчастье! Посмотри на него!

Я посмотрел. Да, он был уродлив. Жутковат. Но он был плотью и кровью. Изможденным, голодным, презираемым человеком.

— Это не дух, Ваня, — устало сказал я. — Это человек. Его зовут… Горбун, кстати, какое твое настоящее имя?

— Имя? — каторжанин удивился.

— Ну да, настоящее же имя у тебя есть?

— Просто все всегда, еще с детства, называли меня Горбуном, — пожал тот плечами.

— Нет, так не пойдет. Настоящее имя давай. Как звать?

— Кондратий.

— Ага. Значит так и будет называть. Слышишь, Ваня?

— Абаахи! — совсем тихо выдохнул эвенк, недобро покосившись на каторжанина.

— Ну вот и познакомились. Ваня, теперь Кондратий будет работать с нами.

***

Мы шли еще с час, продираясь сквозь последние заросли ивняка и колючего шиповника, как вдруг лесная стена перед нами просто разошлась и…

Открылся Амур.

Я замер, забыв про усталость, про ноющую коленку, про всю эту безумную ситуацию.

Вид был настолько оглушающим, настолько грандиозным, что просто не укладывался в голове.

Река? Нет, скорее целый океан пресной воды, несущий свои холодные, свинцовые воды куда-то в бесконечность. Ширину его невозможно было оценить взглядом — тот берег был лишь тонкой, размытой полоской сизого дымка на горизонте, похожей на скопление низких облаков. Поверхность воды лениво, с тихим глухим рокотом, катила вперед могучие валы. От Амура веяло первозданной, равнодушной силой и ледяным холодом.

Я присвистнул.

— Впечатляет!

Воздух дрожал от низкого гула, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Голос самой Земли, древний и безучастный к мелкой суете людей на его берегах.

Я стоял, чувствуя себя букашкой, забредшей на край гигантского, движущегося материка.

— Вот он, батюшка, — хрипло произнес Кондратий, первый раз за все время нарушив молчание.

Каторжник смотрел на воду без страха, но с уважением, с каким дети смотрят на отца, вернувшегося с охоты.

Ваня кивнул на стремнину:

— Наша тропа кончается. Дальше — только водой. Там, — он махнул рукой вниз по течению, — есть протока, наше место. Но идти надо на плоту. Ночью — нельзя. Духи реки серчают, могут разорвать, утащить на дно. И… — он нервно покосился на Горбуна, — другие духи бродят.

Решение было очевидным и без мистики. Сплав по незнакомой реке, да еще и ночью было бы чистым самоубийством.

— А на чем мы поплывем? — резонно спросил я.

— Плот, — коротко ответил эвенк. — Тут есть. Я прошлым летом делал. Я в город на нем сплавляюсь.

И он кивнул в сторону реки.

— Там, у берега стоит.

Мы отошли от крутого обрывистого берега под защиту высоких сосен и разбили лагерь. Действовали молча, каждый по своей привычке. Горбун, к моему удивлению, оказался незаменим: его корявые, но сильные руки в мгновение ока сложили кострище из крупных камней, натаскали хвороста и несколько толстых плах, которые будут тлеть всю ночь. Я занялся расчисткой площадки под ночлег, сдирая дерн лопатой.

Ваня же топтался рядом, его взгляд то и дело застревал на моем ружье, прислоненному к дереву. Наконец, эвенк не выдержал и подошел, говоря тихо и уважительно:

— Хозяин… Ружье дай. Я добычу принесу. Мясо нужно, силы для пути.

Я напрягся. Можно ли было доверять эвенку? С одной стороны он еще ни разу меня не подвел. Но ведь и путь еще не кончился, а напротив, только начался… Да еще каторжник, которого он не переваривает. Как бы чего плохого не случилось бы. Отдать ружье — значит полностью довериться этим двоим: одному, который видел в нас демонов, и другому, который видел во мне хозяина. Но голод был не абстрактным понятием. Сухари и вобла не давали сил для тяжелой работы завтрашнего дня.

Медленно, почти нехотя, я протянул ему ружье.

— Смотри, — буркнул я. — Береги. И… возвращайся до темноты.

Ваня кивнул с такой серьезностью, будто я вручил ему царский скипетр, и бесшумно растворился в сумеречном лесу.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском разгорающихся поленьев и мощным, низким гулом Амура. Мы с Горбуном молчали. Я сидел на бревне, он устроился поодаль, на корточках, и не сводил глаз с темноты леса, куда ушел Ваня. Его молчаливая бдительность действовала на нервы.

Прошло полчаса. Я уже начал нервно постукивать пальцами по коленке, когда из чащи донесся легкий шорох. Я вскочил. Из-за деревьев вышел Ваня. На его лице сияла усталая улыбка. За спиной у него, перекинутая через плечи, болталась тушка зверя.

Я присмотрелся.

— Это ты чего подстрелил? Оленя? Маловат.

— Кабарга! — улыбаясь, ответил эвенк.

Оно подошел ближе, скинул добычу. Без рогов, с сильно выступающими из пасти острыми клыками зверь, чем-то напоминал оленя. Шея зверя была аккуратно перебита метким выстрелом.

«А эвенк отличный стрелок», — невольно отметил я, забирая у него ружье.

— Повезло, — коротко сказал Ваня, кивая на добычу. — Зверь на водопой шел.

Горбун, не дожидаясь команд, выхватил из-за пояса короткий отточенный ножик, сделанный, кажется, из ложки, и приступил к разделке туши. Делал он это с пугающей, хирургической точностью и быстротой.

Через несколько минут над костром уже дымилось импровизированное вертело с нанизанными кусками нежного, темно-красного мяса. Жир капал в огонь, шипел и вспыхивал, распространяя умопомрачительный, дикий аромат, от которого сводило скулы.

Мы ели молча, жадно, обжигая пальцы и губы. Мясо кабарги было жестковатым, но невероятно вкусным, настоящей пищей силы. Посолить крупной как дробь солью, и впиться зубами… М-м, вкусно!

Запивали водой из Амура. Похмельная слабость наконец начала отступать, сменяясь приятной, животной усталостью.

***

С наступлением ночи холод подобрался к костру вплотную. Влажный, речной воздух пробирал до костей. Мы устроили ночлег кто как мог. Ваня, завернувшись в свою малицу, улегся между корнями большой сосны, подложив под голову сверток с вещами. Горбун, к моему удивлению, не лег. Он устроился на пне поодаль от костра, спиной к толстому стволу, накрылся каким-то ветками и, казалось, замер. Только блеск его глаз в темноте выдавал, что он не спит, а бдит.

Я завернулся в свое одеяло, подложил под голову рюкзак с самым ценным и, глядя на убывающие языки пламени, попытался уснуть. Сознание отключалось, проваливалось в черные ямы, но малейший шорох, треск угасающего костра или отдаленный вой зверя сразу же возвращал меня к реальности.

Глянул на небо. Звезды… Господи, сколько же их много! Целая россыпь! В городе такого не увидишь, даже если небо чистое. А тут… Ни одного огонька на земле и только небо, полное звезд…

И вдруг сквозь накатывающий уже сон мне почудился другой звук. Что-то близкое. Глухой, едва уловимый хруст. Как будто кто-то огромный и неосторожный наступил на валежину, переломив сухую ветку.

Я мгновенно открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. Костер почти потух, лишь угли слабо тлели, озаряя ближайшие стволы деревьев зловещим багровым светом.

Ваня тоже не спал. Он сидел, вцепившись пальцами в свой малиц, и напряженно вглядывался в темноту, в ту самую сторону, откуда донесся звук. Его лицо в отсветах углей было абсолютно белым, маска чистого, неконтролируемого ужаса.

— Ваня? — прошептал я, с трудом выдавливая из себя звук. — Ты тоже это слышал? Что там?

Он медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его губы дрожали, глаза были пусты и широко раскрыты. Он не сказал, скорее выдохнул, и в этом выдохе был леденящий душу страх, по сравнению с которым его боязнь Горбуна казалась детскими капризами.

— Амба… — просипел эвенк. — Там… тигр.

Глава III

Тигр…

Из густой, непроглядной тьмы под сенью кедрача он вышел бесшумно. Сначала в темноте просто сдвинулось что-то огромное, массивное, и на нас пахнуло волной густого, терпкого, зверинного запаха.

А потом, ступив ближе, в багровый отсвет угасающих углей, показался и сам зверь.

Амурский тигр.

Я видел их раньше, в зоопарке. Милые кошки, ленивые, большие, привыкшие к тому, что их кормят мясом каждый день работники зоопарка и ухаживают за ними, чистят вольеры.

Этот же был другим. Дикий. Хищный. Опасный. И мясо для пропитания он привык добывать себе сам.

Каждым мускулом, каждым движением он воплощал собой абсолютную, первозданную мощь. Голова зверя была огромной, с невероятно широкими скулами, а плечи и грудь — такими массивными, что казалось, он может лбом снести дерево. Огромное тело, покрытое огненно-рыжей шкурой, испещренной черными поперечными полосами двигалось плавно, почти бесшумно.

Никогда не думал что вблизи он такой огромный. В зоопарке, за решеткой, все воспринимается несколько иначе…

Глаза… Два огромных, холодных, фосфоресцирующих шара из зеленоватого халцедона светились в темноте собственным, бездонным светом. В них не было ни злобы, ни голода. Лишь спокойное, вселенское равнодушие хищника, который знает, что он — царь и все здесь — его добыча.

Тигр остановился на краю нашего лагеря, и время остановилось вместе с ним.

Ох…

Рациональное мышление у меня испарилось, сгорело в адреналиновом всплеске древнего, животного ужаса. Мозг, отказываясь обрабатывать невыносимую реальность, выдал лишь: «Бежать! Бежать! Бежать!».

Но бежать едва ли сейчас получилось бы — тело окаменело, скованное ледяными тисками еще больее глубинного инстинкта: не двигаться, не дышать, стать невидимым.

Тигр медленно повел головой, его взгляд скользнул по потухшему кострищу, по нашим окаменевшим фигурам. Зверь облизнул пасть, обнажив клыки длиной с мою ладонь, белые и острые, как кинжалы.

Это движение, такое простое и ужасающе естественное, словно спустило пружину.

Эвенк, сидевший ближе всех, первым издал нечеловеческий визг. Ваня рванул с места с силой загнанного зверька, даже не вставая во весь рост, просто бросился прочь, «гуськом», к обрыву.

Это был сигнал.

Горбун, сидевший неподвижно, как идол, вдруг тоже сорвался с пня. Не было в его движении ни мысли, ни тактики — чистейший импульс бегства. Он ринулся следом за Ваней.

И моё тело, наконец, вышло из ступора. Я не думал о ружье, прислоненном к дереву в трех шагах. Не думал о припасах, о золоте, о своей новой жизни. Только бы спастись.

Рванул напролом, к реке, понимая что только там будет спасение.

Мы бежали, падали, катились по склону, цепляясь за корни и камни, срываясь вниз, к черной, бурлящей воде. За спиной я не слышал рыка, не слышал погони. Был лишь оглушительный грохот собственного сердца в ушах и хриплое, надрывное дыхание. Но я чувствовал его взгляд. Чувствовал эти два зеленых огня, прожигающие спину насквозь.

Впереди, в кромешной тьме, темнел неуклюжий силуэт плота — несколько скрепленных веревками бревен, наш единственный шанс.

— Толкай! — прохрипел эвенк Горбуну, спускаясь в ледяную воду. — Ну же!

Мы втроем, обливаясь холодным потом, сбивая в кровь руки, обрушились на тяжелую конструкцию, отталкивая ее от илистого берега. Плот со скрипом, нехотя поддался, поплыл, подхваченный мощным течением. Мы вскарабкались на плот, падая на мокрые, скользкие бревна, и лежали, не в силах пошевелиться, задыхаясь, смотря в черное, усыпанное звездами небо.

Только когда берег остался позади, до меня стало доходить. Мы живы. Мы уплыли. Спаслись.

Однако спасение стоило нам многого. На берегу остались наши рюкзаки с провизией, инструменты, лоток… И ружье. Наша единственная защита, наша еда, наша надежда на золото — все это осталось там, в царстве тигра.

— Твою мать! — выдохнул я, глядя на удаляющийся темный берег. Там, в глубине леса, мелькнул на мгновение тот самый, зеленоватый, холодный огонек. И погас.

— Все оставили, — до эвенка тоже начало доходить произошедшее. — Все там!

И траурно замолчал.

— Рюк… рюкзак… я прихватил… — раздался вдруг сдавленный голос Кондратия.

Мы оба, я и Ванька, резко повернулись к нему. В полумраке, в свете ущербной луны, выглянувшей на миг из-за туч, я увидел, как Горбун, не поднимаясь с колен, стягивает с своей спины потрепанный, намокший рюкзак. Тот самый рюкзак эвенка, сшитый из кожи.

Ванька метнулся к горбуну, вырвал сумку и, рыча что-то на своем языке, принялся лихорадочно шарить внутри. Его руки вытащили жестяной лоток для промывки, коробку спичек, обрывок веревки и еще какую-то мелочь.

— Все! — просипел он, и в его голосе зазвенела яростная обида. Он ткнул пальцем в Горбуна. — Вор! Каторжная твоя душа! И тут, под самым носом у зверя, не удержался! Мою сумку стащил! Чужое схватил, а ружье бросил! Идиот!

Горбун съежился под этой лавиной гнева, его горб на спине казался еще больше от напряжения.

— Замолчи! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив эвенка потупить взор.

Ваня уставился на меня с немым возмущением.

— Он не чужое схватил, — произнес я. — Он наше спасение прихватил. Смотри: лоток — значит, сможем золото мыть, если выживем. Спички — значит, будет огонь, чтобы не замерзнуть и не быть съеденными медведями. Веревка… черт ее знает, зачем, но и веревка пригодится. Он думал головой, а не пятками, как мы. Теперь у нас есть хоть небольшой шанс не сдохнуть в этой чертовой тайге с голоду. Так что заткнись и скажи ему спасибо.

Ванька что-то буркнул, но смолк, с ненавистью глядя на свой рюкзак. Горбун медленно выдохнул.

— Лучше глянь правильно ли мы плывем, Иван? — немного успокоившись, добавил я. — И вообще, кто управляет плотом?

Великая река катила свои черные, тяжелые воды куда-то в бездну ночи. Берегов не видно. Только непроглядная, густая тьма по обе стороны, изредка разрываемая призрачными очертаниями исполинских скал, нависавших над водой, словно угрожающие тени доисторических чудовищ.

— Багор! Багор нужен! — запричитал эвенк, принявшись шарить руками по плоту.

Повезло и длинный шест нашелся. Ваня принялся управлять нашим плавательным средством.

Плот, не смотря на свои размеры, был жалкой щепкой, игрушкой в руках этой водной стихии. Его крутило, бросало из стороны в сторону, тяжелые бревна скрипели и стонали, веревки натягивались с тревожным скрипом, грозя разорваться в любой момент. Вода, ледяная и черная, как жидкий обсидиан, то и дело захлестывала через бревна, заливая ноги и заставляя содрогаться от холода.

— Пропадем. Точно пропадем, — вздохнул эвенк. И совсем тихо, одними губами зашептал: — Верхний Буга, отец небесный, услышь нас! Не дай духам злым дорогу преградить, ветры буйные усмири, реку разлей спокойно, зверей лесных отведи прочь…

Я хотел рявкнуть на него, чтобы замолчал, не нагнетал, но потом плюнул, махнул на него рукой. Пусть молется, если ему так спокойней.

Где-то в темноте с глухим рокотом бились о скалы волны. Эхо этого рокота долетало до нас, пугающее и зловещее. Из тьмы доносились другие звуки: странные всплески — может, рыба, а может, и что-то большее; отдаленный, тоскливый крик неведомой птицы; шелест и потрескивание в непроглядной чаще на берегу.

Закончив молитву, эвенк некоторое время молчал. Потом, не выдержав этой напряженной звенящей тишины, почти шепотом начал говорить, не глядя на нас, словно обращаясь к реке:

— Плескается что-то в воде. Рыба поди? В Амуре много рыбы. Большой рыбы. У моего знакомого, старого Хорбо, был брат. Турунга звать. Лет двадцать назад, может, больше… Плыли они на такой же плоскодонке, рыбу ловили. Тихо было, как сейчас. И вдруг… будто бревно под водой двинулось. Огромное такое. Темное.

Он замолчал, прислушиваясь к ночным звукам и словно бы сравнивая. Плеск воды о наши бревна теперь казался зловещим.

— И из воды… голова. Как у черта. Усы, пасть — светится изнутри, белая. Рыбина. Сом. Но такой… — Ваня развел руки в темноте, пытаясь показать размеры. — В три метра, не меньше. Чудовище. Ударило хвостом… — Ваня сделал резкий движенье рукой, — по борту! Будто топором! Плоскодонка хрустнула, перевернулась… Люди в воде. А он там уже ждёт, зверь этот, рыба.

Эвенк снова замолчал, прислушиваясь.

— Схватил одного… моего знакомого, Хорбо… За ногу. И под воду. Пузыри пошли… А второй, его напарник, испугался, к берегу поплыл. И тогда… тогда эта тварь вернулась. Вынырнула рядом… и… хвать! Его за руку. Кости хрустнули… будто сухие прутья. Откусил… по локоть, вот тут, — эвенк показал на себе где пришелся укус, — и скрылся. А человек тот, весь в крови, на берег выполз. Один. Сошёл с ума после, сказывают. Все к реке потом ходил, искал руку свою, говорил: «отдать, рыба, руку мою!».

Последние слова он произнес почти беззвучно. Наступила гнетущая тишина. Даже Амур словно затаил дыхание. Мне почудилось, что в черной воде под нами что-то шевельнулось. Огромное и темное.

— Скажешь тоже, — буркнул я. — Не было никакого сома-людоеда. Рыба на людей не нападает.

— Нападает, — тихо и уверенно парировал Ваня. — Если голодная. Или если нору свою подводную охраняет. А этот… он старый очень был. Хитрющий. Как дух воды. Его многие видели. И след от хвоста, будто веслом по воде ударили, но большущим… Говорят, мясо любит человеческое. А еще…

— У тебя что, хороших историй нет? Лучше ничего не мог рассказать? А то сомы-убийцы… Спать потом не сможем.

Ваня обиженно хмыкнул в темноте.

— Это быль. По настоящему было дело…

Он умолк и больше до самого рассвета не проронил ни слова. Уснуть в ту ночь мы так и не смогли.

***

Рассвет пришел неспешно, серый и сырой. Туман стелился по воде густым, молочным покрывалом, скрывая берега, растворяя мир вокруг. Мы были заперты в маленьком, шатком мирке из шести скрипящих бревен, плывущем в никуда. Холод проник в самое нутро, высасывая последние силы. Вымотались мы неимоверно.

Ванька, сидя на корточках, мрачно ковырял ножом щель между бревнами. Взгляд его, злой и уставший, то и дело останавливался на сгорбленной фигуре Горбуна.

— Эй, Абаахи, — сипло бросил он, не глядя на того. Слово прозвучало как плевок. — Чего ружье не взял? Рюкзак взял, а ружье не взял! Теперь сидим, зубами стучим, а зверь голодный по берегу похаживает, нас вынюхивает. Умный очень.

Горбун не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в сторону берега, скрытого туманом. Казалось, он вообще не слышит.

— Тебе говорю, каторжный! — голос эвенка зазвенел от злости. — Из-за тебя все! Из-за твоей воровской душонки! Беду накликал.

Кондратий медленно повернул к нему голову.

— И без ружья не помрем, — проговорил он. — Спички и лоток есть. Значит шанс тоже есть.

— Шанс! — передразнил его Ванька. И замолчал, словно о чем-то размышляя. — И откуда ты вообще такой взялся-то? Откель родом-то?

Кондратий замер на мгновение, словно решая, стоит ли отвечать. Потом тяжело вздохнул.

— Роду у меня нет. Как щенок, прибившийся. Кто родителей помнит? В детдоме вырос. Под Оренбургом. Потом… на артели. Плотником.

— На артели? — удивился Ванька. — Так откель же на каторгу-то угодил?

Горбун снова замолчал, и в этой паузе почувствовалась старая, въевшаяся боль.

— Голодно было очень. Муку воровал. Попался. Дали мне восемь годков. Этапом в Забайкалье и отправили.

— Восемь лет за муку? — я не удержался и встрял в разговор.

Он кивнул, не глядя на меня.

— Там, в Забайкалье, три года просидел. Потом… перевод случился.

— Куда это тебя перевели? — не унимался Ванька. — На теплые курорты, что ли?

Горбун коротко и беззвучно усмехнулся.

— Куда «лучше». На карийскую каторгу. Там… — он замолчал, и вздрогнул, словно его окатило ледяной водой, по сгорбленной спине пробежала судорога. — Там ад.

Было видно, что говорить об этом Кондратий не хочет, тяжело ему.

— Мне повезло — пять лет там вытянул. А потом… потом сбежал. Надо же было когда-то, — он сказал это просто, будто речь шла о поездке в соседний станок. — Год по тайге слонялся. Без карты. По солнцу, по звездам. Ел что придется. Сюда пришел.

Он умолк. На плоту воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды о бревна и далеким гулом великой реки. Даже Ваня притих, переваривая услышанное. Его снисходительность куда-то испарилась, сменившись чем-то вроде неуверенного уважения.

— М-да… судьба… Холодно то как! Хоть бы стопочку… — первым нарушил неловкое молчание Ванька, меняя тему разговора. — Одну стопочку огненной… Хоть бы самогону, согреться… В печенках аж замерзает все…

Я почувствовал тупую, свинцовую усталость. Все мысли сползлись к одному: выжить бы. До берега. До тепла. До еды. О золоте в эти минуты и не думалось совсем.

И словно в ответ на мою мысль, туман вдруг поредел, разорвался клочьями, и в просвете показался берег, пологий, песчаный, поросший невысоким ивняком.

— Стой! — Ванька вдруг вскочил на ноги, едва не кувыркнувшись с плота. Он принялся всматриваться, вытянув шею, его глаза, покрасневшие от бессонницы, сузились. — Да это же… Да это ж оно! Приплыли!

— Куда приплыли? — я с трудом разогнал одеревеневший язык.

— К устью Проточки! Я ж говорю — река нас вынесет! — в голосе эвенка зазвенела истеричная, лихорадочная радость. Он замахал руками, тыча пальцем в какой-то невидимый мне ориентир. — Вон, смотри, та протока за мыском! Я ж про нее говорил! Здесь и есть! Здесь я хоронил Олечека. Здесь и мыть будем!

Мы с Горбуном переглянулись. В его потухшем взгляде тоже мелькнула искорка чего-то, кроме апатии и страха. Надежды? Нет, скорее, простого человеческого интереса.

Из последних сил мы принялись грести руками и шестом, подталкивая неуклюжий плот к пологому берегу. Бревна со скрежетом уперлись в песок. Мы выбрались на сушу, наши ноги подкосились, и мы рухнули на мокрый, холодный песок, как подкошенные. Лежали, не в силах пошевелиться, глядя в серое, медленно светлеющее небо.

Надо же, не утонули, и сом-людоед нас не сожрал… До утра дотянули.

Но долго лежать было нельзя. Холод заедал. Ванька, подгоняемый жаждой золота и, возможно, желанием согреться, первым поднялся на ноги.

— Ну, что лежите? Или тут и помереть собрались? — он принялся похлапывать себя по бокам. — За мной! Я тут все берега знаю!

Мы поплелись за ним, едва волоча ноги. Идти было тяжело, тело ныло и требовало отдыха.

Ванька вел нас вдоль берега, потом свернул вглубь, по едва заметной тропке, петляющей между лиственницами и кустами багульника. Через час, а может, больше — время потеряло смысл — мы вышли на небольшую поляну, подступающую к самой реке. Место было какое-то особенное: река здесь делала крутую петлю, образуя тихую, спокойную заводь с песчаной косой.

— Вот оно, нужное место! — с торжеством объявил Ванька, обводя рукой поляну. — Здесь и копать будем!

Горбун, молчавший всю дорогу, вдруг остановился и медленно, с каким-то странным, профессиональным интересом окинул взглядом местность. Он посмотрел на течение реки, на изгиб берега, на каменную породу, обнажившуюся в небольшом обрыве.

— Место… и в самом деле хорошее, — тихо проговорил он.

Мы с Ванькой обернулись к нему. Эвенк посмотрел на каторжника с недоумением.

— Откуда знаешь? — спросил я, первым опомнившись.

Кондратий помолчал, словно собираясь с мыслями, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в прошлое.

— На Нерчинских рудниках в Забайкалье, на каторге, — выдавил он наконец. — Три зимы мыл. Заступом, кайлом, лотком. Научили быстро. Не умеешь — помрешь с голоду. Не намоешь нормы — пайку урежут. Там и учат. Год поработаешь — уже взглядом можешь понять хорошее место или нет, — Он мотнул головой в сторону реки. — Вот смотрите. Река петлю делает, течение замедляется. Тяжелое… золото, оно тяжелое, оседает вот тут, на внутреннем повороте, у самого берега, где вода потише. А песок легкий, его дальше выносит. И грунт… — Он ткнул ногой в землю. — Видите, голубоватая глина под песком проступает? Это как ловушка. Золото на нее оседает, а дальше не идет.

Он говорил просто, без всякой гордости, просто констатируя факты, как опытный плотник говорить о свойствах древесины. Ванька слушал, разинув рот. Для него золото было магией, даром духов. А тут вдруг оказалось, что это — наука, ремесло и знание.

Не говоря больше ни слова, Горбун прошел к самой воде, к той самой песчаной косе на внутреннем изгибе реки. Он внимательно посмотрел на дно, на обрывок, потом наклонился и зачерпнул полный лоток песка и гальки. Мы, затаив дыхание, принялись наблюдать за ним.

Он делал все привычно, движениями, отточенными до автоматизма в Нерчинском аду. Опустил лоток в воду, начал вращать, смывая легкий песок. Вода мутными струйками стекала обратно в реку. Пальцы горбуна, кривые и узловатые, работали ловко и уверенно.

Прошло несколько минут. Наконец, в лотке осталась лишь тяжелая фракция — темный шлих, крупная галька и… что-то еще.

Кондратий аккуратно смыл последние крупинки песка и замер.

— Вот, смотрите.

Мы с Ванькой подошли ближе, заглянули ему через плечо.

На дне лотка, среди темного песка и камешков, тускло поблескивали несколько крошечных, но отчетливо видимых чешуек. И пара крупинок покрупнее, размером чуть ли не с полспичечной головки. Они были тускло-желтого, матового цвета, но это было невозможно перепутать ни с чем.

Золото.

Горбун молча протянул лоток мне. Я взял его в руки. Посмотрел на Кондратия. Каторжанин стоял, вытирая мокрые руки о рваные штаны, и смотрел на блестящие крупинки с тем же спокойным, профессиональным видом.

— Сэргэ… — пробубнил эвенк.

— Ну что, — воскликнул я, поднимая взгляд на Ваньку, а потом на Горбуна. — Похоже, работа начинается!

***

К полудню солнце стояло в зените, безжалостно припекая спины. Мы работали молча, сосредоточенно, подчиняясь одной навязчивой идее. Ваня, загоревшись удачей Горбуна, нашел узкую протоку, впадавшую в основное русло, и с азартом принялся разгребать палкой крупный серый песок у самого уреза воды.

Горбун, не говоря ни слова, занял позицию ниже по течению, по колено в ледяной воде, и его лоток с привычным, почти механическим движением начал описывать в воде плавные круги. Я помогал ему, нося рюкзак с песком, отбивая булыжником особо плотные пласты. Мускулы горели огнем, спина ныла, но азарт и надежда заглушали усталость.

Работа шла методично, почти медитативно. Шум воды, скрежет гравия о жесть лотка, тяжелое дыхание. Ваня то и дело поглядывал на нас, и в его взгляде читалась уже не злоба, а жадная, ревнивая надежда.

И вот, после очередной порции, Горбун замер. Он несколько раз плавно встряхнул лоток, смывая последние крупинки легкого песка, и задержал его под водой. Он наклонился низко-низко, почти уткнувшись носом в мокрую деревянную поверхность. Его спина, всегда сгорбленная, застыла в напряжении.

Я затаил дыхание. Ваня, бросив палку-копалку, подошел ближе.

Горбун медленно вынул лоток из воды. На черном, отполированном временем и песком дне, среди мелких камешков и кусочков слюды, лежало рассыпанное несколько десятков крошечных, но невероятно ярких крупинок. Они сияли на солнце ослепительно-желтым, живым светом. И чуть в стороне, почти у бортика, лежал один крупнее других, размером чуть ли не с пол-ногтя мизинца — маленький, но самый настоящий самородок.

— Есть, — хрипло выдохнул Кондратий. Его каменное лицо тронула едва заметная гримаса — самое близкое к улыбке, на что он был способен.

Ваня ахнул.

— Вот он… Бабка! — прошептал он. — И крупинки… крепкие. Хороший знак.

Я осторожно смел добычу в небольшую замшевый мешочек.

К обеду, когда солнце начало клониться к западу, мешочек заметно потяжелел. Мы устали до изнеможения, одежда просохла и покрылась белыми разводами соли, а желудки настойчиво требовали пищи.

— Ну, сколько же там? — нетерпеливо спросил Ваня, не в силах больше ждать.

Я развязал мешочек и высыпал содержимое на расстеленную на камне тряпицу. Золото лежало аккуратной, сияющей кучкой. Опытный взгляд каторжника безошибочно оценил результат:

— Граммов тридцать, не меньше, — произнес Кондратий. — С самородком. За полдня. Место жильное.

Тридцать грамм. За один день. Без оборудования. Практически голыми руками. Фантастика! По меркам времени — состояние. Скромное, но все же. За него можно было жить несколько месяцев, а то и год, не думая о хлебе насущном.

— Участок жильный, — повторил Кондратий. — Река здесь богатая. Мы лишь песок с поверхности сняли. А под ним… там, где голубая глина, — главная залежь.

— Голубая глина? — переспросил я.

— Там, где пласт плотный, синеватый, — пояснил он. — Его киркой долбить надо. Лопатой не возьмешь. И промывать его надо дольше, тщательнее. Там золото не крупинками, а чешуей, мелкое, его легко с водой упустить. Но должно быть много.

Он говорил коротко, рублеными фразами, но в его словах был многолетний, оплаченный страданиями опыт.

— Значит, нужны инструменты, — резюмировал я, мысленно составляя список. Все-таки директорский опыт в строительной сфере давал о себе знать — в голове уже составлялась смета и проект производства работ. — Кирки, ломы, чтобы породу отбивать. И не эти тазы, а настоящий бутарный станок, или хотя бы большой промывочный ящик с решеткой. Сито для песка. Еще один, нет, два лотка. Провизии на недели две, чтоб не отвлекаться. Пороху, свинца… и палатка, чтоб не под открытым небом спать.

Горбун мотнул головой, одобряя.

— Палатка — первое дело. И хороший тент над прииском, от дождя и солнца. А то сгорим, либо все размоет. И веревок крепких. И топоры. И… — он запнулся, — лошадь. Хоть одну. Породу от забоя к воде возить. На себе не натаскаешься.

Мысль о лошади казалась фантастической, но он был прав. Это был уже не старательский промысел, а маленькое предприятие.

— Верно, — согласился я, чувствуя, как азарт от найденного золота сменяется деловой хваткой. — Значит, так. Завтра на рассвете — назад. В Благовещенск. Сдадим это, — я кивнул на золото, — скупщику. На вырученные деньги закупим все, что перечислили. Все до последнего гвоздя. И возвращаемся сюда. Быстро, пока кто не нашел нашу протоку.

Ваня насторожился.

— А если скупщик обманет? Цену сломит? Или в управлении прознают, что мы без вида на землю золото ищем? Обыщут, отберут…

— Вид на землю? — задумчиво произнес я.

Эвенк был прав — просто так мыть золото опасно. За такое и пулю можно получить. Нужно все оформить как следует. И как можно скорее.

— В городе этим и займемся, — сказал я. — Золото Амура будет нашим!

Решение было принято.

— Ладно, любоваться будем потом, — сказал я, с трудом отрывая взгляд от сияющей кучки. — Сейчас бы поесть.

Голод и в самом деле появился. Только какой? Обычный? Или голод, вызываемый золотой лихорадкой?

***

Вечерело. Кондратий вновь сходил на охоту, принес грибов и ягод. Сытная, почти животная усталость накрыла меня с головой, как теплая волна. После скудной похлебки и нескольких глотков душистого чая тело отказалось повиноваться, требуя одного — забыться. Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в черную, липкую пустоту, — это затухающие угли костра и неподвижные, черные силуэты моих спутников, уже спящих мертвецким сном.

Мне снился странный, прерывистый сон. Я снова бежал от тигра, но ноги были ватными, а лес вокруг — беззвучным. И сквозь этот сон я чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд. Не один. Не два. Много.

Я застонал во сне, пытаясь заставить себя проснуться, но тело было парализовано глухой, уставшей немощью. Веки казались свинцовыми.

«Это сон, — промелькнула обрывчатая мысль, тонущая в пучине усталости. — Просто кошмар. Нагнал страху за день… Тигр… Еще сом этот… эвенк, гад… понарассказывал всякого…»

Но ощущение не проходило. Оно стало почти осязаемым, давящим. Я заставил себя приоткрыть глаза. Всего на секунду. Чтобы доказать себе, что никого нет.

Вокруг кромешная тьма. Густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь тусклым багровым отсветом дремлющих углей. И тишина, звенящая в ушах после дневного гула реки.

И в этой тьме, прямо напротив меня, за потухшим костром, стояли они.

Призраки.

Четыре пары глаз.

Молчаливое наблюдение. И любопытство, смешанное с осторожностью.

Я замер, не в силах пошевелиться, не веря собственным глазам. Галлюцинация? Усталость? Или все же сон? Я попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но воздух не шел в легкие. Невольно вспомнились рассказы эвенка про духов леса.

Силуэтов я не видел — только эти четыре пары немигающих, неподвижных глаз, висящих в темноте. Они смотрели на меня. На Ваню. На Горбуна. На наш жалкий лагерь.

Прошла вечность. Или всего лишь мгновение.

Потом, без единого звука, не шелохнувшись, одна пара глаз медленно растворилась в темноте. Исчезла. Словно ее и не было.

За ней — вторая.

Я смотрел, завороженный, все еще надеясь, что это мираж, что я сплю.

Третья пара.

И последняя, четвертая, пропала, словно и не было.

Тьма сомкнулась. Ни шороха, ни щелчка. Только треск угля, далекий крик ночной птицы и бешеный стук моего сердца, которое, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Я лежал, уставившись в то место, где только что были глаза, и не мог понять: привиделось мне это? Или было взаправду?

Глава IV

Утро было прохладным и туманным. Серая пелена стелилась по реке, скрывая противоположный берег и приглушая все звуки. Но в моей голове напротив, все было с той самой, обретенной накануне, кристальной ясностью. Туман сомнений и метаний рассеялся. Осталась только холодная твердая уверенность что делать дальше.

Мы сидели у тлеющего костра, доедая остатки вчерашней похлебки. Я посмотрел на своих спутников — угрюмого Ваньку и молчаливого, как скала, Горбуна.

— А вы… ночью ничего не видели? Не слышали? — осторожно спросил я.

Ваня поднял на меня испытующий взгляд, потом ткнул головой в сторону Горбуна:

— Я — как убитый спал. Абаахи, наверное, стражу держал. Он не спит, кажись, никогда.

Горбун, не отрываясь от своего занятия, медленно покачал головой.

— Ничего не слышал — тоже спал.

Я помолчал, глотая горький чай из жестяной кружки.

— А вот я… — начал я нерешительно, все ещё сомневаясь говорить или нет, — видел кое-что. Глаза. В лесу. Четыре пары. Светились.

Ваня замер с поленом в руке. Его лицо сразу стало серьезным.

— Какие глаза? Как угли? Красные?

— Нет, — покачал я головой. — Бледные. Мутно-белые. Как у слепого человека. Или… как у большой рыбы. А может и обычные — ночью сложно понять. Еще и в дреме был — сложно что-то разглядеть.

Эвенк тяжело вздохнул, отложил полено и со знанием дела ответил:

— Онки. Духи леса. Или мунгны. Духи воды. Они являются, когда чужой на их землю приходит. Смотрят, решают.

— Решают — что? — не удержался я, хотя уже жалел, что начал этот разговор.

— Жить тебе или нет, — без всякой дрожи в голосе, просто как о факте, сказал Ваня. — Если понравился — уйдут. Если нет… Ну, бывает, люди теряются. Или с ума сходят. Или к реке подходят и тонут сами. Это духи так решили.

Я с раздражением махнул рукой, отгоняя и его слова, и собственный ночной страх.

— Да ну тебя! Опять начинаешь? Ночью в лесу кто угодно может привидеться! Сова, например. Или просто луна так на влажные камни легла. Духи… — я фыркнул. — Хватит уже с меня этих сказок.

Ваня пожал плечами, снова принявшись за костер.

Горбун поднял на меня свои невидящие, уставшие глаза.

— Тигр — желтым светится, глаза у него. Или зеленым. Как трава. А белые… — он хмыкнул коротко и сухо. — Белых я не видел. И слава богу.

Его слова, такие же сухие и практичные, подействовали на меня сильнее, чем все мистические рассказы Вани. Если даже этот циничный каторжанин, видевший все круги ада, не стал сразу списывать все на сову или отблеск луны, значит, в его мире тоже было место для чего-то необъяснимого.

— Сегодня возвращаемся в Благовещенск, — сказал я, допивая чай.

Мои спутники оба подняли на меня глаза.

— Сдадим это, — я кивнул в сторону мешочка с золотом. — На вырученные деньги купим все, что нужно: кирки, лом, крепкие веревки, тент, хороший запас провизии, палатки. Порох, свинец. И наймем людей. Не меньше пяти-шести крепких мужиков, которым будем платить за работу.

Ваня оживился первым.

— Я с тобой, барин! Меня найми! — выпалил он, чуть не поперхнувшись. — Я тут все берега знаю! Где что мыть, где порода какая! Я тебе нужен!

Я кивнул. Его знание местности и энтузиазм были ценны.

— Ваня, ты и так со мной!

Потом я посмотрел на Кондратия. Он молча глядел в огонь, его непроницаемое лицо не выражало никаких эмоций.

— Кондратий? — позвал я его. — Ты что скажешь?

Он медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд.

— Тоже буду на тебя работать. Но… в город не поеду, — произнес он глухо. — Мне там делать нечего. Останусь тут.

Я удивленно приподнял бровь.

— Один? Здесь, в тайге?

— Не первый раз, — он мотнул головой. — Не пропаду. Год по лесу ходил. Пока вы с инородцем по лавкам будете бегать, я тут дело делать буду. — Он ткнул пальцем в сторону песчаной косы. — Место расчищу под лагерь. Золотишка к вашему приезду еще намою. Чтобы не с пустыми руками встречать.

В его словах была простая, суровая логика и деловая хватка. Это похвально.

Но мысль оставить его одного в этом месте вызвала легкую тревогу. Воспоминание о глазах, привидевшихся ночью, заставило меня вздрогнуть. Но я отогнал сомнения. Это был единственный здравый план.

— Ладно, — согласился я. — Пусть будет по твоему. Но оставляем тебе припасы. Спички, соль. И… будь осторожен. Место дикое.

Горбун лишь кивнул, принимая условия. Ни страха, ни восторга — лишь готовность к работе.

Через час мы были готовы к выходу. Я передал Кондратию почти все наши скромные запасы. Мы обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Его ладонь была шершавой и твердой, как гранит.

— Через неделю, — сказал я ему на прощание. — Максимум десять дней. Жди.

Он кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел к реке, к своему лотку. Его сгорбленная фигура быстро растворилась в утреннем тумане.

Я закинул на плечи почти пустой рюкзак и посмотрел на Ваню.

— Пошли. У нас дела в городе.

Мы тронулись в путь, оставляя за спиной тихую, затянутую дымкой протоку, наш крошечный лагерь и одинокую, непоколебимую фигуру человека. Впереди была дорога, город, сделки, найм рабочих и начало большой игры.

Игра велась по-крупному, и ставкой было все.

***

Дорога до Благовещенска заняла полтора дня — пришлось дать крюка, чтобы обойти то место, где мы повстречали тигра. Каждый шаг отдавался в висках тревожной мыслью о мешочке, прижатом к телу. Он грел и жёг одновременно.

Город встретил нас громким гулом жизни, столь непривычным после таёжной тишины. Ваня, ведя меня за собой, петлял по узким улочкам, пока мы не вышли к казённому, солидного вида зданию из жёлтого кирпича с вывеской «Амурское Горное Управление».

— Здесь сдают, — буркнул эвенк, кивнув на неприметную дверь сбоку. — Чиновники тут — будь здоров. Своего не пустят. Цену ломают, но обмануть в открытую боятся. Не то что частные скупщики. Так что можно.

— А ты почему тут не сдал свое сэргэ, а ко мне пошел? — резонно спросил я.

— Мне нельзя, — ответил тот. — Убить могут. Я не с города. Увидят золото — по голове дадут и отберут все. Тут злой хозяин. Уже бил меня. Да и выпить сильно хотелось…

— Понятно… — хмуро ответил я. — Тогда жди тут.

Внутри пахло кислой капустой. Небольшая приёмная, отгороженная от посетителей высоким деревянным барьером с маленьким окошечком. За ним, склонившись над какими-то бумагами, сидел человек. Лет пятидесяти, в потёртом, но чистом вицмундире, с жидкими, зачёсанными набок волосами и блеклыми, ничего не выражающими глазами. Лицо бледное, будто он год не видел солнца, а тонкие, бескровные губы были сложены в выражение скучающего превосходства. Он что-то выводил пером в толстой книге, даже не глядя на вошедшего.

На столе стояла замасленная табличка: начальник Горного Управления Александр Николаевич Волконский.

«И этот тип побил эвенка?» — подумал я, с сомнением глядя на тонкие хилы руки Волконского.

— Чего надо? — процедил начальник, наконец подняв взгляд. В его глазах — привычная смесь презрения и скуки.

— Золото сдать хочу, — сказал я, подходя к окошку.

— Шлих или штыбовое? — чиновник лениво потянулся за весами.

— Самородок и шлих, — ответил я, развязывая мешочек и высыпая содержимое на медный поднос, который он просунул в окошко.

При виде самородка размером с куриное яйцо в его глазах на мгновение мелькнул живой интерес, тут же погасший под маской чиновничьей равнодушной процедурности.

— Так-с… — он взял самородок длинными, костлявыми пальцами, повертел его, поскреб ногтем. — Интересненько…

Потом перешел на песок — принялся аккуратно, с дотошностью бухгалтера, отделять крупинки от более крупных чешуек и сносить их на весы. Процесс занял минут тридцать. Всё это время он что-то бормотал себе под нос, записывая цифры в книгу.

— Общий вес… четыре тысячи четыреста сорок семь граммов с четвертью, — наконец изрёк он, откладывая перо. — Самородок — четыреста двенадцать граммов. Дробового золота - тысяча сто грамм. Остальное шлих. Проба высокая, амурское, чистое.

Он посчитал что-то на счётах, костяшки щёлкнули с сухим, окончательным звуком.

— По расценке казны… три рубля шестьдесят семь копеек за золотник. — Он посмотрел на меня, ожидая вопроса «сколько это будет», но я кивнул, стараясь сохранить вид понимающего человека. Золотник — это 4,26 грамма. Ведомо мне это было из каких-то закромов памяти нового тела.

— Итого… — он снова щёлкнул счётами. — За самородок, дробовое и шлих… Всего причитается три тысячи восемьсот тридцать один рубль тридцать копеек. За пробирование, плавку и казённые расходы удерживается тридцать восемь рублей тридцать одна копейка. К выдаче — три тысячи семьсот девяносто два рубля шестьдесят девять копеек.

Сердце ёкнуло. Даже мне, не особо еще разбирающемуся в здешних расценках, стало понятно — это колоссальное состояние. На эти деньги можно купить добротный дом в городе, несколько лошадей, или же, как я и планировал, полностью экипировать крупную артель на всё лето.

Чиновник заполнил несколько бланков, сунул мне один из них под расписку и стал отсчитывать деньги. Он не стал выдавать огромную сумму наличными, а выписал два билета Государственного банка — один на три тысячи рублей, другой на оставшуюся сумму, и отсчитал шестьдесят копеек серебром.

— Считайте, — сухо сказал он, просовывая деньги через окошко.

Я пересчитал купюры. Они были хрустящими, новыми, пахли типографской краской. Я сунул их во внутренний карман, кивнул чиновнику и развернулся к выходу.

— Барин!.. — только и смог выдохнуть Ваня, узнав сколько удалось получить. — Это ж сколько же водки можно купить!..

— Это, Ваня, — сказал я, хлопая по карману с деньгами, — не на водку. Это — на будущее. Теперь пошли. Нам нужно купить всё, о чём договаривались. И найти людей. Настоящих работяг. Дело начинается.

***

Следующий день я посвятил не покупкам, а куда более важному делу — изучению правил игры. Я понимал, что можно иметь сколько угодно золота, но без законного права на землю всё это — воровство, за которым рано или поздно придут казаки с нагайками или чиновники с ордером на арест. А план был долгосрочный — коль жизнь моя теперь такая, новая.

Я отправился в городскую публичную библиотеку, что располагалась в одном из казённых зданий, и затребовал подшивки местных газет, а также «Свод законов Российской империи» и всё, что касалось землеустройства в Амурской области.

Пыльные фолианты и серые, пахнущие дешёвой бумагой газетные листы открыли мне не радостную картину. Информация, которую я по крупицам собирал из сухих казённых фраз и объявлений, сводилась к следующему.

Земля здесь не продавалась. Во всяком случае, не так, как я привык думать. Она была казённой. Всё Амурское казачье войско, все переселенцы, все купцы — все они лишь пользовались наделами, дарованными им государством за службу, верность или с целью освоения края.

Мой статус купца, пусть и не самого крупного, давал мне некоторую фору. Я мог претендовать на участок. Но не в собственность. Только в аренду или «во временное пользование» под конкретные цели — устройство фабрики, завода или промысла.

Но… везде есть свое «но». Тут оно тоже имелось.

Во-первых, нужно учитывать верноподданность и лояльность. Это главный критерий. Любой намёк на сомнения в преданности престолу — и дорога к любым благам закрыта.

Во-вторых: цель. Нужно чётко обосновать, зачем мне земля. «Добыча золота» — цель подходящая, но требующая особого разрешения от Горного управления. А с этим могут возникнуть проблемы.

Третье. Казачьи земли. Туда лучше даже не соваться. Казачество здесь — государство в государстве, со своими законами и круговой порукой. Можно легко лишиться головы, причем в прямом смысле.

Ключевая фигура во всем этом деле — Амурский генерал-губернатор. Всё решалось через его канцелярию. Всё упиралось в его личное разрешение.

Я откинулся на спинку стула, глядя на свои заметки. Мысли работали быстро. Покупать землю в собственность — несбыточная мечта. Просить в дар — бессмысленно, я не переселенец и не казак. Остается один путь — аренда.

Впрочем. Даже это меня устраивало и было идеально. Аренда давала законное право на пользование участком, но не накладывала на меня тяжкого груза собственника, за которого нужно было нести полную ответственность. Я мог бы, образно говоря, «взять в аренду» ту самую протоку и прилегающий участок под разработку «песчаного карьера» или «добычу строительных материалов». А уж что я там буду реально мыть — это моя хозяйственная деятельность.

Решение созрело быстро и чётко. Я закрою вопрос с наймом рабочих и закупкой снаряжения, а затем сразу же отправлюсь в канцелярию Генерал-губернатора с прошением об аренде конкретного участка казённой земли под устройство промышленного промысла. Нужно будет подготовить убедительное прошение, возможно, заручиться чьими-то рекомендациями и, конечно, быть готовым к выдаче «благодарности» чиновникам на пути этого прошения.

***

Вечером, в номере гостиницы, я разложил на столе свои записи и свежие газеты, купленные по пути. Имя «барон Андрей Николаевич Корф» встречалось в них часто. Основатель Хабаровки, человек военный, решительный, с репутацией энергичного администратора, радеющего за развитие вверенного ему края. Но при этом — царский сатрап, фигура высочайшего ранга, окружённая непроницаемым кольцом чиновников и адъютантов.

Просто так постучаться к нему в двери было бы безумием. Меня бы даже не выслушали. Нужен ключ. Нужен предлог для неформальной, но легитимной встречи — именно на таких встречах и решается самое главное. Уж я то, директор крупной строительной фирмы, знаю это!

Я вспомнил нравы эпохи. Всё решали связи, протекция и… благотворительность. В кармане у меня лежал билет на пять тысяч рублей — сумма по нынешним меркам астрономическая. Есть где развернуться.

План начал вырисовываться. Чистый, почти безупречный.

На следующее утро я отправился не в лучшую лавку готового платья в Благовещенске. Через час я вышел оттуда в новом, отлично сидящем сюртуке тёмно-синего сукна, с белоснежной сорочкой и галстуком. Теперь я выглядел как респектабельный, преуспевающий делец, а не как запылённый старатель.

Затем я нанял самого дорогого и представительного извозчика и велел ехать в редакцию самой влиятельной местной газеты.

— Я желаю сделать крупное пожертвование на благоустройство города, — заявил я редактору, немолодому человеку в пенсне. — На учреждение стипендии для детей-сирот или на строительство нового приюта. Я слышал, его превосходительство господин генерал-губернатор уделяет этому особое внимание. Я хотел бы лично вручить взнос и обсудить детали. Как полагаете, как лучше уведомить канцелярию его превосходительства о моём намерении?

Редактор, увидевший перед собой солидного купца, проникся уважением (тем более что в добавок к вежливому обращению редактор так же получил и десять рублей под папку). Через час один из его сотрудников, бывший чиновник, снабдил меня исчерпывающей инструкцией и написал черновик прошения на имя Его Превосходительства господина Генерал-Губернатора барона Корфа.

В нём я, купец такой-то, восхищённый мудрым управлением краем и движимый желанием послужить на пользу Отечества и малой родины, изъявлял готовность внести тысячу рублей (цифра была указана чётко) в фонд благотворительного заведения по выбору Его Превосходительства и просил оказать мне высокую честь аудиенции для вручения означенной суммы и обсуждения дальнейших путей развития благотворительности в крае.

Это была идеальная ловушка для любого высокопоставленного чиновника. Отказать означало — проявить пренебрежение к благому делу, сиротам и крупной сумме. Принять — получить возможность заявить о себе в прессе как о меценате и радетеле за народ. А для меня это был единственный шанс попасть в кабинет к Корфу на законных основаниях, минуя кипы бюрократических препон.

Я отправил прошение через наёмного курьера прямо в хабаровскую резиденцию, приложив свою визитную карточку. А затем начал ждать.

***

Пока из Хабаровки не было ответа, я решил не терять времени. С Ванькой мы отправились на городской базар — шумный, пёстрый и дурно пахнущий мирок, где можно было купить всё: от гвоздя до коровы и, с большой вероятностью, подхватить вшей.

Я составил в уме чёткий список, разделив его на две части: то, что можно купить прямо здесь, на базаре, и то, что придётся заказывать у ремесленников — плотников и кузнецов.

— Слушай внимательно, — сказал я Ване, продираясь через толпу. — Ты знаешь цены и качество. Я буду торговаться, ты смотри и кивай, если всё честно. Если пытаются надуть — хмурься и говори, что видел дешевле.

Ваня, для которого базар был родной стихией, оживился и деловито кивнул.

Наша охота началась.

У кузнеца мы заказали десять кайл и пять ломов с закалёнными наконечниками. Кузнец, могучий детина с опалёнными волосами, изначально запросил за лом три рубля.

— Иван, — сказал я, поворачиваясь к эвенку. — Разве на Ниманском прииске не по два с полтиной брали? И сталь крепче была.

Ваня мрачно хмыкнул:

— Там торговали по два рубля, и то дорого.

Торг был недолгим. Сошлись на двух двадцати за лом и полутора за кайлу.

У тележника присмотрели две крепкие телеги на железном ходу и с деревянными колёсами, обитыми железными обручами. Хозяин, лукавый старик с глазами-щелочками, клялся, что телеги выдержат любую поклажу. Ваня молча ткнул пальцем в треснувшую ось у одной из них. Цена тут же упала на четверть.

Потом пошли по мелочи: лопаты (широкие и узкие), деревянные носилки, десять бочек для воды, десяток вёдер, железные тазы для первичной промывки. На каждом шагу Ваня ворчал, нюхал дерево, щупал металл и закатывал глаза от «грабительских» цен. Я вёл себя как скупой, но справедливый хозяин, готовый платить, но только за качество.

Самым важным приобретением стал промывочный шлюз. Его пришлось заказывать у плотника, мы нашли мастерскую на окраине. Я, — не без помощи подсказок эвенка, — нарисовал ему схему: длинный деревянный жёлоб с поперечными брусками-рифлями на дне. Плотник, бородатый мужик в фартуке, почесал затылок.

— Штука хитрая, — сказал он. — Делал такие для казённых приисков. Дорого выйдет.

— У меня не казна, но деньги есть, — парировал я. — Нужно крепко и без обмана. И чтобы разбирался на секции для перевозки.

После получаса торга и чая с сахаром мы договорились о цене и сроке.

В галантерейной лавке купили десяток прочных кожаных мешочков со шнурками — для золотого песка, несколько пар крепких рукавиц, вощеную парусину для тента и новый замшевый мешок — на смену тому, что был истрепан в тайге.

Ваня тащил все это с видом заправского приказчика, без устали торгуясь и ругаясь с продавцами на их же языке. К концу дня наши телеги, припаркованные на постоялом дворе, ломились от снаряжения. Мы закупили всё по списку, а главное — сделали это быстро и, я был уверен, по максимально выгодной цене благодаря моей хватке и Ваниной дотошности.

Осталось самое сложное — найти людей. Но для этого нужно было уже иметь на руках документ на землю. Без этого любая артель выглядела бы просто бандой воров, и ни один серьёзный работник к нам не пошёл бы.

***

День выдался удачным. Мы сходили еще до базара — докупили кое-чего по мелочи. Телеги были загружены, поставщики предупреждены о скорой отправке. Мы с Ваней уже направлялись к постоялому двору, обсуждая, где бы хорошо поужинать, чтобы отметить начало дела. Я свернул в короткий проулок, чтобы срезать путь, и почти сразу понял, что совершил ошибку.

Меня тут же окружили. Воздух, только что наполненный базарным гамом, стал тихим и густым. Из-за угла сарая вышли двое, перекрыв выход из переулка. Сзади послышался скрип сапог по утрамбованной земле. Я обернулся — нас уже замыкали ещё трое.

Их было пятеро. Не уличная шпана, а крепкие, плечистые мужики с бычьими шеями и привычными к тяжёлой работе руками. Один, с лицом, изуродованным оспой, медленно пощёлкивал костяшками пальцев. Другой, молодой и вертлявый, перебрасывал с руки на руку тяжёлую дубинку. Третий, самый старший, с сединой в щетине и холодными, свинцовыми глазами, стоял чуть поодаль, прислонившись к забору. Он был главным, это было понятно без слов. Он молча курил самокрутку, и его спокойствие было страшнее угроз его подручных.

— Постой, купец, — сипло сказал вертлявый, преграждая путь. — Не спеши.

Ваня съёжился, его рука потянулась за пояс, где обычно носил нож, но сейчас его там не было.

Главарь, не двигаясь с места, медленно выдохнул дым.

— Слышали мы, у тебя, голубчик, барыши на руках есть, — произнёс он тихим, хриплым голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Крупные. Золотом казённым пахнут. Нехорошо это — одним всё, другим ничего. Думаешь, справедливо?

Оспенный ткнул пальцем в мою грудь.

— Поделись, купчина. По-хорошему. А то ведь… — он осклабился, показывая кривые жёлтые зубы, — по-плохому выйдет. Больно будет.

Я почувствовал, как по спине побежал холодок. Они знают. Знают про деньги. Знают, откуда они. И коли упомянули золото, то понятно откуда пошла утечка информации. Значит, тот бледный чиновник в Горном управлении — Александр Николаевич Волконский, будь он неладен! — не просто так скучал. Он был глазами и ушами городского дна. Слил информацию громилам и получил свою долю за «услугу».

Мы стояли вдвоём против пятерых. Стены глухих сараев по бокам. Выходы перекрыты. Засада…

Мои мышцы напряглись сами собой, дыхание стало глубже. Я мельком посмотрел на Ваню — его глаза были полны животного страха, однако надо отдам ему должное, не смотря на страх, он сжал кулаки, готовый драться.

Главарь отшвырнул окурок, который яркой точкой описал дугу в сгущающихся сумерках.

— Ну что, решай, купец. Кошелёк или морда?

Адреналин ударил в голову, смывая страх. Вариантов не было. Отдать деньги — значит потерять всё, что было завоёвано с таким трудом. Значит, подписать себе и Ване смертный приговор где-нибудь в следующем переулке. Эти люди не оставляли свидетелей.

Значит, придётся драться.

Глава V

Мысль пронеслась в голове со скоростью электрического разряда. Отдать деньги и спастись не получится — громилам свидетели ни к чему. Нас убьют, прямо здесь, в этом закутке, при любом раскладе. Просить пощады тоже бессмысленно. Да и не в моих принципах. Значит, драка. Но против пятерых… Нужно действовать быстро, жестоко и неожиданно. Первый удар — по главному. Без лидера стая ослабнет.

Взгляд главаря был спокоен и уверен. Он уже мысленно считал деньги. Его рука потянулась за пазуху, вероятно, за ножом. Оспенный похабывал в метре от меня, а вертлявый с дубинкой переминался с ноги на ногу.

Я не дал им закончить их представление.

Вместо того чтобы отступить или заговорить, я резко, как пружина, сорвался с места. Не назад, не в сторону, а прямо на главаря. Мое движение было настолько внезапным, что его поросячьи глазки лишь успели расшириться от изумления.

Бить кулаком? Конечно же нет, это было бы бесполезно против такой махины. Всё моё тело, вся инерция броска ушла в жесткий, точечный удар локтем ему в челюсть. Это был грязный приём из забытых уроков самообороны девяностых, но здесь и сейчас правила были совсем другие.

Раздался глухой, хрустящий щелчок, похожий на звук ломающейся толстой ветки. Глаза главаря полезли на лоб, полные не боли даже, а дикого, животного непонимания. Он схватился за лицо, издавая хриплый, пузырящийся звук, и медленно, как подкошенный, осел на землю, судорожно хватая ртом воздух, которого не мог вдохнуть.

Наступила доля секунды гробовой тишины. Смятение и удивление. План нападения бандитов рухнул в одно мгновение. А вы что думали в сказку попали?

Эта пауза мне и была нужна. Оспенный, стоявший ближе всех, опомнился первым. С диким рёвом он рванул на меня, пытаясь обхватить и повалить. Я не стал уворачиваться. Вместо этого я встретил его, сделав шаг вперёд, и всадил ему колено в пах со всей силы. Его рёв превратился в визгливый, женский всхлип. Противник сложился пополам, и моё колено, уже по инерции, жёстко встретилось с его лицом. Послышался противный хруст носа. Оспенный рухнул на грязную землю, катаясь и хватаясь за окровавленное лицо.

— Ах ты сука! — завизжал вертлявый с дубинкой.

Он замахнулся. Но его движение было размашистым, неумелым. Я не стал отскакивать — вместо этого резко нырнул под его руку. Левой рукой перехватил локоть противника, а правой со всей силы врезался ему под ребра, прямо в печень.

Противник ахнул, и из его рта вырвался сдавленный стон. Дубина упала на камни.

Я не стал останавливаться — второй короткий, хлёсткий удар в солнечное сплетение вышиб из него остатки воздуха. Громила отлетел к забору и сполз по нему, силясь вдохнуть и давясь кашлем.

Всё это заняло не больше десяти секунд. Трое лежали: один хрипел, захлёбываясь собственной кровью, второй стонал, зажимая разбитое лицо, третий сипел, пытаясь набрать воздуха в лёгкие.

Я стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Руки гудели, в ушах стоял звон. Адреналин лился по венам раскалённым металлом. Я повернулся к оставшимся двум. Они стояли в ступоре, не веря своим глазам. Их взгляды метались от меня к своим поверженным товарищам. В глазах не было уже ни злобы, ни жажды наживы — только чистый, животный ужас.

Я сделал шаг в их сторону. Всего один. Но они, как по команде, синхронно отпрыгнули назад, подняв руки в защищающем жесте.

— Стой! — сипло крикнул тот, что был постарше, мужчина с обветренным лицом и испуганными глазами. — Сто-ой! Не надо! Мы уходим!

— Мы ничего не хотели! — запинаясь, добавил второй, тщедушный парень, больше похожий на подмастерье, чем на бандита. — Он нас заставил! — он кивнул на хрипящего на земле главаря.

Я не расслаблялся, продолжая дышать глубоко и ровно, следя за их руками. Моя поза говорила сама за себя — я был готов продолжить, если понадобится.

— Поднимите своих товарищей.

Те удивились, но повиновались. Все пятеро теперь с опаской смотрели на меня, с трудом держась на ногах.

— Хотели напасть на меня и отобрать деньги? — спросил я, медленно вытирая окровавленные костяшки пальцев о брюки. — Значит, я так понимаю, они вам нужны.

Старший, с обветренным лицом, молча кивнул, не понимая, к чему я клоню. Его взгляд метался между мной и своим хрипящим предводителем.

— Понимаю, деньги всем нужны. Но деньги можно заработать гораздо более безопасным трудом и без большого риска получить в морду, — я красноречиво глянул на свой кулак. Мужики потупили взоры.

Что ж, это хорошо. Пора их еще раз встряхнуть.

— Хотите… работать на меня? — оглушил я их своим предложением. — Будете честно выполнять порученную работу — будете получать деньги. Не рискуя схватить пулю в лоб или срок на каторге.

В их глазах читалось полное непонимание. Такое развитие событий не укладывалось ни в какие их воровские схемы.

— Работать? — переспросил тщедушный парень, морщась, будто от горького лекарства. — А что… что надо делать?

— Уж точно не махать кулаками! Это у вас получается плохо, — я усмехнулся, глядя на их поверженных товарищей. — Будем мыть золото. Впрочем, кто знает — может и кулаками придется помахать. Работа не самая безопасная!

Глаза бандитов расширились. Золото! Это слово манило многих.

— Мыть? — облизнув губы, прошептал старший, и в его голосе впервые пробилась не жадность, а робкая, невероятная надежда. — И… много?

— Хватит всем, — ответил я коротко и уверенно. Я не соврал. Тридцать грамм с поверхности за полдня говорили сами за себя. С командой даже таких оборванцев мы сможем вскрыть пласт и добраться до настоящей жилы.

Они переглянулись. Безмолвный диалог длился несколько секунд. Они оценивали мое предложение, мой странный поступок, мою силу. Они видели поверженных товарищей и понимали, что у них нет выбора. Но теперь этот выбор был не между жизнью и смертью, а между голодным воровским существованием и шансом на безбедное существование. Вполне неплохой выбор.

— Ладно, — наконец, хрипло выдохнул старший. — Мы согласны. Батько, — он кивнул на хрипящего главаря, — ему доктор нужен. Серьезный.

— Это ваши проблемы, — холодно парировал я. — Через день, на рассвете, будете здесь. С сумками. Берите теплые вещи, сменное белье, рукавицы крепкие. Провизию и инструмент обеспечу я. Опоздаете — уйдем без вас.

Они снова кивнули, уже более уверенно, подхватили своего вояку и, почти не глядя на меня, потащили его прочь, скрывшись за углом. На земле остались лишь пятна крови и сломанная дубинка.

Только тут из-за бочки, где он затаился в самом начале драки, выскочил Ваня. Его лицо было бледным, глаза выпучены от ужаса и непонимания.

— Хозяин! Да ты рехнулся?! — выпалил эвенк, не скрывая паники. — Это же бандиты! Упыри оспенные! Они нас ночью же и прирежут, как только руки до золота доберутся! Зачем ты их брать вздумал?!

Я тяжело вздохнул, разминая ноющую руку. Тело начинало ломить от ушибов.

— Успокойся, Ваня. Садись.

— Какое успокойся! Они же…

— Они напали от безысходности. От голода. Оттого, что другого выхода не видели. У них нет денег, нет дома, нет будущего. Один путь — на каторгу или на виселицу. Вот и пошли на крайности.

Я помолчал, давая ему осознать это.

— Я дал им другой выбор. Не подачку. Не милостыню. А работу. Шанс. Тяжелый, каторжный труд, но за него будут платить. Честно.

— Но они же предадут! Обязательно! — не унимался эвенк, но в его голосе уже было меньше уверенности.

— Нет, — покачал я головой. — Не предадут. Потому что я предложил им не просто деньги. Я предложил им долю. Участие. Они видели, что я могу сделать с теми, кто на меня нападает. А теперь увидят, что я могу дать тем, кто со мной работает. Страх — плохой союзник. Но выгода… выгода скрепляет надежнее любой клятвы. Они будут знать: предадут меня — потеряют всё. А будут работать — получат больше, чем могли унести, ограбив меня сегодня.

И я это знал точно — многолетний опыт работы руководителем на стройке имелся за плечами. Конечно, за такими работничками нужен глаз да глаз, но если задуманное получится, то эти ребята будут стоит двоих каждый.

Ваня молчал, переваривая мои слова. Его взгляд стал более вдумчивым.

— Они сильные, — добавил я. — Грубые, отпетые, но сильные. Им не страшен труд. Им страшно беспросветное будущее. Мы дадим им будущее. И они будут верны тому, кто его дал. Они не подведут. Поверь мне.

Я не был в этом до конца уверен, конечно. Это был рискованный расчет, игра на отчаянии и алчности. Но в этих диких краях иначе было нельзя. Люди здесь ценились на вес золота, особенно те, кто мог работать и драться.

Ваня тяжело вздохнул и потер лицо ладонями.

— Ну, хозяин… Ты либо очень мудрый, либо очень безумный. Не знаю даже, что страшнее. Ладно. Как скажешь. Только спать будем по очереди, а? И ружье под боком.

Я хмыкнул.

— Это в любом случае не помешает.

Мы молча собрали свои нехитрые пожитки. Предстояло еще многое сделать.

***

Вечерний покой в моей избе был нарушен негромким, но настойчивым стуком в дверь. Отложив потрепанный журнал (как же тяжело читать со всеми этими «ятями» и «ерами»!), я открыл. На пороге стояла Авдотья, моя кухарка.

— Барин, вам… письмецо, — прошептала она, протягивая его как будто боялась обжечься небольшой, но удивительно качественный конверт из плотной, кремовой бумаги. — От самого… из резиденции. Казак в форме прискакал, лично в руки велел передать.

Я взял конверт. На нем каллиграфическим, с вензелями, почерком было выведено:

Его Благородию

Александру Громову

В собственные руки

С обратной стороны — сургучная печать с гербом. Сердце на мгновение екнуло: неужели прознало начальство о нашем самовольном прииске? Но вид конверта был не казенным, а скорее… церемониальным.

Поблагодарив ошеломленную Авдотью, я вернулся к столу, поднес конверт к керосиновой лампе и вскрыл его перочинным ножом.

Внутри лежал лист плотной бумаги с тем же гербом и изящным текстом, выведенным черными чернилами:

Его Превосходительство Господин Генерал-Губернатор Приамурского края, Барон Андрей Николаевич Корф

имеет честь пригласить Вас на Благотворительный вечер в пользу Приамурского отделения Императорского Человеколюбивого общества, который состоится завтра, в семь часов пополудни, в здании Губернаторской резиденции.

Строго в мундире или во фраке.

Я перечитал текст дважды, прежде чем его смысл дошел до моего сознания. Приглашение. От самого генерал-губернатора. Барона Корфа!

Ага, значит мое послание по поводу благотворительности пришло Губернатору и он решил пригласить меня. Ну что же, это хороший шанс встретиться с ним и обсудить аренду участка.

***

Здание Губернаторской резиденции в Благовещенске, хоть и деревянное, но просторное и утопающее в свете, резко контрастировало с темными, немощеными улицами города. У подъезда толпились пролетки и кареты, из которых выходили дамы в шелках и бархате и господа в сияющих сапогах и форменных мундирах. Мой фрак, с грехом пополам добытый у старого портного за безумные деньги и отдававший камфарой, сидел как влитой. Надо отдать должное, костюм был сшит добротно.

Я вышел из кареты, огляделся. Предстояло важное — найти контакт с губернатором и подписать договор аренды. Сложно, практически невозможно, но я не привык отступать перед трудностями.

Внутри здания было душно от смешения запахов дорогих духов, помады и воска для паркета. Гремел небольшой, но старательный оркестр, расставленный в углу зала. Гости чинными группами рассредоточились по залу, ведя негромкие беседы. Всюду сверкали золотые погоны, звенели бокалы с шампанским, которые разносили ливрейные лакеи. Что и говорить — дорого, богато.

Никогда не любил такие мероприятия. Я чувствовал себя волком, забредшим на собачью выставку. Даже сейчас, за полторы сотни лет в прошлое, ощущался тут изыск гламура и пафос. Во все времена человек любит выделятся из толпы.

Мой взгляд проскользнул по лицам, пытаясь угадать, кто из этих напыщенных господ — барон Корф.

А вот, кажется, и он: высокий, представительный мужчина с окладистой седой бородой и умными, внимательными глазами, облаченный в генеральский мундир. Он стоял в центре зала, окруженный свитой, и с легкой улыбкой принимал гостей.

Ко мне подошел секретарь с серебряным подносом, уставленным бокалами. Взяв один, я постарался затеряться у колонны, наблюдая за генералом. Сразу идти не стоит, сначала осмотреться, дать первому потоку людей схлынуть — всем охота сразу пожать руку представителю власти. Но спешка ни к чему. Генерал сейчас не будет воспринимать беседу, в лучшем случае кивнет и ответить что-то скупо. Пусть сначала освоится, расслабиться.

Я выждал момент, когда круг вокруг него немного поредел, и, подхватив два бокала шампанского с подноса лакея, сделал решительный шаг вперед.

— Ваше превосходительство, разрешите преподнести? — сказал я с почтительной улыбкой, протягивая бокал.

Корф обернулся. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, оценивающий. Он не узнал меня, что было ожидаемо, но кивнул, принимая бокал.

— Благодарю. А вы, сударь, извините, лицо новое… Не вспомню…

— Александр Андреевич Громов, ваше превосходительство. Купеческой гильдии. Имею честь быть тем навязчивым благотворителем, что осмелился побеспокоить вашу канцелярию.

Лицо Корфа прояснилось.

— А-а! Так это вы! Громов… Да, да, помню. Две тысячи на приют для сирот — жест более чем щедрый. Позвольте лично поблагодарить вас. Край наш молодой, и любая помощь на вес золота.

Он чокнулся со мной. Бокалы мелодично звякнули.

— Не стоит благодарности, ваше превосходительство. Просто вижу, с каким рвением вы развиваете вверенный вам край. Искренне желаю быть хоть маленьким винтиком в этом большом и важном деле.

Лесть была грубой, но сказана с таким искренним, почти простодушным видом, что сработала. Корф благосклонно улыбнулся.

— Вы льстите мне, господин Громов. Но винтики, как вы изволили выразиться, краю и вправду нужны. Особенно такие деятельные. Чем, если не секрет, занимаетесь?

— О, пока что лишь скромные торговые операции, ваше превосходительство. Скупаю пушнину у местных промысловиков, рыбу. Но душа, знаете ли, требует чего-то большего. Созидательного.

— Понимаю. Торговля — дело хорошее, но основа края — всё-таки производство. Земледелие, промышленность…

— Именно так! — я сделал вид, что его слова натолкнули меня на гениальную мысль. — Я вот всё думаю… Край наш богатейший, земли — немыслимое плодородие. Но ведь чтобы это плодородие использовать, нужна инфраструктура! Подъездные пути, склады, элеваторы!

Я говорил с горящими глазами, жестикулируя бокалом.

— К примеру, возьмём низовья Протоки. Места там дикие, заболоченные, но какой потенциал! Я изучал карты — идеальное место для устройства там перевалочной базы для хлеба, что везут с верховий. Но чтобы это реализовать, нужен плацдарм. Кусок земли, чтобы построить хоть какой-то склад, причал для плоскодонок…

Я внимательно следил за его лицом. Упоминание Протоки не вызвало в нем никакой реакции, кроме легкой скуки администратора, слушающего очередной прожект. Хороший знак. Значит про золото он не ведает.

— Земля… — задумчиво произнес Корф. — Земля у нас казенная, Александр Андреевич. И раздача ее — дело сложное. Столько просителей, каждый со своими амбициями…

— О, я прекрасно понимаю! — поспешил я перехватить инициативу. — И я не прошу её в дар! Боже упаси. Я готов взять её в аренду. В долгосрочную аренду! И платить в казну все положенные оброки исправно. Мне важен не клочок земли, мне важна возможность вложить свои средства и силы в развитие края, который, я уверен, ждет великое будущее!

Я сделал паузу, давая ему переварить.

— Аренда… — протянул Корф. — Но для чего именно? Под склад, говорите? — Он посмотрел на меня с легким сомнением. — Место, надо сказать, гиблое. Много ли хлеба через те болота повезут?

— Ваше превосходительство, если мыслить узко — то нет, — сказал я, снизив голос почти до доверительного. — Но если мыслить стратегически… Это же только начало! Сначала хлеб, потом другие продукты, материалы, товар. Там уже и расширение.

Я видел, как он слушает уже не из вежливости. Его умный, цепкий взгляд был устремлен на меня. Я играл на его главном интересе — развитии вверенной ему территории и собственном административном успехе.

Он медленно отхлебнул шампанского.

— Вы, Александр Андреевич, оказывается, не только благотворитель, но и стратег.

— Я просто вижу возможности там, где другие видят лишь болота, ваше превосходительство.

Корф помолчал, обдумывая. Я не перебивал. Спешить сейчас нельзя, очень ответственный момент.

— Ваше предложение… имеет под собой рациональное зерно. Действительно, частная инициатива — двигатель прогресса. К тому же оплата налогов… Хорошо. — Он принял решение. — Зайдите завтра в канцелярию к десяти утра. Я оставлю распоряжение. Ваше прошение об аренде казённого участка… на низовьях Протоки, кажется?.. будет рассмотрено во внеочередном порядке. При условии, разумеется, что все арендные платежи будут вноситься исправно и цели использования земли будут строго соответствовать заявленным.

Я едва не запрыгал от радости, лишь с трудом сдержавшись.

— Это более чем справедливо, ваше превосходительство! — я сделал глубокий, почтительный поклон. — Вы дарите мне шанс, открываете дорогу для развития всего региона!

— Не заставляйте меня жалеть о своем решении, господин Громов, — сказал он уже более сухо, кивая в знак того, что аудиенция окончена. — И успехов вашей… перевалочной базе.

— Благодарю вас, ваше превосходительство!

Я отступил, растворяясь в толпе, оставив его принимать новых гостей. Сердце бешено колотилось. Я сделал это. Я получил официальное добро, не проронив ни слова о золоте.

Игра была начата. И первая, самая важная партия, была выиграна.

***

Я вышел на крыльцо губернаторской резиденции, с облегчением вдыхая прохладный ночной воздух. Напряжение спало, и по телу разлилась приятная усталость после успешно сыгранного спектакля. Дело было сделано.

Я уже представлял, как вернусь в свой дом, сниму этот душащий воротник, налью себе рюмочку и начну готовиться к отъезду. Мысли уже были там, в тайге, на Протоке, где ждал Кондратий и где под синей глиной лежало наше будущее.

Эти радужные планы рухнули в одно мгновение, когда я, спускаясь по ступеням, поравнялся с группой господ, поднимавшихся на крыльцо. Они были шумны, громко смеялись и явно были навеселе. Я посторонился, чтобы пропустить их, но один из них, крупный, грузный барин с густыми черными бакенбардами и самодовольным лицом, раскатисто хохоча, сделал неловкий шаг и наступил мне на ногу. Причем не просто задел, а всей своей тушей вдавил мой сапог в камень ступени.

Боль была резкой и неожиданной. Я не сдержал легкого выдоха и инстинктивно отдернул ногу.

— Осторожнее, сударь, — сказал я спокойно, отряхивая лакированный носок сапога, на котором теперь красовалась грязная вмятина.

Компания остановилась. Бакенбардист обернулся ко мне. Его маленькие, заплывшие жиром глаза медленно, с интересом оглядели меня с ног до головы. Его взгляд задержался на моем фраке, который, при всей своей новизне, явно уступал в качестве и лоске его собственному бархатному сюртуку с золотыми пуговицами.

— Что-что? — он растянул слова, давая понять, что ослышался специально. — Ты это мне, дружок?

В его тоне было столько нарочитого пренебрежения, что стало противно. Однако я сдержался. Ссора сейчас, на пороге губернаторского дома, была последним, чего мне хотелось.

— Я сказал: будьте осторожнее, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Имеете же вы глаза, в конце концов.

— Глаза? — он фыркнул, и его дружки захихикали. — Глаза у меня, милейший, чтобы видеть людей. А не какую-то… неизвестно что. — Он снова окинул меня уничижительным взглядом. — Ты кто вообще такой? Я тебя в лицо не припоминаю. Не из приказчиков ли булочных?

Его свита одобрительно заржала. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, но внутри все холодело. Это была классичная провокация. Пьяный барчук, ищущий, на ком сорвать зло и потешить свое самолюбие.

— Моё имя вам ни о чем не говорит, — парировал я, пытаясь обойти его. — Всего доброго.

Но он сделал шаг, блокируя мне путь.

— Куда это так спешишь? Ногу наступил — извинения требуешь? А сам манеры не знаешь. С высшими чинами как разговаривать надо, не обучен?

— Высшими чинами? — я не удержался от язвительной улыбки. — Простите, я не заметил здесь никого, кроме нарядившегося в бархат бычка, который не может координировать свои движения.

Тишина вокруг стала звенящей. Хихиканье его дружков мгновенно прекратилось. Лицо барина из самодовольного стало багровым. Маленькие глазки сузились до щелочек, полных неподдельной злобы.

— Что-о? — прошипел он так, что от него пахнуло крепким перегаром. — Ты знаешь, с кем говоришь, мразь? Я — Николай Семенович Огнев. А ты… ты кто? Я тебя одной левой…

Он сделал резкое движение, будто собираясь схватить меня за грудки, но я отступил на шаг, сохраняя дистанцию. Мои руки сами собой сжались в кулаки. Вся моя дипломатия, все планы на вечер испарились, уступив место первобытной ярости. Этот надутый индюк угрожал всему, чего я только что добился.

— Советую убрать руку, господин Огнев, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Прежде чем она доставит вам неприятности, которые не смогут решить ни ваше имя, ни ваш бархат.

Наши взгляды скрестились. В его — пьяная ярость и удивление. Он явно не ожидал такого отпора. В моем — холодная, готовая к взрыву решимость. Он почувствовал это. Его рука опустилась.

— Ты… ты мне это припомнишь, — прохрипел он, тыча мне в лицо коротким, толстым пальцем. — Я узнаю, кто ты. И мы с тобой еще поговорим. По-мужски.

— Не сомневаюсь, — бросил я через плечо, уже спускаясь с крыльца. — Когда протрезвеете. И научитесь смотреть под ноги.

Я не оглядывался, но чувствовал на своей спине его ненавидящий взгляд. Адреналин яростно стучал в висках. Глупая, случайная стычка. Пустяк. Но я прекрасно понимал, что только что приобрел себе могущественного и злопамятного врага. Николай Семенович Огнев. Это имя теперь будет висеть над моими планами, как дамоклов меч.

Путь к дому уже не казался таким безоблачным. Первая битва была выиграна у губернатора. Но война, я чувствовал, только начинается.

Дочитали главу — порадуйте авторов, поставьте книге лайк, если еще не сделали этого! Вам не сложно, а авторам приятно! Поставить лайк: https://author.today/work/559432

Глава VI

На следующее утро я, приведя себя в порядок и надев тот самый новый сюртук, с твёрдым намерением отправился в канцелярию Генерал-губернатора. В кармане лежало прошение, составленное со всей возможной тщательностью и юридической грамотностью — спасибо моему богатому прошлому опыту. Остался последний шаг. А потом…

Я с трудом подавил в себе желание помечтать насчет огромного богатства. Нет, еще рано делить шкуру неубитого медведя. Сначала — оформить все как полагается.

Канцелярия располагалась в том же казённом здании из жёлтого кирпича, но вход был уже с парадного крыльца. Внутри стоял плотных запах плесени и старого дерева. Чиновники в мундирах неспешно сновали по коридорам с папками под мышкой, их лица были выученно-бесстрастны.

«Ничего не меняется!», — ухмыльнулся я, поймав себя на мысли, что поменяй этим чинушам одежды на пиджаки, дай сотовые телефоны, то они вполне смогут работать где-нибудь в офисе какого-нибудь государственного управления.

Я подошёл к дежурному, сидевшему за высоким конторским столом, и собирался было представиться, как он, взглянув на меня, спросил:

— Господин Громов? По вам уже поступило распоряжение. Его превосходительство изволил наложить устную резолюцию на ваше прошение. Пожалуйте, — он сделал рукой жест в сторону одного из кабинетов.

Я, несколько ошеломлённый такой оперативностью, направился куда указано. Видимо, две тысячи рублей на благотворительность сделали своё дело, пробудив в бюрократическом аппарате невиданную прыть. Да и вчерашний разговор напрямую с Генерал-губернатором не прошел бесследно. Это хороший знак.

Но едва я двинул по коридору, как в полутемном, высоком коридоре, устланном потертым ковром, я столкнулся с соперником буквально нос к носу.

Огнев.

Тот самый, с кем мы вчера сцепились на выходе. Его еще здесь не хватало!

Увидев меня, он на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся холодным любопытством, а затем и лёгкой насмешкой.

— Ба, ба, ба! — раскатисто произнёс он, нарушая канцелярскую тишину. — Кого я вижу! Неужели тоже с прошением к его превосходительству? Или, может, вчерашнего шампанского не хватило, пришел документы на булочную лавку подать?

Я почувствовал, как по спине пробегают мурашки раздражения, но сдержался. Нет, драться тут, в канцелярии, точно не нужно. Да и вообще, лучше игнорировать этого придурка. Сейчас главное — документ.

— Я по своему делу, господин Огнев, — холодно парировал я, пытаясь обойти его. — Не смею вас задерживать.

Но он сделал шаг, блокируя путь, и с напускной любезностью, за которой сквозила издевка, обратился к дежурному чиновнику, вышедшему из-за стола:

— А ну-ка, голубчик, доложи, что Николай Семёнович Огнев прибыл для оформления бумаг на участок номер семнадцать по Протоке. Дело срочное, я жду.

Сердце у меня упало и замерло. Протока? Участок номер семнадцать? Это же именно тот клочок земли, что я просил!

Чиновник, подобострастно согнувшись, юркнул в кабинет. Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как уверенность сменяется леденящим ужасом. Неужели Корф меня обманул? Или это чудовищное совпадение?

Через минуту чиновник вернулся, держа в руках запечатанный сургучом конверт. Он нервно покосился на меня, потом на Огнева.

— Господин Огнев… насчет участка семнадцать… — чиновник замялся, переступая с ноги на ногу.

— Ну? Говори, чего встал? — буркнул Огнев, теряя терпение.

— Дело в том, что… он уже оформлен. Вчера вечером по личному распоряжению его превосходительства. Вот документы… — и чиновник, не глядя мне в глаза, протянул конверт… мне.

Наступила гробовая тишина. Я медленно взял конверт.

Лицо Огнева стало меняться с пугающей скоростью. Сначала на нем застыла маска полного непонимания. Потом щеки начали наливаться густой, багровой кровью. Маленькие глазки выкатились от бешенства.

— ЧТО?! — его рев оглушительно грохнулся о своды коридора, заставив чиновников высунуться из дверей. — Что ты сказал, червяк?! Оформлен?! НА КОГО?!

Он рванулся к чиновнику, схватив его за воротник мундира. Тот затрясся от страха.

— Н-на господина Громова, ваше в-высокоблагородие! По высочайшему повелению губернатора! Я н-ни при чем!

Огнев оттолкнул его так, что тот едва удержался на ногах. Затем он медленно, как медведь перед прыжком, повернулся ко мне. Его дыхание стало хриплым, свистящим. Весь его вид был воплощением животной, неприкрытой ненависти.

— Так… — прошипел он, и капелька слюны полетела из уголка рта. — Так вот оно что… Громов… Булочник… Тебе это просто так не сойдет!

Он сделал шаг ко мне, сжимая свои короткие, толстые пальцы в кулаки. Я и не думал отступать.

— Дело решенное, господин Огнев, — четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Документ у меня. Все законно.

Это слово «законно» добило его окончательно. В его глазах что-то оборвалось. Ярость сменилась холодной злобой. Он выпрямился, поправил сюртук. Но взгляд его был страшнее любого крика.

— Хорошо, Громов, — его голос внезапно стал тихим и шелковым. — Очень хорошо. Ты выиграл сегодня. Бумажку свою получил. Поздравляю, — он улыбнулся. Улыбка была узкой, как лезвие ножа, и совершенно недоброй. — Желаю тебе… огромных успехов на твоей новой земле. Искренне желаю. Уверен, мы еще услышим о твоих… подвигах. Очень скоро.

Он повернулся и, не сказав больше ни слова, тяжело зашагал прочь по коридору.

«Вот ведь мартышка!» — подумал я, провожая его взглядом.

***

Встреча с нанятыми «работниками» была назначена на утро у городской пристани. Воздух был холодным и влажным, над Амуром стелился густой туман, в котором тонули очертания барж и лодок. Я, нервно постукивая пальцами по рукояти ножа, смотрел, как из предрассветной мглы появляются пятеро. Они шли молча, неся свои нехитрые свертки. Двое из тех, кого я помнил по переулку, — старший с обветренным лицом, которого звали Степан, и тщедушный парнишка Артем. С ними были еще трое — такие же угрюмые и крепкие, с колючими, недоверчивыми взглядами. После вчерашней потасовки лица у все помятые.

— Не проспали, — сухо констатировал я, окидывая их взглядом. — Это уже хорошо.

— Обещали — значит, пришли, — хрипло ответил Степан. — Где работа, там и мы. Только кормить будешь исправно. И платить.

— Кормить буду. И платить. Но смотрите, — я сделал шаг вперед, и вся пятерка инстинктивно напряглась, — первый же срыв, первая же попытка стянуть что-то или сачковать — и конец. Вылетите без гроша в кармане. А если попробуете мстить… — я не стал договаривать, дав им самим додумать. По их лицам было видно, что они поняли.

Эвенк Ваня, нервно ежась от присутствия этой компании, указал на причаленную к свае неуклюжую, но вместительную плоскодонную баржу с небольшим парусом — «карбас».

— Вот он. Хозяин сторговался. На нем и пойдем. Все поместится.

Погрузка заняла несколько часов. Мужики, привыкшие к физическому труду, проворно затаскивали на широкий палубу тюки с провизией, ящики с инструментом, бочки. Скрежет железа, тяжелое дыхание, лаконичные команды Степана — все это под мерный плеск мутной амурской воды.

— Говорил же, отличные работники! — не сдержался я.

Эвенк лишь пожал плечами.

Наконец, последний тюк был уложен, и карбас, тяжело осев в воду, был готов к отплытию.

***

Путь вниз по Амуру занял полтора дня. Пейзажи за бортом сменялись величественные и однообразные: бескрайняя вода, поросшие лесом берега, изредка — одинокие рыбацкие станы. Мои «работники» постепенно оттаивали. Они сидели на палубе, щурясь на солнце, курили самокрутки из общего кисета. Я видел, как они украдкой перешептываются, поглядывая то на меня, то на Ваню, который старался держаться от них подальше. Но открытой вражды не было — лишь настороженное любопытство.

Без приключений не обошлось.

…Сначала это был лишь тёмный вал на горизонте, едва заметный под низким свинцовым небом. Воздух, ещё недавно тёплый и неподвижный, вдруг замер, словно притаившись. Даже птицы умолкли. Лишь Ваня, сидевший на носу и жевавший вяленую рыбу, насторожился, подняв голову и с беспокойством глядя на воду.

— Барин, — обернулся он ко мне, и в его голосе прозвучала тревожная нота, — не к добру. Вода зря не темнеет.

Я ещё не понимал, но доверял его чутью. «Карбас» — утлая, плоскодонная баржа, гружённая до предела людьми, инструментом и припасами, — казалась сейчас предельно уязвимой. Наёмники начали вполголоса перебрасываться шутками, глядя на приближающуюся тень. Опасности не боялись. Да и понимали ли вообще?

— Штормует, — мрачно заключил эвенк, и в тот же миг первый порыв ветра ударил по парусу с глухим хлопком. Лодку качнуло, и шутки мгновенно смолкли.

Ещё через минуту на нас обрушился ад.

Небо раскололось, и хлынул ледяной, режущий дождь. Ветер завыл, поднимая волны, не океанские валы, но для нашего карбаса вполне ощутимые. Первая же волна с оглушительным грохотом перекатилась через борт, заливая ноги ледяной водой и заставляя лодку жалобно заскрипеть.

— Черпаки! Берите черпаки! — закричал я, но мой голос потонул в рёве стихии.

Паника вспыхнула мгновенно. Один из рабочих, здоровенный детина по кличке Медведь, с дикими глазами вцепился в борт, заорал что-то нечленораздельное. Двое других заметались, лишь расплескивая воду под ногами. Лодку начало бросать и крутить, доски заскрипели так, что казалось, вот-вот переломятся.

— Сидеть! Не двигаться! — рявкнул я, пытаясь перекричать бурю, но это не помогло. Городские жители, вчерашние бандиты, оказались беспомощны перед лицом разъярённой реки.

Именно тогда я понял — сейчас мы все погибнем. Либо перевернёмся, либо нас разобьёт об одну из карчей — подводных мёртвых стволов, которых полно в Амуре.

— Ваня! Руби парус! — скомандовал я, пробираясь к корме, где болтался руль. — Вы все! Ложись на дно и хватайся за банки и бочки! Кто встанет — за борт выбросит!

Эвенк, не раздумывая, взмахнул своим длинным ножом. Полотно паруса с треском рухнуло, и лодку сразу же перестало так яростно кренить. Но её продолжало нести по воле волн.

— Топляк! Прямо по носу! — вдруг завопил один из рабочих, тыча пальцем вперёд.

Из воды, словно копьё, показался обломок огромного ствола. Нас несло прямо на него.

Я рванул к багру, упираясь ногами в скользкие доски. Навалился. Лодка, неповоротливая от груза, медленно, мучительно начала разворачиваться. Казалось, мы вот-вот коснёмся бортом этой подводной ловушки.

— Греби! — заорал я тем, кто был ближе к вёслам. — Греби, чёрт вас дери, если жизнь дорога!

Ваня, бросившись к одному из вёсел, своим примером заставил двух других рабочих схватиться за остальные. Загребли отрывисто, не в такт, но это все равно дало нужный толчок. Карбас, содрогаясь, пронёсся в паре метров от страшного обломка.

Вода продолжала хлестать. Мы все были мокрые до нитки, зубы стучали от холода. Но первая, слепая паника прошла, сменившись тупой, животной решимостью выжить. Я стоял у руля, пытаясь удерживать лодку поперёк волн, чтобы её не перевернуло. Ваня, крича на своём гортанном языке, показывал гребцам, как работать вместе.

Это был кромешный хаос, растянувшийся на вечность. Каждая минута могла стать последней. Руки затекали от нечеловеческого напряжения, спина горела. Но постепенно, очень постепенно, между нами начало возникать что-то вроде слаженности. Мои команды, переданные через Ваню, выполнялись. Гребцы, хоть и сбиваясь, но уже гребли, а не молотили по воде в истерике.

И так же внезапно, как и началось, ненастье пошло на убыль. Ветер стих, дождь превратился в моросящую изморось, а свинцовые тучи на востоке стали разрываться, пропуская первые лучи заходящего солнца. Волны улеглись, и Амур снова стал великим и спокойным, словно и не бушевал только что.

Мы молча сидели в промокшей лодке, отдышиваясь, глядя друг на друга полными немого вопроса глазами. Вода на дне хлюпала. Было холодно, промозгло. Все мы невероятно утомились.

Я обошёл команду, похлопал по плечу гребцов, проверил, целы ли остальные. Медведь, тот самый здоровяк, что впал в ступор первым, смотрел на меня теперь не с пустым ужасом, а с уважением.

— Выдюжили, — хрипло сказал я, встречаясь взглядом с Ваней.

Тот лишь кивнул, выжимая воду из своих волос.

Никто не сказал ни слова благодарности. Не было в этом нужды. Мы все вместе прошли через огонь и воду. И в этих молчаливых взглядах, в этой общей усталости, рождалось нечто новое. Уже не просто группа наёмников, а команда, которую возглавлял человек, не растерявшийся в шторм. Мой авторитет, замешанный на риске и хладнокровии, был теперь не на бумаге, а высечен на мокрых, дрожащих от холода телах моих людей.

***

Мы причалили в знакомом месте, у пологого песчаного берега в устье Протоки. Предстоял самый тяжелый этап — пешим ходом, с грузом, пробиться к лагерю. Здесь пригодилась вся грубая сила новой артели. Мужики, взвалив на плечи носилки с ящиками и бочками, попарно двинулись в чащу. Дорогу, как и в прошлый раз, показывал Ваня. Я шел замыкающим, с ружьем наготове, прислушиваясь к лесу и к ворчанию людей. Работа шла в молчаливом напряжении, прерываемом лишь тяжелым дыханием и скрипом коромысел.

И вот, продираясь сквозь последнюю стену стланика и ивняка, мы вышли на поляну. Картина, открывшаяся нам, заставила меня остановиться в изумлении.

Лагерь был неузнаваем.

Место было тщательно расчищено. Срублены мешающие кусты, скошена трава. По центру стоял аккуратно сложенный штабель бревен — заготовки для будущего стана. В центре поляны дымился сложенный из камней очаг, а над ним на треноге видел котелок, откуда тянул аппетитный запах похлебки.

И сидящий на корточках у огня, неподвижный, как одна из окрестных скал, был Кондратий.

Услышав наши шаги, он медленно поднял голову. Его лицо, обветренное и еще более осунувшееся, не выразило ни удивления, ни радости. Он лишь кивком указал на свежесрубленные колоды, расставленные вокруг костра.

— Место готово, — его скрипучий голос прозвучал привычно-спокойно. — Породу намыл. Жду.

Ваня ахнул, окидывая взглядом хозяйские приготовления. Даже угрюмые лица моих бандитов-работников выразили нечто вроде уважения. Один в тайге, за несколько дней он подготовил плацдарм для серьезной работы.

Я подошел к костру, скинув с плеч тяжелый рюкзак.

— Кондратий, — сказал я, глядя на него с искренним, не скрываемым одобрением. — Ты — молодец!

Он пожал плечами, помешивая похлебку.

— Работа есть работа. — Его взгляд скользнул по новым лицам. — Это… рабочие?

Я уловил едва заметную осторожность. Оно и понятно — похожие «работники» едва его не убили в городе.

— Да. С сегодняшнего дня начинаем обустраиваться по-настоящему.

Я обернулся к Степану и его людям, которые молча сгрудились у края поляны, озирая новое место.

— Ну что, мужики? Видите? Здесь ваш новый дом. И ваша работа. А теперь — разгружаемся. И с сегодняшнего дня начинаем строить. Сначала времянку, потом — промывочный стан.

— И баню! — тут же оживился один из рабочих.

— И баню, — согласился я.

По их усталым, но уже не таким враждебным лицам я понял — первый, самый опасный шаг был сделан. Артель собрана. Лагерь основан. Теперь начиналась настоящая битва за золото.

***

Первый день на прииске начался с гула топоров и скрежещущего звука пил. Воздух, еще утренний и холодный, быстро наполнился запахом свежесрубленной сосны и пота. Под чутким, недремлющим оком Кондратия, который молча указывал на подходящие деревья и проверял каждый паз, парни возводили каркас первой хижины — просторного барака для артели. Основательное жилище решили не делать — не хотелось на него тратить силы и время. Это чуть позже. Сейчас же — только лишь чтобы была крыша над головой, да подобие стен. Хотя про зверей тоже забывать не стоит.

Работяги трудились с неожиданной сноровкой. Грубая сила, которую они раньше направляли на грабежи, теперь находила применение в подъеме тяжелых бревен и забивании кованых скоб. Степан, их неформальный лидер, оказался толковым организатором. Артем, тщедушный паренек, бегал как угорелый, разнося инструменты и поднося воду.

Ваня, тем временем, под моим руководством собирал промывочный шлюз. Длинные деревянные секции, привезенные из города, скреплялись болтами. Мы устанавливали конструкцию под небольшим уклоном на выбранном Кондратием месте — там, где течение протоки было наиболее удачным для промывки.

К полудню лагерь преобразился. Стоял крепкий остов барака, был почти готов шлюз, а над костром уже дымился огромный котел с кашей, который взяла на себя готовить Артем.

Именно у этого котла и вспыхнула первая искра.

Ваня, закончив свою работу, подошел первым. Взяв деревянную миску, зачерпнул из котла полную порцию густой пшенной каши с салом. В этот момент к костру подошел один из артельщиков, коренастый детина по кличке Грива — за его пышные, неухоженные волосы. Он был из тех, кого я в драке уложил первым.

— Эй, инородец! — грубо окликнул он Ваню. — Куда без очереди лезешь! Сначала свои, потом уж ты.

— Я… я тоже работал! — задыхаясь от злобы, выпалил тот. — Имею право! Хозяин сказал — всем.

— Хозяин! — Грива фыркнул и толкнул Ваню в плечо. — Я те щас покажу, как перед хозяином прыгать, в любимчики набиваться! Дай сюда миску!

Он попытался вырвать ее. Ваня вскрикнул от страха и обиды. Все замерли. Степан отложил топор, но вмешиваться не стал, наблюдая. Кондратий остановился на краю лагеря, его рука медленно потянулась к рукоятке ножа за поясом.

Я в этот момент как раз проверял крепление шлюза. Повернувшись на крик, понял, что нужно как можно скорее вмешаться. Иначе беды не избежать. Мгновенная ярость, горячая и безрассудная, ударила в голову. Но я тут же ее подавил. Силовой разборкой сейчас ничего не решить — только утвердить статус «бузотера». Нужно было что-то другое. Холодное и неоспоримое.

Я не побежал, не закричал. Я медленно, с абсолютно спокойным лицом, прошел через всю поляну. Шаги мои были мерными и тяжелыми. Разговоры сразу же стихли. Все невольно перевели внимание на меня.

Подойдя к костру, я остановился в шаге от Гривы. Он все еще держал Ваню за руку, но его уверенность уже пошатнулась под моим ледяным взглядом.

— Грива, — сказал я тихо, но так, что было слышно каждому. — Руки убери.

Он нехотя отпустил Ваню, который тут же отскочил, потирая запястье.

— Хозяин, да он… — начал было Грива.

— Я все видел, — я перебил его, не повышая голоса. — Ты нарушил два правила. Первое: в моем лагере все равны. Работаешь — ешь. Неважно, кто ты — эвенк, казак или беглый каторжник. Второе: ты тронул человека, который под моей защитой.

Я сделал паузу, давая словам впитаться. Грива смотрел в землю, его могучие плечи были напряжены.

— Объясни, за что ты полез на Ваню? — спросил я, и в моем голосе прозвучала неподдельная любопытство, как будто я действительно пытался понять логику.

— Да он… без очереди! — пробурчал Грива.

— Очереди нет, — парировал я. — Есть котел. И голодные люди. Ваня подошел первым, потому что закончил работу первым. Это справедливо?

Грива молчал.

— Я тебя спрашиваю, справедливо это или нет? — моя интонация оставалась ровной, но в ней появилась сталь.

— Не-а… не справедливо… — прошептал кто-то из артельщиков.

— Верно, — я кивнул. — Несправедливо. И с него, — я кивнул на эвенка. — будет за это спрос. Но спрашивать буду я, а не ты. А теперь скажи, Грива, что будет с артелью, если мы начнем грызться друг с другом из-за миски каши? Кто будет мыть золото? Кто будет стоять на страже, когда придет зверь или… другие гости? — Я обвел взглядом всех присутствующих. — Мы здесь не для того, чтобы выживать. Мы здесь, чтобы стать богатыми. А богатство не строится на драках у котла. Оно строится на порядке. На дисциплине. И на доверии.

Я подошел к котлу, взял черпак и налил полную миску каши. Затем подошел к Гриве и протянул ее ему.

— Ешь. И запомни: следующий конфликт будет решаться не словами. Ты останешься без пайка и без заработка. И отправишься обратно в тот переулок, откуда пришел. Понятно?

Грива взял миску, его пальцы сжали дерево так, что оно затрещало. Он не смотрел на меня, уставившись в кашу. В его позе была злость, но уже не ярость, а скорее стыд и осознание собственной глупости.

— Понятно, — сипло бросил он.

— Отлично, — я повернулся к остальным. — Это касается всех. Работаем вместе — едим вместе. Ссориться — значит, работать против себя. С этого дня будет назначен ответственный на день — кто варит еду. Он же будет объявлять, когда садиться за стол. Все вместе, одновременно, без очередей, на равных и равные пайки. Сегодня этим ответственным будешь… ты, Грива.

— Я?! — удивился тот.

— Верно. Тебе командовать садиться за стол. Тебе и накладывать всем. Ну, чего ждешь? В котле уже все сварилось.

— Обед! — пробасил тот, явно растерянный такой новой для себя ролью. — Садитесь жрать пожалуйста!

Все начали собираться у костра.

Я подошел к Ване, который все еще дрожал, и положил ему руку на плечо.

— Иди ешь, Ваня. Ты свой пай заработал. Но в следующий раз…

— Я все понял, хозяин, — тут же перебил он меня. — Все на равных. Все одновременно.

— Молодец.

— А когда промывать будем? — спросил Степан, уплетая кашу.

— Сегодня после обеда и начнем, — ответил я. — И от этого первого запуска многое будет зависеть.

Глава VII

Послеполуденное солнце жгло немилосердно, но никто не обращал на это внимания. Все мы, запыхавшиеся и потные, стояли вокруг деревянного сооружения, которое должно было стать нашим главным кормильцем — промывочного шлюза. Длинный желоб, сбитый из толстых досок, уходил под уклон к реке. На дне его были набиты поперечные брусья — рифли, ловушки для тяжёлого золота. Всё было готово для первого, исторического запуска.

— Ну, что, барин? — Степан сгрёб лопатой песок с края выработки. — Давайте, что ли, попробуем? Дайте команду.

— Подавай воду! — скомандовал я.

Двое рабочих у ручья дружно вскрыли заслонку, которую мы соорудили из плахи и куска брезента. Вода с глухим рокотом хлынула в верхнюю часть шлюза, заполнила его и помчалась вниз, к реке. Шум потока заглушил всё вокруг.

— Пошло! — закричал я, и Степан швырнул первую лопату золотоносного песка в начало жёлоба.

Сердце заколотилось в предвкушении. Мы все, затаив дыхание, смотрели, как мутный поток подхватил породу и понёс её вниз. Вода забурлила, песок закрутился… и через несколько секунд почти вся порода, не задерживаясь, пронеслась по шлюзу и была выброшена в реку. В рифлях осталась лишь жалкая горстка самого крупного гравия.

— Сильно быстро! — крикнул Ваня, стоявший посередине. — Всё смывает!

— Убавить воду! — скомандовал я.

Рабочие у ручья прикрыли заслонку. Поток ослаб, вода в шлюзе затихла, превратившись в ленивую струйку. Степан подал вторую лопату. Теперь песок не смывало, но он и не промывался. Он просто оседал на дне, забивая рифли плотной, мокрой массой, словно цементом. Вода не успевала отделить лёгкие фракции.

— Теперь слишком медленно! — развёл руками Горбун. — Заиливает! Чуть больше поток нужен!

Мы снова приоткрыли заслонку. Снова песок понёсся вниз, как ураган.

Мы пытались найти баланс, но его не было. То бурный поток, сметающий всё на своём пути, то стоячее болото, в котором тонуло любое золото. Напряжение нарастало с каждой неудачной попыткой. Уже минут через двадцать лицо у Степана стало каменным, Федот мрачно чертыхался, перезапуская заслонку.

— Да что ж это за чертовщина! — выругался Степан, отшвырнув лопату. — Или пусто, или густо! Золота-то нет!

— Может, рифли не те? — предложил эвенк. — Надо чаще их ставить.

— Чаще ставить — ещё быстрее забьются, когда вода медленная, — ответил я. Все вложенные деньги, вся эта авантюра — и всё рушится из-за какой-то дурацкой проблемы с потоком.

— Давайте плотину небольшую сделаем выше по ручью! — оживился молодой парень Гришка. — Чтобы напор был постоянный!

— Месяц её строить нужно будет, — отрезал Кондратий. — И ручей на другую сторону уйдёт. Нельзя.

Предложения сыпались, но каждое было неосуществимо здесь и сейчас. Требовало недель, а то и месяцев работы, которых у нас не было, или материалов, которых под рукой не оказалось. Коллектив погружался в уныние. Я видел, как в глазах у людей гаснет огонёк азарта и загорается искра сомнения. Может, этот купец и впрямь не знает, что делает? Может, зря мы за ним пошли?

Я отошёл в сторону, пытаясь абстрагироваться от общего разочарования. Посмотрел на неуклюжий шлюз и суетящихся людей. Мозг лихорадочно искал решение. Контроль. Нужен контроль и над своими эмоциями, и над потоком. Не там, у ручья, где он дикий и непостоянный, а прямо здесь, на входе в шлюз.

И тут меня осенило. Вспомнилась картинка из старого учебника, схема простейшего гидрозатвора. Это же гениально и просто!

— Всем тихо! — резко сказал я, возвращаясь к группе. Все замолчали, уставившись на меня. — Проблема не в воде. Проблема в том, что мы не можем ей управлять. Мы будем управлять ей здесь.

Я подошёл к самому началу шлюза, к тому месту, куда вода вливалась из нашего примитивного деревянного лотка.

— Ваня, Степан! Нужно собрать здесь, на входе, небольшой ящик. Герметичный. Высотой по пояс. Шириной — как шлюз.

— Ящик? — недоверчиво переспросил Степан. — Барин, да мы тут с водой боремся, а вы ящики…

— Делайте, как я сказал! — оборвал я его, и в моём голосе прозвучала такая сталь, что он тут же смолк.

Мы схватили инструменты и запасные доски. Работа закипела. Сколотить невысокий, но прочный ящик-приёмник прямо на месте входа воды в шлюз оказалось делом получаса. Когда последнюю доску прибили, я взял одну доску из запасных и свой нож.

— Теперь — главное, — сказал я и начал вырезать в передней стенке ящика, обращённой к шлюзу, ровную горизонтальную щель по всей её ширине. Получилось подобие узкого окна в самом низу.

— Федот, найди кожу, любую! От старого сапога, от сумки! Да что угодно!

Пока он бегал, я выстругал несколько тонких, но прочных планок. Когда Федот принёс кусок промасленной, потрескавшейся кожи, я прибил её к одной из планок, создав простейшую задвижку.

— Теперь смотрите, — сказал я, устанавливая эту задвижку в пазы, которые мы предусмотрительно оставили по бокам ящика. Она плотно, благодаря коже, перекрыла вырезанную щель. — Открываем воду.

Вода из ручья хлынула в наш новый ящик-регулятор. Он быстро наполнился. Вода поднялась и упёрлась в задвижку. Напор стал ровным, постоянным.

— А теперь… — я медленно, на сантиметр, приподнял задвижку.

Из щели хлынула ровная, мощная, как стена, плоская струя воды. Она не бурлила, не пенилась, а именно лилась нужным потоком и с нужной скоростью в шлюз, заполняя его по всей ширине идеально контролируемым потоком.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом воды.

— Подавай породу, — тихо сказал я Степану.

Тот, загипнотизированный, зачерпнул песок и вывалил его в начало шлюза, прямо под наш ровный водопад.

И мы увидели магию. Песок не снесло ураганом и не забило в стоячей воде. Поток плавно, неспешно, но неумолимо начал нести его вниз. Лёгкие частицы тут же подхватывались и унеслись, а тяжёлые, видимые даже на глаз, начали оседать в рифлях, цепляясь за них. Через минуту в начале шлюза уже лежал чистый, тёмный, отборный шлих.

— Вот… вот оно… — прошептал Ваня, первым сообразив, что происходит. Его скуластое лицо расплылось в редкой улыбке.

— Регулируй задвижкой, — сказал я Степану, отходя от ящика. — Сильнее напор — для крупного песка, слабее — для мелкого. Всё в твоих руках.

Степан осторожно, как алхимик, приподнял задвижку ещё чуть-чуть. Поток усилился, но остался ровным и контролируемым.

Сомнения испарились. Неудача была повержена простой, но гениальной идеей. И в глазах команды я прочёл уже не просто уважение, а нечто большее — уверенность. Они видели, что их барин не только платит, но и может решить любую проблему. И это стоило больше, чем все самородки, которые мы надеялись здесь найти.

***

За первый полноценный день работы шлюз показал себя блестяще. Мы успели промыть несколько кубометров породы. Работали дружно, на вдохновении. Когда солнце начало клониться к закату, мы собрали шлих — тот самый темный, тяжелый концентрат, осевший в рифлях.

Заветный мешочек, который Ваня с почти религиозным трепетом взвесил на наших маленьких ручных весах, потяжелел значительно.

— Сто двадцать… нет, сто тридцать граммов! — объявил он, и его голос дрожал от сдержанного восторга. — Чистого золота! За день!

По рядам прошел одобрительный гул. Сто тридцать граммов. По меркам 1883 года — состояние. Даже после дележки между всеми, это были очень, очень хорошие деньги. Усталость будто испарилась, сменившись чувством глубокого, выстраданного удовлетворения.

Но радоваться было рано. Я понимал, что достигать таких результатов каждый день не получится. Мы сняли самый «жирный» слой с этого участка, поэтому и получили такие хорошие результаты. Да и со шлюзом нужно было что-то делать — уже за день работы он поистрепался и нужно было придумать что-то для его защиты от влаги и механических повреждений. А в идеале сделать еще один — чтобы был запасной и попутно увеличить объем добычи.

Мы побрели к нашему лагерю, вернее, к тому, что теперь с гордостью можно было назвать становищем.

Ужин прошел шумно и оживленно, а самое главное сытно — спасибо за это Кондратию, который вновь поймал пару зайцев. Даже угрюмый Степан после плотно ужина отпустил пару шуток. Люди, уставшие до изнеможения, но окрыленные успехом, быстро разошлись по своим нарам. Ваня, помолившись своим духам, ушел следом.

У потухающего костра остались только мы с Горбуном. Мы сидели на колодах, молча, потягивая из жестяных кружек густой, горьковатый чай из таежных трав. Тишина была непривычной и густой после дневного грохота воды и людских голосов. Лишь изредка потрескивали угли, да где-то вдали кричала ночная птица.

Я наслаждался этим миром, глядя на отблески огня в черной воде Амура. Успех окрылял, отгоняя прочь все тревоги.

И вдруг Горбун, не поворачивая головы, сказал совсем тихо, почти шепотом, вползающим в эту тишину:

— Место это… нехорошее, барин.

Его слова прозвучали так неожиданно и так не вязались с моим настроением, что я сперва не понял.

— Что? — переспросил я. — Место золотоносное, жила богатая. Какое уж тут «нехорошее».

Горбун медленно покачал головой, его горб отбрасывал на землю причудливую, прыгающую тень.

— Не в золоте дело. Оно… оно здесь столько лет лежало. Никто не трогал. Неспроста.

Меня покоробило. После триумфа с шлюзом, после первого серьезного заработка — эти суеверия… Сначала эвенк наговаривал, теперь вот Кондратий. Словно сговорились.

— Кто, по-твоему, тут есть? Медведь? Тигр? Духи, как Ваня говорит?

Я ожидал, что он назовет того же «Абаахи» или еще какого-нибудь духа, в которых они тут все верят. Но Горбун лишь глубже втянул голову в плечи и снова замолчал, уставившись в темноту за линию костра. Он словно ушел в себя, погрузился в какую-то тяжелую, невеселую задумчивость.

И в эту самую секунду, будто в ответ на его немой вопрос, с реки донесся звук.

Не всплеск рыбы. Не шлепок ветки.

Тяжелый плеск. Словно что-то очень крупное и массивное не то нырнуло, не то вынырнуло. Звук был глухим, влажным. Он прокатился по тихой воде и замер, оставив после себя звенящую, настороженную тишину.

Мы оба разом подняли головы и уставились в темноту, на черную маслянистую гладь реки, по которой расходились круги.

Я посмотрел на Горбуна. Он не шелохнулся, но все его тело выражало предельную собранность. Он не испугался. Он… прислушивался. Как будто ждал, что этот звук повторится.

И в его каменном, непроницаемом лице я впервые с момента нашей встречи прочел не цинизм каторжника и не преданность слуги, а нечто иное — древний, первобытный страх перед чем-то, что было здесь задолго до нас и, возможно, останется здесь навсегда.

***

Следующее утро встретило нас прохладой и бодрящим запахом хвои. После вчерашнего успеха люди работали с удвоенной энергией. Но радость была приправлена тревогой, посеянной вчерашним ночным разговором.

Собрав всех, я объявил новые задачи.

— Степан, твоя бригада делится надвое. Первая — Артем, Завьялко, Федот — продолжают работу на шлюзе под началом Кондратия. Вторая — ты и Грива — займётесь вторым шлюзом и укреплением лагеря.

Степан, привыкший лишь к физическому труду, нахмурился:

— Второй шлюз — дело ясное, производительность поднимем. А жилище зачем укреплять, барин? Не понимаю. Крыша есть, дождь не намочит — и ладно. Не в палатах же царских живём.

Толпа одобрительно хохотнула. Оно и понятно — эти люди привыкли к суровым условиям и не видели смысла в излишествах.

Я посмотрел на него строго, вспоминая и леденящий взгляд тигра из чащи, и недавние слова Горбуна.

— Защита нужна не от дождя, Степан. От зверей. Волки, медведи… Нам нужны не дома, а крепость.

По лицам рабочих пробежала тень. Они были готовы к тяжёлому труду, но мысль о постоянной угрозе извне заставила их задуматься.

— Так точно, барин, — наконец кивнул Степан, теперь уже с полным пониманием. — Сделаем. Чтобы ни один зверь не сунулся.

Работа закипела с новой силой. Одни под руководством Горбуна продолжали намывать золото, другие взялись за укрепление лагеря.

Я наблюдал за работой, и на душе стало спокойнее. Теперь наш лагерь превращался в настоящий оплот в этом диком краю. Каждый вбитый кол, каждое укреплённое бревно были нашим ответом тайге, заявкой на то, что мы здесь не просто гости, а хозяева.

Стук топоров и скрежет пил наполняли воздух, сливаясь с вечным гулом Амура. Мы с Степаном и Гривой поднимали и вкапывали очередное толстое бревно, укрепляя северную стену самой постройки. Работа была тяжелой, пот лил с нас ручьями, но на душе у всех было спокойно — дело спорилось.

— Вот так бы всегда, — хрипло выдохнул Степан, вытирая лоб грязным рукавом. — Работаешь, и знаешь, что за труды твои — медяк честный получишь. А не… — он махнул рукой, не договорив.

— А не как раньше? — осторожно подсказал я, вставляя клин для следующего бревна.

Степан посмотрел на меня исподлобья, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, будто решившись.

— Да уж, барин, не как раньше.

— А что случилось то? Что ты да такого дошел — в переулках людей грабить начал?

— Докатился я, знаете ли… чего уж и говорить… — он помолчал, прислушиваясь к ритмичным ударам молотка Горбуна у шлюза. — Был я человеком семейным. В деревне под Воронежом. Землю пахал, как отец, как дед. Да господская земля, сами знаете, какая… еле-еле брюхо на ней набить можно было. А тут ещё неурожайные года подряд… голод.

Он замолчал, уставившись в стену тайги, но взгляд его был обращен куда-то далеко, в прошлое.

— Детишки… трое. Мал мала меньше. Жена, Катюха… Хорошая была баба. Терпеливая. С голоду пухли. Я на отхожий промысел пошел, на завод. Уголь рубил. Каторжная работа, но платили. Копейку. Я всё домой, всё домой… А потом… — голос его дрогнул, и он с силой вогнал лом в землю. — Письмо пришло. От соседа. Холера, мол, у вас… Всех… всех скосила. И Катюху, и ребятишек…

В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже Грива перестал стучать молотком.

— Я… я как с ума сошел. Не помню, как до дому добрался. Одни могилки… свежие… — Степан сглотнул ком в горле, его корявые, сильные пальцы сжали черенок лома так, что кости побелели. — Что мне после этого делать? Зачем? Опоился, как скотина. С завода выгнали. Пошёл по миру. Бродягой. А потом… В порт. А там… знаете, всякое отребье сбивается в стаи. Голод — не тётка. Сначала просто воровал, что плохо лежит. Потом… потом уже и на большую дорогу вышли. Грабили, кто послабее. Совесть, она, знаете ли, когда живот подведён, молчит. Только вот… с каждым разом всё противней себе становился.

Он умолк, переводя дух. Его рассказ был простым и страшным в своей обыденности. Судьба тысяч и тысяч людей, сломленных одной бедой.

— А тут… слух пошел про золото на Амуре. Про то, что тут каждый может разбогатеть. Мы с корешами — дай, думаем, попытаем счастья. Добрались сюда, а здесь… та же голытьба, те же шишки. И пошло опять по старой колее. Пока на вас не наткнулись.

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах, помимо усталости, читалась какая-то облегченная откровенность, будто он сбросил с души тяжкий груз.

— Вы тогда… не просто побили нас. Вы… выбор дали. Как будто встряхнули нас своими кулаками, словно разбудили. Как будто свет в конце тоннеля показали. Я уже и не надеялся, что можно по-другому. Честно.

Я кивнул, понимая его как никогда. Я и сам был беглецом, только из другого времени, и тоже отчаянно искал свой шанс начать всё с чистого листа.

— Прошлое — оно как шрам, Степан, — тихо сказал я. — Не исчезнет. Но можно сделать так, чтобы оно не болело. Ты сейчас не грабишь. Ты строишь. Защищаешь. Зарабатываешь. Это и есть тот самый другой путь.

Степан молча кивнул, снова взявшись за лом. И принялся работать, на этот раз шибчее раза в три.

Работа по укреплению лагеря кипела, как вдруг с реки донесся настоящий вопль, полный такого суеверного ужаса, что у нас у всех похолодело внутри. Это был голос Вани. За ним послышались возбужденные, испуганные голоса других рабочих.

— Барин! Идите сюда! — закричал кто-то. — Тут такое!

Мы с Степаном бросили бревно и побежали к шлюзу. Горбун уже стоял там, мрачный и настороженный, глядя на группу людей, столпившихся у самой воды. Ваня метался перед ними, его лицо было искажено страхом, он размахивал руками и что-то выкрикивал на своем языке, бросая тревожные взгляды на что-то черное, лежавшее на земле.

— Что случилось? — резко спроси я, подходя. — Ранен кто?

— Хуже, барин, хуже! — обернулся ко мне Артем, его глаза были круглыми. — Кость нашли! Страшенная!

Люди расступились, и я увидел. На мокром от воды и глины берегу лежала кость. Но не оленья, не медвежья. И даже не человеческая. Она была огромной, тяжелой, почти черного цвета, испещренной трещинами времени. Её длина была чуть ли не в полтора метра, а толщина у основания — с моё бедро. Она напоминала гигантское, неестественно прямое ребро или обломок бивня.

Ваня, увидев меня, бросился ко мне, хватая за рукав.

— Хозяин! Это Чулюгден! Кость Чулюгдена! — выпалил он, задыхаясь от ужаса. — Духи великанов, они под землей спят! Мы потревожили их логово! Мы разгневали духов земли! Это конец! Уйдем отсюда, пока они не проснулись и не растоптали нас! Очень плохая примета! Самая плохая!

Его паника начала передаваться другим. Люди перешептывались, крестились, смотря на кость с суеверным страхом. Даже видавший виды Степан смотрел на неё с нескрываемым опасением.

Я подошел ближе, опустился на корточки. Все затаили дыхание. Я стер пальцами комок глины, прилипший к кости. Она была невероятно массивной, древней. В голове что-то щелкнуло — воспоминания из школьных учебников, походы в краеведческий городской музей в другой жизни. Гигантские размеры, характерная структура, цвет…

Я поднял голову и посмотрел на перепуганные лица своих людей.

— Успокойтесь все! Это не кость великана.

Я обвел взглядом круг и, позволив себе легкую, ободряющую улыбку, закончил:

— Это… бивень мамонта!

Глава VIII

— Вы, что, в школе не учились? — спросил я, и тут же осекся, видя лица парней. Ну какая школа? Пришлось пояснять: — Это — мамонт.

Слово повисло в воздухе, никому ничего не говорящее. Мужики переглянулись в полном недоумении.

— Ма-монт? — с трудом выговорил Степан. — А это… чё оно такое, барин? Зверь такой?

— Зверь, — кивнул я. — Огромный. С бивнями, на слона похожий, и шерстью, как у медведя, только длиннее. В старину, давным-давно, когда мир был моложе, они по этой самой земле ходили. Тысячи их тут было. А потом — вымерли все. Остались только кости в земле. Это — одна из них.

— Вымерли? — переспросил Гришка, самый молодой. — А…, а отчего?

— Ледник их сковал, а может, люди древние всех перебили, — пожал я плечами. — Неважно. Важно, что это — просто старые кости. Такие же, как у лося или кабана, только очень большие. Они не опасны. Ваня, ты разве не видел их раньше? — спросил я, повернувшись к эвенку.

— Видел, — хмуро ответил тот. — Но мы всегда опасались их — плохой знак. Думали, кости великанов.

— Великанов! — усмехнулся я. — Придумаете же!

Я подошел к кости и толкнул ее ногой. Впрочем, а что им еще думать? Здоровенная какая.

— Видите? Обычная кость. Только древняя. Теперь, Артем, Грива, возьмите-ка её, оттащите в сторонку, к амбару, чтобы не мешалась тут. Аккуратно, не разломайте. Пусть лежит.

Мужики немного помедлили, но видя мое спокойствие, послушно подошли. Они с трудом, кряхтя, подняли тяжеленную находку и понесли ее, как бревно. Напряжение спало. Ваня, все еще бледный, но уже не истеричный, смотрел на удаляющуюся кость с осторожным любопытством.

— Мамонт… — пробормотал он, словно запоминая новое слово. — Значит, не дух…

— Не дух, — подтвердил я. — И золоту она не помеха. Так что берите лопаты!

Моя уверенность подействовала лучше всяких заклинаний. Степан первым хлопнул в ладоши и крикнул:

— Чего встали, как пни? Барин сказал — работать! Раз древний зверь золоту не мешал, и нам мешать не будет!

Работа закипела с новой силой. Но теперь в воздухе витало не суеверное отчаяние, а возбужденное ожидание. И когда через пару часов из-под пласта глины показался огромный, изогнутый, как серп месяца, второй желтоватый бивень, его встретили не криками ужаса, а дружным, полным изумления возгласом.

— О-о-ох! Гляди-ка! Еще один!

— Целый! Почти целый!

— Да больше первого! Видать отец его!

— Вроде с ноги? Глянь. У коровы такая же лопатка, только меньше.

Мы аккуратно извлекли находку и уложили рядом с первой костью. Потом нашли часть черепа, несколько позвонков, каждый — с добрую колоду.

К вечеру мы не только намыли свой обычный надел шлиха, но и собрали целую груду костей исполина. А рядом, гордый и новый, стоял второй шлюз, готовый с утра удвоить наши усилия. Запустить его мы не успели — стемнело слишком быстро. Придется на завтра делить команду надвое — одни будут работать на первом шлюзе, вторые — запускать еще одну линию.

***

Ужинали притихшие. Даже найденные кости мамонта и удачный день не могли полностью развеять мрачное предчувствие, которое, словно туман, поднималось от реки с наступлением темноты. Ночь тут, в этих диких местах, была такая же дикая, таящая в себе… черт его знает что таящая, но явно не дружественное.

Угли костра потрескивали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на бревна нашей хижины. Ваня, обычно болтливый, сидел, насупившись, и ковырял палкой в земле.

Решили поставить дозорных — Артема и Гриву на первую смену, с ружьем и свистком для тревоги. Остальные завалились спать. Я долго ворочался на своем жестком ложе, прислушиваясь к ночным звукам. Каждый шорох за стеной, каждый треск угасающего костра заставлял сердце замирать.

И вот, сквозь тяжелый, беспокойный сон, мне почудился крик. Короткий, обрывающийся, словно кто-то резко захлопнул дверь в кромешной тьме. Я мгновенно открыл глаза. В ушах стояла звенящая тишина. Приснилось? И сквозь нее — приглушенный, панический голос Гривы за стеной:

— Ребята! Вставайте! Артема нету!

Нет, не приснилось…

Мы высыпали из хижины, как ошпаренные, хватая кто топор, кто ружье. Ночь была лунной, но беззвездной, и от этого казалась еще более черной и густой. Грива, бледный как полотно, трясущимися руками показывал на край частокола.

— Стояли мы тут… Вдруг — шорох. Я обернулся к Артему, а его… уже нет! Только… только будто тень мелькнула, большая-пребольшая…

Мы зажгли смоляные факелы. Их трепещущий свет выхватил из мрака ужасную картину. У самого частокола, на мятой траве, темнело большое пятно — липкое и черное в отсветах пламени. Кровь. А от него, в высокий бурьян, уходил четкий, кровавый след. Волочащийся…

А еще я почувствовал знакомый звериный дух, густой и плотный.

Сердце у меня упало куда-то в сапоги. Мы молча, сжав в белых от напряжения пальцах оружие, двинулись по этому следу. Он вел вдоль реки, петляя между коряг и кустов. Пятна крови становились все чаще. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах свежей крови.

Мы прошли не больше ста шагов. След обрывался на небольшой поляне. Факелы осветили то, от чего у меня свело желудок. Клочья окровавленной одежды, да разбросанные, обглоданные останки — вот и все, что осталось от Артема. Быстро, молниеносно и с чудовищной силой расправился с ним зверь.

Все стояли в оцепенении, не в силах вымолвить и слова.

Ваня подошел ближе, его лицо в свете факелов было похоже на маску из старого, темного дерева. Он окинул взглядом место бойни, потом посмотрел на нас. Я удивился, потому что в его глазах не было ни страха, ни удивления. Лишь горькая уверенность.

— Тигр…

— Тот самый? — спросил я.

Эвенк кивнул. И еще тише добавил:

— Попробовал человечьего мяса. Теперь другое он есть не будет. Он теперь знает наш вкус. Он вернется. Обязательно вернется. За следующим.

Эти слова повисли в ночном воздухе, холодные и тяжелые, как свинец.

Мы молча, не глядя друг на друга, собрали то, что осталось от Артема, завернули в брезент и побрели обратно к лагерю. Похоронили тут же, на краю становища, всыпав в могилу несколько горстей того самого золота, ради которого он сюда пришел. Стояли над свежим холмиком, и каждый думал о своем. О том, что никакое золото не стоит этой цены. О том, что мы здесь не хозяева, а всего лишь мишени…

Вернувшись к костру, мы сидели, не находя слов. Спать не хотелось. Да и опасно. Частокол, который еще днем казался надежной защитой, теперь выглядел жалкими зубочистками против той силы, что пришла из ночи. Что можно было придумать? Капканы? Такие, чтобы удержать зверя в полтора-два центнера весом? Их просто не существовало. Ямы? Рвы? На их устройство уйдут недели, а тигр придет завтра. Или даже сегодня.

— Нужно дежурить не по двое, а по трое, — хрипло сказал Степан, ломая молчание. — С ружьями. Не спать.

— Он подкрадется неслышно, — безразлично возразил Ваня. — Как к Артему подкрался. Ты его и не услышишь.

— Так что же делать? — взорвался Гриша, вскочив. — Ждать, пока он нас по одному не перетаскает?! Бросить всё и бежать?!

— Бежать? — я посмотрел на него, и голос мой прозвучал устало, но твердо. — Куда? Он пойдет по следу. В тайге, на плоту… он все равно найдет. Он уже не отстанет. Пока не перебьет всех. Или…

Я замолчал. В голове, сквозь пелену усталости и страха, медленно, как луна из-за туч, начала проступать мысль. Отчаянная, безумная. Но единственная.

— Или мы не будем ждать, пока он придет за нами, — тихо закончил я.

Все взгляды устремились на меня.

— А что? — не понял Степан. — Что мы будем делать?

— Мы пойдем к нему сами, — сказал я, и в моих словах прозвучала та самая, окончательная решимость. — На охоту. На охоту за ним.

***

Я собрал всех до рассвета. Лица были серые, невыспавшиеся, у некоторых тряслись руки. Страх витал в воздухе, осязаемый, как запах дыма.

— С сегодняшнего дня добыча золота приостанавливается, — объявил я, и в моем голосе не было места для возражений. — Все силы — на безопасность. Пока мы не обезопасим лагерь, каждый из нас — просто дичь на потраве.

Я окинул взглядом испуганные, но готовые слушать лица и начал выкладывать план, который выстроил за бессонную ночь.

— Первое. Наш лагерь должен стать крепостью. Степан, бери людей и руби колья. Длинные, прочные. Мы вобьем их по всему периметру, вплотную друг к другу. Высота — минимум в два человеческих роста. Верхушки — заострить, как копья. — Я посмотрел на эвенка. — Ваня, найди колючий стланик, дикую малину — всё, что колется. Обложи этим частокол у основания. А еще… — я указал на пустые жестянки. — Собери их все. Привяжем на веревки и развесим на кольях. Любой, кто заденет веревку ночью, поднимет тревогу. Тигр не любит шума. Да и нам будет сигнал еще издали — успеем проснуться и быть готовыми.

Люди закивали, в их глазах появилась искра понимания и надежды. Конкретные дела были лучше парализующего страха.

— Второе. Огонь. Ночью гаснуть ничего не должно. Главный костер — вот здесь, в центре. И еще три поменьше — по углам лагеря. Дежурные следят, чтобы они не тухли. К кострам должен быть запас дров. Его собрать в светлое время суток. И нужно придумать настил, чтобы в случае дождя не затухло ничего. Плюс факелы. Много факелов. Их можно воткнуть в землю по периметру. Зверь хитер, но огня все равно боится.

Все вновь закивали.

— Третье. Еда. Никаких объедков под ногами. Все пищевые отходы — либо в костер, либо закапываем в глубокую яму в стороне от лагеря. Мясо, запасы — убираем в бочки и подвешиваем на высоких, крепких суках. Подальше от наших землянок. Запах крови и еды — это приглашение для него. Мы его больше не шлем.

Я сделал паузу, глядя на них. Самый важный пункт.

— Четвертое. Сторожевая вахта. Ночью спят не все. Двое дежурных у главного костра. Один бодрствует, второй дремлет, но в полной готовности. Сменяемся каждые четыре часа. Все шестеро, включая меня и Кондратия, — в очереди. Ружье наготове, рожок для тревоги на шее. Уснул на посту — подвел всех. Цена такой ошибки — жизнь.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием утреннего костра. План был суровым, он отнимал силы и время, но был логичным и вселял хоть какую-то уверенность.

— Вопросы? — спросил я.

— Нет, барин, — хрипло ответил Степан. — Всё ясно. Дело говорите.

— Тогда за работу. Грива, Федот — за лопаты, копаем ямы для кольев. Степан, Гришка — за топоры. Ваня, обходи периметр, ищи колючки. Кондратий, проверь все ружья, приготовь патроны и дрова.

Лагерь ожил, но это была уже не та, золотодобывающая суета — размеренные, четкие действия осажденного гарнизона, готовящегося к долгой и страшной осаде. Стук топоров, хруст веток, звон жестянок. Мы строили границу между жизнью и смертью. И каждый понимал, что от прочности этих бревен и бдительности дежурных зависит, по какую сторону этой границы он окажется следующей ночью.

***

На следующий вечер зверь пришел снова.

Мы сидели у костров, напряженно вслушиваясь в ночь. Жестяные банки на веревках позванивали от ветра, факелы трещали, отбрасывая ненадежные круги света. И вдруг — тишина. Звон банок с одной стороны частокола резко оборвался. Потом послышался глухой удар о бревно, скрежет когтей по дереву и низкое, глубокое ворчание, от которого кровь застыла в жилах.

Тигр был уже здесь, за частоколом, и нашел слабое место — где мы не успели навесить колючки.

— Тревога! — заорал Гришка, сорванным голосом, и затрубил в рожок.

Мы схватили ружья, бросились к частоколу, стреляя в темноту, в ту сторону, откуда доносился звук. Принялись палить, без разбору, наугад, видя лишь мелькнувшую в отблесках огромную, полосатую тень, которая бесшумно отпрыгнула от частокола и растворилась в кромешной тьме. Зверь ушел.

После этого в лагере воцарилось откровенное уныние. Никакое золото уже не могло обрадовать работников, когда вокруг гуляет тигр, желающий только одного — сожрать тебя.

Нужно было решать проблему кардинально.

Я размышлял как поступить, когда Кондратий, молчавший все это время, вдруг подошел ко мне.

— Он не уйдет, — хрипло и тихо произнес Горбун. — Зверь не уйдет. Пока не перебьет всех или пока его не убьют. Дайте мне ружье. Я пойду и подстрелю его.

Я посмотрел на него, на этого изможденного, изуродованного жизнью человека, в чьих глазах горел холодный, смертельный огонь. Я помнил, какой меткостью обладал Кондратий, но отправлять его на охоту одного — верная смерть.

— Одному идти опасно, — отрезал я. — Пойдем… вместе!

Это было единственным верным решением. Я — хозяин этих земель и я взял ответственность за этих людей. Значит мне и решать эти проблемы.

Горбун кивнул, не удивляясь моему решению. И только остальные выпучили глаза, когда я сообщил что иду на охоту.

Мы взяли два самых надежных ружья, набили полные патронташи. Я прихватил еще и револьвер за пояс. Мы вышли из лагеря, когда ночь только-только начала отступать, уступая место предрассветной, серой мути. Самое опасное время.

Кондратий двинулся первым. Его глаза, казалось, впитывали каждый сломанный былинок, каждую вмятину на влажной земле. Он читал звериный след, как книгу. Годы, проведенные в бегстве в лесу, давали о себе знать. Я невольно подивился.

— Сюда, — бросил Кондратий через плечо. — Тут он был. Прошел вдоль ручья. Воду любит. Скрывает след.

Я попытался рассмотреть следы, но ничего не увидел. И как только Кондратий смог хоть что-то приметить? Впрочем, если быть особенно внимательным, то можно разглядеть сломанную травинку. А вон там чуть примята почва.

Мы двинули дальше. Кондратий то замирал, показывая мне рукой на едва заметный отпечаток лапы на мшистом камне — огромный, с четкими оттисками пальцев. То опускался на колено, разглядывая примятую траву.

— Не спешит, — прошептал он. — Крадется. Чувствует, что за ним идут. А может, просто сытый.

След вел нас не по прямой, петляя. Вот здесь тигр остановился, постоял, принюхивался — Кондратий показал на два четких отпечатка, стоящих рядом. Вот здесь перепрыгнул через упавшее бревно, даже не задев его. Я смотрел на его сгорбленную спину и понимал, что вся его жизнь — бегство, охота, выживание в самой суровой школе — подготовила его для этого момента.

Мы углубились в самую чащу, где царил полумрак даже днем. Воздух был густым и влажным. Кондратий вдруг замер, поднял руку. Его ноздри расширились и сейчас он сам напоминал дикого зверя.

— Чувствуешь? — едва слышно выдохнул горбун.

Я втянул воздух. Среди запахов хвои, гниющих листьев и сырой земли висел едва уловимый, но отчетливый запах. Сладковатый, тяжелый, звериный. Мускус. Запах тигра.

Зверь был близко. Где-то здесь, в этом сером, неподвижном хаосе стволов и ветвей, он ждал. И теперь охота шла на нас. Мы обменялись с Кондратием одним лишь взглядом. Оба понимали. Следопытство закончилось. Теперь начиналось противостояние.

Но организм решил иначе.

Вернулась боль в колене. Сначала — лёгкое, почти приятное напряжение, как будто сустав просыпается. Потом — тупая, ноющая боль, которую можно перетерпеть. Потом…

— Тише, — Кондратий поднял руку, замер.

Я замер тоже, вжавшись в ствол старой лиственницы. Смола липла к руке, но я не обращал внимания. Весь превратился в слух.

Лес молчал. Не просто тихо — мертво. Даже птицы притихли. Только где-то далеко, за буреломом, хрустнула ветка.

Один раз. И больше ничего.

— Чует, — одними губами сказал эвенк. — Или слышит. Не дыши.

Коленка пульсировала, отдавая тупой болью в бедро. Я старался не переносить вес на левую ногу, но стоять на одной было неудобно, и я всё равно чуть-чуть присел — и тут же выпрямился, потому что от сгибания боль стала острее.

Чёрт.

Кондратий сделал шаг. Ещё один. Я двинулся следом, стараясь ступать в его следы, но коленка не слушалась — нога пошла чуть в сторону, под листву попал сухой сучок, и он треснул с отвратительным, слишком громким звуком.

Горбун обернулся. В его глазах не было злости — только досада. Усталая, привычная. Как будто он ждал этого.

— Больно? — спросил он одними губами.

— Терпимо, — соврал я.

Он ничего не сказал, только кивнул в сторону, где, по его расчётам, залёг зверь, и продолжил путь — ещё медленнее и ещё осторожнее.

Я шёл за ним и ненавидел каждую секунду. Ненавидел свою ногу. Чужую ногу.

Потому что своя — та, прежняя, которая осталась в двадцать первом веке вместе с кредиткой и ключами от квартиры, — никогда бы так не подвела. Та нога бегала полумарафоны. Та нога держала меня на скользкой доске для серфинга. Та нога не боялась ни грязи, ни холода, ни этой дурацкой тайги.

А эта…

Мы вышли на небольшую прогалину. Иван опустился на корточки, пальцами потрогал примятую траву. След. Большой, глубокий, с чёткими отпечатками подушечек.

— Здесь прошёл. Недавно. Час назад, может, меньше.

Мы замерли, вжавшись в стволы огромных кедров. Я скинул с плеча оружие. Мускусный запах был теперь густым и одуряющим, заполняя собой всё пространство. Сердце колотилось где-то в горле, каждый нерв был натянут до предела. Лес вокруг, казалось, вымер, затаившись вместе с нами.

— Тигр… — выдохнул вдруг Кондратий, глянув куда-то в сторону густой чащобы.

Я даже не успел переспросить.

Он просто вышел из-за завесы папоротников в двадцати шагах от нас. Медленно, величаво. И бесшумно. Его огромная голова с широкими скулами была опущена, а глаза, два горящих халцедоновых камня, были прикованы к нам. В такой близи он был еще массивнее. Полосы на его шкуре сливались с тенями, делая его почти невидимым в полумраке.

Несомненно это был тот самый тигр, которого мы увидели самый первый раз. И тот самый, что сожрал Артема — кровавая шерсть еще топорщилась под подбородком.

Тигр не зарычал. Просто изучал нас, глядя не мигая и не отрывая взгляда. Холодное, безразличное превосходство. Он тут хозяин, а мы — лишь непрошеные гости, которые слишком далеко зашли.

Время остановилось. Я видел, как мышцы на плечах зверя играют под кожей, готовые к броску. Видел, как Кондратий из соседнего укрытия медленно, сантиметр за сантиметром, поднимает свое ружье.

И вдруг взгляд тигра сместился. Он уставился прямо на меня. Выбор сделан.

Всё произошло за долю секунды. Его тело сжалось в тугую пружину. Я не видел толчка — лишь только сам прыжок. Огромная полосатая туша оторвалась от земли, превратившись в размытую молнию, несущуюся прямо на меня.

Но я был готов. Адреналин, страх, ярость — всё это слилось в одном четком, отработанном движении. Плечо, приклад, оружие, спусковой крючок. Не думать, не целиться — действовать.

Грохот выстрела разорвал тишину, оглушительный, как удар грома. Я почувствовал отдачу, вдавившую приклад в плечо.

Прыжок тигра не прервался. Но он изменился. Из мощного, расчетливого броска он превратился в судорожный, неуправляемый полет. Моя пуля нашла свою цель. Огромное тело со страшным глухим стуком врезалось в землю, подняв облако прелых листьев и хвои, всего в трех шагах от меня.

Тигр не издал ни звука. Лишь судорожно вздохнул, и его могучее тело выгнулось в последней, предсмертной судороге, а потом обмякло, став просто огромной кучей меха и мышц. Два зеленых огня погасли.

Я стоял, не в силах пошевелиться, с застывшим на спусковом крючке пальцем, все еще целясь в пустоту. Воздух пах дымом и кровью.

Кондратий вылез из-за дерева, его ружье было все еще наготове. Он молча подошел к туше, ткнул стволом в бок. Никакой реакции.

— Готов, — хрипло констатировал он.

Тишина.

Оглушительная, звенящая, абсолютная. После рёва зверя, треска ломающихся сучьев, собственного надрывного дыхания — эта тишина была оглушающей. Я едва ли слышал сейчас Кондратия.

— Вы в порядке?

Я стоял, опираясь на дымящийся ствол ружья, и не чувствовал ног. Только теперь до меня стало доходить.

Я опустил взгляд.

Зверь лежал в паре метров от меня. Огромный, полосатый, ещё секунду назад бывший самой смертью. Теперь — просто груда мяса, меха и костей. Его могучие лапы, способные переломить хребет лосю, были безвольно раскинуты. Зеленые, фосфоресцирующие глаза, всего миг назад прожигавшие меня насквозь, потухли, став просто стеклянными шарами.

Он мог убить меня.

Эта мысль вонзилась в мозг ледяной иглой. Не абстрактная «опасность», а простая, физиологическая правда: эти клыки, длиной с мой палец, могли разорвать мне горло секунду назад. Эти когти — вспороть живот. Один прыжок. Один неверный шаг. Осечка ружья.

Перед глазами поплыли картинки, как в замедленной съёмке. Поворот огромной головы. Напряжение в плечах хищника. Мгновение, за которое решалась бы всё. Я видел себя уже мёртвым, растерзанным, лежащим рядом с этим зверем. И от этого осознания стало нечем дышать.

Кондратий протянул мне фляжку с водой. Я плеснул себе на лицо. Немного успокоился.

Мы молча перевели дух. Смертельная угроза, висевшая над нами днями, была устранена. Мы победили. Пора было возвращаться с хорошей новостью в лагерь.

Опустошенные, но живые, мы повернули назад, к лагерю. Идти было легче, дышалось свободнее. Мы прошли полсотни шагов, как вдруг Кондратий, шедший впереди, резко замер. Он не сказал ни слова, просто опустился на корточки, уставившись на землю. Его спина снова стала напряженной, как в ту ночь у костра.

— Еще один тигр? — одними губами прошептал я.

— Нет, — покачал тот головой. — Другой след.

Я подошел. На влажной, черной земле, рядом с нашими следами, отпечатался другой. Четкий след сапога. Крупный, с глубоким протектором. След, которого не должно было быть здесь. Никто из нашей команды не ходил в эту часть леса.

Кондратий поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни капли облегчения после победы. Там была прежняя, знакомая настороженность.

— Чужак, — проскрипел он тихо, указывая пальцем на след, уходивший вглубь чащи. — В лесу посторонний.

Глава IX

Мы молча стояли над четкими отпечатками сапог.

— Двое, — Кондратий провел пальцем по краю более четкого следа. — Один крупнее, тяжелее. Второй — полегче. Стояли тут… — он окинул взглядом поляну, — за деревьями. Долго. Смотрели.

— Наблюдали? — спросил я у самого себя.

И тут, словно удар грома среди ясного неба, в памяти всплыло то, что я все это время списывал на усталость и ночные кошмары. Первая ночь в лагере. Призрачные пары глаз в темноте, которые растворились, стоило мне встрепенуться. Я был уверен, что это галлюцинация, порождение стресса и незнакомого мира. Но…

— Черт… — вырвалось у меня. — Они были здесь с самого начала. Еще до тигра. Я… я видел их. В первую же неделю. Подумал, что померещилось.

Кондратий медленно повернул ко мне свое каменное лицо. В его глазах не было удивления.

— Не спят, пока мы золото моем, — хрипло проговорил он. — Наблюдают, пока мы заняты.

А может это люди Огнева? Следят, докладывают хозяину. Или кто-то иной? Староверы-отшельники? Беглые? А может и вовсе те, кто был здесь до нас? Кто считает эту землю своей?

— Что будем делать? — спросил меня горбун.

Перед нами встал выбор, от которого зависела судьба всего предприятия.

Вернуться за подмогой? Это означало потерять несколько часов. За это время незнакомцы могли уйти так далеко, что мы уже никогда их не найдем. Они снова растворятся в тайге, оставаясь невидимой угрозой у нас за спиной. Мы будем жить в вечном страхе, ожидая удара из темноты.

Преследовать их вдвоем? Это безумный риск. Мы оба были измотаны охотой на тигра. Мы не знали, кто эти люди, сколько их на самом деле и как они вооружены. Войти в их логово, куда они нас, возможно, и заманивали, было чистым самоубийством.

Я смотрел на следы, уводящие в зеленый, безмолвный мрак чащи.

— Они не уйдут с этой земли, — тихо проговорил я, приходя к главному выводу. — Если бы хотели уйти или напасть — сделали бы это уже давно. Скорее всего ждут реакции. Проверяют нас.

Я посмотрел на Кондратия. Тот согласно кивнул.

— Но мы не можем ждать. И мы не можем идти за ними. Слишком опасно.

Горбун вновь кивнул, соглашаясь.

— Значит, нам нужно заставить их выйти к нам, — заключил я, и в голове начал складываться отчаянный, но единственно верный план. — На наших условиях. Мы вернемся в лагерь. А потом… потом мы сделаем то, чего они от нас никак не ожидают.

— И что? — хрипло спросил Кондратий.

— Мы не будем прятаться. Мы выйдем к ним навстречу. Но не с оружием. С предложением.

Кондратий удивленно поднял бровь.

— Но…

— Вряд ли это враги. Если были бы таковыми, то давно бы уже убили. По крайней мере нас с тобой, пока мы тут следы их разглядывали. А раз не убили, значит враждовать не хотят. Поэтому мы устроим им встречу. Открыто. На нейтральной полосе. Мы покажем, что знаем о них, что не боимся их, но и не хотим войны. Мы предложим им… поговорить. Покажем, что мы с миром.

Это была колоссальная авантюра. Но что оставалось? Бесконечно ждать удара в спину? Вести партизанскую войну в тайге, забросив золото? Нет. Нужно было поднять ставку. Сделать ход, который они не смогут проигнорировать.

Мы развернулись и пошли прочь от следов, оставляя призраков в их лесу. Но теперь мы знали, что не одни. Следующая наша битва будет не за жизнь, а за будущее. И сражаться в ней придется не свинцом, а нервами и умом.

***

Возвращение в лагерь было похоже на триумфальное шествие. Сначала — недоверчивое молчание, вытаращенные глаза. Потом, когда до всех дошло, что кошмар, висевший над нами все эти дни, окончательно развеян, лагерь взорвался ликующими криками. Даже вечно хмурый Степан развеселился.

— Зверя пришибли! — закричал Гришка. — Теперь уж точно никто не помешает!

— Опасности нет.

Эти слова, произнесённые мной, стали для всех сигналом. Камень страха, давивший на шею, свалился. И на следующий же день работа закипела с удвоенной, нет, с утроенной силой. Застучали молотки — мы окончательно довели до ума второй шлюз и принялись за добычу.

Лопаты летали в руках старателей, словно сами по себе. Золото, которое мыли, теперь казалось не просто заработком, а заслуженной наградой за пережитую осаду. Смех, шутки, деловые переклички — лагерь ожил, и в этой суете и надежде было что-то прекрасное и хрупкое.

Однако в этой всеобщей эйфории двое — я и Кондратий — оставались островком молчаливой тревоги. Каждое утро на рассвете и каждый вечер перед закатом мы, не сговариваясь, брали ружья и уходили. Недалеко. Просто обойти периметр. Осмотреть опушки, проверить песчаные отмели у реки.

Первые два дня следов не было. Ничего. Чаща стояла стеной, безмолвная и, казалось, безразличная. Я начал понемногу сомневаться. Может, и правда, испугались? Увидели, как мы справились со зверем, и решили не связываться? Может, эти «глаза в ночи» и впрямь были просто игрой больного воображения? А может, и вовсе ушли прочь из этих мест, увидев что оно уже занято.

— Слишком тихо, — как-то утром хрипло проронил Кондратий, вглядываясь в узкую, заросшую папоротником лощину за нашим частоколом.

— Может, ушли, — предположил я, больше чтобы убедить себя.

Горбун лишь покачал головой, не отрывая взгляда от зелёной чащи.

— Ждут, когда потеряем бдительность, — озвучил мои мысли он.

На третий день мы нашли. На старой звериной тропе, ведущей к горам. Окурок. Самокрутка, аккуратно потушенная. Кондратий поднял ее, понюхал, размял в пальцах.

— Не наш табак, — заключил он. — Крепкий. Дорогой. И следы зубов… ровные. Не старательские. Все на месте. У нашего то брата редкость такое!

Значит не ушли. Сменили тактику. Открытого наблюдения больше не было. По всем следам было видно, что старались скрыть свое присутствие — и следы в грязи прикрыли травой, и держались на почтительном расстоянии.

Мы с Кондратием молча возвращались в лагерь, к гомону и стуку работы. Я смотрел на своих людей, с таким рвением орудующих лотками и лопатами, на их спокойные, уверенные лица. Они радовались жизни, веря, что самое страшное позади.

А я знал, что самое страшное, возможно, еще впереди.

***

Работа кипела. Солнце палило нещадно, но никто не жаловался. Свист промываемого песка, скрип тачек, мерный стук кайла — эти звуки сливались в приятную симфонию труда. Я как раз обсуждал со Степаном план укрепления одного из растяжек шлюза, когда с другого конца промывочной линии раздался резкий, срывающийся крик.

— Дай сюда, я ж его первый заметил!

— Отстань, Грива, руки прочь! Я его поднял!

Голоса были не просто возбуждёнными — в них звенела та самая, первобытная жадность, которую я так боялся разбудить. Все повернулись на шум. Я же сразу бросился туда, чувствуя, что затевается что-то нехорошее. Не сейчас. Только не сейчас.

Грива и Завьялко, два обычно спокойных работяги, стояли друг напротив друга, как два взъерошенных петуха. Лица багровые, кулаки сжаты. Между ними, на мокром от воды краю лотка, лежал самородок. Не крошечная чешуйка, а солидный, с косточку спелой сливы, комок почти чистого золота, тускло блестящий на солнце. Он стоил, вероятно, месячного, если не больше, заработка каждого из них.

— Я говорю, я лотком ворочал, а он — хвать! — выкрикнул Грива, его глаза горели обидой и злостью.

— Врёшь всё! Он в песке лежал, я его и поднял! — рявкнул Завьялко, делая выпад, чтобы схватить золотину.

— Да я тебя!

— А ну прочь! Как со старшим говоришь, зелень?!

Они уже готовы были схватиться, как я вклинился между ними, оттолкнув обоих.

— Стоять! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив их замереть. — Руки убрать. Что здесь происходит? Драться из-за каждого камешка собрались?

— Барин, он… — начал Завьялко.

— Он ворует! — перебил Грива.

Вокруг уже столпились остальные. Подошел и Степан, явно не довольный тем, что его люди затеяли такое.

— Это не я ворую, это ты воруешь!

— Да я тебя…

— Молчать! — отрезал я. — Грива, давай по порядку. Что случилось?

— Да вот, золото нашли, — немного растерявшись, просто ответил тот, кивнув на самородок.

— И? Решили его себе забрать?

— Просто… — начал Грива и осекся.

— Просто — что? — с нажимом спросил я, но тот промолчал.

Все стало понятно. Парни нашли самородок и жадно взыграла в крови. Захотели присвоить.

— Я промывал! Он выкатился! — с жаром выпалил Грива, пытаясь себя хоть как-то оправдать.

— Завьялко, — я повернулся к нему. — Ты что делал?

— Я породу подвозил, барин. Увидел, он в отвале блеснул, в песке. Поднял.

Я посмотрел на самородок, потом на них обоих. Правда, скорее всего, была где-то посередине. Самородок мог выпасть из лотка Гривы, когда он переворачивал его, и Завьялко, подвозивший тачку, заметил его первым. Установить, кто был «правее», было невозможно.

Но суть была не в этом. Суть была в другом.

Я медленно поднял самородок. Он был тяжелым, холодным.

— Так, — сказал я, и в наступившей тишине было слышно лишь журчание воды. — Слушайте все. Этот кусок золота принадлежит артели. Он добыт общим трудом. Ни тобой, Грива, ни тобой, Завьялко. Всеми нами. И не важно кто где был. Мы все делаем одно дело.

Я положил самородок в небольшую замшевую сумку, висевшую у меня на поясе — «общак», куда мы складывали всю дневную добычу перед вечерним пересчетом.

— Значит, он идёт в общий котёл, — объявил я. — И будет поделён в конце месяца, как и всё остальное. По установленной доле.

— Это нечестно! — вырвалось у Гривы.

— Нечестно? — перекрыл я их, и в голосе моём зазвенела сталь. — Это по справедливости. Потому что иначе завтра вы начнете друг друга резать из-за каждой блёстки. А послезавтра кто-нибудь решит, что его рука имеет право на всё золото в тачке соседа. Мы здесь — артель. Мы работаем вместе. И богатеем — тоже вместе. Кто с этим не согласен — вот дорога. Можете идти искать свои самородки в одиночку. Посмотрим, как долго вы проживёте в тайге с полной сумкой золота.

Я окинул взглядом всех собравшихся. Некоторые, особенно те, у кого в глазах читалась жадность, потупились. Степан мотнул головой в знак согласия.

— Всё понятно? — спросил я, глядя на Гриву и Завьялко.

Те, всё ещё хмурые, нехотя кивнули.

— Тогда работаем дальше. И чтоб я больше такого не видел.

Конфликт был потушен. Но осадок остался.

К вечеру Степан наказал обоих — выпорол как шкодливых учеников так, что сидеть они потом не могли еще неделю.

***

На следующий день, ближе к обеду, Эвенк Ваня подошел ко мне с необычно торжественным видом. В глазах — загадочный блеск.

— Ты чего задумал? — спросил я.

Эвенк лишь хитро улыбнулся.

— Пошли, — кивнул он мне.

— Куда?

— Там узнаешь.

Он отвел меня к кострищу, вокруг которого уже собрались остальные члены артели.

— Вот! — сказал Степан и протянул мне аккуратно свернутую и вычищенную шкура тигра. Рыже-черные полосы сливались в причудливый, грозный узор, а сама шкура была тяжелой и плотной, пахнущей дымом и дубильными кореньями. — Подарок!

— Бери, барин, — сказал эвенк. Его обычно хмурое лицо было серьезным, почти благоговейным. — Ты хозяина тайги победил. По нашему обычаю, сила его теперь твоя. Его зоркость, его ярость, его власть над лесом. Носить шкуру — значит говорить духам, что ты принял эту силу. Они будут знать и уважать.

— Ванька предложил, его идея, — сказал Степан. — Он же и выделкой занимался.

Я взял шкуру. Она была невероятно тяжелой.

— Спасибо, — только и смог вымолвить я, удивленный таким подарком.

Вечер у костра в тот день был особенным. Настроение у всех было приподнятое. Запах жареной рыбы и дичи смешивался с дымом. Я сидел, прислонившись к бревну, и накинул на плечи ту самую тигровую шкуру. Мех был грубым и колючим, но приятно согревал натруженную спину.

Рабочие, видя меня в этом одеянии, поглядывали с новым, невольным уважением.

Ради такого дела я даже дал послабление — позволил всем выпить по доброй чарке водки, для настроения.

Настроение и в самом деле у всех улучшилось, заговорили, обсуждая день и гремя ложками, поедая горячую сытную похлебку.

— Ваня, — обратился я к эвенку, сидевшему по другую сторону костра. — А расскажи-ка про этих духов. Кто они такие? Как с ними жить, чтобы не прогневать?

Ваня помолчал. Все разговоры сразу же стихли. Для моих городских работяг это был как будто вход в другой, неведомый и полный тайн мир. К тому же надо отдать должное, эвенк умел рассказывать истории.

— Лес не пустой, — начал Ваня, и его голос приобрел напевность сказителя. Эвенк и сам был не прочь рассказать пару-тройку историй, внимание он любил. — В каждом камне, в каждом дереве, в ручье — свой хозяин-дух. Самый главный — Хозяин Тайги. Он старый, как горы, мудрый. Он может помочь охотнику, если тот уважает лес. А может и с пути свести, если охотник жадный, злой, если зря дерево срубил или зверя без нужды убил.

— А как он выглядит? — с любопытством спросил Гришка. И кивнул на шкуру. — Как тигр?

— Он не имеет вида. Он — как ветер. Или как тень между деревьями. Но иногда является в облике старого седого медведя.

— Или как тигр? — кивнул на мою шкуру Степан.

— Нет, — покачал головой эвен. — Это был злой дух. С ним шутки плохи.

— А что, есть еще и другие?

— Есть дух Воды. Женщина. Красивая, но холодная.

Мужики оживились.

— Женщина говоришь? Красивая?

— С ней шутки плохи. Может утопить, а может рыбой одарить. Ей перед рыбалкой нужно гостинец кинуть — крошки хлеба, щепотку табаку. Есть дух Огня, старик с длинной седой бородой из дыма. С ним разговаривать нужно, угли поправлять, благодарить за тепло. А если на него плюнуть или мусор в огонь бросить — он обидится, и еда горелой станет, а в доме холодно.

Ваня рассказывал долго. О духах гор, о духах-хозяевах зверей, о злых «абаахи», что бродят по ночам и могут наслать болезнь, косясь при этом на Кондратия.

Когда истории закончились и все разошлись по своим делам, я остался сидеть у догорающего костра, кутаясь в тигровую шкуру. Я смотрел на угли, в которых угадывались черты бородатого старика-Огня, и прислушивался к шуму леса. Теперь это не был просто шум. Это был голос. Голос Хозяина Тайги, духов Воды и Ветра. И, возможно, впервые с тех пор, как я очнулся в этом времени, я почувствовал не страх перед этим миром, а начало диалога с ним.

***

Веселье у костра было в самом разгаре. Отголоски смеха и рассказов ещё витали в воздухе, когда тишину ночи внезапно разорвал отдалённый, но быстро приближающийся топот. Чёткий, строевой — топот нескольких лошадей. Смех оборвался на полуслове. Все замерли, вглядываясь в темноту за пределами круга света.

Из мрака, как призраки, выехали всадники. Шестеро. В тёмно-зелёных мундирах, с винтовками за спиной и шашками на боку. Казаки. Их лица под форменными папахами были суровы и непроницаемы. Лошади, могучие дончаки, фыркали, выбрасывая в холодный воздух клубы пара.

Незваные гости без приглашения въехали в центр лагеря, заставляя моих людей поспешно отскакивать.

Предводитель, казачий седоусый офицер, медленно осмотрел наш лагерь. Я мысленно поблагодарил Степана, который настоял укрыть шлюз и все оборудование брезентом — от посторонних глаз. Это хорошо. Пока казаки не знают точно чем мы тут занимаемся, тем лучше.

Взгляд офицера скользнул по мне, сидящему на бревне в тигровой шкуре, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления, но тут же погасло.

— Кто здесь старший? — его голос был низким, властным и не терпящим возражений.

Я медленно поднялся, откинув шкуру с плеч, чтобы он видел, что под ней нет оружия в руках. Но поза моя была прямой, а взгляд — спокойным и твёрдым.

— Я. Купец первой гильдии Громов. Чем обязан?

Офицер презрительно скривил губу.

— Знаю я ваши гильдии, купец. Самовольная добыча золота на казённых землях без разрешения Горного управления — есть преступление. По распоряжению Амурского казачьего войска, все работы здесь прекращаются. Лагерь — свёртывается. Вы и ваши люди — убираетесь отсюда. Сию минуту.

В лагере воцарилась мёртвая тишина. Слышно было, как потрескивают угли в костре. Я видел, как у Степана побелели костяшки на сжатых кулаках, как Ваня съёжился, готовясь к худшему.

Я сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Я не кричал. Говорил тихо, отчеканивая каждое слово, но так, чтобы слышали все.

— Во-первых, представьтесь.

Офицер совсем по лошадиному фыркнул.

— Есаул Дьяков меня зовут, Амурское казачье войско. Цели просты — вы сворачиваете эту самовольную деятельность и убираетесь с казённой земли. Сию минуту.

Я не моргнул глазом.

— Есаул Дьяков, откуда у вас информация, что здесь ведётся какая-либо «самовольная деятельность»? Мы ведём геологоразведочные изыскания. И, во-вторых, — я сделал шаг вперёд, глядя ему прямо в лицо, — на каком основании отряд казаков вторгается на частную территорию, арендованную на законных основаниях?

Дьяков усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья.

— Геологоразведочные? — он мотнул головой в сторону крытых лотков и шлюзов. — Не позорься, купец. Меня не проведешь. А что до основания… — он выпрямился в седле, и его голос зазвенел холодной сталью. — Я тебе сейчас его покажу.

Офицер медленно, не спеша, провел рукой по эфесу шашки.

— Вот моё основание. И шесть стволов моих казаков. Хватит?

Воздух натянулся, как струна. Я продолжил смотреть Дьякову в глаза, не отводя взгляда.

— Понятно, — сказал я тихо. — Значит, закон и подписанные губернатором бумаги для вас — пустой звук. Вам важнее грубая сила.

— Закон здесь пишем мы, — отрезал Дьяков. — Мы здесь — и есть закон. И мой закон говорит: уходите. Пока можете.

— А мой закон, — парировал я, и в голосе моём впервые прозвучала сталь, — говорит, что я не отдаю то, что добыл честным трудом и оплатил по всей форме. И не покидаю свой лагерь по первому свисту. У вас есть приказ? Покажите его. Нет? Тогда это не приказ, а разбой на большой дороге. И с разбойниками у меня разговор короткий.

Я кивнул Степану, тот вышел вперед. В руках у него было ружье. Следом за Степаном вышли и другие — кто с топором, кто с ломом, кто с дубиной.

— Хочешь крови? Это я могу устроить, — ответил я.

Лицо Дьякова исказила гримаса злобного восхищения.

— Храбро, купчина. Очень храбро. Но кровь будет не только моей.

— Я вас понял, господин офицер. Но я и мои люди никуда не уйдём. Мы здесь на законном основании. Мы вложили в это дело силы, время и деньги. Мы не самовольщики, а предприниматели, развивающие край. И я не собираюсь сворачиваться из-за устного распоряжения, которое противоречит подписанным губернатором документам.

Его лицо стало каменным. Он пришпорил коня, и тот сделал шаг ко мне, нависая могучей грудью.

— В последний раз говорю, купец. Уходите по-хорошему.

— А в последний раз отвечаю, — мои слова повисли в морозном воздухе. — Нет. Мы остаёмся.

Офицер медленно кивнул, его глаза сузились до щелочек. Он отъехал назад, к своим казакам, и развернул коня ко мне боком.

— В таком случае, — его голос прозвучал зловеще спокойно, — мне приказано в случае сопротивления… убить всех до единого. Чтоб другим неповадно было. У вас до утра. На рассвете мы вернёмся. Если застанем вас здесь — будет бойня.

Он резко дернул поводья, и, не оглядываясь, в сопровождении своего отряда, выехал из лагеря, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился.

Глава X

После ухода казаков в лагере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев. Все веселье как метелкой смело. Его сменила растерянность. Все смотрели на меня. Ваня, Степан, Гришка — во всех глазах читался один и тот же немой вопрос: «Что будем делать?»

Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос…

Принять бой? Шестерых конных, отлично вооруженных и обученных казаков против нашей разношерстной артели? Это равносильно самоубийству! Даже если бы каким-то чудом мы отбили бы первую атаку, за ней последовала бы вторая, третья. Нас бы стерли с лица земли, как и обещал Дьяков.

Бежать? Бросить всё — шлюзы, инструменты, надежды? Нет. Точно нет. Это будет означало не просто разорение. А поражение. И потерю лица навсегда. Это точно не про меня и пасовать при первой же трудности я не буду никогда.

Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя тяжесть взглядов своих подчиненных. Вся надежда была на меня. И я не мог их подвести.

— Бой принять не можем, — тихо, но четко сказал я, ломая тягостное молчание. — Это верная гибель.

— Так что же? Бежать? — с отчаянием в голосе спросил Гришка и тут же получил затрещину от Степана. — Чего?

— Бежать собрался? — злобно спросил Степан.

— Нет, я просто…

— Вот и молчи!

— Бежать и в самом деле не будем, — кивнул я.

— А что же…

Я глянул на Кондратия — он молча подошел к тому месту и принялся разглядывать следы. Потом, повернув ко мне голову, покачала головой, давая понять — это не те самые люди, чьи следы мы видели в лесу. Значит есть кто-то еще…

И тут, словно вспышка молнии в ночном небе, меня озарило. Кто-то еще… Те, кто был здесь до нас. Те, для кого казаки с их «законом» были такими же чужаками, как и мы.

— Будем искать… союзников, — закончил свою мысль я.

— Каких еще союзников? — хрипло спросил Степан. — Казаки тут хозяева. Кто против них пойдет?

— Не против казаков, — поправил я его. — Против общего врага.

Все непонимающе глянули на меня и я рассказал им про следы, которые мы увидели с Кондратием.

Ваня, до этого молчавший, резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с суеверным страхом.

— Духи леса? Люди-тени? — прошептал он. — Барин, это опасно. Мы не знаем, кто они. Они могут убить нас первыми.

— Они могли сделать это уже давно, — возразил я. — Но не сделали. Они наблюдают. Значит, мы им интересны. А сейчас у нас появился общий интерес — эти казаки. — Я повернулся к Степану и Кондратию. — Собирайтесь. Берите оружие, патроны, еды на два дня. Мы идём.

— Куда? — Степан всё ещё не понимал.

— В гости. К тем, кто за нами следит. Будем искать их лагерь. Будем рисковать. Это единственный шанс.

Кондратий, не говоря ни слова, уже наполнял свой походный мешок сухарями и патронами. Его действия были красноречивее любых слов. Степан, посмотрев на него, тяжело вздохнул и кивнул.

— Ладно, барин. Идём на край света, раз надо. Лучше уж с призраками воевать, чем тут, как куропатки, под выстрелами сидеть.

Через полчаса мы были готовы. Я оставил лагерь на Ване, приказав держать оборону, но не стрелять первыми. Трое против невидимой угрозы в ночном лесу — отчаянная авантюра. Но это был наш единственный ход. Мы шагнули за частокол, оставив позади испуганные лица и уходя в чёрную, безмолвную пасть тайги, на поиски союза с теми, кого мы даже не знали.

***

Мы шли молча, сосредоточившись на следах, которые то появлялись, то пропадали. Лес постепенно менялся: сосны и кедры стали редеть, уступая место чахлым, искривлённым лиственницам, а воздух наполнился тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом. Земля под ногами из упругой хвойной подстилки превратилась в зыбкую, пружинящую почву.

— Стойте, — хрипло бросил Кондратий, замирая на краю прогалины.

Мы вышли на край обширного, открытого пространства, уходящего в серую, туманную даль. Не озеро и не луг. Болото. Бескрайнее, покрытое ржавой водой, кочками бурой осоки и чахлыми кустами багульника. В воздухе стоял гулкий звон — комары и мошкара вились тучами.

— На карте этого нет, — мрачно констатировал я, доставая свой схематичный набросок и делая пометки — не помешает.

— Карты тут врут, — отозвался Степан, с тоской глядя на топь. — Обходить будем?

Кондратий, не отвечая, медленно ступил на первую кочку. Она прогнулась, и чёрная, маслянистая вода тут же залила его сапог по щиколотку.

— Обход — лишний день. А его у нас нет, — сказал я, глядя на уходящий за горизонт торфяник. И глянул на Кондратия. — Прямиком сможем пройти?

Тот, немного подумав, кивнул.

— Чуть медленней, но сможем.

Степан, явно не горящий желанием идти напрямки, тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

…Путь через болото стал адской, изматывающей пыткой. С каждым шагом мы погружались по колено в ледяную, густую жижу. Сапоги с чмоканием вылезали из грязи, и каждый раз казалось, что вот-вот останешься без обуви. Ноги быстро задеревенели от холода, одежда, промокшая до пояса, тянула вниз свинцовым грузом.

Кондратий шёл впереди, его сгорбленная фигура двигалась с неестественной ловкостью. Он не шагал, а скорее перетекал с одной кочки на другую, выбирая путь с интуитивной точностью.

— За мной, — бросил он через плечо. — Только туда, куда я ступал. Ступать на мох — провалишься. На осоку — тоже. Вот это — твёрдо. — Он ткнул палкой в невзрачный, приземистый кустик с мелкими листьями.

Мы шли, выстроившись в цепь, точно по его следам. Один неверный шаг Степана — и он с резким всхлипом провалился по бедро, едва не уронив ружьё. Мы вдвоём с Кондратием едва вытащили его из цепких объятий трясины. После этого шли ещё осторожнее, с палками-щупами в руках.

Время потеряло смысл. Казалось, мы прошли целую вечность, а оглянешься — лагерь ещё виден сквозь редкие деревья. Комариные тучи облепляли лица, забирались под одежду, не давая ни секунды покоя. От постоянного напряжения впотьмах и холода начало сводить мышцы.

Степан, обычно несгибаемый, начал тихо материться. Я сам чувствовал, как силы покидают меня, а ледяная дрожь становится постоянной.

Но Кондратий вёл нас вперёд. Он был как древний дух этой топи, безошибочно находя единственную, невидимую глазу тропу среди хаоса воды и гнили.

И вот, спустя несколько часов этого кошмара, когда ноги уже почти отказывались слушаться, он остановился.

— Выход, — просто сказал он, указывая палкой вперёд.

Впереди, сквозь пелену тумана, темнела полоса настоящего, сухого леса. Последние десятки шагов мы преодолели, почти падая от изнеможения, и вывалились на твёрдую, покрытую хвоей землю. Мы рухнули на неё, не в силах пошевелиться, отряхивая с себя пиявок и отплёвывая болотную муть.

Некоторое время приходили в себя. Потом, выпив по глотку чистой воды, двинулись дальше. Лес здесь был другим — более старым, сумрачным, с могучими кедрами, чьи кроны создавали непроглядный полог. Тишина стояла гнетущая, неестественная. Даже птицы не пели.

Именно в этой тишине Степан, шедший вторым, едва не шагнул в пустоту. Он резко отпрянул, вскрикнув, и я успел схватить его за плечо. Прямо перед ним, искусно прикрытая слоем хвои и веток, зияла волчья яма. Мы осторожно разгребли маскировку. На дне, в полуметре от поверхности, торчали десятки острых, обожженных на огне кольев.

— Это… не на медведя, — сдавленно проговорил Степан, отходя от края. — На человека.

Кондратий молча осмотрел ловушку, потом поднял голову, вглядываясь в окружающие деревья.

— От непрошенных гостей. Ловушка не одна тут, — хрипло заключил он. — Смотрите.

Он показал на едва заметную, почти сливавшуюся с корой зарубку на соседнем кедре — три коротких насечки и одна длинная. Дальше, метрах в двадцати, мы нашли пирамидку из трех камней, сложенную на валуне. Еще через сотню шагов — на низко склонившейся ветке болтался на суровой нитке высохший череп какой-то мелкой птицы. Его пустые глазницы смотрели прямо на тропу.

Знаки. Предупреждения. Границы.

Мы шли теперь с удвоенной осторожностью, вжимаясь в стволы деревьев, вслушиваясь в каждый шорох. Ощущение, что за нами пристально следят десятки невидимых глаз, усиливалось. Нервы натянуты до предела. Я понимал, что мы не просто идем на переговоры. Мы вторглись на священную, тщательно охраняемую территорию. И ее хозяева давали нам понять это на своем, безмолвном языке.

Следы, по которым нас вел Кондратий, стали четче. Не просто отпечатки сапог, а цепочка, ведущая вглубь этого запретного леса. Мы шли по ней, как по канату над пропастью, понимая, что любая оплошность может стать последней.

И вот, впереди, среди стволов, мелькнуло движение. Мы все разом замерли, занося ружья.

— Там… кто-то есть… — совсем тихо произнес Кондратий.

Но можно было и не говорить — мы сами это уже видели.

Из-за огромного, поросшего мхом кедра вышел он.

Не призрак и не дух. Человек. Невысокий, сухопарый, в потертой одежде из синей далембы, стеганой ватной куртке и таких же штанах. На ногах — матерчатые ботинки с глухой подошвой. Скуластое, желтоватое лицо с раскосыми глазами было абсолютно бесстрастным. Прямые черные волосы коротко острижены.

Он стоял неподвижно, словно вырос из земли, и смотрел на нас. В его руках не было видно оружия, но вся его поза излучала спокойную, смертоносную уверенность.

«Китаец?» — с удивлением подумал я, разглядывая незнакомца. И спрятал оружие.

— Добрый день, — громко произнес я, показывая руки — жест, что мы пришли с миром. И вдруг вспомнил приветствие: — Нихао!

Незнакомец не сказал ни слова. Просто продолжал стоять и смотреть. Но родное слово, произнесенное незнакомцем, произвело определенный эффект.

Его взгляд заинтересованно скользнул по моему лицу, по ружью за моей спиной, по фигурам Степана и Кондратия, замерших в боевой готовности.

Время остановилось. Мы пялились друг на друга в звенящей тишине старого леса.

— Здравствуйте, — вновь повторил я, чтобы хоть как-то заполнил эту неловкую паузу.

И медленно, очень медленно, поднял правую руку ладонью вперед, показывая, что она пуста. Левой я осторожно снял оружие с плеча, поставил его на землю. Потом жестом приказал сделать то же самое Степану и Кондратию. Степан, бледный, повиновался не сразу, но суровый взгляд Горбуна заставил его подчиниться.

— Мы пришли с миром, — сказал я громко и четко, разбивая тишину. Я не знал, понимает ли он меня, но тон, надеялся я, должен был быть понятен.

Китаец не ответил. Не моргнул. Казалось, он даже не дышит.

— Мы шли по следам, — продолжал я, делая шаг вперед, но не приближаясь слишком резко. — Мы ищем… хозяев этих мест. У нас есть общий враг.

И тут в воздухе что-то изменилось. Поза китайца, оставаясь неподвижной, стала чуть менее напряженной. Его взгляд, все так же непроницаемый, стал… оценивающим.

Он медленно поднял руку и сделал короткий, отрывистый жест. Не нам, а куда-то в сторону, в чащу.

И из-за деревьев, бесшумно, как призраки, вышли еще двое. Такие же молчаливые, одетые в такую же потертую синюю ткань. Они встали по бокам от первого, завершая картину безмолвного, но абсолютного превосходства. Их трое. Нас — тоже трое. Но они были здесь хозяевами.

Тот китаец, что вышел первым, наконец пошевелился. Он кивком головы показал на мое ружье, лежащее на земле, потом на себя, и снова на лес перед нами. Жест был ясен: «Идите за нами. Без оружия».

Я посмотрел на Степана и Кондратия. В глазах Степана был ужас. В глазах Горбуна — холодная готовность принять любую судьбу. Я глубоко вздохнул. Мы прошли болото и ловушки, чтобы найти их. Отступать было поздно.

Я кивнул.

— Хорошо. Ведите.

Первый китаец развернулся и бесшумно пошел вглубь леса. Двое других пропустили нас вперед и встали сзади, замыкая шествие. Мы направились, окруженные молчаливым конвоем, в самое сердце владений «людей-теней», не зная, ведут ли нас на переговоры или на казнь.

***

Нас провели через лагерь, который больше походил на временное стойбище. Десять-пятнадцать человек, все — китайцы, смотрели на нас откровенно враждебно. Никто не улыбался, не здоровался. Взгляды были уставшими, настороженными и жесткими. Лагерь был обустроен с предельной, спартанской простотой: несколько низких, крытых корьем и берестой шалашей, несколько растянутых для просушки шкур соболя и белки, дымок от костра. Ни лотков, ни шлюзов, ни тачек — ничего, что говорило бы о золотодобыче. Они занимались здесь чем-то другим, но чем именно, было неясно.

Нас подвели к одному из шалашей, у входа в котором на колоде сидел человек. Он был старше остальных, лет пятидесяти, с лицом, испещренным морщинами, но с прямым, твердым взглядом. Одет так же бедно, но в позе читается неоспоримая власть. Вожак.

Я остановился перед ним, слегка кивнул.

— Здравствуйте. Нихао.

Старик медленно поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым и проницательным.

— Здравствуй, — ответил он с сильным китайским акцентом, с трудом выговаривая букву «р». — Зачем пришел?

— Меня зовут Александр Громов. Мы ищем... союзников.

— Зачем?

— К вам приходили казаки? Шестеро всадников, во главе с есаулом Дьяковым.

Лицо старика осталось непроницаемым, но в его глазах что-то мелькнуло.

— Приходили. Сказали уходить.

— И мне сказали то же самое. Утром они вернутся. Если найдут мой лагерь на месте — убьют всех.

Старик пожал узкими плечами, словно речь шла о погоде.

— Такова жизнь. Это твои проблемы.

Ах эта тонкая китайская философия жизни… Я скривился.

— Сейчас — да, мои проблемы. Но как только они расправятся с нами, они придут за вами. Вы — на их земле. Они так считают. Они не оставят вас в покое.

— Мы уйдем. Спрячемся. Лес большой.

— Лес большой, но они найдут. К чему все время бежать? Я предлагаю объединиться. Вместе мы сможем дать им отпор. Заставить их отступить.

Вожак покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде презрения.

— Нет. Не нужно проблем. Мы уйдем.

— Я заплачу, — сказал я, чувствуя, что стандартные аргументы не работают. — Золотом. Хорошо заплачу за вашу помощь.

Насмешливая усмешка тронула губы старика.

— Деньги? — он снова пожал плечами. — Мы… в силах заработать сами. — Он обвел рукой лагерь, и его жест показывал не гордость, а нечто иное. Упрямую, выстраданную самостоятельность.

Наступила пауза. Тупик. Я чувствовал, как Степан за спиной нервно переминается с ноги на ногу. Кондратий же, стоявший сбоку, молча изучал лагерь. Его взгляд скользнул по заштопанной в нескольких местах одежде китайцев, по их худым, но жилистым телам, по тому, как они двигались — быстро, без лишних движений, с привычной осторожностью.

Вдруг Кондратий наклонился ко мне и прошептал так тихо, что услышал только я:

— Они каторжные, барин. Беглые. Смотри — шрамы на шее у того, что справа, от кандалов. И другого. И движенья… я их знаю. Настороженные. Такая настороженность с годами вырабатывается — когда все время ждешь удара плетью от надзирателя. С карийских рудников таких привозили. Эти может с других. Но точно каторжане.

Ледяная ясность озарила меня. Всё встало на свои места. Их скрытность. Их нежелание идти на контакт. Их спартанский быт. Это не простые охотники или старатели. Беглые каторжане. Поэтому и не хотят ни с кем связываться. Им лучше найти новое место, чем связываться с властью. Поэтому и к нам не полезли, просто наблюдали за нами, чтобы понять — несем ли мы для них опасность или нет.

Я снова посмотрел на вожака. Не упрямство дикаря, а осторожность загнанного зверя, у которого за спиной — годы неволи и погони.

— Вам не деньги нужны, — тихо, но четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вам нужна безопасность. Уйти — значит снова бежать. Снова прятаться. А казаки будут искать. Всегда будут искать беглых с каторги. Особенно таких… организованных.

Я сделал паузу, давая ему понять, что я раскусил их.

Его лицо не дрогнуло, но в глубине глаз плеснулась тревога.

— Они расправятся с нами, — продолжал я, — а потом начнут прочесывать тайгу. И найдут вас. И тогда — не просто прогонят. Тогда — смерть. А может, и хуже. Обратно на рудники.

Я видел, как мои слова бьют в самую цель. Он молчал, и в его молчании была тяжелая, бездонная дума.

Наконец, он медленно поднялся с колоды.

— Войди, — кивнул он в сторону своего шалаша. — Поговорим.

Он первым скрылся в темном входе. Я посмотрел на Кондратия, тот ответил коротким кивком. Оставив Степана снаружи под присмотром двух китайцев, мы с Горбуном согнулись и вошли внутрь.

Хижина была тесной, пропахшей дымом очага, сушеными травами и потом. В центре, в ямке, тлели угли, дым уходил в отверстие в потолке. Свет проникал сквозь щели в стенах из жердей, затянутых берестой, выхватывая из мрака скудные детали: грубо сколоченную полку с глиняной посудой, свернутые в углу оленьи шкуры.

Вожак молча указал нам на низкую колоду напротив себя. Мы с Кондратием уселись, чувствуя себя скованно в этом тесном, душном пространстве. Хозяин, не глядя на нас, протянул нам деревянную чашу с водой. Жест был скорее ритуальным, чем гостеприимным.

Именно тогда мой взгляд упал на небольшой выступ в стене, служивший полкой. На нем стояло несколько небольших фигурок. Они были вырезаны из какого-то желтовато-кремового материала, гладкого и явно древнего. Лось, медведь, какая-то фантастическая птица с длинным хвостом. Резьба была поразительно тонкой, живой, каждая деталь проработана с ювелирной точностью. Это было высокое искусство, грубому быту явно чуждое.

Вожак заметил мой взгляд.

— Сами делаем. Продаем. На жизнь зарабатываем, — коротко бросил он, следя за моей реакцией. — Купцы берут. Мало материала. Но… живем.

— Вы бежали? — тихо спросил я, уже зная ответ.

Он кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула старая, незаживающая боль.

— С Хэйлунцзяна. С каторги. Рудники. Там… смерть. Здесь — свобода. Воевать не хотим. Хотим жить тихо.

— Но придется, — мягко, но настойчиво сказал я. — Иначе свободы не будет.

Он опустил голову, и в его позе прочиталось отчаяние. Я понимал его. Любой шум, любое столкновение с властями грозило им страшной расплатой.

И вдруг, глядя на эти изящные фигурки, меня осенило. Мысль, яркая и четкая. Кажется, нащупал!

Я медленно протянул руку, взял одну из фигурок — оленя, застывшего в горделивом изгибе. Она была удивительно тяжелой для своего размера, прохладной и идеально отполированной.

— Вы… живете с этого? — переспросил я, вращая фигурку в пальцах.

— Да. Мало кость. Трудно искать. Но другого нет.

Я поднял на него взгляд, и на моем лице появилась улыбка. Улыбка человека, нашедшего ключ к самой сложной задаче.

— А если бы у вас было много такого материала? — спросил я. — Очень много кости. Не граммы, не кусочки…, а действительно много. Вы смогли бы работать. Смогли бы… жить без страха, что он кончится.

Глаза старика сузились. В них вспыхнул не то интерес, не то подозрение.

— Много… это сколько?

— Ну, скажем, три телеги, — сказал я, не моргнув глазом. — До верха. И, возможно, еще больше. Я дам вам его. В качестве платы за вашу помощь. Как жест мира и желания союза, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Чтобы и вы, и мы могли остаться здесь и спокойно работать.

Он замер, его мозг, привыкший к выживанию и расчету, обрабатывал сейчас мое предложение. Материал был для них всем — кровом, едой, надеждой. А я предлагал им целое состояние.

— Какой материал? Качество? — наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучала не отстраненность, а жадная, живая заинтересованность.

Я поднял фигурку оленя так, чтобы свет из щели упал на нее, подчеркнув ее древнюю, благородную фактуру.

— Самый хороший. Ведь это же бивень мамонта, правда?

Воцарилась абсолютная тишина. Даже Кондратий перестал дышать. Старик посмотрел на меня, и каменная маска на его лице окончательно рассыпалась. В его глазах было изумление, потом — быстрое переосмысление, и, наконец — холодный, хищный расчет.

Он медленно кивнул.

— Да. Мамонт. Древний слон. Кость его… ценится высоко. И хорошо для обработки. — Он замолчал, и пауза затянулась. Потом он резко встал, его тень заколыхалась на стенах хижины. — Три телеги… Ты не обманешь?

— Это не в моих интересах, — я поднялся и протянуло руку. — Ну так что, по рукам?

Глава XI

Рассвет только начинал размывать серые краски ночи, когда мы услышали знакомый, мерный топот. Они возвращались. Ровно, как и обещали.

Есаул Дьяков во главе своего отряда въехал в наш лагерь с тем же надменным спокойствием. Лицом — победитель. Его казаки рассредоточились по периметру, блокируя все выходы. Дьяков окинул взглядом наш лагерь — шлюзы стоят нетронуты, вещи не собраны. На моем лице не было и тени покорности.

— Ну что, купчина? — голос Дьякова зазвенел. Казак даже не слез с седла, смотря на меня сверху вниз. — Готов исполнить приказ? Что-то я не вижу, чтобы ты собирался.

Я стоял перед ним, спокойно сложив руки на груди. Позади меня, у землянок, столпились мои рабочие.

— Я уже дал тебе ответ, есаул, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Мы остаемся. Это наша земля.

Дьяков усмехнулся, коротко и презрительно.

— Твоё упрямство будет стоить тебе жизни. Жаль. Делать нечего…

Он сделал было жест рукой, чтобы отдать приказ, но я его опередил.

— Советую тебе подумать дважды, прежде чем отдавать приказы.

— Советуешь? Мне? — есаул громко рассмеялся.

— А я, между тем, не один, — ответил я.

И подал знак.

Лагерь тут же ожил.

Из-за каждого шалаша, из-за каждого ствола, из-за самого частокола, словно из-под земли, выросли молчаливые фигуры в синих куртках. Они появлялись бесшумно, занимая позиции, окружая казаков плотным, безмолвным кольцом. В руках каждого — длинная, с легким изгибом, сабля дао с широким клинком, идеальным для мощного рубящего удара. Солнце, пробиваясь из-за гор, играло на отполированной стали, и эти блики были красноречивее любых угроз.

Лицо Дьякова, еще секунду назад такое самоуверенное, стало маской изумления и ярости. Он ошеломленно оглядел внезапно появившуюся армию.

— Китайцы? — просипел он, не веря своим глазам. — Беглые! И вы еще посмели выйти против меня?! Да я вас…

Бешенство затмило ему разум. С диким криком он рванулся ко мне, срывая с пояса нагайку. Длинный кнут со свистом взметнулся в воздух.

И тут же раздался сухой, костяной щелчок тетивы.

С тонким свистом в воздухе метнулась стрела. Острый наконечник с размаху вонзился Дьякову в руку, державшую нагайку, пробив рукав мундира и намертво пригвоздив его к собственному седлу. Есаул взревел от боли и неожиданности.

— Ни с места! — раздалась гортанная команда из рядов китайцев.

Один из казаков, сидевший сзади, яростно выхватил шашку. Но он даже не успел поднять ее — в следующее мгновение еще одна стрела впилась в живот противника.

Казаки замерли, понимая, что любое движение будет расценено как начало резни, и в этой резне у них нет шансов. Они были в окружении, а против их шашек и двух винтовок, были десятки кривых сабель, невидимые в укрытиях лучники и явное численное превосходство людей.

Я медленно подошел к Дьякову. Он стоял, скрючившись от боли, с лицом, перекошенным злобой и унижением. Его рука была пришпилена к седлу, кровь медленно сочилась по рукаву. Он пытался освободить конечность, но стрела держала его крепко.

— Сволочь… — захрипел он, глядя на меня горящими ненавистью глазами. — Контрабандист… С беглыми ублюдками…

Я остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз.

— Я мог бы тебя убить, есаул. И всех твоих людей. А тела отдать на съеденье диким зверям. И никто бы не нашел ваших костей в этой тайге. — Я сделал паузу, давая ему осознать эту простую истину. — Но я не убийца. И не разбойник. Я — хозяин. И я тебя отпускаю. Но с одним условием — сюда ты больше не сунешься. А если появишься… Тогда о бедном есауле Дьякове уже больше никто и никогда не узнает.

Я знаком приказал одному из китайцев. Тот быстрым движением переломил древко стрелы и выдернул наконечник из руки Дьякова. Есаул снова застонал, хватаясь за рану.

— Слезайте с лошадей, — скомандовал я казакам. — И убирайтесь отсюда. Пешком.

— Лошади… — попытался было возразить один из них.

— Лошади теперь мои, — холодно отрезал я. — В счет морального ущерба и расходов на оборону. А эти люди, — я кивнул на китайцев, — мой гарант, что вы больше сюда не сунетесь.

Казаки, бледные и злые, подчинились. Они помогли своему есаулу подняться.

Я подошел к Дьякову.

— Заруби себе на носу, есаул, — сказал я ему вслед. — Что эта земля теперь имеет название. Если осмелишься вернуться — твой череп украсит частокол. Теперь это — Форт Громов!

***

Вода под плоским дном китайской лодки была тёмной и неподвижной, словно расплавленное стекло. Мы плыли вниз по течению, оставляя за спиной Форт Громов и все его тревоги. В лодке нас было трое: я на корме, Ваня у вёсел, и наш новый союзник — китаец по имени Ли Вэй, тот самый вожак «теней».

Он сидел на носу, его скуластое лицо было спокойно, а пальцы с застарелыми мозолями резчика перебирали маленькую деревянную болванку, которую он с утра начал обрабатывать ножом. Ли Вэй пробовал материал, который я ему отдал. И судя по довольному лицу бивень мамонта его полностью удовлетворял.

После победоносной стычки с казаками, я предложил Ли Вэу сделку. Зачем возвращаться обратно в лес, когда можно жить в Форте, где есть все необходимые условия и удобства?

— Хранить это у себя в лесу — непрактично, — кивнул на гору бивней. — И работать вам там же, оглядываясь на каждый шорох, — тоже.

Он смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Перебирайтесь в мой лагерь. Стройте себе нормальные мастерские. Места хватит всем. Ваше дело — резать. Моё — добывать золото и обеспечивать вас этим, — я похлопал по бивню. — А попутно… Форт будет нуждаться в охране. Ваши люди умеют держать оружие. Дайте им причину его держать. Дайте им дом, который они захотят защищать от непрошенный гостей и врагов.

Ли Вэй долго смотрел то на меня, то на кость, в которой видел не просто материал, а будущее. Потом медленно кивнул.

— Дом… — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Да. Мы согласны.

Вот так Форт Громов получил еще одних жителей. Я не сомневался, что сделал все правильно — охрана и в самом деле нам нужна. А «тени» прекрасно с этим справляются. К тому же у них нет интереса к золоту, которое они едва ли смогут где-то сдать в городе. Их интерес заключается в другом — жить спокойно и не оказаться вновь на нарах.

Я посмотрел на Ли Вэя. Он закончил обработку болванки, и теперь в его руках рождался изящный конь с развевающейся гривой.

— Спасибо, — вдруг тихо сказал Ли Вэй, не отрывая взгляда от работы. — Ты… решил большую проблему. Врага и… материал. Мои люди теперь могут спать спокойно и никуда не бежать.

— Мы решили её вместе, Ли Вэй, — ответил я. — Вы нам помогли, мы вам. Так и должно быть.

Ваня, налегая на вёсла, хрипло фыркнул, но в его фырканье не было неприязни, скорее — смиренное принятие нового порядка вещей.

В корзине у моих ног лежало наше золото — тяжёлый, туго набитый замшевый мешок. А рядом, аккуратно упакованные в стружку в деревянном ящике, покоились первые готовые изделия Ли Вэя и его мастеров — несколько десятков изящных фигурок и гребни из мамонтовой кости. Мы плыли в город, чтобы сдать и то, и другое. Золото — для пополнения казны и новых закупок. Поделки — чтобы найти покупателей и оценить их настоящую стоимость.

Начало нового этапа — подумал я, невольно улыбаясь. Из разрозненной группы старателей и банды беглых каторжан мы превращались в нечто большее — в общину, в предприятие. У каждого была своя роль. И эта лодка, плывущая по водам Амура, везла в город не просто добычу, а доказательство того, что наша авантюра начинает приносить плоды. Очень разные, но одинаково ценные.

***

Мы устроились в самой невзрачной гостинице на окраине, сняв один номер на троих. Идти домой я не решился — не хотел, чтобы вообще хоть кто-то знал, что я вновь в городе. Чем меньше об этом ведает людей, тем лучше. Тем более с таким богатством на руках.

Запах дешёвого табака, скрипучие половицы и вечно запотевшие окна — идеальное укрытие. Замшевый мешок с золотом и ящик с резными фигурками Ли Вэя стояли под кроватью, и я ловил себя на том, что взгляд сам туда тянется. Доверять больше было некому. Прошлый визит в казённую приемную Горного управления едва не закончился для нас всех гибелью. Чиновник с бесстрастным лицом оказался подлым стукачом. Значит, система гнила, и даже казённые стены не были гарантией. А значит нужно придумать что-то другое.

Я сел у окна, глядя на вечерний город, и мысленно перебирал варианты. В голове, словно на невидимом совещании, выстраивались аргументы и контраргументы.

Государственный банк… — первое, что приходит на ум. Надёжно. Легально. Монополист. Сдал золото в казну — и спи спокойно. Но именно там всё и началось. Кто гарантирует, что в отделении Благовещенска не сидит такой же бледный чинуша, как в Горном управлении? Один намёк управляющему банка о крупной партии — и по нашему следу снова выйдут какие-нибудь казаки. Нет. Пока мы не окрепли, казённый дом — опасность. Легальность хороша, когда за твоей спиной есть сила или покровитель. У нас пока есть только Форт Громов и два десятка верных людей. Нас просто сотрут, как муравьёв, под предлогом «нарушения регламента» или «сомнений в происхождении золота».

Частные банки… Сомнительно. У них должны быть лицензии, разрешения. Крупный частный банк в Благовещенске? Вряд ли. А если и есть, то они наверняка тесно связаны с теми же казёнными структурами. Рискнуть могут, но опять же — информация утечёт. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Им наш объём покажется подозрительным. Начнут копать — откуда? У какого купца? С какого прииска? Слишком много слабых мест.

Торговые дома… Возможно, но только для поделок. С золотом они не работают. Но какой именно торговый дом? Там я никого не знаю. Нужен кто-то, кто работает с Китаем, с экспортом. Кому можно предложить эти самые фигурки…

Мысль зацепилась за последнее. Фигурки. Ли Вэй. Его искусство. Оно уникально. Оно требует своего, особого покупателя. И тут меня осенило.

Нужно не искать нового скупщика. Нужно создать своего. Вернее, найти не покупателя, а партнёра. Человека, который будет заинтересован в долгосрочных, взаимовыгодных и, что главное, тихих поставках. Кому выгодна наша стабильность. Кто будет брать золото, не задавая лишних вопросов, и сбывать его через свои каналы, возможно, даже за границу. И кому мы будем поставлять поделки из кости, открывая ему доступ на китайский рынок предметов роскоши.

Интересная бизнес-модель. Золото — наш основной актив, дающий быстрые деньги. Резьба Ли Вэя — наш козырь, наш пропуск в мир больших денег и связей.

***

Я надел тот самый тёмно-синий сюртук, в котором когда-то являлся к губернатору. Ткань легла по фигуре идеально, скрывая под собой не купца-старателя, а респектабельного дельца. В кармане лежали хрустящие ассигнации. Сегодня мне предстояло добыть куда более ценный ресурс — связи.

На одной из колонн у входа в гостиницу алела афиша: «ГАСТРОЛИ ИТАЛЬЯНСКОЙ ТРУППЫ. ДЖ. ВЕРДИ, „РИГОЛЕТТО“».

Идеально. Опера — место, где собирается вся городская элита. Там можно сблизиться с нужными людьми. Я купил билет в самый дорогой партер, на самое видное место. Это тоже важно. Толпиться среди обычного люда нет смысла.

Зал сиял огнями люстр, дамы в шелках и бриллиантах, мужчины во фраках и мундирах. Я занял своё кресло, чувствуя на себе любопытные взгляды. Кто этот новый, незнакомый господин? Я отвечал на них спокойной, чуть отстранённой улыбкой.

Рядом со мной разместились двое мужчин. Один — полный, с окладистой седой бородой и умными, пронзительными глазами, одетый с небрежной, но дорогой элегантностью. Второй — сухопарый, с жидкими бакенбардами и вечно озабоченным выражением лица, в строгом вицмундире какого-то ведомства.

Музыка полилась, заполняя зал. Я смотрел на сцену, но мозг работал иначе. Я вспоминал обрывки документального фильма из прошлой жизни, смотренного когда-то от скуки. Это сейчас важно.

В антракте, когда зал наполнился гулом голосов, мой сосед с бородой обернулся ко мне.

— Прекрасное исполнение, не находите? — сказал он бархатным, поставленным голосом. — Хотя баритон, на мой взгляд, несколько форсирует верхние ноты.

— Согласен, — кивнул я, делая вид, что размышляю. — Но в этом есть своя драматургия. Он проживает ярость и отчаяние Риголетто. Вы обратили внимание на его работу с тембром в сцене с Спарафучиле? Имитация шепота на опоре дыхания — блестяще. Прямо по Станиславскому.

Оба моих соседа уставились на меня с неподдельным интересом. Фраза «по Станиславскому» прозвучала для них как заклинание из другого мира, но общий смысл и глубина замечания были очевидны.

— Позвольте представиться, — бородач протянул мне руку. — Павел Игнатьевич Морозов, коммерции советник. Винодельни, поставки. А это мой друг, Сергей Петрович Зарубин, чиновник особых поручений при канцелярии генерал-губернатора.

«Джекпот», — пронеслось у меня в голове. Прямой выход на финансы и на власть в одном флаконе.

— Александр Громов, купец первой гильдии, — ответил я, пожимая ему руку. — Золотопромышленность. Очень приятно.

— Вы, я вижу, большой знаток музыки, Александр… — Зарубин смерил меня оценивающим взглядом.

— Ценитель, — скромно поправил я. — Как и любого настоящего искусства. Будь то музыка, живопись или… тонкая работа по кости.

— По кости? — оживился Морозов.

Я ожидал от него такой реакции, потому что еще до начала первого акта обратил внимание на его костяные запонки.

— Если хотите, можем обсудить, но времени в антракте слишком мало, — улыбнулся я. — А пока не желаете ли пропустить по бокалу шампанского? Я как раз заметил буфет.

— Отличная мысль! — Морозов хлопнул меня по плечу. — Сергей Петрович, идёмте, вытащим из затворничества этого меломана!

Мы направились к буфету.

***

Шампанское в хрустальных бокалах искрилось, как и наша беседа. Я старался держаться легко, рассказывая о суровых, но живописных красотах приамурской тайги, умело обходя тему золота. Наконец, разговор сам собой зашел о ремеслах и диковинках здешнего края.

— Места здесь дикие, но богатые не только пушниной, — заметил я, слегка вращая бокал. — Порой находишь удивительные вещи. Вот, например, местные мастера, китайцы, возродили старинное искусство. Режут из кости удивительные вещицы.

— Прям таки из кости? — Морозов, прихлебывая шампанское, поднял бровь. — Резьба по кости — дело тонкое. Что за кость?

— Непростая, — я сделал многозначительную паузу. — Мамонтовая. Той самой древности, что в вечной мерзлоте спала.

Зарубин, до этого больше молчавший, проявил интерес.

— Мамонт? Любопытно. Работа качественная?

— Судите сами, — я с изящным жестом достал из внутреннего кармана сюртука небольшую фигурку коня, которую Ли Вэй дал мне «на образец». Она была упакована в бархатный мешочек. Я положил её на ладонь.

Морозов взял фигурку. Его пальцы, привыкшие оценивать качество товара, бережно повертели её. Глаза коммерции советника загорелись профессиональным азартом.

— Чёрт побери… — прошептал он. — Работа… работа исключительная. Чистота линий, проработка деталей… Это уровень столичных мастеров. Вы говорите, китаец резал? Удивительно.

— У него и его людей руки и глаз натренированы поколениями, — пояснил я. — Таких мастеров днём с огнём, как говорится.

— И материал… — Морозов поскрёб ногтем по кости. — Аутентичный, древний. Качество, конечно, выше всяких похвал. Это ценится. У меня в Москве как раз есть клиентура, которая подобные редкости собирает. Банкиры, сановники… Сейчас это модно, нечто вроде пропуска или отличительного знака для светского высшего общества, мол я один из ваших. Говорят, сам государь Александр Александрович коллекционирует такие поделки. Партию можно?

Я сделал вид, что раздумываю.

— Мастеров немного, работа кропотливая… Но, полагаю, договориться можно. Партию, скажем, из десяти-пятнадцати штук в месяц?

— Месяц? — Морозов махнул рукой. — Да они у меня за неделю разлетятся! Нет, больше нужно! Обсудим завтра? Пообедаем в «Европейской»? В час?

— В час, — кивнул я, стараясь скрыть внутренний триумф. — Буду рад.

— Отлично! — Морозов поднял бокал. — За начало взаимовыгодного сотрудничества!

Мы чокнулись. В этот момент к нашей группе, рассекая толпу, как бульдог, направился знакомый тучный силуэт. Огнев. Его лицо было пурпурным от сдерживаемой ярости. Он конечно же успел увидеть меня.

— Морозов! Зарубин! — просипел он, едва кивнув мне. — Что это вы с неизвестными в компании?

— Николай Семёнович, всегда рады, — холодно парировал Морозов, чья дружелюбность мгновенно испарилась. — Знакомься, Александр Громов. Как раз обсуждаем с ним интересный бизнес.

Огнев медленно, с ненавистью перевел взгляд на меня.

— Громов… — произнёс он так, словно имя было ему противно. — О, мы с господином Громовым уже имели… удовольствие познакомиться, — холодно произнес Огнев, и его глаза, словно две ледышки, уставились на меня. — Очень, очень опасный человек. Вы даже не представляете насколько.

Морозов, всё ещё вертя в пальцах костяного конька, снисходительно хмыкнул.

— Опасный? Николай Семёнович, да вы на него сами взгляните — дипломат, эстет. В опере разбирается лучше иных столичных критиков. Опасность его, полагаю, лишь в остроте ума.

Зарубин, до этого молча наблюдавший, поддержал Морозова сухим, чиновничьим тоном:

— Ум — редкость в наших краях. И ценится на вес золота. Гораздо грубой силы.

Огнев медленно, как змей, повернул голову к своим собеседникам. Его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты.

— Ум… — он пренебрежительно бросил слово, словно плюнул. — Ум, господа, это ещё не показатель доброты. Напротив. Глупец опасен своей глупостью, её можно предугадать. Умный же опасен тем, что ты никогда не знаешь, что у него на уме. И какие цели он преследует, улыбаясь вам в лицо и рассуждая об опере.

Он снова перевёл взгляд на меня, и в его глазах заплясали злые огоньки.

— Так что будьте осторожны, господа. Как бы ваше новое «ценное приобретение» не оказалось волком в овечьей шкуре.

Он повернулся ко мне.

— Слышал, ты в наших краях обосновался. Осторожней бы тебе. Места здесь… опасные. Могут чужака и не принять.

Я удержал на своем лице лёгкую, безразличную улыбку.

— Благодарю за заботу, Николай Семёнович. Но я, как видите, уже нахожу общий язык с обществом. И, кажется, меня принимают. Значит, не такой я и чужак.

— Конечно не чужак! Свой! — воскликнул Морозов, явно не понимая что происходит. — Николай Семенович, давайте выпьем шампанского?

Я намеренно поднял свой бокал, снова обращаясь к Морозову и Зарубину.

— Господа, выпьем за это!

Я отпил шампанского, демонстративно повернувшись к Огневу спиной, и направился к выходу из буфета.

***

Кабинет в «Европейской» выглядел дорого, я бы даже сказал чересчур дорого, был обит тёмным дубом и красным бархатом. Морозов сидел за массивным столом, потягивая сигару.

— Ну-с, Александр Андреевич, — начал он, выпуская облачко дыма. — Фигурку, которую вы мне вчера дали, я показал нужным людям. Реакция превосходная. Тридцать штук в месяц — вот мое слово. По цене, о которой договорились. Качество должно быть таким же.

— Качество будет безупречным, — кивнул я, отпивая кофе из тонкой фарфоровой чашки. — Мастера — люди педантичные. Дали слово — сдержат.

— Отлично. — Морозов отложил сигару, сложив руки на животе. — А теперь, будем откровенны. Кость мамонта — дело тонкое и выгодное. Но…

Он сделал паузу, давая мне понять, что разговор переходит в иную плоскость.

— Вы человек умный, Александр Андреевич. Я это вижу. К тому же Огнев это подтверждает. Вон вчера как взъелся на вас!

Морозов рассмеялся.

— Он с первой нашей встречи меня не возлюбил, — честно признался я.

— Он никого не любит, кто успешнее его. И все же… У вас, я чувствую, есть не только кость. Есть… что-то еще. Все это, — он кивнул на кость, — было не просто так. Правда?

А Морозов не дурак. Это видно. Догадался. Что ж, нужно рисковать.

— Вы весьма проницательны, Павел Игнатьевич, — начал я осторожно. — Я, собственно, к вам и обратился не только по поводу поделок. Есть у меня… один знакомый. Дальний родственник, можно сказать. Человек старой закалки, живёт в глуши. Ему по наследству достался небольшой, но очень старый прииск. Дедушкин, ещё с сороковых годов.

Морозов не моргнул, лишь его пальцы слегка постучали по ручке кресла.

— Понятно. Наследство. И что же, прииск ещё жив?

— Как ни странно, да. Заброшенный был, почти забытый. Но он… вдохнул в него жизнь. Работает там с горсткой верных людей. Намывает. Немного, но стабильно. И столкнулся с проблемой.

— С которой? — Морозов наклонился вперёд, и в его глазах загорелся чисто деловой, хищный интерес.

— С реализацией, — развёл я руками. — Вести золото в казённую палату… вы понимаете. Вопросы, бумаги, внимание. А он человек частный, нелюдимый. Шума не любит. Да еще эти бумаги, налоги, оформить, выписать… Ему бы сдать тихо, по хорошей цене, и чтобы о нём… забыли. Чтобы золото его растворилось, так сказать, без лишних следов.

Я замолчал, дав Морозову переварить. Он медленно потянулся за сигарой, затянулся, выпустил дым кольцом.

— Растворилось… — повторил он задумчиво. — Знакомая ситуация. Наш край богат такими… частными наследниками. — Он улыбнулся, посмотрел на меня. — И много ли этого золота у вашего… родственника?

— Не потоки, — сказал я, сохраняя нейтральный тон. — Но ежемесячно — стабильно. Полпуда. В хороший месяц — больше.

Морозов замер. Даже для него, коммерции советника, полпуда золота в месяц от частного лица — сумма серьёзная. Это меняло масштаб игры.

— Полпуда — прошептал он, и в его голосе послышалось уважение, смешанное с алчностью. — Это уже не безделушки. Капитал. Вашему знакомому очень повезло!

— Именно так, — кивнул я. — И ему нужен надёжный партнёр. Который не только купит, но и обеспечит… тишину. Чтобы ничьё любопытство не потревожило его уединение.

Морозов откинулся в кресле, закрыв глаза на секунду. В кабинете стало слышно только тиканье маятниковых часов в углу.

— Тишина, — наконец сказал он, открыв глаза. — Дорогое удовольствие, Александр Андреевич. Очень дорогое. Риски колоссальные. Но… — он сделал паузу для драматизма, — у меня есть человек. В Иркутске. У него свои каналы. В Кяхту, в Китай. И даже… кое-куда дальше. Он берёт большие объёмы. И вопросы задаёт в последнюю очередь. Главное для него — качество металла и регулярность.

Он пристально посмотрел на меня.

— Но ему нужны гарантии. Не бумажные, разумеется. А гарантии того, что поставки не прервутся из-за… скажем, внезапного визита казаков или проблем с лицензией вашего родственника.

— Проблем с лицензией у него нет, — спокойно ответил я. — Земля оформлена. Всё легально. Просто… он предпочитает не афишировать свои успехи. А что касается визитов… — я позволил себе лёгкую, уверенную улыбку, — мой родственник человек предусмотрительный. Он позаботился о своей безопасности. И безопасности своего дела. Его «уединение» хорошо охраняется.

Морозов кивнул, удовлетворённый. Он понял намёк.

— Значит, дело только в доставке и… в цене, — заключил он. — Моему человеку нужно будет увидеть образец. И обсудить детали лично. Без посредников.

— Это можно устроить, — согласился я.

— Что насчет четверга? Я могу устроить личную встречу.

— Я буду вам благодарен.

— Отлично, — Морозов протянул мне руку через стол. Его рукопожатие было твёрдым, сухим и полным скрытой силы. — Тогда продолжим в том же духе. Вы поставляете кость и… сведения о вашем родственнике. А я организую встречу. Если всё устроит моего иркутского друга — у вас появится самый надёжный и самый молчаливый покупатель во всей Восточной Сибири.

— Надеюсь, нашему сотрудничеству ничего не помешает, — сказал я, вставая.

— Я тоже на это надеюсь, — улыбнулся Морозов.

Глава XII

Выходя из «Европейской», я глубоко вдохнул прохладный воздух. От встречи с Морозовым оставалось странное послевкусие — смесь триумфа и тревоги. Рискованно. Это дело и в самом деле было рискованным, ведь Морозова я знал совсем не долго. Но чутье бизнесмена, выработанное за долгие годы в моем времени, подсказывало — доверять Морозову можно. Он из тех типов людей, которые ведут честную игру.

Мосты были наведены, но идти по ним предстояло над бездной. Нужно сейчас переключиться, заняться чем-то простым и конкретным. Отвлечься. Мысли о будущих сделках я отложил в дальний ящик сознания. Более простые вещие, такие как железо, ткань и соль требовались сейчас Форту. А еще инструменты, оборудование, припасы. В прошлый раз мы конечно много чего купили, но, как оказалось, нужно еще столько же.

Впереди был еще целый день, поэтому я решил прогуляться до базара один, без спутников. В суете торговых рядов, среди запахов кожи, железа и пряностей, было легче думать.

Начал с рядов, где изготавливали и продавали инструмент. Звон молотов о наковальни служил увертюрой к этому походу.

— Нужны топоры, — сказал я первому попавшемуся торговцу, взяв в руки секиру с кривым топорищем и неровным лезвием. — Но не это. У тебя есть «свистуны»? Из немецкой стали?

Торговец, бородатый мужик с хитрыми глазами, присмотрелся ко мне внимательнее.

— Есть, — кивнул он. — Но дорого.

— Дорого — это когда тупится после первого пня и нужно покупать новый. Мне надо чтобы было надёжно. Дай посмотреть.

Он вынес из-под прилавка другой топор. Лезвие было темнее, с характерным волнистым узором сырцовой стали. Я щёлкнул по нему ногтем — звон был чистым, долгим.

— Десять штук, — сказал я. — И пять лучковых пил, с полотнами, которые можно менять. Крепкие. Не китайский хлам.

Торговец вопросительно глянул на меня.

— Просто, чтобы был не хлам, — уточнил я, невольно улыбнувшись — запамятовал где нахожусь.

Торг был недолгим и жёстким. Я знал примерные цены — спасибо Ване и прошлому походу на базар, — и не давал себя обмануть, но и сбивать цену в грош не стал. Честная цена за добротный товар. Мужик, в конце концов, уважительно крякнул:

— Правда твоя, барин. Складете-то куда? Сами увезёте?

— Нет. Доставь к пристани, к барже «Удалой». Сегодня. Добавлю за доставку.

Так я действовал везде. У следующего купца взял две бочки гвоздей — под разный калибр, от сапожных до корабельных, — и пару десятков лопат с узкими, заострёнными лотками из калёной стали. «Для глины, для мерзлоты самое то», — одобрительно хмыкнул продавец, получая плату.

Потом были тросы и верёвки — пеньковые, смолёные, толщиной в палец. Качественная парусина, плотная и пахнущая смолой, на новые тенты и ремонт одежды. Я купил целый ящик напильников и точильных брусков — тупой инструмент хуже его отсутствия.

Самая важная и неприятная часть закупок — медикаменты. В лавке «Торговый дом Абельсъ и К°» я приобрёл походную аптечку в жестяном ящике, пополнив её дополнительно хинином, йодом в склянках, чистым спиртом в стеклянной бутыли с притёртой пробкой. И отдельно — набор хирургических инструментов: щипцы, несколько скальпелей, иглы с шёлком. Мысли об Артеме и возможных новых ранах заставляли сжиматься желудок, но от этого нельзя было отмахнуться.

Затем я перешёл в ряды, где торговали кожей и сукном. Здесь я позволял себе думать не о выживании, а о жизни. Заказал несколько десятков аршин самой прочной холстины и грубого сукна — на одежду, ветошь, перевязки. Выбрал два десятка пар сапог разного размера, от малого до богатырского — запас на год вперёд. Пригодится.

У старьёвщика купил три массивных чугунных котла — для кухни.

В лавке писчебумажных товаров я взял пачку плотной серой бумаги, пузырек чернил, карандаши и несколько грифельных досок с стилусами. Пригодится.

Последним я зашёл к солевару. Купил несколько ящиков соли-лизунца — для засолки рыбы и мяса, для консервации, просто для еды. И, почти как апофеоз нормальной жизни, несколько ящиков коричневого хозяйственного мыла, пахнущего щёлоком и жиром. Санитария тоже очень важна.

Каждому продавцу я дал указания: «До пристани, баржа „Удалой“. Сегодня». И добавлял за доставку. Деньги утекали рекой, но я видел не расход, а вложение. Каждый гвоздь, каждый аршин ткани, каждый брусок мыла был кирпичиком в стене, отделявшей нас от дикой, беспощадной тайги. Теперь у меня уже не просто прииск. А будущая крепость, хозяйство, община. Форпост цивилизации, пусть и со своими, жестокими законами.

Завершив круг, я почувствовал приятную усталость. Основное было сделано. Оставалось лишь дождаться, когда всё это добро сгрузится на баржу, которую я собирался отправить вместе с Ваней до Форта уже завтра с утра. Мне же придется остаться в городе подольше — наладить линию сбыта золота и китайский поделок.

Я свернул в менее людный ряд, где торговали всякой рухлядью и книгами, решив передохнуть в тени навеса.

Моё внимание привлекла груда железа у одной из таких лавок — несколько старых, но, судя по форме, добротных тисков и лебёдок. Подходя ближе, чтобы осмотреть, я наткнулся взглядом на то, что валялось у самого входа, под навесом. Это были не дрова, хотя хозяйская рука, судя по всему, готова была отправить их в печь. Куча старых, потрёпанных папок и книг, перетянутых бечёвкой.

Что-то зацепило взгляд. Я наклонился. На верхней папке, сквозь слой пыли, угадывались чёткие линии чертежа — схема какого-то водяного насоса. Рядом лежал толстый том в потертом кожаном переплёте: «Справочник для горных инженеров и техников», Санкт-Петербург, 1863 год. Под ним — учебники: «Начальная химия» Менделеева, «Основания механики».

Сердце ёкнуло. В этом хаосе дикого края эти книги казались артефактами из другого, упорядоченного мира. Мира, который мне был знаком и которого здесь так отчаянно не хватало.

Хозяин лавки, рыхлый мужчина с потёртым фартуком и недовольным выражением лица, наблюдал за мной, прислонившись к притолоке.

— Это что? — спросил я, ткнув пальцем в сторону книг.

Тот лениво покосился.

— Хлам. От прежнего хозяина осталось. Инженером был. Сгинул… На растопку книги годятся, бумага-то плотная.

Меня передёрнуло от такого обращения. «На растопку». Целый мир знаний. Эх, жаль самого инженера, владельца этих книг, уже нет в живых. Он бы пригодился в Форте со своими знаниями.

Я уже собирался что-то сказать, спросить цену, как из-за прилавка, из тёмного угла за грудой старого железа, появилась фигура. Молодой человек, лет двадцати пяти, худощавый до прозрачности, в поношенном, но чисто выстиранном и аккуратно заштопанном сюртуке. Его лицо было бледным и усталым, но глаза за стёклами очков — а одно стекло было треснуто и перемотано суровой ниткой — смотрели остро и умно. В его движениях была какая-то зажатая, профессорская точность, странно контрастирующая с окружающим убожеством.

«Не из тех, кто по кабакам гуляем», — тут же отметил я. Да его вообще сложно представить с кружкой в руках. Сразу видно воспитание школой и знаниями.

Парень подошёл к хозяину, не глядя на меня, и сказал тихо, но очень чётко:

— Простите, вы обещали… за ту работу по подсчётам для вашего брата. Я всё свёл. Еще вчера.

Хозяин, не меняя выражения, поковырял в зубах, потом полез в карман своего фартука. Вытащил несколько медных пятаков и, не глядя, швырнул их на землю у ног молодого человека. Монетки звякнули, подпрыгнули и закатились в пыль.

— На, получай. И не мозоль больше глаза.

Парень не дрогнул. Только губы его чуть побелели. Он молча, не торопясь, опустился на корточки и начал подбирать монеты, одна за другой, вытирая каждую о край своего сюртука. Его спина, прямая секунду назад, сгорбилась под тяжестью не столько физической, сколько моральной ноши. Унижение висело в воздухе густым, горьким облаком.

Я наблюдал за этой сценой, и внутри всё закипало. Такая образованность, такое достоинство — и вот эта медная мелочь в пыли. Хозяин лавки уже повернулся ко мне, ожидая, видимо, моего решения насчёт «хлама».

Но мой взгляд был прикован к молодому человеку, который, подняв последний пятак, выпрямился, сунул монеты в карман и, всё так же не глядя ни на кого, направился прочь, к выходу из ряда.

— Эй! Постойте!

Мой оклик прозвучал резче, чем я планировал. Молодой человек остановился, обернулся. В его глазах, за треснувшими стёклами, мелькнула настороженность и привычная усталость — видимо, окликали его здесь часто, и редко с добрыми намерениями.

Я подошёл ближе, кивнув в сторону груды книг.

— Извините, что задерживаю. Вы разбираетесь в этом? — Я указал на папки и учебники.

Он медленно вернулся, его взгляд скользнул по знакомым корешкам, и в нём что-то дрогнуло — боль, тоска, что-то ещё.

— Разбираюсь, — ответил он тихо. — Это… это библиотека моего отца.

— Инженера? — уточнил я.

Он кивнул, и его скулы напряглись.

— Да. Игнатия Петровича Полозова. Я — Михаил. Его сын.

Мы постояли молча, пока хозяин лавки с нескрываемым любопытством наблюдал за нами, явно недоумевая, зачем кому-то понадобился этот хлам и этот бедолага.

— Можно поговорить? — спросил я, отходя немного в сторону, подальше от любопытных ушей.

Михаил, после секундного колебания, последовал за мной. Мы пристроились у соседнего забора, в относительной тени.

— Ваш отец… сгинул, как говорит хозяин?

— Умер. Год назад. От чахотки, — ответил Михаил, и его голос был ровным, словно он уже тысячу раз произносил эту фразу.

— Мне очень жаль.

Это удивило парня. Видимо сочувствия ему еще никто не выражал по поводу гибели родителя. Поэтому парень продолжил:

— Он строил укрепления для города. Мечтал о больших проектах, о мостах через Амур, о железной дороге… Но здесь… — парень горько усмехнулся, — здесь его идеи никому не были нужны. Только выпить и забыться — вот все удовольствия, что здесь уважают. Так и он спился. А мы остались. С матерью и двумя сёстрами. И с долгами. Лавка не наша. Это залог кредитору. Книги… книги просто выкинули на улицу. Я их собрал, пока не разобрали на растопку.

Он говорил без жалости к себе, просто констатируя факты, и от этого его история звучала ещё страшнее.

— А вы? — спросил я. — Вы тоже инженер?

Он поправил свои несчастные очки.

— Выпускник Санкт-Петербургского горного института. Приехал на каникулы, помочь отцу собирался… да так и застрял. Теперь пытаюсь долги оплатить. Работаю, где берут. Учу детей купцов арифметике и чистописанию, свожу счета, переписываю бумаги. Черчу что-нибудь, если закажут. — Он посмотрел на свои тонкие, испачканные чернилами пальцы. — Мечтал о карьере, о практике… А получил это. Долговая яма. Здесь диплом никому не нужен. Нужны крепкие руки и покладистая спина.

В его словах не было нытья. Была горечь и полное, леденящее понимание тупика. Передо мной был не неудачник, а талант, задавленный обстоятельствами и заброшенный на самое дно этого дикого края. Горный институт. Теоретик. Практик, не нашедший практики.

Кажется, я нашел золото…

В голове, словно шестерёнки в часовом механизме, начали сходиться детали. В Форте Громов был Степан с его грубой силой, Ваня с его знанием тайги, Кондратий с его волей к выживанию, Ли Вэй со своей охраной. Не хватало только одного — человека, который мог бы думать и применять инженерные знания для добычи драгоценного металла. Что-то вроде главного инженера.

Я посмотрел на груду книг, потом на этого измождённого, но не сломленного юношу.

— Михаил Игнатьевич, — сказал я, и в моём голосе прозвучала та самая деловая твёрдость, с которой я торговался за топоры. — А если бы у вас был шанс применить свои знания на практике? Не для того, чтобы сводить чужие счета, а чтобы строить? Рассчитывать конструкции? Улучшать процессы? Работать с тем, что добывают из земли?

Парень уставился на меня, будто я заговорил на незнакомом языке. В его уставших глазах промелькнула искра — не надежды ещё, а скорее болезненное любопытство.

— О каком шансе вы говорите? Где? На каком строительстве? Здесь, в Благовещенске, все подряды давно поделены.

— Не в Благовещенске, — покачал я головой. — Глубоко в тайге. На золотом прииске в тайге. Мне нужен инженер.

Михаил слушал, не шелохнувшись, но я видел, как по его лицу, будто по чистому пергаменту, проступают оттиски каждой моей мысли: недоверие, осторожная надежда, страх, расчёт.

Я не стал расписывать романтику приключений. Говорил о фактах.

— Во-первых, деньги. Я буду платить золотом. Часть ты сможешь отсылать семье сразу. Через месяц-другой, если наше дело пойдёт, покроешь долги. Через полгода — обеспечишь матери и сёстрам не выживание, а нормальную жизнь. Не на медяки от подсчётов, а на настоящие деньги.

Он кивнул, почти машинально. Этот аргумент был железным.

— Во-вторых, практика. Там не будет конторской пыли. Только грунт, вода, камень, металл. Шлюзы, которые могут размыть, если неправильно рассчитан уклон. Кровля в штольне, которая рухнет, если неверно поставили подпорку. Тебе придётся не по шаблону чертить, а думать. Ошибаться дорого, но и результаты видны сразу — в увеличении добычи, в спасённых жизнях. Твой диплом там будет не бумажкой, а инструментом. Для этого ты мне и нужен там.

Искра в его глазах разгорелась ярче.

— И в-третьих, — я понизил голос, — ты уедешь отсюда. От этих… — я кивнул в сторону лавки, где хозяин всё ещё зыркал на нас, — от унижений. От сплетен. От этого болота, которое затягивает. Тайга сурова, но она честна. Там ценят не родство, а умение. И там можно начать с чистого листа.

Михаил закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них читалось решение.

— Когда? — спросил он просто.

— Совсем скоро. Баржа с инструментом и провизией поедет завтра, но я отправлюсь чуть позже. Поедешь со мной — представлю тебя коллективу.

— Мои вещи… — он оглянулся, будто представляя свою каморку.

— Купим всё необходимое. У меня есть список, поможешь его дополнить. А старые вещи… их лучше оставить здесь, вместе с прошлым.

Он кивнул, и в этом кивке была обречённость и облегчение одновременно.

— У меня одно условие, — сказал он твёрдо. — Я должен иметь возможность писать матери. И отправлять деньги. Регулярно. Через надёжного человека.

— Гарантирую, — ответил я без колебаний. — Деньги и письма будут доходить.

На этом договорились. Я видел, как напряжение с его плеч немного спало.

Мы вернулись к лавке. Хозяин, увидев нас, принял равнодушный вид.

— Ну что, барин, книги-то берёте? Дёшево отдам, за полтину всю кучу.

Я не стал торговаться. Выложил на прилавок серебряный рубль.

— Беру. И те чертежи, что в папках. Всё. Чтобы ни листочка не осталось.

Пока хозяин, удивлённый такой щедрости, суетился, увязывая книги в старую рогожу, я посмотрел на Михаила. Он стоял, глядя, как груду, обречённую на печь, аккуратно упаковывают, словно это сокровище. Его пальцы слегка дрожали. Когда тяжёлый свёрток положили ему в руки, он прижал его к груди, и в его глазах стояла не детская благодарность, а что-то гораздо большее — чувство спасённой чести, возвращённого долга.

— Спасибо, — выдохнул он так тихо, что я едва расслышал.

— Теперь твоя очередь помочь, — сказал я, доставая свой список. — Идём, нужно докупить кое-что.

И тут Михаил Игнатьевич Полозов преобразился. Усталый юноша куда-то исчез. Его место занял специалист. Просматривая мой список у прилавка скобяной лавки, он указал пальцем:

— Эти гвозди — для кровли, они не подойдут для сборки шлюза. Нужны покороче, с крупной шляпкой, чтобы не рвало дерево при усушке. И возьмите ещё вот эти, квадратного сечения, для соединения балок.

Поняв, что с парнем не прогадал, я провел его повторно по своему маршруту покупок, показывая что взял.

— Хорошо, но кислоты для очистки вы не взяли, — констатировал он, осматривая купленные мной напильники. — Ржавчина и окалина быстро съедят лезвия. Нужно несколько бутылей соляной кислоты. И соды, чтобы нейтрализовывать.

У ткача он, пощупав холстину, посоветовал взять не только её, но и пару аршин более плотной парусины особого плетения. «Для фильтров, — пояснил он. — При химическом анализе проб или для очистки воды».

Каждое его замечание было точным, практичным, лишённым академизма. Он видел не просто предметы, а их функцию в предполагаемых условиях. Это был именно тот тип мышления, который был мне нужен. Повезло.

С пополненными запасами мы направились к пристани. Михаил нёс свой свёрток с книгами, как рыцарь — священную реликвию, а в другой руке — небольшой новый холщовый мешок с личными вещами: бумага, перья, чернила, смена белья, купленные по моему настоянию тёплые носки и варежки.

По пути я вкратце объяснил ему, что такое Форт Громов. Не приукрашивая. Рассказал про бандитов, ставших рабочими, про эвенка, про беглых китайских каторжан, про казачий набег и нашедших общий язык «теней».

— Главный закон там — общее дело и воля форта, — закончил я. — Справишься?

Михаил, поправляя свои кривые очки, кивнул. В его глазах, наконец, разгорелся тот самый огонь — не надежды, а решимости. Огонь человека, которому дали шанс вступить в бой.

— Справлюсь, — сказал он. И добавил, уже почти с улыбкой: — Инженерное дело как раз тем и хорошо, что оно работает и с металлом, и с людьми. Нужно лишь найти правильный расчёт.

— Это верно, — кивнул я, не менее радостный тем, что удалось найти такого ценного специалиста.

***

Следующее утро тусклое и сырое, затянуло город низким, свинцовым небом. Баржа «Удалой» с нашим грузом и Ваней на борту отчалила ещё на рассвете, растворившись в серой пелене тумана над Амуром. Теперь мы остались втроём в этом чужом городе, в маленьком номере дешёвой гостиницы, пропахшем старыми коврами, капустой и тишиной.

Тишину нарушал только ритуальный, почти бесшумный шорох. Ли Вэй устроился на полу в углу, на разостланном тонком циновке, привезённой с собой. Перед ним стоял низкий столик, а на нём — крохотный походный чайник из тёмной, неглазурованной исинской глины и несколько миниатюрных пиал, тонких, как яичная скорлупа.

Китаец совершал таинство. Его сухие, жилистые пальцы двигались с непривычной для его угловатой фигуры плавностью и точностью. Он сполоснул пиалы горячей водой из жестяного кувшина, согрел чайник, отмерил щепотку тёмных, скрученных чайных листьев из маленького бамбукового туеска. Залил водой, выждал несколько секунд, слил первую заварку. Потом залил снова.

Аромат, острый, терпкий, с дымной ноткой, постепенно наполнил комнату, оттеснив запахи гостиницы. Это был запах далёкого дома, горных склонов и неспешного ритуала, который, казалось, натягивал невидимую защитную плёнку между нами и враждебным городом за окном.

Михаил сидел на краю кровати, зачарованно наблюдая.

Ли Вэй разлил чай по пиалам, наполняя каждую лишь на две трети. Он подал первую мне, с почти незаметным, но глубоким кивком. Затем — Михаилу. И лишь потом налил себе.

Мы сидели втроём в молчании, пригубливая обжигающе горячий, горьковатый настой. Чай был крепким, будящим, прогоняющим остатки сна и тревоги. В этом простом действии — совместном молчаливом питье чая — было что-то глубоко успокаивающее и объединяющее.

Однако насладиться второй чашкой не удалось — в дверь постучали.

Парнишка-посыльный, задыхаясь от быстрого бега, вручил мне конверт из той же плотной, кремовой бумаги. Печать была неровной, смазанной.

— Что это? — осторожно спросил я.

— От господина Морозова письмо, — ответил парнишка.

Я дал парню копейку, раскрыл конверт, прочитал.

Александр Андреевич, обстоятельства изменились. Нужно встреться срочно. Жду в конторе нотариуса Федорова (ул. Большая, 12), каб. 4. Безопасно и конфиденциально. Приходите немедленно. П. Морозов.

Вот так новости. Встреча срочно переносится на сегодня. Возможно, иркутский покупатель приехал раньше, и нужно успеть перехватить инициативу? Что же, тем лучше.

Я решил идти один.

Улица Большая была одной из главных, застроенной каменными домами в два этажа. Контора нотариуса Федорова находилась в одном из таких, с парадной дверью и вывеской с двуглавым орлом. Я уже поднимался по каменным ступеням, мысленно готовясь к разговору, как навстречу, спешно спускаясь, налетел на меня человек.

Столкновение было сильным, я едва удержал равновесие. Человек, коренастый, в простом городском пальто и картузе, забормотал извинения, хватая меня за рукав, чтобы якобы не упасть самому.

— Ой, простите, барин, не глядел куда бежу! — его пальцы крепко сжали мою руку, а второй рукой он будто поправлял полы своего пальто, на мгновение прижавшись ко мне всем телом. Запахло дешёвым табаком и потом. — Виноват, смертельно виноват! Как же неловко то вышло! Великодушно прошу меня простить! Как же неловко!

— Ничего, — буркнул я, отстраняясь, стараясь стряхнуть неприятное ощущение вторжения в личное пространство. — Смотрите под ноги.

Он ещё раз закивал, с виноватой улыбкой, и побежал дальше. Я отряхнул сюртук, поправил шляпу и вошёл в подъезд. Лёгкое раздражение от столкновения тут же сменилось сосредоточенностью.

Внутри пахло пылью. Швейцар, сидевший в крохотной будке, на мой вопрос о кабинете 4 молча указал на лестницу на второй этаж. Деревянные ступени громко скрипели под ногами. В коридоре второго этажа было тихо и пусто. Дверь под номером 4 была приоткрыта. Я постучал и вошёл.

Кабинет был небольшим, обставленным строго: письменный стол, два кресла, шкаф с папками. У окна стоял человек, спиной ко мне.

Но это был не Морозов. Человек медленно обернулся.

Николай Семёнович Огнев.

Его самодовольное, багровое лицо было искажено не злобой, а театральным ужасом и негодованием. Он отшатнулся от меня, как от прокажённого.

— Вы! — прошипел он. — Как вы посмели меня преследовать! Вы совсем спятили?!

Ледяная пустота заполнила меня. Ловушка. И я, как дурак, в неё шагнул.

— Огнев, — сказал я тихо, уже понимая, что оправдания бесполезны. — Что за комедия?

— Комедия?! — взвизгнул он. — Это вы устроили комедию! Вы украли у меня бумажник! Вчера, в толпе у базара! Я думал, вы просто хам и проходимец, но вы… вы вор! Подайте жандармов! Здесь, в нотариальной конторе, ограбление!

Он не кричал, а именно визжал, и его голос, должно быть, был слышен на весь этаж. Как по мановению волшебной палочки, в дверном проёме появились двое. Не полицейские в синих мундирах, а жандармы в тёмно-синих мундирах с аксельбантами, в белых перчатках.

Кажется, они караулили тут же, в соседней комнате. Подстава!

— Господин Огнев заявил о краже, — сказал старший, жандармский унтер-офицер с седыми усами, обращаясь ко мне. — И утверждает, что вы — виновник. Что вы можете сказать?

— Это провокация, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я пришёл сюда по вызову. Меня обманом заманили.

— Лжец! — завопил Огнев, тряся пальцем. — Он врёт! Он мой бумажник стащил! В нём были важные документы и крупная сумма! Я требую обыскать его!

— Для обыска нужны основания, — сухо заметил жандарм.

— Основания? Да пожалуйста! — Огнев сделал шаг вперёд, его глаза горели торжеством хищника. — Я видел, как он вчера ко мне в карман лазил! И он сейчас здесь, потому что преследует меня, чтобы потребовать выкуп за мои же бумаги! Я уверен, что он не успел ещё избавиться от краденого! Он носит его с собой, как талисман! Осмотрите его карманы! Вы найдёте мой золотой портсигар с монограммой «Н.О.»! Это подарок жены! Ищите!

Жандармы переглянулись. Унтер-офицер кивнул.

— Господин, вынуждены попросить. Для прояснения ситуации. Пожалуйста, покажите содержимое карманов.

Я стоял, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Можно было отказаться, настаивать на своих правах. Но это выглядело бы как признание вины в их глазах.

Медленно, чтобы не вызвать подозрений в резком движении, я начал выворачивать карманы. Из левого — носовой платок, несколько монет. Правый… Я опустил руку внутрь. Пальцы наткнулись на гладкий, прохладный металл. Я вынул его.

На моей ладони лежал изящный, плоский золотой портсигар. На крышке была выгравирована витиеватая монограмма: Н.О.

Всё стало на свои места. Человек на лестнице. Его внезапная, навязчивая близость. Это он подкинул мне улику. Ловко сыграно.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже Огнев на секунду замолчал, наслаждаясь моментом. Потом издал сдавленный, торжествующий звук.

— Вот! Видите! Я же говорил! Вор! Он не только хам и выскочка, он — преступник!

Жандармский унтер-офицер взял у меня портсигар, осмотрел монограмму, щёлкнул застёжкой. Внутри лежало несколько дорогих папирос.

— Это ваша вещь, господин Огнев?

— Моя! Без сомнения! Подарок супруги в прошлом году! — Огнев почти рыдал от «возмущения». — Задержите его! Он опасен!

Жандарм посмотрел на меня. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия. Была лишь констатация факта. Вещдок найден при задержанном. Показания потерпевшего налицо. Место — нейтральное, что снимало обвинение в подставе со стороны Огнева.

— Господин Громов, вы задержаны по подозрению в краже, — произнёс он строго. — Прошу следовать за нами.