Амурский президент. Орлово поле

Глава 1. «Последний рубль»

Котов принёс промеры к вагончику сам, хотя мог сбросить их мне в телефон. Встал у ступенек, пока я листал его полевую книжку, и смотрел не на меня, а на свои цифры, будто они могли за это время поменяться.

Промеры были хорошие. Аккуратные, с привязкой, с пометкой, где лента легла на камень и сколько он из-за этого скинул с промера. Первый профиль, который Сергей Котов прошёл сам, без меня за плечом.

— Третий профиль я не добил, Андрей Викторович, — сказал он. — Там метров сорок осталось, у самого ключа. Я бы сейчас сбегал, к обеду закончу. Хочу, чтоб вы до отъезда весь отчёт посмотрели, целиком, а не кусками. А то уедете, а мне потом по телефону объяснять, почему третий со вторым не сходится.

— Он и не сойдётся. Под ключом старое русло уходит в сторону, я тебе в июле показывал. Посмотри, где у тебя на третьем галька пропадёт, — там его и поймаешь. Добивай. Я в пять выезжаю; не успеешь — пришлёшь, посмотрю в городе.

— Успею.

Он сунул книжку под мышку, вставил в ухо наушник и пошёл вниз, к ключу, где у подножия старого отвала лежала его мерная лента. Каска осталась на гвозде в вагончике. Третий сезон я ему про неё говорил, третий сезон она висела на гвозде.

Я допил остывший чай и пошёл закрывать дела: расписаться в журнале, отдать ключи от склада, сказать на промывке, кто старший, пока меня нет. Дома я не был с июня. Вечером, если повезёт с дорогой, я уже сидел бы в городе в ванне.

От промывки к ключу шла дорога вдоль старого отвала, и на повороте я остановился. Отвал стоял, как стоял с советских времён, — серый, заросший по гребню иван-чаем. Только подошва у него была другая. Внизу, у самого основания, белел свежий срез: ровный, глинистый, со следами зубьев. Ночью соседи брали старые пески понизу, и их ковш прошёлся по подошве отвала.

Снова подрезали.

Под отвалом у бочек мыли пробу мои ребята, а ниже, у ленты, стоял Котов.

— От отвала! — заорал я и пошёл к ним, не дожидаясь, услышат или нет. — Бросайте всё, на дорогу!

Ребята у бочек подняли головы и побежали. Котов не обернулся.

На ходу я набрал Валеру. До Котова было ещё метров сто, отвал стоял смирно, и я рассчитывал дойти до него, пока договорю. Валера взял сразу.

— Андрей Викторович, дорогой! — Голос у Валеры был такой, будто он рад мне больше всех на свете. — Уезжаешь сегодня? А я как раз хотел...

— Твоя ночная смена подрезала отвал над ключом. Срез у самой подошвы. Засыпай сегодня.

— Да видел я, видел. Ничего ему не будет, он тут с моего рождения стоит. Экскаватор у меня до вечера на вскрыше, освободится — к четвергу засыплем, слово даю. Ты спокойно уезжай, я тебе фотку пришлю.

— Не к четвергу. Сними экскаватор со вскрыши на час и засыпь сегодня. Я своих оттуда уже убираю.

— Андрей Викторович, ну ты ж понимаешь, у меня план, у меня люди...

В трубке пискнуло: вторая линия. На экране — «Аня». Дочь звонила нечасто. Я сбросил: вечером, из машины, перезвоню, поговорим нормально, а не так, на бегу.

— ...давай хоть к среде, а? — говорил Валера.

Ответить я не успел. С гребня сорвался булыжник, запрыгал по склону и лёг у бровки. За ним зашуршала мелочь, тонко и сухо, и весь бок отвала тяжело осел, будто из-под него выдернули табурет. Подошва выдавливалась наружу серым языком, и дальнейшее я видел так же ясно, как если бы читал по бумаге: ещё полминуты шороха, а потом пойдёт всё сразу.

Котов так и стоял у ленты, спиной к отвалу, с наушником в ухе, и диктовал что-то в телефон. За три сезона я его изучил: на общий крик он не отзывался никогда, ему надо было, чтобы позвали его самого.

— Котов! Ко мне!

Он поднял голову, увидел меня, потом склон над собой, и лицо у него стало растерянное, мальчишеское. С места он так и не сдвинулся.

Добежал я раньше, чем успел решить, что бегу. Схватил его за рабочую куртку, за ворот и плечо, рванул на себя и дальше, вбок, к бульдозерному съезду. Ткань затрещала по шву. Сергей споткнулся и упал на колени уже за кромкой, на твёрдом.

Я оглянулся. Мой выход, тот же съезд, закрывал второй язык породы, шире первого. Отвал шёл весь.

Ударило в бок, потом в спину, сбило с ног. Стало темно и тесно, камень сдавил со всех сторон, как вода на глубине. Я ещё успел подумать, что Котов опять без каски.

* * *

Чужая рука лежала у меня на животе и работала без спешки. Пальцы нашли пряжку, бросили её, ухватили пояс сбоку и потянули, и под поясом что-то с хрустом поддалось. Резали.

Я открыл глаза. Надо мной были жерди навеса, сквозь щели било низкое утреннее солнце, а над самым лицом нагнулся парень — молодой, худой, рот приоткрыт, и в верхнем ряду посередине чернела дыра на месте зуба. В правой руке нож. В левой — срезанный пояс.

Он увидел, что я смотрю, и замер.

Я дёрнулся сесть. Тело ответило не сразу, как машина в мороз: сначала ничего, потом нехотя, через силу. Голову разорвало болью от затылка до глаз, и я снова оказался на спине. Парень перевёл дух и качнулся ко мне с ножом — уже не к поясу.

Под сапогами оказался столб навеса. Я упёрся в него обеими ногами и оттолкнулся. Проехал спиной по соломе и щепе, на длину руки от ножа. Ладонь наткнулась на что-то тяжёлое, круглое — обрезок полена. Я ударил им снизу, по запястью с ножом, со всей силы, какая нашлась.

Нашлось немного. Парень зашипел и прижал руку к животу, но нож не выпустил.

Тогда я заорал. Орать я умел — двадцать лет перекрикивал дизели.

— Сюда! Люди! Грабят!

Внизу, близко, ответили — один голос, за ним второй, — и по доскам застучали шаги.

Парень прислушался. Посмотрел на меня с досадой, без злости, будто я нарушил уговор.

— Терентий сказал — не встанешь.

Он сунул пояс за пазуху и ушёл за угол навеса, в кусты, быстрым шагом, не оглядываясь. Бежать не стал. Добивать меня под чужие шаги — тоже.

Гнаться за ним я и не думал. Встать вышло со второго раза, держась за столб: ноги оказались длиннее, чем я привык, и колени подломились не там, где я их ждал. Пока я поднимался, навес дважды проехал вокруг меня по кругу. Парень был моложе, с ножом и на здоровых ногах. У меня было полено.

Из-за угла выглянули двое мужиков в рубахах навыпуск, у одного багор. Оглядели меня, полено, кровь на вороте.

— Цел? — спросил мужик с багром.

— Ограбили, — сказал я. — Ушёл в кусты, с ножом.

Мужик поглядел на кусты, потом на мою голову.

— Голову обмой, — сказал он, подумав, и оба ушли обратно к воде, где у них стояла работа.

Тут меня и затрясло. Колени, руки, челюсть ходили каждый сам по себе. Страх был простой, звериный и пришёл с опозданием, как он всегда приходит. Парень глядел на меня деловито, как на мешок, который велено снести, а мешок вдруг заговорил. Терентий сказал — не встанешь. Кто такой Терентий, я понятия не имел. Зато он, выходит, знал, кто я, и очень хотел, чтобы я лежал. А парень с дырой в зубах сегодня же ему расскажет, что я встал.

Я сел на бревно у столба и стал разбираться, что у меня есть.

На затылке под волосами вздулась шишка, волосы склеились коркой. Кровь давно не шла. Рубаха, суконная куртка, сапоги со сбитыми каблуками — всё чужое. У столба валялся холщовый мешок; в нём нашлись запасная рубаха и складной ножик длиной в палец. Я подержал его на ладони. Хорошо, что он не попался мне раньше: с таким ножиком я, чего доброго, полез бы в драку.

Внутренний карман куртки нашёлся не сразу: пальцы, тоньше моих, шарили не там, где у меня всю жизнь были карманы. В нём лежали рубль и сложенная бумага. Я развернул её. Буквы поплыли — твёрдые знаки на концах слов, яти, завитки, — и в глазах двоилось. Я сложил бумагу обратно. Сначала вода, люди и где я.

Навес стоял на отшибе, над самым берегом. Тропа уходила вниз, к реке, и там, у деревянной сходни, грузили лодки. Реку я узнал сразу, ещё не разглядев толком: по ширине, по бурой воде, по запаху. Амур. Я вырос на нём, только ниже по течению, и на том берегу у нас тоже был Китай.

Только на этом берегу не было ни дороги вдоль воды, ни моторок у сходни. Избы выше по склону, дым из труб, собака брешет. Ни одного столба с проводами.

Я обмыл голову у воды, как было велено, и пошёл к сходне.

У сходни грузили лодку — тяжёлую, просмолённую, с высокими бортами. Двое подавали с берега мешки, третий в лодке укладывал их вдоль бортов и прихватывал верёвкой. Тот, что в лодке, разогнулся, увидел меня и чуть не выронил конец.

— Павел Андреич! — Он шагнул через мешки на сходню. Высокий, ещё по-мальчишески узкий в плечах, светлые волосы падали ему на лоб. — Это кто ж вас так? Голова-то вся... Вы что, на ту сторону так и не ушли?

Я молчал. Я его не знал. Он ждал, что я узнаю, и ожидание у него на лице сменилось недоумением.

— Не признали, что ли?

— По голове ударили, — сказал я. — Ночью. Половину не помню. Ты кто?

— Никита ж. Шестаков. — Он сдул волосы со лба и неуверенно улыбнулся; передний зуб у него оказался сколот уголком — не дыра, как у того, под навесом. — Вы у меня дня три как спрашивали про переход. К промыслам.

— Что я ещё говорил?

Он покосился на мою голову, будто проверял, цела ли она и можно ли ей верить.

— Да немного. Что инженер. Горный, с Карийских промыслов. Что с подрядчиком подрались, вас и рассчитали. — Он подумал и добавил: — Подрядчик-то хоть живой остался?

— Не помню, — честно ответил я.

Никита хмыкнул: ответ ему понравился.

Горный инженер. Я был геологом, этот человек — горным инженером. Хоть ремесло у нас с ним почти одно — уже повезло.

— Ты на ту сторону? — спросил я.

— С мукой. Как догрузим, так и пойдём. — И сразу, не дождавшись ответа: — Вы что, со мной хотите? Вы ж еле стоите.

— До сходни дошёл — и в лодке усижу. Про цену потом, дай гляну, с чем я еду.

Никита пожал плечами и вернулся к мешкам. Я сел на днище перевёрнутой лодки и снова развернул бумагу. Теперь буквы стояли смирно. Паспорт. Павел Андреевич Лавров. Тридцать два года. Выдан в восемьдесят четвёртом году. Какого века, бумага не уточняла: ей это было и так ясно. Читал я легко, легче, чем имел право: глаз перескакивал через яти, как нога через камни на знакомом броде, а писарский почерк казался привычным, будто я сам такими буквами писал всю жизнь.

Я попробовал вспомнить, где мне его выдавали. Затылок ответил такой болью, что я согнулся над коленями, и перед глазами мелькнуло: мокрые перила, фонарь, чья-то спина. Ни лица, ни города, ни года. Картинка погасла, боль осталась. Больше я туда не лез.

Год выдачи ничего не решал. Паспорт мог пролежать в кармане сколько угодно, а какое сегодня число, бумага не знала.

— Никита, до темноты на том берегу будем?

— Если к полудню отвалим — будем.

— А сегодня какое число?

— Двадцать третье. — Он помолчал. — Августа.

— А год?

Он перестал тянуть верёвку.

— Восемьдесят четвёртый, Павел Андреич. — Голос у него стал осторожный. — Вам бы отлежаться. У нас в Игнашине бабка одна есть, она головы...

— Потом.

На перевёрнутой бочке у сходни лежала раскрытая книга, и приказчик в картузе записывал в неё мешки, что уходили в лодки. Я встал у него за плечом. Он покосился, но писать не перестал. Вверху страницы, той же рукой, что строчки ниже, с твёрдыми знаками и завитком у «д», стояло: «1884 года августа 23 дня». Ниже шли мешки, фамилии, крестики вместо подписей.

Тот же день. Утром у меня в вагончике на стене висел календарь с тем же числом, только год на нём был две тысячи двадцать шестой.

Тогда я и сказал себе это — молча, но словами, чтобы не осталось лазейки. Андрей Викторович Зимин погиб под отвалом. Котов жив. Я Павел Лавров, горный инженер без места, и на дворе восемьдесят четвёртый год девятнадцатого века.

Страшно было так, что хотелось сесть прямо на мокрые доски и не вставать. Вернуться было некуда. Отвал лёг, и под ним лежал тот, кого я четверть века брил по утрам. Вечер, в который я собирался перезвонить Ане, наступит без меня.

Это я отложил. Если сесть на доски сейчас, вечером мне будет негде лечь.

Игнашино. Я знал эту излучину по картам и по местным книжкам, которые читал зимами. Отсюда переправлялись на китайскую сторону и шли вверх по распадкам к Желтуге — к тем самым промыслам, про которые говорил Никита.

Про Желтугу в Благовещенске рассказывают каждому мальчишке. Как на китайском берегу нашли золото и туда сбежались тысячи старателей со всего света. Как они сами выбрали себе старшин, сами судили, звали свою вольницу республикой и жили без царя и без богдыхана, пока не пришли цинские войска. Следующей зимой, не этой, в январе восемьдесят шестого — так выходило в рассказе, который я помнил. От вольницы остались угли.

Полтора года. Даже меньше.

Что делать с этим знанием, я не придумал. Зато знал, чего хочу прямо сейчас: поесть, переночевать под каким-нибудь кровом и больше не встречать парня с дырой в зубах. А дальше — туда, где моют золото: горному инженеру без места, без денег и без инструмента другой дороги здесь не было. На всё это у меня был рубль.

— Сколько за место? — спросил я.

Никита прищурился, прикидывая не цену, а меня.

— Полтора. С мешком.

— У меня рубль.

— Тогда без мешка.

— Рубль — всё, что у меня есть, Никита. За место, за мешок и за кусок хлеба до завтра. Больше взять не с чего, сам видишь.

Он видел. Оглядел мой тощий мешок, мою голову, мои пустые руки.

— А если вас посередь реки сморит? Мне вас вместо муки из Амура доставать? Мука-то не моя, по записи сдаю, мешки увязаны.

— Сяду, куда скажешь. К мешкам не полезу, держаться буду за борт, а не за тебя.

— И хлеба — кусок. Не каравай.

Рубль я отдал сразу, пока кто-нибудь из нас не передумал. Никита сунул его за пазуху, показал мне место на корме, между увязанными мешками и бортом, и пошёл отвязывать лодку. В кармане у меня осталась одна бумага.

Отвалили после полудня, когда приказчик закрыл свою книгу. Никита грёб размеренно, без рывков. Сначала он повёл лодку вверх вдоль нашего берега, под самыми кустами, где течение слабее, и только потом развернул поперёк. Амур подхватил нас и потащил вниз. Никита с рекой не спорил. Он давал ей сносить лодку, сколько она хотела, и всё время, не торопясь, тянул к тому берегу.

Я сидел на корме и держался за борт, как обещал. Голова гудела в такт вёслам. Солнце клонилось, вода темнела и становилась тяжелее на вид, а китайский берег рос, и я смотрел на него так, как смотрел бы на новый участок: чем сложен, что его держит, где его ест вода.

Там, куда правил Никита, от песчаной кромки поднимался обычный глинистый подъём — в два моих нынешних роста, с натоптанной тропой наискось. Глина жёлто-серая, сухая сверху, сапогами вылощенная до блеска; ни трещин, ни осыпи, ни свежих срезов. Только у самой воды, под глиной, темнела полоса мокрого песка, и волна от каждой проходящей лодки вылизывала его из-под подъёма, как ложкой. Сбоку, у самого верха подъёма, из склона выходил камень — серый, слоистый, коренной, — и наверху у него лежала плоская площадка, как стол, вровень с краем глины. Ниже по течению тот же камень спускался к воде уступами, и внизу была узкая каменная полка, о которую било течение.

— Причаливать будешь у глины? — спросил я.

— А где ж ещё? — Никита оглянулся через плечо. — К нижнему камню гружёную лодку не поставишь, там бьёт. Тут все на песок выходят.

— Выходят и сами носят?

— Сами. Тут лишних рук нет.

— Тогда так, — сказал я. — Ты ставишь лодку на песок и носишь. Я выхожу первым, налегке, и становлюсь на камень наверху, у самой тропы. Ты поднимаешься с мешком — я с твоего плеча его принимаю и сбрасываю на камень. Руки у меня будут свободные.

Никита даже грести перестал.

— Это зачем? Чтоб вы, значит, стояли, а я носил? — Он усмехнулся и тут же сам себя перебил: — Да мне не жалко, только чудно. Тут вдвоём на один мешок никто не ходит.

— Глина — она глина и есть, — сказал я. — Под ней песок, у самой воды, а песок вода берёт, когда ей вздумается, и не докладывает. С мешком на плече ты ни схватиться, ни упереться не успеешь. Мне на камне постоять не трудно.

— Он всё лето стоит, этот подъём.

— Вот и пусть стоит. А я постою рядом.

Никита поглядел на подъём, на камень, на меня. Солнце садилось, спорить было дольше, чем согласиться, а моя забота ему ничего не стоила: стоять без дела собирался я, не он.

— Ладно, — сказал он. — Стойте. Только в лодку к мешкам не лезьте, я сам подам.

Нос лодки мягко вполз на песок. Никита выпрыгнул, захлестнул верёвку за корягу у кромки воды. Я выбрался следом — неловко, чужие длинные ноги путались, — поднялся краем тропы и перешагнул на камень. Он был тёплый от солнца, шершавый, и стоять на нём было твёрдо, как на полу.

Никита взвалил первый мешок на плечо и пошёл вверх — привычно, мелким шагом, чуть боком. У верха, где тропа выходила на край, глина была самая гладкая, и там он, видно по всему, привык делать последний рывок. Я нагнулся, взял мешок с его плеча за угол и перевалил на камень. Никита выбрался налегке и хмыкнул:

— Ну, как у господ.

И пошёл за следующим.

Следующий прошёл так же, и ещё один. Со стороны, наверное, выглядело, будто инженер нанял лодочника таскать за себя муку. Пусть выглядит. Зато с камня мне было видно край, и я смотрел на край.

Никита шёл с очередным мешком, уже на середине подъёма, когда под его сапогом по глине у самого верха пробежала трещина. Свежая: края светлые, влажные, без пыли. Её не было, когда он поднимался в прошлый раз. Она легла поперёк тропы, наискось, за шаг от края, и, пока я на неё смотрел, раскрылась на палец. Внизу, у кромки, шлёпнулся в воду ком.

Никита поднял голову и шагнул на последний выступ — на ту самую гладкую глину над трещиной.

— Никита! Ко мне!

Я упал на колено на краю камня, упёрся другим сапогом в выступ и схватил его за пояс.

Глина под ним поехала.

Она пошла вся сразу, пластом, с тяжёлым мокрым вздохом, и Никиту потянуло вместе с ней вниз и назад. Пояс врезался мне в пальцы. Руки у Лаврова были длинные и слабые, и я откинулся назад всем телом, всем весом, на упёртую ногу. Никита повалился на меня, мешок — на нас обоих, и мы легли на камень втроём, с мукой.

Внизу ухнуло. Пласт глины вместе с тропой сполз на песок и в воду, и река зашипела. Лодку дёрнуло на верёвке, развернуло боком, но коряга держала.

Мелькнуло: куртка Котова, треск шва. Тогда у меня под ногой не было камня.

Никита лежал на мне и только дышал — часто, со свистом. Потом сполз на камень, сел и уставился туда, где только что была тропа. Там темнел свежий жёлтый срез, и из него сочилась вода.

— Мешок цел, — хрипло сказал он. Подумал и добавил: — Даша бы сказала: муку спас, а сам бы утоп.

Кто такая Даша, я спрашивать не стал.

Он поднялся и шагнул к краю — туда, где начиналась сползшая глина и где внизу болталась лодка.

— Не по глине, — сказал я. — Она ещё не легла. Камнем.

Никита остановился. Поглядел на рыжую жижу, которая всё ещё медленно ползла к воде, и пошёл по камню вниз, по уступам, к той узкой полке, которую мы видели с воды.

Остальное выгружали там, где он выгружать не хотел. Никита по колено в воде, держась подальше от сползшей глины, отвязал лодку и провёл её вдоль берега к нижней полке, сел в неё и держал веслом против течения, а я с полки перетаскивал мешки через борт на камень. Течение било в корму, лодку водило, мешки были тяжёлые, а руки у меня — чужие. Вышло долго. Зато на глину никто больше не ступил.

Когда последний мешок лёг на камень, Никита выбрался ко мне, мокрый по пояс, сел рядом и стал выкручивать штанину.

— Павел Андреич, — сказал он, не поднимая головы. — Это у вас откуда? Чтоб одного пустым ставить. У нас так никто не делает. Всяк сам себе носит.

— В артели так работали, — ответил я. — Там, где я раньше был.

Он подумал, глядя на срез.

— Чудно, — сказал он. — Я ж по этой тропе всё лето хожу. — Он поднялся. — Пойдёмте наверх, там люди. Мешки носильщики подымут, им за то платят.

Стоянка была выше, на пологой площадке над рекой. Горели костры, на расстоянии разговора друг от друга; вокруг сидели и лежали лодочники, носильщики, пешие люди с котомками. Пахло дымом, дёгтем и рыбой. От костра к костру перекрикивались — громко, лениво, о цене на муку, о том, чья лодка течёт, о погоде на завтра. Тихого разговора от соседей было не разобрать, только смех и отдельные слова.

Носильщики подняли мешки наверх и сложили у Никитиного костра под рогожей: утром их понесут дальше, к промыслам. Никита отрезал от каравая ломоть — кусок, как договаривались, — дал мне полоску вяленой рыбы и плеснул чаю в свою кружку.

— Пейте. Я после.

Хлеб был кислый, с отрубями, рыба солёная до горечи. Я съел всё и подобрал крошки с колен.

Тепло от костра добралось до спины, и впервые за этот день можно было никуда не идти. Голова от этого болеть не перестала, и имя не стало своим. Никита звал меня Павлом Андреичем, и я всякий раз отзывался с опозданием, как в поликлинике на чужую фамилию.

Никита сходил вниз проверить лодку, вернулся, ещё раз потрогал рогожу на мешках и только тогда сел. Достал из-за пазухи мой рубль, посмотрел на него и убрал обратно.

— Дров бы ещё, Павел Андреич, — сказал он, зевая. — До утра не хватит.

Хворост лежал по краю площадки, у кустов, и путь туда шёл мимо соседнего костра. У этого огня сидел один человек, ещё двое спали, укрывшись с головой от комаров. Сидевший был высокий и сутулый даже сидя; рыжеватая борода росла у него густо под подбородком и редко, клочьями, на щеках. Ружьё лежало у его колена, прикладом от огня, — так кладут топор, который скоро опять понадобится. Он что-то вертел в пальцах: откидывал крышку, защёлкивал, снова откидывал, и при каждом щелчке в огне вспыхивала медь.

Компас. Я шёл мимо в двух шагах и увидел на крышке буквы, выцарапанные или выбитые, — «П. Л.».

П. Л. Павел Лавров. Что у меня было до грабежа, я не знал. Одну вещь, похоже, теперь узнал.

Я замедлил шаг. Не стоило, но ноги сами сбились.

Человек поднял глаза. Оглядел меня от сапог до шишки, не торопясь. Он защёлкнул компас, и левый мизинец так и остался полусогнутым на меди.

— Ишь ты. Живой, инженер.

Глава 2. «Ночь у чужого костра»

— Утром мне обещали другое, — сказал я.

Сказал громче, чем говорят ночью у чужого огня, и у ближнего костра кто-то поднял голову. Пусть. Громкий голос здесь долетал от огня до огня, тихий терялся в треске сучьев. Мне нужно было, чтобы меня слышали.

Рыжебородый смотрел на меня снизу, от огня, и медленно, по одной, отцеплял от бороды прилипшие травинки. Руки у меня были пустые: до хвороста я так и не дошёл.

— Садись, — сказал он. — Чай есть.

Я остался стоять там, где стоял, — на свету, между его огнём и Никитиным. До лодочников у третьего костра было рукой подать, а за спиной рыжебородого, шагах в десяти, начинались кусты. Сесть к нему значило сесть спиной к этим кустам.

— Постою. Сидя голова кружится.

Он пошевелил палкой угли.

— Голова, говорят, битая. — Он подождал, не скажу ли я чего, и не дождался. — Много в ней осталось, инженер?

Вот он, вопрос, ради которого он меня окликнул. Скажу «ничего» — и он будет знать, что инженер из-под навеса пуст, как вывернутый карман, и никому ничего не расскажет. Скажу «всё» — придётся показать, что именно. А у меня было только сегодняшнее утро и компас у него в руке.

Значит, их и надо было назвать — громко, при всех, и больше ничего не прибавлять: пусть сам решает, что ещё мне известно.

— Что осталось — всё моё, — сказал я ещё громче, чтобы у ближних костров не пришлось напрягаться. — Утром, под навесом в Игнашине, с меня срезали пояс. Парень молодой, худой, верхнего зуба нет. Срезал и сказал: «Терентий сказал — не встанешь».

Палка в его руке остановилась над углями.

У ближнего костра лодочник приподнялся на локте и смотрел теперь в нашу сторону открыто: до утра у него всё равно не было другого дела.

— Мало ли кто что под навесом скажет, — сказал рыжебородый. — Я при перевозе сижу, лодки стерегу, а не по навесам шарю. — Он раскрыл ладонь с компасом и качнул его. — Вот вещь купил давеча. У одного человека. Хорошая вещь. А чья была — мне не сказывали.

Про компас я не спрашивал.

— На крышке «П. Л.», — сказал я. — Павел Лавров. Это я.

Он не стал смотреть на крышку. Сжал компас в кулаке, и мизинец, который не разгибался, остался торчать наружу.

— Чего орёшь, инженер? — сказал он тише. — Люди спят.

— Пусть слушают. Им тоже интересно, где тут хорошие компасы продают.

Лодочник у костра хохотнул и повалился обратно. Рыжебородый не улыбнулся. Он смотрел на меня и решал, обойти меня или сдвинуть.

— Меня-то признаёшь? — спросил он вдруг.

— Про утро я тебе сказал, — ответил я. — И про буквы. Остальное прикидывай сам.

Он смотрел на меня долго. Я смотрел на него и старался не моргать. В огне треснул сук, искры ушли вверх и погасли.

Правая рука сама полезла в карман куртки — посмотреть время, набрать кого-нибудь, кто приедет на машине с мигалкой и всё это прекратит. Пальцы нашли сукно, шов, крошки от Никитиного хлеба. Телефона не было и не могло быть. Ближайший телефон появится в Благовещенске бог знает через сколько лет, и звонить по нему мне будет некому.

Я вынул руку из кармана.

Страх никуда не делся. Он сидел под рёбрами плотно, как кулак, и мешал дышать. Но сейчас нужно было одно: до утра не оказаться с этим человеком один на один. Значит, к кустам за хворостом я не пойду. Значит, лягу так, чтобы между нами был огонь и Никита, и спать буду вполглаза.

— К промыслам идёшь, инженер? — спросил рыжебородый.

— Иду. Работу искать.

— Утром пойду распадком. — Он снова раскрыл ладонь и посмотрел на компас. — Там тропа короче, по ручью. Я её знаю. Пойдём вместе — оно и спокойнее.

— Утром видно будет, кто куда пойдёт.

— Я до свету выйду, — сказал он. — Догоняй.

Он отвернулся к огню, давая понять, что разговор кончен, и щёлкнул крышкой. Двое за его спиной лежали, укрывшись с головой, и не шевелились всё время, пока мы говорили. Я так и не понял, спят они или слушают.

Хворост я набрал на краю площадки, у самых костров, где его было мало и он был сырой, и в кусты не полез. Бросил в огонь всё сразу. Никита спал на боку, подложив под голову руку, и во сне шевелил губами. Мешки под рогожей лежали тёмной грудой. Я лёг по другую сторону огня, спиной к мешкам, лицом к соседнему костру, и стал ждать утра.

Ночь была долгая. Рыжебородый сидел у своего огня, потом лёг — так же, как сидел, лицом к нам, ружьё под рукой, и я понял, что спать вполглаза собираюсь не я один. Голова у меня тупо и ровно болела. Иногда я проваливался, и тогда на меня снова шёл отвал, и я просыпался, хватая воздух. Рыжебородый лежал на месте.

Под утро я уснул по-настоящему.

Разбудил меня Никита — потряс за плечо.

— Павел Андреич. Светает. Носильщики пришли.

Он отломил мне от каравая, хотя свой кусок до завтра я съел ещё вечером. Про уговор он не вспомнил, и я тоже.

Я сел и стал жевать. Над рекой лежал туман, костры дымились, люди вокруг вставали, кашляли, плескали в лицо водой. Соседний костёр был холодный. Ни рыжебородого, ни двоих спавших, ни ружья. На примятой траве темнело пятно от лежанки, и от него через мокрую от росы траву шла тёмная полоса следов — вниз, к опушке, туда, где из лиственничника выбегала тропа.

— Ушёл ваш сосед, — сказал Никита, проследив, куда я смотрю. — Затемно ещё. Я по нужде вставал — их уже не было.

— Куда тропа?

— Эта? В распадок. По ручью до самых промыслов.

Сколько их там было и что они там делают, по следу в росе не скажешь. Зато было видно другое: рыжебородый ушёл туда, куда звал меня.

Носильщиков пришло шестеро — мужики с верёвочными лямками и палками. Двоих Никита знал по перевозкам и поздоровался с ними за руку. Мешки разбирали долго: каждый брал по своей силе, примерял, перекладывал, увязывал лямками за спину, а солнце тем временем поднялось над сопками.

— Никита, — сказал я, — какие отсюда дороги к промыслам?

— Две. — Он показал подбородком на опушку. — Распадком — по ручью, лесом. Там тропа хорошая, натоптанная, только видать по ней шагов на пять, кругом чаща. А вон — гребнем.

Он повернулся. Над стоянкой, выше лиственничника, тянулся голый хребет — трава, камни, редкие кривые берёзки. По нему, едва заметная, шла светлая нитка тропы.

— Гребнем дольше, — сказал Никита. — Час лишний, а с ношей и поболе. Кругом идёт. Зато оттуда всё видать — и туда, и сюда, на версту.

Я смотрел то на опушку, то на хребет.

— Пойдём гребнем, — сказал я.

Никита не удивился. Он, кажется, ждал.

— Это из-за соседа?

— Из-за того, куда он ушёл.

— А люди? Им лишний час с ношей, им за дорогу плачено, а не за крюк. — Он заговорил быстрее: — И мука не моя, мне её сдать надо, а не по горам таскать. Я-то пойду, мне что, а они...

— Я им сам скажу.

Носильщики уже стояли с лямками на плечах. Я подошёл так, чтобы видеть всех.

— Слушайте, — сказал я. — Вчера утром в Игнашине меня ограбили и хотели добить. Ночью у соседнего костра человек звал меня идти распадком, а сам ушёл туда затемно, с ружьём и с двумя товарищами. В распадке человека увидишь, когда он уже за кустом. На гребне — за версту. Мука с вами. Кто караулит меня, тот и от муки не откажется.

Носильщики переглянулись. Кто-то сплюнул. Кто-то вполголоса сказал про лишний час, и ему ответили, тоже вполголоса, что лучше час, чем голову.

— Платить за крюк кто будет? — спросил Никита, глядя не на меня, а на них, будто переводил.

— Не я, — сказал я. — У меня денег нет, ты знаешь. Крюк оплатите часом. Распадок, может, обойдётся дороже.

Никита помолчал, сдул со лба волосы.

— Мука по записи, — сказал он носильщикам. — С меня спросят. Гребнем пойдём.

Носильщики ещё поворчали и пошли. Никита встал впереди, я за ним, носильщики следом цепочкой, не растягиваясь.

На гребень поднимались долго. Тропа шла косогором, потом напрямую, по осыпи, и я дышал как загнанный: тело Лаврова было моложе моего, но после вчерашнего ему не хватало то ли крови, то ли сна. Голова на подъёме разболелась так, что в глазах темнело. Носильщики с ношей шли ровнее меня. Один раз Никита оглянулся, увидел моё лицо и ничего не сказал, только сбавил шаг.

Наверху было ветрено и пусто. Хребет уходил вперёд горбами, с обеих сторон под ним лежала тайга — тёмная, сплошная, до самых дальних сопок, и внизу слева, в зелени, угадывалась складка распадка с ручьём. Сзади, далеко внизу, блестел Амур. Видно было действительно на версту, а то и дальше: каждый камень на тропе, каждую берёзку, коршуна над распадком.

Двоих я заметил, когда солнце стояло уже высоко. Они вышли на гребень снизу, из распадка, с левой стороны, далеко впереди, — две тёмные фигурки на светлой траве — и пошли по тропе нам навстречу.

— Никита, — сказал я. — Видишь?

— Вижу. — Он прищурился. — Без ноши идут.

Мы шли, и они шли. Расстояние сокращалось медленно, и всё это время можно было смотреть и думать. Распадок, где нас ждали, мы обошли верхом, и им оставалось одно — выйти навстречу и взять словами то, что не вышло взять из-за куста.

Бежать было некуда: голый гребень, позади носильщики с мукой, и уж от кого, а от этих двоих я по осыпи не убегу — меня на подъёме шатало. Драться — нечем, разве что Никитиным веслом, которое осталось в лодке. Оставалось одно: чтобы всё, что сейчас будет, видели все. Чтобы это случилось не с инженером Лавровым, одиноким и битым, а с нами.

— Никита, — сказал я негромко. — Пусть идут плотно. Не растягиваются.

Он обернулся и бросил назад, коротко, как на реке:

— Плотней! Не отставай!

Цепочка за нами сжалась. Ружья ни у одного не было: оно, видно, осталось у рыжебородого. Тот, что шёл первым, был молодой и худой, шёл легко, размахивая руками. Второй, пониже и пошире, всё время отставал и оглядывался назад, на распадок.

Шагов за пятьдесят я узнал первого. Не по лицу — по походке и по поясу. На нём, поверх рубахи, был пояс — мой пояс, срезанный вчера утром под навесом, — и срезанные концы были связаны узлом на боку.

Сердце у меня застучало так, что я слышал его в ушах. Ноги стали ватные. Я заставил себя дышать.

Они остановились шагах в десяти. Теперь я видел и дыру в верхнем ряду зубов, когда парень оскалился. Второй был мне незнаком: низкий лоб, густые чёрные усы, широкое плоское лицо. Он встал за плечом у первого и снова оглянулся назад.

— Инженер, — сказал парень. — Поди-ка сюда. Разговор есть.

Носильщики позади меня остановились. Никита стоял рядом.

Отойти к ним — значило отойти от своих. На десять шагов, на пять, на один. Этого им и было надо.

Я не двинулся с места. Повернулся вполоборота, чтобы видеть их и носильщиков разом, и громко сказал — для тех, кто стоял за мной:

— Стойте все. Этого я знаю. Вчера утром в Игнашине, под навесом, он резал с меня пояс. Вон он, пояс, на нём, концы узлом завязаны. Верхнего зуба у него нет — гляньте сами.

Парень закрыл рот.

Позади зашуршало. Я оглянулся. Носильщики, не сговариваясь, опускали ноши на траву — один, другой, все, — и выпрямлялись с палками в руках. Палки у них были дорожные, толстые, обтёртые ладонями до блеска. Ни один не кинулся вперёд. Они просто стояли теперь плотной кучей, с палками, и смотрели на двоих.

Никита сделал шаг и встал со мной плечом к плечу.

— Ты чего, инженер, — сказал парень. — Обознался. Пояс я на перевозе выменял.

— Развяжи узел, — сказал я. — Там концы ножом срезаны. Срезал ты, вчера, с меня. Думал — с покойника.

Развязывать он не стал. Усатый тронул его за локоть.

— Назад-то как пойдём? — спросил он негромко. — Той же?

— Заткнись.

Парень смотрел на меня. Потом на носильщиков. Потом вдоль гребня, вперёд и назад, — на голую траву, где не было ни куста, ни камня крупнее овцы. Он прикидывал, и у него не сходилось.

— Ладно, — сказал он. — Ещё свидимся, инженер.

Они повернулись и пошли — не по тропе назад, а наискось, вниз по склону, к распадку. Не бежали. Усатый, спускаясь, дважды оглянулся. Скоро их не стало видно за перегибом.

Никто за ними не кинулся. Я — тоже. Мне нужно было довести до промыслов муку и людей, а не бегать по чужой тайге за двумя ножами.

Носильщики постояли ещё немного, глядя на перегиб. Потом один нагнулся за ношей, за ним другой. Никита выдохнул.

— В распадке б они из-за куста, — сказал он и не договорил. Потом повернулся ко мне: — Павел Андреич, дальше как пойдём? Тут ещё один спуск есть, через ключ, только он в лес уходит.

— Гребнем до конца.

Никита кивнул и пошёл вперёд.

Только теперь, на ходу, меня начало трясти — запоздало, как вчера, мелкой дрожью от плеч до колен. Я шёл и ждал, когда это кончится. Кончилось нескоро.

К поселению спустились к вечеру. Оно лежало в долине вдоль ручья — избы, землянки, срубы без крыш, дымы, отвалы промытой породы, шум, лай, стук топоров. Людей было много, все куда-то шли, несли, тащили. Нас никто не замечал.

Я остановился на спуске, и носильщики обошли меня.

Желтуга. В детстве я представлял её чем-то вроде ярмарки с флагами: золотая река, вольные люди, свой закон. Внизу была грязь, перемешанная тысячами сапог, дым от сотен печей и запах — сырой глины, навоза, жареного сала и отхожих ям. Где-то визжала пила. Где-то двое орали друг на друга, и никто не оборачивался. Сказка выглядела как стройка, на которой забыли назначить начальника.

Мне здесь предстояло жить. Ей — до января восемьдесят шестого.

Ноги у меня гудели, голова тоже. Я хотел одного — лечь.

Никита сдал муку у торгового ряда по своей записи, носильщики разошлись, и он вернулся ко мне.

— Вам теперь куда, Павел Андреич?

— Мне бы еды и инструмент. Лоток, лопату. Без денег.

Он почесал затылок.

— Без денег — это к Кудрину. Он в долг даёт, кто на промысел идёт. Под золото.

Двор Кудрина стоял у торгового ряда, крепкий, с воротами. Под навесом у ворот принимали груз — мешки, ящики, тюки. Тут же стояли большие весы для мешков; работник с приказчиком что-то на них взвешивали и записывали. Дальше была лавка, за ней кладовая. Пахло мукой, дёгтем и кожей.

Приказчик провёл нас в горницу. Там было чисто и тихо, будто двор за стеной не работал вовсе. Стол, покрытый чистой скатертью, лампа, счёты. За столом сидел хозяин — плотный, среднего роста, светлые усы подстрижены ровно по краю верхней губы. На правой щеке, у самого уха, темнела небольшая круглая вмятина, как от старой раны. Рубаха на нём была свежая, и сам он был свежий, будто только что умылся, хотя за окном весь день шла работа.

— Савва Трофимович, — сказал Никита. — Это Павел Андреич, инженер. Горный. Ему на промысел припас нужен.

Кудрин встал, оглядел меня — голову, сапоги, руки — и указал на стул.

— Садитесь, Павел Андреевич. Путь, вижу, был нелёгкий. — Голос у него был приятный, неторопливый. — Человек вы учёный, это сразу видно, и сами понимаете лучше меня: на промысле без припаса неделю не протянешь, а купить здесь нечего, разве что втридорога у того, кто вчера сам с котомкой пришёл. У меня припас есть. Мука, крупа, чай, соль, инструмент. И я всегда рад отпустить его человеку с головой.

— На каких условиях?

— Условия у меня простые, Павел Андреевич, и вам, думаю, самому покажутся разумными: я отпускаю вам всё, что нужно, чтобы начать, а вы, когда намоете, несёте золото ко мне на двор, без хлопот с покупателями, с дорогой, и мы из него вычитаем, что вы взяли, а остаток я плачу тут же, деньгами.

— А цену при сдаче кто назначает?

— Двор назначает, как всем, кто со мной работает, — сказал Кудрин. — И никто ещё не уходил от меня с обидой, что я взял больше, чем дал.

Я подумал, что справедливость в этих краях, судя по всему, назначают с одной стороны стола.

— А вы с чем пришли, Павел Андреевич? — спросил Кудрин. — Люди у вас есть? Участок присмотрен?

Он сложил руки на скатерти и замолчал. Молчал он удобно, без нетерпения, и смотрел мне в переносицу. Здесь первым заговорит тот, кто пришёл просить.

Я тоже молчал. Никита у двери переступил с ноги на ногу.

Кудрин чуть улыбнулся и отвёл глаза к счётам, будто ему было всё равно, сколько мы так просидим. Ему и было всё равно: просить пришёл я.

— Я горный инженер, — сказал я. — Россыпь найду и опробую так, что вы будете знать, сколько в ней золота, раньше, чем в неё сунется кто-то другой. Дайте инструмент вперёд, а расчёт — с первой промывки, по цене, которую назначим сейчас, при свидетеле.

— Звание, Павел Андреевич, в лавке не отпускают, — мягко сказал Кудрин. — Я вас уважаю. Но долг есть долг, у всех одинаковый. И у инженеров тоже.

Я кивнул. Ответ был честный, и от этого не легче.

— Подумайте до утра, — сказал он.

Он отодвинул счёты, и я увидел, что рядом с лампой, на чистой скатерти, лежит компас. Медный, крышка защёлкнута, и на крышке — «П. Л.».

Тот самый. Ещё ночью я видел его в чужом кулаке, с торчащим наружу кривым мизинцем.

Я смотрел на компас. Кудрин заметил, куда я смотрю, и пододвинул его ко мне по скатерти — на вершок, не больше.

— Ваша вещь? Верну. В счёт снабжения.

Глава 3. «Две пробы»

Ночь мы с Никитой провели под общим навесом носильщиков у торгового ряда: он сговорился с теми, с кем вёл муку, и нам дали место у стены, между мешками и чужими сапогами. Голова к утру болела меньше. Зато хотелось есть так, что я думал о хлебе раньше, чем о Кудрине.

К Кудрину мы всё равно пришли первыми. Двор уже работал: под навесом у ворот снимали с телеги мешки, и работник с приказчиком вешали их по два на большие весы. Нас провели в ту же горницу. Компас лежал на прежнем месте, у лампы, крышкой вверх.

— Надумали, Павел Андреевич? — Кудрин не встал, только показал рукой на стул. — Я, признаться, на вас рассчитывал: человек вы с головой и понимаете, что без припаса на промысле только время проешь. Лоток, кайло, лопату, муки на две недели, чаю, соли — всё это я вам выдам сегодня же, а вы займётесь делом, вместо того чтобы искать, где переночевать.

— А что потребуется взамен?

— Золото, которое намоете, — ко мне на двор. Всё, до той поры, пока не рассчитаемся. — Он чуть подвинул компас по скатерти. — И вещь свою заберёте. Я её не продаю, она ваша; запишу в общий счёт, чтобы вам не было неловко.

Всё, что намою, до расчёта. По цене, которую назначит он, на весах, которые стоят у него под навесом. Сегодня это удобно мне. А до самой зимы — выгодно ему.

— А если я найду покупателя дороже?

— Найдёте — скажете мне, — сказал Кудрин. — Я человек сговорчивый. Только долг, Павел Андреевич, сперва гасят там, где взяли.

Две недели муки. И вся осень после них.

— Спасибо, Савва Трофимович, — сказал я. — Не возьму.

Кудрин не переменился в лице. Только фраза у него стала короче.

— Дело ваше. Голодный на промысле долго не выбирает, Павел Андреевич. Надумаете — двор открыт.

Компас он так и не убрал со скатерти.

Во дворе Никита ждал у ворот. Под навесом как раз снимали с весов последнюю пару мешков. Работник стащил один, приказчик — другой, и пустое коромысло качнулось и встало. Не ровно. Одна чашка так и осталась ниже другой, на палец, на два — без груза.

Весы для мешков бывают и разлаженными, и подправленными. Какие эти, я с одного взгляда сказать не мог: для этого нужно перевесить тот же мешок на чужих, исправных. Ни чужих весов, ни своего мешка у меня не было. Я посмотрел ещё раз, запомнил, какая чашка ниже, и пошёл к воротам.

— Ну? — спросил Никита.

— Отказался.

— А есть чего будем?

— Это и пойдём искать.

Никита вздохнул, но спорить не стал. Он повёл меня вдоль ручья вверх, мимо отвалов, где копались одиночки и малые артели. По дороге он рассказывал, кто тут чей и кто кому должен. Я слушал вполуха и смотрел на отвалы. Старые, перемытые, поросшие травой, и свежие, серые. Большей частью люди тут мыли то, что сами вынули, и выбрасывали то, что не хотело размокать. У одного отвала такие брошенные комья лежали по краю целой полосой — серо-синие, тяжёлые, с галькой.

У этого отвала, над ручьём, работал человек — коренастый, с широкой спиной, борода короткая, седая по краям. Он сидел на корточках у воды и мыл лоток медленно, с той ровной сноровкой, какую не подделаешь. Нос у него был когда-то сломан и сросся чуть вбок.

— Это Сивцов, Егор Прохорович, — сказал Никита вполголоса. — Плотник. Отвал этот его, он тут вторую зиму. Мужик строгий.

Я подошёл и подождал, пока он сольёт воду.

— Бог в помощь.

Сивцов поднял глаза, оглядел меня — голову, сапоги, пустые руки — и снова опустил их в лоток.

— Чего надо?

— Работы. Я горный инженер. Хочу показать вам на вашем отвале полосу, где золото есть и где вы его не берёте. Дайте лоток на день. Покажу — договоримся. Не покажу — уйду, и вы ничего не потеряли, кроме лотка на день.

Он ответил не сразу.

— Инженер, — повторил он и сполоснул лоток. — Тут инженеров каждую неделю двое приходят. Один всё знает, другой ещё больше. А мыть некому. — Он помолчал. — Лоток дам. На день. Кормить не буду. До вечера покажешь — тогда и поговорим, кто кому что должен.

Я протянул руку, и он отдал лоток. Деревянный, тёмный от воды, с потёртым краем. Я повертел его в руках, глянул на швы, на трещинку у донца, в которую набился чёрный песок, и ничего пока не сказал.

Отвал был старый, слежавшийся. Мыли его, видно, наскоро: те самые комья по краю, не разбивая, кидали в сторону, когда они не шли в воду. Я разбил один ногой. Внутри был песок с мелким щебнем, темнее, чем вокруг. Такие комья уходят с той глубины, где пески лежат на плотном, — с самого низа.

— Мерка нужна, — сказал я Сивцову. — Ведро и зарубка, до которой его насыпать. Каждую пробу — до зарубки и без горки, иначе одна будет больше другой, и сравнивать нечего.

Он поглядел на меня, как на человека, который просит лишнего, но принёс ведёрко, достал нож и сделал внутри зарубку — ровную, на глаз в две трети.

— До сих?

— Хватит. Главное — всегда до неё.

Первую пробу я взял из комьев по краю отвала. Никита носил, я разбивал и мыл. Руки помнили движение лучше, чем я ждал: лоток ходил по воде сам, ровно, без рывков, лёгкое уходило через край, тяжёлое садилось. На дне остался чёрный шлих, и в нём горело. Не пыль — зёрна, штук пять крупных, и мелочь.

Никита присвистнул. Сивцов подошёл, глянул и ничего не сказал, только бровь поднялась.

А мне стало нехорошо.

Однажды, на прежней работе, у меня проба дала три золотины там, где золота быть не могло. Я полдня ходил гордый, пока не нашёл, откуда они: из предыдущей пробы, богатой, застряли в шве грязного лотка и вышли со следующей. С тех пор между пробами я промывал в том же лотке пустое. Если пустое даёт золото — значит, золото не из песка, а из лотка.

— Егор Прохорович, — сказал я. — Есть тут место, где точно пусто? Чтобы вы сами за него поручились.

— Это зачем?

— Хочу промыть пустое в этом же лотке.

Он нахмурился.

— Ты что ж, думаешь, лоток мой грязный?

— Думаю, что в шве у донца сидит песок. От прежних промывок, от моей первой — не знаю. Может, с золотом, может, без. Хочу знать, держит ли лоток металл. Если держит — первая проба ничего не стоит.

Сивцов долго смотрел на меня. Потом мотнул головой на свежую яму поодаль:

— Торф вон с той ямы. Пустой, мыли. Только день-то у тебя один, а ты его на пустую глину изводишь.

— Изведу полчаса.

Никита принёс мерку торфа — так здесь звали пустую породу, что лежит над песками. Я промыл. На дне лотка, в тонкой полоске шлиха, лежали две золотины.

Сивцов присел и смотрел на них долго. Потом поднёс лоток к глазам, повернул к свету и поковырял ногтем шов у донца. Оттуда выпала ещё одна, крошечная.

— Вот же, — сказал он и замолчал.

— Держит, — сказал я. — Значит, первой пробе верить нельзя. Что в ней от комьев, а что из шва, — теперь не разберёшь.

Мы вычистили лоток вдвоём. Сивцов скоблил шов кончиком ножа, я тёр донце песком и полоскал, пока вода не пошла чистая. Потом я снова промыл мерку пустого торфа. На дне остался шлих, и ни одной золотины.

— Теперь из комьев, — сказал я. — Та же мерка, тот же край.

Никита набрал. Я разбил, промыл. Шлих лёг тёмной полосой, и в нём, когда я качнул лоток, блеснуло. Меньше, чем в первый раз, — три зерна и мелочь. Но блеснуло.

Я промыл ещё одну пустую, между пробами. Пусто. И ещё одну мерку из комьев, с другого конца полосы. Золото.

Никита сидел на корточках рядом и молчал — небывалое дело. Сивцов стоял надо мной, и я слышал, как он дышит носом.

— Откуда ж ты это взял? — спросил он наконец. — Пустое промывать.

— Пески обследовал, на прежней работе. Раз так обжёгся — с тех пор мою.

Он помолчал.

— Здесь каждый моет, пока не блеснёт, — сказал он. — Блеснуло — и бегом к Кудрину, мол, жила. А это из лотка. — Он поскрёб бороду. — Комья эти я в сторону кидал. Не размокают, руки об них обобьёшь. Кидал — и всё.

К вечеру с края полосы у меня в тряпице лежало моё первое здешнее золото. Немного. Достаточно, чтобы понять, что оно есть.

Сивцов собрал инструмент, постоял, глядя на тряпицу.

— Кайло дам и лопату, — сказал он. — Мерку оставь, пусть твоя будет. Еду — в долг, отработаешь. Жить — у меня в зимовье, места хватит. — Он помолчал и добавил: — Только у меня порядок свой. Ты в нём гость, а не хозяин.

Я кивнул. Он подобрал лоток и пошёл к зимовью, не оглядываясь, идём ли мы следом. Никита догнал меня и шепнул:

— Он никого к себе не пускает. Я вам говорю — никого.

Зимовье стояло ниже отвала, у ручья: сруб, низкая дверь в торце, одно окно. Внутри было тесно и чисто. Справа от двери печь, у печи ухват и кочерга. Нары вдоль левой стены и у дальней, в ногах у дальних — низкий окованный сундук. Стол у окна. На стене у двери, на двух гвоздях, висел топор.

— Ты здесь, — показал Сивцов мне на нары у левой стены, ближе к двери. — Никита — там, в ногах. Я у дальней. Сапоги к печи, не на проход. Мешок — под нары.

Я поставил сапоги к печи и сунул мешок под нары. Стол у окна загораживал половину света, и я, по старой привычке всё переставлять под себя, уже прикинул, что его бы к печи, а нары — под окно. Прикинул и промолчал. Это была не моя изба. Сивцов прошёл к столу, и на третьей от двери половице под ним скрипнуло — коротко, сухо, будто кто-то переломил щепку. Он не обернулся. Видно, давно привык.

Ужинали кашей с салом. Сивцов ел медленно, не глядя ни на кого, и только когда отложил ложку, заговорил — не нам, а будто окну.

— Дом хочу поставить, — сказал он. — Свой. Тёплый. С печью, как надо, чтоб не дымила, и с полом, чтоб не скрипел. — Он покосился на половицу у двери. — Эту всё собираюсь перестелить. Второй год собираюсь.

— Поставите, — сказал Никита. — Вы ж плотник.

— Плотник, — согласился Сивцов. — Сапожник тоже без сапог ходит.

Я ничего не обещал. Хотелось сказать про то, как мы вдвоём с этих комьев за месяц намоем на сруб, но я промолчал: месяца у меня ещё не было — был один день и одна тряпица.

— Какой бы дом, Егор Прохорович? — спросил я.

— Сухой, — сказал он, подумав. — Остальное всё равно. Только сперва зиму пережить. А зиму пережить — это ещё за прошлую рассчитаться надо.

Он сказал это окну, а не нам, и я не стал спрашивать. Никита, который не умел молчать дольше минуты, начал было про то, как у них в Игнашине сосед ставил избу на сваях и она уехала по весне в реку вместе с курами. Сивцов посмотрел на него. Никита сам засмеялся над своей избой с курами и умолк.

Легли рано. Печь прогорала, и в зимовье было темно, только в щели заслонки краснели угли. Никита уснул сразу, по-детски, с открытым ртом. Сивцов ворочался, потом затих. Я лежал на спине и слушал, как в ручье за стеной перекатывается вода. Пахло сосновой смолой, кашей и сапогами. Впервые за эти дни вокруг меня были стены, а не небо и не чужой навес.

Проснулся я от скрипа.

Короткого, сухого, будто кто-то переломил щепку. Третья половица от двери.

Я открыл глаза и не шевельнулся. Темнота. Угли в щели заслонки, красная нитка. Холодом тянуло от двери — дверь стояла открытой, в проёме чуть светлело небо. На фоне этого неба, низко, кто-то стоял. И ближе, между мной и печью, стоял второй — на той самой половице, у моей головы.

Сивцов спал у дальней стены. Никита — в ногах моих нар. Ни тот, ни другой не проснулись.

Страх пришёл не сразу. Сначала пришёл счёт по комнате, как днём: печь справа от двери, у печи ухват и кочерга, сапоги я ставил к кочерге, до неё — полруки. Топор на стене у двери, у того, второго, за спиной. Дальше — только тогда — страх: холодный, в животе, до самого горла.

Тень наклонилась. У пояса блеснуло.

Я скатился с нар не от него, а под него, к печи. Пальцы нашли железо, холодное, в золе. Нож прошёл где-то над плечом, по сукну, и рвануло ткань.

Я ударил снизу, не глядя, по руке с ножом. Кочерга попала во что-то твёрдое — запястье, кость. Он охнул. Нож звякнул об пол и укатился под нары.

Он рванулся ко мне, наугад, двумя руками. Руки и ноги у меня теперь были длинные и лёгкие, и бороться с парнем в обнимку я бы не выдержал. Я и не стал. Упёр кочергу ему в грудь, поперёк, обеими руками, налёг всем весом и пошёл вперёд, к углу между печью и стеной. Он упёрся пятками, сапоги поехали по полу. Мы врезались в угол. Печь была ещё тёплая, кирпич отдавал жар. Он зашипел мне в лицо, и при красном свете углей я увидел рот — с дырой посередине верхнего ряда.

Парень из-под навеса.

У двери затопали. Второй шагнул внутрь, на меня, со спины.

Мимо меня, топоча босыми ногами, пронеслось что-то тяжёлое, широкое. Звякнули гвозди у двери — сорвали топор. Короткий глухой удар, вскрик, ругань сквозь зубы — и топот наружу, по траве, вниз, к ручью.

— Свет! — крикнул Сивцов. — Никита, свет!

Никита уже был у печи, у меня за спиной. Он рванул заслонку, сунул в угли пучок стружки и раздул. Огонь вспыхнул сразу, высоко, жёлтым. Тени прыгнули по стенам. Под моей кочергой было молодое худое лицо, оскаленное, мокрое. Сивцов стоял в дверях с топором, босой, в одной рубахе, и смотрел в темноту. На лезвии темнело.

— Люди! — закричал Никита в окно. — Сюда! Грабят!

— Ушёл, — сказал Сивцов, не оборачиваясь. — Второй. В плечо я ему попал, в левое. Впотьмах не догнать.

Догонять было некому: парень ещё стоял у меня под кочергой, и неизвестно было, что у него за голенищем.

Сивцов повернулся. Посмотрел на меня, на кочергу, на парня — и подошёл, держа топор так, чтобы лезвие было у того перед глазами.

— Держи его, Павел Андреевич. Я тоже подержу.

— Сапоги, — сказал я. — Проверь голенища.

Никита присел и, не сводя глаз с топора, ощупал голенища. Из правого достал короткий нож без ножен, в тряпичной обмотке. Положил на стол, рядом с первым, который выкатил ухватом из-под нар.

Только тогда я отпустил кочергу. Пальцы не разжимались — пришлось по одному. Сукно на плече было распорото, под ним саднило: царапина, кровь чуть выступила и уже свернулась. Никита оглядел себя, Сивцова, меня. Все были целы.

Снаружи, далеко, кто-то откликнулся: «Чего там?»

— Уже ничего! — крикнул в ответ Сивцов. Голос у него был спокойный, как днём над лотком.

Парня мы посадили на пол у печи. Сивцов встал над ним с топором, Никита — у двери, с ухватом. Я сел на нары напротив. Огонь в печи горел ровно; все мы теперь были видны друг другу.

— Как тебя зовут?

Парень молчал. Сивцов чуть шевельнул топором.

— Данила, — сказал парень. — Буров.

— Рыжий, с компасом, — кто?

Он помолчал дольше.

— Терентий. Лапин.

— А тот, что ушёл с плечом?

— Жук. Евсей.

Данила Буров. Терентий Лапин. Евсей Жук. Три имени легли на три лица, как бирки на мешки, и стало легче — у страха появились фамилии.

— Зачем я Лапину?

Буров поднял на меня глаза. Злости в них не было, только усталость.

— Ты его видел, — сказал он. — Тогда, на дороге. Здесь, на промысле, за это не сечь — за это из промысла вон, а то и в реку. Пока ты живой — ему на промысле не жить.

Что я видел на той дороге, я не знал. И не узнаю. Но Буров этого не знал тоже.

— Ты с меня под навесом пояс срезал, — сказал я. — Пряжку бросил, срезал сбоку, ножом. Концы потом узлом завязал — на гребне все носильщики видели.

Он молчал. Он узнавал своё.

— Я это записал, — сказал я. — И это, и всё остальное, что помню. Бумага у верного человека. Со мной что случится — её прочтут на сходе. Так Терентию и скажи.

Сивцов покосился на меня, но ничего не сказал.

Буров сидел у печи и смотрел в пол. Он не мог проверить ни бумаги, ни человека. Мог только думать, сколько там написано.

— Отпускаешь, что ли? — спросил Сивцов, когда понял, к чему идёт.

— Отпускаю. Держать его негде, а убивать я не стану. Пусть несёт Лапину про бумагу. Чем дольше Лапин про неё думает, тем дольше мы спим.

Сивцов подумал. Потом отступил от двери и опустил топор.

— Иди, — сказал он Бурову. — И чтоб я тебя у своей двери не видел. Второй раз не стану спрашивать, как зовут.

Буров встал, постоял, посмотрел на нож на столе — и пошёл к двери без ножа. На пороге оглянулся на меня. Потом его не стало.

Никита закрыл дверь и задвинул засов — засов, оказывается, был. Сивцов повесил топор на гвозди, вытер лезвие тряпкой, долго тёр. Я сидел на нарах и смотрел на огонь. Руки ещё дрожали. Плечо саднило.

— Засов-то есть, — сказал Сивцов, не оборачиваясь. — Я его не задвигаю. Не от кого было.

Он сел к столу, подвинул к себе оба ножа, посмотрел на них и отодвинул.

— Бумага-то у тебя есть? — спросил он. — Про которую ты ему.

— Нет.

Он помолчал.

— Тогда садись и пиши, пока помнишь, — сказал он. — Чернил у меня нет, а угольком на доске можно. Доску потом под нары. А то соврёшь в другой раз иначе, и он заметит.

Писать мне было нечего. Всё, что я помнил про ту дорогу, на которой Лаврова били, умещалось в одно слово, и слово это было «ничего». Я так и сказал. Сивцов поглядел на меня долго, потом хмыкнул в бороду — впервые за день.

— Ну, тогда и не пиши, — сказал он. — Тогда только не забудь, что наврал.

Никита до рассвета не лёг: сидел у печи, подкладывал щепу и каждый раз, когда снаружи что-то шуршало, поворачивал голову к двери. Шутить он не пробовал. Сивцов лёг, но, по-моему, не спал. Я тоже.

Утром в дверь постучали.

Сивцов открыл. На пороге стоял щуплый человек с редкими светлыми усами, в чистом картузе, — я видел его вчера во дворе Кудрина у весов. Он мельком глянул внутрь, на меня, на Никиту, на кочергу у печи, и снова повернулся к хозяину.

— Егор Прохорович, — сказал он. — Я от Саввы Трофимовича.

Сивцов молчал. Потом медленно, через плечо, оглянулся на меня.

— Савва Трофимович выкупил твой долг, Егор Прохорович. Сто двадцать рублей. Срок — второе число.

Глава 4. «Полоса под глиной»

— Неделя, — сказал Сивцов, не поднимая головы от лотка. — Сегодня двадцать шестое. До второго — неделя. Потом отвал Кудрину, кайло Кудрину, зимовье Кудрину. А я — куда хочешь.

Голос у него не дрогнул. Он снова опустил лоток в воду. Кудринский приказчик — Юдин, Митрофан Савельевич, как он назвался, — ушёл час назад. Засов на двери был задвинут ночью, и Сивцов утром, когда отодвигал его, постоял над ним, будто впервые увидел.

Я сидел у края отвала и разбивал глиняные комья. Вчерашняя полоса давала золото, но понемногу. Лотком, вдвоём, до второго числа — на еду хватит, на долг — нет. Сто двадцать рублей одним лотком за неделю не намоешь. Нужно было своё — пески, а не чужие остатки.

— Егор Прохорович, — сказал я. — Мне нужен сегодняшний день. Не на отвал. На поиск.

Он ответил не сразу.

— Поиск, — сказал он. — Ты знаешь, сколько тут народу ходит с поиском? Ищут, ищут, а потом приходят ко мне за хлебом. День у меня не лишний. Ты мне скажи, где ищешь и когда найдёшь.

— Где — покажу. Когда найду — не скажу, не знаю. А когда перестану искать — скажу: если до вечера ничего, завтра обратно к комьям.

Сивцов отложил лоток и вытер руки о колени.

— Ты пойми, Павел Андреевич, — сказал он. — Я не за себя. То есть и за себя тоже. Отвал этот я второй год мою. Кайло, лопата, лотки — всё в залоге. Зимовье — в залоге. Не будет ко второму числу денег — я с этим отвалом и с этой избой прощаюсь, а ты со мной. А лотком на комьях мы с тобой ко второму числу знаешь сколько намоем? На хлеб. На долг — нет.

— Знаю. Потому и прошу день не на комья.

— А если твой поиск пустой?

— Тогда мы потеряем день. А на комьях потеряем всю неделю, просто не так заметно.

Он помолчал, глядя в воду.

— Это хоть честно, — сказал он. — Ну, показывай.

Ниже отвала, ближе к склону, ручей когда-то тёк иначе. Это было видно не сразу, а когда знаешь, куда смотреть: полоса окатанной гальки в обрывчике, где весной подмыло край, и под ней — плотная, синеватая глина, гладкая, как мыло. Старое русло. Его прорезал размыв сбоку, а дальше, под склоном, оно уходило под толщу пустой породы, под траву и мох.

Галька над глиной — это направление. Не богатство. По ней ещё ничего нельзя было сказать, кроме того, что вода здесь когда-то несла тяжёлое и бросала его на плотное дно.

— Вот здесь, — сказал я. — Лунку до глины. Верх отдельно, галечник отдельно, то, что прямо на глине, — отдельно. Не смешивать.

Никита копал, я принимал. Верхняя пустая толща шла почти по колено — суглинок с корнями. Потом галька. Потом глина. Я промыл верх — пусто. Галечник — пусто, пара жёлтых пылинок. Материал над самой глиной — пусто.

Сивцов стоял над лункой и молчал. Молчание у него было громче ругани.

— Глину промою, — сказал я.

— Глину? Там-то что?

— Хочу знать, что в ней ничего.

Промыл. В глине ничего не было.

Никита опустился на корточки рядом с лункой и смотрел в неё, как в пустую миску. Сивцов вздохнул и пошёл обратно к отвалу.

Однажды на полевой практике руководитель погнал меня назад, за пять километров, к бедной пробе, которую я не записал. Я нашёл богатую рядом и решил, что бедная — ошибка. «Граница, — сказал он, — стоит денег не меньше, чем находка. Без границы ты не знаешь, где копать, а где — закапывать деньги». Я тогда злился полдня, пока шёл.

— Никита, — сказал я. — Колышек сюда, с зарубкой. Это пустая. Запомни её, не выбрасывай. Теперь — линия поперёк. Через десять шагов, туда, к склону, ещё лунка. Потом ещё. В каждой — так же: верх, галька, над глиной.

— А если там тоже пусто?

— Тогда мы будем знать, где пусто, и не начнём здесь большую яму.

Он вздохнул, взял лопату и пошёл отмерять. Шагал он широко, по-лодочному, и всё норовил прибавить «ещё чуть».

Вторая лунка дала в галечнике над глиной три золотинки. Третья — ничего. Четвёртая, ближе к склону, — одну.

К вечеру у меня были колышки у двух пустых лунок и у двух бедных, и тряпица с пятком пылинок. И кривая на клочке бумаги, которую я начертил угольком: где русло, по моим лункам, поворачивало к склону и уходило под него.

Сивцов вечером посмотрел на тряпицу, на кривую и поскрёб бороду.

— Семь дней, — сказал он. — Завтра ещё один на это дашь?

— Ещё один. Только вон туда, вдоль, по повороту. Если завтра не пойдёт — к комьям.

Он кивнул и пошёл ставить кашу. Так и не понял я, верит он мне или просто не хочет спорить на ночь.

Утром двадцать седьмого лунок не было.

Ни одной. Канавку, которую мы с Никитой прокопали к последней лунке, чтобы спустить из неё воду, кто-то засыпал — ровно, утоптанно, с толком. Колышки выдернули и бросили рядом. Мой, с зарубкой, лежал в траве.

Никита выругался и тут же оглянулся на Сивцова — при нём он не ругался. Сивцов стоял и смотрел на засыпанную канавку, долго.

— Это не Лапин, — сказал он наконец. — Лапин бы не трамбовал. Это Фомины люди. Аникеевские.

Аникеев держал артель выше по ключу. Его промывка стояла у самой воды, и к ней от ключа шёл подвод — деревянный жёлоб на козлах, а под ним, по склону, тропа, по которой его люди носили пески к прибору — промывочному ящику с решёткой и желобами, который здесь звали бутарой. Наша канавка, если продолжить её линию, упиралась как раз в эту тропу.

Я понял, что они увидели, раньше, чем дошёл до них.

Аникеев был у прибора — коренастый, шея короткая, борода тёмная, а под нижней губой — широкая седая полоса. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел, как я подхожу. Двое его людей остановили работу.

— Фома Леонтьевич. Моя канавка — ваших рук дело?

— Наших. — Он не стал отпираться. — А ты кто таков будешь?

— Лавров. Инженер. Живу у Сивцова.

— Инженер, — сказал он. — Инженеров нам тут только не хватало. Ну и чего ты роешь, инженер?

— Пробы. Ищу продолжение старого русла.

— Пробы, — сказал Аникеев. — А канава куда идёт? К моей воде идёт. Ты её ещё на сажень продли — и на мою тропу выйдешь, а там и под жёлоб. Тут уже был один такой, с пробами. Копал, копал, а потом воду мою к себе повернул, и я неделю без промывки сидел. Мне второй такой не нужен.

— Покажите, где ваша вода и где тропа, — сказал я. — Пройдём вместе.

Он посмотрел на меня, потом на своих.

— Пройдём, — сказал он.

Мы пошли вдоль засыпанной канавки. Он грузно шёл впереди и смотрел не на меня, а под ноги — на землю, на следы лопаты, на то, куда наклонён склон.

— Воду из ям куда льёшь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Вниз. В ложбину. Покажу.

— Покажи.

Я показывал: вот лунки, вот куда я спускал из них воду — вниз, в старую ложбину, в которую и раньше стекало с этого склона. Ни капли не к нему. Вот где кончается моя линия — за десять шагов до его тропы.

— Дальше этого места я не пойду, — сказал я и вбил колышек. — Ни ямой, ни канавой. Ваша тропа останется вашей, ваш жёлоб — вашим. Мне нужна полоса вдоль склона, вон туда, к повороту. Не вверх, не к воде.

Аникеев долго смотрел на колышек.

— А вода тебе какая? — спросил он. — Без воды что ты мыть будешь?

— Пока — лотком в ключе, ниже вашего сброса. Что унесу в руках, то и промою.

— Лотком, — повторил он. — Ну, лотком мой — хоть до Покрова.

Он не улыбнулся, но двое его людей за спиной переглянулись, и один хмыкнул.

— Засыпать больше не будете?

Аникеев помолчал, глядя на мой колышек.

— Пока ты за этим колышком — не будем, — сказал он. — Начнёшь яму — приду посмотрю.

Я повернул обратно, и тут Никита дёрнул меня за рукав.

На тропе выше, там, где она выходила из кустов к поселению, стоял человек. Молодой, худой. Он стоял не прячась и смотрел на нас. На нём, поверх рубахи, был пояс, и концы на боку были связаны узлом. Когда он понял, что его видят, бежать не стал. Повернулся и пошёл по тропе к поселению, неторопливо, будто по своим делам.

Буров.

— Павел Андреич...

— Вижу. Не надо.

Гоняться за ним по кустам из-за того, что он стоит на тропе, было бы глупо. Он для того и стоял. Лапину нужно было знать, где я копаю, и теперь Лапин знал. Значит, с этим придётся жить, как с ручьём, который течёт мимо.

Остаток дня мы раскапывали засыпанное. Канавку вычистили, лунки отрыли заново — по колышкам, которые я помнил и по кривой на бумажке. К вечеру было там же, где вчера вечером. День ушёл.

— Шесть, — сказал Сивцов за ужином. Больше он ничего не сказал.

Никита ел быстро и сердито, потом отложил ложку.

— Я ночью у лунок посижу, — сказал он. — С дубиной. Пусть только сунутся. — И сразу, не дожидаясь ответа: — Я и не засну, я на реке по две ночи не сплю, когда сплав...

— Не надо, — сказал я. — Аникеев слово дал при своих. Его люди больше не полезут. А от Бурова ты с дубиной в темноте ничего не убережёшь, только сам ляжешь.

Никита надулся, но спорить не стал. Сивцов, не поднимая головы от миски, сказал:

— Дубину возьми всё-таки. Под нары. Мало ли, мыши.

Никита посмотрел на него, понял, что это не всерьёз, и сам засмеялся.

Я лежал потом и думал про Бурова на тропе. Лапин теперь знал, где я копаю. Блеф с бумагой держал его, но держал, пока он верит. А верить или нет — решать ему, не мне.

Двадцать восьмого я пошёл вдоль поворота.

Кривая на бумаге говорила, что русло, обогнув склон, должно было идти дальше вдоль него, под толщей. Я поставил первую лунку там, где эта толща была тоньше всего, — у самого края размыва, и сам взял лопату. Никита принимал и раскладывал по меркам: верх, галька, над глиной. Мешочки он метил угольком — палочка, две палочки, крест. Сам придумал. Я не стал ему говорить, что у нас это называлось маркировкой.

Верх — пусто. Галечник — золотины две. Материал над самой глиной, тёмный, тяжёлый, с щебнем и чёрным песком, — я промыл, качнул, и на дне лотка, в шлихе, лежало золото. Не пыль. Зёрна, мелкие и крупные вперемешку, и одно — с полногтя.

Никита не дышал.

— Отдельно, — сказал я и выбрал крупное из шлиха в отдельную тряпицу. — Это ни во что не мешать. Одно крупное — это может быть гнездо. Нам нужно знать, что здесь вообще, а не что попалось один раз.

Сивцов подошёл, посмотрел и ничего не сказал. Только сел рядом на корточки.

Вторая лунка — ниже по повороту, через десять шагов. Над глиной — золото, мельче, но есть. Третья — ещё ниже. Есть. Четвёртую я нарочно поставил в сторону от линии, к ручью, туда, где русла по моей кривой быть не должно.

Над глиной там было пусто.

— Видишь? — сказал я Никите. — Вот граница. Отсюда — до сюда. Дальше к ручью копать незачем.

— А если оно там глубже?

— Тогда проверим потом. Пока — вот полоса.

Никита вбил у пустой лунки колышек и стоял над ним, будто над чем-то, что сделал сам. Это и правда сделал он: копал, мерил, метил. Я только смотрел в лоток.

К вечеру руки у меня не разгибались. Лавров был моложе меня, но к лопате непривычен: ладони горели, на правой вздулся пузырь и лопнул. Я замотал её тряпкой и мыл дальше. Земля в лунках пахла сыростью и железом, гнус лез в глаза, и, когда солнце ушло за склон, от ключа потянуло холодом, совсем не августовским.

Сивцов вечером не стал называть дни. Он долго разглядывал наши мешочки с крестами и палочками, потом мою кривую на бумаге, потом спросил:

— Это сколько ж здесь, если по всей твоей полосе?

— Не знаю, Егор Прохорович. Из трёх лунок я этого не скажу. Скажу, что оно здесь есть, и есть там, где ему положено быть по руслу. А сколько — скажет яма.

— Яма, — сказал он. — Ямой до второго числа не поспеть.

— Малой — поспеть.

Он подумал и ничего не ответил, но утром встал раньше меня и уже точил лопату, когда я вышел.

Аникеев пришёл к обеду двадцать девятого. Пришёл с двумя своими и встал у колышка, который я вбил при нём двадцать седьмого у его тропы, — смотрел, не сдвинут ли. Колышек стоял где стоял.

— Яму начал? — спросил он.

— Начинаю. Хотите — смотрите, где.

Я показал ему лунки по повороту и пустую сбоку, с колышком. Показал, где верх, где галька, где тёмный слой над глиной, — и давал взять в руку. Он взял комок с последней лунки, размял, понюхал зачем-то и бросил. Потом я при нём промыл мерку из второй лунки. Он стоял над лотком и смотрел, как садится шлих.

— Есть, — сказал он.

— Есть. И вот здесь, сбоку, — нет.

— Это ты зачем мне пустую показываешь?

— Затем, что яма моя пойдёт отсюда досюда. — Я провёл рукой вдоль склона. — Не к вам и не к ручью. Пустое я копать не стану, мне это дороже, чем вам.

Он помолчал. Потом развернулся и пошёл вниз, к своему прибору, по своей тропе — мимо моего колышка, мимо начатой нами ямы. Мы с Никитой и Сивцовым как раз сняли первый слой: малый ручной разрез вдоль поворота, по колено, не шире, чем показал. Аникеев постоял у жёлоба, глянул, как идёт вода, глянул на ложбину, куда стекала наша, и вернулся.

— Фома Леонтьевич признаёт, — сказал он громко, не мне, а своим. — Полоса — от того колышка вдоль склона, до пустой лунки. Инженерова. Кто туда полезет — со мной разговаривать будет.

Его люди закивали. Один, тот, что хмыкал в прошлый раз, подошёл, посмотрел на пустую лунку и снова хмыкнул — теперь по-другому.

— А вода? — спросил я.

— А вода — это другой разговор, — сказал Аникеев. — Сегодня я тебе землю признал. Про воду — не сегодня.

К вечеру того же дня, промыв лотками всё, что сняли с первого слоя, мы пошли к Ляну.

Сивцов сам сказал, что к Кудрину нести не надо. «Лян весит честно, — сказал он. — На своих весах. Мне раз недовесил — я ему показал, он перевесил и доплатил. Кудрин бы не доплатил». Про весы у Кудрина я Сивцову не рассказывал. Он, кажется, знал и без меня.

Лян — Лян Вэньшэн, как он себя назвал, — торговал из маленькой лавки на краю торгового ряда: стол, весы под стеклянным колпаком, лампа, на полке — мешочки и коробочки. Сам он был невысокий, сухой, с короткими редкими усами. У левого виска у него темнело круглое пятнышко, где не росли волосы.

— Господин Лавров, — сказал он, когда Сивцов меня назвал, и чуть поклонился. — Вы инженер. Говорят, вы на отвале Сивцова пустое промываете, чтобы проверить лоток. — Он не улыбнулся, но глаза у него были весёлые. — Это очень дорого. Но, может быть, правильно.

Он развернул мою тряпицу на столе, при лампе, перебрал золото пинцетом, крупное отложил отдельно, долго разглядывал, потом дунул, проверяя, не шлих ли.

— А крупное? — спросил Лян и тронул пинцетом то зерно с полногтя. — Это вы тоже продаёте? Или держите на память, как первое?

— Продаю, вместе со всем. Только отдельно его запишите. Это одно зерно, а не участок.

Лян поднял на меня глаза — быстро, с интересом.

— Вы мне говорите, что у вас золото хуже, чем выглядит? — сказал он. — Обычно мне говорят наоборот.

Он вернул крупное зерно к остальному и поставил всё на весы. Я смотрел, как он кладёт гирьки, а когда он снял золото с чашки — на коромысло: стояло ровно.

— Шесть золотников, — сказал Лян. — Чистого, вместе с крупным; крупное я пишу отдельной строкой. Вы мне продаёте шесть, я вам плачу по здешней цене. Не по цене Кудрина. Здешняя цена — моя и всех, кто не отпускает в долг.

Шесть золотников — граммов двадцать пять, если считать по-моему. Он назвал цену: три рубля восемьдесят копеек за золотник. Сивцов кивнул: честная. У Кудрина, сказал он потом, больше трёх не дают.

— А в счёт будущего? — спросил я. — Если вы мне дадите вперёд под следующую партию?

— Вперёд я не даю, — сказал Лян. — Вперёд даёт Савва Трофимович. Я плачу, когда вижу золото. Вы приносите — я покупаю. Вы не приносите — мы друзья, но я ничего не покупаю. — Он подумал и добавил: — Это неудобно. Зато дёшево.

Он выложил деньги на стол. Я взял, отделил долю Сивцова за еду и за то, что брал у него эти дни, и отдал. Сивцов взял и спрятал. Остальное — восемнадцать рублей — я держал в руке и не сразу убрал.

Мои деньги. Здешние, бумажные, с чужими лицами и ятями. Первые.

Странно, что я почувствовал. Не радость — облегчение, тихое, как когда после долгого пути садишься. Здесь можно было жить. Можно было мыть золото, продавать его, покупать хлеб, платить людям. Можно было остаться.

И сразу за этим — Аня. Её сброшенный звонок. Вот я заработал, и всё равно не позвоню. Хоть все пески тут перемою — не позвоню. Деньги, оказывается, тоже бывают бесполезные.

Я убрал их за пазуху.

— Брат у меня, — сказал вдруг Лян, складывая гирьки в коробку, — работает у У Цзиня, в артели, ниже по ручью. Если вам понадобится человек на отдельную работу — скажите. Он работает хорошо. — Он помолчал. — И если будет ещё золото — приносите. Я буду ждать.

Вернулись мы к участку, когда солнце уже садилось за склон. Я пошёл к ключу — посмотреть, как вода идёт мимо полосы, где можно поставить прибор, чтобы мыть не лотком, а как следует, бутарой, с желобами, по-настоящему. Без этого ни долг, ни что другое было не поднять.

Аникеев был у своего жёлоба. Он видел, куда я смотрю.

— Ты, Павел Андреевич, на воду не гляди, — сказал он. — Землю я тебе признал. Воду не признаю. Верхний отбор, воду выше моего забора, я обещал Кудрину, в счёт припаса, что он мне на сезон отпустил. Два раза одну воду не отдают.

Он помолчал.

— Без воды твоя полоса — яма. А воду я Кудрину обещал.