Amore

Глава 1

Еще не успев провернуть в замке ключ, Люба уже нутром чуяла: жирный мудила вернулся из рейса. Она не ошиблась — весь половик в прихожей был обсыпан хлопьями его кожи. Можно бы было даже почувствовать их тошнотворный запах, если бы его не перебивал аромат жареной картошки, доносящийся из кухни. Мать всегда жарила картошку в день возвращения Альберта, потому что это было его любимое блюдо. Впрочем, как и Любино.

Боров восседал на кухонном уголке, подперев стол своим необъятным пузом. Мать накрывала на стол, периодически отвлекаясь на перемешивание картошки в сковородке.

— А чего ты не здороваешься с Альбертом? — возмутилась мать, заметив появление Любы. — Человек с рейса вернулся, устал с дороги, гостинцев привез, а ты встречаешь его по-хамски!

— Ага, здрасьте, — сквозь зубы процедила Люба.

Она была ужасно голодная и не хотела спорить. Стащив из тарелки кусочек свежего огурца, она присела с краю стола. Боров тут же принялся сканировать ее своими маленькими заплывшими глазками.

— Меня всего полтора месяца не было, а Любка уже вон как раздалась! — обратился он к матери. — Отъела корму — будь здоров!

Люба ответила ему без слов, просто брезгливо проведя взглядом по его жирной туше.

— А чего это ты, интересно уселась? — вытаращила глаза мать. Она уже выключила конфорку и успела навалить борову полную тарелку картошки, дополнив композицию двумя огромными кусками свинины. — Тебе сегодня к бабушке идти, забыла?

— Я помню. Можно я хотя бы поем перед уходом?

— У бабушки поешь.

— Мам, ты издеваешься что ли?

— Я ей только недавно заносила кастрюлю супа.

Наколов на вилку добрую треть своей порции картошки, боров махнул рюмку водки и тут же принялся за еду. Его чавканье с первых же секунд начало выводить Любу из себя.

— Я не хочу суп, — сказала она. — Почему мне нельзя картошки?

— Люб, ну чего ты, как маленькая? Не видишь, человек приехал? Я его ждала только послезавтра. Пришлось быстро почистить картошку, нужно же кормить! На тебя я не готовила.

— Да там еще полсковородки осталось! — возмутилась Люба.

Альберт указал на нее пустой вилкой и замотал своей башкой, как будто услышал что-то смешное.

— Какая тебе картошка, Любка? Ладно я мужчина в теле, ну дык мне можно. Хорошего человека должно быть много. — Похлопав себя по пузу, он гоготнул. Высохшая кожа с его локтей тут же разлетелась по всему столу. — А тебе всего четырнадцать, а весишь уже небось под 80 кило. Успеешь еще разжиреть. Пока молодая, сельдерей надо есть, а не картошку!

— Мне пятнадцать. Пора бы уже запомнить. Вроде не такое уж сложное число. Один и пять. Пятнадцать. А вешу я 65 килограмм. Под 80 весите вы. На фотографии двадцатилетней давности, которая стоит в зале на полке.

Схватив еще один кусок огурца со стола, Люба вылетела из кухни, хлопнув дверью.

— Ты погляди, дрянь какая растет! — донеслись до нее слова матери. — Вся в бабку!

Люба взяла свою сумку, которую кинула в прихожей, и зашла в свою комнату. Дебил лежал на своей кровати, но не мычал себе под нос нечто невнятное, как это обычно бывало. Его рот был приоткрыт, и из уголка вытекала слюна. Люба скривилась от этого зрелища и, не удержавшись, легонько пнула брата в бок ногой. Хорошо, что тот не поднял вой на весь дом, а так и продолжил спать.

Девушка быстро переоделась в более подходящую для визита к бабушке одежду, вытрясла из сумки все школьное барахло и вышла из комнаты. В прихожей она порылась в сумке матери и, вынув оттуда двести рублей, покинула квартиру.

Не успела она дойти до угла дома, как заметила Эдика. Тот возвращался домой со школы.

— Снова к бабушке? — спросил он.

— Ага.

— Может, проводить тебя? Дома все равно делать особо нечего.

— Ну проводи, че, — закурив сказала Люба.

Они вышли со двора, и Эдик начал мять лямки своего рюкзака. Он всегда так делал в Любином присутствии.

— Люб, думаю, ты не обязана убираться у бабушки, — промямлил он. — Это эксплуатация детского труда.

— Ага, только моей матери насрать, что ты там думаешь. — Увидев, что Эдик насупился, Люба легонько пихнула его в плечо: — Не расстраивайся, Эдуардо, ей вообще на всех насрать. Ну, кроме моего брата-дебила и жирного мудака, который сейчас жрет на нашей кухне картошку.

— Вернулся из рейса?

— Ага. Я все жду, когда уже его фура перевернется к хренам. Но че-то все никак.

— Слушай, ну ведь если Альберт дома, то твоя мама может оставить брата с ним, а сама — сходить к бабушке...

— Может. Только не хочет. Логика такая: раз бабушкина хата потом достанется мне, значит, мне в ней и убирать. В принципе, я не против. Когда Альберт дома, мне хочется как можно скорее оттуда свалить. Да и бабуля кроме меня ни с кем нормально не общается. С моей матерью так уж точно.

— Они вообще не разговаривают, да?

— Ну так: привет-пока. Мать периодически готовит ей пожрать, на этом их общение заканчивается.

— Люб, а у твоей бабушки что, нет больше родственников, кроме тебя и твоей мамы?

— Есть. Моя тетка, ее старшая дочь. Сейчас сидит где-то под Питером.

Эдик округлил глаза:

— Что, прям сидит?

— Ага, вот прям сидит. Мужа своего зарезала пару лет назад.

— Ого... А мне всегда было интересно, почему твоя бабушка из всех вашей семьи любит только тебя? Я не имею в виду, что ты плохая, просто ты, ну... тоже специфическая...

— Специфическая? — расхохоталась Люба.

— Ну в смысле, с характером.

— Она меня любит только потому, что мать согласилась назвать меня Любой. Так звали мою тетку, которая выпилилась — я тебе о ней рассказывала. Бабуля ее очень любила. Это была ее средняя дочь. Говорят, самая хорошая и добрая из всех трех. Если б меня назвали, к примеру, Снежаной, то, думаю, бабушка и со мной бы не общалась.

— Я помню про тетку, но не знал, что тебя назвали в ее честь... Это как-то странно... Ну, называть ребенка в честь того, кто выбросился с балкона.

— Да уж, странновато.

Пару минут они шли молча. Эдик сначала выглядел задумчивым, а потом будто опомнился и снова принялся за лямки своего рюкзака. Когда Люба вытащила из пачки вторую сигарету, он заметно оживился:

— Люб, а дай мне тоже.

— Петрушин, ты не куришь.

— Ну так хоть попробую. Я ж не на постоянной основе, а просто, в качестве эксперимента. Ты ведь что-то в этом находишь. Может, и я найду.

— Ну на, ищи, — хмыкнула девушка и протянула ему сигарету. — Ща, погодь, прикурю тебе.

Эдик начал старательно изображать крутого гангстера, но у него выходило плохо. Еле сдерживая смех, Люба наблюдала, как он сначала втягивает дым ртом, а затем выдыхает оттуда же.

— А ниче так, — пробормотал Эдик. — Нормально пошло.

— Петрушка, дым вдыхают легкими, а не держат его во рту.

Видя, что девушка откровенно над ним насмехается, Эдик взял волю в кулак и с силой вдохнул. Из его глаз полились слезы, он согнулся в три погибели и принялся кашлять на всю улицу, как одуревший. Люба начала хохотать.

— Ну-ну, Эдуардо, — она похлопала его по спине, — ты сделал, что мог. Выбрасывай курево, пошли лучше купишь мне шавухи. Жрать хочу, капец.

***

Дома бабушки не оказалось. Тем лучше. Можно отнести на помойку хотя бы часть хлама из прихожей. Люба сразу отставила четыре пакета, в которых явно был мусор кого-то из соседей, а потом ее взгляд упал на огромную кипу газет, крест-накрест обвязанных тонкой веревкой, и потащила все это на помойку, прилегающую к территории небольшого рынка. Выкидывать хлам на помойку возле бабушкиного дома было бесполезно — все равно притащит все назад, прихватив с собой еще всякого бесполезного дерьма.

Не успела девушка вернуться в квартиру и немного отдышаться, как услышала знакомый металлический грохот на лестничной клетке. Бабушка втащила свой велосипед в прихожую, прокатила его прямо по валявшемуся на полу хламу и, прислонив к стене, принялась вытаскивать из металлической корзины сегодняшний «улов». Полгода назад она поняла, что не может увезти все барахло района на одном только велике, и ей в голову пришла идея прицепить к нему что-то вроде багажника на колесах. Она смастерила его из каких-то железяк, которые тоже нашла на помойке. Конструкция вышла ужасающая (благодаря ей бабушку теперь знал весь город) и, что самое печальное, весьма функциональной. После создания этого чуда инженерной мысли, хлам в доме начал прибывать бешеными темпами. Теперь Люба физически не могла справиться с беспорядком в одиночку. Чтобы убрать весь бабушкин хлам, потребовалась бы фура Альберта, не меньше.

— Опять что-то выбрасывала, лиса? — поинтересовалась бабушка, продолжая разбирать новый хлам.

— Не, я только пришла, ба. Есть хочешь? В холодильнике есть суп, а у меня — половинка шаурмы.

— Суп Томка сварила? Не буду я его есть, вылей в унитаз. А ты чего шаурму не доела?

— Тебе оставила.

— Ладно, дай попробую.

Люба протянула бабушке пакет.

— Не надо пробовать, просто ешь. Это тебе.

— Тут гораздо больше половины! — удивилась бабушка.

— Ну и что? Ешь давай, она вкусная. А я пока пойду приберусь на кухне.

— Только ничего не выбрасывай!

— Не буду, ба.

Не разуваясь, Люба прошествовала в кухню. Все поверхности и пол были заставлены всякой всячиной. В раковине стояла традиционная гора посуды. Тараканы, которые были буквально везде, даже на потолке, на мгновение замерли, но затем снова продолжили движение. Расчистив носком кроссовка пространство возле плиты, девушка схватила с пола первый попавшийся пакет и начала швырять туда все, на что падал глаз. На плите обнаружились: журналы для домохозяек, заляпанные чем-то жирным, старый пленочный фотоаппарат с разбитым затвором, пустые тары из-под лапши быстрого приготовления, бычки от сигарет (наверняка тоже с помойки — бабушка никогда не курила), детские заколки и резинки для волос, два пустых тюбика от крема и зубной пасты, вилки, ложки и половник, а также какая-то засохшая субстанция неприятного оттенка, в которой валялись два дохлых таракана.

Бабушка заглянула в кухню.

— Не трогай ничего на плите, — сказала она, — там все нужные вещи. Еще не хватало, чтобы ты выбросила что-то полезное.

— Да у тебя, я смотрю, тут все полезное.

— Никогда не знаешь, что может пригодиться в хозяйстве!

— Я ничего не выбрасываю, — заверила Люба. — Просто раскладываю вещи по местам.

— Я ж потом ничего не найду!

«Ага, а щас ты прям все моментально находишь в этих Помпеях».

— Ба, иди отдохни, я все сложу как было.

— Ладно, Любочка, пойду и правда прикорну. Но, смотри, чтобы все лежало по местам! Я ведь проснусь — проверю сразу.

— Да, да. И, кстати, проснешься — погрей себе супу. Его не мать варила, а я. Как обычно.

Конечно, бабушка ни на грамм не поверила в сказанное. Скорее, ей хотелось, чтобы внучка решила, что она верит. Так было проще съесть весь суп и не испытывать по этому поводу душевных терзаний.

Через некоторое время, убедившись, что бабушка уснула, Люба выгребла добрую половину кухни и отнесла на помойку у рынка. Потом она кое-как отмыла плиту, чтобы бабушка могла погреть на ней суп, когда проснется.

Спускаясь вниз по лестнице, Люба встретилась с бабушкиной соседкой, которая постоянно жаловалась на полчища тараканов, мигрирующих к ней в квартиру. С соседкой как обычно был ее бульдог, от которого за километр разило псиной.

— Ты своей бабушке передала, что я тебе в прошлый раз сказала? — сразу же начала быковать старуха. — Иначе я подписи со всего подъезда соберу, и ее выселят! Ясно тебе?

— Пошла на хрен. Ясно тебе?

— Что-о-о?! Да как ты со мной разговариваешь, я тебя старше на...

— Ага, на 250 лет, я в курсе, — бросила Люба и помчалась вниз.

Глава 2

Утром Люба проснулась раньше обычного. Точнее, необычным было уже то, что она вообще решила идти в школу третий день подряд. Она привыкла посещать занятия по графику «2/2», как делали все адекватные люди, но обстоятельства изменились. Теперь Люба куда охотнее ходила в школу, ведь там можно было увидеть Романа Евгеньевича.

Чтобы не разбудить дебила, сопящего у противоположной стены, девушка одевалась при свете фонарика на телефоне. Одевшись, она побросала в сумку школьное барахло, схватила косметичку и направилась в ванную. Там она умылась, причесалась, почистила зубы, пару раз пшикнулась палеными духами матери и принялась рисовать стрелки на глазах. Правый глаз получился что надо, а левый, как обычно, чуть длиннее и под другим углом.

Пока Люба, высунув язык, пыталась привести обе стрелки к единой форме и размеру, в ванную зашел Альберт. Он как бы невзначай дотронулся рукой до ее задницы, а затем потянулся к своей электробритве. Таки доведя стрелки до ума, девушка отложила подводку в сторону и зашипела:

— Какого хрена ты... вы меня лапаете?

— Чего ты молотишь? Я бриться пришел, а ты тут полванны заняла.

— Ага, в семь утра. Бриться, как же.

Они оба прекрасно знали, что Альберту ни к чему было вставать в такую рань и уж тем более бриться. Он только вчера вернулся из рейса — сегодня ему никуда не надо. Видимо, поняв, что запахло жареным, хряк насупился и с напускным возмущением прохрюкал:

— А чего это на тебе одето?

— Надето.

— Ну я и спрашиваю: чего одето? Ты в школу собралась или на трассу?

— Слышь... — начала было Люба, но тут дверь открылась, и в помещение ворвалась мать.

— Какого хрена вы тут заперлись?? — заверещала она.

— Мам, ты нормальная, не? Он сам сюда приперся, я в школу вообще-то собираюсь.

— Том, ты посмотри, — резко перевел стрелки хряк, — в какую она школу собирается в такой юбке? В школу проституток? Я пытаюсь вправить ей мозги, как единственный взрослый мужчина в доме. Принесет же в подоле — что потом делать будем?

Люба уже была готова вцепиться в его красную, рыхлую рожу, но тут вдруг мать схватила ее за волосы.

— Я тебе сейчас покажу, как нужно ходить в школу, тварь! — Наклонив дочь над ванной, Тамара включила холодный душ и принялась грубо смывать косметику с ее лица. — Вот так, вот так, падла такая! Будешь знать!

В это время Альберт, пользуясь удобным моментом, подкрался сзади и провел рукой у Любы под юбкой. Девушка вырвалась из хватки матери и повернулась к извращенцу.

— Какого хрена ты делаешь, ублюдок?

— Да как ты разговариваешь?! — возмутилась мать.

— Он у меня под юбкой только что шарился, пока ты не видела!

— Что ты несешь? — Раскрасневшись пуще прежнего, боров медленно пятился назад. — Тебе показалось! Том, что она несет? Поклеп на меня делает на пустом месте!

Последние слова мудозвон произнес, уже находясь где-то на кухне. Люба подозревала, что он скрылся из виду не просто так. Наверняка хотел скрыть ото всех свой стояк.

— Знаю я, Алик, знаю, что врет, — крикнула ему вслед Тамара, продолжая держать дочь за волосы мертвой хваткой. — Она всегда всем врет. Как и ее папаша.

— Да не трогай ты моего отца, задолбала, на хрен! — Люба дотянулась рукой до косметички и рванула в прихожую, оставив в руке у матери клок своих волос. Зашла в комнату, схватила сумку и начала обуваться. По щекам ее текли слезы. — Твою дочь лапает какой-то вонючий жирный мудак, а тебе на это по фиг! Мамаша года!

— Заткнись, тварина! — заверещала мать. — Лапают ее! Не доросла еще, чтоб тебя лапали. Ты просто ненавидишь Альберта и злишься, что я наконец-то счастлива. Или, может, тебе просто хочется, чтоб тебя кто-то лапал, вот ты и придумываешь, а? Не хотела бы — не стала б одеваться, как уличная курва! — Из комнаты послышался вой братца-дебила. — Ну вот, весь дом на уши подняла! Филиппа разбудила! Филипп, мама идет, не кричи!

— Да чтоб он сдох, твой Филипп! — на прощание бросила Люба и, хлопнув дверью, покинула квартиру.

Спустившись на пролет ниже, она села на лестницу, достала из сумки влажные салфетки и принялась смывать размазанную по всему лицу косметику. Затем расчесала волосы и начала заново рисовать стрелки. Несмотря на дрожание рук, на этот раз все получилось с первого раза. Люба только успела закурить и достать из косметички тушь, как одна из дверей открылась, и оттуда выглянула соседка Инга Борисовна.

— Чего вы орете?? С утра до ночи слышу ваши крики! Ни уснуть, ни поспать не даете! Достали уже ваши разборки! Вечно топочете, роняете что-то, скачете, визжите... Сколько уже можно, а?!

Люба не могла ответить. Одной рукой она держала зеркальце, другой наносила на ресницы тушь, а ее рот был занят сигаретой. Поэтому сначала она докрасила один глаз и только потом отложила все предметы в сторону, чтобы взять сигарету в руку и ответить полоумной соседке.

— Это не я орала, а мать. С ней и разбирайтесь. Она как раз в подходящем настроении.

— Ты меня за дурочку тут не держи! Меня разбудили твои вопли, а не ее. Тамару я вообще не вижу, не слышу. Орешь только ты одна. А у меня хроническая бессонница, между прочим. Просыпаюсь от любого шороха и потом часами пытаюсь уснуть. Но твои визги уже год не дают мне выспаться! Год!! Когда это прекратится??

— На том свете отоспитесь, — бросила Люба и начала красить другой глаз. — Немного ж совсем потерпеть осталось.

— Ой, ну не удивила — к хамству твоему я привыкла. Другого от тебя никто и не ожидал. Такие, как ты, могут только пить-курить, да зажиматься с парнями по подворотням. Ну ничего, недолго мне терпеть. Скоро наверняка забеременеешь не знамо от кого и переедешь к алкашу-наркоману, который заделал тебе отпрыска. Или сядешь. Одно из двух. Это ж надо так разодеться... В наше время в таких нарядах даже проститутки стеснялись показываться, а она так в школу собралась идти... Парней хочешь привлечь? Они-то, конечно, клюнут, но надолго их не хватит. Выглядишь дешево и слишком доступно. Мужчины таких, как ты, не уважают. Вышвырнут, как расходный материал, после первого же раза. Так и будешь скакать от одного к другому, как бесхозная кобыла.

— А вам, я смотрю, это прям покоя не дает, — ухмыльнулась Люба. — Сами-то наверняка с радостью бы поскакали по мужикам кобылкой, как в старые-добрые. Хочется, но не можется, да? А с другой стороны, как же тут смочь, когда при виде вас у мужиков в штанах что-то шевелилось в последний раз лет эдак пятнадцать назад. Ну ладно, бывайте.

Игнорируя возмущения Инги Борисовны, Люба собрала весь свой скарб и помчалась вниз по лестнице.

***

Жанка и Каринка сегодня тоже расфуфырились дай боже. Но если на первой короткая юбка смотрелась скорее нелепо из-за ее кривоватых ног, то вторая выглядела прямо-таки шикарно. Стерва была до того хороша, что Люба невольно скривилась при виде нее. Если Роману Евгеньевичу когда-нибудь придется выбирать между ними, то он почти наверняка предпочтет Карину.

Встретившись возле школы, девушки отправились к запасному входу, находившемуся сбоку здания, чтобы перекурить. В «курилке» уже торчала компания одиннадцатиклассников во главе с Пашкой Мовшиным, самым классным парнем в школе, по мнению большинства девчонок. Люба никогда не понимала всеобщего помешательства на нем. Обыкновенный туповатый мажор, у которого просто есть деньги, чтобы выглядеть лучше всех остальных пацанов в их школе. Если их всех раздеть и поставить в ряд, получится абсолютно равномерная линейка малолетних уродов. Другое дело — Роман Евгеньевич. Не тупой невнятный подросток, а взрослый, опытный мужчина, который знает, что к чему.

Подойдя к крыльцу курилки, Люба присела на ступеньки и стрельнула сигарету у ближайшего к ней парня. Она всегда так делала, потому что так было гораздо экономнее, чем каждый раз курить свои собственные сигареты.

— Ну че, Любка, готова к наступлению на Шуйского? — хлопая своими коровьими ресницами, поинтересовалась Каринка.

«Хороша, сучка, — с тоской подумала Люба, разглядывая ноги подруги. — Надеюсь, выбирая между брюнеткой и рыжей, ты, Ромочка, выберешь рыжую, как и всякий нормальный мужик».

На самом деле, уповать Любе реально осталось только на свое преимущество в цвете волос. По всем остальным внешним параметрам Карина значительно превосходила всех девиц, которые нацелились завалить Романа Евгеньевича.

— А то, — игриво ответила Люба. — Будем сегодня с Жанкой его обрабатывать. Да, Жанка?

Та кивнула, чавкая жвачкой и не сводя глаз с Мовшина. Было не понятно, кого она хочет: его или Романа? Впрочем, какая разница, ей все равно ничего не светило ни с тем, ни с другим. Люба считала настоящим благословением иметь такую страшненькую подругу. Ее можно было брать с собой куда угодно, не боясь, что она перетянет все внимание на себя.

— У нас сегодня алгебра последним уроком, — сказала Карина. — Попробую немного задержаться в классе, когда все свалят. Кажись, чего и замутим прямо на месте.

«Самоуверенная овца». Любу дико бесило, что самоуверенность подруги была более чем оправдана. Роман реально мог на нее клюнуть. Она была опытной в плане парней и могла показать много чего интересного. Какой же тридцатилетний мужик откажется от смазливой молоденькой девчонки? Кроме того, ей уже исполнилось восемнадцать, а, значит, спать с ней — совершенно законно.

Опытность Карины была реальным преимуществом в гонке за сердце Романа. Люба и Жанка до сих пор оставались необкатанными в этом плане и вряд ли чем-то могли его поразить. Если только у него не было фетиша на девственниц. Но Люба сильно сомневалась, что он — один из этих чудиков. Он выглядел, как мужик, который предпочитает, чтобы постель аж дымилась во время действа. Трясущееся от страха бревно вряд ли способно разжечь в нем страсть.

— Нужно что-то решать со всем этим, — шепнула Люба Жанке во время урока. — С нашей девственностью. Видела сегодня сучку Карину? Она уже и так далеко впереди нас со своими торчащими сосками и ногами от ушей. А мы с тобой еще и целки! Кому охота с этим разбираться? Уж точно не Шуйскому.

— Ой, Любка, не знаю... Стремно все это. Он такой красивый и такой взрослый... Да еще и учитель... Как к такому подкатишь?

— Ты потому и не знаешь, как к нему подкатить! Откуда тебе об этом знать, если ты еще ни с кем, ничего и ни разу? А вот Каринка знает. По ней видно. Короче, нам нужно срочно с кем-то переспать. Иначе она его завалит. Как пить дать завалит.

— И с кем ты предлагаешь нам переспать?

— Нам? — Люба вскинула бровь. — Тут каждый сам за себя, подруга. Я ищу себе, ты — себе.

Жанка обиженно засопела:

— Вот вечно ты так, Любка...

— Гусько, Войнило, чтоб я больше не слышала ваш шепот, — раздался голос училки. — Иначе живо схлопочете по двояку. А у вас их и так с избытком.

Перед уроком алгебры Люба специально прошлась мимо стола Романа, как будто она ангел «Виктории Сикрет». А затем они с Жанкой сходили в курилку и, вернувшись, Люба прошлась мимо него еще раз, но на этот раз, будто случайно, задела его рукой. Тактильный контакт был налажен. Теперь осталось не сплоховать после урока.

Когда прозвенел звонок, Люба рванула с места и, отпихнув пару своих одноклассниц от учительского стола, наклонилась к Роману. В таком положении ее грудь должна буквально вываливаться к нему навстречу.

— Роман Евгеньевич, а можно посмотреть журнал? Я забыла, какие у меня оценки по алгебре. Вдруг нужно что-то исправить!

— Нужно, Люба, — своим спокойным, но дико сексуальным голосом ответил он. — Пока что у тебя выходит три балла, но скоро контрольная. Если получишь еще одну двойку, то в четверти тоже выйдет двойка.

Учитель скользнул взглядом по ее декольте, но тут же снова уткнулся в журнал. Люба сочла это хорошим знаком.

— Поняла, Роман Евгеньевич, — сказала она. — Я обязательно исправлюсь!

Одарив его на прощание многозначительной ухмылкой, она покинула класс.

— Война, ты такая отчаянная! — восхищенно воскликнула Жанка. — Я бы так не смогла! Там все офигели, когда ты к нему наклонилась. Сработало хоть?

— Пока не знаю. Посмотрим. Сейчас нам с тобой нужно решить нашу общую проблему. Сходим на гараж к короедам. Там у них много кто ошивается, может, подыщем кого-нибудь для дела.

— У нас же еще два урока... Опять прогуливать что ли?

— Мы прогуляем только биологию и физру, но при этом у нас будет шанс решить свою биологическую проблему, а еще мы протопаем до гаражей километра четыре, не меньше. А это тоже физкультура.

— Ох, умеешь ты убеждать, Любка...

— А то.

***

На месте оказались только сами короеды. У них было два гаража по соседству, в одном из которых они репетировали, а в другом тусили и бухали. Когда пришли девушки, гараж для бухича был заперт на замок. Это означало, что сегодня у парней по плану очередная репетиция. По мнению самих короедов, они были самыми крутыми в городе металлистами, а их группа с одноименным названием вскоре непременно станет знаменитой. По мнению Любы, короеды были обыкновенными говнарями, которых слушали такие же говнари, причем, только с их района. Больше никто в здравом уме такую хрень слушать не станет. Короеды уже третий год планировали перебраться в культурную столицу, чтобы «задать там жару», но даже они сами в глубине души понимали, что снискать расположение культурных Питерских говнарей у них не выйдет. Посему они были на веки вечные привязаны к этим двум гаражам.

Люба и Жанна поздоровались с парнями и уселись на продавленный диванчик в ожидании, когда к гаражам подойдут экземпляры поинтереснее. Но особой надежды не было. У короедов обычно тусили всякие дебилы, которые нигде не учились и не работали. А если кто и учился, то это была обыкновенная неопытная школота, которая никак не подходила для такого серьезного дела, как лишение невинности.

Началась репетиция, и девушки сразу приуныли. Слушать этот скрежет было сущим мучением. Но делать нечего — пришлось терпеть. Кто знает, вдруг сегодня им повезет, и к гаражам подвалят приемлемые варианты.

Спустя полтора часа Жанка заорала Любе на ухо:

— Может, свалим отсюда, а? Не можем же мы вечно тут торчать.

— Сиди давай, — гаркнула Люба. — Ближе к вечеру кто-нибудь да подвалит.

— Ну так ближе к вечеру и подойдем. Я уже жрать хочу...

— Если мы подойдем ближе к вечеру, тут будет полно других телок. Это раз. И два: все парни будут ужратые в хлам, а с такими особо ни о чем не договоришься. Не, ну они, конечно, могут сделать, что требуется, но вряд ли ты останешься в восторге. Помнишь, как в прошлом году один из типов во время процесса наблевал на Дианку Скрябину? Вон за тем синим гаражом дело было.

— Да помню я, помню. Ладно, Война, походу ты права. Но жрать все равно охота...

— Ну так сбегай к армянам в кафе. У них там беляши есть, пирожки и всякое такое. Заодно и мне похавать принесешь. Не вдвоем же идти. Сама понимаешь, с дивана вставать нельзя. Если встанем — уже не сядем.

Девушки поели и просидели в гараже еще около сорока минут, слушая отвратное пение вокалиста и скрежет, который гитарист с басистом извлекали из своих инструментов. Затем музыканты отправились за бухлом, оставив девушек присматривать за базой. На таком безрыбье Люба постепенно пришла к мысли, что барабанщик — вполне себе ничего. Особенно, если немного выпить.

— Слушай, ну вроде он и правда сносный, — задумчиво произнесла Жанка, закуривая уже седьмую по счету сигарету. — Главное — высокий.

В это время парни вернулись в гараж, неся каждый по бутылке пива. Еще они притащили пакет с бухлом и Анжелку по прозвищу «Передок». Девка она была неплохая, но вот пить ей было, мягко говоря, нежелательно.

— Главное — трезвый, — сказала Люба. — И выглядит опрятно. В нашем положении это пока наилучший вариант. — Словно что-то почуяв, барабанщик по имени Степа, с подозрением покосился в их сторону. Люба игриво ему подмигнула. — Гляди, Жанка, есть контакт.

Допив пиво, парни возобновили свою кошмарную увертюру. Бухло, что было в пакете, они, видимо, решили приберечь на потом.

— Здорово, вы о чем? — поинтересовалась пока еще трезвая Анжелка, приземлившись на диван рядом с Жанкой. — Степку что ли обсуждаете?

— Ага, — кивнула Люба, — как он в постели, не в курсе?

— А че это я сразу в курсе?? — возмутилась Анжелка. — Я, че, со всеми подряд трахаюсь?? Но ваще, говорят, он девственник.

— Кто говорит? — нахмурилась Люба.

Анжелка устремила взгляд в потолок:

— Ну... Я почти уверена, что он еще ни разу. Пойдемте выйдем — расскажу.

По словам Анжелки, она по пьяной лавочке не раз пыталась подкатить к Степану и как-то даже сумела затащить его за гаражи, но тот понятия не имел, что с ней делать. А когда она попыталась залезть к нему в штаны, он почему-то вырвался и убежал.

— Девки, точно вам говорю: Степка — дохлый номер, — сказала она. — Уж я-то в этом кое-что смыслю. Лучше присмотритесь к остальным. Эти знают, что к чему, могут помочь.

День сложился крайне неудачно. Барабанщик оказался невинен, словно утренняя роса, а больше в тот день никто путный в гараж не заглядывал.

По дороге домой Люба и Жанна встретили Эдика, который нес в руке кулек с батоном.

— Эй, Петрушин, че насчет того, чтобы избавить меня от девственности? — крикнула ему по приколу Люба. — Справишься с такой задачей?

Жанка сразу заржала, лишив подругу всякой интриги, но Эдик внезапно воспринял все всерьез. Видимо, уж очень ему хотелось, чтобы предложение оказалось хотя бы наполовину правдой.

— Ты это серьезно, Люб? Или прикалываешься?

— Да какие уж тут приколы, Эдуардо... Не видишь что ли: все серьезнее некуда? Скажи ж, Жанка?

Та продолжала ржать, как ненормальная.

— Ну ты, Люб, конечно, шутница... — сразу поник Эдик. — Ладно, пошел я домой, — он потряс батоном, — пока, девчонки...

Люба с Жанной дружно расхохотались.

***

Дома мать с порога стала орать, что ей снова звонили из школы и жаловались на Любины прогулы.

— Им не угодишь. Раньше я вообще ходила в школу через день, а сейчас прогуливаю всего несколько уроков и то не всегда. Сегодня я прогуляла только биологию и физру — два никому не нужных предмета. Нет чтоб похвалить, но им опять все не так!

— Ты сейчас шутишь так, я не пойму?? — рявкнула мать. — Тебя, дуру, исключат! Выйдешь со справкой о среднем образовании и пойдешь с этой справкой по миру. Очень смешно, да?

— А за что меня исключат?? Двойки я исправляю, школу в последнее время посещаю исправно, просто не все уроки. Вот что я сегодня потеряла, когда не пошла на биологию? Пестики с тычинками? Так на фига мне вообще эти знания? За них никто не заплатит. Про физру я вообще молчу. И вообще, зачем мне забивать себе голову всякой фигней, если после девятого я все равно сваливаю? Пойду в шарагу, а потом работать.

— Сваливает она... Ты сначала аттестат получи, а потом уже «сваливай». Чтоб я больше не слышала, что ты прогуливаешь. У меня уже давление поднимается от этих звонков. Пока ты шляешься не понятно где, я тут сижу, выслушиваю из-за тебя... Сегодня твоя Алла Олеговна Филиппа разбудила, он потом час орал как резаный! — Мать уперла руки в боки. — Так где ты шлялась? Да еще в таком виде! Как шалава вырядилась.

— После этого я даже отвечать ничего не буду.

Люба решительно направилась в свою комнату, но мать схватила ее за локоть, не давая открыть дверь.

— Я с тобой разговариваю. Для кого вырядилась?

— Для себя.

Мать всплеснула руками:

— А я ж только сегодня родилась! Уроки мы прогуливаем для себя, шляемся не понятно где и с кем — тоже для себя, и жопой мы ни перед кем не крутим! Все для себя! А то я в твоем возрасте не была и не знаю, как это бывает!

— Ну у тебя, может, и бывало, а у меня не бывает, — огрызнулась Люба.

— Ладно ты там где-то ошиваешься в своей юбке в три сантиметра длиной... Но ты ж и в школе так расхаживаешь, меня позоришь, и дома! — Мать покосилась в сторону кухни, где орал телевизор. Судя по звукам, шел какой-то дебильный сериал про ментов. — С нами взрослый мужик под одной крышей живет, а ты перед ним задом полуголым виляешь!

Люба чуть не поперхнулась от возмущения. «Да кому сдался твой Альберт, кроме тебя?? Жирный, вонючий, псориазный извращенец! Можно подумать, за ним с улицы к нам в квартиру очередь каждый день выстраивается...» Девушка многозначительно оглядела половик возле входной двери, который был усыпан хлопьями кожи. Дальше по коридору лежал палас, который тоже был весь в «снегопаде».

Мать проследила за ее взглядом и зашипела:

— Не смей! Я тебе говорила лишний раз не указывать ему на болезнь! Он потом в запой недельный уйдет, а мне ходи его ищи по всем кабакам.

— Да уж, любовь она такая...

Выслушав на прощание пару «ласковых», Люба наконец скрылась в комнате. Лежа перед сном в своей кровати и слушая мерзкое сопение спящего у противоположной стены Филиппа, девушка пыталась понять, как ее мать могла докатиться до уровня Альберта. Такая видная — пускай и в прошлом — женщина, а мертвой хваткой вцепляется в отвратительного хряка. Как будто больше в городе мужиков нет. Да даже их сосед с последнего этажа, и тот — гораздо лучшая партия, несмотря на то, что был дважды судим. Но мать как будто ослепла, оглохла и отупела. Ей всего 31 год, а выглядит на все 45, хотя раньше была настоящей красавицей, и от мужиков у нее отбоя не было. Как могло так получиться, что за каких-то восемь лет она превратилась в невнятную бабищу в засаленном халате, которая на цыпочках ходит перед каким-то тупым, жирным ублюдком по имени Альберт?

Пока девушка размышляла о печальной судьбе матери, ее телефон завибрировал — Эдик прислал СМС.

Люб, слушай... Если б было нужно, я бы смог. Ты, конечно, пошутила, но я так, на всякий случай.

В конце он поставил идиотский анимационный смайлик. «Вот же несчастный идиот...» — подумала Люба и, чтобы отвлечься, открыла страницу Романа Евгеньевича во ВКонтакте.

С его аватарки на нее смотрел самый красивый и сексуальный мужик в мире, что сразу улучшило ее настроение. Немного полистав его фотки, она заглянула на страницу к его женушке по имени Юля. Правда, в соцсети она была записана, как Юльчонок. «Твою ж мать, — в очередной раз подумала Люба, — Юльчонок!»

Она не понимала, как такой офигенный мужик, как Роман, мог жениться на идиотке, называющей себя Юльчонком. Но тратить время на размышления об этом было бесполезно. Здесь ситуация была такой же необъяснимой, как и любовь ее матери к мудозвону Альберту.

Разглядывая Юлин беременный живот, Люба пыталась придумать, как бы поскорее лишиться невинности, чтобы не отдавать Романа в цепкие лапы сучки Карины. Так ничего и не придумав, она погрузилась в сон.

Глава 3

Утром Люба снова отправилась в школу. Урока алгебры по расписанию не было, но она все равно решила не прогуливать, чтобы лишний раз увидеть Романа. Во время перекура с подругами она вдруг вспомнила, что Каринкин первый секс был с Пашкой Мовшиным, любимчиком баб всей школы. У нее в голове сразу же возникла идея.

— Слушай, а как Мовшин в постели? — спросила она у подруги.

— Война, ну ты чокнутая, конечно! — расхохоталась Карина. — Нормально он. Знает, что делает. Но я бы тебе не советовала с ним связываться. Он сейчас встречается с Нинкой Зубовой из шараги. Переспишь с ним — потом проблем не оберешься.

— Ты че, собралась делать это с Мовшом?? — вылупилась на Любу Жанка, чем лишний раз подтвердила подозрения о том, что он был ей небезразличен.

— А в чем проблема? Если ты тоже хочешь с ним, занимай очередь, за мной будешь.

— Да не хочу я... — покосилась Жанка на Карину. — Так, удивилась просто...

— Девки, ну вы отбитые на всю голову, — подала голос доселе молчаливая Злата, лучшая подруга и по совместительству одноклассница Карины, — просто фигею с вас!

Злата была самой правильной из их четверки. Не курила, не бухала, не ругалась матом, ни с кем не трахалась, не тусовалась по гаражам, неплохо училась и вообще всегда выглядела аккуратненькой чистенькой наволочкой по сравнению с остальными. Люба всегда удивлялась, как такая умница-разумница могла затесаться в их компашку. Она подозревала, что в таком тихом омуте наверняка водятся черти. Хотя, в случае со Златой, Люба бы даже сказала, что в том омуте водятся дьяволы. А еще, по ее мнению, Златке очень повезло с лицом. Оно было одновременно милым и дерзким. Сучка нравилась многим парням, но они, похоже, ее не интересовали. Возможно, ей нравились девушки. Наверняка никто не знал, но у Любы имелись определенные подозрения на этот счет. Уж слишком Златка была привязана к Карине, а парни при этом были ей совершенно до лампочки.

— Не, — выдыхая дым, изрекла Карина, — Мовш — так-то норм кандидат для такого дела. Единственная проблема — Нинка. Она конченая, это все знают. Красивая, спору нет, но конченая. Война, даже ты отдыхаешь по сравнению с ней... — Увидев, как стремительно вздымается Любина бровь, Карина поспешила уточнить: — Я имею в виду, что ее не получится запугать, как телок из нашей школы. Она тебя бояться не станет.

— Ну так я тоже не особо боюсь, — хмыкнула Люба. — Мне нужно срочно уладить свою проблему, а проблемы какой-то всратой овцы из шараги меня мало волнуют.

— Как знаешь, Любка, как знаешь. Мое дело — предупредить.

— Вы что, по-серьезке готовы прыгнуть в койку к первому встречному-поперечному лишь бы поскорее лишиться девственности? — переводя взгляд с Жанки на Любу, поинтересовалась Злата, после чего умилительно нахмурилась. — Девки, это же тупо! Особенно, учитывая, какова ваша мотивация. С чего вы вообще взяли, что взрослый тридцатилетний мужик сразу заинтересуется двумя девятиклассницами, пусть даже уже не девственницами?

— Кабы знать, — сказала Люба. Жанка сохраняла молчание. Похоже, ее так сильно напрягли Любины слова о Пашке, что она не на шутку приуныла. — Это не такая уж редкость. Мужикам обычно нравятся девочки помоложе.

— В первую очередь, Шуйский — учитель! На фига ему так подставляться? У него полно более безопасных вариантов.

— Ага, — воззрившись куда-то вверх, мечтательно проговорила Карина, — к примеру, одиннадцатиклассницы, которым уже есть восемнадцать...

— Ты-то куда? — покачала головой Злата.

— А что такого? Я совершеннолетняя, имею право спать с кем хочу. А в данный момент я хочу Романа Евгеньевича.

Люба одарила Карину хмурым взглядом. Жопастая овца вполне могла получить желаемое, пока она, Люба, щелкает тут клювом. Нужно было срочно брать Мовша в оборот. Все равно пока он был единственным, кто мог сделать все качественно, и от кого при этом не разило перегаром и дешманским батиным одеколоном.

Когда Люба с Жанной вернулись в класс, на их парте стояло два маффина с красивой шапкой из крема.

— В честь чего? — откусывая кремовую верхушку, спросила Люба.

— Так у Любимовой же днюха. Если теперь не хочешь доедать свой кекс, можешь отдать мне.

— Ага, щас.

Люба действительно терпеть не могла старосту их класса Полину Любимову. Она была, прямо как крем на маффинах, которые принесла в качестве угощения. Такая же беленькая, идеальная и приторная. Но если съесть слишком много крема, тебя может стошнить. Вот и Любимовой всегда было чересчур много. Учителя хвалили ее, называли активисткой и звездочкой класса, но, по сути, она была обыкновенной затычкой. Причем, абсолютно в каждой жопе, попадающейся ей на пути.

Парту Полины окружили одноклассники. Затычка хвасталась своим новым телефоном, который ей подарили богатые предки. Звонок уже прозвенел, но географичка где-то шлялась. Люба поймала себя на мысли, что еще никогда так сильно не ждала возвращения учителя.

— Полин, последний?? — в притворном восторге воскликнула одна из ее подружек. Наверняка втайне завидовала Любимовой до зубного скрежета. — Ну ни фига себе!

— Да он небось китайский, — сказал один из парней.

— Ничего не китайский! — возразила Полина, лыбясь, как умственно-отсталая. — Точнее, собран он был, конечно, в Китае, но на официальном заводе. Отец купил его в фирменном магазине, когда ездил в Москву. Давайте сделаем селфи? У меня есть селфи-палка. Фотки на нем получаются просто суперские!

Все, как идиоты, столпились возле нее, пытаясь втиснуться в кадр. Хорошо, что уже через пару минут наконец явилась географичка и прекратила этот цирк.

***

Вечером Люба и Жанна отправились в подъезд одной из пятнадцатиэтажек района, где по словам Карины, часто тусовался Пашка Мовшин. Жанка якобы собиралась выцепить там кого-нибудь из его друзей, но было очевидно, что на самом деле она рассчитывает на самого Мовшина.

Он и его компашка обнаружились на лестнице между шестым и седьмым этажом. Потом к ним присоединились еще несколько человек, и в итоге тусовка разбилась на группы. Часть народу перешла на общий балкон, остальные остались на лестнице. Кстати, Пашкина девушка Нинка на раут не явилась. Как выяснилось позже, они из-за чего-то там поругались. Эта ссора была как нельзя кстати. Пользуясь тем, что Пашка остался без надзирательницы, Люба с Жанной разместились на ступеньке по обе стороны от него.

Основная Жанкина проблема заключалась в том, что ее желание понравиться Пашке прямо-таки бросалось в глаза. Он сразу потерял к ней всякий интерес и переключился на Любу, которая даже не думала пытаться ему угодить. Мовшин был нужен ей для дела, в остальном он ее не интересовал. Скучный и тупой придурок, считающий, что все бабы от него без ума. Ничего интересного в нем не было. И на крючок он попался еще до того, как Люба успела закинуть удочку в воду. Под конец вечера они обменялись телефонными номерами, а когда девушка перед сном залезла в ВК, то обнаружила от Пашки заявку в друзья. Идеально.

Глава 4

Чтобы избежать столкновения с Альбертом, Люба проснулась на полчаса раньше обычного. Школа еще пустовала, поэтому девушка присела на крыльце курилки и достала пачку сигарет. Еще не успев докурить первую сигарету, краем глаза она заметила Полину Любимову и ее мать, училку младших классов. Будучи женой владельца трех супермаркетов в их городе, она вполне позволить себе не работать, но, видимо, ей просто было скучно торчать дома. Даже с такого расстояния Люба могла слышать отдаленный смех. Эти двое всегда смотрелись, как подружки. Во-первых, мамаша Любимовой объективно выглядела гораздо моложе своих лет, во-вторых, они с дочерью очевидно были в прекрасных отношениях.

Засмотревшись столь нереалистичную для себя картину, Люба не заметила, как с другой стороны к ней подошел Роман Евгеньевич. От неожиданности она вздрогнула и уставилась на него с широко распахнутыми глазами. Пепел от сигареты упал ей на коленку.

— Курим, Войнило? — Его голос сводил с ума. — Может, лучше потратить это время на подготовку к контрольной? — Он аккуратно взял у нее сигарету и выкинул в консервную банку, стоящую на ступеньках. — Мы же только недавно это обсуждали. Напишешь контрольную на два балла — в четверти тоже выйдет двойка.

С усилием Люба собралась и вернула себе прежний уверенный облик.

— Я помню, Роман Евгеньевич. Но, знаете, — она закинула ногу на ногу, прекрасно понимая, что длина ее юбки делает подобные маневры рискованными, — сколько я ни пыталась, у меня ничего не получается.

— Что именно не получается?

— Ну это, усвоить материал. Там вообще ничего не понятно. Тот, кто придумал этот учебник, по-любому не хотел, чтобы помимо него алгебру понял кто-то еще.

Роман Евгеньевич обнажил идеальные, ровные зубы.

— Не все всегда получается с первого раза, — сказал он. — Иногда нужно сделать вторую попытку.

«Блин, какой же он красивый! Такого просто не бывает в природе! Может, в наш Зажопинск его прислали инопланетяне? Проводят какой-то эксперимент на русских бабах...»

— Или попросить кого-нибудь о помощи... — Люба взмахнула ресницами и провела взглядом снизу вверх, немного задержавшись на уровне ширинки. Каринка уверяла, что это дико возбуждает всех мужиков. — Если и вторая, и третья, и десятая попытки не приносят результата.

— Хочешь, чтобы я с тобой позанимался?

«О, боги, да! Да!! ДА!!!»

— Было бы неплохо, — ухмыльнулась она.

— Я подумаю, — сказал Роман, а затем поднялся по ступенькам и скрылся в здании школы.

Все произошло так внезапно, что первые несколько секунд Люба толком не понимала, радоваться ей или ругнуться матом. Но потом ей стало очевидно, что: а) Роман Евгеньевич только что предложил ей индивидуальные занятия; и б) похоже, он с ней заигрывает. Окрыленная, она достала из пачки еще одну сигарету. В это время к курилке подошли Жанка, Каринка и Златка.

— Ты че так рано?

— Так уж вышло, — улыбаясь и глядя куда-то вдаль, сказала Люба.

— О-о-о, а чего такая довольная? Аж страшно видеть тебя такой.

— Да просто настроение хорошее, че прикопались? — пуще прежнего разулыбалась Люба. Она не собиралась рассказывать подругам о своем триумфе. Еще не хватало посвящать потенциальных конкуренток в свои дела с Романом Евгеньевичем. — Погода хорошая, тепло, солнышко, все дела.

— Ой, Война, — погрозила пальцем Каринка, — чую, с Мовшом вчера все неплохо прошло. Нам Жанка по дороге рассказала.

— Ну само-собой, это ж Гусько.

— Да ладно тебе, Люб, — поймав Любин хмурый взгляд, пробормотала Жанка, — это ж не тайна какая...

— Да все нормально. Релакс, Жаннет. Я ж просто прикалываюсь над тобой.

— Так это, че там с Мовшом? — вопросительно вскинула подбородок Карина.

Люба пожала плечами:

— Сегодня скажу ему, что от него требуется, а там посмотрим.

Брови Златы поползли вверх:

— Войнило, ты собралась намекнуть ему на секс на второй день общения? Совсем ку-ку?

— А чего время зря терять? Или, по-твоему, лучше подождать, пока он помирится со своей телкой из шараги?

— В смысле?? Так они вместе? — Злата повернулась к Жанке: — Ты ж нам заявила, что он ее бросил??

— А чего, разве он не так сказал? А, Люб?

— Не так, Гусько. Он сказал, что они посрались, и она ушла домой. Ты просто была настолько бухая, что уже ни хрена не помнишь.

— Ну и ладно, какая разница...

— Вот именно, — поддержала Люба. — Разницы никакой. По крайней мере, для меня.

— Как это никакой разницы? Война, у него девушка есть! А как же женская солидарность?

— Я не собираюсь быть в чем-то солидарной с быдло-телкой из шараги. Да и не нужен мне ее Мовшин. Сделает, что от него требуется, и гуляй, Вася. Мне на него по фиг.

Но занудная Злата стояла на своем:

— Так нельзя! Во-первых, это неуважение к себе, во-вторых, непорядочно по отношению к его Нинке.

— Что-то вчера эта тема тебя мало волновала, — покосилась на нее Люба.

— Вчера я думала, что ты просто прикалываешься! Ты не выглядела серьезной!

— Ну, значит, неправильно думала. Я была серьезнее некуда. И сделаю, что задумала. А неуважение к себе — это раздвигать ноги перед всякими обрыганами, типа них, — Люба кивнула на группу старшеклассников, приближающихся к курилке. — Мовшин — так-то объективно лучший вариант. Кстати, именно поэтому у него есть телка. У приемлемых парней всегда кто-то есть. Здесь уж ничего не поделаешь — таков расклад.

— Злат, правда, чего ты к ней прицепилась? Она ж не отбивать его собирается, а просто переспать разок, и дело с концом!

— Да потому что, Карин! Так нельзя! Если мы все будем спать с чужими парнями, то с нашими парнями тоже будут спать посторонние бабы. Что в этом хорошего? — Злата обратилась к Любе: — Война, ты знаешь, я тебя люблю. Ты моя подруга. Но иногда ты реально перегибаешь палку. Еще не хватало, чтобы эта Нинка потом избила тебя где-нибудь за гаражами.

— Отвергаешь — предлагай. Кроме Мовша, у меня вариантов нет.

— Я предлагаю вообще оставить эту дурацкую затею с... — Злата покосилась на парней, стоящих неподалеку и перешла на шепот: — Сама знаешь, с кем. Даже если предположить, что он любит малолеток, он все равно не станет рисковать и связываться с девятиклассницей.

— Ну, раз дельных предложений ни у кого нет, — Люба поднялась с места, — тогда мы с Гусько пошли на урок. Пять минут до звонка вообще-то.

***

Во время урока Люба отпросилась в туалет. Она решила не терять времени даром и сфотографировала в зеркале свою грудь. Фотография вышла так себе — было вообще удивительно, что ее допотопный телефон способен делать снимки — но основной посыл Пашка наверняка уловит. Не успела девушка вернуться в класс, как от него уже пришел ответ — куча смайликов с высунутыми языками.

После уроков он поджидал ее возле школы.

— Решил проводить до дома?

— После фотки с твоими сиськами я уже и не такое решил.

— Ну вот и славненько! — обрадовалась Люба.

По пути к ее дому они успели все обсудить. Долго уговаривать Пашку не пришлось. Со знанием дела он заявил, что в ближайшее время подыщет хату и даст знать, в какой день все случится.

— Знаешь, Мовшин, а с тобой приятно иметь дело, — на прощание сказала ему девушка.

— Скоро будет еще приятнее, — заверил тот.

Глава 5

Полина Любимова рыдала, положив голову на парту, а подруги пытались ее успокоить.

— Во мне фартит, — прокомментировала происходящее Люба. — Отличное настроение с самого утра обеспечено. И это при том, что сегодня понедельник.

— Злая ты, Любка, — сказал Жанна. — Этот телефон больше сотки стоил, а она им даже толком не попользовалась.

— Так а кто ей виноват? Меньше клювом щелкать надо. Если б мне кто подарил последний айфон, я бы с него вообще глаз не спускала, а ночью клала бы под подушку. А Затычка умудрилась на третий же день его просрать. Сказочная дебилка.

— Тебе что, совсем ее не жалко? Она вроде неплохая девчонка. По крайней мере, когда мне в пятом классе передние зубы качелями выбило, она одна меня не чмырила.

— Совсем не жалко. Чем больше жалеешь идиотов, тем дольше они тупят. А Любимовой уже пора учиться всегда быть начеку.

В разгар урока дверь кабинета открылась, и в класс вошли директриса, классуха и мамаша ноющей Затычки. Физиономии у всех троих были довольно воинственные.

— Как вы уже знаете, в вашем классе произошло ЧП, — начала директриса, тряся своими четырьмя подбородками. — Так что попрошу отнестись к моим следующим словам с пониманием: сейчас вам всем нужно открыть свои сумки, пакеты, рюкзаки и вывернуть карманы, чтобы я могла осмотреть их содержимое. Нам просто нужно убедиться, что этот аморал, который посмел взять у девочки ее вещь, не из вашего класса. С учениками, которые откажутся от проверки, будет беседовать полиция. Но это уже крайние меры. Надеюсь, нам с вами не придется к ним прибегать.

Всем было так интересно, кто же вор, что никто даже не стал заявлять о нарушении прав, и каждый покорно показал свое барахло. Естественно, пропавшего телефона ни у кого не оказалось. Тогда слово взяла мамаша потерпевшей:

— Ребята, если кто-то из вас что-то знает, но не хочет говорить при всех, пожалуйста, подойдите ко мне или к Полине. Наша семья будет очень благодарна за любую информацию. И поскольку поиски телефона так ни к чему и не привели, я все равно буду вынуждена написать заявление в полицию.

— Ага, — шепнула Люба Жанке на ухо, — полиции ж больше заняться нечем, чем разыскивать телефон какой-то отсталой.

Подбородки директрисы устремились в сторону их парты:

— Войнило, есть что рассказать?

Люба развела руками:

— Увы, нет.

— Лучше решить проблему на месте, чем вмешивать в эти дела полицию. Ты понимаешь это, Войнило?

— А че сразу Войнило?!

— Люба, я ни в коем случае тебя не обвиняю. Просто хочу донести, что тот, кто взял телефон Полины, может его вернуть и тем самым избежать серьезного наказания.

— Ну так ищите вора и говорите это ему, я-то тут при чем? Пока вы тут разводите демагогию, он уже наверняка сдает мобилу в ломбард.

На следующей перемене Любимова возникла на крыльце курилки и траурным тоном произнесла:

— Люб, можно тебя на пару слов?

— Не видишь, я курю? Говори здесь.

Затычка вдруг потеряла всякое самообладание и со слезами на глазах запричитала:

— Тебя сегодня видели в раздевалке возле моей куртки!!

— И что? Любимова, твоя куртка висит в том же месте, что и моя. Мы учимся в одном классе, але.

— Но ты сегодня пришла без куртки... На улице тепло.

Люба выдохнула дым и недоуменно посмотрела на Полину:

— И теперь мне нельзя зайти в раздевалку? Ты совсем что ли поехала?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я!

— Не-а.

Парни, курящие неподалеку, расхохотались, чем еще больше вывели Любимову из себя. Она снова начала рыдать и, заикаясь, выдала:

— Скажи честно, это ты взяла телефон? Мне его подарил папа, и я...

Люба отбросила сигарету в сторону и резко встала.

— Да мне насрать, кто его тебе подарил. Еще раз назовешь меня воровкой, лишишься сегодня не только телефона, но и зубов. Поняла меня?

Всхлипнув, как мышь, которой не додали сыра, Затычка скрылась в школе.

***

После школы мать снова отправила Любу убираться у бабушки, даже не предложив той пообедать. Из кухни пахло чем-то вкусным, и слышалось чавканье хряка.

Люба зашла в комнату, чтобы переодеться. Имбецил не спал. Он смотрел какое-то дебильное шоу типа «Телепузиков» и жрал конфеты. Рядом с его кроватью стоял передвижной столик, а на нем — тарелка с пирожками. Пару из них Филипп уже успел надкусить и обслюнявить, но остальные все еще сохраняли свой первозданный вид.

— Че уставился, придурок? — полюбопытствовала Люба, когда брат повернулся в ее сторону. — Не видишь, я переодеваюсь? А, ну да, чего это я... Ты ж дебил и ни хрена не понимаешь, верно?

Кивнув сама себе, девушка открыла дверцу шкафа и продолжила переодеваться за ней, чтобы брат не мог увидеть ничего лишнего. Втайне ото всех Люба боялась Филиппа. Ему недавно исполнилось двенадцать, но он был довольно крупным для своего возраста. Кто знает, что там у него на уме. Пока что она могла себя защитить, но если братец продолжит расти, то такими темпами он уже к своему четырнадцатилетию сможет творить, что ему вздумается. «Надеюсь, к тому времени я уже выйду за Шуйского, и мне не придется делить комнату с этим дебилоидом».

Переодевшись, Люба взяла с тарелки Филиппа четыре нетронутых пирожка и запихнула их к себе в сумку. Когда тот принялся что-то мычать, тыча в нее пальцем, она отвесила ему щелбан. Пока он не сообразил, что произошло, и не зашелся в истерике, Люба быстро покинула комнату.

На этот раз бабушка была дома. Она уже успела объездить на своем велике все помойки района и привезти кучу всякой фигни. Люба разогрела ей суп, который сварила мать, и отдала два пирожка. Поев, бабушка прилегла отдохнуть. Люба немного прибралась на кухне, а, уходя, прихватила с собой пять пакетов с хламом. Ей было лень идти до рынка, поэтому весь мусор был закинут за забор какого-то учреждения. После этого с чувством выполненного долга девушка отправилась в мастерскую к Севе Краснову.

— Опять телефон разбила, рыжь? — поинтересовался тот, не поднимая головы. Судя по запаху, он там что-то паял. — Клади на стойку, щас посмотрим.

— Не. Убиралась у бабули и нашла вот это.

Сева поднял глаза и присвистнул:

— Это где ж у нас такие помойки, интересно, что на них люди выбрасывают айфоны последней модели? Ты, случаем, его не украла, а?

— Сказала же: нашла, — поморщилась Люба. — Смысл мне красть айфон, если ты говорил, что это бесполезно?

— Вот именно, — кивнул Сева, и, отложив паяльник, принялся рассматривать телефон. — Если мы его включим, его сразу найдут. Если, конечно, он не нулевый из коробки. Ты нашла только телефон, или еще коробка была?

— Не, только телефон. Явно чей-то, потому что он был в чехле. Но чехол я выкинула по дороге, мало ли что...

— Владельца искать не пыталась? Это легко сделать, он же наверняка привязан к аккаунту.

— Ты прикалываешься что ли? Если его владелец такой идиот, что умудрился его посеять, то это уж точно не мои проблемы. Не собираюсь я никого искать. Потому и принесла тебе. Ты же шаришь.

— Ладно, — вздохнул Сева, — он уже был выключен, когда ты его нашла?

— Ага. Как думаешь, можно его как-нибудь продать?

— Геморно, но можно. Но вообще-то это подсудное дело, рыжь. Если тебя поймают...

Люба свесилась со стойки и приблизилась к Севе почти вплотную:

— Ой, да хорош набивать себе цену! В накладе не останешься, попилим 70 на 30.

— Ты именно деньгами хочешь, или обмен тоже подойдет?

Люба расплылась в улыбке:

— Смотря что предлагаешь.

Лежа перед сном в кровати, Люба листала фотки Романа Евгеньевича на своем новом телефоне и мысленно примеряла на себя его фамилию.

«Как считаешь, а, Ром? — Она ткнула пальцем в экран в область носа Романа. — Любовь Шуйская! Как по мне, отлично звучит!»

Глава 6

— Откуда у тебя айфон, Война? — охнула Жанка. — Последний?? Дай подержать!

— Не, предпоследний, бэушный. Альберт в карты выиграл, когда с рейса домой ехал.

— Ого... Ты смотри, как бы он потом чего с тебя не затребовал... — Жанка с неприкрытым восхищением крутила телефон в руке. — Такие подарки просто так не дарят, Любка. Он бы мог его продать, но почему-то привез тебе. Странно все это, особенно, учитывая, что ты про него рассказывала...

— Ага, я тоже об этом подумала. Буду пореже бывать дома, пока он снова не свалит в рейс.

— И ты, это... Не свети телефоном в школе. А то ж Любимова стопудово решит, что ты сперла ее айфон, толкнула его в ломбарде и купила себе этот.

— Знаю я, — буркнула Люба. — Ты б поменьще трещала, а, Гусько.

Жанка с подозрением воззрилась на подругу:

— Любка, это ж не ты?

— Что не я? Ты договаривай, подруга.

Увидев Любино выражение лица, которое не сулило ничего хорошего, Жанка поспешила оправдаться:

— Ты только не злись, я ж это не по серьезке. Просто ради интереса спросила.

— Смотри, как бы тебе не прилетело за такие интересы. Так, чисто случайно, не по серьезке. — Краем глаза Люба заметила их одноклассницу Кристину Симачеву, тоже идущую в школу. Кристина тоже успела заметить Любу и теперь на всех парах неслась к входной двери, стараясь не переходить на бег, чтобы не вызвать подозрений. Но было поздно — Люба бросилась за ней, на ходу крикнув Жанке: — Словимся в курилке.

Симачева обнаружилась на втором этаже. Скорее всего, пыталась заныкаться в туалете. Люба схватила ее за шкирку и развернула к себе.

— Итак. Сама признаешься, или мне помочь?

— Т-ты о чем, Войнило? — Очки Симачевой сползли набок, она вся дрожала от страха. — Что случилось?

— Это ты сказала Любимовой, что видела меня возле ее куртки? — Для того, чтобы эта дура поскорее разговорилась, Люба легонько ее встряхнула. — Если сама признаешься, я тебе ничего не сделаю.

Вдруг Кристина принялась реветь, как раненая белуга:

— Люб, извини, но я же правда тебя видела! Я не хотела ничего говорить, но мне было так жалко Полинку... Но я не думаю, что это ты украла! Я просто сказала, что видела тебя в раздевалке в тот день, и все!

— Симачева. Я тебя не трону. Все, как и обещала. Но если ты еще раз будешь что-то кому-то обо мне болтать, я окуну тебя башкой в сортир и заставлю оттуда пить. Ты меня поняла?

Люба мало что поняла из бубнежа Кристины, потому что та буквально захлебывалась слюнями и соплями от страха, но, судя по всему, дело можно было считать улаженным.

Правда, семья Затычки все никак не успокаивалась, и ближе к вечеру ее мамаша приперлась к Любе домой.

— Здравствуй, Люба, можно зайти? Мне нужно поговорить с кем-нибудь из твоих родителей.

Дома были только Альберт и Филипп, мать ушла за продуктами. Услышав, что с ним в кои-то веки хотят поговорить, хряк возник в прихожей.

— Здравствуйте, — прохрюкал он, пытаясь выглядеть интеллигентно, — что случилось?

— Дело в том, что в нашем классе произошла кража — у моей дочери украли очень дорогой телефон. А сегодня она увидела, что у вашей Любы вдруг появился айфон. Скажите, это вы ей его купили?

Буравя взглядом Альберта, Люба ответила за него:

— Да, он купил. Какие-то проблемы?

— Вопрос был задан не тебе, а твоему отцу, — парировала мать Затычки.

— Ну я купил, — отозвался хряк, от неожиданности быстро растеряв все свои напускные манеры. — Наша семья тоже может позволить себе айфоны, знаете ли. А что, у вашей дочери украли такой же?

Мать Затычки обвела взглядом скудное убранство прихожей и проговорила:

— Нет, другой модели. Более новой.

— Ну так в чем тогда дело? — Хряк важно двинулся в сторону входной двери, где стояла гостья. В воздухе разлетелись хлопья кожи, от которых шел характерный неприятный запах. — Раз у вас был один телефон, а у Любки другой, то какие к нам претензии?

Еле заметно поморщившись, мамаша Любимовой сказала:

— К примеру, ваша дочь могла заложить айфон Полины в ближайший ломбард и на вырученные деньги приобрести себе другую модель.

— Я уже сказал, что аппарат Любке подарил я, — Альберт принялся буравить тетку своими заплывшими глазками. — У нас приличная семья, и по ломбардам мы не ошиваемся. А вот насчет других я не уверен. Школа-то не сказать, что самая благополучная! Каждый второй выпускник уже на нарах сидит... Так что украсть телефон вашей Полины мог кто угодно.

— Странные у вас, конечно, представления о нашей школе. Впрочем, каждый обычно видит то, что хочет видеть, или то, к чему он привык. В данном случае, вы наверняка судите по своему ребенку и его окружению, — занудная мамаша Затычки бросила взгляд на Любу. — Я бы ни за что не назвала нашу школу неблагополучной. Моя Полина и все, с кем она общается — исключительно положительные и воспитанные ребята. В их компании никто никому не завидует и уже тем более никогда не возьмет чужого. Но некоторые дети, — она снова покосилась на Любу, — тащат себе в карман все, что плохо лежит, и не видят в этом ничего предосудительного. Вот по таким как раз и плачет ваша пресловутая тюрьма.

— От тюрьмы да сумы не зарекаются, слыхали? Может, ваша положительная Полина присядет на пяток лет в колонию-поселение за поножовщину. Никогда заранее не знаешь, как жизнь повернется. А на нас нечего тут поклеп делать. В своем доме я такого не потерплю.

Люба чуть не расхохоталась в голос, но вовремя замаскировала рвущийся наружу смех кашлем. «Ай да хряк! Брависсимо!»

— А я не потерплю таких слов в адрес своей дочери! — раздухарилась Любимова-старшая. — Вы что о себе возомнили??

— А что я такого сказал? — пожал плечами Альберт. — Колония-поселение — это как раз для положительных девочек. Вот если наша Любка чего учудит, то тут уж дело так легко не обойдется, наверняка строгача схлопочет. Она у нас девка горячая, несдержанная...

— Что ж, спасибо за содержательную беседу. — Мать Любимовой развернулась к выходу. — Все мне с вашей семьей понятно. Я пыталась мирно урегулировать вопрос, но, вижу, так не получится. — Напоследок она обратилась к Любе: — У нас в городе не так много ломбардов. Что, если я обойду их все и найду телефон Полины в одном из них? Не думаю, что там окажется много айфонов последней модели, скорее всего, он будет один на весь город. И когда я его найду, мне не составит труда за отдельную плату выяснить, как он туда попал. Верно, Люба?

— Ну, наверное, — пожала плечами та.

— И уж тогда вор одними извинениями не отделается, ты это понимаешь?

— Ага, — кивнула Люба.

— Ну что? Мне все-таки идти по ломбардам?

— Ну сходите, если нет других дел. Идущий осилит дорогу, и все такое.

Любимова-старшая прищурилась:

— Иронизируешь? Ну-ну. Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Люба махнула ей рукой на прощание:

— Удачи в поисках!

Похоже, разговора с хряком было никак не избежать. Как только Люба закрыла дверь за непрошеной гостьей, он тут же заговорил:

— Теперича за тобой должок. Надеюсь, у тебя память не как у рыбки, и когда придет время, ты без колебаний отдашь долг. — Последнее слово он подкрепил недвусмысленным сальным взглядом. — Ну что, уговор?

— Да, да, по рукам, — сказала Люба и тут же скрылась в своей комнате от греха подальше.

Разбираться с этим гребаным извращенцем сейчас было не с руки. Как потом от него отвязаться, она подумает позже. А сейчас у нее есть куда более важные дела. Нужно было поторопить Пашку с поиском квартиры. Она зашла в ВК, чтобы написать ему, и обнаружила, что он удалил ее из друзей. Отправив ему сообщение, Люба принялась ждать ответа, но, несмотря на то, что Пашка был в сети, ответить ей он так и не удосужился.

***

Следующим утром Карина рассказала, в чем может быть причина подобного поведения Мовшина. По ее словам, тот наверняка помирился со своей Нинкой, и теперь ему ни к чему тратить время на другую бабу. Любу этот расклад категорически не устроил. Отыскав Пашку, она устроила ему скандал. На ее крики сбежалось полшколы, но ее это мало заботило.

— Какого хрена ты меня игноришь, мудозвон?! У нас вообще-то уговор!

— Уговор отменяется, — пожал плечами парень. — Я думал, ты более понятливая и просечешь, что, если я не отвечаю на твои сообщения, значит, обстоятельства поменялись.

— Не-ет, — протянула Люба, — так не пойдет. Если ты о чем-то со мной договорился — ты выполнишь уговор.

— Или нет, — хохотнул Пашка. — В общем, Войнило, чтоб тебе было понятнее: у меня есть девушка, мы с ней снова вместе. Поэтому с тобой у нас ничего не будет. Теперь все ясно?

— А теперь скажу я. Чтоб тебе, чертов мудила, было понятнее. Расклад таков: если ты не выполнишь уговор в самое ближайшее время, то твоя сраная девушка увидит всю нашу переписку. У тебя три дня. Теперь все ясно?

— Ты совсем что ли больная, Войнило??

— Да, совсем. Так что хорошо бы тебе поторопиться с поиском хаты, говнюк.

Пашка заметно опешил, тем самым подкрепив Любину уверенность в том, что все на мази. В приподнятом настроении она отправилась в класс, где ее уже ждал самый лучший мужчина в мире Шуйский Роман Евгеньевич.

Тем же вечером Пашка снова добавил Любу в друзья и написал ей сообщение: «Привет, психичка. Я договорился с корешем насчет хаты на субботу».

Любовь Войнило: Так то лучше.

Павел Мовшин: А ты дерзкая! Не знаю, зачем тебе так срочно нужно с кем-то трахнуться, но меня это даже заводит.

«Да срать я хотела, что там тебя заводит» — подумала Люба, но Пашке ничего не написала. Еще не хватало, чтобы он запорол все дело.

Она полезла на страницу Романа Евгеньевича и увидела, что тот выложил кучу новых фоток со своей беременной женой. Это была какая-то дурацкая семейная фотосессия: она — в длинном голубом платье с разрезами до ляжек, он — в строгом черном костюме и белой рубашке. При этом она выглядела скорее нелепо из-за пуза и туповатого выражения лица, а он, наоборот, на всех фотках смотрелся, как мужик мечты. Вместе они никак не вязались. Она пыталась строить из себя томную и страстную фурию, но получалось у нее откровенно паршиво. На фоне своего шикарного мужа она производила впечатление лишнего элемента декорации. Ее хотелось поскорее выкинуть на свалку.

Не без злорадства Люба отметила, что на фотках Роман выглядит не таким уж счастливым. Было заметно, как его бесит эта дурацкая фотосессия и необходимость держать руки на жирном пузе жены, натянуто изображая радостного папашу.

«Ну, надо думать: мало кого обрадует сомнительная перспектива жить с разжиревшей женой и орущим засранцем под одной крышей».

Под одной из фотографий Люба с удивлением заметила комментарий Дениса Гвоздева «Поздравляю со скорым прибавлением, Ромыч!». Гвоздь, как его обычно все называли, раньше часто тусил вместе с короедами. Девушка никогда с ним особо не общалась, но они более-менее друг друга знали. Ей показалось странным, что Гвоздь был в друзьях у Шуйского, но не это удивило ее сильнее всего. В ответ на поздравление Роман написал: «Спасибо, брат!». По мнению Любы, эти двое никак не могли состоять в родстве. Они даже визуально были словно с разных планет.

Получасовое расследование в ВК дало свои плоды: девушке удалось узнать, что Гвоздь действительно был братом Шуйского. Правда, никто из общих знакомых не мог толком сказать, каким: двоюродным или троюродным. Сама Люба склонялась ко второму варианту. Но даже если они приходились друг другу десятиюродными братьями, это уже ничего не меняло. Родственники — есть родственники, и Люба не собиралась упускать шанс породниться с Романом с помощью его брата.

«Привет Дэнчик, давно не виделись!» — написала она.

Глава 7

— Что?? — вытаращила глаза Жанка. — Война, ты с ума сошла! Он же жуткий урод! У него челюсть, как у Щелкунчика!

— Да какая разница? Лишать меня девственности он явно будет не челюстью — его член справится этой с задачей куда лучше.

— А чем тебе член Мовшина не угодил? Он в сто раз симпатичнее! В смысле, не член, а сам Мовшин. Я тебе даже завидовала, что твой первый раз будет с ним.

— Ну так и бери его себе. На выходных как раз хата простаивает.

— Я просто не понимаю, с чего ты вдруг переключилась на Гвоздя? — не унималась Жанка. — Даже если они двоюродные братья, тебе-то какой с этого толк? Вряд ли секс с Гвоздем как-то приблизит тебя к Шуйскому. Короче, я ни черта не понимаю...

— А тебе и не нужно понимать, — загадочно улыбнулась Люба. — Еще не время.

— Ох, Любка, опять эти твои мутки... Дай лучше закурить, а то я что-то разнервничалась.

***

Гвоздь на удивление быстро согласился «помочь» и даже не стал задавать дополнительных вопросов. А вот у Пашки Мовшина вопросы были. Он принялся настойчиво интересоваться, с чего это вдруг Люба решила отказаться от его услуг, когда все уже готово для «дела». Она не стала ходить вокруг да около и сказала, что передумала. Подробности она, разумеется, опустила. Но после этого Пашка не угомонился и принялся засыпать ее кучей дополнительных вопросов — один нуднее другого. Чтобы не тратить время на бесполезную болтовню, Люба просто добавила его в черный список. Еще не хватало выслушивать истерики какого-то обиженного дегенерата.

Гвоздь снимал двухкомнатную халупу на окраине города, которую делил с каким-то своим другом. Тот обещал пойти «погулять» на пару часов, когда это понадобится. В общем, никаких проблем не возникло, и в субботу вечером Люба пришла по назначенному адресу. На столе на кухне стояла бутылка дешевого портвейна, а еще две банки алкогольного коктейля и коробка шоколадных конфет. Конфеты оказались с белым налетом, как будто их срок годности закончился еще в прошлом веке. Но Люба пришла сюда не конфеты жрать. Она разделась, легла на разобранный Гвоздем диван и позвала его в комнату. Тот не заставил себя долго ждать. Быстро пытаясь прожевать конфеты, которые горстью напихал себе в рот, он снял с себя одежду и лег рядом. Любе показалось, что его тело слегка дрожит.

— Гвоздь, ты ж не девственник, а? — с подозрением спросила она.

— Конечно, нет! — оскорбленно прогундосил он и полез к ней под одеяло. — Щас сама все увидишь!

Все его движения были какими-то яростными. Как будто единственной его целью было доказать, что никакой он не девственник. Но Люба уже плевать хотела, было у него с кем-то или нет. Главное — чтобы он не оплошал сейчас.

Первое, что она почувствовала после того, как он, пыхтя, оказался сверху — это резкая боль. Потом стало более-менее терпимо, и она, стиснув зубы, начала повторять: «Еще, еще!», чтобы он сделал свою работу наверняка. Не хватало, чтобы назавтра оказалось, что она все еще девственница.

Спустя некоторое время боль стала просто невыносимой. Люба искренне не понимала: если все основное уже позади, то что там может настолько сильно болеть?? В любом случае, терпеть больше не было сил. Девушка скинула с себя кряхтящего, потного и красного, как рак, Гвоздя и с матами понеслась в ванную комнату.

— В чем дело, че ты кайф обламываешь? — запричитал он.

— Подзавали-ка, а.

Включив свет, Люба увидела, что по обеим ее ляжкам течет кровь, много крови. Промежность жгло огнем.

«Блин, да откуда там столько крови?? Он же не гвоздем меня трахал, в конце-то концов!»

Виновник торжества заглянул в ванную:

— Эй, Любка, ну ты че, идешь?

Девушка поморщилась: выглядел он отвратительно. Сутулый, бледный, на роже какие-то рытвины, да еще эта его огромная выпирающая нижняя челюсть... Не удивительно, что он в свои 24 оказался девственником.

— Пошел на хрен, — сказала она. — Не видишь — у меня тут проблема?

— Так это нормально, что кровь. Ты че, книжек не читала? Это у всех баб так.

— Ага, конечно. Просто кто-то девственник и не умеет трахаться. Думаю, все дело в этом.

— Это я-то девственник? — Гвоздь издал нервный смешок и оказался сзади Любы. Обхватив ее за бедра, он с силой прижал ее к себе. — А что насчет этого??

— Эй, какого хрена ты делаешь, дебил?? — Люба развернулась, и Гвоздь полетел в ванну.

— Ты мне копчик сломала, сука бешеная!! — завопил он. — Ты сюда трахаться пришла или махаться?!

Пока он с матами и стонами пытался выбраться из ванны, Люба, наплевав на кровь, быстро натянула джинсы, надела кофту и сунула лифчик в сумку. Гвоздь уже успел выбраться и столкнулся с ней в дверях. Пришлось еще раз зашвырнуть его в ванну. Пока он выл и матерился от боли, Люба успела заглянуть на кухню, сложить в сумку початую бутылку портвейна и две банки коктейля, а после — обшарить карманы верхней одежды в прихожей.

«Четыреста рублей, немного мелочи, пачка гандонов, две зажигалки и жвачка... — резюмировала она. — Ну, не так уж плохо».

— Я пошла, не скучай, мудозвон! — крикнула она Гвоздю на прощание.

По дороге домой она поняла, что ее план, согласно которому Ден должен был вскоре похвастаться перед братом, с какой пылкой школьницей имел честь провести ночь любви, с треском провалился. Гвоздь оказался девственником, плюс все пошло по одному месту, а, значит, он скорее всего вообще никому об этом не расскажет. Максимум — повыделывается перед своим сожителем, наплетет с три короба, что рыжая баба ушла домой довольная и, еле передвигая ноги, ведь он офигеть какой любовник.

«Ну и ладно, — подумала Люба. — Раз сарафанное радио дало сбой, даже не успев заиграть, то испробую какие-нибудь другие методы. Погоди, Ромочка, скоро ты все равно будешь моим». Она даже не сомневалась в успехе.

Глава 8

В воскресенье у басиста короедов был день рождения, который он отмечал в репетиционном гараже вместе с остальной группой. Народу собралось много, поэтому половина тусовалась в самом гараже и его предбаннике, другая — на улице возле. Там стоял мангал, на котором двое парней жарили шашлыки. Все остальные в основном бухали и пытались танцевать под русский рок, орущий из багажа чьей-то девятки.

Жанна с Кариной отвели Любу в сторонку и стали расспрашивать, как все прошло.

— Как по маслу, девки, как по маслу.

Карина закатила глаза:

— Такая вся загадочная... Могла бы и рассказать, мы ж подруги!

— Любка, ну расскажи, чего ты... — вторила ей Жанна.

— Пока еще ничего не ясно. Так что позже, девки.

— А чего там может быть не ясно? — удивилась Карина. — Либо целка есть, либо ее уже нет. Третьего не дано.

Но Люба ее уже не слушала и завела разговор с какими-то левым типом с перебинтованной рукой. Ей было по фиг, что он там вещает, просто она не собиралась посвящать подруг в свои планы. Пока Жанка и Каринка спят и видят, как бы уложить Шуя в постель, делиться с ними подробностями — как минимум опрометчиво.

Чуть позже в гараж явился Мовш со своей Нинкой. Это было весьма странно, ведь обычно они тусовались в падике со своей компашкой. Но, когда Мовш стал бросать взгляды на Любу, она смекнула, что он явился по ее душу.

Вскоре все окончательно напились и начали разбиваться на кучки и пары. Карина вообще пошла трахаться с каким-то патлатым чуваком из гаража напротив. Тот не был корешем короедов, а просто под шумок присоединился к празднованию. Жанку затошнило, и она свалила домой в самый разгар веселья. Пользуясь моментом, что Люба таки осталась одна, Мовш решил завязать с ней разговор.

— Это правда, что у вас было с Гвоздем? — с недовольной мордой спросил он.

— Тебе-то какое дело?

— Хочу понять: ты это назло мне сделала? Из-за того, что я тогда помирился с Нинкой?

— Если тебе так легче, пускай будет так. Мне по барабану.

Пашка подошел еще ближе, почти вплотную:

— А если серьезно?

— А если серьезно, то мне насрать на тебя и твою Нинку. Че ты вообще ко мне прицепился?

— Эй, блин! — К ним неслась бухая Нинка. — Что здесь, на хрен, происходит?!

— Твой парень ко мне клеится, вот что, — сказала Люба. — Усмири его, иначе это сделаю я.

Дальше началась какая-то вакханалия: Мовш заорал, что все это вранье, а Нинка, игнорируя его вопли, бросилась к Любе.

— Ты че, совсем оборзела, сука? На моего парня виды имеешь, а?

Люба поймала себя на мысли, что в ее жизни давненько не было хорошей драки. А подраться с озверевшей пэтэушницей — это как раз то, что нужно.

— Если бы я имела на него виды, — с издевкой в голосе проговорила Люба, — то уже давно сидела бы на его лице, а не тратила тут свое время на тухлый базар со шмарой вроде тебя.

Нинку не пришлось долго уговаривать — она тут же напрыгнула на обидчицу, и завязалась драка. Как назло, не прошло и двух минут, как остальные бросились их разнимать, так что никакого путного махача не вышло.

Люба явилась домой под утро. С порога ее встретила гневная мать.

— Ты где шляешься, дура? — зашипела она. — Если из-за тебя проснется Филипп — отправишься ночевать к бабке. И, поверь: мне наплевать, где ты и с кем. Меня волнует только одно: чтобы Филиппу было комфортно.

Люба была настолько пьяна, что спорить с гневной родительницей у нее просто не было сил. Она молча зашла в свою комнату и завалилась спать прямо в одежде.

***

Чудом сумев подняться в 7 утра, Люба наспех собралась и зашла на кухню позавтракать. За столом уже сидели мать с Альбертом. Перед ними стояло большое блюдо с горячими бутербродами, упаковка пряников и кружки с кофе. На плите жарилась яичница. Люба налила себе воды прямо из-под крана, затем схватила бутерброд и, прожевав его, потянулась еще за одним. После попойки ей всегда ужасно хотелось есть.

Мать встала из-за стола, чтобы натереть сыра к яичнице, и хряк тут же переместил все свое внимание на падчерицу.

— Сколько можно жрать, а, Любка? — покачал он башкой. — Скоро со спины будет не понятно, где ты, а где твоя мать. Но она-то женщина фигуристая, видная, а ты просто станешь толстухой и все. — Краем глаза Люба заметила, как мать расплывается в довольной улыбке. — А разжиреешь — никто тебя замуж не возьмет. Так и будешь жить с нами до пенсии.

— С вами? — подняла бровь Люба. — С весом в две тонны вы вряд ли сумеете дотянуть до пенсии.

Мать резко отшвырнула терку и принялась голосить:

— А чего это ты хамишь с утра пораньше, сволота? Тебе взрослый человек сделал замечание! Ты обязана его уважать!

— Ничем я ему не обязана!

— Тогда и он ничего тебе не должен! А то, смотрю, ты хорошо устроилась... Ешь продукты, которые были куплены на его деньги — аж за щеками трещит. А как проявить уважение, так сразу никому ничего не должна!

Люба швырнула бутерброд на тарелку и ушла в школу.

В курилке стояли пацаны из одиннадцатых классов, среди которых был и Пашка Мовшин. Он дал Любе прикурить и принялся за ней наблюдать. Потом подошел к крыльцу, на котором она сидела, и шепнул:

— Ты очень сексуально выдыхаешь дым...

— Ага, — ответила Люба и, сделав еще пару затяжек, затушила сигарету в банке с бычками и скрылась в здании школы.

Глава 9

Вторым уроком должна была быть алгебра, так что на перемене Люба с Жанкой красились в женском туалете. Глядя, как подруга размалевывает лицо, Люба не без злорадства думала, что такой мужик, как Шуй, никогда не обратит внимание на такую нелепую бабу, как Жанка. Та была вся какая-то нескладная, кривоногая и с длинным носом. Единственными ее достоинствами можно было назвать разве что большую грудь и действительно красивые, густые волосы. Любины волосы серьезно проигрывали в этом противостоянии — мелко вились, топорщились и в распущенном виде были похожи на мочалку, поэтому девушка предпочитала завязывать их в хвост. А вот на объем своей груди Люба не жаловалась. У нее была твердая «троечка», а ноги при этом ровные и длинные. Да и задница была что надо, не то что плоская Жанкина. Так что ничего подруге не светит.

Зайдя в класс, Люба первым делом направилась к первой парте, которая прилегала к учительскому столу и, обращаясь к двум дурам-заучкам, сказала:

— Свалите на один урок на нашу с Гусько парту, лады?

— Эм, ну... а что такое? — промычала одна из заучек.

— Пока ничего. А вот, если вы не согласитесь, — Любин тон стал ледяным, — я могу сильно расстроиться.

Дуры что-то недовольно пробубнили, но все же собрали свое барахло и свалили в другой ряд. В это время в класс зашел Роман Евгеньевич. Сев за свой стол, он поинтересовался:

— Войнило, зачем согнала Проценко и Катюбину на последнюю парту? — Его голос казался насмешливым. Как будто он понял, зачем Люба решила пересесть к нему поближе, и это его забавляло. — У них плохое зрение.

Не успела Люба ответить, как сзади неожиданно раздался визгливый голос Платона Суслова, стремного заморыша, который ночами напролет дрочил на Затычку Любимову. Разумеется, сам он ни с кем не делился этой информацией, но Люба готова была биться об заклад, что так оно и есть.

— А Войнило у нас привыкла забирать чужое, — заявил заморыш. — Вы не знали, Роман Евгеньевич?

— Нет, не знал. А что случилось?

— Она у Полины телефон украла.

Люба резко развернулась в сторону Платона и с усмешкой проговорила:

— Не теряешь надежду, что хозяйка почешет тебе за ушком, как своему верному песику, а, Суслов? Зря. Любимова ни за что тебе не даст, все так и останется в твоих влажных снах.

Суслов покраснел, как рак, и заверещал:

— Ты дура, что ли, Войнило? Не только воровка, но еще и тупая...

— Люба, так ты не брала телефон Полины? — спросил Роман Евгеньевич.

— Конечно, нет, на кой он мне сдался? У меня свой есть, — Люба покрутила телефоном. — А Суслов у нас, видимо, давно не огребал.

— Ага, — снова подал голос заморыш, стремясь привлечь внимание учителя, — а айфон у нее появился почему-то сразу после того, как пропал телефон Полины. Совпадение? Не думаю!

— Да все уже заметили, что ты не думаешь, Суслов, — сказала Люба. — Даже Любимова, и та считает тебя жалким идиотом, она сама говорила.

После этого Суслов как-то сразу сник и наконец заткнулся, но тут вдруг заговорила его зазноба:

— Что?? Не говорила я такого!

Но ее вялые оправдания уже никто не слушал, потому что Роман Евгеньевич жестом велел всем успокоиться.

— Полина, — спокойно, но довольно строго произнес он, — мне очень жаль, что твой телефон пропал, но впредь я буду жестко пресекать подобные обвинения в адрес Любы. С кражей пускай разбирается полиция. А пока вор не найден, будет действовать презумпция невиновности. По крайней мере, на моих уроках.

— Роман Евгеньевич, — заголосила пристыженная Затычка, — я ее не обвиняла!

— Ага, — решила подлить маслица Люба, — не обвиняла она...

— Тема закрыта, — сверкнул глазами Роман Евгеньевич, — начинаем урок.

Любе показалось, что взгляд учителя, вскользь брошенный в ее сторону, как бы говорил: «Ничего не бойся, я на твоей стороне». А еще было прекрасно видно, как при этом надулась Жанка. Значит, она тоже заметила, что между Любой и Романом прошел некий импульс.

После урока он вообще взял Любу за запястье и попросил ее задержаться. На лице Жанки было столько досады, что она стала похожа на пса по имени Друпи из одноименного мультфильма.

— Почему одноклассники обвиняют в пропаже телефона именно тебя? — поинтересовался Роман Евгеньевич, когда класс опустел.

Люба мгновенно вспыхнула от злости и досады:

— Вы щас, типа, намекаете, что это я украла ее мобилу?

— Нет, — спокойно ответил он. — Даже мысли такой не возникло. Я не сомневаюсь, что ты не виновата. Просто хочу узнать, почему у тебя такие плохие отношения с одноклассниками?

— У меня со всеми нейтральные отношения. До тех пор, пока меня не выбесят. Они просто об этом знают и поэтому иногда боятся даже заговорить со мной. Это нормально, так я и планировала.

— Хорошо. Тебе виднее, как выстраивать коммуникации с окружающими. Дело в другом: я заметил, что в последнее время ты какая-то напряженная. Что-то случилось?

У Любы сразу возник план.

— Ну... — Она нарочно опустила глаза в пол и принялась заламывать пальцы. — У меня проблемы с матерью из-за моей успеваемости... Меня уже не в первый раз грозятся отчислить. Но на репетиторов у нас денег нет — у меня брат... В общем, он инвалид.

Она хотела пустить слезу для пущего эффекта, но ничего не вышло. Впрочем, этого и не потребовалось — Шуйский проглотил наживку.

— Я понял, — кивнул он. — Ты уже говорила, что тебе нужна помощь с алгеброй, и я обещал подумать. Так вот, я уже подумал, и готов заниматься с тобой после уроков. Дни назначу позже. Единственное условие: ради занятий тебе придется отложить все свои дела. Я не буду подстраивать график под тебя.

— Считайте, что у меня уже нет никаких дел, — ухмыльнулась девушка.

***

Когда Жанна и Карина узнали о предложении Шуйского, они даже не стали скрывать свою зависть, но Любе было на это по фиг. Теперь ей оставалось только наладить с ним контакт, и он с радостью бросит свою беременную клушу.

По дороге из школы Люба встретила Эдика. Тот был несказанно рад встрече и даже нашел в себе силы завести серьезный, по его мнению, разговор.

— Люб, а почему ты тогда задала этот вопрос, ну, готов ли я...

— Чего-чего? — Она решила прикинуться дурой, чтобы Эдик сошел с ума от смущения. — Эдуардо, что ты там мямлишь, ни хрена не понятно?

— Ну, когда ты шла со своей подругой... Помнишь? Ты спросила, готов ли я лишить тебя, ну... это... — Наконец он решился, выдохнул и произнес: — Сделать тебя женщиной.

Он выглядел так глупо, что Люба расхохоталась на всю улицу. Успокоившись, она снисходительно посмотрела на него и проговорила:

— Ты так долго решался, что мне пришлось обратиться с этим вопросом к кое-кому другому. Дело уже сделано, Эдуардо. Твои услуги больше не требуются.

После этого она не удержалась и снова принялась хохотать. Эдик до самого дома шел молча. Он явно обиделся, но Люба не посчитала нужным его утешать. Ее голова была занята только предстоящими индивидуальными занятиями с мужчиной ее мечты.

Поднимаясь по лестнице на свой этаж, она даже не заметила, как Инга, их двинутая соседка снизу, приоткрыла дверь своей квартиры и высунула оттуда свой любопытный шнобиль.

— Опять орете? — с вызовом бросила она.

— Чего?? — от неожиданности Люба остановилась как вкопанная.

— Того. Сегодня с утра опять орали. Я после вас уснуть не могу! Задолбали уже! Может, привлечь к этой проблеме участкового, а??

— Думаете, он поможет вам уснуть? — хохотнула Люба.

— Ой, хамка, ой хамка! Ладно, на меня вашей семейке плевать, а как же ваш инвалид? Вы ж и ему спать не даете!

— Вы сейчас не поверите, но на него мне плевать еще больше, чем на вас. Такие вот дела.

Оказавшись дома, Люба бесшумно сняла обувь и тихонько прошмыгнула в свою комнату. Ей безумно хотелось есть, но она понимала, что мать вряд ли успела отойти от утреннего скандала. Люба настолько устала от криков, что готова была сидеть голодной, лишь бы на нее снова не наорали. Как назло, на передвижном столике рядом с кроватью болезного братца стояла лишь кружка с соком. Видимо, его мать уже накормила.

— Эй, дебил, — шепнула Люба. Филипп повернул голову на зов и что-то промычал. — Ты есть хочешь?

— Нет!

— Не ори, идиот! Может, добавки хочешь?

— Нет!! — замотал башкой брат. — Больше не буду есть, не буду, не хочу есть!!!

— Господи... Да завали ты уже.

Через мгновение дверь в комнату открылась, и Люба увидела мать. Та выглядела на удивление мирно.

— Доченька, а ты чего ко мне не зашла? Кушать будешь? Там обед горячий на плите. Картошечка, котлетки, слойки твои любимые купила к чаю...

«Доченька?? С каких это пор?» — подумала Люба, но от предложения матери отказываться все же не стала.

Она ела и настороженно поглядывала на родительницу, в любой момент ожидая подвоха. Хорошо хоть хряка не было дома, и можно было не опасаться, что хлопья его кожи окажутся у нее в тарелке.

— Доча, чаю тебе заварить?

— Ага, можно, — кивнула Люба.

Было ясно как день: мать что-то от нее хочет.

Когда девушка закончила есть, Тамара села напротив нее и наконец озвучила причины своей внезапной материнской заботы:

— Посидишь на выходных с Филиппом? Мы с Альбертом хотим съездить в Сомино, там у его деверя дача с банькой. Рядом лес, речка — ты же знаешь, как Альберт любит рыбалку... Так вот: мы бы отдохнули с ним там перед тем, как он снова уедет в рейс.

— Ладно, — сказала Люба.

Она никогда не могла отказать матери, и это зверски бесило.

— Люб, но ты же знаешь — за нашим Филиппом нужен глаз да глаз, нельзя оставлять его без присмотра... Следи, чтобы он поел, вовремя води в туалет, иначе он сделает все под себя.

Мать раздала еще кучу инструкций по уходу за дебилом, но Люба и так все прекрасно знала. Ее выходные явно обещали быть веселыми.

Глава 10

В среду, проходя мимо парты учителя, Люба особым тоном сказала: «Доброе утро, Роман Евгеньевич!», а на уроке не спускала с него глаз. По ее предположениям, после звонка он снова должен задержать ее в классе и сообщить, по каким дням будут проходить их дополнительные занятия по алгебре. Но ничего такого не произошло — Роман проигнорировал ее по всем фронтам.

Еле отсидев последний урок Люба пошла курить за школу. Она знала, что скоро все свалят по домам, и курилка опустеет, а, значит, там можно будет спокойно подумать, что делать дальше.

Все уже давно ушли, а Люба все продолжала сидеть на крыльце и курить одну за другой. Ее уже начало подташнивать от такого количества никотина, но она и не думала останавливаться. Из размышлений ее вырвал звук открывающейся двери. Обернувшись, она увидела Романа Евгеньевича.

— Так и знал, что ты здесь, Войнило.

— Откуда, интересно, вы это знали?

— Спускался по лестнице и учуял запах. — Он подошел ближе, мягко взял сигарету у Любы из рук и выкинул в банку.

Она кокетливо подняла на него глаза:

— Запах моих духов?

— Запах твоих сигарет. Дополнительные занятия будут проходить по средам и четвергам в 17:30. Начинаем со следующей недели. Запиши где-нибудь, чтобы не забыть. Я очень не люблю, когда опаздывают.

— Я запомню. — «Да ты шутишь, Шуйский! Я бы не смогла забыть такую важную информацию!» — Спасибо, Роман Евгеньевич.

Кивнув, он ушел, и Любе сразу перехотелось курить. Она была на седьмом небе.

***

Утром в субботу мать еще раз проинструктировала Любу, а затем они с хряком свалили на дачу. Позвонила Жанка и стала звать подругу на гараж к короедам. Потом с тем же предложением позвонила Каринка. Любе страсть как хотелось затусить и отметить свой успех с Шуйским, но братца никак нельзя было оставлять дома одного, поэтому она отказалась. Узнав причину, подруги тут же стали напрашиваться в гости.

— Устроим тусу покруче, чем в короедовском гараже!

— Ага, — мрачно отозвалась Люба, — туса с братом-дебилом: что может быть лучше! Короче, пошла я его кормить... Завтра, может, смогу к вечеру выйти, если родаки вернутся не очень поздно.

Перед отъездом мать заверила Любу, что оставила в холодильнике кучу еды для нее и Филиппа. Но, как оказалось, вся еда предназначалась исключительно брату: в холодильнике стояла кастрюлька с супом-пюре и каша в пластиковом контейнере, на второе тоже было нечто пюреобразное, а еще нашлись какие-то толченые ягоды и детские творожки, которые покупались только Филиппу. Люба взяла два творожка и съела их. Еще два оставила на потом.

«Хрен тебе, а не творожки, братец».

Затем настало время кормить Филиппа, и девушка прикатила к нему столик с кашей и чаем. Он был в состоянии поесть на кухне, но потом бы пришлось еще час драить кухню, потому что ел он, как и полагалось дебилу — весьма неаккуратно.

Поев, братец неожиданно обоссался и принялся орать на всю квартиру. Люба отправила его в ванную и, не глядя, обдала душем. Затем проследила, чтоб он переоделся в чистое, закинула обоссанный наматрасник и простынь в стирку, постелила все новое, включила Филиппу мультики для дошкольников, а сама отправилась смотреть телек в комнату матери. В выходные показывали одну чушь. Не прошло и получаса, как девушке стало скучно. Она решила набрать Эдика. С ним, конечно, тоже особо не повеселишься, но он хотя бы может принести нормальной еды и приготовить пожрать.

— Вообще-то я сегодня занят, — замямлил он, — но...

— Ну раз занят, то давай, пока, — перебила Люба.

— Да погоди ты, Люб. Что ты начинаешь, я же не сказал, что не приду...

— А, ну ок, тогда пожрать что-нибудь принеси.

Она отключилась. Еще не хватало болтать с Петрушиным по телефону больше двадцати секунд.

Эдик принес пару килограмм картошки, десяток яиц, батон хлеба, колбасу, две упаковки лапши быстрого приготовления и творожные сырки. Люба тут же запрягла его жарить картошку, а сама принялась делать бутерброды. В самый разгар готовки у Эдика зазвонил телефон. Он тут же сбросил и поставил на беззвучный, но звонивший продолжал попытки добиться аудиенции.

— Это кому ж там так неймется? — хмыкнула Люба. — Бабуля твоя небось?

— Нет, — отрезал Эдик.

— А, я поняла. Девушка твоя, да? — Люба надкусила бутерброд с колбасой, но даже не успела как следует прожевать, потому что хохот так и рвался наружу. — Давно встречаетесь?

Она так громко смеялась, что за стеной раздался вой братца. Видимо, он просто испугался, потому что за свои двенадцать лет ни разу не слышал смеха в этом доме. Любе пришлось принести ему чай и бутерброды, чтобы он заткнулся.

Когда картошка была готова, Эдик с Любой накрыли на стол и принялись за еду. Ели они молча, но девушка заметила, что ее приятель как будто собирается рассказать ей что-то очень важное, но все никак не может решиться. Разродился он только после того, как закончил есть и перемыл всю посуду. Видимо, это его успокаивало.

— Люб, а ты заметила во мне какие-нибудь изменения?

— Ты о чем вообще?

— Ну во мне что-то поменялось?

— С какого времени, Петрушин? Начиная с рождения? Ну, ты подрос, научился говорить и...

— Я имею в виду — с момента нашей последней встречи.

— У тебя прыщ на лбу вскочил, — оглядев Эдика с ног до головы, резюмировала Люба. — Вроде в понедельник его не было.

Эдик вздохнул и замолчал. Но Любе уже стало интересно, что же такое с ним приключилось, и она не собиралась оставлять его в покое.

— Сказал бы сам, что изменилось, че ты как целка-то.

Внезапно его лицо просветлело:

— Уже нет!

По его самодовольной физиономии сразу стало все понятно.

— Ого! Петрушин, стало быть, теперь ты мужчина. Ну просто вау. И кто же эта счастливица? — Люба откровенно веселилась. — Расскажи, не держи в себе!

— Это неважно...

— Да ладно тебе, Эдуардо. — Девушка ткнула его в плечо. — Я ее хотя бы знаю?

Эдик замялся:

— Ну-у... вы виделись пару раз...

Как Люба ни пыталась, но добиться чего-то более-менее внятного у нее не получилось. Но когда он пошел в туалет, на его телефоне, который лежал на столе, высветилось сообщение от некой Лиды: «Ты все еще у бабушки? Когда закончишь? Хочу увидеться». В конце послания стоял миллион смайликов в виде сердечек.

«Лида?? — Люба развеселилась не на шутку. — Неужто та самая жируха из соседнего дома? Стопудово она! Кто ж еще это может быть?»

Представив сцену первого секса жирной свиноты и Петрушки, Люба расхохоталась на всю квартиру. Вернулся Эдик. Перевел взгляд со своего телефона на Любу и, похоже, сразу просек, чем вызвано ее безудержное веселье. Он покраснел и выключил телефон.

— Она уже достала мне писать и звонить, — начал лопотать он. — Не понятно, чего ей надо...

— Наверняка хочет, чтобы ты осчастливил ее еще разок, — подмигнула ему Люба.

— Да это не она!! Люб, ты чего, с ней я бы не стал!

— Ну, конечно, ага. Ладно тебе, Петрушин, чего такого, я все понимаю. На безрыбье и Лидка — щука. Тебе не за что себя корить. — Люба снова расхохоталась. — У меня вот первый раз был с Гвоздем, тоже такой себе вариант, откровенно говоря. Но былого уже не воротишь, так что чего уж тут стыдиться.

— Что-о?? — Эдик аж вскочил с места. — С этим парнем, который похож на Щелкунчика? Люба, почему с ним?? Ты же... ты красивая!

— Больше подходящих вариантов не было, — пожала плечами девушка. — Делать нечего — пришлось дать Гвоздю. Но я не жалею, дело-то сделано, а это самое главное.

— Люб, да зачем ты так? Подождала бы немного и...

— И что, Эдуардо? — Она вскинула бровь. — Переспала бы с тобой, да?

— Ну... Всяко лучше, чем с ним!

— Я так не думаю, уж не обессудь. Несмотря на знатную челюсть, Гвоздь очень хорош в постели. Прямо зверь. Тигр. Вряд ли ты можешь похвастаться тем же, учитывая, что свинка Лида в вашу первую ночь наверняка была чиста, как слеза моего брата-дебила. Ты даже ничему у нее не научился, о чем тут говорить.

Беседу прервал Филипп, который внезапно начал орать. Люба пулей рванула туда.

— Опять, наверное, обоссался... — бросила она на ходу. — Эдуардо, наделай еще бутеров, а.

Постель Филиппа действительно оказалась мокрой. Он орал, как резаный, и Люба принялась орать на него в ответ, чтобы он заткнулся. В этот момент сука Инга начала долбить по батарее. В ответ девушка сделала то же самое, а затем, присев, громко послала чокнутую соседку на три буквы. На удивление, та сразу же притихла.

Ближе к вечеру, выпроводив Эдика, Люба покурила на кухне, а после отправилась в комнату матери, легла на диван и включила телек. Все равно делать было особо нечего. Мовшин прислал ей СМС: «Любка, разблокируй в ВК, ну че ты». Это была уже третья со вчерашнего дня эсэмэска, в которой он просил его разблокировать. Любе было так скучно, что на этот раз она решила ему ответить.

Люба: А что мне за это будет?

Ответ пришел мгновенно.

Пашка: Что захочешь.

Люба: Разблокировка стоит 5к.

Ответ пришел минут через десять. «Долго думал, придурок».

Пашка: Пошла на хрен, Войнило. Нашла лоха. Пять косарей получишь, когда отсосешь.

«Скукотища», — зевнула Люба и отбросила телефон в сторону.

Через пару часов Пашка снова нарисовался:

Ладно, Любка, я ж прикалываюсь. Ну разблокируй, че ты. Не чужие же люди.

Люба ответила кратко:

5к.

Пашка молчал около получаса и наконец разродился, правда, и на этот раз его унылая писанина не стала интересней:

Я тебе 5к не дал бы, даже если б ты отсосала, сука тупая. Целлюлитные стремные телки не в моем вкусе.

«Надо бы проверить, как там дебил, — сдерживая зевок, подумала девушка. — Не обоссался ли в сотый раз за день».

Позже она уснула на диване перед телеком и проснулась от телефонного звонка.

— Пять часов утра, какого хрена?! — заорала она в трубку.

Мовшин принялся орать в ответ:

— Ты вообще понимаешь, что ты даже не в моем вкусе, дура? Я не знаю, может быть, кто-то и тащится от рыжих телок, но я их терпеть не могу.

— Расскажи обо всем этом своей мамке, а я срать хотела с большой колокольни!

Но Мовшин это проигнорировал:

— У тебя еще стопудово все сиськи в веснушках... Я уже не говорю о твоей огромной жопе! Такая жопа, как будто ты африканская стриптизерша... Полный аут! Я люблю аккуратные, маленькие задницы и средние сиськи — ты в пролете по всем пунктам! По всем пунктам, Войнило! — Люба уже почти его не слушала. Веки ее смыкались, она начинала засыпать. — Но, скажи мне, какого хрена я только что расстался со своей девушкой?? Почему я ее кинул? Я ее, блин, бросил, понимаешь?

— Ты что, бухой? — сквозь дрему, пробормотала Люба.

— Ну типа того, и че? Ты ваще-то похлеще меня бухаешь. К тридцати точняк сопьешься.

— Ага. Я спать хочу, идиот.

— А мне что делать??

— Да насрать мне, что тебе делать. Хрена ты ко мне прикопался?

— Вот и я пытаюсь понять, какого хрена?! Думаю о жирной стремной телке 24 на 7! Возле меня трутся такие соски, а все мои мысли — о Любке Войнило! — Пашка вздохнул. — Люб, че молчишь? Люба! Да ладно, не стремная ты, меня просто тут кроет по жести... И не жирная! Ну так, килограмм восемь скинуть и вообще модель! Слышь, Люб? Любка!!

— Отвали уже, постылый, — зевнула Люба. — Я сплю.

— Отсталый? — возмутился парень. — Сама ты отсталая! Слышь, Любка, давай мутить, а. В последний раз предлагаю: будешь моей?

— Сорян, но я другому отдана.

— Ты че, тоже бухая что ли? Кому отдана? Гвоздю? С дуба рухнула? У него челюсть, как у робота из «Ну, погоди!». На хрена он тебе нужен?

— При чем тут вообще Гвоздь?? Если мы с ним разок трахнулись, это еще не значит, что он мне нравится.

— Так а кто тогда? Петрушин?? Он же лох, ты че??

— Да заколебал ты, не Петрушин. Я люблю парней постарше.

— Я тебя старше ваще-то!

— Ага, на полтора года.

— А тебе, че, старпера за пятьдесят надо? У них уже ничего не стоит без виагры.

— Зато у мужиков за тридцать все прекрасно стоит. И они могут долго, а не тридцать секунд, как некоторые.

— Да я два часа могу, какие тридцать секунд??

— Ага, телке своей эти сказки рассказывать будешь. Ах, черт, ты же ее кинул! Совсем забыла. Ладно, все, я сплю, давай, пока.

Люба перевела телефон в авиарежим, закинула его в кресло и уснула.

Глава 11

Все воскресенье Мовшин донимал ее эсэмэсками, пытаясь выяснить, кто же этот мужик за тридцать, к которому она так прикипела. Но девушка его игнорировала, ей было не до него. Пока матери с шелушащимся боровом не было дома, она вовсю подбирала шмотки для предстоящих занятий с Романом. Филипп не сводил с нее глаз и периодически что-то мычал.

— Чего выпялился, одноклеточный? — говорила она ему.

— У-у-у, у-у, — отвечал он на своем имбецильском.

Поняв, что красивых вещей у нее почти нет — одно старье — Люба решила завтра прогулять половину уроков и разжиться новыми шмотками.

Вечером вернулась мать. Альберта с ней не было — в Сомино определенно что-то пошло не так.

— Привет, ма, ну, как отдохнули?

— Ты же видишь, в каком я настроении! Специально язвишь, да? — Тамара зашла в комнату и погладила спящего Филиппа по голове. — Привет, сыночек. Привет, мой маленький. — Она повернулась к дочери и совсем другим тоном поинтересовалась: — Почему тут воняет мочой?

— Потому что он постоянно ссался! Я уже четыре раза за сегодня стирала ему наматрасник, но потом он снова обоссался и уснул! Мне что, нужно было разбудить его?? Да он бы тут до понедельника бился в припадке!

— Не ори, идиотка, ты его сейчас разбудишь! — Мать схватил Любу за рукав и потащила за собой на кухню. Там она принялась на нее орать: — Почему, интересно, у меня он писается не чаще раза в неделю, а?? Он умненький мальчик — давно умеет ходить в туалет. Может, он просился, а ты просто ленилась поднять свою жопу с дивана и отвести его пописать? Ты ничего не можешь сделать нормально, никогда не могла! Еще с детсада, помню, как ни придешь — а Войнило опять опростоволосилась. Опять хуже всех. Я за тебя вечно краснела! У всех дети смышленые, талантливые, одна моя — дура!

— Если бы ты не забрала меня с тенниса, я бы сейчас играла на одних кортах с Шараповой и Уильямс, а не слушала бы твои крики в этой перди за сто километров от Питера! Тренер говорил, что я самая талантливая теннисистка за всю его карьеру! Или скажешь, не было такого?

— А почему же он тогда тебя всю такую крутую в Москву не взял? Севрюгину взял, Пахомцеву взял, а талантливую теннисистку Войнило оставил здесь — как же так?! Может, все потому, что он всех детей нахваливал, лишь бы их родители платили деньги, а? Не была ты никогда талантливой и не будешь. Вечно последняя во всех списках. Такая же бесполезная и тупая, как и твой папаша!

Люба не верила своим ушам. Она больше не могла все это терпеть.

— Заткнись!! Не смей наговаривать на отца! Он был добрый и хороший, все для тебя делал! Если бы не он, не известно, где бы ты сейчас была!

— Единственное, что хорошего он сделал — это вовремя сдох, и теперь мы получаем пенсию по потере кормильца. Больше он не делал ни-че-го! И ты растешь такой же бесполезной сволочью. Говорила мне твоя тетка: делай аборт, Тома... Послушала бы ее — жила бы сейчас и горя не знала...

— Да пошла ты! Все, я ухожу из дома!

Люба помчалась собирать вещи, а мать орала ей вслед:

— Давно пора. Вали! И чтоб я тебя больше здесь не видела. Отродье!!!

Сбегая вниз по ступенькам, девушка практически ничего не видела из-за слез, застилающих глаза. Неугомонная Инга с этажа ниже была тут-как-тут — она так резко распахнула дверь, что едва не пришибла Любу.

— Опять орете, скоты? Утро, день, ночь — я смотрю, вам все нипочем. А ревешь ты чего? Тамарка наконец взялась за дело и решила тебя воспитать?

Не оборачиваясь, Люба послала соседку на три буквы и была такова. По пути она позвонила Жанке:

— Можно у тебя переночевать? Я опять с матерью поскандалила...

— Да живи, сколько хочешь. Предки даже не заметят.

Жанкины родители работали на деревообрабатывающей фабрике и после трудового дня традиционно напивались и ложились спать, а в выходные вообще стабильно пребывали в алкогольном угаре. Так что, когда Люба ступила на порог, они уже крепко спали. Жанка часто жаловалась на предков, мол, тем до нее и дела нет, но Люба всегда втайне ей завидовала. По крайней мере, подруга всегда была накормлена, одета-обута и могла делать все, что ей заблагорассудится. А еще на нее никогда не орали — что еще нужно для ощущения полной гармонии в семье?

***

— Ты куда это намылилась? — спросила Жанка после урока алгебры. — Война, мне нельзя больше прогуливать, у меня уже и так три двойки в четверти выходят!

— А я тебя с собой и не зову, — отозвалась Люба, направляясь к выходу из школы. — Мне нужно прибарахлиться перед первым занятием с Шуйским. Сечешь?

— Рискованно это, Любка... Сегодня ж понедельник — народу маловато. Могут и поймать.

— Вот поэтому я тебя не беру. А то бы точно поймали. Короче: тебе взять че-нибудь?

— Ну, — призадумалась Жанка, — может быть, белья какого-нибудь. А то у меня все стремное.

— Окей, — ответила Люба, про себя подумав: «Ага, хрен тебе, а не белье».

Воровать в магазинах женского белья было рискованнее всего. Во-первых, все они находились в небольших помещениях, и там сложновато остаться незамеченным. Во-вторых, в таких магазинах всегда дежурили как минимум две сверхбдительные сучки. Уж они-то как никто знали, что за посетительницами вроде Любы нужен глаз да глаз, потому как сами по малолетке наверняка тырили себе труселя для перепихона с очередным парнем.

Несмотря на Жанкины опасения, понедельник отлично подходил для активного шопинга. Большинство персонала ТЦ, включая продавцов и охранников, по понедельникам только начинало приходить в себя после воскресной попойки. Сегодняшний день не стал исключением: охранники спали на ходу, а торговки, сменяя друг друга, без конца бегали курить. Заметив эту тенденцию, Люба специально выжидала, когда в магазине останется только одна сотрудница, и брала все, что плохо лежит. Затем шла в уборную и убирала все шмотки в заранее заготовленные продуктовые пакеты, которые потом запирала в шкафчиках при супермаркете.

Последнюю «ходку» она сделала как раз в магазин женского белья с целью во что бы то ни стало заиметь себе пару комплектов, потому как ее собственное белье совсем ни на что не годилось. Точнее говоря, оно вполне подходило для встреч с такими, как Гвоздь, но не шло ни в какие ворота, если дело касалось Романа Евгеньевича. Мысли о нем придали Любе сноровки, и ей удалось стащить целых два обалденных комплекта прямо из-под носа у зевающей простофили с именем «Алеся» на криво прицепленном бейджике.

Разумеется, идти на риск ради Жанки Люба не собиралась. Все равно той в ближайшее время не светил секс с приличным парнем, а, значит, и дорогое белье было ей ни к чему. Жанке вполне подойдут комфортные труселя-недельки, пачку которых Люба стащила из обычного вещевого магазина. А в шкафчиках для хранения подруге уже было припасено вполне приличное платье, пара кофточек и милая хлопковая пижама с зайчиками.

— Ого, сколько всего! — воскликнула с порога Жанка, увидев Любу с кучей пакетов. — Показывай, показывай!

— Вот это тебе, — Люба протянула подруге один из пакетов. — Вроде твой размер, должно подойти.

— Вау, — Жанка достала платье, — офигеть! В школе все обалдеют! Любка, ты просто фея!

— Ага. Иди меряй давай.

Пока подруга примеряла свои новые вещи, Люба вытащила комплекты белья, сложила их в отдельный пакет и спрятала к себе в сумку. Еще не хватало, чтоб Жанка их увидела и раскудахталась по поводу своих труселей-неделек.

Глава 12

На следующий день, в курилке, подруги обсуждали предстоящие занятия Любы с Романом. Жанка и Каринка страшно завидовали, а вот занудная Злата опять пустилась в свои нравоучения.

— Девки, вы совсем отбитые, — качала она головой.

— Ты уже говорила, — напомнила Люба. — Мы помним.

— И буду говорить! Может, тогда до вас дойдет? Он же взрослый мужик!! Да даже черт с ним, что взрослый — он еще и женатый! У него жинка вот с таким пузом, — Злата изобразила в воздухе шар, — ходит. Не пойму, чего вы все так радуетесь? Это совсем уже дно. Днище, девки, донное днище.

— Так потому и радуемся, что Юлька на сносях, — закуривая вторую сигарету, сказала Люба. — Как думаешь, когда она ему последний раз давала? Месяцев пять-шесть назад?

— Ну, — встряла Карина, — еще не на сносях. Она ж только месяце на четвертом...

— Да пофиг, — парировала Люба. — Все равно вряд ли она ему дает хотя бы раз в неделю. Так что сейчас — самое лучшее время, чтобы его...

— О боже, девки, — закатила глаза зануда, — если ему не хватает секса, он уж явно не станет искать его в стенах школы. А если и станет, то это будет не кто-то из вас, а географичка с нарощенными патлами. Она молодая, развратная и явно хочет охомутать Шуйского — для него самое то.

— Географичку сношало полгорода, это все знают. Такой, как Шуйский, на вторсырье не поведется. Ему нужен эксклюзив, свежачок.

Злата устало вздохнула:

— Люб, ну тебе-то откуда знать?

— А ты на него посмотри как-нибудь повнимательнее.

— Смотрела. Ну смазливый, и что? А вот жена у него откровенно средненькая. Значит, не нужно ему никакого эксклюзива. Иначе бы не женился на такой.

— А вот не скажи, — вмешалась Карина, — пару лет назад Шуй, судя по всему, был перспективной моделью на контракте с топовыми Питерскими агентствами. Он таких баб трахал, каких в нашем Мухосранске никогда не было и не будет. Не понятно только, че он здесь вообще забыл.

— С чего ты это взяла? — удивилась Жанка. — Впервые об этом слышу. И, походу, не я одна.

— Ну вот так. Я гуглом умею пользоваться.

— Я тоже умею, — сказала Люба, — но ничего подобного о нем не находила. Откуда такая инфа? Уж явно не из гугла.

— Да он походу фамилию сменил. Я сначала его номер пробила через бота в телеге — без толку, а потом взялась за номер его женушки. Он у нее на странице указан, если что...

— Да знаем мы, давай дальше, — поторопила Люба. — Звонок через десять минут.

— Ну, короче, на нее бот выдал много чего: ее старые страницы в соцсетях, фотки разные, объявления, адрес почты и всякое такое. И, в общем, я зашла на все ее старые профили и стала листать альбомы. А там, на одной из фоток — наш Шуйский. Точнее, это была фотка баннера. Такой огромный щит. Он там в костюме, рубашка расстегнута, и к нему липнет какая-то телка в красном платье. Реклама мужских духов или вроде того...

— А чего ты молчала-то?? — возмутилась Люба.

— Я не молчала, просто вы ж не спрашивали.

Люба прищурилась, но ничего не сказала. Она была уверена, что сучка специально утаивала инфу, чтобы иметь преимущество в гонке. Но потом, видать, не придумала, какую именно выгоду можно извлечь из всего этого и решила, что хоть похвастается перед подружками, какая она офигенная сыщица.

— Короче, баннер она сфоткала прям на улице, — продолжала Карина. — Я сразу узнала Питер. А еще она отметила на фотке нашего Романа. Я хотела зайти на его страницу, но он ее удалил. Страницу удалил, но имя-фамилия один хрен остались. И знаете, че?

— Че? — спросили все хором.

— А то, что никакой он не Шуйский, он Нестеров. Я вбила в поисковик: «Роман Нестеров модель СПб» — там куча всего о нем. Он был очень востребован, прям на пике. У него даже агент имелся и всякие там контракты. Ездил в Милан, Париж, Нью-Йорк... Но почему он завершил карьеру и взял фамилию жены — не известно. Об этом нигде ничего нет.

— Ну тогда я точно права, — обрадовалась Злата. — Если он уехал к нам из Питера, оставив модельную карьеру, значит, у них с этой Юлей реально любовь. Ради нее все бросил, получается.

Но Люба была категорически не согласна. В этой дыре единственным развлечением народа долгие годы оставались алкоголь, беспорядочный секс и рождение спиногрызов. Причем, многие жители прекрасно успевали все это сразу. Ну не мог такой роскошный самец, как Роман Евгеньевич, бросить все ради невнятной бабы, называющей себя Юльчонком, и переехать сюда из Питера. Просто не мог.

— Ни хрена тут не получается, — сказала Люба Злате.

— Почему это?

— Пока не знаю. Но что-то тут явно не сходится.

Люба решила подумать об этом позже. В конце концов, какая разница, почему Шуй свалил из Питера. Главное, что сейчас он — здесь.

***

В среду, когда все Любины мысли были заняты предстоящим занятием с Романом, Мовшин, как назло, всюду таскался за ней. Ей было совершенно не до него, но он упорно продолжал добиваться разговора тет-а-тет и заваливал ее идиотскими эсэмэсками. Нужно было заблокировать кретина, но девушку забавляло, с каким рвением он пытается выяснить, почему совсем ее не привлекает.

После уроков Люба основательно намарафетилась: накрасилась, надела короткое обтягивающее платье, которое стащила накануне в торговом центре, и нацепила дорогущие капроновые колготки оттуда же. Подо всем этим великолепием красовалось обалденное кружевное белье, которое девушка надела в ванной комнате втайне от Жанки. Образ завершали ботильоны на огромной шпильке и симпатичная курточка с искусственным сиреневым мехом — все это любезно дала погонять Каринка, добрая душа. Даже зная, что Люба идет к Шуйскому, она все равно не зажмотила свои шмотки. Все-таки что ни говори — а бабой Каринка была хорошей.

Роман Евгеньевич сидел за своим учительским столом и листал что-то в телефоне. Выглядел он сногсшибательно, как и подобало мужику модельной внешности. Накануне Люба полночи провела, просматривая его рекламные фотки. Оказывается, в свои двадцать пять он активно сотрудничал с одной известной фирмой, которая известна всему миру своим парфюмом и труселями. Так что девушке удалось увидеть его полуголым. Она и без того знала, что у него шикарное спортивное тело, но не думала, насколько. Вид его рук, груди, торса просто сводил с ума. То, что находилось ниже, вообще вызывало ощущение, близкое к панике. Люба наверняка бы рухнула в обморок от этого зрелища, если бы в тот момент и так не находилась в положении лежа. Ей не верилось, что все это правда, и такой мужик реально работает учителем алгебры в их дремучей перди. Это казалось фантастикой. Такого просто не могло быть, но, тем не менее, за обшарпанным столом она видела именно его — самого офигенного мужчину в мире.

— Здравствуйте, Роман Евгеньевич, — улыбнулась она.

— Здравствуй, Люба. Рад, что ты не опоздала. Заходи, садись и готовь все для занятия. Я сейчас вернусь.

Он ушел, а девушка вывалила на стол ручки, черновую тетрадь, линейку и приняла самую эффектную, на ее взгляд, позу. Закинула ногу на ногу, чуть подняла подол платья и облокотилась на спинку стула, чтобы лицо не выглядело одутловатым, а декольте бросалось в глаза. Но все ее усилия оказались тщетны — вернувшись, Роман сел рядом и реально начал объяснять ей предмет. При этом он даже не смотрел на нее, его взгляд был направлен то в учебник, то в ее каракули.

Люба пребывала в раздумьях. Прошла уже половина отведенного времени, а их отношения не сдвинулись с мертвой точки. Нужно было что-то предпринимать, но она не могла придумать ничего толкового. Посмотрев на часы и увидев, что времени до конца занятия оставалось всего пять минут, она наконец решила действовать. Все или ничего.

Резко захлопнув учебник, Люба развернулась к Роману, схватила его за воротник рубашки и поцеловала. Самым страшным для нее было осознать, что на ее поцелуй он никак не отреагировал. Его губы были сомкнуты, а тело будто одеревенело.

— Извините, Роман Евгеньевич, — потерянно пробормотала она. — Извините, я не знаю, как так вышло...

— Я разочарован тобой, Люба. — Он поднялся с места. Его голубые глаза сверкали холодом, в них застыл весь лед Вселенной. — На этом наши занятия окончены.

Он сложил стопкой свои папки, бумаги и тетради учеников и покинул класс. Девичьи сдавленные рыдания еще долго разносились эхом по школьному коридору.

Глава 13

До конца недели Люба не посещала школу. Жанка видела, в каком настроении подруга вернулась с дополнительных занятий, но выяснить подробности ей не удалось. В школе, вместе с Кариной и Златой, они пришли к выводу, что Роман Евгеньевич скорее всего обругал Любу за неподобающий внешний вид и нежелание учиться. А она, как обычно, психанула, послала его с его сраной алгеброй куда подальше и была такова. Зная вспыльчивость своей подруги, все три девушки сошлись во мнении, что на занятии вполне могло произойти нечто подобное.

— Да уж, — подытожила Карина всеобщее мнение, — Если Любка что-то хочет, но не может получить, то ничего хорошего не жди. Сравняет с землей все, что попадется на глаза. Бедный Шуйский... Представляю, чего он наслушался...

Вечером в пятницу Любе неожиданно позвонила мать и позвала обратно домой. Из разговора девушке стало ясно, что родительница сменила гнев на милость только из-за ссоры с Альбертом. Оказалось, что хряк собрал пожитки и свалил из дома, и теперь мать не может выйти даже за продуктами, потому что ей не с кем оставить Филиппа. Но, даже понимая, что мать позвонила ей только из-за братца-дебила, Люба все равно не смогла сказать «нет» и тем же вечером вернулась домой.

Ночью девушка проснулась от странных звуков. Мать с кем-то разговаривала по телефону, периодически срываясь на полухрип-полуплач. Она старалась делать это тихо, но у Любы с детства был очень чуткий сон.

— Я совсем тебя не привлекаю? — В голосе матери слышалось отчаянье. — Что я сделала не так, Альберт?? Я стараюсь, как могу. Чем я заслужила такое отношение? Или ты нашел себе вариант получше? И кто она? Кто, скажи мне! — Видимо, хряк что-то ей отвечал, потому что около минуты мать только всхлипывала и помалкивала. Затем она снова заговорила: — Я тебе не верю! Ты такой же, как все. Наверняка заменил меня кем-то, и я сразу стала не нужна. — Снова возникла пауза. — Хорошо, допустим, ты никого не нашел. Но тогда в чем причина?? Я юлой кручусь в постели, чтобы все было, как ты хочешь! У меня спина уже разваливается, но я терплю. Ради тебя, Алик. Ради тебя. — Судя по звукам, она разрыдалась, уткнувшись в подушку. — А, кажется, я поняла, в чем дело! Проблема не во мне, а в тебе, я права? Ты, — мать перешла на хрип, — чертов извращенец! Да какая молодуха на тебя посмотрит?? Ты хочешь крепкое молодое тело, а что можешь предложить взамен? Свое огромное пузо и псориаз?? Да пошел ты!! Пошел вон из моей жизни! Мразь!

Разговор закончился, и Люба услышала, как заскрипел пол — мать явно направлялась на кухню покурить. Девушка бесшумно закрыла дверь и легла обратно в кровать. Ей было интересно, в какой момент ее красивая, уверенная в себе мать, вдруг начала прогибаться перед всякими уродами. Что стало причиной? Неужели ее собственный внешний вид? Да, она успела поправиться, у нее поплыла фигура, появились морщины, а на голове начала проступать седина вперемежку с темными неокрашенными корнями. Но даже такая она выглядела куда привлекательнее Альберта и могла найти себе кого получше.

«Так унижаться перед стремным, жирным ублюдком, который сыпется, как новогодний снегопад, и постоянно воняет мокрой псиной...»

В памяти сразу возник образ прекрасного Романа Евгеньевича. Если уж добиваться мужика, то только такого, как он. Все остальные того не стоят. Но как объяснить это матери, Люба не имела ни малейшего понятия.

***

В понедельник, перед алгеброй, Люба снова согнала зубрил с первой парты. Весь урок она не сводила глаз с лже-Шуйского (фамилия «Нестеров» нравилась ей куда больше), но он ни разу даже на не взглянул в ее сторону. Это было обидно и страшно. Девушка никак не ожидала полного игнора. Но Роман Евгеньевич определенно стоил того, чтобы за него побороться. Под конец урока она написала ему записку.

Роман Евгеньевич простите меня. Не знаю, что на меня нашло. Такого больше не повториться. Обещаю я буду вашей самой послушной ученицей.

П.с. я каждый день читала учебник по алгебре и уже умею решать задачи, которые вы мне в тот раз объесняли.

Amor

Люба решила подписаться, как Amor, на случай, если учитель не заметит записку или проигнорирует ее. Еще не хватало, чтобы записка попала не в те руки, и полшколы узнало, кто ее автор. Слово «amor» девушка как-то подсмотрела в русско-испанском словаре, который бабушка притащила с помойки. Оно переводилось, как любовь, и, по мнению Любы, звучало куда красивее, чем ее имя. Записку она положила на пол и подошвой сапога отправила ее под учительский стол. Судя по направлению взгляда Романа, он сразу понял, что к чему. Теперь оставалось ждать его вердикта.

Любе пришлось торчать в школе все семь уроков и на переменах стараться мелькать у Романа перед глазами, но он продолжал ее игнорировать. Она уже была уверена, что план провалился, но после уроков, когда рядом с ней никого не было, учитель вдруг окликнул ее в коридоре.

— Среда и четверг в 17:30, — тихо сказал он. — Без опозданий.

Люба от радости аж взвизгнула и подпрыгнула на месте, готовая кинуться к нему в объятья, но Роман уже уходил в сторону учительской.

Глава 14

Вечером в среду Люба оделась куда скромнее, чем на первое дополнительное занятие. Все самое интересное было у нее под одеждой. Так, на всякий случай. Плюс ко всему, дорогое кружевное белье придавало ей уверенности.

На этот раз Роман Евгеньевич не стал садиться рядом с ней, а объяснял ей материал с учительского стола, практически безотрывно глядя на нее своими холодными голубыми глазами. От этого взгляда Люба начинала сходить с ума. Неужели мужчина может так смотреть на девушку, не имея в виду ничего предосудительного? В это было сложно поверить. Ей хотелось наброситься на него, целовать его шею и губы, вцепиться руками в его волосы, но она изо всех сил держала себя в руках, продолжая склоняться над тетрадью с кроткостью примерной ученицы.

К удивлению самой Любы, у нее в голове действительно начало проясняться, и она поняла, как решать чертовы задачи с последней контрольной, за которую получила два балла. Может, причиной тому был ее страх показаться перед учителем глупой, может, он просто хорошо объяснял материал, или же все дело было в ее потрясающем уме, но факт оставался фактом.

— Мне понравилось твое платье, — внезапно сказал Роман, когда она вывела решение последней задачи. — В тот раз.

— Что??

— У тебя было красивое платье.

Люба засияла. Сегодня на ней была обычная кофта и джинсы, но все-таки ее старания на предыдущем занятии не прошли даром.

— Спасибо, Роман Евгеньевич.

— Пожалуйста.

Холод в его глазах превратился в ледяной пожар. Он смотрел на нее, как Король Ночи из «Игры престолов», только при этом был ослепительно красив. Он поднялся из-за своего стола и направился к выходу. Затем запер дверь на ключ и открыл подсобку, жестом приглашая девушку внутрь. Она послушно пошла за ним. В подсобке стояли небольшой диван, стол, два стула, стеклянный шкаф со всякими штуковинами для уроков химии и стеллаж для папок с документами. А еще там был рукомойник.

Учитель сел на диван. Он молчал, поэтому Люба понятия не имела, что ей делать: сесть рядом или просто ждать, пока он заговорит. Она встала напротив и вопросительно подняла брови.

— Подойди ближе, Люба, — сказал Роман. Девушка повиновалась и встала так близко, что уперлась в его колени. — Готова быть послушной девочкой?

— Да... — прошептала она.

— Громче.

— Я готова! Готова быть послушной девочкой.

— Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты разделась и встала на колени спиной ко мне.

Долго уговаривать Любу не пришлось — она тут же начала сбрасывать с себя вещи, стараясь при этом выглядеть сексуально. Оставшись в одном белье, она решила уточнить:

— Полностью раздеваться или...

— Оставь так. Мне нравится.

Она повернулась к нему спиной и встала на колени, как он сказал, ожидая, что сейчас случится то, о чем она так давно мечтала, но у Романа явно были другие планы. Он просто говорил ей, как встать или лечь, какой стороной повернуться, какую позу изобразить и когда снимать последние элементы одежды. Люба осталась полностью голая, от стояния на жестком полу у нее саднили колени, но Роман так и не сдвинулся с места. Он просто смотрел и командовал, командовал и смотрел — больше ничего.

Когда она уже окончательно устала и замерзла, он взял ее за руку, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй был скромный, почти невинный, но когда она захотела увеличить темп, учитель отстранился и сказал:

— Одевайся.

— Но... — опешила Люба. — Я готова к большему, Рома!

— Роман Евгеньевич, — тихо, но властно уточнил он.

— Да, да. Роман Евгеньевич. Я хочу продолжения!

— Занятие окончено, Люба. — Он поднялся с дивана и направился к выходу, на ходу бросая: — Завтра приходи без тетрадей и учебника. Они не понадобятся.

Одеваясь, девушка слышала, как Роман собирает свои вещи и покидает кабинет.

«Ну, наверное, все не так плохо, — размышляла она по дороге к бабушке. — Он ясно дал понять, что завтра все случится. Иначе бы зачем ему говорить, чтобы я не брала с собой тетрадки и учебник?»

Настроение у Любы сразу улучшилось и ее не огорчала даже перспектива провести ближайшие пару часов, разгребая бабушкин хлам. Немного убравшись в прихожей, она направилась в комнату, где ситуация была немногим лучше. На шкафах огромной кипой громоздились старые газеты. Их возраст прямо-таки бросался в глаза — даже под сантиметровым слоем пыли было заметно, какие желтые у них страницы. Их уже давно пора выбросить. Девушка встала на стул и вытащила со шкафа первую стопку газет.

Словно почуяв, что хламу угрожает опасность, бабушка сразу возникла в поле зрения.

— Люба, ты что делаешь? Газеты трогать нельзя, там важная информация! Если хочешь убрать, пойди помой ванную, а то она чего-то совсем уже грязная.

— Ванную я и так помою. Но почему мне нельзя выбросить эти газеты? Вон, гляди, сколько пылищи. Ты ж их даже не читаешь.

— Я же сказала: в этих газетах важная информация.

Люба закатила глаза:

— Это какая, интересно?

— Про секту, из-за которой погибла моя доченька, царствие ей небесное... Мало ли расследование возобновят — а у меня как раз все эти газетки есть.

— Ба, какое расследование? Она же сама сбросилась.

— Не сама! Ее подтолкнули эти сектанты! Если бы не они — до сих пор была бы жива, моя родная...

Бабушка села на кровать и принялась плакать, закрыв лицо ладонями.

Любе стало ее жаль. Она вытерла пыль с газет, убрала их обратно на шкаф и присела рядом с бабушкой.

— Ну-ну, ба, не плачь. Чего ты? Теть Люба не хотела бы, чтобы ты плакала. А сектантам этим все вернется бумерангом. Если уже не вернулось...

— Кое-кому вернулось. Но не всем, далеко не всем...

— Ну так еще вернется. Рано или поздно всех этих сектантов разгонят к хренам собачьим. Вот увидишь.

— Так уже разогнали, Любочка. — Бабушка успокоилась и заговорила своим обычным голосом. — В тот самый год, когда не стало твоей тети, а Томка родила тебя. У них там была целая община, а потом их главный сектант помер — туда ему и дорога, собаке — и все остальные пошли по миру. У них же там ни кола, ни двора не было. Все неблагополучные. И как только моя доченька очутилась среди них... Такая талантливая была, добрая, ласковая...

Чтобы бабушка снова не начала плакать, Люба схватила первую попавшуюся торбу с хламом и сделала вид, что несет ее на выброс. Это сработало, и бабушка тут же переключилась на внучку.

Позже, придя домой, Люба поинтересовалась у матери, правда ли, что тетка выпилилась из-за секты.

— Никто точно не знает, что именно там случилось, но вроде да, — сказала мать. — У Любки была подруга-идиотка. Младше Любки, но влияние на нее оказывала сильное. И вот эта подруга попала в секту, а потом переманила туда твою тетку. Та тоже была дура-дурой, прости господи. А потом что-то у них там в секте не заладилось, и Любка сиганула с пятнадцатого этажа. Даже записочки не оставила.

— И что, получается, из всей секты только одна моя тетка покончила с собой?

— Откуда мне знать? Может, не одна. Вроде еще кто-то был.

— Кто-то один?

— Да чего ты пристала-то ко мне?? Говорю же: не знаю.

— Я просто не пойму, как такое может быть, что из всей секты с собой покончили только двое. Это как-то странно. Обычно они дружно садятся в круг и выпиливаются все разом...

— Ничего странного, — сказала мать, — твоя тетка всегда была очень внушаемая. Ей что ни скажи — всему верила. Идиотка была редкостная. Нехорошо так говорить, но у меня до сих пор на нее злость. Если б не она, твоя бабка сейчас была бы вменяемая и не шарилась по помойкам, как заведенная. Ладно, пойду я жрать варить, сегодня Альберт должен зайти.

Таких объяснений Любе было недостаточно, и она решила как-нибудь изучить бабушкины газеты, где наверняка имелась более внятная информация по той секте. Но уже на следующий день девушка благополучно забыла об этом, потому что ее отношения с Романом начали развиваться даже стремительнее, чем она того ожидала.

Глава 15

На дополнительное занятие Люба снова надела то платье, которое так понравилось Роману. А под платьем на этот раз был второй комплект белья, который он еще не видел. Огорчало лишь то, что долго чередовать эти комплекты не получится — учитель обязательно это заметит. Люба решила, что на осенних каникулах опять совершит рейд по торговому центру и выберет там что-нибудь новенькое.

Когда она зашла в кабинет, Роман сразу велел ей идти в подсобку, а сам запер дверь. Люба села на диван, закинула ногу на ногу и стала ждать указаний. Учитель оглядел ее с ног до головы и сказал:

— Начнем, как в прошлый раз.

Люба кивнула и начала раздеваться. Она нервничала, потому что Роман смотрел на нее как-то отстраненно и безэмоционально. Как будто она совершенно его не возбуждала. Может, это потому, что у нее далеко не модельная фигура?

— Медленней, — сказал Роман. — Я хочу, чтобы ты снимала платье медленней.

По его слегка севшему голосу, девушка поняла, что ее чары все-таки взяли верх. Она вернула задранный подол платья обратно на бедра, обнажила одно плечо, а копну волос перебросила на другую сторону, чтобы плечо и шея были хорошо видны. С каждым ее жестом учитель возбуждался все сильнее, а когда она окончательно стянула с себя платье, резко притянул ее к себе и повалил на диван. Люба была уверена, что уж на этот раз между ними обязательно все случится, но снова ошиблась. После пары жарких поцелуев Роман стянул с нее лифчик и, намотав на кулак ее волосы, притянул ее к своей ширинке. Люба не была уверена, что делает все правильно. Тем не менее, вскоре все подошло к логическому завершению.

— Умойся. — Роман кивнул ей на рукомойник. Он выглядел довольным. — Там только холодная вода, но ты бы вряд ли смогла нормально умыться горячей.

Когда девушка умылась, она увидела, что Роман уже собирается уходить.

— Роман Евгеньевич! — требовательно позвала она. — Разве урок уже окончен??

— Что за тон? — Учитель вскинул бровь. — Час уже прошел. Так что да, можешь быть свободна. И еще: надеюсь, ты понимаешь, что будет весьма странно, если после наших встреч твои оценки не улучшатся. А чтобы подтянуть оценки, тебе придется заниматься алгеброй самостоятельно. Мне бы не хотелось, чтобы руководство школы начало задавать вопросы. Надеюсь, ты отнесешься к этому ответственно, иначе наши занятия прекратятся. Ты все поняла?

— Да, — фыркнула Люба.

— Да, Роман Евгеньевич.

— Да, Роман Евгеньевич!

— Хорошо.

Как и в прошлый раз, он ушел, не попрощавшись.

По дороге домой Любе пришлось звонить Эдику. Он единственный, кто мог бесплатно помочь ей с алгеброй. «Еще приплачивать мне будет за то, что я с ним занимаюсь» — про себя хохотнула она.

— Эдуардо, есть важное дело.

— Слушаю.

— Вы посмотрите, какой важный! Короче, ты мне нужен, как мужчина...

— Люб, опять эти твои шутки...

— Я не шучу, — серьезно сказала она.

— Э-э... ну... — замямлил Эдик. — Я... Хорошо, Люб! Конечно!

— Как мужчина, понимающий алгебру. У тебя же вроде пятерки по ней, да?

— Ну да...

— А че с голосом? Или ты снова напридумывал себе с три короба?

— Да нет, я просто не выспался...

— Ага, я так и поняла. Ну так что? Будешь моим репетитором?

— Конечно, Люб...

— Ну вот и славненько.

Люба отключилась и довольная закурила, но от ее радости не осталось ни следа, когда она поняла, что Альберт снова живет с ними. Если вчера он просто зашел пожрать и снова свалил, то сегодня в прихожей стояли сумки с его барахлом. Значит, он вернулся с концами.

«Ну отлично, — подумала девушка, — теперь ни пожрать нормально, ни помыться, ни поссать сходить. Этот изврат везде сунет свой нос... Ненавижу!!!»

Не успела она разуться, как хряк возник в центре коридора и принялся осматривать ее своими маленькими бегающими глазками.

— А где мама? — спросила Люба.

— В магазин отошла. А ты изменилась... повзрослела как будто. У тебя появился парень?

— А вам-то что?

Хряк улыбнулся, обнажив свои желтые зубы:

— Я, как твой отчим, могу подсказать, как правильно взаимодействовать с парнями. Как вести себя, чтобы понравиться... Задавай вопросы, не стесняйся, я все-таки уже опытный мужчина... Могу многому научить.

Люба уже собиралась продемонстрировать свой уровень владения нецензурным языком, как входная дверь отворилась, и в дома зашла мать с кучей пакетов. Хряк даже не пошевелился, чтобы ей помочь. Он так и продолжал стоять, противно улыбаясь.

— Что здесь происходит? — спросила мать.

— Да ничего, — сказала Люба, — просто Альберт говорил, что научит меня, как вести себя с парнями, чтобы им понравиться.

— Что ты несешь?? — завопил хряк. Улыбочка тут же стерлась с его мерзкой морды. — Тома, я ей всего-то намекнул, чтоб пользовалась контрацептивами, а то еще не хватало, чтоб она в подоле принесла! Нам еще Филиппа поднимать!

— Не говорил он ничего о контрацепции! — возмутилась Люба. — Он просто стоял, намекал на всякое! Клянусь, мам!

— Иди к себе в комнату, — сквозь зубы отчеканила Тамара. — И чтоб я тебя сегодня больше не видела.

Ближе к ночи, Люба отчетливо слышала, как хряк сношается с матерью. Они делали это так громко, как будто кто-то из них хотел, чтобы она это услышала. Ее чуть не стошнило от этих мыслей.

Глава 16

Наступили осенние каникулы. Часть из них Люба решила посвятить тусовкам, а другую часть — занятиям алгеброй с Петрушиным. Она надеялась по максимуму загрузить себя делами, и сделать менее томительными десять дней разлуки с Романом.

Подруги заметили, что в последнее время Люба необычайно весела и уже не психует по любому поводу, как раньше. На одной из тусовок они дождались, когда она основательно захмелеет и принялись расспрашивать ее о дополнительных занятиях.

«Хрена вам лысого» — думала про себя Люба, которая никому не собиралась раскрывать факты, которые впоследствии можно использовать против нее самой.

В отличие от своих подруг, она умела пить и в любом состоянии контролировала что и кому говорит. Жанке с Каринкой она наплела, что Роман никак на нее не реагирует, но она не теряет надежду, что когда-нибудь ей удастся его поцеловать. Подобным ответом подруги остались более чем довольны, наверняка втайне радуясь Любиному провалу.

После тусовок начались занятия c Петрушиным, два из которых прошли вполне неплохо. Во-первых, Эдик был не против учить Любу на своей территории. Во-вторых, у него дома всегда было что пожрать. В-третьих, он вполне неплохо объяснял, что к чему. А вот третье занятие не задалось с самого начала.

Ступив на порог, Люба сразу учуяла запах алкоголя. Эдик еще не был пьян, но девушку насторожил сам факт того, что он решил выпить перед ее приходом. Ведь такие, как Петрушин, обычно пьют «для храбрости». Предвосхищая разные варианты развития событий, Люба на всякий случай отсела от него подальше. Поначалу это помогало, но затем Эдик отлучился на пару минут и вернулся еще более «храбрым». Он сел прямо вплотную к ней и, дождавшись, пока она переключит внимание на решение очередной задачи, развернулся к ее лицу и поцеловал. Точнее, попытался.

Люба никогда не понимала, как можно поцеловать человека против его воли, как это часто демонстрировалось в фильмах. Поняв, что к чему, она резко отпихнула Эдика, и тот полетел с табурета на пол.

— Какого хрена, Петрушин??

— Люб, прости, — запричитал он, — я просто подумал...

— Что ты подумал, дегенерат? Что я не против пососаться?

— Нет, ну ты просто так обрадовалась, когда я предложил заниматься у меня...

— И что?? У меня дома мать, брат-дебил, который еще тупее тебя, и свиноперерабатывающий завод по имени Альберт. А теперь, внимание, вопрос: как считаешь, почему я была рада, что ты позвал меня к себе?

Люба побросала свои вещи в сумку и пошла на выход.

Эдик поднялся с пола и понесся за ней.

— Люб, ну прости! Люб! — орал он. — Этого больше не повторится, я обещаю!

Любе показалось забавным, что точно такую же фразу она писала Роману Евгеньевичу, продолжая мечтать о том, что все повторится еще миллион раз. Вот и Петрушин наверняка мечтал о том же, поэтому пора сворачивать эту лавочку.

— Конечно, не повторится, Эдуардо, — сказала Люба, натягивая сапоги. — Потому что сегодня было наше последнее занятие.

Остаток каникул ей пришлось заниматься самостоятельно. Хорошо хоть, отчим наконец свалил в рейс, и теперь никто целыми днями не просиживал на кухне, занимая половину площади своим жирным задом.

В воскресенье, последний день каникул, Люба удачно сходила в торговый центр и принесла домой еще больше барахла, чем в прошлый раз. Теперь у нее были новые сапоги, пара платьев на холодную погоду, джинсы, средства по уходу за кожей и волосами, и целых четыре комплекта кружевного белья. Правда, на этот раз все четыре стоили, как два предыдущих, но Люба все равно была собой довольна. Народу в торговом центре было много, и под шумок девушке даже удалось прихватить симпатичный комплектик для матери. Размер она брала на глаз, но, померив комплект, мать радостно заявила, что все село идеально.

— Ох, Любка, уж не знаю, где ты его надыбала, но я даже ругаться не буду! Представляю, как обалдеет Альберт, когда вернется с рейса и увидит меня в этом!

«Лучше бы ты зря время не теряла и захомутала этими кружевами какого-нибудь нормального мужика, пока хряк наращивает геморрой в фуре».

Глава 17

Наконец каникулы закончились. Люба еще никогда не шла в школу с таким воодушевлением. Она была уверена, что с каждым новым занятием их отношения с Романом будут выходить на новый уровень.

Классуха сообщила, что губернатор объявил конкурс на лучшего учителя города, финал которого состоится в мае следующего года. Она говорила таким тоном, как будто это было интересно кому-то, кроме нее. Люба почти ее не слушала.

— Учителя, которых выберут в их школах, впоследствии будут участвовать в первенстве области, где победитель получит крупный денежный приз. К конкурсу допускается любой учитель с общим стажем работы не менее трех лет. Пока не известно, по каким именно критериям будут оцениваться кандидаты, но если выбирать будут ученики, то я очень надеюсь на ваши голоса.

Все наперебой стали обещать, что будут голосовать за нее. Всеобщий гвалт вернул Любу в реальность. Расспросив у Жанки подробности, она подумала, что свой голос, разумеется, отдаст Роману Евгеньевичу. Как и все остальные старшеклассницы их школы.

Урок алгебры начался с того, что Любу вызвали к доске. Роман вел себя отстраненно и гонял ее по всему пройденному за четверть материалу. Наверняка у всех в классе создалось впечатление, что учитель ее недолюбливает и намеренно топит, но Люба знала, что это не так. Он просто хотел убедиться, что она отнеслась к их уговору со всей серьезностью, и за каникулы успела подтянуть свои знания.

Она не справилась с решением одного примера из пяти и допустила пару неточностей в расчетах, но, в целом, ее ответ был вполне достоин четырех баллов.

— Ты ответила на три с плюсом, — не глядя на нее, заявил Роман, — но я поставлю тебе четыре, чтобы ты не сбавляла темп. Учти: это четыре с двумя минусами, и в следующий раз, если будешь отвечать так же неуверенно, я занижу тебе балл.

***

— Роман Евгеньевич, — спросила Люба в среду, до начала индивидуального занятия, — вы даже не похвалили меня за хороший ответ... Это было обидно. Я, между прочим, старалась. Сдержала свое слово насчет алгебры. Все каникулы учила, чтобы вы могли мной гордиться.

— Раздевайся, Люба, — Роман тряхнул запястьем, чтобы посмотреть на часы, — у нас мало времени. Мне сегодня нужно уйти чуть раньше.

— Нет, — девушка капризно надула губы, — сначала скажите, что вы специально обесценили мои успехи при всем классе! Вы ведь это специально, да? Чтобы никто ни о чем не догадался...

— О чем не догадался, Люба? — От учителя повеяло опасностью и холодом. Его глаза стали похожи на льдины. — Еще один подобный намек, и наши занятия закончатся.

Люба ни на шутку испугалась. Он не был похож на человека, который бросает слова на ветер. Про себя она решила, что больше никогда не заведет разговор о своих оценках. Плевать, что у нее там в журнале. Главное — знать предмет на достаточном уровне, чтобы никто из руководства школы не засомневался в эффективности Романа, как преподавателя. Она была готова вызубрить всю алгебру от корки до корки, лишь бы только он остался доволен. Решив немного снизить градус напряжения, девушка присела на колени и начала расстегивать ему брюки.

Цель была достигнута — вскоре Роман расслабленно упал на спинку дивана. Пока он приходил в себя, Люба воспользовалась образовавшимся перерывом и принялась расспрашивать его о семейной жизни. Делала она это предельно осторожно, чтобы снова ненароком его не разозлить.

— Роман Евгеньевич, а вы всегда хотели семью, детей?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну, просто вы не похожи на человека, который чувствует себя комфортно в ограниченном пространстве. А семья — это ведь всегда какие-то рамки, условности... Я имею в виду...

— Я понял, не объясняй. — Роман выглядел задумчивым. — Ты права — я никогда не видел себя в роли семейного человека. Просто так вышло. Обстоятельства сложились таким образом, что теперь я женат и скоро стану отцом. Но я ни о чем не жалею.

— А вы счастливы? — По образовавшемуся молчанию Люба поняла, что ее вопрос слишком личный. Она спешно добавила: — Не надо было мне об этом спрашивать...

— Все нормально, Люба. Нет, я не счастлив. И никогда не был. — Роман взял ее за руку и притянул к себе. — Иди ко мне...

Люба шла домой и думала о том, что произошло. Почему она не испытывала по этому поводу особой радости? Где же та опьяняющая эйфория, которую она должна ощущать после исполнения своей мечты? Ей казалось, что куда более приятным для нее было просто мечтать об этом. На деле же все оказалось куда прозаичнее. Она не чувствовала ничего кроме боли, но активно притворялась, что ей все нравится. А еще Роман был с ней груб. Слишком груб, если учесть, что у нее почти не было опыта.

Позже, лежа перед сном в кровати, Люба изучала женские форумы, чтобы разобраться в происходящем. Оказалось, что у многих девушек те же проблемы. Они либо испытывали боль, либо у них не было вообще никаких ощущений. Остальные писали, что это нормально, и поначалу у всех так. Это немного успокоило Любу. Значит, ей просто нужно время, чтобы втянуться в процесс и начать получать от него удовольствие. А пока можно и потерпеть. «Все терпят, и я потерплю» — с оптимизмом думала Люба и предвкушала завтрашнюю встречу с Романом Евгеньевичем. Она была уверена, что, если будет прикладывать достаточно усилий, то скоро он вполне может бросить свою скучную жену. Это всего лишь вопрос времени.

Глава 18

Утром в курилку заявился Мовшин. Люба тут же стрельнула у него пару сигарет, чтобы сэкономить свои. Все-таки финансовая грамотность была у нее в крови.

— Войнило, я тут сопоставил некоторые факты, — закуривая, начал он, — и понял, что тем тридцатилетним типом, о котором ты мне говорила по телефону, может быть Шуйский. Что скажешь?

Пашка вперил в нее свой внимательный взгляд, чтобы не упустить малейшие изменения на ее лице. Но Люба тоже была не пальцем делана.

— Что хреново ты сопоставляешь, — расслабленно проговорила она.

— Да ну? У нас полшколы от него течет. Ты, конечно, скажешь: «Нет, ну что ты, Паша!», но я-то знаю, что ты ходишь к нему на допы два раза в неделю. Теперь по средам и четвергам ни прибухнуть, ни потусить, да, Войнило? Интересно, с каких это пор ты настолько заинтересовалась алгеброй, что даже перестала бухать по гаражам? Может, с тех самых пор, когда начала выжимать трусишки после каждого урока с Шуйским?

«Вот же сукин сын, не сдается!»

— Мовшин, я хожу на допы, чтобы меня не отчислили.

— Не смеши, Любка. Тебе нужны репетиторы по всем предметам. Или хочешь сказать, что у тебя двойки только по алгебре?

— Нет, еще по литературе и биологии. А теперь объясни мне, какой идиот берет репетитора по этим предметам, если по ним достаточно вовремя прочитать параграф, и все — ты великолепен?

— Хочешь сказать, тебе не нравится Шуйский?

— Во-первых, — Люба начала загибать пальцы, — он не в моем вкусе. Во-вторых, он учитель. В-третьих, у него, блин, жена беременная. Ты совсем идиот что ли?

— Зная тебя, — ухмыльнулся Пашка, — уверен, что беременная жена для тебя вообще не препятствие. Перешагнешь и не заметишь.

— Ага. Тебе бы на Рен ТВ с такими аналитическими способностями. Вышли им свое резюме, че зазря талант разбазаривать.

Люба выбросила недокуренную сигарету и, не попрощавшись, зашла в школу. Про себя она подумала, что теперь нужно быть осторожнее. Еще не хватало, чтобы Мовшин начал расследование и докопался до сути. У нее в голове созрел план, как снизить его подозрения до минимума. Помочь в этом могла Каринка. Из всех ее подруг Пашка нормально общался только с ней. Люба даже не сомневалась, что большинство сведений он получает как раз от нее. Пришло время немного поменять траекторию неуемного помела, которое заменяет Каринке язык.

На одной из перемен Люба плавно подвела тему к обсуждению Шуйского. Достаточно было нацепить на лицо блаженную улыбку.

— Любка, че такая довольная? — тут же среагировала Карина. — Шуйский хорошо обучает? Жанка говорит, недавно он даже четверку тебе поставил.

— Ага, учит он и правда нормально. Но довольная я не поэтому. Просто отчим в рейс укатил — это всегда праздник, вы ж знаете.

— Ну а с Шуйским че? Совсем никаких подвижек? Пробовала сиськами его задевать, типа, случайно?

Злата закатила глаза, но все же решила промолчать.

— На самом первом занятии, — сказала Люба. — Он меня после этого чуть ссаными тряпками не погнал. Сказал, что, если я не собираюсь учиться, то могу проваливать.

— И ты так сразу сдалась? — не поверила Каринка.

— Да не в этом дело. Просто, походу, перегорела я к нему. Он слишком правильный, нудный... На уроках он как-то поинтереснее смотрится, а когда мы с ним одни, превращается в ботаника. За поля не заходи, калькулятор не бери, графики рисуй по линейке... А еще ему постоянно названивает жена, и он уходит в коридор с ней поговорить. Потом возвращается и такой: «Извини, Войнило, у меня у жены токсикоз, не мог не взять трубку». Я его как-то спросила, рад ли он, что скоро станет отцом, а он мне: «Я еще никогда не был так счастлив!». Постоянно че-то лопочет о том, как же ему хочется еще троих мелких говнюков. Такой душнила, бабы, словами не передать.

— Да ну... Че, правда что ли?

— Ну а на хрена мне врать-то?

— И то верно...

Люба решила оставить финальный штрих:

— Я в последнее время много общаюсь с Пашкой Мовшиным. Он вроде ниче такой. Кажись, может что-то получиться... Думаю, надо мне к нему присмотреться.

— И правильно, — поддержала Каринка. — Ты ему походу сильно нравишься. Только, чур, я тебе ничего не говорила.

— Ага, я могила, — пообещала Люба. — А душнилу Шуйского — на фиг. Прям разочарование года, блин.

— А мне он все равно нравится, — мечтательно заявила Жанка. — Даже если он скучный и нудный. Я его сама веселить буду.

«Ага, будешь ты» — подумала Люба.

— Ну не знаю, — пробормотала Каринка, — мне вот че-то как-то неохота трахаться с душнилой. Он же наверняка и в постели нудит. Был у меня один такой...

Дело было сделано. Теперь, если Мовш снова начнет выпытывать у Карины насчет Шуйского, она скажет ровно то, что должна сказать. Люба надеялась, что это поможет умерить его тягу к дальнейшим расследованиям.

***

— Тебе понравилось? — неожиданно спросил Роман Евгеньевич, когда они зашли в подсобку. — Я про вчера.

— Да, — соврала Люба, — весь день ждала, когда же мы с вами сможем все повторить... А вам? Вам тоже понравилось?

— Частично.

— В смысле??

— Ты была хороша, но я до последнего надеялся, что ты окажешься невинной. Тогда все бы стало совсем идеально.

— Вы это серьезно? — вспылила девушка.

— Что за тон, Люба?

— А то, что ради вас мне пришлось переспать с вашим братом! Мало того, что он стремный, как не знаю кто, так он еще оказался девственником!!

— Что?? С каким братом? У меня нет братьев.

— С вашим двоюродным или троюродным братом Денисом Гвоздевым! — Люба зло пнула пластмассовое ведро, стоящее возле стола. Оно опрокинулось, и оттуда посыпался мусор. — На кой хрен я так распиналась??

— Люба, успокойся, это сводный брат моей жены. И я не заставлял тебя с ним спать.

— Я хотела, как лучше! Думала, вам будет скучно с девственницей!

— Скучно? Как мужчине может быть скучно становиться первым?

— Да блин... Так я, что, получается, зря все это затеяла?

— Получается, зря.

— Ну охренеть!

От злости Люба хотела было устроить в подсобке погром, но Роман внезапно взял ее за руки и усадил к себе на колени. Это было намного приятнее, чем секс. В тот момент она почувствовала себя абсолютно счастливой.

— Люба, не забывай: я учитель. Я люблю учить. Для меня даже лучше, что ты еще многого не знаешь. Значит, я могу дать тебе все необходимые знания. А теперь раздевайся — нам еще многое предстоит наверстать.

Глава 19

После того, в школе узнали о конкурсе «Учитель года», в друзья к Роману добавилось человек сто, не меньше. Среди них — разумеется, почти все девчонки. Он охотно подтверждал все заявки, потому что одним из критериев отбора в конкурсе было активное взаимодействие педагогов с учениками в социальных сетях, ведь на дворе — век технологий. Под общий шумок Люба тоже решила добавиться к Роману в друзья. Но если остальные девчонки пытались завладеть его вниманием, строча хвалебные комментарии под каждой его публикацией, то Люба сразу пошла ва-банк и начала присылать ему свои интимные фотографии. Ее новый телефон делал отличные кадры, так что грех было этим не воспользоваться.

Роман открывал сообщения, но ничего не отвечал. Впрочем, это ничуть не заботило девушку. Главное, что он все видит и может сравнить молодое и гибкое Любино тело с разжиревшим туловом своей жены. И сравнение явно будет не в пользу последней.

К наступлению очередного дополнительного занятия Люба уже успела отправить Роману около десяти фотографий разной степени откровенности. Теперь ей не терпелось узнать, что он думает о каждой из них, и какая понравилась ему больше всего.

— Здравствуйте, Роман Евгеньевич.

— Живо в подсобку, — скомандовал он и запер дверь кабинета на ключ.

— Все в порядке? — ухмыляясь, промурлыкала Люба, когда он присоединился к ней.

— Я женат, ты забыла?

— Нет, как же такое забудешь. А в чем дело?

— В твоих фотографиях, которые ты пачками шлешь мне в контакте.

— Так я же шлю их вам, а не вашей жене... Разве вы позволяете ей лазить на вашей странице? — Роман так сильно долбанул кулаком в стену, что девушка аж вздрогнула от неожиданности. Он явно был в бешенстве. — Да что я такого сделала?? Я просто хотела добавить огонька в наши с вами...

Учитель подошел ближе и схватил ее за горло.

— Ты хотела сказать «отношения»? Да, Люба? — Он с силой тряхнул ее и повалил на диван, а сам навалился сверху, все так же продолжая держать ее за горло. — Запомни раз и навсегда: у нас с тобой нет никаких отношений. Ты поняла меня?

— Угу, — промычала испуганная девушка.

— Хорошо. А теперь я вынужден тебя наказать.

Домой Люба вернулась вся в синяках. Большинство из них скрывала одежда, но те, что были на коленях, прямо-таки бросались в глаза. Поняв, что Альберт вернулся из рейса, девушка как можно быстрее скинула обувь, повесила куртку в шкаф и помчалась в свою комнату. Но на полпути ее перехватил хряк.

— Вот это да! — протянул он, всматриваясь в район ее коленей. — Что это с тобой, Любка?

«Вот же внимательный мудак!»

— Упала, что же еще?

— Ну не скажи. Синяки на коленях могут появиться много от чего...

— Ага, а вам-то что?

— А то, что ты вроде как вернулась от репетитора. И здесь два варианта: либо эти синяки появились из-за него, в чем я сильно сомневаюсь, либо ты опять шаталась по городу в сомнительной компании, а репетитора прогуляла.

Из кухни вышла мать. Вытирая руки полотенцем, она обратилась к Альберту:

— Что здесь опять происходит?

— А ничего, Тома. Твоя дочь снова вязалась за старое. Не ходит она ни к какому репетитору. Ты только посмотри на ее колени. У меня, например, возникают вопросы!

— А у меня вот возникают вопросы по поводу вашей озабоченности моими коленями. Мам, чего он на меня постоянно пялится?

Но мать, вместо того, чтобы встать на защиту дочери, снова принялась на нее орать:

— Ишь ты, как вырядилась! Жопой перед мужиками вертеть — много ума не надо! Это тебе не алгебру учить!

— Правильно, — встрял хряк, — а двояки по алгебре кто исправит? Лев Толстой??

— Он был писателем и уже давно умер, — сказала Люба. — Это так, для общего развития.

Мать ударила ее кухонным полотенцем, от которого воняло мясом.

— А ты не паясничай! Умная выискалась! Альберт хотя бы школу закончил, а ты что?

— Одной ногой на трассе уже стоит, — снова вклинился хряк. — Ты погляди — почти трусы видать! Путаны и те приличнее выглядят.

— А чего ты ее ноги разглядываешь?? — гневно спросила мать. — Смотреть больше некуда?

Боров попятился:

— Да ты че, Том, я ж воспитывать пытаюсь... Научить уму-разуму...

— Себя бы для начала научили, — хмыкнула Люба. — Уголовный кодекс, к примеру, на досуге полистали. — Она обратилась к матери: — А у меня, между прочим, четыре выходит по алгебре! Ну, почти.

— Так надо думать, — тявкнул Альберт, который наполовину спрятался за стеной между коридором и кухней. — Если она так к репетитору ходит, то не удивительно, что у нее «почти четыре».

Пользуясь тем, что мать развернулась в его сторону, Люба юркнула в комнату. Филипп смотрел сериал про ментов. Точнее, просто глядел в телевизор. Было не похоже, что он понимает хоть что-то из происходящего на экране.

— У-у-у, — обратился он к сестре. — Люба.

— Господи, какой же ты дебил...

— Люба!

— Да-да, молодец, запомнил имя. Впору ехать на конкурс «Самый умный идиот».

— Фи-ли... п! Фи-лип!

— Ну охренеть теперь. Что еще скажешь?

— Леди Баг! Капуста! Фи-лип!

— Филипп — тупой дебил.

— Нет! — дурниной заорал братец. — Не-е-ет!!! Фи-лип!! Фи-лип!!!

В комнату ворвалась мать и принялась лупить Любу тем же полотенцем, насквозь пропахшем мясом.

— Чего ты его доводишь?! Дрянь такая! На, на! Что, неприятно тебе?? Вот и ему неприятно, что ты его постоянно дразнишь!

Психопатка снизу начала со всей дури долбить по батарее. Звук был такой, будто она делала это металлической трубой. Люба с матерью, не сговариваясь, подлетели к окну и пару раз ударили по батарее в ответ.

— Заткнись там! — заорала мать, глядя в пол.

— Я участкового вызову! — раздалось за окном. Видимо, двинутая соседка выперлась на балкон. — Достали уже орать!!

Мать открыла балконную дверь и заорала:

— Да вызывай кого хочешь, дура! Совсем тебе без водяры крышу сорвало! Лучше б ты бухала как раньше! Спала бы себе и к людям не приставала.

— К людям?? Это вы-то люди? Из-за вас весь дом на ушах стоит! Достали уже всех, твари!

— Пошла на хрен! — заорала Тамара и хлопнула балконной дверью. — Стерва сумасшедшая...

Ночью Люба пробралась на кухню, чтобы перекусить. Она специально выждала время, когда мать с Альбертом лягут спать, чтобы не нарываться на новый конфликт. Сделав бутерброд с маслом, колбасой и сыром, она налила себе компота и села за стол. Скрипнула дверь, и в кухню вплыл хряк. Он был в темно-зеленом облезлом халате и напоминал огромную жирную гусеницу.

— Вот блин... — вырвалось у Любы.

— Не спится? — полюбопытствовал хряк.

— У меня тот же вопрос.

— Я провел небольшое расследование, Любочка, и обнаружил одну очень интересную деталь... Роман Шуйский — это же твой учитель алгебры?

Люба закатила глаза:

— А вам-то что?

— А то, что он молодой и смазливый. Таких любят школьницы. И в друзьях он у тебя неспроста. Неспроста же?

«Хряк совсем поехал... Уже роется на моей странице...»

— У него полшколы в друзьях. Сходите, поспрашивайте у остальных, спроста это или нет.

— Насколько мне известно, бесплатным репетиторством он занимается только с тобой, а не с половиной школы. Это все ведь тоже не просто так. Просто так вообще ничего не бывает.

— Ага, а от меня вам что надо?

— Просто хочу поговорить. Я понятия не имею, откуда у тебя четверки по алгебре, но точно знаю — с этим смазливеньким учителем вы занимаетесь чем угодно, только не алгеброй. И ты наверняка очень стараешься на этих занятиях. Скорее всего, хорошие оценки он тебе ставит как раз за старания.

— Скорее всего, у вас не все дома, — резюмировала Люба

Альберт проигнорировал ее реплику:

— Я не угрожать тебе пришел. Твоя мать ни о чем не узнает — обещаю. Я просто хочу, чтобы ты понимала: этот математик еще юн и не знает, как удовлетворить девушку. Мой тебе совет: присмотрись к более опытным мужчинам. Они никогда не разочаруют.

Поняв, на что намекает хряк, Люба сразу почувствовала рвотные позывы. Зашвырнув тарелку с кружкой в раковину, она выбежала из кухни.

Глава 20

Во время первого урока Полине Любимовой стало плохо, и ее увезли на скорой с подозрением на аппендицит. Это сразу подняло Любе настроение — она даже не смогла скрыть улыбку. Заметив непривычное выражение на лице подруги, Жанка укоризненно шепнула:

— Война, вот за что ты ее так ненавидишь? Любимова, конечно, конченая, но она ведь может умереть! Нельзя такому радоваться.

— Можно, — сказала Люба. — Я же радуюсь.

— Злая ты, Любка...

— Ты так говоришь, как будто это плохо.

— Ну не знаю...

— Ну если не знаешь, так помалкивай.

К большому Любиному сожалению, после третьего урока классуха сообщила, что Затычку успешно прооперировали и ее жизни ничего не угрожает.

В курилке Любу снова подловил Мовшин. Он попросил всех оставить их наедине. Парни тут же начали понимающе лыбиться, кое-кто даже присвистнул. Когда все посторонние дружно отошли на почтительное расстояние, Мовшин дал Любе закурить и сказал:

— Я тут навел справки, Войнило — ты у нас все-таки запала на Шуйского.

— Это ж кто тебя так проинформировал?

— Да никто. Но я знаю, что все телки из нашей параллели на него запали. А вы с Гусько даже пересели на первую парту. Уж явно не для того чтобы лучше усвоить материал. Скорее, чтобы Шуйский лучше усвоил, какого размера ваши сиськи.

«Вот же неугомонный мудак!»

— Мовшин, даже если бы я запала — тебе-то что с того?

— Грустно наблюдать, как твое сердечко страдает.

— А с чего ты взял, что оно страдает?

— Ну Шуйский женат, — развел руками Пашка. — Хотя, даже если бы не был, все равно твои шансы увидеть его член стремились бы к нулю. Он же не идиот, чтобы совращать малолеток. Он бы скорее оформил географичку — она так и напрашивается. Так что ты в пролете, Любка. Хочешь-не хочешь, а придется выбирать себе вариант помладше.

— Например, тебя, да?

— Например, да. — Пашка подошел к ней вплотную, обхватил за талию и рывком прижал к себе. — У меня никогда такого не было, чтоб я думал о телке 24 на 7. А о тебе думаю.

Люба выбросила сигарету в урну и зевнула.

— Ты ж только недавно говорил, что я жирная и стремная?

— Так и есть! В этом весь парадокс. Не могу понять, почему так тащусь от тебя.

— Обратись в ПНД с этим вопросом. Тебе должно понравиться. По крайней мере, мой брат-дебил стоит там на учете. Бежит на прием, как на праздник.

Люба отпихнула Пашку от себя и направилась обратно в школу.

— Ты еще захочешь меня, Войнило! — заорал он вслед. — Клянусь своими яйцами — будешь умолять, чтобы я сделал тебе хорошо.

***

Мовшин не отставал. На выходных он снова оставил родной подъезд многоэтажки и приперся в гараж к короедам, чтобы лишний раз увидеть Любу. Дождавшись, когда начнется репетиция, он позвал ее перекурить на улицу. Она не стала отказываться, ведь Пашка курил дорогие сигареты и никогда не жадничал. Для Любы это был отличный повод пошиковать и заодно сэкономить.

— Любка, тебя че, правда прет их музло? — поморщился Пашка, кивая в сторону гаража, откуда доносились скрежещущие звуки.

— Опомнись, Мовшин. От того говна, что они называют музыкой, тошнит даже их барабанщика. Его один раз вырвало прямо на барабаны. Я прикидываюсь их фанаткой, потому что у них всегда можно набухаться. Кстати, для справки: все остальные приходят к ним по той же причине.

— Они пьют какую-то дешевую парашу, — снова поморщился Пашка.

— Всяко лучше, чем ничего, — философски заметила Люба.

— Пошли ко мне, а? У меня дома полно элитного бухла. Родакам дарят на работе, но они вообще не пьют, поэтому нам с тобой можно вылакать хоть весь мини-бар. Гоу?

— Не-а. Я в курсе, что ты мажор, но меня этим не заманишь. У меня другие ценности.

— Побухать на гараже у говнарей?

Люба отбросила бычок в сторону:

— Пошел на хрен, Мовшин.

Пашка схватил ее за локоть и притянул к себе.

— Да ладно тебе, Любка, я ж пошутил!

— Тогда тем более не вижу смысла идти к тебе на хату. Мало того, что ты мажор, так у тебя еще и шутейки за триста. Иди поищи себе какую-нибудь телку посговорчивее, со мной такое не прокатит.

— А мне вчера говорили совсем другое.

— Например?

— Например, что ты планируешь со мной замутить. Информация из надежного источника.

«Ага, — подумала Люба. — Знаю я этот источник. Молодец, Карина, быстро сработала!»

— Планировала до этого момента. Но после твоих шуток че-то перехотелось. Так что давай, пока.

Она надеялась, что после сегодняшнего Мовшин окончательно забудет о Шуйском и всецело сконцентрируется на ее завоевании. Так его будет куда проще контролировать и следить, чтоб он не совал нос в ее дела.

Глава 21

Когда на дополнительном занятии Роман сделал с ней все, что хотел, Люба наконец решилась расспросить его о модельной карьере. Ей уже давно не давала покоя мысль, что здесь что-то не так. Почему он вдруг решил бросить все, уехал из Питера в эту дыру и взял фамилию жены? Все это больше напоминало побег. Но от чего или кого он бежал?

Узнав, сколько всего ей известно, Роман вышел из себя:

— Вынюхиваешь обо мне информацию, Любочка? Ну и как, удалось что-нибудь узнать?

— Успокойтесь, Роман Евгеньевич. Ничего я не вынюхивала. Об этом мне рассказали девчонки из школы. Но никаких подробностей они не нашли, поэтому я и спрашиваю лично у вас. Что в этом такого? Или это какая-то тайна?

— Да нет никакой тайны. — Роман заметно смягчился. — Просто мне не очень приятно вспоминать свое прошлое. Когда я еще учился на экономфаке и искал подработку, знакомая с потока посоветовала мне обзвонить модельные агентства. Меня никогда не тянуло в эту профессию, но потом, когда мне пришел первый гонорар, я изменил свое мнение. За всего один день работы мне заплатили около тридцати тысяч — это была реклама для магазина дорогих мужских костюмов. Потом меня заметил местный агент и продвинул меня выше. Уже через год у меня были подписаны контракты с иностранными компаниями, и я получал огромные бабки. Проблема в том, что я работал на них не напрямую, а через Питерское агентство, с руководством которого у меня произошел серьезный конфликт. На одной закрытой тусовке для местной элиты на меня запала жена очень влиятельного человека. В прошлом он был связан с криминалом, а потом стал коммерсом — монополизировал всю индустрию моды, красоты и здоровья. В общем, он узнал, что я спал с его женой...

— А зачем вы с ней спали?? — перебила Люба.

— Она не сказала, чья она жена, — пожал плечами Роман. — Тем более, она была всего на пару лет старше меня — я не думал, что она замужем за стариком.

— И что, ее муж грозился вас убить?

— Я еще не закончил. — Роман вскинул бровь, намекая, что перебивать его не надо. От него снова повеяло холодом, и Люба тут же умолкла. — Его жена — это еще полбеды. Потом я переспал с его дочерью от первого брака. — Увидев Любину реакцию, Роман поднял указательный палец вверх, чтобы она снова его не перебила. — Я спал со многими девушками, но это не было поводом каждый раз выяснять, кто их родители. Мне было все равно на их бэкграунд. В общем, потом этот человек узнал, что я трахаю его дочь и жену, и у меня сначала сгорела машина, а потом и квартира. Квартира была съемная, но там хранились все мои документы, ценности и так далее... Я потерял все и больше не мог рассчитывать на продление контрактов — путь в модельные агентства был мне заказан. А потом меня сильно избили, и мне пришлось уехать из города. Так я оказался здесь. Фамилию сменил по понятным причинам. И предупреждаю сразу: вопросы о моей жене задавать не стоит. Я рассказал тебе все, что хотел.

У Любы было множество вопросов, вообще никак не касающихся его жены. К примеру, почему он не поехал в Москву или за границу, и не начал свою карьеру заново, ведь вряд ли влияние того мужика распространялось на весь континент. Но когда Роман медленно намотал ее волосы на кулак, притянул ее к себе и поцеловал, все эти вопросы мгновенно улетучились.

Люба шла домой и улыбалась. Она по уши влюбилась в своего учителя, и, кажется, он отвечал ей тем же. На улице было темно, и она не сразу заметила трех девчонок, сидящих во дворе на детской карусели. Одна из них, огромная бабища с выбритыми висками и татухой на полшеи, завидев Любу, спрыгнула с карусели и медленно двинулась ей навстречу. Свет фонаря осветил двух остальных, и Люба сразу узнала Нинку Зубову, бывшую Мовша. Все это сильно попахивало дракой.

— Вот так встреча! — Девица с выбритыми висками пригородила Любе путь и отвесила такую пощечину, что та не удержала равновесия, поскользнулась на грязи и упала в траву. Нина с подружкой тоже спрыгнули с карусели и направились в их сторону. — Никогда не слышала, что чужих парней трогать нельзя, а? Отношения — это святое. Святое, ты, тупая шваль. Свя-тое!!!

Люба не стала тратить время на бессмысленные разговоры и вскочила на ноги. Она десять раз пожалела, что надела юбку. Во-первых, в ней будет неудобно драться. Во-вторых, юбка задралась, а кроме капроновых колготок, под ней ничего не было. Хорошо хоть, тусклый фонарь подсвечивал только детскую площадку, и никто ничего не заметил.

Одернув юбку, Люба набросилась на Нину. Этого никто не ожидал, поэтому у нее была фора в пару секунд, чтобы как следует врезать бывшей Мовша по харе.

— Я не виновата, что твой парень хочет меня, а не тебя, дебилка!

У Нины из носа хлынула кровь. Матерясь и хватаясь за лицо, та упала на задницу прямо в грязь.

«Походу, в хлам бухая, — подумала Люба. — Небось запивала свое бабское горе после расставания с Мовшом».

В ту же секунду Люба тоже рухнула на землю — обезьяна с выбритыми висками тащила ее за волосы по асфальту. Силы в этой суке было немерено. Вторая подружка Нины навалилась на Любу сверху и начала дубасить ее кулаками.

Сзади послышался голос бритой бабы:

— Погоди, Анька, дай я...

Анька, судя по всему, такая же бухая, как и Нина, начала неуверенно подниматься на ноги. Пользуясь моментом, Люба со всей дури долбанула ее каблуком в коленную чашечку. Анька взвыла и рухнула на все еще матерящуюся Нину.

— Ну все, тварь, ты доигралась! — заорала бритоголовая терминаторша и с ревом бросилась на Любу.

— Падла, ты мне колено сломала, — заревела Анька. — Регин, она мне колено сломала!

«Ах вот как нас зовут» — подумала Люба, которую Регина била башкой об асфальт.

— А еще она без трусов! — сообщила Анька. — Слышишь, Нин? Эта шалава без трусов! Стопудово с твоим Пашкой сегодня трахалась, а тебе он нагнал, что она у репетитора.

— Че?? — взревела Нинка и перевела взгляд на Любу. — Ты трахалась с Пашкой??

— Ага, — тяжело дыша, прохрипела Люба. — А перед этим он мне отлизал.

— Ну все, сука! — Нинка вскочила на ноги. — Тебе не жить! — Из-за слишком резкого старта она снова поскользнулась на грязи и рухнула обратно. — Да блин!

— Это неправильно! — проревела терминаторша Любе в лицо. — Отношения — это святое! Шлюхи, которые уводят чужих парней, должны сдохнуть!!! — Она поднялась на ноги и, недолго думая, со всей дури врезала Любе между ног. — Получи, мразота!

Домой Люба вернулась вся избитая и в грязи. По ее ощущениям, ей сломали нос и, возможно, пару ребер. Все ее тело ныло от боли. На пороге ее встретила мать.

— Боже, как же ты меня достала! Что ты на этот раз натворила?!

— Мам, у меня сейчас нет сил ругаться, но, если ты не заметила, меня избили.

— Вот именно — избили! А просто так никого не избивают. Я сама была в твоем возрасте и знаю, что битыми ходят те, у кого рыльце в пушку. Значит, кому-то ты очень сильно насолила. Поэтому я еще раз спрашиваю: что ты натворила??

От обиды Люба едва не разревелась:

— Ты это сейчас серьезно?? Я пришла избитая и вся в крови, а ты, вместо того, чтобы поинтересоваться, какой мудак это со мной сделал, спрашиваешь, что я натворила?? Знаешь, что? Да пошла ты!

Тамара залепила дочери звонкую пощечину. Та молча направилась в свою комнату, захлопнув дверь прямо перед лицом Альберта, который выперся с кухни.

Слезы жгли Любе лицо. Ей было так горько и обидно, что хотелось умереть. Увидев сестру, Филипп начал выть, как ненормальный. В комнату тут же ворвались мать с Альбертом.

— Опять напугала моего сына, сука такая! — заверещала Тамара. — Мало, видно, тебя избили, нужно было еще добавить!!

Чокнутая соседка Инга начала стучать по батареям. Люба легла на свой диван, с головой накрылась колючим одеялом, отвернулась к стене и начала беззвучно плакать. Она с детства умела так делать, потому что мать всегда дико бесилась от ее плача.

Когда мать успокоила долбанутого братца и на пару с Альбертом покинула комнату, Люба заставила себя перестать плакать. Она понимала, что слезами делу не поможешь. Грусть — исключительно пассивное чувство. С ней каши не сваришь. Другое дело — злость. Она всегда подстегивает к действию, вершит прогресс.

Телка Мовша и ее суки-подружки должны ответить за все сполна. Особенно быдловатая корова по имени Регина. Уж Люба об этом позаботится. Она клятвенно пообещала себе, что отомстит каждой из них, как только встанет на ноги.

Глава 22

Две недели. Две долгих недели Любе пришлось провести дома. Она более-менее оправилась после драки уже через пять дней, но идти в школу в таком виде было никак нельзя. Ей было плевать на мнение окружающих, но не плевать на Романа Евгеньевича. Он не должен увидеть ее избитой и опухшей. Он и так каждый день имеет несчастье наблюдать отекшую бабу-моржиху с пивным пузом на полкоридора и растяжками длиной с экватор. Вряд ли его возбуждает подобное зрелище, иначе он бы не стал искать приключений на стороне.

Все 14 дней Люба торчала дома. Жанка, Карина и Злата приходили ее проведать. Мать не любила принимать гостей, поэтому Любе приходилось выходить к подругам в подъезд и курить с ними на лестнице. В основном они обсуждали последние слухи и сплетни, хотя ничего особо интересного за время отсутствия Любы в школе не происходило. Полину Любимову выписали из больницы, и, когда она явилась в школу, весь класс ей аплодировал. На это Люба сказала, что она бы поаплодировала только в том случае, если бы Затычка сдохла.

На лестничной клетке периодически возникала соседка Инга и, как обычно, жаловалась, что ей не дают спать. А еще она называла Любу и ее подружек потаскухами. Даже Злату, которая всегда одевалась и выглядела более чем цивильно.

На протяжении двух недель Любе без конца написывал Мовшин. Она сказала ему, что болеет гриппом, поэтому он каждый день справлялся о ее здоровье и напрашивался в гости, обещая принести два пакета жратвы и бутылку бухла. Люба перестала ему отвечать уже после третьей эсэмэски, но он как будто не обращал на это внимания и продолжал забрасывать ее сообщениями.

Еще к Любе заходил Эдик. Сначала она хотела его послать, но поскольку он принес ей блок сигарет и разные вкусняшки, она решила себя перебороть и немного с ним поболтать.

— Люб... — шаркая кроссовком по полу, мялся он. — Я сам не знаю, зачем полез целоваться... Извини меня, пожалуйста.

— Даже не знаю, Петрушин, даже не знаю...

— Люб, ну что мне сделать? Ты только намекни — я на все готов.

— Ну раз так... В общем, нужно кое за кем проследить. Узнать расписание, адреса и все такое прочее. Сможешь?

— Спрашиваешь еще! Конечно, смогу! Только после школы, а то меня мать убьет, если узнает, что я прогуливаю...

— Не ссы, прогуливать не придется. Знаешь, где находится первая шарага? — Эдик кивнул. — А бывшую телку Мовшина знаешь?

— Нинку Зубову? Ее все знают.

— Так вот меня интересует она и ее две подружки: одна — кобыла с выбритыми висками и татухой на полшеи, звать Региной; другая — худая, как скелет, и с кроличьими зубами. Зовут Анькой. Узнаешь их расписание и график, подумаю над тем, чтобы тебя простить. Но предупреждаю, Петрушин: еще раз сделаешь нечто подобное, я превращу тебя в то, во что превратили меня.

— Так это Нинка и ее подруги тебя избили?? Нужно же написать на них заявление!

— Ага, мои девки то же самое говорят, только никакого заявления я писать не собираюсь.

— Почему??

— Потому что этим сучкам все равно ничего не будет. Ну, может, на учет поставят. Толку мне от этого?

— Но это же лучше, чем если они вообще останутся безнаказанными!

Люба ухмыльнулась:

— А кто сказал, что они останутся безнаказанными?

Хорошо, что сука Регина больше не била Любу по лицу после того, как решила, что сломала ей нос. Наутро оказалось, что это просто был очень сильный ушиб. Так что к концу двухнедельного заточения дома в комнате с братом-дебилом, Люба выглядела почти нормально. Особенно, в джинсах и водолазке с длинным рукавом, которые скрывали ее многочисленные ссадины, синяки и гематомы. А синяки на лице, которые стали желтушного оттенка, она легко замазала тональником.

На подходе к школе ее нагнал Мовшин.

— Войнило, харэ меня игнорить! Я вообще-то волновался. Пытался пробить твой адрес, но твои подруги молчали. Нормально ты их надрессировала.

— Ага.

Люба направилась к курилке, Пашка — за ней.

— Любка, скучала по мне пока болела?

— Не до тебя было, Мовшин.

— А я вот скучал.

— Бедняга.

— Вот че ты такая стерва, а? Хотя, будь ты чуть менее стервозной, я бы, наверное, так за тобой не бегал. Нравятся мне суки, ничего не могу с собой поделать. Но ты не просто сука, ты самая сучья сука из всех сук. Любка, давай замутим, а? Ты не пожалеешь.

— Пожалею.

— Это еще почему? — возмутился Мовшин. — Яне собираюсь тебя бросать, если ты об этом. Ты самая крутая телка, которую я когда-либо знал. Не королева красоты, конечно, но это не отменяет твоей крутости. Я от тебя тащусь. После выпуска я б даже на тебе женился. Без прикола говорю.

— Ага, конечно. Нинке своей то же самое плел?

— По фиг на Нинку. Я ж с ней расстался. Она мне вообще не интересна после того, как у нас с тобой все закрутилось.

— Ни хрена у нас пока не закрутилось.

— «Пока»? Значит, скоро закрутится?

— Я пошла, Мовшин. На улице дубак.

— Намекаешь, чтоб я тебя согрел?

— Намекаю, чтоб ты от меня отвалил.

— Ух, Любка... Горяча, стерва!

Люба не могла не признать, что Пашка был хорошо сложен и недурен собой. Стильно одевался, всегда вкусно пах, и от него прямо-таки разило сексом. Но он все равно ей не нравился, и она ничего не могла с собой поделать. По сравнению с Шуйским, Пашка казался ей несуразным придурком и вызывал одно лишь раздражение.

На одной из перемен Люба подошла к Роману Евгеньевичу и сказала, что еще какое-то время не сможет посещать дополнительные занятия. Ей не хотелось, чтобы он видел ее тело таким. Вряд ли его привлекает вид избитых девушек.

— Ничего, Войнило, — сказал Роман, — восстанавливайтесь. Продолжим, когда будете готовы.

Любе показалось, что он не особо расстроился, и ей стало обидно. Она почувствовала себя ненужной. Вещью, которую выбрасывают сразу после того, как она перестает выполнять свою основную функцию. А что, если он уже нашел ей замену? К примеру, в виде похотливой географички?

Размышляя об этом, Люба еще сильнее возненавидела Нинку и ее двух подружек. Девушку грела лишь мысль о скорой мести. К счастью, Эдуард оказался неплохим детективом. Через полторы недели он выложил Любе все, что ее интересовало: с кем, когда и где проводят время эти три суки, каково их расписание в шараге, как часто они прогуливают пары и где живут.

«Возмездие близко, свиноты!» — подумала Люба, и улыбка, полная предвкушения, озарила ее лицо.

Глава 23

Первой на очереди была зубастая крольчиха Анька. Люба знала, что после шараги та прощается с подружками возле поликлиники, сворачивает во дворы и, спустя некоторое время, выходит к частному сектору, где находится ее дом. Местом встречи был выбран последний двор, потому что там не работал ни один фонарь. Темнело рано, поэтому Анька не сразу заметила Любу, прислонившуюся к стволу дерева с сигаретой в зубах.

— Ты?

— Ага, давно не виделись, зубастая, — весело ответила Люба и лягнула сбитую с толку крольчиху в правое бедро.

Та повалилась на свою плоскую задницу и начала реветь:

— Не тронь меня! Пожалуйста! Я тогда была бухая, даже не помню, что было.

— Так я щас тоже не совсем трезвая, — Люба схватила Аньку за патлы и рывком поставила на ноги, — пока тебя ждала, замерзла — пришлось купить в палатке пару коктейлей. А на пустой желудок они нормально так вставляют. Так что баш на баш, сука!

Следующий удар пришелся крольчихе по морде. Как Люба ни старалась, но у нее никак не получалось достаточно разозлиться на эту дуру. К ней было меньше всего претензий, поэтому Люба била ее ладонью, а не кулаком или ногами.

— Уииии! — взвыла Анька и снова осела на землю. — Пожалуйста, не бей! Хочешь я тебе денег дам??

— Это можно, да, — немного поразмыслив, кивнула Люба. — Сколько у тебя есть?

Крольчиха стала суетливо рыться в карманах куртки.

— Триста пятьдесят рублей и немного мелочи... Но там по пять и десять рублей!

— Маловато будет.

— Есть еще летуалевская карточка... На три тыщи.

— Ладно, сойдет. Тебе повезло, зубатка, я сегодня добрая. И не вздумай что-то рассказать своим подругам. Я все равно об этом узнаю и уж тогда так легко ты не отделаешься. Лучше просто промолчи. Ты, типа, здесь не при чем, это наши с ними разборки. Все поняла?

Крольчиха судорожно закивала. Напоследок отвесив ей щелбан, Люба скрылась из виду.

«Совсем уже мягкая стала, — размышляла девушка по дороге домой. — Шуйский-Нестеров явно плохо на меня влияет. Теперь мне уже жалко бить худых и слабых. А потом что? Не смогу навалять человеку только потому, что он ревет? Кранты...»

Следующей на очереди была бывшая Мовша Нинка. Люба несколько дней подряд «провожала» ее из дома в шарагу. Нужно было убедиться, что крольчиха Анька не предупредила подружку о скором возмездии. Оказалось, что на подхвате у Нинки действительно никого нет, и она прет на учебу в гордом одиночестве до самого дома Регины. Удобнее бы было подловить ее после шараги, когда на улице уже стояла кромешная тьма, но Эдик предупредил, что возле дома Регины Нинку каждый раз встречают то родители, то старший брат. Так что, в итоге, Люба настигла жертву в лесополосе перед железнодорожными путями. Мимо проходили две тетки в одинаково отвратительных шапках из шубы какого-то зверя. Увидев, как Люба тащит Нину в лесополосу прямо по сугробам, одна из теток крикнула:

— Эй, вы чего творите? Вы же девочки!

— Девочкам драться нехорошо, за вас это должны делать мужчины! — поддакнула ей вторая.

— Мы туда не драться идем, а целоваться, — пыхтя ответила Люба. Нинка благоразумно помалкивала — понимала, что тетки в крысиных шапках ее не спасут. — У нас ваще-то любовь! Лесбиянки мы.

Тетки удивленно хмыкнули и спешно ретировались, а Нинка крутанулась вокруг своей оси и врезала Любе по лицу. Они обе повалились в сугроб, и завязалась борьба. Через пару минут Люба оседлала свою оппонентку и прошипела:

— Знаешь, че? Я тут вспомнила, что еще никогда не выбивала людям зубы, хотя всегда хотела попробовать.

— Хорош, ты уже и так выиграла, — тяжело дыша, пробормотала Нинка, — один-один.

— Синяк под глазом и разбитые губы не счет. Вы, суки, напали на меня втроем. У меня вообще не было шансов отбиться. Теперь я хочу, чтобы ты тоже полежала недельки две на дому. Чтобы тебе было больно не только ссать, но и наблюдать в зеркале свою беззубую улыбку.

— Что тут на хрен происходит?? — раздался чей-то голос.

К ним на всех парах приближался какой-то мужик с рыжим шпицом на шлейке.

— Помогите, она меня тут избивает! — заверещала Нинка.

«Актриса хренова...»

Мужик прибавил ходу, шпиц начал лаять, как заведенный, а Нинка — брыкаться.

— Ты за что ее бьешь??

— Мужик, ты бы шел куда шел, а, — ответила Люба, заламывая руки Нинке. — Она у бабули моей вчера утром всю пенсию украла. На наркотики!

— Чего??? — захрипела Нина. — Она врет, она вообще с моим парнем переспала!

— Не спала я с ним, дался он мне сто лет! А вот за бабушку свою порву! Пойдешь со мной в участок как миленькая!

— Что-о-о?

— А, ну это дело правильное, — сказал мужик, после чего шпиц наконец перестал тявкать. — Ты только не колоти ее, а то она еще побои снимет, и тогда обе загремите.

— Не, бить не буду. Просто хотела ее утихомирить, чтоб она со мной в участок пошла.

— Врет она все, — заорала Нина, — она мне зубы грозилась выбить! Эй, дяденька, помогите мне! Не воровала я ничего у ее бабки!

— Это ты в отделении расскажешь. Знаю я таких.

Когда мужик со шпицом скрылись из вида, Нинка неожиданно перестала сопротивляться и разревелась. Но ревела она не из-за будущих сломанных зубов, боли или страха. Это были слезы отчаянья, горя и грусти.

— Хрена ты рыдаешь?? — Люба так растерялась, что даже ослабила хватку.

— Почему меня все бросают? Ну почему? Чем я хуже всех? Неужели я такая уродливая? Что во мне не так, а?

— Ты дура что ли?

— Да, представь себе! Мало того, что уродина, так еще и дура! Идиотка! Да! Бей меня давай, чего тормозишь? Бей! Выбей мне все зубы к хренам собачьим! Какая уже разница?? Я даже с зубами ему не нужна. Он просто помешался на тебе. Может быть, ты сосешь лучше? Я просто не понимаю, ну что, — Нинка принялась завывать белугой, — что я делала не так??

— Да не спала я с ним! И уж тем более не сосала. Сказала же: не уперся мне твой Пашка. Я другого люблю.

— Правда? Правда не спала??

— Да правда, правда.

Нинка принялась рыдать еще хлеще. Люба перекатилась на спину и улеглась в сугроб рядом с ней.

— Прости меня, Люб. За то, что я не сама пришла с тобой разбираться, а позвала своих баб. Я просто в тот день дутая была капец и не соображала, что к чему. Плакалась девкам, что Пашка меня бросил из-за тебя. После стаффа в одно рыло вылакала полторашку коктейля. А потом меня Регинка подбила встретить тебя после репетитора. Пашка сам сказал, где ты, когда я ему пьяная звонила и орала в трубку, типа, вы с ним небось вовсю трахаетесь, пока я страдаю. А он сказал, что Войнило вообще в это время с репетитором занимается, и потому ни с кем он не трахается. Но я ему, конечно, не поверила. Парням веры нет, сама знаешь. В общем, к тому моменту, когда ты шла домой, я уже была такая синяя, что почти ни хрена не соображала. Прости меня. Это было неправильно. Мне было капец как стыдно с утра...

Нинка говорила искренне, и поэтому Люба не стала ее больше бить. Весь свой гнев она решила перенаправить на бритоголовую терминаторшу Регину, которая в тот вечер была ни в одном глазу и все равно не погнушалась драться втроем против одного.

Глава 24

Люба засекла Регину, идущую домой, задолго до того, как та оказалась возле своего подъезда — с общего балкона на пятом этаже был прекрасный обзор на двор. Люба быстро спустилась вниз и принялась ждать. Спустя минуту металлическая дверь подъезда запищала, оповещая о том, что Регина собирается войти внутрь. Но терминаторша жестко обломалась — дверь врезалась в ее тушу, отбросив ее назад. Люба вложила в удар всю свою силу. Отчаянно матерясь, Регина рухнула на колени.

— Че, не ожидала? — поприветствовала ее Люба, выскочив из подъезда.

— А я смотрю, тебе мало прошлого раза. — Регина потирала левое плечо и руку — видимо, туда и пришелся весь удар подъездной двери. — Ну ничего, щас добавим.

Люба не стала дожидаться, пока Регина встанет, и ударила ее ногой в челюсть. Била не слишком сильно, чтоб ненароком не прикончить эту дуру. Еще не хватало загреметь из-за нее в каталажку.

— Ах ты сучара! — чтобы избежать второго удара, Регина откатилась в сторону. Затем поднялась на ноги и, скалясь, как акула из фильма «Челюсти», поперла на Любу. С ее разбитых губ капала кровь и окрашивала красным зубы, делая физиономию терминаторши еще более зловещей. — Щас ты сдохнешь! Прямо тут урою!

Люба замахнулась на нее ногой, но Регина умудрилась поймать ботинок прямо в воздухе. Не удержав равновесия, Люба рухнула на спину. Регина резво напрыгнула сверху и принялась дубасить соперницу кулаками.

— Закопаю, тварь!! — рычала она.

Любе удалось схватить ее за ворот куртки, потянуть на себя и долбануть в нос лбом. Пользуясь тем, что Регина временно потеряла ориентацию в пространстве, Люба спихнула ее с себя и поползла вглубь двора, к белоснежным сугробам. Нужно было хоть немного отмыть кровь с лица и поскорее уносить отсюда ноги, пока терминаторша не очухалась и не бросилась в погоню.

В какой-то мере Любе повезло — ее нос снова оказался цел, правда, остальная часть лица на ощупь напоминала гигантский помидор причудливой формы. Не успела она оттереть кровь, как Регина поднялась на ноги и помчалась в ее сторону. Люба рванула с места, но терминаторша оказалась быстрее. Напрыгнув на соперницу сзади, она повалила ту лицом в снег и принялась дубасить тяжеленными ботинками по затылку.

— Э, харэ, ты ее замочишь на хрен! — заорал кто-то.

— Хватай ее сзади, Леха! — вторил другой.

Люба перевернулась на спину и увидела двух парней лет двадцати, которые удерживали разъяренную Регину.

— Отпустите, суки!

— Успокойся, бешеная, — осадил ее Леха и завел ей руки за спину.

— Больно, мразь! — заверещала Регина.

— Правильно. Может так ты успокоишься.

— Эй, — обратился другой к Любе, — ты в порядке? Встать можешь?

— Ага, — сказала Люба, — премного благодарна, джентльмены.

Пока парни придерживали Регину, ей удалось подняться, отряхнуть снег и дать деру.

Она не сильно расстроилась, что с первого раза месть не удалась. Не получилось в первый, получится во второй. А пока пусть эта сука, выходя из дома, каждый раз трепещет в пугающем ожидании.

Придя домой, Люба, не разуваясь, понеслась в ванную и закрылась там на замок. Ее лицо напоминало лилово-красный шар. Под правым глазом раздулся гигантский фонарь, все щеки были в ранах и синяках, правая бровь оказалась рассечена.

— Эй, — мать принялась барабанить в дверь, — чего ты там закрылась?? Ты тут не одна, Альберт помыться хочет.

— Меня не было дома весь день. Почему ему приспичило мыться именно сейчас??

— А с каких это пор он должен под тебя подстраиваться??

— Действительно! — Люба вылетела из ванной. — Это я должна здесь подо всех подстраиваться. Особенно под постороннего мужика, который с какого-то хрена живет со мной в одной квартире!

— Альберт — не посторонний, он мой любимый человек! А ты, вместо того чтобы порадоваться за меня, сходишь с ума от зависти!

В поле зрения возник хряк.

— Да, — сказал он, — могла бы и порадоваться за свою мать! Все-таки она тебя родила, нужно иметь хоть какую-то благодарность!

— Ой, слышь, — не выдержала Люба, — пошел ты на хрен!

Мать отвесила ей оплеуху и заорала:

— Сейчас ты у меня пойдешь! А, точнее, побежишь, сука такая! Вон из моей квартиры!

— Это и моя квартира тоже! Ее дали вам с отцом, когда родилась я!

— Вы посмотрите, какая умная выискалась! Пока я жива, ты здесь свой рот разевать не будешь, соплячка неблагодарная! — Мать включила свет в прихожей и увидела Любино лицо. — Алик, полюбуйся — опять вся разукрашенная пришла!

— За свой длинный язык небось схлопотала, — произнес хряк с физиономией великого эксперта.

— Ну сейчас ей там еще добавят. И поделом. Может, хоть так приучится уважать старших... Пошла вон отсюда, я сказала!

Люба схватила сумку и выбежала из квартиры.

Бабушка была дома — разбирала сегодняшний улов в коридоре.

— Ты моя хорошая, чего случилось? — всплеснула она руками. — Кто тебя обидел? Расскажи бабушке.

Люба не смогла вымолвить ни слова. Она осела на пол и начала рыдать. Бабушка присела рядом, прижала ее к себе и принялась гладить по голове.

— Ба, за что она меня так ненавидит? За что??

— Ну, ну, Любочек, все хорошо. Все будет хорошо. Главное — что я тебя люблю. Бабушка никогда не даст тебя в обиду. А Томке я голову оторву, когда она в следующий раз явится со своими харчами.

— Бабушка, скажи, а ты любила мою маму в детстве?

Вместо того чтобы ответить на вопрос, Капитолина Никаноровна принялась вспоминать прошлое:

— Непутевая была Томка. Вечно от нее одни проблемы — что раньше, что сейчас. Другое дело — Любочка: красавица, умница, хорошистка, читала книжки, играла на фоно, выписывала журналы по рукоделию. Ох, если б не секта, будь она проклята...

Хоть бабушка и не ответила на вопрос, было очевидно, что она никогда не любила Любину мать. И теперь Тамара в отместку за свое детство точно так же не любила свою дочь.

Глава 25

Всю неделю Люба безвылазно сидела у бабушки в квартире. Убирала срач, давила тараканов, мыла полы по три раза на дню и мазалась бадягой, чтобы избавиться от многочисленных синяков. Ей даже удалось более-менее привести в порядок кухню, хотя полчища тараканов так и продолжали без тени смущения разгуливать по всем поверхностям в поисках еды. Но зато теперь можно было хотя бы поставить чайник на плиту.

Как-то раз, вытирая в комнате пыль, Люба вспомнила, что хотела узнать подробности о секте, в которой состояла ее тетка. Взяв со шкафа кипу газет, девушка принялась читать обведенные в них статьи.

Секта называлась «Агнцы истины». Ее основателем был некий Богдан Добровольский, мужик лет сорока, похожий на Карабаса-Барабаса. В отличие от прессы, он предпочитал называть свою секту общиной. У него были длинные неряшливые патлы, которые он заплетал в хвост, и жиденькая козлиная бородка. Фотографии в газетах были сплошь черно-белыми, но в статьях говорилось, что этот Богдан носил слишком черные для славянина волосы.

Секта располагалась в деревеньке недалеко от города, и в последний год своей работы насчитывала порядка тысячи человек — не так много в масштабе страны, но довольно прилично по меркам их Мухосранска. Примерно половина сектантов (или члены общины, как их называл Добровольский) жила и работала в деревне, другая половина оставалась в городе, работала по профессии и занималась вербовкой новых кретинов. Люба подозревала, что через такую вербовку в секту сначала попала подруга ее тетки, а потом уже и сама тетка.

Согласно информации в газетах, Богдан Добровольский скончался от сердечного приступа, после чего секта просуществовала еще около полугода и окончательно распалась. Оказалось, что пресса узнала об «Агнцах истины» только благодаря Любиной тетке, которая выбросилась с пятнадцатого этажа. После ее смерти началось вялое расследование произошедшего, и милиция вышла на секту. Но никакого состава преступления не нашли, и дело уже хотели было замять, как вдруг с того же балкона сиганула еще одна девчонка. То была подруга Любиной тетки. Местные жители начали волноваться, как бы сектанты не довели до ручки еще полгорода, и ментам пришлось шевелиться с расследованием. Им удалось выяснить, что первая девушка, Любина тетка, выбросилась с балкона из-за того, что ее семья была против их любви с Богданом. «Семья погибшей это категорически отрицает» — говорилось в газетах. А вторая выкинулась якобы потому, что не смогла пережить смерть подруги. В такое объяснение никто особо не верил, и вроде как милиции даже удалось раскопать что-то на Добровольского, но тут он внезапно помер. Дело закрыли, а оставшихся в общине сектантов начали прессовать местные жители, так что со временем им пришлось оставить идею о возрождении «Ангцов истины».

Прочитав все имеющиеся у бабушки статьи, Люба только еще больше запуталась. Понимание ситуации очень затрудняла желтая пресса. Одни источники писали, что на момент смерти тетка была беременна, другие уверяли, что она уже родила, а в третьих вообще говорилось, что Добровольский инсценировал свою смерть и теперь припеваючи живет где-то на райских островах на деньги сектантов.

Окончательно запутавшись, Люба решила расспросить обо всем бабушку. Оказалось, на момент своей смерти тетка действительно находилась на раннем сроке беременности.

— Дочечка моя в тот день погибла, — сказала бабушка, — но ребеночек не умер, он не умер. Его душа в тебе, внученька. Когда она погибла, душа ее ребеночка перешла в чрево твоей матери. Я всегда об этом знала, как чувствовала... В тебе его душа!

— Ба, — Люба пропустила слова о душе теткиного ребенка мимо ушей, — а моя мать тоже была в этой секте?

— Нет, она знать обо всем этом не знала. Ее никогда не интересовала ни жизнь сестер, ни чья-либо другая. В твоем возрасте Томка думала лишь об одном: о парнях. То с одним закрутит, то с другим... Красивая была девка — парни за ней табунами ходили. Я все боялась, что она забеременеет... Так оно и вышло по итогу. Вовка Войнило оказался крайним их тех, кто с ней в койку ложился. И слава Господу, — бабушка перекрестилась, — и хорошо, что так. Парень он порядочный был, рукастый. Из семьи простых работяг. Честный мальчонка и открытый. Неказистый, правда, рябой, но ведь с лица воду не пить.

Люба ловила каждое бабушкино слово. Раньше она никогда не слышала эту историю и не знала подробностей знакомства родителей. Те делились с ней лишь общими, размытыми фразами, из которых было невозможно собрать целостную картинку. Сколько Люба себя помнила, мать всегда ненавидела отца, из-за чего тот постоянно ходил как в воду опущенный. Он был хорошим человеком, но Люба не могла припомнить, чтобы мать хоть раз сказала ему доброе слово, обняла или проявила к нему хотя бы толику ласки и заботы. Новость о его смерти мать восприняла довольно равнодушно. Наоборот — как будто даже повеселела, узнав, что стала вдовой.

— А почему хорошо, что именно он оказался моим отцом? — решила уточнить Люба. — Насколько я знаю, среди ее хахалей было много парней из богатых семей. Мать вспоминает об этом при любом удобном случае.

— Ага, только все остальные Томку и неделю бы не вытерпели, а Вовка восемь лет терпел. Потому и хорошо, что именно он ее обрюхатил. Но хорошо это было только для твоей матери. Для самого Вовки Томка — худшая партия. Крутила им, как хотела. Ни во что не ставила. А он ей все прощал. И когда она забеременела, сразу сделал ей предложение, хотя понимал, что ребенка она могла нагулять от кого угодно. Больше четырех кандидатов имелось точно. Но когда ты родилась, все вздохнули с облегчением: ты вся в Вовку. Такая же с рыжиной, веснушками, зеленоглазка наша. Правда, личиком в мать пошла — такая же красивая. Я все переживала, что лицо Вовкино будет. Тогда бы замуж никто не взял...

— Ба, — нетерпеливо перебила Люба, — ну а потом что?

— А потом твоя мать все-таки извела Вовку. Довела до ручки. Такой спокойный парень был, кроткий, слова плохого ни разу не сказал, а она все недовольная ходила. Так он и запил. А потом выпимши за руль сель и... — бабушка махнула рукой, — да ничего уж не исправишь. Сгубила Томка Вовку, сгубила...

— Так погоди, а почему ты говоришь, что у меня душа ребенка теть Любы? Я ж вся в отца. Или моя тетка тоже забеременела от него?

— Что ты такое говоришь? — возмутилась бабушка. — Она никогда на чужое не зарилась, не то что твоя мать... Поганая девка родилась, с гнильцой...

— Бабушка! Я про ребенка теть Любы спросила. С чего ты взяла, что у меня его душа?

— Потому что Любочка сама мне об этом сказала.

— Это как? Из мертвых восстала что ли?

— Можно и так сказать. Во сне она мне явилась. Явилась и говорит: «Скажи Тамаре, чтобы дочку назвала моим именем». А я ей: «Дык никто еще пол не знает, а вдруг мальчик?». А она мне так уверенно: «Нет. Девочка у нее будет. Точно такая же, какая должна была родиться у меня. Томка поймет, что девочка моя, а не ее. Моя. Потому и любить ее не будет. Пусть у девочки хотя бы имя будет „Любовь“. Чтобы она всегда знала — мама рядом, на небесах». Вот сказала она мне это и все, с тех пор больше не являлась. А потом родилась ты. Я как взяла тебя на руки, сразу поняла: ты — Любина дочечка. По крови-то ты наша да Вовкина, но душа у тебя другая.

Хотя и было очевидно, что бабушка несет какую-то дичь, Люба решила не спорить и перевела тему:

— Так а кто по итогу отец ребенка? Неужто тетка реально залетела от основателя секты?

— Хотела бы я знать ответ на этот вопрос... — вздохнула бабушка. — А еще узнать, кто реальный убийца моей дочери. Потому что сама она сброситься не могла. Бедняжка до ужаса боялась высоты и наверняка выбрала бы другой способ, чтобы уйти из жизни.

История показалась Любе довольно загадочной, но она имела представления, что может помочь раскопать правду. Тетка была мертва, сектант Богдан — тоже. Остальные болезные разбежались кто куда. В интернете было еще меньше информации, чем в прессе, потому что в те годы в стране функционировали более многочисленные секты, насчитывающие куда больше тысячи человек. Все что имелось в распоряжении Любы — лишь старые газеты да бабушка, которая сама ничего толком не знала. Немного поразмыслив, девушка решила не забивать себе голову дальнейшими размышлениями на эту тему.

Глава 26

Вечером в пятницу позвонила мать. Не поздоровавшись и не спросив, как Люба себя чувствует, женщина принялась орать:

— Какого хрена ты опять прогуливаешь школу, сволочь?

— Меня избили, забыла?

— И что с того? Учиться это тебе никак не помешает. Чтобы в понедельник утром была в школе! Мне уже задолбали оттуда названивать с вопросами, где ты шляешься. — Мать изобразила манерный голос: — Конец второй четверти не за горами, у вашей дочери куча неудов, а она ни мычит, ни телится.

— Не пробовала не брать трубку?

— Чтобы твоя классуха приперлась ко мне домой? Нет уж, у меня есть выход получше: чтоб завтра была в школе! Поняла меня?

— С разбитым лицом? Нет, спасибо.

— Как же ты меня уже задолбала, кто бы знал! Хочешь по-плохому? Будет тебе по-плохому! Если завтра не явишься в школу и не отсидишь все занятия, первым же поездом отправлю тебя в Мурманск к твоим дорогим родственникам. Ты знаешь — я это сделаю.

— Давай. Я выйду на первой же остановке.

— Хорошо, что предупредила, смекалистая ты наша. Значит, поедешь с Альбертом. Так даже лучше. Он передаст тебя прямо из рук в руки. И уж поверь мне: жизнь там малиной тебе не покажется!

За свои пятнадцать Люба хорошо усвоила, что угрозы матери никогда не бывают пустыми. Она легко могла не выполнить какое-нибудь свое обещание, но, пообещав наказать дочь, всегда претворяла это в жизнь. А к родителям отца Любе было никак нельзя. После того, как тот пьяный разбился на машине, они перевезли его тело на родину, в Мурманск, и сами тоже решили вернуться жить туда. Дед в Любе души не чаял, а вот у бабки после потери сына совсем съехал шифер. Она начала ненавидеть единственную внучку просто потому, что та похожа на свою мать. После похорон отца, когда Любе было всего восемь лет, бабка схватила ее и прошипела: «У тебя лицо убийцы! Ты убила своего отца!».

Любе вспомнилось, что, когда она в последний раз говорила с дедом по телефону, бабка даже не захотела с ней поздороваться. И если Люба вдруг переедет в Мурманск, двинутая старуха точно не даст ей житья.

«Еще отравит, пока дед на работе... — размышляла девушка. Казалось, мать только того и ждет. — Ну уж нет, хренушки вам».

***

Любе повезло — к понедельнику у нее еще немного спала опухлость и уменьшились фонари под глазами. Она надела большие солнцезащитные очки, чтобы совсем скрыть глаза, а остальную часть лица как могла замазала тональником.

В школе на нее косились, но никто ни разу не заржал. Знали, что это может быть опасно. Пашка Мовшин, чей пыл за неделю нисколько не охладел, подловил Любу в коридоре.

— Где была, Любка? Я скучал. Специально заставляешь меня страдать?

— Отвали, Мовшин. Не видишь, мне хреново?

— Да ладно тебе. Ты даже в таком виде — огонь. Может, потрахаемся?

— Может, и потрахаемся. — Не успела в глазах Пашки загореться надежда, как Люба тут же его обломала: — А, может, и нет.

В курилке активно обсуждалась тема драки Любы с Региной.

— Война, ты бы поаккуратнее, — сказала Карина. — Как бы этой суке не пришло в голову тебе мстить... Боязно за тебя как-то. Она ж как бойцовская натасканная псина. Еще подкараулит где-нибудь и переломает всю...

— Ей не придется меня караулить, — усмехнулась Люба. — Я облегчу ей задачу — найду ее сама.

В разговор вклинилась вездесущая Злата:

— Ты что, с ума сошла?? Она же тебя убьет!

— А кто сказал, что я буду драться с ней честно? Они били меня втроем и им было норм. Я совершила ошибку, когда пошла мстить ей один на один. Эта тварь заслуживает огрести от своих же методов. Вы меня знаете: я никогда не стану участвовать в разборках, где одна сторона оказывается в меньшинстве. Я всегда дерусь в одного. Но бритоголовая мразота — иной случай. Если ей не западло мочить меня, когда я одна, да еще на каблах и в юбке, то мне тоже не будет западло взять с собой помощницу.

— Я не пойду! — запричитала Жанка. — Люб, ты же знаешь, я в драках не сильна... возьми вон лучше Каринку.

— Ага, щас! Не пойду я драться с бабой-гренадером, она нас и двоих ушатает!

— Угомонитесь, а. Я имела в виду другую помощницу. Ваша помощь не потребуется. Отмудохаю гнерадершу, как ей и не снилось.

На уроке алгебры Люба села на свое старое место, подальше от учительского стола. Ей было ужасно стыдно показываться перед Романом в таком виде. После урока она одна из первых понеслась прочь из класса, но учитель ее окликнул и попросил задержаться. Чертыхаясь, Люба смиренно принялась ждать, пока все одноклассники свалят.

— Здравствуй, Люба, — сказал Роман. — Рад тебя видеть. Опять подралась?

— Скорее, это со мной подрались, — усмехнулась Люба и сняла очки. — Такие дела.

— Хотел предупредить: в среду на моем уроке будет присутствовать Людмила Витальевна, директор школы. Она хочет проконтролировать, насколько повысилась общая успеваемость класса. Эти данные необходимы для конкурса «Учитель года». Твои оценки здесь наиболее важны, ведь ты единственная из класса, кто уверенно шел на неуд по предмету. Надеюсь, ты будешь готова ответить у доски?

— Ага, — с неохотой кивнула Люба. Ей было дико обидно. Казалось, этому козлу вообще все равно, что с ней произошло, и как она себя чувствует. — Не переживай... Не переживайте, Роман Евгеньевич. Во время своего отсутствия я не переставала заниматься.

— Знал, что на тебя можно положиться. — Он похлопал ее по плечу и вышел из класса.

В назначенный день Любино лицо выглядело практически нормально. Это придало девушке уверенности, и она прекрасно справилась у доски.

— Войнило, я приятно удивлена, — сказала директриса. — Вот уж никогда бы не подумала, что ты у нас такая способная. Продолжай в том же духе. Хорошо учиться — гораздо лучше, чем уметь хорошо материться или драться.

— В точку, — поддержала Люба.

— Ты мне только скажи: что стряслось у тебя с лицом? Кто это сделал?

— Да никто, я просто упала.

— А тот, на кого ты упала, случайно учится не в нашей школе?

— Не, в шараге.

Весь класс заржал, а вместе с ним и сама Люба.

За оставшиеся до конца второй четверти дни Любе каким-то чудом удалось закрыть все двойки по остальным предметам. Таким образом, по алгебре и трудам ей поставили четыре балла, а по всем остальным предметам вышла тройка. Видимо, прознав о невероятных успехах дочери в учебе, за два дня до Нового года Любе позвонила мать.

— Можешь возвращаться домой, — сказала она.

— А могу и не возвращаться.

— Ладно тебе, перестань. У меня есть очень хорошие новости. Жду вечером дома.

Явившись домой, Люба узнала, что хорошими новостями оказались слухи о скорой свадьбе матери и хряка. Мать подслушала его разговор, когда он вышел в подъезд покурить. Хряк уверял своего друга, что в канун Нового года собирается сделать ей предложение и даже успел прикупить обручальное колечко. Люба так и не осмелилась показать свое истинное отношение к этой новости. Мать буквально порхала от счастья, и девушке не хотелось портить ей настроение. Пришлось сказать дежурное «поздравляю».

Глава 27

В канун Нового года мать разбудила Любу и скомандовала:

— Давай вставай! Нужно убраться в бабушкиной квартире. Все на тебе — я буду готовить. И смотри, чтоб нормально там прибралась! Как закончишь — пришлешь мне фотки в вотсапп.

— Да я задолбалась уже педорить эту хату! Что толку от этой уборки, если через пару дней там все возвращается на круги своя??

— Иди давай, не теряй время — уже полдень. Не успеешь прибраться к одиннадцати вечера — сама виновата. Будете значит вместе с бабушкой встречать Новый год.

— По-твоему, это справедливо? Что я одна там батрачу? Ты вообще-то ее дочь.

— Да, но квартира в центре города достанется тебе, а не мне. Поэтому изволь следовать уговору.

Люба взяла салаты и горячее, что мать передала бабушке, и отправилась в путь-дорогу. Но сперва она позвонила в квартиру Эдика Петрушина и приказала ему идти с ней.

— Э-э, Люб, — растерянно промямлил он через домофон, — но мы тут салаты режем... с мамой и бабушкой.

— Да ты им только мешаешь там, Петрушка. Не гони ерунду, отпросись на пару часов, без тебя они даже быстрее справятся. А вот я не справлюсь. Ты ж знаешь, какая там ситуация...

— Ладно, щас отпрошусь, — вздохнул Эдик.

***

В квартире был сущий ад. Дело усугублялось тем, что бабушка не позволяла выбрасывать хлам и ходила по пятам за своими гостями, проверяя, не собираются ли они посягнуть ли они на ту или иную вещь. Поэтому, чтобы сделать фотки для матери, девушке пришлось смухлевать. На пару с Эдиком они начали переносить хлам из помещения в помещение, тем самым освобождая пространство. Затем делали фото и заносили барахло обратно.

Люба заметила, что под бабушкиной кроватью уже образовались целые завалы из книг, журналов и коробок. Там же клубились огромные комья пыли. Пока Эдик отмывал на кухне плиту, девушка вытащила все из-под кровати, взяла ведро с водой и тряпку и принялась мыть пол. Воду пришлось менять целых семь раз, и только потом под кроватью наконец воцарилась чистота.

— Любочек, ты только все коробочки назад поставь, — сказала бабушка, заглядывая под кровать. — Так же, как они стояли!

— Ага. А если я вдруг поставлю одну на пару сантиметров левее, то все — прям катастрофа, да?

— Конечно! Я же знаю, где что стоит. Все должно быть по порядку, иначе я потом ничего не найду.

— Ба, под кроватью было столько пылищи, что вряд ли ты что-то там искала за последние десять лет. Может, выбросить эту макулатуру? А под кровать сложим барахло из коридора.

— Нет, — твердо сказала бабушка. — У каждой вещи должно быть свое место. Если, конечно, эта вещь действительно нужная.

— Ага, можно подумать, тут, — Люба указала на коробки, которые задвигала под кровать, — нужные вещи.

— Так и есть. В этих коробках — дневники нашей Любочки.

— Школьные что ли?

— Нет, ее личные записи.

— А чего в них такого интересного? Про секту что ли пишет?

— В них — вся ее недолгая жизнь, — голос бабушки задрожал, а в глазах заблестели слезы. — И про секту там есть, правда, не так много, как мне бы хотелось. По какой-то причине, за полгода до смерти Любочка перестала вести записи.

— Ну-ну, ба, не реви. Пойдем, я тебя лучше покормлю.

Накормив бабушку, Люба с Эдиком дали ей тазик с мандаринами, усадили перед телеком и отправились по домам.

***

После двенадцати Люба, Жанка, Каринка, Анжелка по прозвищу «Передок» и еще пара знакомых девчонок все вместе отправились в ночной клуб «Неон». Вообще, несовершеннолетним вход в клуб был запрещен, но охранники на входе были такие подпитые, что даже не заикнулись о паспортах.

За пару часов танцев и плясок девчонки тоже успели изрядно выпить и даже подрались с какими-то бабами, понаехавшими из соседней деревни. В итоге, все как-то внезапно передружились и объединились в одну большую компашку. В хлам бухая Каринка залезла на стойку возле диджейского пульта и принялась отплясывать дикие танцы. Диджей не остался равнодушным и, поставив за пульт какого-то дутого доходягу, снял Каринку со стола и понес в туалет. Минут через пятнадцать подруга вернулась на танцпол, довольная и с улыбкой до ушей.

— Вы там трахались что ли? — перекрикивая басы, заорала ей в ухо Жанка.

— Ну не сканворды же разгадывали!

— И че, как он?

— Вроде прикольный, — промурлыкала Карина.

— Подтверждаю, — сказала Анжелка, после чего взгляды девчонок переместились на нее. — Че вы все так уставились? Ну было у нас с ним как-то раз, чего такого? Я девушка свободная!

На танцполе было ужасно жарко, и Люба решила немного передохнуть. Взяв бутылку пива, она присела за свободный столик.

— Привет, Любка, — раздался над ухом Пашкин голос. Он взял стул и подсел к ней. — Скучаешь тут без меня?

Люба отхлебнула пива:

— Да капец.

— Я так и знал. Взял пацанов, и притащился с ними сюда. Такая дыра... Видишь, на какие жертвы я иду? И все ради тебя.

— Нормальный клуб, хрена тебе не нравится?

— Малышка, когда ты станешь моей, я покажу тебе, что такое нормальный клуб.

— Мовшин, иди лучше попляши. Кажется, твои пацаны тебя заждались.

— Я пришел сюда, чтобы сплясать с тобой. Уверен, так ты еще никогда ни с кем не плясала.

Внезапно на стол рухнуло тело. Люба узнала в нем Нинку, Пашкину бывшую. Тело приподнялось на ладонях и косым взглядом уставилось на них с Пашкой.

— Значит, все это время вы оба мне врали, да? Суки!

Девчонка она была красивая, но алкоголь превращал ее в омерзительное чудовище. Люба поморщилась и слегка отодвинулась в сторону от греха подальше. Еще не хватало разлить пиво. Словно предугадывая ее мысли, Нинка схватила полулитровый пластиковый стакан Пашки и плеснула содержимым ему в лицо. Пашка разразился трехэтажным матом, а Нинка накинулась на него с кулаками. Вздохнув, Люба встала из-за стола и отошла на безопасное расстояние.

Потасовка закончилась спустя несколько секунд — Пашка схватил свою бывшую за руки, завел ей за спину, а сам встал сзади, чтобы она не могла его лягнуть. Нинка сразу перестала сопротивляться и начала рыдать, захлебываясь слезами и соплями. По мнению Любы, вечеринка удалась на славу.

Глава 28

По слухам, бритоголовая Нинкина подруга куда-то свалила на зимние каникулы, так что Любе так и не удалось ее подловить. Это огорчало, но не сильно. Куда важнее было возобновить дополнительные занятия с Романом, чтобы все стало, как прежде. Люба опасалась, что, исправив двойки по алгебре, она рискует выбыть из числа учеников, нуждающихся в его помощи. Из-за этого чертового конкурса ему куда выгодней подтянуть уровень остальных двоечников, тем самым повысив свои шансы на выигрыш.

Наконец каникулы закончились, и Люба, чье лицо уже успело полностью зажить, первым делом направилась на поиски Шуйского. Она обнаружила его в кабинете.

— Роман Евгеньевич, — официально начала она, косясь на девятиклассников, потихоньку заполняющих класс, — наши занятия будут проходить также по средам и четвергам, или вы хотите перенести их на другие дни?

Роман еще не успел ответить, но по одному выражению его лица, Люба уже поняла, что его ответ ей не понравится.

— В третьей четверти у меня по расписанию очень плотный график, поэтому с тобой мы теперь будем заниматься раз в неделю — каждую среду в 17:30. Ты согласна?

Любе пришлось проглотить ком обиды и кивнуть. У нее не было выбора. Теперь придется изо всех сил стараться выжимать из каждой среды по максимуму, иначе дело дрянь.

У нее были высокие ожидания по поводу предстоящего занятия — накануне она весьма неплохо подготовилась, начитавшись в интернете советов бывалых женщин. Люба даже заготовила для Романа пару сюрпризов, от которых, по ее прикидкам, он должен был остаться в полном восторге. Но, явившись к назначенному времени в кабинет Шуйского, она сразу почуяла холодность, исходящую от него.

— Раздевайся, у нас мало времени, — сказал он, глядя на часы.

Он был груб с ней — грубее, чем обычно. И сильно торопился. Он даже не позаботился о том, чтобы подготовить ее к процессу. Ей было больно, но еще больше — обидно. Единственный в мире человек, которого она любила, просто снял с ней напряжение, а потом застегнул ширинку и ушел, не попрощавшись.

Люба шла домой и чувствовала себя использованной. Ей хотелось плакать, но злость сдерживала поток слез. На детской площадке, где ее в прошлый раз отмудохали три бешеные девицы, Люба заметила свет от экрана телефона и пару маленьких огоньков — кто-то курил. Вокруг не работало ни одного фонаря, но девушка слышала чьи-то негромкие голоса, по которым стало понятно, что на площадке находятся как минимум пять человек.

«А что, если это гренадерша пришла мне мстить? Ну уж нет, хрен тебе!» — подумала Люба и повернула обратно, чтобы пройти к своему дому другим путем. Еще не хватало снова быть избитой и окончательно потерять Романа. Нет, сейчас ей никак нельзя было драться. Месть Регине можно отложить на потом. Когда-нибудь паскуда обязательно огребет, а до тех пор пускай ходит и боится.

Домой Люба вернулась в поганейшем настроении. В прихожей она столкнулась с Альбертом, который собирался выйти на лестницу покурить. Прищурившись, он оглядел девушку с ног до головы и резюмировал:

— Будь я твоим учителем по математике, я бы не допустил тебя до занятий. Вышвырнул бы вон из школы.

— Будь вы учителем, вас бы самого вышвырнули. Там высшее образование нужно, а вы вряд ли сумели усвоить хотя бы программу средней школы. Там же дроби начинаются и все дела.

— А ты мне тут не хами! Том, — заорал хряк, — Тома! Тут твоя дочурка снова мне хамит.

— Не обращай на нее внимания, — крикнула мать в ответ. — Собака лает — караван идет.

— Скорее, боров хрюкает — караван идет, — усмехнулась Люба и ушла в свою комнату.

Глава 29

Как бы Люба ни старалась понять причины поведения Романа, как бы ни пыталась привлечь его разными штучками, о которых она бесконечно читала на женских форумах, результат был околонулевым. Пыл Романа охладел, и это было ясно как день. Теперь все их встречи проходили по одной схеме: он приказывал ей раздеться, сделать ему приятно, а потом в грубой форме расслаблялся за счет ее тела и покидал подсобку. Ему было все равно, готова ли она, не больно ли ей, испытывает ли она удовольствие. Он неизменно доходил до финала и просто оставлял ее одну. Когда Люба пыталась с ним заговорить, он отвечал, что у него слишком мало времени.

Наступила середина февраля. На следующий день после очередного унизительного занятия «алгеброй», Люба сидела на заснеженном крыльце курилки и обдумывала сложившуюся ситуацию. Было раннее утро, поэтому курила она в одиночестве. Чем больше девушка думала о Романе и его к ней отношении, тем больше начинала злиться. Настроившись на волну злобы, она продолжала по кругу гонять мрачные мысли в голове, распаляясь все сильнее. И в тот момент, когда к ней пришел долгожданный гнев, Люба наконец поняла, что делать.

На выходных она отправилась в мастерскую к Севе Краснову.

— У тебя есть какой-нибудь небольшой диктофон? — свесившись со стойки, спросила она.

— Ох, рыжь. Опять у тебя какие-то мутки... Для каких целей?

— Краснов, твое дело найти диктофон. Вот какая тебе разница, зачем он мне?

— Не бычь, Война, мне по барабану, что ты там мутишь. А спрашиваю потому, что одно дело, если тебе нужно любое записывающее устройство, лишь бы писало звук, а другое — если это устройство должно быть легким и незаметным. — Он поднял на нее глаза. — Если ты понимаешь, о чем я.

— А. Сорян, Краснов, ты прав. Мне нужно что-то полегче. Чтобы я могла прицепить это на скотч. Ну, скажем, под стол.

— Понял. Такого диктофона у меня нет, но его нетрудно сделать.

— Это как?

— Жопой об косяк. Условно говоря, нужна микросхема, чувствительный микрофон, аккумулятор, карта памяти и все — считай, устройство готово. А как я это все сделаю — уже моя забота. Ты ж все равно ничего не поймешь.

— Ладно, спасибо. Ну ты конечно голова. Сколько я тебе должна?

— Да, — отмахнулся он, — блок сигарет купишь, и в расчете. Заходи во вторник-среду, будет готово.

***

В начале следующей недели Люба узнала, что, помимо нее, на занятия к Роману ходит еще три человека. Оказалось, что среди этих троих — парень и две девушки, одна из которых — одноклассница Карины и Златы.

— И че, симпотная? — тут же оживилась Люба.

Она была на сто процентов уверена, что причина холодности Шуйского кроется в какой-то телке. И эта телка — явно не его скучная женушка-моржиха.

— Да какой там, — махнула рукой Злата. — Танька Камышева. Ты ее знаешь.

— А, — Люба вспомнила нескладную и странноватую Таньку, — та конченая что ли?

— Ну да. У нее два балла по пяти предметам за вторую четверть выходило. Еле-еле вытянули на трояк. Вот Шуй ее и записал. Походу, капец как хочет выиграть конкурс.

Люба вскинула бровь:

— Даже я умудрилась закрыть четверть на тройки, а меня не было хрен знает сколько. Ваша Камышева, конечно, то еще днище. А вторая телка кто, не знаешь?

— Такая жирная, огромная, постоянно ходит в дебильных сапогах. Хз, как ее зовут. У нее еще шуба синяя искусственная.

Жируху в синей шубе звали то ли Дашей, то ли Машей. Как бы то ни было, Люба немного успокоилась. Ни донная Танька Камышева, ни жирная Даша-Маша не могли привлечь Романа в сексуальном плане. И либо дело было в какой-то другой бабе, либо его поведение связано с посторонними обстоятельствами. К примеру, проблемы с моржихой, каждый божий день поджидающей его дома и в любой момент готовой разродиться мелким засранцем. Мало кто такое выдержит. Вот Роман и сломался. Но скоро все придет в норму. По крайней мере, Люба на это надеялась.

Глава 30

Надежды-надеждами, но в вторник девушка все же забрала у Севы диктофон. Получив инструкции по его работе, она направилась в школу и двусторонним скотчем прицепила устройство к задней поверхности стола в подсобке. По словам Севы, диктофон проработает около четырех часов, а затем вырубится. Этого времени как раз хватит, чтобы записать, чем там конкретно занимается Роман с одним из своих учеников. Люба решила, что теперь каждый будний день будет заряжать диктофон, а вечером приходить в школу и клеить его под стол.

На следующий день, уличив момент, она проникла в подсобку и забрала диктофон. Она не могла дождаться конца уроков, чтобы прийти домой, зарядить устройство и прослушать имеющуюся запись. Но прогуливать было никак нельзя.

После урока алгебры, на котором Шуйский даже ни разу на нее не взглянул, Люба дождалась, пока все выйдут, и подошла к его столу.

— Роман Евгеньевич, давайте поговорим?

— О чем? — он поднял на нее ледяной взгляд.

— О том, что между нами происходит.

— Между-нами-ничего-не-происходит, Войнило.

— А мне кажется, что происходит, и мне это ни хрена не нравится! — повысила голос Люба. — И либо вы сейчас со мной поговорите, либо...

Учитель схватил ее за запястье и сжал:

— Либо что? Продолжай.

— Либо я здесь все сейчас разнесу к чертям собачьим, понял?!

Стиснув челюсти, от чего его прекрасные скулы стали еще острее, Роман Евгеньевич направился к выходу и закрыл дверь на ключ. Затем он приблизился к Любе, схватил ее за волосы и поволок в подсобку. Там, продолжая удерживать ее в том же положении, он заговорил:

— Не вздумай мне угрожать, Любочка. Ты всего лишь маленькая тупая сучка, которая слишком много о себе возомнила. — Его голос был тихим и спокойным, но от его вкрадчивости становилось страшно. — А теперь покажи мне, насколько хорошо ты усвоила то, что я только что сказал. — Учитель опустил девушку вниз, вынуждая ее встать на колени: — Давай, Любочка, я жду.

Но Люба больше не собиралась это терпеть. Да, Шуйский был убийственно сексуален и хорош собой, но это не давало ему права так с ней обращаться. Ни один человек, будь он трижды красив, не стоит того, чтобы перед ним унижаться. Воспользовавшись тем, что Роман отпустил ее волосы, она вскочила на ноги.

— Срать я хотела, чего ты там ждешь, гандон! — заорала она. — Командовать будешь своей женой, я не твоя собственность!

Люба не планировала заканчивать свой монолог, но Роман не собирался ее слушать — покинув подсобку, он вернулся в класс.

— Эй, я не договорила!

Даже не глядя на нее, он сказал:

— Договорила. На этом наши индивидуальные занятия закончены. А теперь пошла вон.

Такая его реакция стала для Любы полной неожиданностью. Она была уверена, что, если покажет свой характер, ту особенную стервозность, из-за которой многие парни сходили от нее с ума, Роман Евгеньевич тоже не устоит и начнет сильнее ценить ее общество. Но она явно просчиталась. Теперь ему стало окончательно плевать на нее, и это прямо-таки бросалось в глаза. Все ее надежды и мечты сгорели в один миг. Молча взяв ключ со стола, она направилась к выходу.

Вернувшись домой, Люба сразу же поставила диктофон на зарядку, а пока он заряжался, легла на свою кровать и, с головой накрывшись покрывалом, отвернулась к стене.

— Э-э, му-у, Лю-ба! — начал блеять Филипп. — Му-у, а-а-а, э-у, бу-у, бу-у-у-у! У-у-у-у-у-у-у-о-о-о-а-а-а!

Какое-то время девушка терпела шум, но хватило ее ненадолго.

— Завали свой рот, тупой ублюдок! — повернувшись к брату, прошипела она. — Закройся на хрен, понял?

— Э-э-э-э-э-э-э-э-э, — обрадовался вниманию Филипп, — му-у-у-у-у-э-э-э-о-о-о-о-а-а-а-а!

После этого он засунул руку к себе в трусы и принялся теребить свои причиндалы. Все это он сопровождал невнятным блеяньем.

Еще день назад Люба вполне могла бы сдержаться, так как уже привыкла к подобному. Мать предупреждала ее, что поскольку Филипп вступил в фазу полового созревания, периодами он может вести себя не совсем корректно, и это нормально, учитывая его диагноз. Но сегодня настроение девушки было на редкость паршивым, и она просто не нашла в себе сил сдерживаться. У нее будто сорвало резьбу.

Услышав крики, Тамара ворвалась в комнату и застала Любу, избивающую ногами корчащегося на полу брата.

Даже будучи в состоянии аффекта, Люба все равно рассчитывала силу и била его несильно, выбирая для ударов наиболее безопасные места. Но, разумеется, мать не смогла оценить такую заботу. Обозвав дочь последними словами и выдрав ей клок волос, она с криками выгнала ту из дома.

Несясь вниз по лестнице с большой спортивной сумкой, Люба на ходу пыталась прикурить сигарету, чтобы унять дрожь во всем теле. Разумеется, бдительная соседка Инга была тут как тут. Распахнув дверь квартиры, она высунула свой любопытный нос на лестничную клетку и проорала вслед Любе:

— Твари!! Какие же вы твари! Задолбали скандалить! Чтоб вы там все друг друга поубивали! Надеюсь, вся ваша ненормальная семейка сгорит в аду!

Люба не осталась в долгу:

— Надеюсь, ты снова начнешь бухать и сопьешься к хренам собачьим, овца.

Глава 31

У Любы не было настроения для тусовок, поэтому после уроков она сразу шла к бабушке. Выходные не стали исключением. Встав утром в субботу, девушка пошла на кухню, открыла форточку и принялась курить одну за другой. Проснулась бабушка и начала жаловаться на сквозняк — пришлось закрыть форточку, накинуть куртку и выйти курить на лестницу.

Люба просто не могла остановиться. После четвертой сигареты ее затошнило, но тошнота казалась благодатью — хотя бы отвлекала от навязчивых мыслей.

Хлопнула подъездная дверь, и вскоре на лестнице показалась бабушкина соседка, которая раньше всегда ходила в паре с хрюкающим бульдогом. Сейчас бульдога при ней не было, зато были два белых пуделя: один здоровый, как конь, с цирковой стрижкой; другой — мелкий, размером с болонку. Того, который был похож на циркового, старуха вела на поводке, а второй сидел у нее на руках. Картина была презабавная.

— А, это ты, — сказала соседка. — Расскажи-ка мне, почему с середины этой недели ко мне в квартиру перебежала уйма тараканов и каких-то мелких жучков? Раньше они появлялись в более ограниченном количестве, и я научилась их изживать, а сейчас — это просто ужас какой-то!

— А где бульдог?

— Сенечка помер.

— Не выдержал вашего общества?

Бабка не оценила иронию:

— Нет, от старости. Ему было уже восемнадцать лет... Такая потеря для меня и Сергея Яковлевича...

— Да что-то не похоже, — Люба кивнула на двух пуделей. — Смотрю, вы с Сергеем Яковлевичем быстро нашли почившему Сенечке замену.

— Слушай, хамка, — взбеленилась старуха, — не морочь мне тут голову! Я спрашиваю, откуда у меня столько тараканья?? Почему они все бегут ко мне??

— Без понятия. Может, у них там случился государственный переворот или гражданская война — вот часть населения и решила мигрировать. Не нервничайте, это же естественное явление.

Затушив сигарету о ступеньку, Люба оставила соседку и ее пуделей обдумывать услышанное.

Ближе к полудню бабушка засобиралась на поиски очередного хламья, а Люба приступила к уборке. Худо-бедно приведя в порядок кухню, она решила передохнуть. Заняться было особо нечем — записи с диктофона, сделанные в среду, четверг и пятницу, она уже давно прослушала. На них не было ничего интересного — судя по всему, Роман действительно подтягивал дебилов по алгебре. Он и его ученики даже не заходили в подсобку, из-за чего было едва слышно, о чем они говорят. Но тех обрывков фраз, что таки удалось уловить, было вполне достаточно — речь там всегда шла об алгебре.

От скуки Люба включила телек и тут вспомнила о теткиных дневниках, что хранились в коробках под бабушкиной кроватью. В сумме там обнаружилось четыре толстых тетрадки. Отыскав самый первый дневник, девушка погрузилась в чтение. Почерк у тезки был почти что каллиграфический, так что читались записи довольно быстро.

Тетка Люба была на редкость романтичной и тонкой натурой: писала стихи, играла на пианино, посещала кружок изобразительного искусства. Она была добрым и сострадающим человеком. Подкармливала бездомных животных, покупала еду малоимущим, а еще помогала местным пенсионерам: убиралась у них дома, приносила продукты по списку, делала мелкий ремонт, типа замены лампочек и прочистки труб. А еще она верила в настоящую любовь до гроба. Правда, никто из парней ее не привлекал — слишком грубыми и неотесанными казались ей местные ребята. Тетка мечтала найти человека с большим сердцем, доброго, чуткого и понимающего. Она верила, что однажды обязательно такого встретит. А до тех пор хранила невинность.

Ее сестры были полной противоположностью. Старшая, Катерина, занималась мелким грабежом, состояла на учете и держала в страхе весь район. Легко могла неделями не появляться дома. Младшая, Тамара, с тринадцати лет пила, курила и водилась с парнями. Тете Любе было грустно осознавать, что сестры пошли по кривой дорожке, но никакого влияния она на них не имела. Даже на младшую. Тома, не стесняясь, посылала ее на три буквы и творила что хотела. В своих записях тетка признавалась, что даже побаивается младшую сестру. «Есть в Томиных глазах что-то чужое, злое, неправильное, подлое, — писала она. — Как будто внутри нее живет тьма».

А еще теть Люба была глубоко верующей и регулярно посещала церковь. Именно там она и познакомилась с Яной, той самой девушкой, которая впоследствии сиганула с балкона вслед за ней. Знакомство состоялось где-то на середине второго дневника. Ничего не значащий обмен дежурными фразами внезапно перерос в полноценную беседу. Оказалось, что девушки живут в одном районе, так что домой они отправились вместе. Теть Люба отметила, что с Яной у них сразу возникла особенная связь. У них было много общего: обе верили в бога, предпочитали классическую музыку, играли на музыкальных инструментах, любили поэзию, животных и природу. А еще обе девушки были очень одиноки. С того самого дня они больше не расставались и всюду ходили вместе.

Однажды Яна позвала Любу на лекцию одного очень известного в узких кругах духовного лидера. Звали его Богдан Добровольский и, по словам Яны, человеком он был необычным, мудрым и глубоким, обладал богатым внутренним миром и большим жизненным опытом.

— А о чем лекция? — спросила Люба.

— О правде. Она так и называется: «Лекция о Правде», — Яна показала подруге буклетик с краткой информацией о мероприятии. — Вообще на его лекции очень непросто попасть — места всегда ограничены. Но нам с тобой повезло — одна из прихожанок церкви дала мне приглашение, а я выпросила у нее еще одно, для тебя.

— Ян, странно все это, — задумчиво вертя буклетик в руке, проговорила Люба. — Похоже на какую-то секту.

— Нет, ты что! — замахала руками Яна. — В сектах сидят еретики, антихристы. А Богдан Добровольский — верующий христианин. Кроме того, его община никогда не вымогает у людей деньги, любая помощь — исключительно на добровольных началах. Людмила, та прихожанка, мне все подробно рассказала. Люб, думаю, нам стоит туда сходить. А если вдруг что-то пойдет не так, мы всегда сможем уйти — никто насильно держать не будет.

Слова подруги показались Любе убедительными, и она решила согласиться. Впоследствии тот день, когда она впервые побывала на лекции Богдана Добровольского, тетка отмечала, как один из самых важных дней в своей жизни. Слова этого человека полностью перевернули ее мир. Она наконец поняла, почему с самого детства чувствовала, что что-то не так, что все вокруг какое-то неправильное, а люди — бессердечные подонки, ведомые лишь своими низменными желаниями. Хорошие люди встречались тоже, но девушка видела, как тяжело им противостоять общепринятой парадигме, как они теряют последнюю надежду на лучшее и увядают на глазах. Богдан стал первым человеком в ее жизни, который смотрел правде в глаза и не боялся доносить ее до окружающих. Он был тем, кто вполне мог изменить мир к лучшему.

Тетка даже привела небольшой отрывок с той самой первой лекции «О Правде», который так запал ей в душу, что она запомнила его от и до:

Вы здесь, а значит, вы — в числе тех немногих людей, которые более не желают просыпаться во тьме. Не хотят слушать, что им вещают вечно гнилые умы. Не собираются потворствовать всемирной лжи. В глазах каждого из вас я вижу лишь одно желание: наконец проснуться и увидеть свет.

Да, путь к свету тернист и тяжел. Не каждый сумеет дойти до конца. Но тот, кому это удастся, познает истину всего сущего. Истина — и есть тот самый свет, который ищет каждый из вас. И я проведу вас по этому тракту, обложенному трупами потерявших всякую надежду. Трупами тех, кто так и не познал свет. Очищу ваши души от скверны, дарую свободу и правду. Вы будете жить, а не существовать. Отныне вы — Агнцы Света. Вы есть Истина.

Община, как ее называл сам Богдан Добровольский, действительно не вымогала из людей деньги, и после лекции Люба с Яной смогли свободно покинуть помещение. Но девушки были так впечатлены услышанным, что впоследствии сами вернулись в деревню, где располагалась община, и вступили в ряды «Агнцев света». Вступление было бесплатным, но пока девушки оставались жить в городе, их роль в общине оставалась минимальной. Они не могли лично поговорить с Богданом, не знали никаких подробностей о жизни общины, их мнение не учитывалось в голосованиях и принятии решений. Поэтому через какое-то время подруги собрали вещи и переехали в деревню. Там они стали по-настоящему счастливыми и свободными.

«Да уж, — подумала Люба, — котелок у тетки и правда варил неважно. Неудивительно, что все считали ее недалекой».

Было не понятно, что тетка подразумевала под словом «свобода», ведь в секте Богдана Добровольского порядки царили похлеще, чем в концлагерях третьего рейха. Вся община просыпалась в четыре часа утра, шла во двор и обливалась холодной водой из колодца. Причем, происходило это в любое время года. Затем наступало время утренней зарядки. И то были не просто махи руками и ногами — люди отжимались, подтягивались на перекладине, качали пресс и приседали. При этом каждый член общины, в зависимости от пола, должен был выполнить определенный норматив. В противном случае, человек оставался без завтрака. Ближе к обеду ему предлагалось пересдать спортивный зачет. Если и на этот раз его постигала неудача, то он снова оставался без еды. Вечернее время было последним шансом сдать норматив, но мало у кого это получалось, учитывая, что весь день в желудке не было ни крошки. Таким образом, люди могли не есть по несколько суток. Потом их все равно кормили, но при этом стыдили перед всей общиной за слабость воли и духа.

В силу молодости, у Яны и тети Любы почти всегда получалось уложиться в норматив, а вот людям старшего поколения приходилось несладко. Но, как стало понятно из теткиных записей, некоторые люди были освобождены от спортивной повинности и закаливания. За что их наделяли подобной привилегией, тетка понятия не имела.

«Чего тут думать-то? — мысленно качала головой Люба. — Хаты свои на ушлого Богданчика переписывали, а они им за это — освобождение от физры».

Далее по тексту становилось понятно, что желающих получить от Добровольского ту или иную привилегию было предостаточно, потому как через какое-то время он отгрохал себе роскошный трехэтажный особняк. Причем, воздвиг он его в живописном месте на берегу реки, подальше от общины, сплошь состоящей из простеньких деревянных срубов.

После изнурительной утренней зарядки люди шли в столовую, где получали скудный завтрак. Далее все отправлялись работать. Кто-то ехал в город и до самой ночи продавал там масло, яйца, сыр и молоко, которые производились на ферме в общине. Кто-то отправлялся на свою обычную работу. Читая эти строки, Люба даже не сомневалась, что потом зарплата этих людей отправлялась Богдану карман. Остальные либо работали с животными на ферме, либо занимались производством молочных продуктов, либо хлопотали по дому. Среди последних был и тетка с подругой. Они готовили еду, стирали и убирали в помещениях. И все это забесплатно. За свой труд они получали только членство в общине, койку-место и пропитание.

Только несколько человек были вхожи в дом самого Добровольского. Эти люди считались элитой общины. К ним прислушивались, их уважали и боялись. Всего у царя сектантов имелось четверо слуг: две домоправительницы, кухарка и личный секретарь. Всем остальным было запрещено даже заходить на его участок.

Но потом Богдан придумал новую систему поощрений. По итогам месяца формировался рейтинг людей, которые внесли наибольший вклад в развитие общины. И лучшие из лучших получали возможность попасть к царю в дом на личную аудиенцию. После этого люди начали вкалывать, как проклятые, лишь бы угодить своему главарю. В течение трудового дня люди нередко падали в обморок, от нервного и физического истощения — всем до жути хотелось побеседовать с Богданом в его хоромах. В числе этих ненормальных была и тетя Люба. Несколько месяцев напряженного труда и бессонные ночи принесли свои плоды, и девушка таки добилась своего — стала лучшей среди женщин, работающих в жилых помещениях общины.

И вот настал час Икс, когда тетку пригласили к Добровольскому в дом. Она надеялась получить от него ответы на мучившие ее вопросы о мирском бытие, пофилософствовать вместе с ним, ей хотелось озвучить некоторые свои предложения по улучшению жизни в общине и все такое прочее. Но вместо этого вопросы задавал сам Богдан. Спрашивал ее о семье, увлечениях и мечтах. Девушка была до глубины души поражена, насколько чутким оказался их идейный лидер. Он умел слушать и слышать, мог поддержать и подбодрить. А самое главное — ему действительно были интересны ее мысли. В тот день они проговорили почту всю ночь, а когда прощались, Богдан предложил ей зайти к нему завтра. Через некоторое время девушка и вовсе стала пропадать у него целыми днями. Многим в общине это не нравилось. Женщины ей завидовали, мужчины считали ее греховной совратительницей преподобного, все остальные просто шептались за спиной. Узнав об этом, Богдан переселил тетку к себе, освободив ото всех обязанностей по хозяйству. А позже ей удалось уговорить его взять к себе и Яну. Таким образом, та стала его третьей по счету помощницей по дому. Все были счастливы. Не прошло и пары недель с момента начала тесного общения тетки с Богданом, как она по уши в него влюбилась.

Дочитав второй дневник тетки до конца, Люба сделала перерыв на перекур и уборку. После вернулась бабушка, и чтобы ее лишний раз не нервировать, девушка решила отложить третью часть на воскресенье.

Глава 32

Третий теткин дневник по-настоящему шокировал Любу. И не потому, что та лишилась невинности с сорокалетним сектантом. Это как раз было вполне предсказуемо. Вряд ли престарелый изврат отказался бы от молоденькой девственницы. Чего она никак не ожидала, так это появления в истории своей матери.

Перед тем, как переехать жить к «Агнцам истины», тетке пришлось придумывать легенду для своей семьи, потому как устав общины запрещал посвящать родственников в дела. Тетка сообщила, что переезжает, дабы было проще добираться до молочного комбината, на котором ей предложили неплохую должность. Якобы путь туда неблизкий, так что куда лучше ей будет жить в деревне неподалеку. Услышав эту историю, бабушка спокойно отпустила дочь в свободное плаванье. В отличие от двух других сестер, «Любочка была славной девушкой и априори не могла замышлять ничего плохого».

Беда пришла откуда не ждали: однажды тетка и Яна отправились позагорать на берегу реки. Там их заметила Тамара, младшая Любина сестра, которую привез на речку очередной хахаль.

— Ого, вот так встреча! Пригласишь в гости на чай, Любка?

— Нет, Тома, я не могу, я же не одна живу... У нас там сейчас куча народу — другие сотрудники комбината — нам с тобой даже присесть некуда будет. — Люба нервно засмеялась. — Такая вот одна большая коммуналка. Тесно, конечно, но куда деваться.

Сделав вид, что поверила, Тамара вернулась к компании своего парня. Уходя с речки, Люба с Яной даже не заметили, что она следовала за ними по пятам до самого особняка Богдана. А на следующий день она подловила Любу, когда та вышла за ворота.

— Привет, сестренка, — сказала Тамара. — Неплохая у вас тут коммуналка. Может, все-таки пригласишь на чай?

— Ой, да ведь это я так, в гости к подруге зашла, — издала нервный смешок Люба. — Мой дом в другой стороне.

— Хорошо. Тогда пойдем, покажешь. Я ведь должна знать, где ты живешь. Мало ли что случится, а ты все-таки моя старшая сестра. На Катьку, сама знаешь, положиться нельзя, она дома неделями не появляется. — Заметив, как занервничала Люба, как остервенело та теребит платочек в руке, Тамара удовлетворенно улыбнулась. — Давай так: ты расскажешь мне все как есть, а взамен я пообещаю, что наша матушка ничего не узнает. А то видишь ли, в последнее время она что-то сильно за тебя волнуется. Уже собирается сама приехать в деревню и убедиться, что с тобой все в порядке.

Делать было нечего и, не вдаваясь в подробности, Люба рассказала, что живет и работает в трудовой общине, которая занимается сельским хозяйством. Но, несмотря на юный возраст, Тома не была глупа. Девочка задала сестре вполне резонный вопрос:

— Если все так безобидно, то к чему вся эта секретность? Зачем было врать маме, что ты работаешь на комбинате и снимаешь половину дома на пару с подругой? Что-то здесь не сходится, Любка. Но, если ты не хочешь рассказывать, то поехала я тогда домой. Как раз мама сегодня выходная...

Тетя Люба поняла, что малявка прижала ее к стенке, так что пришлось рассказать правду и показать дома, принадлежавшие общине. Она пыталась утаить детали, но Тамара не унималась, пока не получила всю информацию об «Агнцах истины». Наконец, удовлетворившись услышанным, сестра уехала домой.

Тетка уже было успокоилась, что ее тайна останется тайной, но через некоторое время Тамара вернулась в деревню и, тряся невесть откуда раздобытым буклетиком, настойчиво попросила взять ее на одну из лекций. Правила общины запрещали присутствие несовершеннолетних на своей территории, так что тетке пришлось соврать, что сестре уже есть восемнадцать.

— Теперь я поняла, почему столько народу ходят на эти дурацкие лекции, — сказала Тамара, когда Люба провожала ее после лекции до автобусной остановки.

— Неужели тебе совсем не понравилась лекция Богдана Емельяновича?

— Лекция — совсем не понравилась. А вот Богдан Емельянович — другое дело. Он, конечно, странноват, но вещает интересно. Его хочется слушать, и при этом не так важно, о чем именно он говорит.

— Тома, ты что?? — ужаснулась Люба. — Ему сорок два года, он взрослый мужчина!

— Ну и?

— Тебе всего пятнадцать!

— А тебе двадцать. Для тебя он тоже староват. Но ведь это не мешает тебе с ним трахаться.

Люба еле сдержалась, чтобы не залепить нахалке пощечину. Ее остановило чувство страха: откуда сестра обо всем узнала?

— Что, — усмехнулась Тамара, — гадаешь, как я так быстро все просекла? Это было элементарно. Я видела, как ты на него смотришь, как он смотрит на тебя, и как на вас обоих пялятся все остальные. Все тамошние бабы готовы с говном тебя сожрать. Их завистливые рожи кричат о вас с Богданом громче всяких слов.

Люба, которая никак не ожидала такой проницательности от младшей сестры, не выдержала и расплакалась.

— И теперь ты будешь меня этим шантажировать, да? За что ты так со мной? Почему я просто не могу быть счастлива с мужчиной, которого люблю? А я ведь правда люблю его, Тома.

— Не мороси, сеструха. — Тома примирительно положила руку Любе на плечо. — Не собиралась я тебя шантажировать. Мать инфаркт хватит, если она обо всем узнает. Ведь Любочка, — девушка принялась карикатурно изображать тон матери, — моя единственная радость, мой свет в оконце! И, в отличие от вас, двух идиотин, ее ждет самое светлое будущее. Так что нет, Любка, я ничего ей не скажу. Но у меня есть одна малюсенькая просьба: запиши меня в вашу секту. Буду иногда заглядывать на огонек.

— Том, они же потребуют твои документы, — ужаснулась Люба.

— Ну придумаешь что-нибудь, ты же здесь первая Леди.

Слова сестры оказались так приятны слуху, что тетка сразу зарделась.

— Том, даже если мне удастся обойти этап с документами, тебя все равно не примут. Чтобы вступить в общину, нужно пройти обряд посвящения. Без этого точно никак — обряд всегда проводит сам Богдан. А он очень щепетилен и не допускает огрехов.

— Господи, — закатила глаза сестра, — ты можешь человеческим языком объяснить, что будет на том обряде?

— Богдан будет задавать вопросы по нашему уставу. Там несколько тысяч пунктов. Нужно знать наизусть их все. Одна ошибка и все — он тебя не примет.

— Ну вызубрю я этот устав, какие проблемы? Как буду готова — сообщу.

— Том, зачем тебе все это? Ты еще такая молодая — тебе бы сейчас развлекаться, веселиться со сверстниками, познавать мир... Духовная община — не место для игр. Люди приходят сюда в поисках ответов, и ты явно не из их числа. Неужели тебе так сильно понравился Богдан, что ты готова пойти на такие жертвы?

— Дался мне этот дед, — отмахнулась Тамара. — Оставь его себе. Он, конечно, неплохо так ссыт в уши, но я не совсем сумасшедшая, чтобы всерьез его захотеть. У него там уже небось даже после Виагры — максимум на полшестого. Мне понравился патлатый чувак, который раздавал бумажки с молитвами. Руслан, кажется. Вот у него наверняка стояк что надо.

— Руслану двадцать восемь, и он женат!

— Ну и что? Кому станет хуже, если мы с ним перепихнемся разок-другой?

Как тетка ни пыталась уговорить младшую сестру не делать глупостей — результат был нулевой. Пришлось пойти на ухищрения и записать ее на обряд посвящения. Как и обещала, Тамара таки вызубрила устав «Агнцев истины». Но, видимо, недостаточно хорошо, потому что не ответила Богдану на целых четыре вопроса. Но тот все равно дал добро, и она стала полноправным членом общины. Тетка была уверена, что поблажку Богдан сделал только ради нее. Он искренне ее любил, и она чувствовала это всем своим существом.

Став одной из «Агнцев истины» Тамара продолжала жить в городе, время от времени посещая лекции и собрания. Иногда она даже помогала остальным по хозяйству. Тетка подозревала, что сестра таки добилась своего и охмурила Руслана. Тот даже не подозревал, что совершает уголовное преступление, поскольку был убежден, что Тамара уже совершеннолетняя. В этом не сомневался даже сам Богдан, ведь девушка действительно выглядела гораздо старше своего возраста. Тетке было горько от мысли, что она обманывает любимого, но иного выхода она не видела. Несмотря на юный возраст, Тамара была расчетливой, хладнокровной и потому опасной. Тягаться с ней означало неизбежно проиграть.

***

Первое время все шло хорошо, и тетка окончательно успокоилась. Но, как выяснилось позже, она сильно просчиталась, решив, что младшая сестра больше не несет никакой угрозы.

Все началось с того, что Тамара начала периодически захаживать в особняк Богдана, пользуясь своим родством с «первой леди» общины. Первые два раза она просто пила чай и потом уходила, но в третий свой визит она попросила показать ей дом. Богдан дал добро, и тетке пришлось проводить для нахалки целую экскурсию, отвечая на ее бесконечные вопросы. Видимо, выяснив, что хотела, Тома на время притихла. Но то было затишье перед бурей.

За несколько дней до своего сорокапятилетия Капитолина Никаноровна попросила Любу приехать в гости и остаться до самого торжества. Тетка была уверена, что младшая сестра тоже будет помогать готовиться к празднику, но той и след простыл. Пару дней она вообще не ночевала дома, явившись только к юбилею матери.

— Где ты была? — спросила ее тетка.

— Оставалась у Таньки с ночевкой, а что за допрос? Между прочим, мама была в курсе. Она сама меня отпустила.

Вроде бы обвинить сестру было не в чем, но Люба все равно никак не могла избавиться от странного предчувствия, что та что-то утаивает. Эти подозрения усилились, когда, вернувшись в деревню, тетка застала Богдана в ужаснейшем настроении. Раньше она никогда не видела его таким. Он был каким-то нервным, постоянно о чем-то напряженно думал и на всех срывался. На все Любины вопросы он неизменно отвечал, что все в порядке, или вовсе уходил от ответа.

Однажды утром тетка проснулась от того, что Богдана не было в кровати. Он страдал бессонницей и вполне мог встать ни свет, ни заря, чтобы помедитировать на заднем дворе. Но, выйдя на веранду, Люба не застала любимого за медитацией. Зато услышала отдаленные голоса двух людей, о чем-то беседующих на повышенных тонах. Девушка накинула халат и направилась к концу участка, на звук. Встав вплотную к высокому забору, она приложила ухо к его холодному металлическому покрытию и стала вслушиваться. По ту сторону забора был пустырь, заросший длинными сорняками. Там и находились двое споривших. Узнав голоса Богдана и Тамары, тетка вся похолодела внутри. Как назло, из-за ветра было практически невозможно разобрать, о чем шел разговор. А выходить на пустырь не имело смысла — ее бы сразу заметили. Тетка понятия не имела, что происходит, но нутром чуяла — ничего хорошего от Тамары ожидать не стоит.

Когда Богдан вернулся в дом, тетка сделала вид, что ни о чем не подозревает. Он бы все равно не сказал правду, иначе зачем ему вообще было скрывать свое общение с Тамарой? Промолчав, девушка сохраняла хотя бы мизерный шанс разузнать обо всем наверняка. Она решила, что обязательно улучит удобный момент и проследит за Богданом или младшей сестрой, пока те ни о чем не подозревают. На этом третий дневник подошел к концу.

Люба чуть не взвыла от досады. Она полезла на антресоль, где хранились документы, в надежде отыскать там продолжение теткиных записей, но потерпела неудачу. В куче бумаг и старых фотоальбомов не нашлось ничего, что бы могло пролить свет на теткину гибель. Люба была так зла, что готова была собрать весь хлам, заполонивший бабушкину квартиру, и сжечь его за домом ко всем чертям. Бабушку бы наверняка хватил удар, но в тот момент Любе было на это плевать. Собрав остатки самообладания, она схватила пачку сигарет, накинула пуховик и спустилась на этаж ниже, чтобы покурить.

После второй сигареты девушку немного попустило, она принялась рассуждать. В третьем дневнике тетка ни словом не обмолвилась о своей беременности, значит, забеременеть она на тот момент еще не успела. Кроме того, в самых последних записях описывалась осень, а умерла она в середине весны. Ну и основное: третий дневник был исписан до конца, а значит, тетка наверняка завела следующий. Но куда она его спрятала? А что, если продолжение истории осталось в особняке Богдана? Любе не давала покоя мысль, что она может так и не узнать всю правду о своей матери и причинах теткиной смерти. Это казалось ужасной несправедливостью.

«Представляю, каково было бабуле, когда она прочла третий дневник, а четвертого не нашла, — подумала девушка. Ей стало безумно жаль бабушку. Мало того, что та потеряла свою Любочку, так еще все эти годы винила в ее смерти младшую дочь. — От такого у кого угодно крыша поедет».

На лестнице показалась старуха с пуделями. Как и в прошлый раз, одного она вела на поводке, а второго несла на руках.

— Че, как там тараканы? — поинтересовалась Люба. — Обживаются?

— Посмотрим, как ты будешь язвить, когда мы всем подъездом соберем подписи и пойдем к участковому с заявлением на твою бабушку.

— Да мне-то что? Это же вам ходить туда-сюда, жопу морозить, а не мне.

— Ничего-ничего. Жопу, как ты изволила выразиться, поморозить придется, твоя правда. Но зато потом, когда Капитолину наконец выселят, мы все заживем как в раю. Ни тебе тараканья, ни жуков, ни мошек, ни мышей — красота!

— Вам вот уже вроде больше двухсот лет, — закуривая третью сигарету, проговорила Люба, — а все витаете в облаках. Никто из-за каких-то тараканов мою бабушку выселять не станет. Так что жопу вы собираетесь морозить чисто за идею. Но это ваше дело. Я ж все понимаю: в вашем возрасте заняться особо нечем, кроме как потусоваться в поликлинике, погулять с псиной и пособирать подписи.

Бабка развернулась на каблуках, напоследок заявив:

— Мы еще посмотрим, за кем будет последнее слово.

Люба расхохоталась, заставив циркового пуделя вздрогнуть от неожиданности:

— А чего тут смотреть? Уж всяко за пастырем на ваших похоронах.

Вернувшись в квартиру, девушка принялась складывать документы обратно на антресоль. Одна папка была так переполнена, что в процессе уборки из нее вывалилась целая стопка бумаг. Присев на корточки, Люба подняла самую первую из них. Старый потрепанный на вид документ оказался правом на собственность. Согласно нему, в данный момент квартира находилась в общей собственности у матери с бабушкой, но никак не у Любы. А ведь мать все это время чуть ли не божилась, что уже давно переписала квартиру на дочь. Она вспоминала об этом каждый раз, когда Любе не хотелось идти убирать у бабушки хлам. Выругавшись, девушка снова схватила пачку сигарет и пошла курить в подъезд.

Вечером Тамара позвонила дочери и позвала ту обратно. Люба была уверена, что мать сменила гнев на милость не просто так — наверняка просто задолбалась обходиться без помощи халявной няньки для сына-дегенерата.

Вернувшись домой, Люба не стала скандалить с матерью из-за квартиры, решив дождаться более удобного момента. К примеру, когда мать в очередной раз отправит ее разгребать хлам у бабушки.

Глава 33

Всю следующую учебную неделю Люба исправно клеила диктофон под стол в подсобке, но новые записи ничего ей не дали. На них Роман действительно занимался с учениками алгеброй и ничем больше. Это обнадеживало. Значит, еще не все потеряно. Девушка решила понаблюдать за учителем еще одну неделю и, если так ничего и не обнаружит, попробовать с ним помириться. Все это время Люба не забывала о Регине, но месть этой суке пришлось отложить на неопределенный срок. Сейчас никак нельзя было рисковать своей внешностью. Сначала нужно решить все вопросы с Романом.

— Война, так получается, теперь ты вообще не будешь ходить к Шуйскому на допы? — спросила Злата во время перекура. — Почему ты отказалась? Тебе же так нравилось!

— Говорила же: перегорела я к нему. А смысл мне тратить время на занятия с таким душнилой, если с алгеброй у меня и так порядок?

В разговор вклинилась Карина:

— Девки, а вы заметили, какой мутный Шуй в последнее время? Веселый такой ходит. Как будто яйца всегда пустые. Я эту тему за километр чую. Наверняка потрахивает кого-то на стороне, пока Юлька не в состоянии.

— Да ну, брось, какой же он веселый? — удивилась Злата. — Обычный он. По крайней мере, лично я никаких изменений в нем не увидела.

— Ну ты и не трахалась еще ни с кем, чтоб на раз-два выкупать такие детали. — Карина выпустила кольцо дыма, вызвав восхищение у парней, стоящих неподалеку. — А я-то знаю, о чем говорю.

Любу бросило в пот. Неужели ее самые страшные подозрения окажутся верны? Каринка явно шарила в теме пустых яиц. Уж кто-кто, а она зазря не скажет.

— Я тоже не на опыте, -вклинилась Жанка, — но даже мне показалось, что он какой-то странный. Реально же лыбится постоянно. Такой счастливый весь. Я думала, это из-за малого. Ну, Шуй же, типа, скоро станет отцом и все такое.

— Не, — уверенно сказала Карина, — малой тут не при чем. Отцом он готовится стать уже давно, а счастливый начал ходить только последние пару недель. Юлька все такая же беременная, только жирнее и страшнее становится с каждым днем. Я бы еще поняла, если б она уже разродилась. Тогда да, он бы мог порхать по школе на крылышках счастья. И то только первые пару дней. Дольше эти крики, рыгаловки и памперсы ни один мужик не выдержит.

Злата начала спорить, но Люба была полностью согласна с утверждениями Карины. Да, в дело тут явно вмешалась какой-то оборзевшая дрянь. И нужно поскорее выяснить, кто она такая.

***

Вторая неделя слежки за Шуйским подходила к концу, а на диктофон Севы Краснова так и не попало ничего интересного. В четверг, в очередной раз отклеивая устройство из-под стола подсобки, Люба уже особо ни на что не надеялась. Она знала, что по четвергам на допы ходит стремный тип то ли из десятого, то ли из одиннадцатого класса. И причина внезапной радости Романа наверняка кроется не в нем. Так что, придя домой, девушка решила сначала поесть, а уже потом ставить диктофон на зарядку.

— Завтра сходи к бабушке, — сказала за ужином мать. — Относила ей с утра еду — у нее там опять бардак. И когда только успевает...

— Не хочу, — ответила Люба.

Тамара так удивилась, что даже не стала орать:

— С чего это вдруг? Есть такое слово «надо».

— А мне уже не надо.

— И квартиру тебе, значит, не надо?

— Квартиру надо, но где гарантии, что она реально достанется мне?

— Собственной матери не доверяешь? — Тамара выглядела оскорбленной до глубины души. — Тебе документ принести??

— Хорошо бы.

Альберт хотел было что-то сказать, но поперхнулся куриной ножкой и принялся кашлять, как больной чахоткой. Частицы его пораженной кожи тут же полетели во все стороны, в том числе, и в тарелки с едой. Глядя на его пунцово-красную рожу, Люба очень надеялась, что кость проткнет ему горло, и он наконец откинет свои кабаньи копыта.

— Хорошо, доченька, тварина неблагодарная, — запричитала мать, одновременно дубася хряка по спине. — Я принесу! Ткну этими документами тебе в морду! А потом перепишу квартиру на Филиппа. Будешь знать, как думать о матери плохо.

— Ага, давай, — зевнула Люба.

Она быстро помыла за собой посуду и пошла в свою комнату, пока хряк не откашлялся и не подлил масла в огонь. Чуть позже Тамара явилась к ней в комнату. Присев рядом на кровать, она проговорила:

— Ты видела документы, да?

— Бинго.

— Ну доча, это ж не значит, что я тебя обмануть хочу... Просто сама знаешь свою бабушку: у нее то одно, то другое. Мы с ней много раз хотели переписать квартиру, но она пока соберется — десять лет пройдет. Вот я и решила сделать все после ее смерти. Так оно будет проще. К чему нам сейчас эта бумажная волокита?

— К тому, что мне как-то надоело с двенадцати лет рыться в мусоре. За эти три года ты мне даже не помогла ни разу. Квартира же на меня записана, вот мне и убирать, да? Только оказывается, что все это время ты мне врала. Вот сама и убирай теперь. Я тебе больше не верю.

— Люб, ну неужели ты думаешь, что я способна нагреть свою родную дочь?

— Э-э, му-у-у-у, а-а-а! — раздалось с койки Филиппа.

— В точку, — сказала ему Люба.

— Хорошо, как скажешь, — наконец сдалась мать. — В ближайшее время займусь этим вопросом. Лишь бы ты была спокойна. Но знай: ты меня очень сильно оскорбила своими подозрениями. Не ожидала такого от собственной дочери!

Театрально взмахнув кистью, мать покинула комнату.

«И премию „Оскар“ получает Тамара Войнило!» — подумала Люба и, сунув наушники в уши, начала слушать сегодняшние записи.

Как и во все прошлые разы, ничего интересного там не было. Слышались отдаленные голоса Шуйского и его ученика, а затем занятие подошло к концу, и все стихло. Девушка перемотала запись до конца, ожидая услышать там всю ту же тишину, и чуть не подскочила от неожиданности — на записи были слышны звуки поцелуев! Дрожащими руками, Люба перемотала немного назад, а потом еще и еще, пока не нашла тот самый отрезок, с которого эти поцелуи начались. Она ожидала услышать имена или хотя бы голоса целующихся, но, похоже, эти двое начали целоваться сразу как вошли в кабинет. Из динамика раздавались только чавкающие звуки, а потом аккумулятор диктофона сел, и запись прервалась. Было неясно, кто с кем целовался, но Люба планировала это выяснить.

Глава 34

На следующий день, в полвосьмого вечера, Люба дождалась, когда кабинет алгебры покинет жируха Даша-Маша, а затем увидела, как Роман направляется в сторону учительской. Он был без своего портфеля, значит, пока не собирался домой. Возможно, ждал ту суку, с которой сосался вчера.

Забежав в подсобку, Люба отклеила от пальцев заранее заготовленные кусочки двустороннего скотча, включила диктофон и быстро закрепила его под столом. После этого она пошла домой. Оставаться в школе и караулить любовницу Шуйского не было смысла. Люба наверняка знала, что, увидев ее, не сможет сдержаться и вырвет ей все патлы. Вряд ли это поспособствует примирению с Романом. Скорее всего, после такого он окончательно с ней порвет. Нет, здесь нужно действовать по уму. Девушка решила, что сначала узнает имя соперницы и поймет, насколько Роман ей увлечен, а уже потом придумает, как развалить их союз.

В субботу она встала в семь утра и помчалась в школу, но там ее ждало разочарование — кабинет алгебры был заперт на ключ. Все ключи хранились в учительской, доступ к которой имелся только у охранников, так что Любе пришлось ждать аж до понедельника. За выходные она выкурила полторы пачки сигарет, моделируя в уме тысячи возможных вариантов развития событий на пятничной записи. Но по итогу ни один из них даже примерно не приблизился к реальности.

***

В понедельник, едва забежав домой, Люба поставила диктофон на зарядку и принялась ждать, нервно постукивая себя по коленкам. Наконец устройство ожило. Девушка подсоединила к нему наушники и включила запись.

Сначала в кабинет вернулся Роман. Были слышны его шаги, а затем наступила тишина. Через пять минут, которые показались целой вечностью, Люба услышала женский голос.

— Привет!

Судя по звукам, Роман тут же вскочил с места. Сначала он запер дверь на ключ, а затем принялся целовать ту тварь. Чавканье звучало приглушенно, но Люба все равно морщилась от отвращения. В перерывах между поцелуями эти двое о чем-то мило шептались, но было сложно что-либо разобрать. К счастью, потом они таки решили переместиться в подсобку, после чего стало прекрасно слышно каждый их вздох.

Около получаса Любе пришлось терпеть стоны, чавканья и дурацкие междометия — очевидно, парочка занималась страстным сексом. Причем, судя по звукам, Роман нехило так старался ублажить ту девицу. Это было обидно, ведь Люба ни разу не дождалась от него полноценной прелюдии. Ей хотелось перестать фокусироваться на каждом вздохе, доносящимся из динамиков, но у нее никак не получилось. Любой звук причинял ей душевную боль, которую было невозможно терпеть. Ей хотелось кричать и выть, но она продолжала сидеть на кровати с каменным лицом, боясь пропустить что-то важное. Наконец все закончилось.

— Ты такая красивая, — раздался голос Романа. Он говорил с такой нежностью, что у Любы все сжалось внутри. Она чувствовала злость и зависть, но куда сильнее в ней играло чувство собственной ничтожности. «Да кто же эта сука?!» — Я скучал. Очень скучал.

— Я тоже, — пропищал знакомый голосок. — Не хочу с тобой расставаться.

Снова началось мерзкое чавканье. Люба начала ерзать на кровати в жутком нетерпении. Этот голос... Она точно знает его обладательницу...

«Ну же, скажи еще что-нибудь!»

Но вместо нее заговорил Роман:

— Когда ребенку исполнится пара месяцев, я с ней разведусь, обещаю. Я сам так больше не могу. Каждый день я возвращаюсь домой, ложусь с ней в одну кровать и не испытываю к ней ничего, кроме жалости. Она носит моего ребенка, но я не хочу проводить в ее обществе больше пяти минут. Мне неинтересно, что она говорит или думает, но я вынужден все это слушать. Это и раньше было невыносимо, но теперь стало еще хуже. Я постоянно думаю о тебе, вспоминаю твой сумасшедший запах... Еще ни одна девушка не пахла так классно. Я даже не думал, что когда-нибудь смогу настолько потерять от кого-то голову. — Снова возникла пауза, и они начали целоваться. Спустя пару минут Роман продолжил петь дифирамбы: — У тебя очень красивые волосы... Такие мягкие... Никогда таких не видел. Злата, я люблю тебя.

— Что?! — заорала Люба. Из ее глаз полились слезы. Она вскочила, вынула наушники и швырнула диктофон на кровать. — Злата?? Ах ты чертова сука! Мразь!! Я убью тебя, падла!

Люба так орала, что соседка снизу начала долбить по батареям. Хорошо хоть, мать повела Филиппа на какие-то процедуры, а боров свалил по делам. Иначе скандала не миновать. А в том состоянии, в каком находилась девушка, она вполне могла покалечить и брата, и мать, и даже огромного Альберта. Попадись они ей под руку, вряд ли бы у них остались шансы уйти целыми и невредимыми.

Более-менее прийти в себя Любе удалось только после пяти с половиной сигарет. Ей по-прежнему было паршиво, но теперь, по крайней мере, она осознавала, что избиение Златы ни к чему хорошему не приведет. Придется взять себя в руки и запастись терпением. А для начала, неплохо бы дослушать диктофонную запись до конца.

— Я тоже, — прошептала Злата. — Это все так неправильно, так странно, но я ничего не могу с собой поделать. Я люблю тебя, Ром. Никогда так не любила. Теперь я тебя никому не отдам. Даже твоей жене.

«Ром?? Какого хрена ты позволяешь этой шалаве называть тебя по имени?? Почему мне нельзя было так же??»

— У моей жены нет шансов против тебя. Ни у кого нет. Я весь твой. А ты — моя. — Снова мерзкое чавканье. — Тебе правда было не больно? Ты же не обманываешь?

— Нет, ни капельки. Честно. Я и сама удивилась. Девчонки рассказывали мне столько ужасов о первом разе, а у меня все прошло так классно! Ты был таким нежным... Знаешь, когда в тот день я пришла домой... В общем, потом, ночью, мне хотелось еще. Я никогда не думала, что мне так повезет с моим первым.

«С каких это пор ты стал нежным, ублюдок??»

— Первым и единственным! — уточнил он.

— Да, первым и единственным!

— Я никогда не сделаю тебе больно, Злат. Только, если ты сама не попросишь.

Белобрысая сука захихикала.

— Сегодня мне уже хотелось попросить, но я застеснялась.

— Ты не должна стесняться, когда я рядом с тобой. Любое твое желание!

— Ром, я же неопытная. Не знаю, как это все делать правильно. Мне страшно показаться дурой.

— Расскажи, чего тебе сегодня хотелось?

— Ну... Я так не могу...

— Ну давай же...

Судя по всему, мудила принялся делать что-то приятное, потому что сучка Злата начала постанывать. Вперемежку со стонами она начала озвучивать свои сексуальные фантазии.

Люба увидела, что до конца записи осталось всего пару минут, и выключила диктофон. У нее уже просто не было сил все это слушать. Ее вдруг охватило такое чувство безнадежности, что захотелось уснуть и больше никогда не просыпаться. Она легла в кровать и накрылась одеялом с головой. В ушах стоял белый шум. Ей еще никогда в жизни не было так плохо. Даже когда ей сообщили, что отец разбился в аварии.

Люба пролежала в поле эмбриона несколько часов кряду. Затем услышала звук открывающегося замка.

— Любка, помоги мне с Филиппкой! — крикнула из прихожей мать.

Девушка на автомате поднялась на ноги, вышла из комнаты, помогла Филиппу разуться, затем повела его в туалет, а после — мыть руки. Потом взяла часть пакетов у матери, покидала продукты в холодильник, помогла почистить картошку к ужину. Когда мать наконец отстала, Люба вернулась в свою комнату и снова легла. Не прошло и десяти минут, как Тамара ворвалась в комнату.

— А чего ты разлеглась-то? Заболела что ли?

— Нет, просто хочу полежать.

— Ну значит, потом полежишь. Мне срочно нужно сварить Филиппу бульон, а я мясо для Альберта отбить не успеваю. Скоро ж он голодный придет. Давай, поднимайся, поможешь мне.

Люба все так же на автомате вернулась в кухню, отбила мясо, обжарила его на сковородке, порезала лук, добавила его к мясу, обжарила еще немного. Помыла овощи, порезала салат, заправила его тремя литрами майонеза, как любил Альберт. Когда задания кончились, она вернулась в комнату, разделась, легла и отвернулась к стене.

Глава 35

На перемене перед уроком литературы Полина Любимова рыдала, положив голову на парту.

— Полинка, ну не расстраивайся ты так, за тысячу тебя родаки не убьют! — успокаивала ее одна из подружек.

— Да, — вторила другая, — Поль, хочешь, мы с Катькой вместе подойдем к твоей маме и скажем, что ты не виновата? Тогда тебе точно ничего не будет!

— Девочки, да как вы не понимаете, — загундосила Затычка, — дело ведь не в этой несчастной тысяче! Мне уже просто стыдно говорить родителям, что у меня в очередной раз кто-то порылся в карманах. Отец работает сутками, вкалывает, как проклятый, чтобы прокормить нас с мамой, а я даже не в состоянии сберечь деньги, которые он дает мне на карманные расходы. — Она разрыдалась пуще прежнего. — Что же я за дочь такая после этого?

Жанка с подозрением покосилась на свою соседку по парте, чье лицо выражало высшую степень довольства. На предыдущей перемене Люба угощала ее кучей еды, которую накупила в столовке. А потом, в курилке, делилась сигаретами и даже отдала целый сникерс. Такого никогда раньше не бывало.

— Война, — шепнула Жанка, — ты не подумай, я ни на что не намекаю, но... Откуда у тебя деньги?

— Это хорошо, что не намекаешь, Гусько, — сказала Люба. — А то я б тебе втащила сразу. Но деньги я позаимствовала у Любимовой, тут ты попала в точку.

— Я не понимаю: ты шутишь или говоришь серьезно?

— Серьезнее некуда. Я сперла у нее косарь. Может, так эта тупорылая наконец допетрит, что нельзя оставлять в карманах деньги, которые тебе еще понадобятся.

— Блин, Люб, как ты так можешь?? — запричитала Жанка. — Она же ничего тебе не сделала! Гляди, как плачет... Мне ее капец жалко!

— Ну, если хочешь, можешь отдать мне 250 рублей за свою жратву и сиги. Так уж и быть — я доложу эти деньги к ней в куртку.

Глядя, как Жанка резко умолкла, Люба хохотнула. Но тут в дело вступил доселе молчаливый Платон Суслов. Тыча пальцем в Любу, он на весь класс заявил:

— Я видел, как Войнило сегодня в столовке накупила целый поднос, а потом они вместе с Гусько бегали в ларек и вернулись оттуда с двумя огромными сникерсами — ну, знаете, два батончика в одной упаковке — и потом без палева ели их возле курилки. Интересно, откуда у Войнило столько денег, если она постоянно у всего класса занимает на сигареты?

Весь класс уставился на Любу в ожидании ее ответа на очередные обвинения. Она и не собиралась отмалчиваться:

— Суслов, вот смотрю на тебя и не понимаю, почему ты такой лох. Тебе надо переименоваться из Суслова в Суслоха, это прям твое. Я ж тебе еще в прошлом году сказала: Любимова никогда тебе не даст, сколько за нее не подтявкивай.

— Классно переводишь стрелки Войнило, — разошелся Платон. — Но все ж поняли, что это ты сперла у Полинки деньги.

— Тяв-тяв-тяв.

— Люб, это ты взяла деньги? — всхлипнула Затычка.

— Ох, Любимова... Не хотела я говорить, но раз уж твой верный Полкан первый завел эту тему, то и я молчать не стану. Короче, это Суслов спер деньги. Вуф-вуф!

От негодования Суслов весь пошел пятнами.

— Чего??? Да ты совсем охренела, Во...

Люба подняла указательный палец вверх и тоном, не терпящим возражений, произнесла:

— Подзавали, сейчас я говорю. Так вот, Любимова, — она повернулась к Затычке, — я сама лично видела, как Полкан вынимал деньги из твоей куртки.

Любимова недоверчиво сдвинула брови к переносице:

— А почему ты никому об этом не сказала?

— Полин, — пропищал Суслов, — да гонит она все, разве не понятно??

— Если уж на то пошло, то я не стучу, — сказала Люба. — Даже на таких лохов, как наш Платошка. У меня другие методы — я сразу подошла к нему и хотела всечь. А он мне, типа, ты все не так все поняла, Войнило, бла-бла-бла. Прогнал мне, что хочет потом отдать тебе вдвое больше. А я у него спрашиваю: «Получается, мобилу у Любимовой тоже ты отжал?». А он башкой мотает, типа, нет, не он. Короче, Суслов хотел произвести на тебя впечатление, вернув вдвое больше бабок. Видимо, решил, что уж после такого ты точно ему дашь. Ну я и не стала ничего говорить. Пускай, думаю, наш тявкающий ловелас попытает удачу. Зачем мне заранее рушить его план? Вдруг благодаря его пикаперскому мастерству у вас потом дети будут и все дела?

Суслов заверещал на всю Ивановскую:

— Полин, да она гонит!!! Посмотри на нее — ей соврать как не фиг делать! Будущая зэчка!

— Платон, но ты же реально пытался отдать мне две тысячные купюры... — пробормотала обескураженная Затычка. — А это как раз вдвое больше...

— Во-от! — закивала Люба. — Я ж говорила. Суслох — стратег.

— Да я помочь хотел! Эти два косаря мне мама дала после школы за коммуналку отнести!

— Платон, — тоном Снежной Королевы заговорила Полина, — просто отдай мне мою тысячу и все. Больше мы с тобой не общаемся.

— Полин, ты не понимаешь что ли?? Войнило видела, как я предлагал тебе деньги, вот и подстроила все так, как будто это я их взял!

Но Затычка была непреклонна:

— Тысяча рублей, Платон. — Она требовательно постучала аккуратным миндалевидным ноготочком по парте. — Положи сюда деньги и больше не пытайся со мной заговорить.

— Люб, зачем ты его подставила? — шепнула Жанка, когда начался урок.

— Если бы этот петух не стал открывать на меня свой клюв, я бы сидела молча. А так, будет знать, с кем имеет дело. В следующий раз десять раз подумает, стоит ли со мной связываться.

— Может, ты и права... Он и правда достал уже. А что у вас со Златкой? Ты так и не рассказала.

— Ничего. Просто с этой сукой я больше не общаюсь.

— Но что она сделала?? Она тоже, кстати, без понятия. И Каринка говорит, что не знает...

— Я смотрю, ты уже провела целое расследование. Детектив Гусько.

— Люб, она просто теперь боится, что ты ее ударишь. Говорит, что самое обидное — получить не за что. Ты хоть ей скажи, в чем ее косяк.

— Да не собираюсь я ее бить, — поморщилась Люба. — Пусть расслабит булки. Но если эта белобрысая овца будет приставать ко мне с разговорами, тогда я ей точно втащу. Так ей и передай. С сегодняшнего дня мы с ней не знакомы. И лучше бы ей не пытаться познакомиться со мной заново.

Люба точно знала, что сучка Злата догадывается о причинах конфликта. Но одно дело догадываться, а другое — знать наверняка. Вот и пускай теперь мучается, теряется в догадках, подозревает своего Ромочку и все такое прочее. Вряд ли он рассказал ей, что трахал ее подругу. Скорее всего, она понятия об этом не имеет, а значит, будет в еще большем замешательстве — с чего бы подруге на нее злиться, если их с Романом ничего не связывает?

Эта неразбериха будет Любе только на руку. Она собиралась послушать еще пару разговоров Романа и Златы. Ей просто необходимо больше информации и фактов, чтобы отомстить им двоим.

Глава 36

До конца недели Люба исправно приклеивала диктофон к столу в подсобке, затем отклеивала, заряжала и снова приклеивала. Пару раз она даже чуть не попалась Роману на глаза, на все обошлось. Вечером в пятницу девушка вставила наушники и принялась слушать все записи разом. Приходилось много перематывать, слушать лишнюю болтовню, но, в конце концов ей удалось ей удалось ознакомиться со всеми диалогами Романа и Златы.

Любе казалось, что после того, как она узнала правду об отношениях этих двоих, ее уже ничто не сможет огорчить или вывести из равновесия. Но она сильно ошибалась — новые записи ее убили, растоптали и превратили в пыль. Закончив слушать, она просто перестала чувствовать себя живой, потому что поняла: Роман по-настоящему влюбился в эту суку. И если Любу он рассматривал всего лишь как забаву, игрушку, которую можно выбросить в любой момент, то Злата стала для него той самой единственной и неповторимой, для которой он был готов сделать что угодно.

Казалось, записи, хранящиеся на диктофоне, жгут ей ладони, и она вот-вот загорится вся целиком. Не выдержав, Люба потерла все файлы до единого. Впрочем, легче не стало, ведь она помнила их содержимое чуть ли не наизусть.

Всю ночь девушка прокручивала в голове диалоги этих двоих, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что могло бы вернуть ей надежду, но все оказалось тщетно.

Диалог первый:

— Ой, это мне? — воскликнула тварина.

— Тебе, — прошептал ублюдок.

— Блин, Рома! — Звуки страстного поцелуя. — Это же дорогой браслет, ну зачем ты? Мне теперь не по себе...

— Тебе нравится?

— Да, я именно такой и хотела!

Снова поцелуй.

— Когда мы поженимся, я буду дарить тебе украшения каждую неделю. Или, если хочешь, каждый день. Но за это тебе придется кое-что для меня делать...

— Ром, хватит, — захихикала Злата, — давай без пошлостей.

— Это ты у меня маленькая пошлячка. Я имел в виду, что тебе придется целовать меня после каждого подарка.

— Я и без подарков готова тебя целовать.

— Я знаю. Иди ко мне.

Звуки секса продолжительностью больше сорока минут.

«Вот же чертовы твари!»

— Я не верю, что все это правда... Ром, ты мне даже не нравился, представляешь? Тебя хотели все мои подруги, но я не могла воспринимать тебя, как мужчину. Тебе, конечно, никак не дашь 31 год, но ты все равно казался мне слишком взрослым. Не для такой, как я. Знаешь, в какой момент я поняла, что влюбилась?

— Лично я влюбился в тебя после того, как сел с тобой рядом на нашем первом индивидуальном занятии. Тогда я понял, что ты станешь моей.

— Вы посмотрите на него! Такой самоуверенный!

Поцелуй.

— Так когда ты поняла, что влюбилась?

— Когда ты сел рядом со мной на нашем первом занятии.

— Серьезно?

— Да. Когда наши взгляды встречались, я с ума сходила от волнения. Боже, мне кажется, я никогда в жизни так не потела... Скажи честно, от меня воняло?

— Ты никогда не воняешь. Ты самая сладкая девочка на свете.

«Фу! Меня щас, на хрен, стошнит от этой ванильной дичи!» — Люба не хотела признавать, но втайне ей бы очень хотелось, чтобы Роман хотя бы раз сказал ей что-то столь же дурацкое. Ведь она знала: если мужчина несет всякую чушь, значит, он влюблен.

Диалог второй:

— А почему ты сегодня на уроке ни разу не встал из-за стола? Зачем соврал всем, что заболел? Ты такой странный, Ром!

— Ты прекрасно знаешь, что урок я провалил из-за тебя и твоих коленок, которыми ты светила из-под парты. У меня отличное периферическое зрение — сказывается модельная карьера.

— В смысле? Что не так с моими коленками? — Белобрысая сука захихикала. — Только не говори, что... Боже, Ром, у тебя что, была эрекция??

— Почти весь урок! И все из-за этих твоих острых коленей. Я никогда и ни у кого не видел коленей сексуальнее... Теперь это мой новый фетиш. Злата, что ты со мной делаешь...

Вдруг у Романа зазвонил телефон. Он ответил, не выходя из подсобки. Звонила его моржиха-жена. Когда он повесил трубку, Злата разревелась.

— Зачем ты разговариваешь с ней при мне?

— Эй, ну ты чего? Я специально не выхожу в коридор, чтобы ты знала: мне на нее плевать. Ты слышала, как я с ней разговаривал?

— Да, но откуда мне знать, может, ты это специально?

— Послушай, Цветочек: в таком случае, зачем бы я был сейчас здесь с тобой в такое время? Зачем бы врал ей, что из-за конкурса меня задерживают на работе?

«Цветочек???»

— Извини... Ты прав. Прав! Мне кажется, я просто схожу с ума. Я не хочу делить тебя с ней. — Снова рев. — Постоянно думаю, а что, если она родит, и ты сразу забудешь обо мне? Это ведь ребенок! Твой сын!

— Ребенок не имеет никакого отношения к Юле. Это два разных человека. Скорее всего, я буду любить своего сына. Но полюбить ее я бы не смог, даже если бы не встретил тебя. Она мне противна. Я по-человечески благодарен ей, что она вытащила меня из дерьма, в котором я оказался. Что уговорила своего отца мне помочь. Благодарен за ее поддержку. Но, если рассматривать ее не как человека, а как женщину, то она вызывает у меня отвращение. Я ни разу не спал с ней трезвым.

— Это ты сейчас так говоришь! Откуда мне знать, что было на самом деле?

— Потому что я так сказал. Цветочек, пожалуйста, перестань плакать. Шесть месяцев. Осталось потерпеть всего шесть месяцев. Когда ребенку исполнится полгода, я с ней разведусь.

— Тогда это получается не шесть месяцев, а больше! — возмутилась Злата. — Она же еще даже не родила! Когда она должна родить?

— В конце месяца. Поэтому, говоря о шести месяцах, я не допустил большой погрешности.

— А почему именно шесть? Почему не пять, не три? Ты бы мог развестись с ней раньше! — Злата снова начала всхлипывать. — Знаю, я просто ужасна! Да! Но я ничего не могу с собой поделать! Я люблю тебя!

— Иди сюда, моя маленькая. Ты не ужасная, ты — мое сокровище, моя принцесса, моя радость. Ну-ну, вытирай слезки. У нас с тобой еще вся жизнь впереди. Нам осталось потерпеть всего лишь полгода, и мы уедем. Я не могу бросить ее раньше этого срока. После того, что она для меня сделала... Злата, я просто не могу так с ней поступить. Нужно, чтобы у ребенка хотя бы пропали колики. Чтобы он давал ей поспать по ночам. Иначе она сойдет с ума. У нее слабое здоровье и очень тяжелая беременность, Злат. Мне чисто по-человечески ее жаль. Я буду помогать, пока ребенок перестанет нуждаться в ней ежесекундно, когда у него наладится режим дня и сон. Понимаешь?

— А что, если через полгода у него ничего не наладится?

— Тогда я буду оплачивать няню. Мой свекр — очень обеспеченный человек, и Юля ни в чем не нуждается, но няню должен оплачивать отец ребенка.

— Ром, скажи честно, ты хотел этого ребенка?

— Нет. Я говорил ей, что не хочу детей. Точнее говоря, я не хотел детей от нее. Но она перестала пить таблетки и все равно залетела. Только поэтому я не буду чувствовать себя виноватым, когда через шесть месяцев скажу, что хочу развестись.

— А что потом? Что будет, когда вас разведут?

— У меня появится новая жена. Такая милая, нежная, белокурая, как ангел, и задающая очень много вопросов.

Злата расхохоталась:

— Ну хватит, я же боюсь щекотки! Ай!

Диалог третий:

— Ты такая задумчивая... Или у тебя просто пропал голос? Ты так кричала...

— Вот пошляк, а!

— Так в чем дело?

— Моя подруга... Люба Войнило. Она тоже ходила к тебе на занятия, рыженькая такая. Она считает меня тварью, но не говорит, почему. Я думаю, что это как-то связано с тобой, ты ведь ей сильно нравился... Может, она узнала, что мы...

— Ты что-то ей говорила?

— Нет, конечно!

— Значит, это никак не связано со мной. Потому что я тоже ничего ей не говорил. Я не общаюсь с ученицами. Ну, кроме одного беленького цветочка, конечно же.

Поцелуй.

— Ну тогда я ничего не понимаю. Я ведь с ней не ссорилась.

— Зачем тебе подруга, которая считает тебя тварью? Просто забудь о ней и все.

— Знаешь, а ты прав. Наверное, я бы вообще не волновалась насчет нее, если бы не думала, что она узнала о нас. Но раз она ничего не знает, то к черту ее.

— Все. Я не хочу говорить о рыжих толстухах. Это сбивает меня с курса. Лучше давай поговорим о чем-то более полезном. Например, что это у тебя тут такое сладкое...

Глава 37

Всю субботу Люба провела в кровати. Она не ела, не пила и ни с кем не разговаривала. Ее телефон был выключен. На пару с Филиппом она тупо таращилась в телевизор, на экране которого мелькали яркие анимационные картинки. Периодически брат громко мычал и пытался заговорить с мультяшными героями. В кои-то веки Люба даже не пыталась его заткнуть. Ей не было до него никакого дела.

Ближе к ночи она почувствовала себя немного лучше, и ей страсть как захотелось выпить. Через пять минут она уже стояла на улице возле дома и набирала Эдика.

— Эдуардо, — сказала она, когда тот взял трубку, — скинь двести рублей, а. Я внизу стою.

— Э-э, ладно, Люб, сейчас у бабушки попрошу.

Через пару минут деньги уже лежали у Любы в кармане.

— А зачем тебе деньги, если не секрет?

— Набухаться хочу.

— Ты в палатку что ли? Темно уже. Сходить с тобой?

— Не, сама дойду. Давай, Петрушин.

Люба дошла до круглосуточной палатки, возле которой уже собралась кучка местных бухариков. Они считали мелочь, пытаясь насобирать хоть на что-то крепкое. Девушка толкнула тяжелую металлическую дверь и вошла внутрь. За прилавком стояла дородная продавщица в синем фартуке с рюшами, химией на голове и морковной помадой на губах.

— Рыжая, ты чего такая? Случилось что?

— Ага. Хреново все, Надька. Я к тебе за лекарством.

Надька с сомнением мотнула головой:

— Если кто увидит, что я отпускаю алкоголь несовершеннолетней... Меня ж попрут к черту лысому...

— Мне очень нужно, — взмолилась Люба. — У меня серьезный повод. Меня парень бросил. Изменил с моей подругой.

— Вот урод!! — возмутилась Надька и одним ударом ножа напополам разрубила огромный батон вареной колбасы.

Дверь открылась, и в палатке возник бухой мужик.

— Мужчина, — протянув ему деньги, попросила Люба, — купите портвейна, а.

— Без проблем. Дядя Костя всегда выручает. Надька, бутылку изумительного портвейна за двести рублей для юной леди, пачку желтого полосатика, чекушку и две банки пятерочки завтра на опохмел. А, и еще Аленку. Юная леди, прошу!

— От души, сеньор, — отсалютировала Люба. — Бывай, Надька!

— Любка, ты это... Держись. Все они одинаковые. Мужиков много, а ты у себя одна!

— Золотые слова, Надежда! — согласился мужик. Затем немного отпил из чекушки и торжественно произнес: — За прекрасных дам!

По пути домой Люба осушила полбутылки портвейна и съела Аленку. На детской площадке она снова заприметила компанию. Некоторые курили, кто-то сидел в телефоне. Она не разглядела, сколько всего там человек, но в тот момент это уже было неважно. На этот раз Люба не стала сворачивать в другую сторону. Дойдя до площадки, она увидела Регину в компании двух девчонок и парня. Терминаторша стояла к Любе спиной и что-то рассказывала, размахивая своими огромными лапами. Поняв, что сзади кто-то есть, она развернулась.

— Опа, какие люди! Войнило! Я уж думала, ты от меня шкеришься.

Недолго думая, Люба разбила бутылку о металлическое ограждение площадки, облив липким пойлом руки и сапоги, и понеслась на Регину с получившейся «розочкой». Все четверо так растерялись, что Любе даже удалось беспрепятственно заехать терминаторше кулаком в челюсть. Та отлетела в сторону, но за нее тут же вступились друзья. Парень выбил розочку у Любы из левой руки, повалил на землю и прижал, одна из девчонок принялась швырять камни ей в ноги, вторая просто орала матом.

— Жора, встань с нее, — раздался требовательный голос Регины. — Дальше мы сами.

— Вот же трусливая сука! — заорала Люба. — Один на один — слабо??

— Не, ты меня на понт не возьмешь, шваль. Девки, мочите ее!

Пытаться убежать было бесполезно. Люба уже успела изрядно опьянеть и чувствовала, как все ее тело становится расслабленным и мягким, как облачко. Три бешеные бабы, громко матерясь, принялись хаотично наносить по ней удары. Ей очень повезло — буквально через полминуты парень по имени Жора вмешался в происходящее и оттащил своих подружек в сторону.

— Дуры, вы че творите?? Хотите нанести ей тяжкие телесные, чтобы мы завтра утречком все дружно загремели по статье за групповуху? Мне это на хрен не надо, я поступать собираюсь в этом году!

Регина стала на него орать, но Жора был рослым и довольно крупным парнем, так что ни она, ни ее шавки все равно бы не смогли его переспорить. Пользуясь моментом, Люба поднялась на ноги и была такова.

На этот раз терминаторша все-таки сломала ей нос, но больше особых повреждений девушка не заметила. Скорее всего, даже ребра остались целы. Поднимаясь на свой этаж, она встретилась лицом к лицу с соседкой Ингой. Люба продолжила подъем, не обращая на нее никакого внимания. Но психичку это не остановило.

— Ой, вы полюбуйтесь на нее! — злорадно воскликнула она. — Это кто ж тебя так отделал? Парень твой? Плохо кончишь, ох плохо...

— Уж лучше плохо, чем вообще никак, — обернувшись на нее, ответила Люба.

Дома на нее с порога набросилась мать и снова обвинила во всех смертных грехах. Люба даже не огрызнулась ни разу — слова матери не вызвали у нее ровным счетом никаких эмоций.

Ночью Альберт втихаря зашел в комнату к Любе и Филиппу и прошептал:

— Любочка, может, тебе нужна помощь? Ты только попроси.

От этого шепота мурашки шли по коже, до того мерзким он был.

— Пошел отсюда вон, — так же шепотом произнесла Люба. — Или я сейчас заору и разбужу мать.

— Не беспокойся — я уже ухожу. Но ты не забывай: за тобой должок. Смотри, как бы я не рассказал в школе, что ты воровка.

— Кто, интересно, поверит псориазному мутанту вроде тебя?

— Скоро мы с твоей мамой поженимся, и я стану тебе как отец. Кто-нибудь да обязательно поверит. Хочешь, проверим, а, Люба?

— Ладно, хорошо. И какой должок?

— Ну... — замялся хряк. — Я так сразу не скажу. Нужно подумать. Но ты, главное, имей в виду: как представится случай, обязательно сочтемся.

— Ага. Только сейчас свали. Не видишь, мне хреново?

— Сладких снов, Любочка.

«Чтоб ты сдох, гнида».

Как ни странно, драка пошла девушке на пользу, и после ухода Альберта, она практически сразу уснула.

Глава 38

У Любы были гигантские фиолетовые круги под глазами, но мать все равно разбудила ее в понедельник утром и заставила идти в школу.

— Ты через день разукрашенная являешься, — причитала Тамара. — Что ж теперь, вообще на учебу не ходить??

— Да встаю я, встаю.

Спустя полчаса Люба для вида собрала сумку и вышла из дома, но направилась не в школу, а в гараж к короедам. На месте оказался только басист по прозвищу «Абонент». Родители выгнали его из дома, и он уже пару дней ночевал в гараже. Когда пришла Люба, он, как обычно, с кем-то трепался по телефону.

— Рыжая, а ты че в очках? — поинтересовался Абонент, продолжая прижимать телефон к уху. — Да это я не тебе... Тут рыжая пришла. Любка которая.

Люба спустила очки с носа, продемонстрировав ссадины и синяки.

— Не завидую я тому, кто это с тобой сделал...

— И не зря.

— Пойдешь со мной в хачатню за беляшами или здесь побудешь? Да это я Рыжой говорю, а не тебе.

— Погнали, — сказала Люба.

Позже к ним с Абонентом присоединилась Анжелка Передок и какой-то жирный лох, который представился Саней. Саня принес с собой торт и бутылку водки, пояснив, что у него сегодня день рождения.

Несмотря на контингент, ошивающийся у короедов, у них всегда было весело. Поэтому Люба теперь каждое утро шла в гараж вместе школы, заранее попросив Жанку передать классухе, что она заболела. Еще не хватало, чтобы Елена Федоровна снова начала названивать матери и ругаться на прогулы.

На третий день отсутствия Любы в школе в гараж приперся Пашка.

— Так и знал, что ты здесь, Любка. Что у тебя опять с фейсом?

— А то ты не знаешь.

— Карина сказала, что ты опять подралась с чокнутой подружкой Нинки. Но слова Карины можно всегда смело делить на четыре, поэтому я бы хотел услышать твою версию.

— Все правильно она тебе сказала.

— А из-за чего весь замес? — Пашка прижал Любу к стене, вытащил у нее изо рта сигарету и затянулся. — Из-за меня, надеюсь?

— Надейся.

— А что, разве не так?

— Ну, в самый первый раз, еще до Нового года, они подловили меня, чтобы навалять из-за тебя. А потом этой Регине прилетела ответочка, и с тех пор у нас с ней свои счеты.

— Эта баба — конкретно поехавшая. Она даже в дурке одно время лежала. Не лезь к ней, Любка. Я сам с ней разберусь.

— Будешь бить девочку?

— Регина — не девочка. Она чокнутая лесбуха, которая с детства махается с парнями и ведет себя так, как будто у нее есть яйца. Но бить ее я не собираюсь. Просто поговорю с ее братом, чтобы она от тебя отвалила.

— Проблема в другом, Мовшин. — Люба вернула свою сигарету назад. — Пока я ее не выловлю и не сломаю ей лицо, конфликт не закончится.

— Ты совсем дура, Войнило? Она тебя и убить может.

— Не твоя забота.

— Ну это как сказать. Мы с тобой даже не потрахались ни разу. Я ж не переживу.

— Не моя забота.

Люба отпихнула Пашку и вернулась в гараж.

— Скоро умолять будешь, чтобы я тебя осчастливил! — заорал он ей вслед.

В конце недели в гараж залетела Жанка.

— Война, тебе нужно срочно бежать в школу! Классуха сказала, что на следующей неделе по твоему вопросу соберется комиссия и, скорее всего, тебя отчислят! Она хотела тебе позвонить, но у тебя не абонент. Хорошо хоть, до теть Томы тоже не дозвонились, иначе тебе кабздец. Давай, одевайся!!

— Не, сегодня мне впадлу. Тем более, я уже под градусом. В понедельник схожу узнаю, че там.

— Любишь ты рискнуть, Война, — покачала головой подруга. — Я за тебя волнуюсь... Каринка со Златкой тоже.

— Златка — тупая шлюха, так ей и передай.

— Да что она такого сделала? Мы всю голову уже сломали!

— Она поймет.

***

Вид Любы оставлял желать лучшего, но делать нечего — в понедельник ей все равно пришлось идти в школу. Она сразу же отправилась в кабинет к директрисе Антонине Павловне, решив, что, если ее так и так отчислят, то идти на уроки нет никакого смысла.

— Садись, Войнило. — Директриса кивнула Любе на стул, а сама принялась доставать из папки какие-то бумаги. — Ты как раз вовремя.

«Ну все, походу, точняк отчислят», — подумала девушка. Впрочем, никаких особых эмоций по этому поводу она не испытывала.

— Матери моей только не звоните, ладно?

Антонина Павловна глянула на Любу из-под очков:

— По поводу?

— Ну, вы ж меня отчисляете?

— Нет, голуба моя. Ты у нас теперь будешь работать со школьным психологом. И чтоб без прогулов. — Женщина погрозила пальцем с длинным, надломленным ногтем. — Учти: это обязательное условие, иначе исключат.

— Зачем мне психолог?? Я же не чокнутая, просто подралась.

— Вижу я, что ты подралась, Войнило. Это тут вообще не при чем. И будь ты чокнутая, мы бы отправили тебя в дурдом, а не к школьному психологу.

— Блин, а откуда в нашей Перди взялся психолог? Мы ж не в Америке!

— А вот так. Я и сама мало что знаю. Как мне объяснили свыше, благодаря Роману Евгеньичу наша школа сейчас под прицелом чуть ли не у всей России. Его фотографию недавно разместили на сайте премии «Учитель года» — и понеслось. О нем сперва написали все местные СМИ, потом шумиха распространилась по области, а сейчас о нем не пишет только ленивый. «Учитель с модельной внешностью в Ленинградской области» — неужто не видела ни разу?

— Не-а.

— А зря. К нам даже телевидение собирается.

— Я не поняла, а при чем тут психолог?

— А при том, что из-за этой шумихи вокруг Романа Евгеньича нами в кои-то веки заинтересовались на верхах, в том числе, в министерстве образования. Губернатор теперь активно финансирует ремонт, новые окна, оборудование... И психолога в штатку запихнули по его указке. Дескать, чтобы мы со всех сторон выглядели продвинутой школой. Видимо, он ожидает какой-то похвалы сверху. Все как всегда: работаем мы, а зарабатывают они. — Антонина Павловна вздохнула. — В общем, не знаю я, Войнило, что там у них, но психолог, говорят, хороший. Зовут Вера Андреевна. Я даже дам тебе еще неделю отгула — можешь не посещать занятия, пока не спадут синяки. Но ходить к психологу ты обязана. Вопросы есть?

— Есть. То есть, я правильно понимаю: меня не отчислят, если я просто начну ходить к этой Вере Андреевне? Как-то это странно. Двойки тоже она мне исправит?

— Можно сказать и так. Задача губернатора — отличиться перед министерством. Задача психолога — помочь подросткам, которые сбились с пути, встать на верную дорогу. Ожидается, что, если это получится — а лучше бы тебе, Войнило, активно этому содействовать — то ученик самостоятельно повысит свою успеваемость. Но мы-то все понимаем, что это вряд ли, и поэтому на блюдечке с каемочкой предоставим множество поблажек всем, кто будет исправно посещать психолога. Вплоть до завышения оценок. Потому что сверху ясно дали понять: нам из кожи вон нужно вылезти, но показать, каким превосходным решением было предоставить школе такого специалиста, как Вера Андреевна. Так что тебе на данном этапе достаточно просто ходить к ней на приемы и не хамить там особо. А мы в знак благодарности исправим твои неуды. Теперь все понятно?

— Ого. Да, более чем. Спасибо, Антонина Петровна.

— Павловна.

— Да, точно. От радости память отшибло.

— Тогда на сегодня свободна. Но лучше бы тебе сначала подойти к Вере Андреевне в четвертый кабинет и договориться о часах посещения. И чем раньше начнете, тем лучше. Губернатор ждать не будет.

Вера Андреевна оказалась худой расфуфыренной теткой лет сорока пяти. Весь кабинет пропах ее духами. Выглядела она так, будто ее трахал сам губернатор. Люба подозревала, что примерно так оно и было. Тетка была одета с иголочки, на лице — ни единой морщинки, идеальный маникюр, укладка, а еще на ее столе лежал брелок от мерса.

— Здрасьте, я к вам записаться на прием.

— Доброе утро, — улыбнулась тетка, сделав вид, что не замечает синяков по лице ученицы. — Как мне лучше к тебе обращаться? Не против, что я на «ты»?

— Не, все окей. Люба. Любовь Войнило, девятый «Б».

— Хорошо, Люба. Встречи у нас будут проходить три раза в неделю. Сейчас я покажу тебе свое расписание... — Она стала рыться в ящике стола. — Ты у меня первая в записи, поэтому сможешь выбрать удобные для себя дни и время. Правда, здорово?

— Да, сегодня прямо праздник какой-то, — ухмыльнулась Люба. — Из школы не поперли, да еще и время выбрать можно.

Утвердив с Верой Андреевной расписание приемов, девушка покурила с Жанкой, а затем отправилась к короедам. По дороге она размышляла о везучем говнюке Романе, который, похоже, всерьез намеревался стать учителем года. А самое обидное — что он реально мог выиграть. Это казалось Любе ужасно несправедливым. Очевидно, он не был лучшим учителем ни в области, ни уж тем более во всей России. Ему просто повезло родиться красивым, только и всего. Получается, реально достойные учителя останутся не у дел. Они и дальше продолжат считать жалкие копейки, которые получают от государства за свой труд. А мудила, который трахает учениц и обманывает свою беременную жену-моржиху, выиграет кучу бабла и сможет поехать отдохнуть на острова.

«И, возможно, возьмет с собой сучку Злату», — подумалось Любе. От этой мысли становилось вдвойне обиднее. Девушка пообещала себе, что обязательно придумает, как обломать ублюдку всю малину, при этом не вплетая в разборки свою персону.

Глава 39

Первая встреча с мажоркой-психологом была назначена на вторник. Люба понятия не имела, о чем говорить, но, к счастью, Вера Андреевна взяла инициативу на себя.

— Я изучила твое дело, — начала она. — Ситуацию с успеваемостью, жалобы учителей на поведение... Знаю, что тебя не раз журили за частые драки, курение на территории школы... Думаю, всему этому должны быть причины. Люба, скажи, чем я могу тебе помочь? Возможно, у тебя происходит что-то нехорошее? Ты можешь со мной поделиться, я гарантирую полную анонимность. Что бы ты ни рассказала, это останется между нами.

— А если я человека грохнула? — серьезно спросила Люба. — Тоже никому не скажете?

— Если ты кого-то «грохнула», — пытаясь скрыть улыбку, сказала Вера Андреевна, — то лучше рассказать об этом завуалированно, не называя конкретных имен, дат, и не вдаваясь в подробности произошедшего. Я вся внимание.

— Да не о чем рассказывать — не убивала я никого.

— А хотелось бы?

— Бывает иногда.

— Ты можешь рассказать мне об этом. Кто тебе так сильно не угодил, что ты даже готова его убить?

Люба вздохнула.

— Вера Андреевна. Я так понимаю, у нас с вами просто взаимовыгодное сотрудничество. Тупо для вида. Вы помогаете мне не вылететь из школы, я помогаю вам стать эффективным специалистом, который сумел направить пропащую дуру вроде меня на путь истинный.

Женщина улыбнулась:

— Так вот как ты это понимаешь.

— А вы что, не так?

— Ну я бы все-таки хотела попытаться помочь тебе как человеку, а не как ученице.

Люба не нашлась с ответом и просто пожала плечами.

— Давай начнем с твоей семьи? — предложила Вера Андреевна. — Слышала фразу: «Если у вас были родители — готовьте деньги на психотерапевта»?

— Не-а. Но звучит правдиво.

— Я тоже так считаю. Итак, кто живет вместе с тобой?

— Ну, — начала девушка, — мать, отчим и брат-дебил.

Психолог подняла бровь:

— А почему ты считаешь своего брата дебилом?

— Потому что он и есть дебил. — Люба развела руками. — И не в переносном смысле, а в прямом. У него диагноз «Умеренная умственная отсталость» или что-то типа того. Имбецил, короче.

— И как бы ты охарактеризовала свои отношения с братом?

— Да никак. Ему двенадцать лет. Даже если б у него не было диагноза, я бы вряд ли с ним общалась. Мужики остаются дебилами лет до тридцати. А некоторые ничего не одупляют до самой старости.

— Наверное, твоей маме приходится уделять брату куда больше внимания, чем тебе... Ты здорова и многое можешь делать самостоятельно, а вот твой брат вряд ли обойдется без посторонней помощи.

— Намекаете, что я ревную мать к брату? — хохотнула Люба. — Нет такого.

— Я просто пытаюсь понять мотивы твоей неприязни. Дело ведь не только в его диагнозе. Причины кроются гораздо глубже, я права?

Девушка пожала плечами:

— Да мне вообще на него по фиг. Что он есть, что его нет. Никакой разницы.

— У вас с братом один отец?

Психолог затронула крайне неприятную тему. Люба почувствовала, что начинает выходить из себя.

— Нет. Мать залетела Филиппом, когда еще была замужем за моим отцом. Она поехала отдыхать в Адлер, а вернулась уже беременная. Кто там ей заделал дебила — не известно. Я даже не в курсе, был ли у них с отцом скандал. Просто помню, что брата он потом воспитывал как своего. Пока не погиб, конечно.

— Люба, я заметила, с каким теплом в голосе ты говоришь об отце. Расскажешь, что с ним случилось? Но если тебе не хочется об этом вспоминать, можем сменить тему.

— Сел за руль пьяный и разбился. Мне тогда было восемь, но я почему-то почти ничего не помню. Все как будто стерлось из памяти.

— Это нормально. Я потеряла маму, когда мне было шестнадцать, но тоже мало что помню. Это такой защитный механизм организма.

— Наверное.

— Люб, у меня есть еще множество вопросов, но я вижу, как тяжело тебе дается разговор о семье. Хочешь, прервемся и поговорим на отвлеченные темы?

— Да нет, задавайте свои вопросы. Не зря же мы здесь тратим друг на друга время. От этого всего должен быть хоть какой-то выхлоп помимо радости губернатора.

— Спасибо за прямоту, — рассмеялась Вера Андреевна. — Мне всегда импонировали искренние люди. Знаешь, сейчас их не так-то просто встретить. — От неожиданной похвалы Люба впала в ступор. Обычно никому не нравилась эта ее излишняя прямолинейность, а тут — нате. — Ну что ж, тогда начнем. Представь, что ты единственный ребенок в семье. Как тебе кажется, так было бы лучше?

— Конечно.

— Почему?

— Мать была бы менее нервной. Мы бы жили спокойно. Без ругани и криков. Она бы вышла на работу. А я бы убиралась в квартире, готовила поесть... А по выходным мы бы вместе ходили по магазинам и ни на чем не экономили. Она бы смогла похудеть. И я вместе с ней. А еще я бы стала меньше курить и пить. В нашей квартире не завелся бы мерзкий свин по имени Альберт, потому что мама бы на него даже не взглянула. Она ведь красивая и молодая. И достойна лучшего. — Люба сама не заметила, как слезы полились из ее глаз. — Все стало бы гораздо лучше, понимаете? Но, к сожалению, мать решила нагулять мелкого дебила хрен пойми от кого. А знаете, что самое обидное? Она в упор ничего не замечает. Ей кажется, что все так, как оно должно быть. Иногда она даже говорит, что чувствует себя счастливой, потому что жирный ублюдок Альберт соизволил сделать ей предложение. Как будто это что-то меняет. Ей всего тридцать один год, а выглядит старше вас, хотя вам уже за сорокет. — Девушка выхватила сразу несколько платочков из коробочки, которую к ней участливо пододвинула Вера Андреевна. Затем высморкалась и подытожила: — Короче, вся наша так называемая семья находится в полной жопе, но почему-то это понимаю только я. Остальным норм. Особенно Филиппу, из-за которого эта жопа и наступила. Ненавижу его. Лучше б он никогда не рождался.

Закончив, Люба замерла и уставилась в окно невидящим взглядом. Сильно хотелось курить. Вдруг Вера Андреевна поднялась с места и, расточая запах духов по всему кабинету, подошла к пациентке и аккуратно обняла ее. После этого Люба почему-то разревелась, как ненормальная. Ей было дико неудобно, но она никак не могла остановиться. Видимо, сказались все последние неприятные события, в том числе, предательство суки Златы и потеря Романа Евгеньевича. И единственным человеком, кто решил посочувствовать, стала эта странная женщина-психолог. Люба не могла с уверенностью утверждать, что Вера Андреевна на сто процентов искренна в своем внезапном порыве, но все равно была очень благодарна. Даже самые неискренние на свете объятья сейчас были нужны ей, как воздух.

Глава 40

Мать по-прежнему была не в курсе, что Люба не ходит в школу. Поэтому на следующий день девушка снова послушно поднялась по будильнику рано утром, собрала сумку и отправилась к короедам. Проходя мимо школы, на противоположной стороне улицы она заметила Полину Любимову. Даже на таком расстоянии бросалось в глаза, насколько они отличаются друг от друга. Затычка щеголяла в новеньком серо-белом полушубке и симпатичных сапожках, которые, несмотря на грязь и слякоть, были идеально чистыми. Люба перевела взгляд вниз, на свои уродские, заношенные сапоги из дермантина. Такие уже давно вышли из моды. Можно было бы попробовать спереть новые, но для этого нужно сначала привести в порядок лицо. Пока ее украшают километровые фонари всех цветов и оттенков, и она вынуждена носить солнцезащитные очки, ей не удастся остаться незаметной ни в одном магазине. Ситуация с верхней одеждой была немногим лучше — Любин пуховик выглядел более-менее сносно, но подкладка уже успела знатно поизноситься, а карманы порваться, и теперь при ходьбе девушка гремела мелочью. Как она ни пыталась отыскать монеты в недрах пуховика, у нее ничего не выходило — казалось, синтепон поглотил их безвозвратно.

Дождавшись, когда Затычка завернет за угол, Люба проследовала за ней и затаилась за гаражами. Через пятнадцать минут прозвенел звонок. На всякий случай, подождав еще немного, девушка направилась к курилке и проникла в школу с запасного входа. Добралась до раздевалки, убедилась, что внутри пусто, и среди курток одноклассников отыскала белый полушубок. Рядом висели вещи верного сенбернара Затычки Платона Суслова. Люба вытащила из пакета его ботинки и хорошенько прошлась грязной подошвой по светлому меху полушубка. Затем она убрала обувь Суслова обратно и, немного поразмыслив, принялась выдергивать мех в разных местах. Так оно было надежнее. Теперь, даже если Затычка отдаст полушубок в химчистку, толку от этого будет немного. Под конец, напихав меховые клочки в куртку Платона, а совсем мелкие части размазав по его капюшону, Люба довольная направилась к выходу.

Днем, вернувшись домой после «школы», она решила поговорить с матерью.

— Мам, дашь мне немного денег? У меня на сапогах уже подошва отходит, ноги постоянно мокрые. А на куртке карманы рваные, и туда все постоянно проваливается — хрен найдешь.

— Не дралась бы по подворотням, как ошалевшая, и подошва бы не отходила, — помешивая на сковороде шкварки для Альберта, ответила Тамара. — Раз сама не бережешь обувь, то теперь заклеивай. А то я сейчас изведу на тебя пол-пенсии, а ты через два дня опять подерешься и скажешь, что подошва отходит.

— Блин, это не из-за драки! Я вообще тогда в другой обуви была!

— Эти сказки бабушке пойди расскажи. Я уж знаю, как ты относишься к вещам. Ничего не бережешь.

— А карманы?? Тоже из-за драки порвались, да?

— Карманы можно зашить. Бери нитки с иголкой и вперед. Будет пуховик как новый. Или ты у нас принцесса, что из-за дырявых карманов тебе новый пуховик подавай сразу? Все зашивают, и ты зашьешь, не переломишься. Вон помоги мне лучше с обедом. Скоро Альберт должен вернуться.

— Мам, — Люба заметно повысила тон, чтобы привлечь к себе внимание, — я уже задолбалась ходить в старье!! Постоянно как оборванка!

— Старье — это то, что носится больше трех лет. Новые вещи, с которыми обращаются черте как, — это не старье, а расхлябанность их хозяина.

— Новые вещи?? Мы этот пуховик покупали в секонде в прошлом году! Он еще тогда был ношенный!

— Нормальный был пуховик. И не ори тут мне — Филипп спит.

— Короче. Не дашь денег?

— Нет. Ты и так недешево мне обходишься. Я тебя тут еще кормлю и пою до кучи, если вдруг забыла.

— Это ты что-то забыла! Тебе государство каждый месяц выплачивает пособие по потере кормильца! Как раз для того, чтобы тратить его на меня.

— Я и трачу, дорогая моя! Или ты думаешь, еда в холодильнике забесплатно появляется??

Люба вышла из себя:

— Да если подсчитать, сколько я тут ем, то не наберется и трех тысяч в месяц! Всю еду сжирает твой вонючий Альберт.

Тамара швырнула лопатку в стену, забрызгав кафель жиром.

— Ах ты мелочная дрянь! Посмотрите на нее! Считает она видите ли! Ты бы лучше в школе считала да двояки исправляла, идиотка, вместо того, чтобы лезть в карман к матери! У меня между прочим скоро свадьба! Могла бы порадоваться! Сказать: «Мамочка, давай тебе платье купим свадебное, все-таки такое событие!». Но нет, такого от тебя не дождешься!

Люба сорвалась на плач:

— Я прошу тебя дать мне пару тысяч на новую обувь! Даже пуховика уже не надо — обойдусь! При чем тут твое платье?? Почему твой Альберт не может его тебе купить? Почему для этого нужно тратить пособие, которое тебе платят потому, что я потеряла отца??

— Так, а ну-ка пошла вон отсюда! Все настроение опять испортила, тварина! Отца она потеряла! Может, тебя еще и пожалеть страдалицу? Да ты его даже не помнишь! Вечно пытаешься манипулировать, давить на жалость... А вот не выйдет! Я все твои уловки знаю!

Люба помчалась к выходу. Не успела она натянуть один сапог, как входная отворилась, и в прихожую ввалился Альберт. Он был пьян. Запах перегара вперемежку с потом сразу заполонил все помещение. Хряк снял дубленку, и с нее посыпался снегопад из псориазных чешуек.

— Господи, как же меня это все задолбало! — Оттолкнув хряка, Люба протиснулась к входной двери и вышла из квартиры.

— Не обращай на нее внимания, Алик, — донесся до нее ласковый голос матери. — Обедать будешь?

— Пахнет шкварками! — довольно рявкнул хряк.

Люба осталась с ночевкой у Жанки. Та рассказала, что сегодня в школе Полина устроила Платону разнос за испорченную шубу. От этой новости у Любы немного поднялось настроение, и она предложила подруге завтра сходить в торговый центр за новыми вещами. Жанка долго отказывалась («Нас же поймают!») но в конце концов ее удалось уговорить. План был таков: Люба первая заходит в магазин и снимает солнцезащитные очки, чем сразу привлекает к себе внимание персонала. Затем в дело вступает Жанка. Используя изобретение Севы Краснова, которое позволяет быстро избавляться от алармов на одежде, она тырит шмотки и прячет их под курткой.

Ради «дела» Жанка даже решила прогулять школу, и с самого утра следующего дня девушки сразу отправились в торговый центр. Удача будто благоволила им — все шло как по маслу. Небольшие сложности возникли разве что в обувном: Жанка собиралась вынести новые сапоги, забыв снять магнитные наклейки с внутренней стороны коробки. Хорошо, Люба вовремя заметила, как подруга идет к выходу, и успела вернуть ее назад. Было решено надеть новую обувь, а старую убрать в коробку. Мероприятие рискованное, но им снова повезло. В итоге, обе девушки покинули торговый центр в модных сапогах, с кучей новой одежды и доверху набитыми косметичками. Любе даже пришла мысль, что было бы неплохо явиться в новом образе к Роману Евгеньевичу, когда спадут синяки. Кто знает — возможно, увидев ее обновленной, он поймет, что потерял, и решит возобновить отношения.

Глава 41

Наступили весенние каникулы, но Люба все равно была обязана продолжать ходить к школьному психологу. «Мы тебе неуды не просто так выправили!» — сказала директриса.

Девушка поняла, что в последней четверти от нее в идеале ожидают повышения успеваемости. Во власти руководства — исправить ей двойки на тройки, но сделать ее хорошисткой уже не получится. Никто не станет так в наглую обманывать систему. В голове у Любы возник план. Что, если она подтянет оценки по всем предметам, кроме алгебры? Это будет очень легко — учителя сами пойдут ей навстречу. При этом занятия Романа Евгеньевича вообще можно продолжать игнорировать — он все равно будет вынужден ставить ей три балла. Но тогда получится, что он единственный из преподавателей, кто не справился с проблемной ученицей. Девушка сомневалась, что таким образом сможет лишить его титула учителя года, но ведь попытка — не пытка.

Люба поймала себя на мысли, что с удовольствием ходит на сеансы. Она вернулась обратно домой, а торчать там все каникулы в компании матери, Альберта и воющего имбецила как-то не хотелось. Тусоваться у короедов, как ни странно, тоже надоело. Так что походы к мозгоправу стали для Любы своеобразной отдушиной. Вера Андреевна оказалась отличной теткой: никогда не осуждала, не намекала, что с пациенткой что-то не так, не вешала ярлыки и оказывала такую поддержку, какой девушка не получала за всю свою жизнь. Втайне Люба мечтала, что ее мать однажды станет такой же теплой и чуткой, но вместе с тем понимала: этого никогда не будет.

На каждом сеансе девушка рыдала, отвечая на особо каверзные вопросы о матери. И каждый раз это случалось неожиданно — она просто понимала, что плачет, но не могла контролировать этот процесс. Зато потом ей магическим образом становилось лучше. Возвращаясь домой, она даже не доставала сигареты — курить ей совершенно не хотелось.

— Люба, сегодня будет напряженная сессия, но, думаю, она пойдет тебе на пользу, — сказала Вера Андреевна на четвертом сеансе. — Кроме того, я вижу, что ты уже готова к этому морально. Начнем с неприятного: расскажи мне о самом плохом дне, связанным с твоей мамой.

Девушка задумалась. Плохих дней было слишком много, чтобы выбрать из них какой-то один.

— Ну...

— Если не можешь определиться, скажи первое, что придет в голову. Обычно мозг сам подсказывает нам правильный ответ.

— Кажется, я знаю... Мне было девять. Прошло где-то полгода после смерти отца, как мать спалила, что я курю. А я начала только потому, что это отвлекало от всяких мыслей. Когда отец разбился, мать вообще первое время курила блоками, говорила, это ее успокаивает. Причем курила она не от горя — ей всегда было плевать на отца — просто как-то раз ее назвали вдовой. Для нее это было самое страшное. В общем, она учуяла, что от меня пахнет куревом, и это вывело ее из себя. Она усадила меня на табуретку, взяла пачку сигарет, зажгла на плите конфорку, начала прикуривать по одной штуке и запихивать мне в рот. Я брыкалась, орала, но она приказала мне курить. У меня во рту было сигарет шесть или около того, точно не помню. Мне было страшно, что она меня побьет, поэтому я начала вдыхать дым. Это вызвало кашель, и все сигареты полетели на пол. Мать подняла их, затушила, а потом начала заталкивать их мне в горло, как будто это были конфеты. Она орала: «Жри давай!», а я захлебывалась слезами и жевала. Потом мне стало очень плохо — я была уверена, что скоро умру. Приехала скорая, и меня увезли в больницу с интоксикацией. На следующий день, когда я оклемалась, мне сказали, что меня еле спасли. Вот такая история. — Люба невесело улыбнулась. — После этого, мать, конечно, сильно переживала и, когда меня выписали, даже купила мне мобильник. Но она так ни разу не извинилась. Не считала себя виноватой. Представляете, до сих пор утверждает, что заставила меня есть сигареты, потому что я не оставила ей иного выхода. А вот если бы я не курила, то и ей бы не пришлось меня «воспитывать». С тех пор я курю почти каждый день. Если нервничаю — сразу по полпачки. Короче, не работает ее гребаное воспитание. — Любе показалось, что в глазах Веры Андреевны вспыхнуло что-то вроде праведного гнева. «Неужели она бы втащила моей матери, окажись та сейчас здесь?» Такая молчаливая реакция была для девушки лучше всяких слов, поэтому она поспешила добавить: — Только давайте не будем ничего обсуждать. Мне уже хватило того, что пришлось еще раз обо всем этом вспоминать.

— Спасибо, что поделилась. Это правда очень важно для нашей дальнейшей работы. Сможем обсудить это воспоминание в любой момент, когда ты пожелаешь. Договорились?

— Ага.

— Хорошо, а теперь поделись, пожалуйста, воспоминаниями о самом счастливом дне, связанном с твоей матерью.

Люба заметила, что Вера Андреевна впервые употребила слово «мать». До этого она всегда говорила «мама». Это еще раз укрепило девушку в подозрениях, что внешне непроницаемая женщина сейчас была далеко не так спокойна.

— Ой, ну это легко, — сказала девушка. — Дело было еще до смерти отца и рождения моего брата-дебила. Я гуляла во дворе вместе с остальными детьми. За нами присматривали соседские тетки, которые сидели на лавочке. Помню, мы играли в догонялки, и я поскользнулась на грязи. Разодрала коленку в кровь. Тетки оправили меня домой, чтобы мать обработала мне рану, но я знала, что ничего она обрабатывать не станет. Только наорет и все. И это еще в лучшем случае. А в худшем — я еще и выхвачу за то, что испачкала одежду. В общем, я поднялась домой, тихонько разулась и пошла в ванную промывать коленку водой с мылом. И мне вдруг стало обидно, что я не могу пожаловаться маме. Я смывала кровь и ревела. Мне хотелось, чтобы поскорей пришел папа, потому что он бы уж точно меня пожалел. Мать услышала, что я дома, и ворвалась в ванную. Она совершенно точно собиралась на меня наорать — в том возрасте я уже умела считывать раздражение на ее лице. В общем, мать спросила, почему я рыдаю, а я молчу и закрываю коленку ладошкой. Она, конечно, сразу убрала мою руку, увидела рану, и от этого а я начала реветь еще сильнее. И тут вдруг она берет меня на руки, обнимает так крепко-крепко и несет на кухню, где у нас хранились все лекарства. Сажает меня на табуретку — возможно даже, это была та же самая табуретка, на которой она потом заставила меня есть сигареты — достает ватку и мажет мне коленку зеленкой. Она дула на ранку, чтобы не так сильно щипало, и спрашивала, что я хочу на обед. Обещала приготовить все что угодно. Это чуть ли не самое первое мое воспоминание, представляете? Я тогда была совсем мелкая. Блин, кажется, я сейчас опять разревусь...

— Это абсолютно нормально, — заверила Вера Андреевна, пододвигая коробку с платочками, — не сдерживайся. Тебе нечего стесняться. В слезах нет ничего постыдного. И спасибо, что поделилась таким замечательным воспоминанием.

— Да какое же оно замечательное? — удивилась Люба. — Вы вообще понимаете всю дичь ситуации? Мое самое счастливое воспоминание о матери — то, в котором она в кои-то веки на меня не наорала. По-моему, это ужасно.

— Воспоминание, которое приносит тебе радость, не может быть ужасным. В любом, даже самом положительном событии, при желании можно найти негативные стороны, но сейчас нам не нужно пытаться оценивать твое воспоминание со всех сторон. Достаточно того, что для тебя оно самое счастливое. А мне, как специалисту, теперь стало многое понятно.

— Что, например?

— Ну, например, что ты очень добрая и нежная девушка. И что вот здесь, — Вера Андреевна ткнула ручкой в один из листов из папки с делом Любы, — о тебе написана какая-то чушь. — Резким движением руки она перечеркнула весь текст. — Не очень хорошо, что я делаю это при тебе, но уж очень мне захотелось.

— А что там такого было?

— Ничего из того, что бы реально характеризовало твою личность. Поэтому мы выбросим это в мусорное ведро. — С этими словами женщина швырнула бумаги в урну. — А теперь давай поговорим на отвлеченные темы, это тоже бывает полезно. Итак, какой твой любимый фильм?

Глава 42

Под конец каникул синяки уже полностью спали с лица, и Люба решила возобновить учебу. В понедельник утром она оделась с иголочки во все новое, нанесла макияж и отправилась в школу. Все ее мысли были заняты Романом Евгеньевичем. Девушка надеялась, что, увидев ее такой, он вспомнит, как им было хорошо вместе и задумается, так ли ему нужна правильная и нудная Злата. У него еще оставался шанс все исправить. И, если он как следует постарается, то так уж и быть — Люба не станет портить ему жизнь. Но все как обычно пошло наперекосяк.

Еще до начала урока алгебры они успели много раз столкнуться в коридорах школы, но каждый раз Роман просто равнодушно проходил мимо. Он не мог не заметить, как она преобразилась, но, очевидно ему было все равно. А потом Люба стала свидетельницей того, как преображалось его лицо, стоило ему лишь краем глаза завидеть Злату. Этот ублюдок даже не пытался скрыть свои чувства, ведь знал: вряд ли кто-то сможет понять, что он неравнодушен к своей ученице. Нужно было знать, куда смотреть. Люба знала и потому, увидев, как переглядываются эти двое, сразу вышла из себя. Она решила, что теперь уж точно перестанет появляться на уроках этого чертового предателя.

Прогуляв алгебру, она вернулась в школу. Пропускать остальные уроки было нельзя — тогда Роман Евгеньевич получит наименьший урон.

— Я думала, ты с концами ушла, — удивленно сказала Жанка, когда Люба плюхнулась рядом с ней перед началом урока литературы.

— Гусько, у меня двойка выходит по литре. Куда я уйду? Мне отвечать сегодня нужно.

— Ты что, готовилась к уроку?

— Нет, но долго ли что? Что нам там задали?

— Точно не знаю, можно спросить у Любимовой.

Люба приподнялась с места и крикнула одной из отличниц:

— Эй, Проценко, вышли дэзэ по вотсаппу, а?

— Тебе только по литре или по остальным предметам тоже? — отозвалась Оля Проценко.

— По всем кидани.

— Ладно, — буркнула Оля.

— Благодарочка! — Люба села обратно и перевела взгляд на подругу: — Видала?

— Ты бухая что ли, Любка??

— Я уже полторы недели не пью.

— Че, получается, реально пойдешь отвечать? — изумилась Жанка. — Я это на видео сниму!

— Ага, только щас не мешай, мне прочитать всю эту хрень надо.

Жанка умолкла, и Люба уткнулась в учебник. Русский и литературу у старших классов вела еле живая старушка, которая потеряла всякий интерес к преподаванию еще лет двадцать назад. Чтобы получить у нее четыре балла, достаточно было хотя бы в общих чертах понять суть параграфа.

Не успела Люба сосредоточиться, как Жанка легонько пихнула ее в бок:

— Блин, Война, сорян, я ж совсем забыла — Шуйский просил тебя зайти к нему после уроков. Сказал, это по поводу твоих прогулов. А я ему: она сегодня уже не придет. Тебя, конечно, фиг поймешь...

— Не пойду я к нему, на хрен мне это надо?

— Но он очень просил. Сказал, что это важно. Сходила бы, а. Он нормальный тип. Походу, помочь тебе хочет.

— Ага, прям рыцарь.

— Любка, да что у вас с ним такое случилось? Или ты так злишься, потому что не удалось его трахнуть?

— Да ничего не случилось. Я ж говорила: он просто до фига душный. Не хочу выслушивать его нудные нотации. У меня есть дела поважнее.

Но под конец учебного дня Люба резко передумала. Она зайдет к Роману после уроков. Вдруг он захочет вернуть их былую страсть.

Перед тем, как показаться ему на глаза, она поправила макияж и несколько раз переделала прическу, остановившись на полностью распущенных волосах, которые так ему нравились. Выглядела она потрясно. Он просто не сможет перед ней устоять.

Услышав стук в дверь, Роман поднял голову и оглядел Любу сверху вниз. К огорчению девушки, по его лицу было невозможно определить, о чем он думает, и понравился ли ему ее новый образ.

— Заходи Люба, — сказал он и жестом указал ей на парту перед своим столом. Она села напротив и скрестила руки на груди в ожидании его извинений. Но он заговорил совсем о другом: — Я могу обеспечить тебе четыре балла в году — твоих знаний вполне достаточно для такой оценки — но для этого ты, как минимум, должна перестать пропускать мои уроки.

Девушка вскинула бровь.

— То есть, я правильно понимаю: ты позвал меня сюда только для того, чтобы я не прогуливала твои гребаные уроки?

— Вы. — Глаза учителя мгновенно прекратились в две самые холодные льдины во Вселенной. — Кажется, я уже не раз говорил обращаться ко мне на «вы».

— Да пошел ты.

Люба вскочила с места и направилась к выходу, но Роман схватил ее за запястье и швырнул в школьную доску. Девушка больно ударилась о металлическую подставку для губок и мела, а после, не удержав равновесия, осела на пол. Учитель быстро закрыл дверь кабинета на ключ и вернулся к Любе. Присев рядом с ней на корточки, он проговорил:

— Я не твой ровесник, чтобы ты всерьез пыталась играть со мной в эти игры. Ты хорошо меня поняла, или мне объяснить более доходчиво?

Он находился так близко, что Люба могла ощущать исходящий от него жар. Его запах казался одновременно сладким и запретным. Настолько запретным, что пространство вокруг начало размываться. Перед ней был только он. Все остальное просто перестало существовать. За время их разлуки он отрастил небольшую щетину, которая делала его и без того прекрасное лицо преступно сексуальным.

Люба облизнула губы. Ничего притягательней в этом мире для нее просто не существовало. Она схватилась за воротник его рубашки, притянула к себе и принялась целовать. А затем почувствовала боль в затылке — Роман оттолкнул ее с такой силой, что она ударилась головой о стену. Ей хватило пары секунд, чтобы осознать весь ужас ситуации. Все было кончено. Он ясно дал это понять.

— Ах, вон оно как! — Люба поднялась на ноги. Ей казалось, что вокруг нее — бушующее пламя. Но его языки лишь ласкают ее и придают сил. Для всех остальных этот огонь не сулил ничего хорошего. — Наверное, у меня недостаточно «острые коленки»?? Слышала, тебе с недавних пор нравятся поострее.

Роман даже не поменялся в лице:

— Ты следила за мной?

— Мне птички начирикали. И теперь твои дрожащие яйца в моих руках. — Она ухмыльнулась. — Чувствуешь?

В течение несколько секунд на его лице не происходило никаких видимых изменений, а потом он резко расхохотался. До этого момента Люба ни разу не слышала, как он смеется. Его смех ласкал слух, но вместе с тем в нем было что-то пугающее.

— Девочка, — отсмеявшись, прошептал Роман Евгеньевич, — ты всерьез решила, что сможешь меня напугать? Вдруг возомнила себя опасной? Это ты вся дрожишь и вот-вот расплачешься. — Его шепот был одновременно прекрасным и зловещим. Люба вдруг поняла, что именно эти две стороны так притягивают к нему всех окружающих. — Знаешь, кого можно назвать по-настоящему опасным?

— Того, кому на все плевать, — ровным голосом произнесла Люба. — Поверь, мудила, мне уже реально на все плевать. И поэтому да, для тебя я сейчас по-настоящему опасна.

— Кажется, я уже сказал тебе, что у тебя никак не получится меня напугать, — с насмешкой проговорил Роман. — Иди домой, Любочка. Тебе просто необходимо вернуться в реальность. Туда, где маленькие глупые девочки не пытаются напугать взрослых.

Люба сплюнула ему на ботинок из черной замши и, пока он переводил ошалевший взгляд с нее на свою обувь, бросила на прощание:

— Я хочу испортить тебе жизнь, а не просто напугать. Ты еще не знаешь, с кем связался, высерок. Скоро увидимся!

Глава 43

Жажда возмездия придала Любе энергии. Она развернула бешеную активность и за неделю наполучала кучу положительных оценок. Не то чтобы она всерьез взялась за ум и часами корпела над учебниками – нет, времени на учебу она тратила почти столько же, сколько и раньше. То есть, почти нисколько. Разница была лишь в том, что теперь она не прогуливала уроки и активно готовилась к ответу на каждой перемене. Учителя были в курсе дел и потому охотно шли девушке навстречу, поощряя ее за любую мало-мальски проявленную активность. А во время контрольных и проверочных работ они закрывали глаза на списывания. Таким образом, Любе довольно быстро удалось исправить все свои двойки, а кое-где - даже тройки.

Директриса, учителя, Любина мать, психолог Вера Андреевна - все стороны только выигрывали от подобных махинаций, поэтому палки в колеса никто не вставлял. Крайне недовольным происходящим оставался только Роман Евгеньевич, но ему ничего не оставалось, кроме как принять ситуацию такой, какая она есть. Подлец нутром чуял, что с Любой шутки плохи. Узнав, что она откуда-то узнала о нем со Златой, он стал крайне осторожен и даже начал запирать кабинет после каждого своего ухода. Теперь записать компромат на диктофон не представлялось возможным, и Любу это невероятно злило. Она корила себя за то, что в пылу эмоций удалила все записи, с помощью которых легко могла потопить ублюдка.

Небольшой отдушиной, как ни странно, стала моржиха Юля, которая до сих пор не разродилась, хотя срок ее беременности уже успел перевалить за девять месяцев. Люба не могла удержаться от ехидной улыбки, представляя, как по этому поводу рыдает Злата. Для полного удовлетворения оставалось придумать, как вывести Шуйского на чистую воду, чтобы он до конца своих дней жалел о переезде в этот город. Люба даже не сомневалась – она обязательно придумает, как это устроить.

***

- Люб, а как у тебя дело обстоит с парнями? – вдруг поинтересовалась Вера Андреевна на очередной психологической сессии.

Девушка пожала плечами:

- Они меня не интересуют.

Некоторое время психолог молчала, словно пытаясь подобрать слова. Затем осторожно проговорила:

- Не хочу показаться некорректной...

Поняв, в чем дело, Люба расхохоталась:

- Да не лесбуха я, вы че! Просто я больше предпочитаю мужчин. В смысле, тех, кто чутка постарше.

- Насколько постарше? – заинтересовалась психолог.

- Ну-у… где-то вдвое.

- То есть тебя привлекают тридцатилетние мужчины?

- Ой, вот только не надо тут начинать меня лечить… - скривилась Люба. - А то знаю я вас. Щас начнется: Люба, это нездорово - возможно, тебе не хватает отца и теперь ты ищешь ему замену, бла-бла-бла. Спасибо, как-нибудь обойдусь без этого.

- Люб, - мягко произнесла Вера Андреевна, - я здесь не для того, чтобы осуждать тебя и твой выбор. Я здесь, чтобы лучше тебя понять.

Девушка развела руками:

- Ну, ОК. Да, все верно: мне нравятся тридцатилетние мужики.

- А ты... ты им нравишься?

- Не особо. Обычно я нравлюсь всяким придуркам.

Люба испытывала что-то вроде симпатии к этой расфуфыренной тетке-мозгоправке, но не доверяла ей настолько, чтобы делиться самым сокровенным. Особенно, рассказывать о своих отношениях с Романом Евгеньевичем. Девушка, что подобные откровения могут обернуться против нее самой. Если даже Вера Андреевна встанет на Любину сторону и забьет тревогу, все равно никто не станет обвинять Шуйского в растлении малолетних. Во-первых, для этого нет никаких доказательств, во-вторых, Шуйский – будущий учитель года, всеобщий любимчик и звезда их Мухосранска, а Люба – трудный подросток с безнадежно испорченной репутацией. Ее слово не будет иметь никакого веса против слова Романа. Девушка не собиралась становиться посмешищем и довольствоваться лишь тем, что, дескать, не побоялась сказать правду. Этому радуются только неудачники, а ей, Любе, была нужна только победа, только полное уничтожение этого самоуверенного мудилы. Поэтому здесь нужно действовать наверняка, не распыляясь на бесполезные откровения перед школьным психологом.

- А придурки у нас – это те, кому нет тридцати? – лукаво улыбнулась Вера Андреевна.

- Я скажу так: если мужику тридцать лет, это еще не значит, что он умный и классный, но если ему двадцать и меньше, то он точно идиот. Вот сто процентов. Парни – они ж все чуток недоразвитые, - Люба постучала указательным пальцем себе по виску. – И только ближе к тридцати у них в башке начинает что-то проясняться. И то не у всех…

- Получается, у того, кто тебе понравился, так ничего и не прояснилось?

- В точку. Но это не повод переключаться на ровесников. Они вообще меня бесят.

- Тем, что недостаточно умны?

Люба принялась загибать пальцы:

- Недостаточно умны, несмешно шутят, творят всякую дичь, ни к чему не относятся всерьез… А, еще они отвратительно выглядят без одежды. Вы не подумайте – я не то чтобы много кого видела, но у меня есть подруги, телек, интернет и стопроцентное зрение. Этого достаточно, чтобы составить общее впечатление.

- А что не так с их фигурами?

- Ну они же все щуплые! Худенькие ручки и ножки, нет волос на груди… Такое ощущение, что это баба, а не парень. - Люба поморщилась. – Фу…

Вера Андреевна прищурилась:

- Судя по всему, основные преимущества мужчин перед подростками кроются все-таки во внешности, а не в интеллекте.

- Да, наверное, раньше так оно было. Но знаете… - Люба задумалась. – Как оказалось, на одной внешности тоже далеко не уедешь. Все эти красавчики с обалденными фигурами – те еще мудаки.

Глава 44

Несмотря на то, что Люба многое утаивала от Веры Андреевны, после каждого сеанса она все равно чувствовала себя прекрасно. Для нее это был совершенно новый опыт, когда тебя не осуждают, не пытаются устыдить, а просто слушают и принимают абсолютно каждое твое слово. Девушка до конца не понимала все эти внутренние механизмы и понятия не имела, за счет чего у нее повышается настроение после сеансов психотерапии, но факт оставался фактом. Ей было так хорошо и спокойно, что в пятницу она даже отклонила предложение подруг потусить на гараже у короедов. Не собиралась она идти туда и на выходных, но в субботу днем ей вдруг позвонила взволнованная Жанка.

— Война, срочно собирайся! Там у короедов тако-ое! Говорят, умер кто-то! Все собираются отмечать. Будет много жратвы. Не пойду же я туда одна... Я там никого не знаю. А Каринка заболела. Пойдем со мной, а?

— А кто умер-то? Надеюсь, вокалист.

— Да не знаю я! Но, говорят, этот кто-то повесился. Вот как раз сходим, узнаем! Давай собирайся скорее, а то все места позанимают — нам стоять придется.

— Ладно-ладно, — не стала спорить Люба, которой тоже было страсть как любопытно, кто же там повесился, — подходи к моему дому, я как раз успею собраться.

В их крошечном городе, где все друг друга знали, существовало всего три события, которые ни в коем случае нельзя было пропускать: свадьба, похороны и чья-то смерть. Последнее было вдвойне круто, ведь, когда кто-то умирал, сначала все собирались, чтобы во всех красках обсудить обстоятельства данного происшествия, а потом, если повезет, собирались еще раз на похоронах.

— Любка, куда намылилась? — заорала мать из кухни. — Кто мне с обедом будем помогать?

— Мам, там повесился кто-то. Надо же сходить, разузнать.

Тамара выглянула в коридор:

— Молодой кто?

— Вроде да.

— Наркоман?

— Да не, вряд ли. С чего бы наркоману вешаться?

— Ну ладно, тогда и правда сходи. Хоть расскажешь потом. Давно никто в городе не вешался. Помню, в последний раз это был Колька Антонов, который микрокредитов набрал...

Давненько Люба с Жанной не бежали так быстро. К моменту их прибытия у гаражей уже потихоньку начал собираться народ.

— Фух, успели, — сказала Жанка.

Девушки не стали терять время и сразу зашли внутрь, чтобы занять козырные места на диване. В гараже обнаружились короеды неполным составом, пара незнакомых парней и Анжелка Передок, ревущая на диване.

— Это у тебя что ли кто-то повесился? — поинтересовалась у нее Люба.

— Да не, меня просто Серый бросил. Мудак!

— А, ясно. А повесился тогда кто?

— Так Денчик Гвоздев.

— Блин, Любка, капец! — воскликнула Жанна, приложив руки к щекам. — Он же твой первый, а тут такое...

— Гвоздь — твой первый?? — удивилась Анжела. — Блин, сочувствую... Ну, в смысле, что он повесился...

— Поговорка про язык без костей прям с тебя списана, Гусько. — Люба закатила глаза. — Да пофиг мне на Гвоздя. Было и было. А чего он повесился-то?

— А никто не знает. Вот ждем людей. Придут — расскажут.

— Кто расскажет-то?

— Ну кто-то да расскажет, — философски рассудила Анжела. — Давайте пока выпьем за упокой.

— А давайте, — сразу оживился какой-то рыжий тип, стоявший в предбаннике. Видимо, знал, что количество алкоголя в Анжелкиной крови прямо пропорционально ее сексуальной активности. — За усопшего!

Любе совсем не хотелось пить, поэтому она налегала на чьи-то чипсы. В гараж зашел какой-то бухой чувак неопределенного возраста.

— Народ, кто чем сможет... — еле ворочая языком, прогундосил он и, всхлипнув, вытянул вперед свою бейсболку. — На похороны Денчику.

Так и не дождавшись пожертвований, он принялся подходить ко всем по очереди. Удивительно, но это возымело эффект, и бейсболка начала наполняться купюрами. Даже Жанка с Анжелкой, и те пожертвовали по полтиннику. Настала очередь Любы. В общей сложности у нее было рублей пятьсот, но она не собиралась скидываться на похороны. По ее мнению, мертвецам никакая материальная помощь уже не требовалась, и уж тем более им совершенно до лампочки, сколько там венков будет на их похоронах.

— Пожалуйста, — запричитал чувак с бейсболкой, — сколько не жалко. На похороны Денчику...

— Ни фига, — покачала головой Люба. — Ты подходишь ко мне и просишь у меня деньги. А я тебя даже не знаю. В первый раз здесь вижу.

— Люб, ну ты че! — пристыдила ее Жанка. — Человек на похороны собирает.

— Классно. А я хочу узнать, кто он, на хрен, такой.

— Люб, ну нехорошо так... Дело же деликатное...

В это время тип с бейсболкой продолжал, покачиваясь, стоять напротив.

— Але! — Люба пощелкала пальцами у его лица.

Тот сразу ожил и завел старую шарманку:

— Сколько не жалко... На похороны Денчику...

— Я тебя спрашиваю: кто ты такой?

— Я? — удивился он.

— Ты!

— Друг семьи. — На последнем слове он икнул и получилось «друг семьик». — Андрюха.

— Ступай, Андрюха, — Люба указала ему на выход.

— А пожертвование?

— Так я уже положила.

— А.

Андрюха ушел, а Жанка ткнула Любу в плечо:

— Человек на похороны собирал! Зачем ты его обманула?

— Ты так говоришь, как будто я украла деньги у него из кепки.

— Ну ты и не положила туда ничего. Получается, обманула.

— Да я его даже не знаю! Может, это он тут пытался всех нас поиметь! — Люба обратилась к Анжелке, которая знала всех парней Ленинградской области: — Ты в курсе, кто такой этот Андрюха?

— Ну... друг семьи же.

— Это он так сказал.

— Ну?

— А я спрашиваю у тебя.

— Что-то я его не припомню. Лицо вроде знакомое, но я с ним не спала. А такие плохо запоминаются.

— Вот видишь, Жаннет. С этим Андрюхой даже Анжелка не знакома. А ты хочешь, чтобы я отдала ему свои деньги.

— Войнило, тебе что, нужны деньги? — раздался над ухом голос Пашки Мовшина. Он присел рядом с Любой на подлокотник дивана.

Все девчонки чрезвычайно заинтересовались его персоной, потому что он выглядел на порядок лучше остальных парней на вечеринке. Подпитая Анжелка и вовсе, не стесняясь, облизнулась, глядя на него. Но все его внимание было обращено лишь на одну девушку.

— Не нужны мне деньги, Мовшин.

— А кому тогда нужны?

— Андрюхе.

— А кто это?

— Без понятия.

— Друг семьи покойного, — подсказала Анжелка, продолжая сканировать Пашку.

— Да по фиг, — бросил он и переключился обратно на Любу: — Войнило, классно выглядишь в последнее время. Похудела что ли?

— Пошел на хрен.

— Блин, я ей — комплимент, а она мне — пошел на хрен!

— В очко себе запихни такие комплименты.

Люба поднялась на ноги и направилась к выходу перекурить. Мовшин пошел за ней, а Анжелка — за ним. Жанка осталась сидеть на диване, потому как знала, что ей все равно не выиграть битву за Пашкино внимание.

— Да ладно тебе, Любка, че ты. Я, кстати, поговорил с Регининым братом. Он сказал, что больше она тебя не тронет.

Люба подняла указательный палец вверх:

— Класс.

— Но если ты сама будешь на нее бычить, то нейтралитет действовать перестанет. Он сказал, что бычить на нее не надо. Так что имей в виду.

— Ага.

У гаражей уже собралась внушительная толпа. Все активно обсуждали, почему повесился Гвоздь. Версии звучали самые разные — похоже, никто из присутствующих не обладал достаточно исчерпывающей информацией, чтобы прекратить все домыслы разом. Кто-то утверждал, что причиной самовольного ухода из жизни послужила длительная депрессия, которой страдал покойный. Кто-то сказал, что все дело в расставании с девушкой, но эту версию сразу отмели — никто не верил, что у Гвоздя могла появиться девушка. Отсюда произросла третья и самая стойкая версия, что он, дескать, выпилился из-за своей девственности.

— Бедный Денчик, — вдруг заплакал какой-то пьяный пацан, — такой молодой был, вся жизнь впереди... И, главное, он ни с кем из нас не поделился, не рассказал о своих планах... Как будто не верил, что кто-то сможет ему помочь... А мы что, не люди что ли? Разве не скинулись бы ему на какую-нибудь сауну? Что мы, звери какие?

— Конечно, скинулись бы!

— Да!

— Двух шлюх ему туда впридачу, и девственности как ни бывало!

— Правильно!

— Жалко, что уже поздно, — сказал вокалист «Короедов». — Увы, Денчик предпочел решить проблему радикальным способом. Не уберегли пацана... — Он поднял вверх бутылку с пивом. — Рест ин пис, брат!

— Покойся с миром, Денчик!

— Пусть земля тебе будет пухом.

Тут раздался рев Анжелки, которая совершенно не следила за происходящим и уже еле стояла на ногах. Все собравшиеся сразу уставились на нее.

— Как же это тяжело — терять парней, с которыми вы были близки... — взвыла она. — Как же это больно! Вам, мужикам, не понять... А мы с Любой понимаем. Мы понимаем...

— Так Гвоздь повесился не из-за того, что ему никто не давал? Ну, раз Анжелка его осчастливила...

— Да не спала я с ним! Я с чужими парнями не сплю. У них же с Любой была любовь. Для меня это святое. — Анжелка снова заревела и повисла на плече у Любы. — Какое же это горе — терять любимых... Ты держись, детка, не падай духом. Мы все с тобой!

Десятки пар глаз устремились к Любе. Она была готова провалиться сквозь землю.

«Будь ты проклята, Гусько!»

— Я так и не понял, трахался Гвоздь перед смертью или нет? — поинтересовался кто-то.

— Ну, конечно! — сказала Анжелка. — У них с Любой все было отлично в этом плане!

Ошалевший Пашка Мовшин переводил взгляд с толпы на Любу и обратно.

— Любка, ты трахалась с Гвоздем?? — спросил жирный Саня.

— Да блин... — одними губами произнесла Люба. — Ну было один раз по пьяни.

— Так, получается, вы с ним перепихнулись, и он повесился?

— Да при чем тут я?! — возмутилась девушка. — У нас с ним было сто лет назад!

— Все вы так говорите... Для Денчика этот первый раз, может, стал настоящим подарком судьбы! Он любил тебя, открылся, доверился, а ты...

— Что я??

— Бросила пацана, как ненужную вещь! Вот он и сдал...

— Ну ты, Любка, стерва, конечно!

— Пошли на хрен, дебилы! Мы с ним просто перепихнулись и разошлись, с хрена ли вдруг он повесился из-за меня?!

— Он хотел, чтобы ты стала его девушкой, — заплетающимся языком произнес Степан, барабанщик «Короедов». — Чтобы у вас с ним была семья, дети!

— Ты говна впорол, придурок? Ничего он не хотел. За все это время он мне даже не позвонил ни разу!

— Че вы к Любке прицепились? — вступился за Любу вокалист. — Я ее давно знаю — хорошая девчонка. Денчик тоже был не святой!

От его формулировки у Любы застучало в висках. «Боже, неужели, когда я бухая, то несу такую же дичь?»

Но, видимо, большинство собравшихся смогло уловить смысл только первой и последней фразы, потому что с Любы сразу же сняли все обвинения и даже предложили ей выпить. Было решено продолжать поминки, пока к гаражам не подойдет сосед Гвоздя по хате, который должен точно знать, почему покойный решил самовольно уйти из жизни.

Но вскоре все дошли до такого состояния, что разговоры о Гвозде сошли на нет, и началось настоящее веселье. Кто-то врубил в машине танцевальную музыку, и многие пошли танцевать. Рыжий тип взял Анжелку за руку, и они вместе отправились за гаражи. Жанка уснула, сидя на диване. Кто-то притащил мангал, и парни, которые были в состоянии стоять на ногах, начали жарить шашлыки. Полностью трезвыми оставались только Люба с Пашкой.

— Вот отдалась бы в тот раз мне, не было бы щас этих зашкварных разговоров, — укоризненно сказал он.

— Да я уже сама пятьсот раз пожалела, еще и ты тут нагнетаешь... Уж лучше и правда с тобой, чем с Гвоздем...

— Какого хрена?? — воскликнул Пашка, устремив взгляд куда-то в сторону.

Сначала Люба решила, что такова его реакция на сомнительное сравнение с Гвоздем, но, увидев, куда он смотрит, пробормотала:

— Твою ж мать... Это вообще как так...

К парням, которые жарили шашлыки, пританцовывая под музыку из тачки, направлялся Гвоздь. Живой и здоровый. С ним шел какой-то прыщавый парень.

— Это я такой бухой, — заговорил один из парней у мангала, — или Денчик воскрес?

— Не воскресал он, — огорченно возразил второй, — он просто, походу, не выпиливался...

— А кто сказал, что я выпилился? — удивился Гвоздь.

— Все говорят!

Гвоздь повернулся к своему прыщавому спутнику:

— Это мы, что, получается, на мои поминки пришли? Ха! Угар!

— Я ни хрена не понял, — шепнул Любе Мовшин.

— Я тоже. Пойдем, выясним.

— Денчик пришел! — заорал кто-то, и музыка из машины резко остановилась.

Вокруг Гвоздя мгновенно столпились люди, не оставив Любе шансов без потерь протиснуться к виновнику торжества. Все делали вид, что обрадовались его «воскрешению», кричали «ура!» и хлопали его по спине. А потом пацан, который совсем недавно со слезами на глазах толкал речь в честь «покойного», вдруг набросился на него сзади. Он прыгнул прямо в толпу, заставив всех освободить пространство, а затем повалил Гвоздя на землю.

— Ах ты ж гнида вонючая!!

— Илюха, ты че делаешь?? — обратился к нему парень с шашлыками. — Это ж Денчик!

— Он мне пятихатку торчит! — возмутился Илюха и заорал Гвоздю прямо в ухо: — Гони мое бабло или землю заставлю жрать!

— Да отвали от меня, не торчу я тебе ничего!

Остальные парни бросились их разнимать и оттащили Илюху в сторону.

— Он мне пятихатку торчит! — снова заорал тот. — Пускай отдает!

— Ты занимал у него пятихатку? — спросили Гвоздя.

— Нет!

— Ага, только Андрюха твой со всех нас на похороны насобирал себе на карман и свалил! За него огребать будешь!

— Какой, блин, Андрюха??

— Друг семьи!

— Чьей семьи??

— Твоей, даун ты конченый!

— Да не знаю я никакого Андрюху!

Настроение толпы становилось все агрессивнее.

— Я ему двести рублей дал на твои похороны! — вспомнил жирный Саня.

— А я — косарь!

— А я вообще бабла у матушки занял и кинул ему на сбер!

— Да мы тут все скидывались!

«Ха, — подумала Люба. — Кроме меня».

— Вот и я о том, — подтвердил Илюха. — Либо гони бабло, либо щас пожалеешь, что с утра не выпилился!

— Войнило, пошли провожу до дома? — предложил Мовшин. — Все равно здесь щас махач будет — че тут ловить.

— Ага, только Жанку сначала по месту прописки закинем — она в говно бухая. Ща я ее приведу. А ты махач на видео запиши, если начнется. Обычно начало самое интересное.

Жанка все так же полу-спала в гараже на диване. Рядом с ней сидел прыщавый парень, который пришел с Гвоздем, и гладил ее по бедру.

— Руки свои от нее убрал! — скомандовала Люба.

— Ты кто такая?

Люба пнула его ботинком в колено. Он взвыл от боли и принялся материться.

— Война, не тронь его, — подала голос бухая Жанка, — у меня, может, секс будет...

— Будет, Гусько, будет, — заверила ее Люба, — только не сегодня и не с этим лохом. Вставай давай, мы домой идем.

— Никуда она не пойдет! — возмутился Прыщавый. — Она останется со мной!

Люба выпучила на него глаза:

— Пошел вон отсюда, пока я тебе кадык не вырвала.

Продемонстрировав неожиданную прыть, Прыщавый вскочил с места и схватил ее за волосы.

— Ах ты падла рыжая! — заорал он. — Тебя кто научил так разговаривать со старшими??

В гараж влетел Пашка.

— Что здесь... Вот сука!

Он подбежал к Прыщавому и ударил кулаком в лицо. Тот рухнул прямо на ударную установку.

— Вы че здесь делаете? — в предбаннике показалась голова вокалиста «Короедоев». — Там махач щас начнется! Вы же тоже деньги сдавали?

Пашка поднял Прыщавого за капюшон и сказал:

— Все деньги у него!

— Чего?? Нет у меня...

— Подзавали! Пацаны, выносите его на улицу! Щас долги выбивать будем!

По дороге домой Люба хохотала, как ненормальная. Рядом шел Пашка и тащил Жанку. Та шла сама, но еле волочила ноги, поэтому почти всем своим весом висела на его шее.

— Чего ты ржешь, Войнило? — Пашка сам едва сдерживал смех.

— А ничего. Я трезвая, мне смешно — сегодня определенно был хороший день.

Глава 45

— Блин, Война, зря ты не пошла в курилку! — возбужденно затараторила Жанка в понедельник утром. — Тут такое! Короче, Златка уже не целка! Прикинь??

— Да мне по фиг, — Люба пожала плечами.

— У нее там, походу, какой-то взрослый хахаль. При бабле. Браслет ей из Пандоры подарил, белье дорогущее...

— И почему она не говорит вам с Каринкой, кто он?

— Стой, — нахмурилась Жанка, — а ты откуда знаешь, что не говорит?

— Твоя формулировка подсказала, Гусько.

— А. Ну она сказала, что он занятой. В Питере работает. У нас был проездом, навещал родню. Они случайно познакомились.

— Вон оно как. А в инете его, типа, нет?

— Ага. Он же много работает, ему не до инета. Ну так вот: Златка сказала, что познакомит нас с ним на летних каникулах. А потом они вроде вместе поедут в СПб. Эх...

— Чего вздыхаешь, Гусько? Не рада за подружку?

— Да нет, рада, конечно. Просто, получается, что я теперь одна в целках осталась. Не у дел, как одинокий банан в магазе.

— Угомонись, Жаннет. Я трахалась только с Гвоздем. Это вообще не в счет.

— Ну не знаю... Какая разница, с уродом было или с красавчиком. Все равно ж считается.

— Ну иди тогда тоже с ним переспи. Он как раз не повесился — все сложилось крайне удачно. Потом расскажешь мне, полегчало или нет.

— Не... Уж лучше целкой остаться. Без обид, Война.

— Да какие уж тут обиды, я сама виновата. Надо было не тупить и передать полномочия Мовшу. Он хотя бы знает че к чему... Кстати, у Гвоздя теперь новое погоняло. Иисус.

— Это еще почему? — удивилась Жанка. — Он же без бороды вроде...

— Потому что он, типа, воскрес.

На одной из перемен Люба увидела Романа, выходящего из кабинета психолога. Она бы не придала этому особого значения, если бы на следующей перемене не заметила, как он заходит в тот же кабинет. Девушка сразу же побежала в ту сторону, собираясь войти внутрь и проверить, чем занимаются эти двое, но дверь оказалась заперта изнутри. А на следующий день Вера Андреевна ни с того ни с сего начала задавать Любе какие-то странные вопросы, чем только укрепила нехорошие подозрения на свой счет.

— Люб, к нашему прошлому разговору о тридцатилетних мужчинах... Речь, случайно, не об учителе алгебры? Слышала, многие девушки в него тайно влюблены.

— Нет, речь не о нем.

— Хорошо. Но если вдруг захочешь что-то рассказать — ничего не бойся. Я всегда буду на твоей стороне.

«Неужели они спят вместе?» — пронеслось в голове у Любы. Эта мысль казалась не такой уж и безумной. А что: Вера Андреевна отлично выглядит для своего возраста. Шуйский вполне мог ей заинтересоваться.

Но что-либо предъявлять было пока рановато. Сначала нужно убедиться, что за психологичкой действительно есть косяк. До конца недели Люба следила за этими двумя, и с каждым днем они все больше времени проводили вместе. Роман подсаживался к Вере Андреевке в столовке, тусовался в ее кабинете на всех переменах, и чаще всего за запертой на ключ дверью. Подозрения Любы превратились в уверенность, когда она увидела Злату с глазами на мокром месте. При этом ни Каринка, ни Жанка понятия не имели, из-за чего та моросит.

Но больше всего Любу бесило, что Вера Андреевна вполне могла обсуждать ее с Романом. Все ее откровения, истории из жизни, слезы, признания в любви к мужчинам постарше... Мысль о том, что, возможно, эти двое каждый раз в голос хохочут над всей ее жизнью, сводила Любу с ума. В пятницу, проходя мимо кабинета психологии и услышав доносящийся оттуда смех, она наконец не выдержала и ворвалась внутрь. На этот раз дверь была не заперта.

— Люба? — удивилась Вера Андреевна. — Что-то случилось?

Она сидела за своим столом, а Роман стоял у окна с кружкой кофе. На вид все выглядело вполне пристойно, но Люба прекрасно понимала, что эти двое не настолько тупые, чтобы сношаться средь бела дня за незапертой дверью.

— Случилось!

— Ладно, — сказал Роман, — тогда я пойду, Вера Андреевна. Не буду мешать вам и вашей пациентке.

Любе показалось, что он подмигнул психологичке на прощание.

«Вот же ушлая стерва!»

— Люба, присаживайся. Рассказывай, что стряслось. Если хочешь, могу отпросить тебя с урока, чтобы мы смогли побеседовать.

— Ой, вот только не надо тут делать вид, что ни хрена не понимаете!

— Я вижу, что ты из-за чего-то на меня сердишься, — мягко сказала психолог. — Более того — у меня даже есть определенные соображения на этот счет. Но мне все же хотелось бы, чтобы ты сама обо всем рассказала.

Люба упала на стул напротив.

— Ну ОК, че. Вы в курсе, что рассказывать всяким посторонним мудакам о личной жизни пациентов — должностное преступление?

— Конечно. Но я никогда и ни с кем не обсуждаю свои сессии. Почему ты думаешь, что я рассказываю о тебе Роману Евгеньевичу? Он всего лишь коллега, я не делюсь с ним личным.

— То есть, вы просто трахаетесь, но личным друг с другом не делитесь, так?

— Что??

— Что слышали!

— Люба, у меня есть муж. Но даже будь я полностью свободной, я бы все равно никогда не стала спать с Романом Евгеньевичем. Он не в моем вкусе.

— Ага, а дверь вы запирали просто так, да?

— Это была личная инициатива Романа Евгеньевича. — Психолог пожала плечами. — Пару раз он приносил пирожные к чаю, а дверь запирал, чтобы ко мне не зашла географ Олеся Яковлевна и не пришлось с ней делиться.

— Он совсем-совсем вам не нравится? — Люба долго смотрела на показательную межбровную складку, которая весьма убедительно демонстрировала отношение Веры Андреевны к Роману. Наконец девушка сдалась под напором фактов. — Блин, — проговорила она, — извините тогда. Зря я на вас нагнала.

— Извинения принимаются, — улыбнулась психолог. — А теперь расскажи мне вот что: почему ты сделала такие странные выводы о наших взаимоотношениях с Романом Евгеньевичем и, главное, почему это настолько тебя разозлило?

— Ну вы с ним постоянно ошиваетесь вместе... Точнее, он вечно трется возле вас.

Вера Андреевна подняла указательный палец.

— Увы, я никак не могу на это повлиять.

— То есть, он и здесь главный инициатор?

— Да. Но дело явно не в симпатии с его стороны.

— Думаете, ему что-то от вас нужно?

— Люба, я знаю не больше твоего, — пожала плечами психолог. — И ты не ответила, почему так разозлилась.

— А то вы не понимаете!

— Я хочу услышать это от тебя.

— Ну да, он мне нравится. Точнее, нравился. Короче, не знаю.

— Люб, послушай внимательно, что я сейчас тебе скажу. Симпатия к учителю — это абсолютно нормально в твоем возрасте. Здесь нечего стыдиться. За пределы нормы ситуация выходит лишь в том случае, когда сам учитель начинает проявлять интерес к ученицам. Это уже переходит в разряд педофилии, а педофил должен сидеть за решеткой. И если тебе есть что мне рассказать, пожалуйста, не сдерживай себя.

— Да особо нечего рассказывать, — пожала плечами Люба. — Никакой симпатии он ко мне не проявляет.

— И так было всегда?

— Ага.

— Давай так: если решишь чем-то поделиться, я всегда готова тебя выслушать. Обещаю, осуждать не стану.

— Вы так говорите, как будто в чем-то меня подозреваете.

— Нет, не тебя.

— Шуйского??

— Люба, мне не в чем его обвинить. Я не имею на это права. По крайней мере, до тех пор, пока все молчат.

Глава 46

Дома Любу с порога встретила мать. Оказалось, что старуха с пуделями успела развернуть бешеную активность и таки натравила на бабушку полицию. Было составлено коллективное заявление, которое, помимо участкового, соседи еще передали в Роспотребнадзор, жилищную инспекцию и МЧС.

— Завтра будет организована какая-то проверка, так что нужно срочно привести квартиру в потребный вид.

— И, конечно же, этим предстоит заняться мне, ведь когда-нибудь, лет через эдак триста, ты перепишешь квартиру на мое имя? Все правильно, я ничего не упустила?

— Не начинай а. Квартира так и так достанется тебе. Кому ж еще?

— Мам, я все равно не смогу убрать весь хлам за вечер. Это невозможно. Стоит ли вообще суетиться?

— Стоит. Нужно убрать только то, что гниет и воняет. В общем, мусор, который мешает соседям. Если проверка не найдет ничего такого, то от бабушки на время отстанут. Некоторые всю жизнь так живут — от проверки до проверки. И ничего. Подожди, я сейчас... — Мать рванула в кухню и притащила оттуда пакет с пластиковыми контейнерами. — Доча, возьми. Все свежее — только сегодня приготовила. Поедите с бабушкой. Не голодной же тебе там убираться.

Люба нутром чуяла, что мать неискренна в своей заботе, и руководствуется лишь шкурным интересом, но все равно так и не решилась ей отказать. Она переоделась, взяла пакет с едой и направилась к бабушке, по дороге прихватив Эдика. Тому было в радость провести время в ее компании, пускай даже при таких обстоятельствах.

У подъезда они столкнулись со старухой с пуделями.

— Что, убираться идете? Все равно не поможет! Заявление-то уже приняли, оно в ходу!

— Ну вот завтра и проверим, поможет или нет, — ухмыльнулась Люба, заставив соседку занервничать. — Этим заявлением жопы своим псинам подотрете. Ни на что другое оно не сгодится. Уж мы-то постараемся. Правда же, Эдуардо?

— Ага, — охотно согласился тот.

— Это еще не все! На следующей неделе я иду в суд с иском о взыскании понесенных убытков на покупку средств для вытравки тараканья и дезинфекции. А еще взыщу компенсацию морального вреда! Вот тогда попляшете!

— Какого еще морального вреда? Совсем уже умом тронулись?

— А такого! У нас с Сергеем Яковлевичем большие подозрения, что Сенечка умер не просто так!

— Конечно, не просто так. Наверняка Сергей Яковлевич вам что-то не договаривает. — Люба постучала пальцем по виску. — Подумайте над этим.

Посеяв в голове старухи параноидальные мысли, довольная Люба схватила Эдика за рукав и потащила его в подъезд. Им крупно повезло — бабушка еще не вернулась домой. В четыре руки они за полчаса вынесли около пятнадцати мешков особо опасного мусора, а затем более-менее отмыли места, откуда шел неприятный запах. К моменту возвращения бабушки квартира по-прежнему выглядела ужасно, но зато там уже почти не воняло.

— Ба, я надеюсь, ты не привезла ничего из «еды»? У тебя завтра проверка, помнишь? Нужно, чтобы за ночь здесь ничего не протухло.

— У меня в доме всегда все свежее, — возразила бабушка. — Но сегодня я по-скромному. Вот, глядите, что отыскала, — она указала на кучу небольших дощечек разной ширины и длины, — буду заниматься резьбой по дереву.

— Это хорошо, бабушка. А в пакете что?

— Одежки разные. Представляешь, кто-то выбросил!

— Да уж. Я надеюсь, ты сегодня больше никуда не поедешь?

— Нет, там дождь собирается, куда ж я поеду?

Вздохнув с облегчением, Люба принялась разогревать бабушке еду.

***

На следующий день она встала с утра пораньше и снова засобиралась к бабушке. Это была ее личная инициатива — ей не хотелось, чтобы бабушка встречала проверяющих и держала ответ за свою квартиру в одиночку.

— Любка, ты куда, к бабушке? — спросила мать. — Альберт пойдет с тобой.

— Я и одна неплохо разберусь.

— Тебе пятнадцать лет. Не доросла еще одна разбираться.

— Двойные стандарты вошли в чат? Вчера ты почему-то не думала, что я до чего-то там не доросла, и влегкую отправила меня в одно лицо педорить хату.

— Это другое. Убрать мусор — много ума не надо. А договориться с комиссией не каждый сумеет. Тут опыт нужен. У Альберта его навалом — он четыре года с бывшей женой судился.

— Класс.

Чтобы не идти вместе с хряком, Люба убежала, не дожидаясь, пока он соберется. Разбудив бабушку, она велела той приводить себя в порядок, а сама принялась распихивать по углам квартиры ароматические саше, которые накануне купила мать. Вскоре приперся Альберт, усадил свой необъятный зад на кухонный табурет и, развернув первую попавшуюся газету, погрузился в чтение.

— Похож на ученую свинью, — сказала бабушка. — Раздобрел-то как за полгода...

— И вам здрасьте, Капитолина Никаноровна, — прохрюкал боров. — Запустили вы, конечно, квартиру...

— В квартире хотя бы можно навести порядок. А твоя туша ремонту уже не подлежит.

— Идеальная конструкция в ремонте не нуждается, — загоготал боров.

— И где только Томка умудрилась тебя откопать? У нее раньше такие ухажеры были — закачаешься. И вот к чему она пришла... К ученому свину, который выучился грамоте и теперь может читать газеты. Только вот свином он от этого быть не перестает.

— Я хотя бы на свалке не живу в отличие от некоторых. И проверки всякие на меня не насылают.

— Правильно. Потому что ты живешь в квартире моего зятя, царствие ему небесное, а Томка жопу тебе подтирает. А так бы жил сейчас в общаге три на полтора и тараканов своим псориазом кормил. Увалень.

Раздался звонок, и Люба рванула к входной двери. К ее удивлению, на пороге стояла старуха-соседка. На этот раз при ней почему-то не было пуделей. Наглая старуха сразу поперла вперед, но Люба живо пригородила ей путь.

— Че надо? — недружелюбно поинтересовалась она.

— Мне нужно срочно осмотреть вашу квартиру. Капитолина! Капа! Ты там где?

— Пошла к черту, сучка, — раздался бабушкин голос. — Люба, не впускай ее.

— Я и не собиралась, — хохотнула Люба. — Кстати, а где ваши кудрявые друзья? Отправились к праотцам вслед за бульдогом Сенечкой?

— Это я у вас хотела спросить! — заверещала старуха. — Сегодня утром было совершено похищение! Лизоньку и Сенечку украли! Увели у Сергея Яковлевича из-под носа!

— Что-то я не поняла, — развеселилась Люба, — Сенечкой же звали почившего бульдога?

— Ну и что? Один из пуделей был назван в его честь. Так где они?

— Кто?

— Мои пуделя!

— А кого из них назвали Сенечкой?

— Маленького.

— Получается, тот здоровый конь — Лизонька? — Люба расхохоталась. — Ну у вас, конечно, и фантазия. — Она заглянула в квартиру: — Ба, ты Сенечку с Лизонькой не видала?

— На кой черт мне тут шерсть пуделиная? Еще не хватало. Не видела я никого.

Пользуясь моментом, старуха снова попыталась прорваться в квартиру, но Люба живо вернула ее обратно на лестничную клетку.

— Лиза!! Сенечка!! Вы там? Ау??

— Что здесь происходит? — раздался голос Альберта. Он выдался вперед, заставив Любу посторониться. — Вы по какому вопросу, женщина?

— Я хочу вернуть украденных пуделей! Верните их, и так уж и быть: я не стану заявлять на вас в полицию.

— Любка, ты брала пуделей?

— В смысле, блин, «брала»? Это не мобила, их в карман не положишь.

— Правильно, — закивала старуха. — Она наверняка вывезла их из города и оставила одних. Обрекла на голодную смерть!

— Чего? Вы совсем уже что ли в маразме? На кой черт мне сдались ваши пудели?

— Тебе никогда они не нравились — это раз. Подписи против Капитолины собирала я — это два. Ты решила мне отплатить! Посягнула на святое, на беззащитных собачек!

— Любка, — прищурился боров, — точно не твоих рук дело?

Не успела девушка ответить, как на лестнице раздались шаги, и вскоре перед дверью оказались две тетки-проверяющие с папками в руках и участковый с тараканьими усиками над верхней губой.

— Что здесь происходит? — удивленно спросил он. — Мы к вам с проверкой.

— Они, — старуха ткнула корявым пальцем в Любу с Альбертом, — вывезли моих пуделей в лес и оставили их там на погибель! А все из-за заявления! Я требую принять меры!

Люба подняла брови и покрутила пальцем у виска. Судя по всему, обе тетки-проверяющие были с ней солидарны. Наверняка подумали, что соседка совсем выжила из ума.

— А чего это вы на нас тут поклеп делаете? — возмутился хряк. — Я, между прочим, в глаза не видел ваших пуделей. Да и с Любки спроса никакого. Она бы их до леса не доперла.

— Роза Павловна, идите домой, — посоветовал участковый. — Мы по другому вопросу пришли. С вашими собаками разберемся позже.

— Да как же это можно?? У нас каждая минута на счету! А что, если Сенечку с Лизонькой собьет грузовик? Возьмете на себя такой грех?

— Вам бы к терапевту сходить, женщина, — покачал головой хряк.

Люба не могла не признать, что в переговорах жирный мудила действительно был неплох. Умел вовремя перевести стрелки.

— Роза Павловна, мы здесь по вашей инициативе. Пришли с проверкой, вы помните?

— Конечно, помню, что я, совсем что ли, по-вашему? Примите заявление о пропаже и проверяйте себе на здоровье.

— По вопросу пропажи ваших собак вы можете обратиться в участок. Сейчас мне нужно присутствовать на осмотре жилплощади.

— Прошу, — хряк любезно повел рукой в недра квартиры и посторонился, чтобы проверяющие могли войти внутрь.

— Здравствуйте, добро пожаловать в нашу скромную обитель, — поприветствовала гостей бабушка. Каким-то фантастическим образом она вся преобразилась, в мгновение ока превратившись в милейшую старушку. — А на Розу Павловну не обращайте внимание. Она у нас одной ногой в деменции, все соседи в курсе.

— Тем не менее, — возразила одна из теток, — они единогласно подписали ее заявление о том, что санитарные условия в вашей квартире не соответствуют нормам и мешают жизни всего подъезда.

— Поклеп делают, — затряс башкой хряк.

— Не спорю — у меня тут бардак, — развела руками бабушка. — Не всегда все на своих местах, но ведь это просто вещи. Я человек творческий, занимаюсь резьбой по дереву... Сами понимаете, в порыве творческой музы за порядком особо следить некогда — нужно ловить вдохновение за хвост! Но продукты питания у меня всегда хранятся в холодильнике. Так что я не понимаю, о какой антисанитарии идет речь.

— Пахнет у вас хорошо, — повела носом вторая тетка, делая заметку в каком-то документе.

— У Капитолины Никаноровны всегда так, — закивал хряк.

К удивлению Любы, проверка прошла неплохо. Бабушке сделали множество замечаний, но в основном они касались общего захламления. Ни одна из теток не обнаружила в квартире плесени, источников неприятного запахи и кучи кошек. Все трубы были целые, и соседям не угрожал потоп. Причин для дальнейшего разбирательства попросту не было.

— А тараканов все же вытравите, — посоветовал на прощание участковый. — А то наглые они у вас больно. Могу порекомендовать неплохие ловушки.

После ухода проверяющих бабушка сразу засобиралась на ближайшую помойку, Альберт — домой, а Люба — к Вере Андреевне, которая вчера назначила дополнительный сеанс.

Глава 47

— Люб, идея сегодняшнего разговора возникла у меня после всей этой неразберихи с Романом Евгеньевичем. Но потом я еще несколько раз все взвесила и обдумала. Я хочу, чтобы ты знала: у меня нет цели вмешиваться в твою личную жизнь, брать под контроль твои действия или оказывать на тебя давление. Скажу по-простому: я просто очень за тебя переживаю. И на то есть основания. В юности мне не повезло столкнуться с проявлениями нездорового внимания со стороны зрелого мужчины, но тогда я осталась один на один с этой проблемой. Никто не захотел мне помочь. Все просто сделали вид, что ничего не было. Я не хочу, чтобы с тобой произошло то же самое.

— Я вас поняла, — кивнула Люба. — Спасибо. Серьезно, не часто кто-то обо мне беспокоится. Это приятно. Но он не проявлял ко мне нездорового внимания. Мне нечего вам рассказать. Извините.

Вера Андреевна встала из-за стола, подошла к подоконнику, затем направилась к двери и снова вернулась к окну. Что-то явно не давало ей покоя. Люба развернулась в ее сторону:

— Теперь у меня такое ощущение, что это вы мне что-то не договариваете.

Психолог кивнула.

— Знаешь, я все ломала голову, почему Роман Евгеньевич так рвался со мной подружиться. Мне было очевидно, что это не интерес мужчины к женщине и уж тем более не желание завязать дружеское общение. У нас с ним нет ничего общего, и мы оба это понимали. Но было что-то, что из раза в раз заставляло его приходить ко мне в кабинет, обедать вместе со мной в столовой, приносить мне пирожные к чаю и все такое прочее. Но после нашего с тобой предыдущего разговора все вдруг встало на свои места: Роман Евгеньевич просто хотел убедиться, что все в порядке, и ему ничего не угрожает.

— Вы это о чем?

— Ты знаешь, о чем.

— Даже не догадываюсь. Что может ему угрожать, и при чем тут я?

— Люб, — вздохнула Вера Андреевна, — я не буду на тебя давить. Давай ты просто послушаешь, что я сейчас скажу.

— Хорошо, это я могу, — старательно изображая безразличие и расслабленность, сказала девушка. — Валяйте.

— Существует несколько причин, по которым девушки, ставшие жертвами домогательств своего учителя, не хотят обращаться за помощью. Первая причина: стыд. Им стыдно кому-то об этом рассказывать, а еще они чувствуют свою вину. Вину, которую им чуть ли не с молоком матери навязало наше токсичное общество. Вторая причина: они боятся, что им никто не поверит. «Я никогда не была примерной ученицей, поэтому люди наверняка решат, что это я все это выдумала. Меня будут осуждать, а его жалеть». И наконец причина номер три: «Все произошло по обоюдному желанию. Я сама этого хотела. Как я теперь могу его обвинять? Я вела себя развязно, добивалась его внимания, и он все-таки сдался. Да, теперь я, возможно, чувствую себя использованной, но какие у меня могут быть претензии? Получила, что хотела. Кроме того, он не какой-то там извращенец, ведь я выгляжу куда старше своих лет, и у меня полностью сформированное тело. Я не маленькая девочка, я взрослая девушка и выгляжу соответствующе. Никто в здравом уме не назовет его педофилом».

Слушая Веру Андреевну, Люба всерьез начала думать, что та обладает способностью к телепатии и умеет читать мысли. Это было невыносимое чувство, но девушка по-прежнему заставляла себя молчать. Крепко стиснув зубы, она так и продолжала сидеть в расслабленной позе, как будто все это не про нее.

— Но, к счастью, — продолжала психолог, — в современном законодательстве не предусмотрено оправданий для педофилов. Даже если у жертвы третий размер груди, и она сама хотела внимания. Да, общественность может встать на сторону учителя. Скорее всего, так оно и будет. Я говорю откровенно, потому что просто не имею права вводить тебя в заблуждение. Но общественность — не есть закон. По закону учитель, имевший связь с несовершеннолетней ученицей — преступник. А преступник должен сидеть в тюрьме. Это ужасно, когда такие люди получают незаслуженный титул лучшего учителя города и как ни в чем не бывало продолжают вести преподавательскую деятельность, угрожая физическому и моральному здоровью своих учениц. И вдвойне ужасно, когда травмированная девушка, ставшая одной из его жертв, всю жизнь несет в себе груз вины и ответственности за чужое преступление.

— Даже если она сама хотела быть с ним? — вырвалось у Любы.

— Даже если так. — Вера Андреевна посмотрела ей в глаза. — Возможно, она просто хотела, чтобы ее любили. Потому что ей всегда этого не хватало. Она не смогла найти это в своей семье и поэтому ей пришлось искать в другом месте. Пятнадцатилетний ребенок еще до конца не осознает, чего хочет. Он априори не может быть виноват в том, что преступник пошел у него на поводу. Задача взрослых, а особенно преподавателей — помочь, подсказать, защитить и уберечь. Тот взрослый, который не только не уберег, но и нарушил неприкосновенность ребенка, самый настоящий подонок, место которого — за решеткой вместе с такими же подонками, как и он сам.

— Понятно.

— Люба, мне нужно сказать тебе еще кое-что... Меня переводят в Санкт-Петербург. Со следующей недели в вашей школе будет работать другой специалист. Поэтому мне очень важно, чтобы ты...

Неожиданно для себя самой Люба бросилась в слезы. Новость о переводе Веры Андреевны в другой город буквально выбила из девушки весь дух.

— Ну конечно! — Люба вскочила с места. — Куда ж вам такой модной, стильной и красивой сидеть в этой Перди и помогать отбросам вроде меня. Вы созданы не для этого.

— Люба, я никогда не считала тебя отбросом. Я счастлива, что мне удалось познакомиться с такой незаурядной личностью, как ты. Это был лучший месяц за всю мою карьеру. Мне будет очень тебя не хватать.

— Ага, ну да, конечно! Вы всем это говорите.

— Не имею привычки врать. Мне действительно очень жаль, что все так вышло. Но я...

— Если вам жаль, — Люба еще сильнее повысила голос, — то почему же вы не отказались?? Почему не сказали, что хотите остаться? Можете не отвечать. Все и так ясно: какой идиот останется здесь, когда можно построить карьеру в Питере? Но не волнуйтесь: я буду в порядке. Я уже привыкла, что все меня бросают. Так всегда. Ничего нового, Вера Андреевна. Ничего нового. Удачи вам на новом месте.

Девушка схватила свою сумку и бегом направилась к выходу. Вера Андреевна помчалась за ней.

— Люба, постой! Возьми мою визитку. На случай, если понадобится моя помощь. Хотя, я буду рада, если ты будешь писать и звонить просто так, без особой цели. К примеру, когда захочешь чем-то поделиться или просто поболтать. Да стой же ты!

Люба резко развернулась и на весь коридор заорала:

— Отвалите от меня на хрен! Не нужна мне ваша визитка, можете засунуть ее себе в зад!

— Я оставлю ее в своем кабинете! — крикнула Вера Андреевна вслед девушке. — Она будет лежать на подоконнике под горшком с бегонией. Ты можешь забрать ее в любой момент! Я буду очень ждать твоего звонка!

***

Люба стащила у матери немного денег и купила себе два алкогольных коктейля. Она хотела немного успокоиться, но алкоголь дал обратный эффект — девушка готова была крушить все на своем пути. Сигареты тоже не помогли делу, хотя она скурила аж восемь штук за час. Ноги сами понесли ее обратно к школе.

Пришлось торчать на крыльце курилки, поглядывая на экран телефона, пока у Шуйского-Нестерова не закончится дополнительное занятие. Люба точно не знала, с кем из учеников он сегодня занимается, а главное — чем. С равной степенью вероятностью это могла быть как алгебра, так и секс. Но даже если сегодняшнее занятие он проводит для Златы, все равно домой вместе они не пойдут. Сучка свалит первая, а он — минут через двадцать, чтобы не вызвать подозрений у охранников.

Наконец дождавшись восьми часов вечера, Люба направилась к нужному кабинету. Дойдя до места, прислушалась, приложив ухо к двери — все тихо. Тонкая полоска света пробивалась из-под двери. Значит, Роман на месте. Подождав еще немного и убедившись, что он один, девушка потянула ручку на себя и вошла в кабинет. Учитель курил, полулежа на диване в подсобке. На нем не было рубашки. Очевидно, у него все же был секс. Со Златой или кем-то еще. Это стало последней каплей.

— Чего тебе надо? — со смесью насмешки и раздражения спросил Роман.

Люба взяла стул, поставила его в центр помещения и села.

— Извинений.

— Помнится, в прошлый раз ты грозилась испортить мне жизнь. Не получилось, и теперь ты решила выпросить у меня извинения? Интересно, за что? Может, за то, что я тебя осчастливил? Дал тебе то, о чем ты так мечтала? Я реально должен за это извиняться? А, Люба?

Девушка про себя чертыхнулась. Ее самым страшным грехом всегда было нетерпение. Снова пойдя на поводу у своих эмоций, она совершила очередную тактическую ошибку. Ей всего лишь стоило немного подождать, дать себе остыть, прийти в себя и поразмыслить над ходом дальнейших действий, а не, сломя голову, бежать в школу. Если бы она явилась в кабинет Шуйского с холодным разумом, у нее в кармане сейчас лежал бы включенный диктофон. На худой конец, можно бы было включить запись на телефоне. Но, к своему сожалению, она даже не подумала, что без компромата ей никак не прищучить этого мудака.

Роман Евгеньевич поднялся с места и направился к двери кабинета, чтобы запереть ее на ключ. Затем вернулся, сел напротив Любы и с неприкрытой издевкой спросил:

— Или ты пришла попросить еще?

— Я уже сказала, зачем пришла. Ты воспользовался своим служебным положением, воспользовался мной, а потом бросил без объяснений, заменив на другую телку. Так не пойдет, Рома. Ты должен извиниться.

— О, да ты еще и бухая, — поморщился он. Затем взял свою скомканную рубашку, которая валялась на спинке диване, и принялся одеваться. То, как он это делал, вполне могло бы занять почетное место среди женских фетишей, но у Любы он уже вызывал лишь одно отвращение. — Но я все же попытаюсь объяснить тебе суть. Не уверен, что ты поймешь, но, возможно, в твоей тупой голове хотя бы немного прояснится. — Он начал медленно застегивать пуговицы. — Люба, поимев тебя, я сделал тебе одолжение. Ведь очень скоро ты найдешь себе какого-нибудь пэтэушника без пары-тройки зубов, залетишь и выйдешь за него замуж. Потом родишь одного, второго, третьего и через несколько лет превратишься в жирную бабу трудной судьбы, которая курит дешевые сигареты и пытается сохранить брак, несмотря на регулярные побои от мужа. Твоя грудь потеряет форму и обвиснет, твой и без того целлюлитный зад и вовсе станет похож на перезревший грейпфрут, а твоя вагина после многочисленных родов начнет напоминать раненого моллюска, которого намотало на винт катера. И однажды, проводив ораву детей в школу, ты присядешь на кухне покурить и вдруг вспомнишь обо мне с благодарностью. Возможно, даже захочешь найти меня в сети и поблагодарить лично, но так и не осмелишься. Ты будешь вспоминать о том, что мы делали в этом кабинете, до конца своих дней. Потому что это будут твои самые счастливые воспоминания. Ты и сама это понимаешь. Поэтому мне не за что перед тобой извиняться. Жаль, что в силу своего возраста, ты этого пока не осознаешь. Но пройдет совсем немного времени, и все встанет на свои места. Ты сама увидишь, что я был прав.

— А я смотрю, ты прямо-таки осмелел! Узнал, что Вера Андреевна скоро уезжает, а потому тебе нечего бояться, верно? Так вот хрен ты угадал, мудила. Мы с ней уже все обсудили, и очень скоро ты ответишь за то, что сделал.

Заправив рубашку в джинсы и застегнув ремень, Роман вновь уселся на диван. Его вальяжная поза сбивала Любу с толку. Неужели его ничуть не напугали ее слова??

— Во-первых, — он начал загибать пальцы, — у тебя нет никаких доказательств. Ведь если бы они были, мне бы не подписали приглашение на финал областного этапа «Учителя года», где я уже практически на 99 процентов стану победителем. Во-вторых, расскажи ты что-то Вере Андреевне, ты бы не стала являться ко мне с бухой обиженной миной, как делают все брошенные дурочки. И, в-третьих, — он посмотрел на часы, — твоей Веры Андреевны уже нет в городе. Так что прекрати позориться и иди домой к маме и папе. Выпей молочка на ночь и ложись спать. А утром постарайся найти в себе остатки самоуважения и больше не беспокоить меня своим присутствием. Через два месяца ты закончишь девятый класс, заберешь документы из школы, и нам больше не придется видеться. Осталось потерпеть самую малость.

«Не нужно было приходить сюда бухой, — подумала Люба. — Я даже не понимаю, в каком месте облажалась, что он сразу все просек».

Несмотря на то, что у нее не получилось застать Шуйского врасплох, девушка все равно решительно не собиралась покидать кабинет побежденной. Вот уже почти шестнадцать лет она гордо носит фамилию «Войнило», а, значит, будет воевать до последнего.

— Ты — гребаный педофил! — заорала она, вскочив со стула. — Пе-до-фил! Твое место — за решеткой. И я тебе клянусь, обмудок: рано или поздно ты там окажешься. Знаешь, что с педофилами делают в тюрьмах??

— Примерно то, что еще совсем недавно я проделывал здесь с тобой. Но то педофилы... А я всего лишь подарил несколько часов счастья страшной, жирной, целлюлитной бабе с рыжим лобком, которую в ее пятнадцать легко спутать с тридцатилетней теткой. Я никак не могу быть педофилом, Любочка. Не попадаю под описание по всем канонам. Я обыкновенный молодой парень, который иногда не прочь прокатить на своем члене молоденькую соску вроде тебя. Так делает каждый второй. Так что максимум, что мне грозит — это увольнение. Причем, тихое и незаметное, ведь никто не сможет ничего доказать. Невелика потеря. Реальность такова, что сейчас меня готовы принять учреждения получше этой задрипанной школы. И очень скоро я сам напишу заявление. А теперь мне пора домой, к жене. Не скучай тут без меня.

Когда за ним хлопнула дверь, Люба легла на диван лицо вниз и разрыдалась. Этот урод был прав: у нее ни черта на него нет, и ничего не изменится, даже если она сейчас позвонит Вере Андреевне и обо всем расскажет. Да полшколы в курсе, что Люба долгое время сохла по Шуйскому. А ее подруги до сих пор уверены, что у нее с ним ничего не было. Даже если начнется какое-то вялое разбирательство, все, абсолютно все встанут на его сторону. После этого, в городе ее заклеймят, как тупую малолетку, которая чуть что бежит к мусорам, и с которой лучше не иметь никаких дел. Она даже замуж не сможет выйти, и будет вынуждена терпеть возле себя какого-нибудь пропитого борова вроде Альберта, лишь бы не оставаться старой девой. Весьма сомнительная перспектива.

Спустя полчаса, окончательно протрезвев, Люба подумала, что раз посадить Романа у нее уже вряд ли получится, то хотя бы поднасрать ему — святое дело. В голове мигом созрел план. Раньше она ни за что бы на такое не решилась, но обстоятельства изменились, и теперь она была более чем готова.

— Война еще не окончена, мудила, — сказала она и, хлопнув дверью, покинула кабинет.

Глава 48

На следующий день, около полудня, Люба уже курила под козырьком подъезда Шуйского. По воскресеньям у него точно не было дополнительных занятий, так что он должен находиться дома, со своей женой-моржихой, которая все никак не разродится, хотя пошел уже десятый месяц ее беременности. Погода стояла теплая и солнечная, так что моржиха наверняка захочет прогуляться. По Любиным расчетам, муженек должен будет составить ей компанию, ведь наверняка она потащит его с собой.

Но, просидев возле подъезда битый час, Люба так ничего не добилась. Ей дико хотелось в туалет, так что пришлось бежать за дом, в лесополосу, чтобы справить там нужду. Девушка очень надеялась, что за время ее отсутствия Роман с моржихой никуда не ушли, но, похоже, ошиблась, потому как через полтора часа его жена появилась в поле зрения. Одна, без мужа, она направлялась к своему подъезду. Улыбаясь во все 32 зуба, Люба пригородила ей путь.

— Как прогулка? — поинтересовалась она.

— Мы знакомы? — удивилась жена Романа.

— Можно сказать и так. Моя подруга спит с вашим мужем. Она учится в той же школе, где он работает.

Моржиха сильно побледнела и поменялась в лице. Как будто знала, что ее муженек действительно способен на подобное.

— Это такая шутка?

— Да ладно тебе, Юлька, — Люба легонько похлопала девушку по плечу, — Ты же сама понимаешь, что я серьезно. Кто ж станет шутковать на такие темы? Уж точно не я.

— Хорошо. — Юлия сделала глубокий вход, а затем медленно выдохнула. — Предположим вы — уж не знаю, как вас по имени — говорите правду. Но какую цель вы преследуете? Помочь подруге? Подставить моего мужа? И если так, то какую выгоду после всего этого вы ожидаете лично для себя? Возможно, дело в Роме? Вы хотели его себе, но, не получив желаемое, решили вот так подло и гадко отомстить?

«А ты не такая тупая, какой кажешься на фотках, — подумала Люба. — Интересно... Ну ладно, тогда и я не стану скромничать».

— Окей, ты меня раскусила, — развела она руками. — Твой Рома действительно мне отказал, и теперь мое сердечко разбито. Но только это не значит, что история про мою подругу — неправда. — Юлия заметно побледнела, хотя, учитывая ее положение, все еще продолжала держаться молодцом. — Рома выбрал ее из нас двоих, и больше мы с этой сукой не подруги. Такая вот незадача. Рассказом об измене твоего муженька я преследую сразу две цели: испоганить жизнь ему и заставить мою экс-подругу страдать так же, как и я.

Юля тяжело опустилась на скамейку и заплакала. Она не всхлипывала, у нее не дрожал подбородок — слезинки просто катились по ее щекам одна за другой. Любе даже стало жаль эту девушку, но уж лучше ей узнать о похождениях муженька сейчас, чем через полгода, когда он оставит ее одну с ребенком на руках.

— Ей... твоей подруге... Сколько ей лет?

«А я вижу, ты в курсе, что он любит малолеток... Забавно».

— Не беспокойся, она совершеннолетняя. Учится в одиннадцатом классе, зовут Златой. Спать со взрослыми мужиками ей уже можно, а вот можно ли Ромке потрахивать учениц — большой вопрос.

— Как тебя зовут?

— Люба Войнило. Можешь передать Ромашке от меня привет, как придешь домой. Он будет рад.

— Люба, скажи мне, кто-нибудь еще в курсе, что мой муж спит с твоей подругой?

— Не-а.

— Хорошо. — Юля с усилием поднялась с места и направилась к подъезду.

Люба бросилась за ней.

— Эй, погоди! Ты что, собираешься сделать вид, что ничего не знаешь? Он же тебя обманывает! Совсем дура??

— Я просто хочу сохранить семью. Хочу, чтобы у моего малыша был отец.

— Отец-осетр, который скачет по малолеткам? Ты в своем уме? На кой хрен твоему ребенку такой папаша? Чему он его научит? Выбирать себе щель по возрастному признаку?

Юлия схватила Любину руку и сжала ее в своих ладонях:

— Люба, не рассказывай никому. Я очень тебя прошу. Не ради Ромы. Ради ребенка. Он ведь не сделал тебе ничего плохого.

— Ясное дело — малой тут не при делах. Но ты! О чем ты вообще думаешь? Или гормоны весь мозг засрали? Твой Рома — явный изврат. И это большая удача, что Златка оказалась совершеннолетней. Так-то выглядит она лет на пятнадцать. Могу показать ее фотку — сама убедишься.

— Не стоит. Мне пора домой.

— Ладно, я тебя поняла. Охота портить жизнь себе и своему ребенку — твое дело. Но тогда тебе стоит знать, что семейная идиллия все равно продлится недолго — от силы полгода. А потом Ромка соберет чемоданы, захватит Злату и переберется с ней в культурную столицу. Таков их хитрый план.

— Они тебе сами об этом сказали?

— Можешь мне не верить, но мне нет резона тебе врать. Он сказал ей, что живет с тобой только из чувства долга. Типа, ты вытащила его из большой жопы, и теперь он не может просто взять и бросить тебя беременную. Сначала ты родишь, а потом, когда малому стукнет полгода, Ромашка скажет тебе «адьос» и свалит в закат. Ты же понимаешь, что я не вру — по глазам вижу. Но зато теперь у тебя есть возможность поднасрать ему в малинник, раз он такой мудак. У тебя все козыри в рукавах, используй их. Переиграй его, заставь поскользнуться на своем же дерьме. Он это заслужил.

Юля пошатнулась и чуть не влетела в стену — спасла вовремя выставленная вперед рука. На лбу ее появилась испарина.

— Я пойду домой, — сказала она. — Подумаю над твоими словами позже. Что-то мне совсем нехорошо.

— Дойдешь сама-то?

— Дойду. Спасибо, что обо всем рассказала.

— Обращайся.

Люба махнула ей рукой и была такова. Еще не хватало стать свидетельницей родов.

Глава 49

В понедельник все уроки алгебры у старшеклассников отменили — Роман Евгеньевич не явился школу. Любе удалось узнать, что его жену экстренно прокесарили, а ребенок из-за каких-то там осложнений теперь находится в реанимации. Что конкретно не так, никто не знал. Даже сучка Злата, и та ходила какая-то обеспокоенная, хотя ей подобное положение вещей было очень даже на руку.

Вечером Люба решила немного прогуляться. Зацепить Жанку или еще кого-нибудь и потусить в гараже у короедов. После событий минувших дней ей страсть как хотелось напиться. И не в одиночестве, а в приятной компании. Жанка дала добро, и Люба медленным шагом направилась в сторону ее дома. Услышав, что зазвонил телефон, она почему-то сразу догадалась, кто так жаждет с ней поговорить.

— Ты, чертова сука, — прошипел Роман, — из-за тебя мой сын лежит в реанимации!

— Совсем оборзел что ли?? Он лежит в реанимации из-за папаши-педофила, а не из-за меня.

— Если он умрет, я найду тебя и подвешу где-нибудь в лесу. Буду стоять и смотреть, как ты корчишься.

— Ага, только, боюсь, теперь ни хрена у тебя не выйдет. Если со мной что-то случится, сразу загремишь в каталажку. Думаешь, раз позвонил с левой симки, то, типа, все шито-крыто? Лох.

— Да мне плевать. Главное, чтобы ты сдохла. Остальное уже неважно. Ты полезла в мою семью. Я такие вещи на тормозах не спускаю. Бойся, сука. Тебе конец.

— Пошел на хрен! — сказала Люба и сбросила звонок.

Он пробовал дозвониться снова и снова, так что ей пришлось поставить телефон на авиарежим. Неплохо проведя время в гараже у короедов и разойдясь с Жанкой по домам, девушка перед сном решила вернуться в сеть. Ей пришло еще два неотвеченных вызова с левого номера, а затем Роман перешел на текстовые сообщения. В общей сумме ей пришло аж восемь эсэмэсок. К Любиному удивлению, там не было ни одной угрозы. Но уж лучше бы он продолжал ее запугивать...

№ 1: Я понимаю, зачем ты это сделала. Мы оба понимаем, верно? Ты влюбилась, наивно полагая, что я отвечу тебе тем же. Но вместо этого я пару раз тебя поимел и сразу потерял всякий интерес. Знаешь, почему все так сложилось? Потому что ни один парень и уж тем более мужчина никогда не станет воспринимать всерьез такое ничтожество, как ты.

№ 2: Ты хочешь, чтобы тебя любили, как любят достойных девушек, но при этом понимаешь, что не дотягиваешь до их уровня. Ты болтаешься где-то внизу, у них под ногами. Как мусор, который может подхватить разве что ветер. Все остальные время от времени просто пинают тебя, если им становится скучно. И каждый раз в этом жесте тебе видится нечто большее, чем просто пинок. Ты радуешься, что в кои-то веки тебя удостоили вниманием. Но всю твою жизнь тебя так и будут просто попинывать и ничего больше. Потому что ты — всего лишь мусор, грязь под ногами. Такова реальность, Люба.

№ 3:

Ты наверняка задаешься вопросом, что же в тебе не так. Тебе повезло, что мне сейчас как раз нужно чем-то себя отвлечь. Поэтому я раскрою тебе глаза. Ты толстая, некрасивая, отвратительно глупая и неженственная. Но есть и хорошая новость: такие, как ты, тоже находят свое счастье! Наверняка в твоей никчемной жизни существует какой-нибудь неприметный прыщавый лох, который готов одарить тебя вниманием. Мой тебе совет: держись за него. Лучше все равно не найти.

№ 4:

Знаешь, мне и самому интересно, почему я вдруг решил дать тебе шанс. Ведь хуже секса с тобой может быть только одинокая мастурбация, которая не приносит никакой разрядки. Видимо, в этом все и дело. Мне просто нужна была разрядка. НАСТОЛЬКО, что я даже не побрезговал получить ее с твоей помощью.

№ 5:

Предел отвращения к тебе и твоему телу наступил после того, как я увидел твое избитое лицо. Ты напоминала пропитую бомжиху. Дальше падать было просто некуда, и в тот момент я решил, что пора все это прекращать. Никому не в кайф спать с быдлом. Лучше вообще лишиться члена, чем продолжать трахать ТАКОЕ.

№ 6:

Мне повезло, что совсем скоро я встретил полную противоположность тебе. Нежную и хрупкую, стройную и сексуальную, умную и красивую. Ее хочется оберегать, носить на руках, делать счастливой, любить ее. Теперь она — мое все. Самое дорогое на свете.

№ 7:

Думала, своей выходкой ты испортишь мне все планы? Забавно, но сначала я тоже так подумал, а потом оказалось, что ты наоборот оказала мне услугу. Такой вот забавный парадокс.

№ 8:

Теперь мы с ней будем счастливы, заведем семью, детей, построим дом. А ты будешь смотреть наши фотки в соцсетях, завидовать нашей любви и обливаться пьяными слезами. Всю свою жалкую никчемную жизнь.

Глава 50

Следующим утром Любе позвонила Жанка.

— Ты вообще где?

— Я заболела. Ночью проснулась от того, что поднялась температура. Мне прям хреново, не могу даже встать с кровати.

— Да... — протянула подруга. — Голос у тебя капец больной. Как ты вообще так умудрилась? Вчера ж вместе тусили.

— Может, от Анжелки похватила какую бациллу, хрен знает. Она дохала на весь гараж, а я сидела прям рядом с ней.

— Зайти к тебе после школы? Могу даже из дома варенье принести.

— Не, Гусько. Спасибо, но не надо. Тут же идиот на соседней койке — особо не поболтаешь. Меня мать лечит, все норм. Постараюсь за пару дней оклематься.

— Ладно, но ты маякни если че — прибегу.

— Договорились.

Всю ночь Люба не могла уснуть. Все ее тело сотрясала нервная дрожь. Раз за разом она перечитывала сообщения от Романа в жалкой надежде найти там хоть какой-то просвет, хотя бы мизерное подтверждение того, что все эти ужасные слова он писал на эмоциях. Но увы. Судя по всему, он действительно считал ее ужасной, непривлекательной и мерзкой.

Девушка вспоминала те времена, когда все еще было хорошо. Она точно помнила, что Романа дико заводило ее тело. Да, пускай не такое стройное, как у чертовой Златы, но все же по-своему прекрасное. А еще он целовал ее, Любу, в губы. Неужели поцелуи тоже были частью его «разрядки»? Она не могла в это поверить.

В какой-то момент Любе стало так невыносимо горько и обидно, что она начала тихонько подвывать. Чтобы не разбудить брата, а затем и мать, девушка забралась с головой под одеяло. Каждое слово Романа раскаленным железом впечатывалось прямо ей в сердце, заставляя ее корчиться у себя на кровати. Это была почти физическая боль. Лишь с той разницей, что от нее бы не помогло ни одно обезболивающее.

Девушка погрузилась в воспоминания. Начала пазл за пазлом собирать картину их с Романом взаимоотношений. Каждое его слово, жест, взгляд. По крупицам, в мельчайших деталях, дабы не упустить ничего важного. Он хотел ее, ему нравилось проводить с ней время, она заставляла его тело пульсировать, а сердце — биться сильнее. Да, очевидно, то была не любовь. Но Роман тянулся к ней, а значит, она ему хотя бы немного, но нравилась.

Люба пришла к твердому выводу: Роман не испытывал к ней отвращения. Ничего даже близкого к этому. Так в чем же причина? Почему теперь она стала ему так неприятна? Неужели она проиграла на простом контрасте со Златой? Первым Любиным порывом было оторвать суке ее белобрысую голову. Переломать ей все конечности. Закопать где-нибудь в лесополосе под завалами мусора.

«Но ведь Злату он видел и раньше...»

Ровно как и красавицу Карину, и других привлекательных девчонок в их школе. Так почему же Люба не проиграла с самого начала, почему Шуйский изначально не потянулся к кому-то другому, ведь желающих было предостаточно? Нет, дело здесь явно не в Злате. Как бы Люба ее не ненавидела, но белобрысая моль была здесь не при делах.

Занимался рассвет. В сотый раз перечитав сообщения Романа, Люба наконец все поняла. Он же черным по белому указал ей конкретную причину. И как она сразу не заметила? Регина. Во всем была виновата эта тварь. Что-то очень черное и злое начало пронизывать все Любино существо. Оно словно душило ее изнутри. Жаждало действия. Отмщения.

Проснулся Филипп. Сначала он долго ворочался и что-то мычал, а затем сел на своей кровати и уставился на сестру. Почувствовав его взгляд на своем затылке, Люба обернулась и тихо сказала:

— Я всегда хотела, чтобы ты сдох. Или вообще не рождался. Ты понимаешь меня?

Конечно, он ни черта не понимал. Да и сама Люба не совсем понимала, зачем пытается с ним заговорить. Но в тот момент он олицетворял собой все самое плохое, что было в ее жизни. Был тем самым недвижимым, неизменным монументом, вес которого вот-вот раздавит и без того хрупкое подобие ее равновесия. А еще от него невозможно избавиться. Он всегда, всегда будет рядом. День за днем, отравляя все ее существование.

— Ты злая, — пробормотал Филипп. — Зла-я. Злая! Злая! Злая!

— А ты тупой, вонючий дегенерат, который здесь всем только мешает. Тебя никто не любит. Особенно твоя мама. Она вообще тебя ненавидит, потому что ты — как гигантская непроходящая бородавка.

Филипп начал раскачиваться из стороны в сторону, а затем наполовину сполз с кровати, завыл и принялся биться головой об матрас.

— А-у-у-у-о-о-о-о-о-а-а-а!!! Ма-ма!! Ма! Мамама! Ма-а-а-а!!!

Через минуту Тамара залетела в комнату, но Люба сделала вид, что только проснулась, и понятия не имеет, почему брат бьется в припадке.

***

В восемь вечера Люба уже заняла наблюдательный пост за голубятней во дворе Регины. На ней был старый спортивный костюм матери, который оказался велик на несколько размеров. Волосы девушка завязала в тугой хвост и скрыла их под капюшоном. Ждать пришлось аж до одиннадцати ночи, но Люба была как никогда смиренна и терпелива.

Наконец Регина показалась на горизонте. Во дворе горела всего пара фонарей, но походка Моряка Попая выдавала быковатую суку с потрохами. Люба легко узнала бы ее из тысячи одинаковых силуэтов. Регина прошла мимо голубятни и сначала было направилась к своему подъезду, но затем ее переклинило, и она свернула к детской площадке. Присев на скамейку, терминаторша достала пачку сигарет, чиркнула зажигалкой и закурила. Неожиданный удар по затылку резко отбросил ее вперед. Она упала со скамейки на асфальт, затушив сигарету собственной ладонью.

— Ну вот и настал твой звездный час, сука, — раздался над ухом смутно знакомый голос.

Регина не смогла сосредоточиться и вспомнить, кому он принадлежал, потому что следующий удар выбил из ее легких весь воздух. Впервые в жизни она подумала о том, что реально может умереть. Ее били чем-то твердым и с такой злостью, что она по-настоящему испугалась. Последним, что она помнила, стала чудовищная боль в спине, которую невозможно было терпеть.

«Ну вот я и умерла», — подумала девушка и потеряла сознание.

— Эй! — заорал кто-то. — Эй, вы там! Ты чего творишь, психопат?? Я сейчас полицию вызову!

Люба подняла голову и увидела мужика, стоящего на общем балконе второго этажа. Она не собиралась дожидаться, пока тот спустится вниз или вызовет ментов. Пониже натянув капюшон на лицо, она подняла с земли биту и умчалась в ночь. Мужик с балкона продолжал что-то выкрикивать ей вслед.

Глава 51

С утра позвонила Жанка.

— Война, тут тако-о-е!

— Что? — стараясь сделать голос как можно более спокойным, поинтересовалась Люба.

— Ты не слышала? Весь город на ушах стоит, но никто толком ничего не знает...

— Да что случилось-то, але?

— Так Нинкину подругу кто-то грохнул. Ту здоровую, которая еще тебя избила. — Жанка резко остановилась и совсем другим голосом добавила: — Слушай... Это ведь не ты ее...?

Любе совсем не понравился ее тон. Нужно было срочно отвести от себя подозрения.

— Что не я?? Я вообще ни слова не поняла. Какую Нинкину подругу? Кто грохнул? Ты можешь объяснить внятно?

— А, ну это... Регину убили, походу. Рубанову. Ту, которая с татухой на шее.

— Да знаю я, кто она. Как так убили? Прям убили??

— Вроде да.

— И с чего ты взяла, что это сделала я?? Ты вообще в своем уме?

— Да я просто так уточнила, чего ты сразу злишься?

— Уточнила, блин?? Ты совсем что ли идиотка?

— Война, да хорош тебе. Я просто так ляпнула. Ты бы и не смогла ее убить, она ж сильнее раз в сто... Короче, в школе только Регину щас и обсуждают! Все даже забыли о ребенке Шуйского, прикинь? Но, в принципе, там все и так ясно... Ребенка откачали. Классуха сказала, что все в порядке, просто тяжелые роды, вот мелкого и положили в инкубатор. Но он быстро оклемался, и в конце недели его вроде как вообще выписывают. Другое дело — Регина... Она, конечно, уже вряд ли оклемается...

— Гусько, твою медь, — сквозь зубы произнесла Люба, стараясь особо не привлекать внимание Филиппа, — в смысле, вряд ли оклемается? Она ж, блин, копыта откинула!

— Та не, живая она, просто в коме.

Люба испытала смесь облегчения и ужаса. В ее планы никак не входило ни убивать Регину, ни даже избивать до коматозного состояния. Ей просто хотелось, чтобы терминаторша пару недель провалялась дома со сломанным шнобилем, треснутыми ребрами и отбитыми почками. Чтобы ссалась кровью так же, как в свое время и Люба. Но в какой-то момент в голове что-то перемкнуло. Гнев перекрыл все остальные ощущения, и обычное избиение превратилось в попытку убийства. Хорошо хоть мужик вовремя выперся на балкон покурить. Он наверняка вызвал скорую, благодаря чему Регина и осталась жива.

Стараясь сохранять самообладание, Люба зашипела в трубку:

— Ты сказала, что ее грохнули!

— Ну так и что? Она ж одной ногой в могиле, чего ты к словам-то придираешься?

— Типун тебе на язык, Гусько!

— Ой, только не говори, что не обрадовалась бы. Она тебя вон сколько раз избивала...

— Избивала, но не убивала же! Не желаю я ей смерти, пускай живет.

— Ох, Война, добрая ты душа. Ой, звонок... Так что, я зайду после школы?

— Да зайдешь, зайдешь. Куда от тебя денешься... Только набери, как будешь у подъезда — я домофон отключу. А то дебила еще разбудишь.

Отключив вызов, Люба без сил рухнула на подушку и разрыдалась.

Через несколько часов явилась взбудораженная Жанка. Ничего нового по делу она не рассказала, зато все время с подозрением косилась на подругу, будто высматривая, нет ли у той каких-нибудь повреждений на теле. А, убедившись, что на Любе — ни царапины, довольная засобиралась домой.

***

Ожидание было невыносимым. Сутками напролет Люба листала новостную ленту городского портала, а также проверяла изменения на странице Регины и ее ближайшего окружения. Судя по всему, терминаторша все еще была жива, но при этом ее друзья не излучали оптимизм. Казалось, каждый из них только и ждет, когда уже можно будет поставить на аватар дебильную картинку со свечкой.

Нервы у Любы были совсем ни к черту. Ее подбрасывало вверх от любого звука. Стоило кому-то прислать ей СМС или, что еще хуже, позвонить, как ее тут же начинало трясти от ужаса. Она постоянно бегала на лестничную клетку, чтобы покурить, потому что это, пускай и немного, но все же приводило ее в чувство. В один из таких перекуров перед ней возникли два полицейских.

— Вы не из двадцать седьмой квартиры? — спросил один из них, жирный, краснолицый мужик лет сорока на вид, сильно напоминающий по комплекции хряка Альберта.

— Оттуда, — кивнула Люба. Ее голос звучал ровно, но она вся похолодела внутри и от осознания всего происходящего даже не могла двинуться с места. — А вы к кому?

— Любовь Войнило? — спросил жирный.

— Она самая.

— Родители дома?

— Не-а, — ответила Люба, молясь всем богам Вселенной, чтобы матери или отбитой соседке Инге вдруг не приспичило выпереться на лестничную клетку. — Иначе б я так запросто здесь не курила. На работе они. А вы по какому вопросу?

— Завтра тебе и кому-то из твоих родителей нужно явиться на допрос в первый участок, — сказал второй мент лет двадцати пяти на вид. — Знаешь, где находится?

— Ага, доводилось бывать. А что случилось-то?

— Завтра в участке все объяснят. Мы не имеем права проводить допрос.

— Да хорош тебе, Андрей Сергеич, — махнул рукой жирный и обратился к Любе: — Регина Рубанова — знаешь такую?

Люба почувствовала, как по ее спине стекает капелька пота. Голова начала кружиться, а руки — дрожать. Она затушила сигарету, чтобы не выдать своего волнения и ответила:

— Ее все знают. Вы думаете, это я ее избила?

— Мы ничего не думаем, — возразил молодой. — Наше дело — сузить круг подозреваемых. Повторюсь, завтра тебе обо всем расскажут в участке.

— Да ладно уж, — снова отмахнулся жирный. — Люба, в каких отношениях находились с потерпевшей?

— В недружественных, — ответила девушка, — и это еще мягко сказано. Мне скрывать нечего. Слышала, она сейчас находится при смерти?

— В очень тяжелом состоянии. Статья квалифицируется, как покушение на убийство.

— Ага, ясно. Только я при всем желании не могла ее так избить. Вы ее видели вообще? Она в два раза больше. — Люба широко развела руками. — И раз в десять сильнее. Будь это я, на ногах я бы сейчас точно не стояла. Если хотите знать мое мнение, ее отмудохал какой-нибудь Тайсон Фьюри, не меньше. И если это реально был он, то говорю точно: сейчас ему несладко. Наверняка валяется весь переломанный в своем частном самолете.

— Кто такой Тайсон Фойри? — поинтересовался молодой.

— Фьюри. Чемпион мира по боксу. Два метра ростом.

Молодой нахмурился, а жирный внезапно заржал.

— Ладно, Люба, — добродушно сказал он. — Завтра все это расскажешь в участке. Желательно, в первой половине дня. Думаю, проблем не будет — минут за двадцать управитесь.

— Хорошо, до свидания!

— До свидания.

Менты удалились, а Люба еще минут десять пыталась прийти в себя. А что, если тот мужик с балкона ее опознает? Ей было жутко даже думать об этом. Она затушила последнюю сигарету и направилась обратно в квартиру. Проблемы нужно решать по мере их поступления, как часто любил повторять ей папа. А самой главной проблемой для Любы сейчас была ее мать.

— Мам, — заглянув в кухню, осторожно начала девушка, — тут такое дело...

Тамара нехотя отвлеклась от сканворда и с недовольной миной посмотрела на дочь:

— Какое такое? Денег не дам.

— Да не надо денег... В общем, завтра нам с тобой нужно сходить в участок. Там ничего такого, просто опросят и все.

— Кого опросят? — насторожилась мать. — Тебя или меня?

— Обеих. Одну мою знакомую сильно избили и, в общем...

— Та-а-ак, — протянула мать тоном, не сулившем ничего хорошего. — И, конечно, ее избила ты? А я теперь должна тебя покрывать?

— Мам, нет! Я тут вообще не при делах! Допрашивать будут всех ее знакомых.

— Прямо всех?

— Всех! Тебе просто нужно будет сказать, что во вторник вечером я была дома. А ты, типа, меня лечила.

— От чего? — подняла бровь мать. — От патологического вранья? Вся в отца! Вечером во вторник дома тебя не было.

— Я в курсе, мам. Но ведь ты же не скажешь об этом в ментовке?

— Это ты ее избила?

— Я же уже сказала, что нет!

— Но ее избили как раз во вторник вечером? Я все правильно понимаю?

— Блин, я не знаю, когда именно ее избили. Может, утром. А, может, и нет. Поэтому тебе нужно сказать, что я весь день валялась дома с температурой. Мало ли чего.

— Если я узнаю, что ты как-то замешана в этом деле, — недобро прищурилась мать, — я отправлю тебя в Мурманск к бабке с дедом. Это здесь ты как сыр в масле катаешься, когда я да Альберт рядом, а там бабка тебе спуску не даст. Три шкуры сдерет.

Хлопнула входная дверь, и через мгновение в дверном проеме показалась физиономия хряка.

— Кошка из дому — мышки в пляс? — заявил он, вероятно, сходу ощутив повисшее в воздухе напряжение.

«Это ты-то кошка??» — подумала Люба и, закатив глаза, молча покинула кухню.

Глава 52

Когда Люба с матерью явились в участок, там в очереди на допрос уже сидела девица маргинального вида, от которой за километр разило рыбой и перегаром.

— Марина, — представилась она, протянув руку в знак приветствия.

— Люба.

— Тамара Леонидовна.

Пожав ей руку, Люба с матерью уселись рядом.

— Вот я не пойму, — обратилась к ним Марина, — почему они дергают приличных людей с утра пораньше? У нас и своих дел невпроворот!

— Это точно, — кивнула Тамара.

— Они и вас подозревают?

— Вон ее, — Тамара кивнула на дочь. — Меня за все мои тридцать лет никто ни в чем не подозревал.

— Вот и меня тоже, — согласилась Марина, продолжая расточать запах перегара и рыбы по всему пространству узкого коридора. — И тут нате! Как будто я могла напасть на родную сестренку! Мы с ней от разных отцов, но кровь-то одна... А ты, — она обратилась к Любе, — подруга ее что ли?

— Ага, можно сказать и так.

— Не знаешь, какая паскуда на нее напала?

— Когда узнаю, удавлю собственными руками, — заверила Люба.

Тамара бросила на нее грозный взгляд.

— Вот-вот, — закивала Марина. — Это правильно, это по-справедливости, так и надо. Меня не забудь позвать. Живого места от урода не оставлю.

Дверь перед ними открылась, и оттуда вышел худой усатый мужик в сером свитере, а за ним — зареванная Нинка. Она так быстро понеслась вперед по коридору, что даже не заметила Любу.

— Вы на допрос? — поинтересовался мужик и, получив нестройные кивки от присутствующих, уточнил: — Заходим в порядке живой очереди.

— Ну, я пошла, — тяжело поднимаясь с места, сказала Марина. — Пожелайте мне удачи.

— Ни пуха, ни пера, — сказала Тамара.

— Спасибо!

Минут через двадцать Марина вышла из кабинета.

— Курить хочу — не могу! Все нервы вытрепали!

Она удалилась, а Люба с матерью отправились на допрос. Помимо усача в сером свитере, в кабинете находилась жирная очкастая тетка с пластиковым планшетом для записей в руках. Усач сказал, что это Анна Станиславовна, детский психолог.

Начался допрос.

— Где вы были во вторник, 21 апреля, приблизительно с 19:00 до полуночи?

— Дома была, — ответила Люба. — И не с 19:00, а весь день.

— Вы можете это подтвердить? — обратился усач к Тамаре.

— Могу. Блевала она весь день, я только и успевала ей тазики подносить, уж извините за такие подробности.

Люба чертыхнулась про себя: она ведь сказала Жанке, что температурит. Ни о каким отравлении и речи не шло. С чего вдруг мать решила импровизировать?

— Вы понимаете, что, если мы найдем свидетелей, которые видели вашу дочь в тот вечер вне дома, вы будете отвечать за дачу ложных показаний? А, возможно, и за укрывательство преступника.

— Это вы сейчас намекаете, что моя дочь — преступница??

— Послушайте, — устало вздохнул мужчина, — давайте наша с вами беседа будет проходить в формате «вопрос-ответ». Так мы с вами быстрее управимся. Ни я вас не задержу, ни вы меня. У меня нет цели вас запугать, я просто предупреждаю о возможных последствиях. Вашу дочь никто ни в чем не обвиняет. По крайней мере, до тех пор, пока на то нет веских причин.

— Конечно, я понимаю, что участок — не самое удачное место для лжи, — заявила Тамара. — Просто и вы меня поймите: не каждая мать может сохранять самообладание, когда допрашивают ее невинное дитя. — Голос ее дрогнул, и она перекрестилась: — Слава те Господи, что послал хворь в тот день, иначе б не отмылись от ваших подозрений! Вы ж кого хочешь на нары усадите! Дочечка, кровинушка моя...

Люба еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Да уж, мать всегда умела подстраиваться под обстановку, когда дело касалось ее личных интересов. Девушка была более чем уверена, что в данном случае интерес касался исключительно уборки бабушкиной квартиры и помощи с Филиппом. Пока что в планы матери никак не входил арест единственной помощницы. Ни о каким материнских чувствах здесь и речи не шло.

— Тамара Леонидовна, у нас есть информация, что ваша дочь неоднократно нападала на потерпевшую с целью нанесения той побоев.

— Что?? — возмутилась мать.

— Ага, — встряла Люба, — а у вас нет информации, из-за чего? Ваша «потерпевшая» два раза от меня живого места не оставила. Причем, лично ей я ничего плохого не делала, это она так вступалась за подругу. За Нину Зубову, которую вы уже успели опросить.

— Значит, когда моего ребенка колотят, вы не мычите, не телитесь, — принялась причитать мать, — а как обвинениями сыпать, так самые первые??

Усач решил ее проигнорировать и обратился к Любе:

— Значит, вы не отрицаете, что нападали на потерпевшую?

— Нет, а с чего вдруг мне это отрицать? Я ничего не скрываю. По пьяни было дело. Только вот ничего не получилось. Она снова меня отделала по самое не хочу, а сама осталась целехонькая. Не верите моей матери, так в школе все подтвердят. Я вечно битая ходила. Если вы видели Регину, то поймете: я чисто физически не могла причинить ей вред.

Усач принялся буравить девушку взглядом:

— И после того неудавшегося нападения вы оставили дальнейшие попытки поквитаться?

— Говорю же, пьяная я была. На трезвую голову я бы ни за что не стала с ней связываться. А после того раза и подавно. Это она все хотела меня выловить. Пришлось обращаться за помощью к другу. Он поговорил с братом Регины, чтобы она перестала меня преследовать.

— И ваш друг может это подтвердить?

— Само-собой. Павел Мовшин, учится в моей школе в одиннадцатом классе. И брательника Регины заодно вызовите. Устройте им перекрестный допрос, или как там это называется.

Усач замолк и принялся что-то печатать на дребезжащем компьютере.

— Надеюсь, на этом допрос окончен? — поинтересовалась мать, сохраняя полную возмущения мину. — Иначе кто мне потом ребенка от стресса откачивать будет? Уж всяко не вы.

— Я здесь, чтобы оказать психологическую помощь, — отсутствующим тоном промямлила толстуха с планшетом. — Если она потребуется.

Мать бросила на нее удивленный взгляд:

— Я уж и забыла, что вы тут есть.

Усач посмотрел на часы и сказал:

— Задержитесь еще ненадолго, пожалуйста. Скоро должен подойти свидетель преступления.

Люба почувствовала, как холодеют конечности. Только этого не хватало.

— А мы тут при чем?? — спросила мать. — У меня между прочим сын-инвалид!

— Тамара Леонидовна, — снова вздохнул усач, — я пытаюсь сэкономить ваше время. Если не останетесь сейчас, потом все равно придется еще раз приходить в участок. Таков порядок.

Через несколько минут в кабинет заглянул тот самый мужик с балкона. Люба сразу его узнала.

— Всем здрасьте, — сказал он. — Страшные дела творятся в городе!

— Присаживайтесь, Петр Алексеевич, — скомандовал усач. — Нам нужно отпустить людей, поэтому уточните для протокола, узнаете ли вы кого-нибудь из присутствующих?

Петр Алексеевич прищурился и начал водить взглядом сначала по толстухе-психологу, а затем по Любе и Тамаре.

— Дык это ж дамы, а там мужик был, — заявил он. — Здоровый такой, в спортивном костюме с полосками на рукавах и штанах. С битой в руках. Я уже все показания дал. Даже костюм узнаю, если вдруг увижу похожий.

— Вы уверены, что нападавший был мужского пола? На месте преступления не горели фонари, а вы, по вашим же словам, находились в состоянии алкогольного опьянения.

— Мужика от бабы я в любом состоянии отличу. И к тому же в тот день я был только слегка в кондиции. На ногах стоял твердо, полицию вызвал оперативно. Никаких сомнений в своих показаниях не испытываю. Мужик — он и в Африке мужик. Здоровый бык такой был. Женщина хребет ломать не станет. Не тех вы подозреваете.

— Вот и я говорю, — поддакнула Тамара, — вечно честных порядочных людей обвинить хотят, пока всякое отребье по улицам расхаживает и творит, что в голову взбредет.

— Тогда я вас больше не задерживаю, — сказал усач, обратившись одновременно к Тамаре, Любе и толстухе. — Спасибо, что уделили время.

— Всего наилучшего, — бросила на прощание Тамара. — Пошли, дочечка.

Но стоило им с Любой оказаться на улице и отойти от участка, как женщина тут же принялась орать:

— Спортивный костюм с полосками?? Бита?? Ты, кобыла, ничего не хочешь мне сказать??

— В нашем городе каждый второй так по вечерам ходит, — пожала плечами Люба. — Я-то тут при чем?

Тамара ударила ее по затылку.

— И где же твоя бита, а? Обычно стоит в углу у шкафа, но там ее уже пару дней как нет! Не свисти мне тут, свинота! Дуру из меня сделать не получится, не доросла еще. Чего заткнулась? Я жду объяснений!

Люба благоразумно сохраняла молчание. Она прекрасно понимала, что любые ее слова сейчас сработают против нее самой. Но мать не умолкала до самого дома, а там, вместо того, чтобы переключить свое внимание на Филиппа, разошлась еще сильнее.

— Я не желаю держать в своем доме убийцу! — орала она. — Ты ставишь под угрозу моего сына! Собирай свои манатки и проваливай на другую квартиру.

— У меня послезавтра день рождения, — вспомнила Люба. — Мне что, у бабушки его отмечать? Там даже за столом нормально не посидеть!

— Срать я хотела, где ты будешь отмечать, — сказала мать. — Хоть у бабушки, хоть у дедушки, хоть у своих друзей-наркоманов.

В итоге, ближе к вечеру Любе пришлось собрать вещи и уйти.

Глава 53

В воскресенье Любе исполнилось шестнадцать, но особой радости она не испытывала. Бабушка даже не вспомнила, какой сегодня день, и, как обычно, укатила на своем велике собирать хлам по всему району. Люба надеялась, что мать смилостивится и позовет ее обратно домой, но та удостоила ее лишь сухим сообщением: «Поздравляю с днем рождения». Хорошо хоть, не добавила в конце «убийца!».

К полудню настроение Любы вообще скатилось в ноль. Взяв пачку сигарет, она вышла во двор и села на лавочку возле бабушкиного подъезда. Пока она курила, ей пришло две эсэмэски: одна от Эдика, другая от Пашки.

Эдуардо: Люб, с днем рождения тебя! Оставайся такой же красивой, умной и оригинальной! А еще у меня есть для тебя подарок, подарю его при встрече.

Мовш: Любка, с др! Если захочешь в подарок ночь любви — только намекни. Надеюсь, сегодня увидимся. Я уже соскучился.

Прочитав поздравления и выкурив полторы сигареты, девушка поднялась с лавочки и уже хотела было вернуться в квартиру, как сзади ее окликнули знакомые голоса. На всех парах к ней неслись подруги.

— Война, дорогая моя, — кинулась обнимать ее Каринка, — с твоим днем!

— С днюхой, Война! — полезла лобызаться Жанка. — А мы к тебе с подарками!

Каринка подарила Любе довольно дорогую парфюмерную воду (целых 100 миллилитров!) и небольшой набор косметики: тушь, помаду и гель для бровей. Жанка вручила подруге букет из трех подуставших розочек, чехол для телефона, внутри которого находилась жидкость с разноцветными блестяшками, и коробку с небольшим тортиком. Вдоволь наобнимавшись, девушки присели на ту же лавочку покурить и заодно обсудить последние новости. Не успели они перекинуться и парой фраз, как из подъезда вышла бабушкина соседка. Уперев руки в боки, она сразу взяла курс на Любу.

— Где мои пуделя? Говори! Я знаю, что это ты их украла!

Каринка с Жанкой удивленно уставились на подругу.

— Да на кой черт мне сдались ваши пудели?? Вы уже, походу, совсем поехали. Объявления расклейте, участковому наберите. К Малахову сходите в конце концов, не знаю... У меня и так проблем до жопы, еще не хватало двух пуделей в довесок.

— У тебя был вполне объяснимый мотив. — Старуха вытянула указательный палец и направила в сторону Любиного лица. — Я натравила на твою бабушку санитарные службы, а ты в отместку украла моих пуделей! И я хочу знать, где ты их держишь?

— Да нигде не держу, че вы как маленькая? Я их убила, а мясо продала на рынке. Так что все — теперь ваши пуделя в пуделином раю.

— Это правда? Правда??

— А то.

— Я это так не оставлю. Помяни мое слово.

Затем соседка издала какой-то странный крякающий звук, схватилась за сердце и, шатаясь, поплелась назад домой.

— Что это сейчас такое было? — глаза Карины были полны удивления и шока. — Ты убила ее собак??

— Ну ты-то куда? — покачала головой Люба. — Ее муж пошел гулять с псинами и где-то их просрал. Но она с чего-то решила, что во всем виновата я. Полоумная же бабка, разве по ней не видно?

— Взгляд у нее и вправду дурной, — сказала Жанка. — Наверное, потихоньку сходит с ума.

— Не без этого, — подтвердила Люба. — Так что вы там хотели мне рассказать?

— Пускай Карина начинает...

— Люб, я не хочу, чтобы между нами были какие-то недомолвки... — потупила взгляд та. — Уж лучше ты узнаешь все от меня, чем...

— Да говори ты уже! — не выдержала Люба.

— В общем, мы с Мовшом...

— Снова мутите что ли? Да мне по фиг, мутите на здоровье. — Люба расслабленно выдохнула облако дыма. С приходом подруг ее настроение значительно улучшилось, и Пашка Мовшин точно не входил в список людей, которые могли что-то изменить в этом плане. — Но хорошо, что сказала. Я это ценю.

— Да не мутим мы, — рассмеялась Каринка. — Просто спим время от времени. Ну а че: он сейчас одинок, я тоже пока никого не нашла... Чего бы и не потрахаться по старой памяти? Тем более, что он в этом деле реально неплох. Но если вдруг у вас что-то закрутится, мы сразу перестанем. Передам его тебе в полное владение.

— Ой, — Люба отмахнулась, — оставь себе. Он мне никогда не нравился.

— То ты хочешь попробовать с ним отношения, то он тебе не нравится. Тебя не поймешь.

Люба пожала плечами:

— Ну так я попробовала. Не мое. Не заставлять же мне себя.

— Как Мовшин может не нравиться? — закатила глаза Жанка. — Он же объективно классный! Такой высокий, стильный, красивый... — Она покосилась на Каринку: — Ты только ему не рассказывай, что я так говорила.

— Не боись, не буду, — заверила ее та. — А то он и так уже зазнался. Бабы на него западают на раз-два. Кроме нашей Любки, конечно.

— Да уж... Может, поэтому она его так зацепила...

— Кто его знает, может, и поэтому...

Люба переводила взгляд с одной на другую. У нее было стойкое ощущение, что эти двое что-то не договаривают. Как будто боятся перейти к основной теме.

— Так, блин. Говорите. Я же вижу, что у вас есть что сказать.

— Ну это... — замялась Жанка.

— Короче Злата нам все рассказала, — выпалила Карина. — Теперь мы в курсе, почему ты на нее злишься.

— Та-а-к. И почему же?

— Потому что узнала, что она спит с Шуйским. И не смотри так — мы сами только сегодня узнали. Но мы на нее не злимся. Если молчала, значит, были причины.

— Я слышу в твоем голосе осуждение, — нахмурилась Люба. — И оно почему-то направлено в мой адрес. По-твоему, эта сука может называться подругой после того, что сделала??

— Ну...

— А что она такого сделала, Война? — вмешалась Жанка. — Ты же сама говорила, что Шуй тебе больше не нравится! Типа, он душный, скучный и все такое...

— А она говорила, что нельзя спать с чужими мужиками! Что мы трое — на голову отбитые, раз хотим его. Или уже забыли??

— Ее вина только в том, что она полюбила. Как мы можем обвинять ее в этом? Да, Злата, конечно, коза, что столько времени утаивала от нас отношения с Шуйским, но, по сути, она никого не предавала. Она была уверена, что тебе он на фиг не сдался! Откуда ей было знать, что ты соврала?? Получается, ты злишься на нее только из-за того, что он достался ей, а не тебе. Это неправильно, Война. Я уже молчу о том, что из-за тебя жена Шуйского чуть не потеряла ребенка и не умерла сама.

— Из-за меня?! — Люба вскочила с лавочки. Она еле сдерживалась, чтобы не вцепиться Карине в волосы. — А, может, дело в том, что ее муж трахает учениц? Или это тоже моя вина??

Жанка уставилась в асфальт и благоразумно помалкивала, боясь ляпнуть что-то лишнее. Она слишком хорошо знала Любин характер. Понимала: всего лишь одно неосторожное слово — и головы полетят с плеч.

— Понятное дело, он мудак, — спокойно сказала Карина. — Но тогда разбиралась бы лично с ним! При чем тут его жена и ребенок? А если бы они оба умерли? Представь, каково бы тебе было! Да ты бы всю жизнь мучилась чувством вины, что из-за ревности к мужику убила двух неповинных людей!

— Карина, твою мать, ты говна впорола?? — разъярилась Люба. — Если б они оба умерли, то при чем тут вообще я?? Его Юлька должна была родить еще месяц назад! У нее ребенок переношенный. Там же явно были какие-то проблемы. Она еще спасибо мне должна сказать, что я поспособствовала ее родам.

— Ну вообще здесь Война права, — задумчиво протянула Жанка. — Я читала, что запоздалые роды одинаково опасны, как для матери, так и для ребенка. Там куча осложнений может быть. Так что вполне возможно, что Любка наоборот спасла эту Юлю и ее ребенка.

Карина недоверчиво нахмурилась:

— Уж лучше переношенный, чем недоношенный. На фига было вмешиваться? Никуда бы малой не делся. Рано или поздно она бы так и так родила.

Жанка сунула ей телефон под нос:

— На вот, почитай. Что переношенный, что недоношенный — одна хрень. Ничего в этом хорошего нет.

— Доктор медицинских наук Гусько, — ухмыльнулась Люба. Ей было приятно, что Жанка встала на ее сторону. Еще не хватало мучиться чувством вины из-за моржихи Юльки и ее ребенка. Одной Регины было вполне достаточно. — Ну и чего пишут?

Карина растерянно на нее посмотрела:

— Я не понимаю, почему Роман Евгеньевич позволял жене так рисковать. Она реально могла потерять ребенка.

— Вот-вот, — кивнула Люба. — Врачи тоже не понятно куда смотрели. И, если б не я...

Карина задумчиво потерла висок:

— Мне интересно, что теперь будет делать Златка. Неужели плюнет на все и свалит с математиком в Питер? Он кажется мне крайне ненадежным типом... У него же ребенок... Как-то это все неправильно.

Люба хохотнула:

— Златка и сама — не сказать, что шибко правильная. Много вякала о чести и достоинстве, а сама раздвинула рогатку перед женатым мужиком, который к тому же еще и учитель.

— Ты только из-за этого на нее злишься? Или еще из-за того, что Шуйский выбрал ее, а не тебя?

Люба сжала челюсти. Если бы взглядом можно было убить, то Карина наверняка свалилась бы замертво.

— Он бы не мог выбрать меня. Такой возможности ему никто не предоставлял.

— Война, не злись, — вздохнула Карина. — Я просто хочу понять, что с тобой происходит. Если бы на вашем первом дополнительном занятии он повелся на твое декольте, ты бы тоже не устояла. Ведь ты и сама это понимаешь. А когда он обратил внимание на Злату, которая вообще ничего для этого не делала — тут ты и взорвалась. Я же права?

— Ладно-ладно, хорошо, — Люба выставила ладони вперед. Выхода не было — пришлось уступить. Девушка понимала: начни она упорствовать, дотошная Карина может и догадаться, как все было на самом деле. А раскрывать правду о своих взаимоотношениях с Романом Люба никак не планировала. — Да, я злюсь на эту суку именно потому, что она сумела заполучить его, ни хрена для этого не делая. А мои усилия прошли впустую.

— Люб, но сейчас-то смысл продолжать на нее злиться? Во-первых, она была без понятия, что ты продолжаешь по нему сохнуть. Во-вторых, козел, который собирается бросить жену и ребенка, тебе и даром не всрался.

— Тут ты права.

— Ну вот, — обрадовалась Карина. — А Златке сейчас очень нужна поддержка. Она запуталась. Может, помиришься с ней? Не рушить же дружбу из-за какого-то мудака? Мы сейчас должны объединиться, чтобы отговорить ее от поездки в Питер.

— Мириться с ней и уж тем более спасать? Не, это уже без меня. У нее своя башка на плечах. Кстати, вам с Гусько я бы тоже не советовала особо с ней носиться. Я вам расскажу, как все будет: вы начнете ее отговаривать — она засомневается и побежит к своему Роме. А тот нассыт ей в уши три цистерны, и она все равно сделает, как он хочет. А вы сразу станете врагами номер один, раз против ее «счастья». Так что лучше молчите. Пускай едет. Один хрен, это ненадолго.

— Здравствуйте, Капитолина Никаноровна, — громко сказала Жанка.

К подъезду, грохоча своим устрашающим великом, приближалась Любина бабушка.

— Здравствуйте, девочки! А вы что в гости не заходите? Сегодня у Любочки день рождения, нужно бы отметить.

Люба удивленно вскинула бровь:

— Так ты помнишь про мой день рождения??

— Ну а как же! Ты же мой цветочек! Я и тортик купила. — Бабушка указала на одну из коробок, громоздящихся в металлическом багажнике. Вероятно, внутри был торт. — Думала, приеду, сделаю сюрприз. А ты уже и гостей позвала. — Она обратилась к Карине и Жанне: — Через пять минут жду в гости. Как раз успею чайник вскипятить, пока вы тут болтаете.

— Ба, они очень спешат, — сказала Люба, вспомнив, в каком состоянии сейчас находится кухня. — Может быть, зайдут немного позже. Да ведь, девчонки?

— Да-да, конечно, зайдем, — дружно закивали те.

— Ба, ты поднимайся, а я сейчас приду.

— До свидания, Капитолина Никаноровна!

— Пока, девчата!

Дождавшись, пока бабушка зайдет в подъезд, Люба обратилась к подругам:

— В гости звать не буду, сами понимаете. Но сегодня вечером пойдем отмечать к короедам. Вообще я этого не планировала, но сейчас думаю: а че бы и нет? Все-таки не каждый год мне исполняется шестнадцать. Надо бы бухнуть. Надеюсь, сумею достать хотя бы пару косарей, чтобы накрыть поляну.

Глава 54

Любе не пришлось занимать деньги — бабушка подарила ей целых десять тысяч.

— На вот, Любочек, — сказала она, протянув внучке две пятитысячные купюры. — Купишь себе нарядов да всякого по мелочи.

— Ба, да ты чего, не надо столько...

— Как это не надо? Надо! Это мне уже особо не на что тратить, а тебе наверняка столько всего хочется. А Томка, стерва, все пособия, небось, на ленивого скота Альберта спускает.

Девушке стало стыдно тратить бабушкин подарок на алкоголь. Она решила разменять одну купюру и взять оттуда тысячу-полторы. На эти деньги вполне можно купить сосисок, булочек для хот-догов, всяких соусов и пару упаковок моркови по-корейски. На всех, конечно, еды не хватит, но и Люба не нанималась всех кормить. А выпивку наверняка принесут другие. Остальные деньги девушка решила приберечь, пока не придумает, как потратить их с пользой.

Ближе к вечеру Люба намарафетилась, надела туфли на каблуках и свое лучшее платье, которое в свое время сперла, чтобы соблазнить Романа. Сверху она накинула косуху из кожзама и надушилась парфюмом, подаренным Кариной. С подругами было решено встретиться прямо на гаражах, поэтому девушка сама направилась в магазин, чтобы затариться всем необходимым для хот-догов.

Погода стояла по-весеннему солнечная, ветра почти не было, и настроение девушки не омрачали даже мысли об ублюдке Романе. Ему она еще обязательно отомстит. Не сейчас, так позже. Главное — придумать план. Сейчас ее куда больше волновало состояние Регины. С одной стороны, хотелось, что терминаторша не приходила в себя еще лет десять, с другой — было страшно, что та вообще помрет со дня на день. К такому Люба готова не была. Она не убийца, и мысль о том, что Регина может умереть, пугала ее до чертиков.

Из размышлений Любу вырвал знакомый голос:

— Воу-воу, фига ты расфуфырилась, у меня аж привстал. — Пашка направлялся в ее сторону со стороны дворов. В руках он нес два увесистых пакета. Судя по звяканью, внутри находились бутылки с бухлом. — Куда идешь такая красивая?

— В министерство не твоих собачьих дел, — закуривая, ответила Люба.

— Жаль. Я уж подумал, что в мою постель. Ну ладно. — Пашка притворно вздохнул. — Значит, в другой раз. И, кстати, зря грубишь. Зацени, сколько подарков я тебе накупил. — Он приподнял пакеты в воздухе. — Все как ты любишь.

— В смысле, блин?! Ты че, решил подарить мне на днюху бухло??

— А что не так? Я старался между прочим, выбирал. Набухаешься по красоте.

От злости Люба швырнула в Пашку недокуренную сигарету. Тот ловко увернулся.

— Я что, по-твоему, алкоголичка? Совсем уже охренел??

— Да это ты охренела в край, Войнило! Откуда мне было знать, че тебе дарить? Будь ты моей девушкой, я бы, наверное, подарил тебе какое-нибудь офигенное кружевное белье для наших сексуальных утех. Но ты не моя девушка, так что твои предъявы ни фига не обоснованы. Скажи спасибо, что я не только принял приглашение Карины побухать на гаражах, но и был так любезен захватить с собой все эти благородные напитки. И это при том, что ты меня даже не приглашала!

Немного поразмыслив, Люба пришла к выводу, что действительно дала маху.

— Ладно, че раздухарился? — примирительным тоном сказала она. — Пойдем, раз уж так.

— Я фигею с тебя, Войнило.

— Тяжелые времена, Мовшин. Все резко пошло по одному месту, так что я сейчас на стрессе. Курить будешь?

— Давай.

Люба достала из заднего кармана его джинсов пачку «Парламента», вытащила сигарету и засунула ему в рот. Затем достала еще одну для себя, подожгла и уже своей сигаретой прикурила ему.

— Так эротично. Не забывай стряхивать пепел, пока у меня руки заняты.

— Может, тебе еще че стряхнуть?

— Может и так. Для своего спасителя еще и не то можно сделать.

— Спасителя?

— Ага. Я тебя от ментов вообще-то отмазал. Сказал, что это Регина могла тебя избить, а не наоборот. Типа, ты вообще боялась даже подходить к ней, и мне даже пришлось просить ее брата, чтобы уговорил ее тебя не трогать.

— Ну так ты просто рассказал им, как было дело, а не спасал. — Люба взяла его сигарету и стряхнула пепел на землю. — От чего меня спасать-то? Не я ж ее отмудохала до больнички.

— Ну-ну.

— Я не пойму, Мовшин, — прищурилась девушка, — ты меня сейчас в чем-то обвиняешь?

— Даже не думал. Я не мусор, чтобы тебя обвинять. Если че, даже готов соврать, что в тот день ты трахалась со мной и потому никак не можешь быть причастна к преступлению. Но в таком случае нам надо хотя бы разок перепихнуться. Вдруг они решат удостовериться в правдивости моих показаний и спросят у тебя, насколько огромен мой член. Сама понимаешь, будет глупо, если ты посыпешься на таком простом вопросе.

Они дошли до гаражей короедов, где уже собралась внушительная толпа. Люба тут же прикинула в уме, что даже если разрезать сосиски напополам, их все равно на всех не хватит. Заметив пару знакомых пьяных физиономий, она живо смекнула, кого можно отправить в магазин докупить жрачки и при этом самой не потратить ни копейки. В итоге все вышло как нельзя лучше: еды хватило на всех, а бухла было даже больше, чем нужно. Праздник прошел на ура: были и танцы под музыку из «Лады», и шашлыки, и даже неплохой махач, когда два типа не поделили между собой вхлам бухую Анжелку.

Под конец вечера, когда все уже начали расходиться, пьяная Каринка схватила Пашку под руку.

— Пошли, — игриво скомандовала она.

— За гаражи? — ухмыльнулся тот.

— Проводишь меня до дома.

— А что мне за это будет?

— То же, что было бы за гаражами, только в более комфортных условиях.

Пашка охотно согласился, и они, смеясь и флиртуя друг с другом, удалились. Люба курила, задумчиво глядя им вслед.

— Капец он красивый, да, Любка? — заплетающимся языком протянула Жанка, которая только что вышла из гаража.

— Шуйский тоже красивый, только хуле толку? Иногда мне даже кажется, что чем чувак красивее, тем хуже.

— Так что теперь, уродов что ли выбирать?

— Жаннет, между красавцами уродами существует еще до фига промежуточных вариантов. Выбирай среднее арифметическое, не прогадаешь. Ты, кстати, все собрала?

— Ага, — Жанка гордо продемонстрировала пакеты в руках. — И жратву, и бухло.

— Тогда порядок, Гусько. Пойдем домой, завтра рано вставать.

Путь им преградил один из парней, который ходил по нужде за гаражи. В руке он держал телефон.

— Говорят, Регинка Рубанова очнулась, — шатаясь, сообщил он. — Скоро узнаем, кто ее так. Хотел бы я на него посмотреть. Здоровый небось лось.

— Ага, — сказала Люба, стараясь сохранить привычное выражение лица, — стопудово здоровый.

Глава 55

В понедельник Люба ушла с предпоследнего урока. Жанке она соврала, что у нее первый день месячных, и сильно болит живот.

Выйдя со школы, Любы отправилась в сторону больницы. По дороге она зашла в магазин, купила килограмм яблок, полкило бананов и бутылку восьмиградусного пива. Алкоголь избавил ее от гнетущих мыслей и придал столь необходимой легкости, так что в нейрохирургическое отделение она поднималась чуть ли не летящей походкой.

— А вы не знаете, в какой палате лежит девушка по имени Регина? — поинтересовалась Люба у технички, которая резкими движениями швабры наводила чистоту в коридоре. — Ее сегодня перевели из реанимации.

Техничка подняла на нее угрюмый взгляд.

— Внутрь пускают только родственников. Девка пока еще больно тяжелая.

— Так я сестра ее. — Люба подняла в воздух пакет с фруктами. — Мы от разных отцов.

Похоже, тетку ничуть не смутило, что «сестра» Регины не знает номер ее палаты. Куда больше ее волновала чистота на подведомственном этаже.

— Бахилы где? Без бахил не пущу. У нас в отделении все стерильно.

Люба хлопнула себя по лбу.

— Ой, извините, пожалуйста, совсем из головы вылетело! Сестренка все-таки, понимаете? Сейчас спущусь на первый этаж — куплю.

— Заодно в регистратуре возьми пропуск к сестре. Паспорт покажешь, объяснишь ситуацию. Семьдесят девятая палата, отделение нейрохирургии.

— Так и сделаю, спасибо вам огромное!

Все-таки вежливость была страшным оружием — техничка мгновенно смягчилась и махнула рукой. Купив бахилы и вернувшись в отделение, Люба смогла беспрепятственно добраться до нужной палаты. Никто даже не окликнул ее, чтобы проверить наличие пропуска.

Девушка смотрела на табличку с номером «79», но все не решалась войти. Внезапно дверь распахнулась, и из палаты вышла Марина, настоящая сестра Регины. От нее все так же попахивало перегаром и рыбой, но уже куда меньше, чем в прошлый раз.

— О, — сказала она, — и ты здесь? Друзьям к ней нельзя, только родню пускают. Придется тебе подождать, пока Регинка не оправится.

— Я ей почти что родня, — горячо воскликнула Люба. — Регина — мой самый близкий человек в этом мире! Марин, мне очень надо ее увидеть, ты же понимаешь!

— А-а, ясно, вы с ней встречаетесь что ли?

— Не просто встречаемся — у нас любовь!

— Понимаю, — кивнула Марина. — Осуждать за это не буду. Раньше относилась скептически, а сейчас и сама понимаю, что мы, бабы, должны держаться вместе. Во всех смыслах. Этим мудакам с яйцами веры нет.

— Вот-вот, — согласилась Люба.

— Только ты учти: не факт, что Регинка тебя узнает. Меня и то еле узнала, а я ее родная кровь.

— Не узнает глазами, так сердце подскажет.

— Ладно, иди. Я сейчас дежурной медсестре скажу, что ты тоже родня. А то выпереть могут, если увидят.

Поблагодарив Марину, Люба осторожно зашла в палату. Сначала она подумала, что Регина лежит одна, но потом заметила бабульку с перебинтованной головой, чья койка была частично отгорожена ширмой. Бабулька не шевелилась, ее глаза были закрыты. То ли спала, то ли уже померла — как бы то ни было, подслушивать явно не станет.

А вот Регина не спала. Она тоже лежала без движения, да и ее видок оставлял желать лучшего, но взгляд ее глаз с разорвавшимися сосудами казался вполне осмысленным и даже зловещим.

— Вот, — сказала Люба, положив пакет с яблоками и бананами на прикроватную тумбу, — фруктов тебе принесла. Как самочувствие? Вижу, что не очень, но ведь так будет не всегда. Наверняка скоро окрепнешь, встанешь на ноги и все такое. Хотелось бы думать, что все будет именно так. Но тут, конечно, многое зависит от тебя. Говорят, настрой пациента — половина успеха. Надеюсь, у тебя правильный настрой.

Регина попыталась что-то сказать, но смогла лишь пошевелить пересушенными потрескавшимися губами и выпустить какой-то невнятный звук.

— Что такое? Может, водички?

— Ты, — прохрипела Регина. Затем пошарила рукой по койке, нащупала пластиковую бутылку с водой, сделала глоток и уже вполне человеческим голосом повторила: — Ты. Сука, это была ты. Думала, я не вспомню?

— Что — я? Ты это о чем?

— Не прикидывайся. Ты хотела меня убить на хрен. Я узнала твой голос. Это была ты. Встану на ноги — урою. Растопчу гниду. А если не встану, то тебе все равно конец. Мусора только и ждут моих показаний. Присядешь далеко и надолго.

Люба пожала плечами.

— Без понятия, о чем речь. Какие еще показания? Видимо, нормально тебя так приложили, подруга. Хорошо хоть ты говоришь все это мне, а не кому-то другому. Я-то никому трепаться не стану. Понимаю, что такие заявления не для чужих ушей.

— Решила грозить мне в больнице? — Регина издала что-то вроде смешка, после чего поморщилась от боли. — Ни хрена ты мне не сделаешь. Кишка тонка.

Люба взяла стул, стоящий возле тумбы, придвинула его поближе к койке и села. Пришлось наклонить лицо прямо к Регине, чтобы та хорошо уловила основной посыл.

— Конечно, не сделаю. Мы же подруги. А вот если бы твои угрозы услышал реальный виновник произошедшего, то не известно, как бы отреагировал он. Я бы на твоем месте не стала привлекать ментов. Доказательств у тебя нет, так что подозреваемый как зайдет в ментовку, так и выйдет оттуда. Пока на него ничего конкретного нет, никто его там держать не станет, максимум допросят. Как думаешь, каковы могут быть его действия после такого допроса? Он ведь явно отбитый на всю голову, раз собирался избить тебя до смерти. Вряд ли взвешенные и обдуманные решения — его конек. Скорее всего, он дождется удобного момента и закончит начатое. Ты просто не оставишь ему выбора. Увы, сейчас такое время, что мало кто поставит чью-то жизнь выше своей свободы. Я вот как подумаю о том, что может с тобой случиться, так сразу муражки по коже! Совсем не бережешь себя.

Регина прищурилась, оставив две красные щелочки вместо глаз, из-за стала напоминать жуткую змею из какого-нибудь фильма ужасов.

— Ты хоть понимаешь, что я могу остаться инвалидом? Уж лучше бы ты реально меня убила, чем я вот так всю жизнь буду лежать наполовину овощем.

— Опять ты за свое! Надеюсь, скоро у тебя в голове прояснится, и ты поймешь, что я твоя старая добрая подруга Люба, а не тот псих, который собирался тебя убить. Но, если хочешь мое мнение, то мне почему-то кажется, что он ничего такого не планировал. Скорее всего, просто немного перестарался, только и всего. Видимо, сильно ты ему насолила... Но ты не переживай: зато теперь он наверняка считает, что вы с ним более чем квиты. А раз так, то он не станет ничего предпринимать и оставит тебя в покое. Если, конечно, ты вдруг не вздумаешь натравить на него ментов. У меня прям чуйка на такие вещи. Кстати, яблочко будешь? Могу порезать тебе на дольки.

— Вали на хрен из моей палаты.

Голос Регины звучал скорее устало, чем угрожающе, и Люба поняла, что выиграла в этом противостоянии.

— Как скажешь, подруга, — поднимаясь, сказала она. — Ты права, сейчас не самое удачное время для болтовни. Лучше вообще поменьше разговаривать, чтобы не сделалось хуже. Бери пример со своей соседки, — Люба мотнула головой в сторону бабульки за ширмой. — Тебе нужен только покой. И поменьше переживаний. Выздоравливай, моя хорошая!

Любе не верилось, что она сумела столь филигранно во всем разобраться. То ли после выпитой бутылки пива в ней прорезался дар убеждения, то ли в дело вмешалась госпожа удача, но факт оставался фактом: Регина приняла все сказанное всерьез. Люба даже подумать боялась, что бы было, усомнись та в ее словах.

Глава 56

За неделю до годовщины смерти средней дочери Капитолина Никаноровна начала плавно погружаться в депрессию. Такое случалось с ней из года в год вот уже почти шестнадцать лет. Она доставала старые семейные фотоальбомы, водила пальцами по изображениям и тихонько плакала, едва слышно что-то приговаривая себе под нос. В другие моменты грусть сменялась гневом, и тогда пожилая женщина проклинала Богдана Добровольского и всю его секту и выказывала острое желание отыскать его могилу, чтобы разбить «чертову плиту» и помочиться в вазу для цветов.

В эти дни она особенно долго пропадала на улице, а когда возвращалась, привозила чуть ли не втрое больше бесполезного хлама, чем раньше. Люба с ума сходила от гнетущей обстановки в квартире: бабушкин плач вперемежку с проклятьями, казалось, зрительно увеличивал и без того огромные груды мусора. Девушка понимала, что, если пропустит хотя бы один день уборки, то совсем скоро не сможет даже передвигаться между помещениями квартиры. Поэтому, возвращаясь со школы, она до самой ночи только и делала, что убирала, мыла, складывала и бегала до помойки, дабы избавиться хотя бы от части хлама.

Ей было жаль бабушку, но она не могла вернуть ей дочь, а слова утешения, увы, не помогали.

— Ба, чем я могу тебе помочь? — вконец отчаявшись, спросила Люба. — Может, сбегать до аптеки, купить тебе какое-нибудь успокоительное? Или хочешь, я что-нибудь сварганю нам на ужин? А потом можем вместе посмотреть твой любимый сериал по НТВ.

Но Капитолина Никаноровна будто не слышала ее. Невидящим взглядом она долго смотрела куда-то в сторону.

— Ба, — не унималась Люба, — ну приди в себя! Давай сходим погуляем в парк, подышим воздухом, купим сладкой ваты. Помнишь, как раньше ты часто водила меня кататься на каруселях и на обратном пути всегда покупала нам по вате? Мне тогда казалось, что ты любишь ее даже больше, чем я, хотя ты никогда в этом не признавалась. — Девушка выдала некое подобие улыбки и положила руку бабушке на плечо. — Ну что, пошли?

Наконец Капитолина Никаноровна обратила на внучку внимание.

— Если бы не ты... Если бы у меня не было тебя, я бы уже давно умерла. Мое сердце не выдержало бы этих мучений. Я уже так не могу, Любочек. Не могу.

В тот момент Люба по полной ощутила на себе значение выражения про сердце, которое ушло в пятки.

— Бабушка, да ты чего? — дрожащим голосом произнесла она. — Я понимаю, что тебе нелегко, но ведь мою тетку уже не вернуть, а тебе еще жить и жить. Посмотри, какая ты у меня молодая и красивая! Уже шестнадцать лет прошло — нельзя продолжать так убиваться, иначе будет только хуже. Ты и сама это понимаешь!

— Вот именно. Шестнадцать лет прошло с того дня, как не стало моей доченьки, а я до сих пор не знаю, кто виноват в ее смерти.

Капитолина Никаноровна закрыла лицо ладонями и громко зарыдала. Люба не могла припомнить, чтобы бабушка плакала так громко, и потому не на шутку испугалась. Она совершенно не понимала, что делать. В какой-то момент нервы ее не выдержали — она обняла бабушку за плечи и расплакалась вместе с ней.

За пару дней до годовщины теткиной смерти Люба вернулась домой со школы и столкнулась с бабушкой в дверях. Та уже собиралась выходить на поиски «сокровищ» и держала в руках руль велосипеда. Выглядела она вполне спокойной. Даже слишком спокойной, как позже подумалось Любе.

— Возвращайся пораньше, хорошо? — попросила девушка. Она понимала, что чем позднее бабушка вернется с уловом, тем меньше времени останется на уборку. — Я сварю нам макарон и пожарю наггетсов.

— Любочек, пообещаешь мне кое-что?

— Ба, не пугай так, что там опять случилось?

— Ой, да ничего! — Бабушка махнула рукой и улыбнулась. — Просто ты была права: уже нет смысла убиваться по прошлому. Это ничего не изменит. Я только извожу себя и тебя. Пора это прекращать. Но в глубине души мне все же не дает покоя тайна, которую она унесла с собой на тот свет. И я точно знаю: ответы на все вопросы — в ее последнем дневнике. Взваливать на тебя ответственность по его поискам — неправильно и эгоистично, но мне больше некого попросить.

— Бабушка, — горячо воскликнула Люба, — обещаю, что, если этот дневник еще существует, я перерою весь континент, но найду его! Можешь на меня положиться!

— Спасибо тебе, Любочек. Спасибо! Даже если у тебя не получится найти дневник — это ничего, это нестрашно! Но то, что ты хотя бы попытаешься, будет греть мне душу.

Капитолина Никаноровна выкатила гремящий велосипед из квартиры и потащила его вниз по лестнице. Люба уже давно не предлагала ей помощь в этом деле, потому что бабушка никому не доверяла своего железного коня.

— Ба, — крикнула вдогонку девушка, — возвращайся пораньше! Макароны и наггетсы!

Но в тот день бабушка не вернулась вовсе.

***

Люба пыталась дозвониться до нее, начиная с шести вечера, когда вода для макарон еще не успела закипеть, а наггетсы отправиться на сковородку. Телефон бабушки был выключен, но это было в порядке вещей, и потому до семи часов девушка особо не беспокоилась. Но вот когда короткая стрелка миновала цифру «девять», Люба быстро собралась и выбежала во двор. На пути к ближайшей помойке она набрала мать, но та как обычно решила ее проигнорировать. Наверняка подумала, что дочь опять начнет клянчить на что-то деньги. Люба написала ей СМС: «Бабушка не вернулась домой, перезвони» и бросила телефон в сумку.

На помойке никого не оказалось, и девушка отправилась на следующую, а потом на третью, четвертую и десятую, пока не оббежала полгорода. По пути она спрашивала у прохожих, не видел ли кто старушку с велосипедом-трансформером, на что те лишь пожимали плечами. Судя по всему, бабушка решила сменить свой привычный маршрут и отправилась покорять новые вершины. Но, черт возьми, не могла же она уехать на ржавом велике в соседний город? Или могла? Люба не знала, что и думать. А вдруг бабушка действительно выехала на трассу, и там ее сбила машина?

Продолжать поиски по темноте было бессмысленно, и девушка решила вернуться домой в надежде, что бабушка уже давно вернулась и уже успела положить себе целую тарелку макарон с тертым сыром и парой-тройкой слегка пережаренных наггетсов.

— Ба? — крикнула Люба в темноту квартиры. — Ты тут?

Ответа не последовало.

Не разуваясь, девушка осела вниз и горько заплакала. Она нутром чувствовала — случилось что-то ужасное.

«И как я могла не понять, что сегодня днем она будто прощалась со мной навсегда? Каждое ее слово кричало об этом! Как я могла отпустить ее?? Дура, какая же я дура!»

Люба не знала, чего боится сильнее: что бабушка решила свести счеты с жизнью, вконец отчаявшись найти виновных в гибели дочери, или что ее сбил какой-нибудь пьяный ублюдок, и теперь она умирает где-нибудь в кювете. Люба понимала одно: если она не возьмет себя в руки, будет совсем худо. Возможно, сейчас у бабушки каждая секунда на счету.

К полуночи девушка обзвонила все больницы, морги, службу спасения и полицейские участки — ничего. Сначала ее это успокоило, но затем она в красках представила аварию на дороге, и паника возросла до катастрофических масштабов. Она еще раз позвонила в полицию, чтобы у нее приняли заявление о пропаже человека

— Девушка, — менторским голосом произнес дежурный, — до утра ее все равно никто искать не станет. У нас все сотрудники на вызовах. Вот если она не вернется и завтра, приходите — объявим в розыск.

Люба послала его на три буквы и отключилась.

Всю ночь она не могла заснуть. Вздрагивала от любого скрипа и шороха, прислушивалась ко всем звукам, нарушающим тишину, но каждый раз их причиной было что угодно, кроме возвращения бабушки.

Глава 57

Утро было мучительным. Лучи солнца, настойчиво проникающие сквозь пыльные оконные рамы, резали душу. Хорошая погода за окном невероятно диссонировала с Любиным настроением. Девушка не могла взять в толк, как чертово небо может быть таким безжалостно голубым, а птицы так непринужденно щебетать, когда ее бабушка пропала?

Выкурив пару сигарет, Люба умылась, собралась и отправилась в участок писать заявление. Выходя из подъезда, она столкнулась с чокнутой бабушкиной соседкой.

— Говори, — сходу начала та, преградив девушке путь, — где мои пуделя?? Куда ты их дела?

— Да пошла ты на хрен со своими пуделями! — заорала Люба. — У меня бабушка пропала! — Внутри нее словно что-то оборвалось, и она начала плакать. — Вы ее не видели? Она ушла вчера днем и до сих пор не вернулась.

— В отличие от Сенечки и Лизоньки Капитолина вполне в состоянии о себе позаботиться, — проговорила соседка, так сильно сжав губы, что они стали похожи на задний проход. — Она может вернуться домой на своих двоих, если того пожелает. А вот беззащитные собачки не смогут выбраться из клетки, в которой заперты! Если Капитолина действительно пропала, то это наверняка Господь услышал мои молитвы и проклял тебя за то, что ты сотворила с моими любимцами!

— Пошла на хрен! — повторила девушка и быстрым шагом направилась прочь.

— Повторяю: я это так не оставлю!! — орала старуха ей вслед. — Не оставлю!!! Ты еще поплатишься за то, что сделала с моими пуделями! Тебя настигнет кара! Мало не покажется — это уж точно!

Зазвонил телефон. Это была мать.

— Але, мам, — закричала в трубку Люба, — бабушка пропала! Ее нет со вчерашнего дня! Я обзвонила все морги и больницы, а сейчас иду писать заявление о пропаже. Мам, что нам делать?

Слезы снова покатились по Любиным щекам. Она была в полном отчаянье и нуждалась в поддержке матери сильнее обычного.

— В смысле пропала? Ты ей звонила?

— Нет, блин, не догадалась! Мам, ну а сама-то как думаешь? У нее не абонент. А еще вчера перед уходом она опять вспоминала мою тетку и как будто прощалась со мной. Мне кажется, она заранее знала, что не вернется домой...

— Чушь какая-то. Если бы она собиралась что-то с собой сделать, то уже давно бы сделала. Вернется, куда денется?

— Ты так говоришь, как будто не ночевать дома — для нее в порядке вещей! За мои шестнадцать лет она еще ни разу вот так не пропадала. С ней наверняка что-то случилось... Может, сбила машина? И она сейчас лежит где-нибудь в стороне от дороги, истекает кровью...

— Не городи ерунду. — Мать была поразительно спокойна. Похоже, новость о пропаже бабушки абсолютно ее не удивила. Как будто ей было все равно, жива та или нет. — Если бы так, то ее давно бы обнаружили. Иди пиши заявление — кажись, к вечеру найдется. Наверное, уже старческое что-то началось. Сидит себе сейчас на какой-нибудь остановке и не понимает, что не ночевала дома.

— Блин, как ты так можешь?? — заорала Люба на всю улицу, от чего от нее шарахнулась тетка с коляской. — Возможно, она сейчас лежит где-нибудь... — голос девушки сорвался, — совсем одна, беспомощная... Мы должны ее найти! Это же не только моя бабушка, но и твоя мама!

— Я в курсе. И что прикажешь мне делать? Бежать на поиски с инвалидом наперевес? У меня вообще-то Филипп, не забыла? Куда я его дену? Альберта дома нет.

— Да пошел он к черту, твой Филипп!! Ничего с ним не случится, если посидит пару часов один. Дай ему снотворного, запри дверь и все! Он же дебил, что с ним будет?

Слова дочери вывели Тамару из себя.

— Знаешь, что? Дебилка — это ты! Как тварью была, так ею и осталась! Редкостная образина! Как бабушка вернется, напишешь СМС. А разговаривать с тобой я не желаю. Можешь не названивать — трубку все равно не возьму!

Люба чуть не расшибла телефон об асфальт. Удержало только то, что без связи сейчас было никак не обойтись.

В участке сидела какая-то полусонная ленивая тетка с прилизанными патлами. Она печатала текст заявления так медленно, будто подражала ленивцу из мультика. Любе страсть как хотелось обматерить ее с ног до головы, но пришлось сдерживаться ради бабушки. Хотя и так было ясно, что никто не станет активно прочесывать округу в поисках безумной барахольщицы. Даже ленивая дежурная, и та скептически подняла бровь-ниточку, поняв, о ком идет речь. Весь город знал бабулю на жутковатом велике, и абсолютно каждый считал ее в край поехавшей. А если человек сошел с ума, то какой смысл кидаться на его поиски? Без него ведь всем будет лучше. Так наверняка думал каждый, но только не Люба.

Покидая участок, Люба уже наверняка знала, что она — единственная, кто сможет найти бабушку. Единственная, кому вообще есть до нее дело.

Глава 58

Еще раз оббегав весь город и не узнав ничего нового, девушка присела на покрышку, наполовину закопанную в землю возле детской площадки, и закурила. Она понятия не имела, что делать дальше. Отчаянье и беспомощность полностью захватили ее. Сильно хотелось плакать, но не успела она дать волю слезам, как вдруг раздался звонок от Жанки.

— Ну что, есть новости? — спросила она.

— Не-а. Ее никто не видел. В больницах и моргах тоже пусто. В ментовке говорят, что они отправили ориентировку в соседние города, но там пока никто не находил похожую старушку. Она как сквозь землю провалилась. — Люба вздохнула. — В общем, плохо дело.

— Ты где сейчас? Я подойду, пойдем искать ее вместе.

— Да смысл? Я уже везде смотрела и всех расспросила. У нас тут нигде ее точно нет. Она может быть в одном из соседних городов, но их все мы не обыщем при всем желании. Так что сиди дома, сыщик Гусько, скоро вон дождь ливанет.

— Блин, Любка, хочется тебе чем-то помочь, но я даже не знаю, что я могу сделать... Я еще ни разу не сталкивалась с пропажей людей...

— Ничего ты не сделаешь. Здесь действительно нужен кто-то прошаренный в подобных вопросах. Лучше расскажи че-нибудь на отвлеченные темы — мне срочно нужно переключить внимание. Хотя бы минут на десять. После этого может быть даже придумаю, как быть дальше.

— Ну... Я не уверена, что отвлеченные темы тебя обрадуют. Есть новости про Шуйского и Злату, но они не то чтобы хорошие.

— Пофиг, говори, — заинтересовалась Люба.

— Короче, Роман Евгеньич выиграл первое место в области. Результаты еще неофициальные, но в школе уже всем сообщили, что он, типа, лучший учитель. В начале мая он поедет в Питер на финальный этап и будет там делать вид, что удивлен своей победе. Говорят, ему дадут что-то около трехсот косарей или даже больше.

— Вот мудак. — Люба сплюнула на землю. В свете последних событий она уже и думать забыла о своей мести. И пока она была занята, этот ублюдок по шумок завоевал титул лучшего учителя области. Да уж, Жанкины новости были не сахар. — А Злата что?

— Ходит вся такая счастливая, аж порхает. Улыбается постоянно. Она ничего не говорила, но нам с Каринкой кажется, что Шуй позвал ее с собой на вручение премии. Понятное дело, вместе они там светиться не будут, но по городу потом погуляют точно.

«На триста косарей он ее там неплохо так выгуляет, — подумалось Любе. — Вот же урод!»

— А его рогатая моржиха, значит, в это время будет дома с орущим младенцем. — Люба покачала головой. — Хорош муженек, ничего не скажешь. Ему нужно сразу подаваться на премию «Отец года». Кажись, и там выстрелит. Говнюкам же вечно везет.

— Знаешь, судя по настроению Златки, он чуть ли не предложение ей собирается сделать. Уж слишком она счастливая в последние дни.

— Для того чтобы сделать ей предложение, ему сначала неплохо бы развестись.

— Ну разведется, долго что ли?

Люба почувствовала, как внутренне закипает.

— В общем, ладно.

— А я предупреждала, что новости не супер-приятные.

— Да по фиг. Мне сейчас нужно думать о том, как найти бабушку. Не знаешь, кому можно позвонить? Кто из наших может с этим помочь?

— Я бы позвонила Эдику.

— Ты издеваешься? Он тормозной и знает еще меньше моего.

— Да, но он к тебе неравнодушен и поэтому будет из штанов выпрыгивать, чтобы помочь. Намекни ему на что-то большее, чем просто дружба, и он сразу возьмется за дело. Мотивация — сильная вещь. Особенно для таких задротов, как Эдик.

В Жанкиных словах определенно был резон. Люба даже удивилась, как она сама до этого не додумалась. Наверное, сказался стресс, и теперь она соображала немного хуже обычного.

Эдик чрезвычайно обрадовался ее звонку.

— Люб, хорошо, что позвонила — у меня ведь подарок для тебя лежит еще с воскресенья. Надо встретиться! Сходим в кафе, поедим пирожных...

— Не до кафе сейчас, Эдуардо, у меня бабушка пропала. Нужна твоя помощь с поисками и вообще.

— Как это пропала??

Любе уже порядком надоел этот вопрос.

— Да вот так, блин. Ты поможешь или че?

— Конечно, Люб...

— Через полчаса буду возле твоего подъезда.

Переходя дорогу на пути к дому, Люба краем глаза уловила парочку с коляской и остановилась как вкопанная прямо посреди пешеходного перехода. Роман и его жена как раз заворачивали во двор. Он вез коляску, а по правую сторону, мертвой хваткой вцепившись в его руку, плелась моржиха Юля. Она буквально висела на нем, от чего его немного кренило вправо. Создавалось ощущение, что она бухая вхлам и не может самостоятельно идти, но Люба знала настоящую причину подобного поведения. Юля настолько боялась потерять муженька-обмудка, что готова была вечно висеть на его руке, лишь бы он никуда от нее не делся. Очевидно, правда о его изменах ничего не изменила в ее пустой голове. Ей было плевать, что он ее не любит и регулярно потрахивает одну из своих учениц. Плевать на все до тех пор, пока он с ней.

Подойдя к дому, Люба так углубилась в свои мысли, что не сразу заметила Эдика, терпеливо ожидающего ее у детской площадки. Он помахал ей пакетом с цветочным узором, который держал в руке.

— Вот, Люб, — он протянул ей пакет, — это тебе. С прошедшим!

— Ага, Эдуардо, спасибо, — рассеянно бросила девушка, даже не заглянув внутрь. — Давай сначала дойдем до бабушки — кто знает, может, она вернулась — а по дороге решим, что делать дальше.

Эдик не имел ни малейшего понятия, как действовать в подобной ситуации и не подал ни одной стоящей идеи. Он предложил только то, что Люба и так уже сделала: написать заявление в полицию, опросить всех знакомых, обзвонить морги и больницы. Чтобы хоть как-то вдохновить его на активную мыслительную деятельность, Люба решила немного схитрить. Ей было плевать, что будет потом. Главное — найти бабушку, а уж со всем остальным она разберется на раз-два.

— Знаешь, Эдуардо, — он взяла его под руку, — когда все это случилось, я вдруг поняла, что ты — самый близкий для меня человек.

— А как же мама и брат?

— Они родственники, это другое. Я имею в виду, что из всех остальных людей ты для меня самый близкий. Потому что я знаю тебя с детского сада. И не только поэтому.

— А еще почему? — Эдик попался на крючок.

— Ну, ты всегда рядом, всегда поможешь. А остальные парни — что они есть, что их нет. Толку ноль. Короче, я веду к тому, что я многое переосмыслила за последние два дня. И поняла, за кого следует держаться и кого ценить.

— Э-э, ну-у. Спасибо, Люб. Если это, конечно, был комплимент.

— Не просто комплимент! — Девушка закинула руку ему на плечо и слегка притянула к себе. — Это, считай, признание!

— В чем?

— Да я еще сама не разобралась. Говорю же, раньше я об этом даже не задумывалась. Но одно могу сказать точно: если ты поможешь мне найти бабушку, то я...

— Что? — Эдик навострил уже успевшие покраснеть уши.

Сначала Люба хотела ответить, что влюбится в него, но это бы прозвучало слишком неправдоподобно, поэтому она сказала:

— То я, наверное, перестану считать тебя просто другом.

— Ой, Люб, хорош прикалываться...

— Я серьезно. Поверь, мне сейчас не до шуток.

На мгновение задумавшись, девушка испугалась собственных мыслей. Она подумала, что реально полюбит Эдика, если он поможет вернуть бабушку. А если не прям полюбит, то очень старательно сделает вид и потом даже согласится выйти за него замуж.

Эдик замедлил ход, посмотрел ей в глаза и горячо произнес:

— Люб, я тебе клянусь, я сделаю все, чтобы ее найти. Если надо будет, объезжу ради этого всю область. Да что там область... весь мир!

С миром он, конечно, перегнул, но от своих слов не отказался и практически сразу развил бешеную деятельность. Убедившись, что в квартиру Капитолина Никаноровна не возвращалась, он сначала оббегал всех ее соседей с последнего по первый этаж, затем на пару с Любой еще раз прочесал весь город, попутно опрашивая прохожих, не видели ли те исчезнувшую, а после попросил у матери денег, вызвал такси и поехал с девушкой в соседний город, чтобы подать заявление о пропаже в местное отделение полиции.

— Наш город слишком маленький, — пояснил Эдик. — Если ты права, и бабушка выехала за его пределы, то будет разумно, чтобы ее искали в разных местах. Так больше людей узнает о ее исчезновении, больше сотрудников будет задействовано в расследовании, появятся свидетели, и пойдут разные слухи. А когда человек на слуху, это может ускорить процесс поисков.

— Блин, Петрушин, — восхитилась Люба, — еще пару таких фраз, и я сама сделаю тебе предложение.

Глава 59

Наступили майские праздники, и жизнь в городе забила ключом. Люди через одного ходили пьяные и веселые, жарили шашлыки, пели песни под гитару и старались не думать о плохом. Любе казалось, что она единственная, кому было не до веселья, выпивки и шашлыков. От бабушки по-прежнему не было никаких новостей. Энергия Эдика не принесла ровным счетом никаких результатов — не было даже подвижек. А в участке лишь разводили руками: мол, мы разослали ориентировки по всем участкам, опросили соседей, но у нас не единой зацепки о том, где может находиться ваша бабушка. Мать продолжала игнорировать Любу и, похоже, даже не собиралась помогать в поисках.

Девушка ненавидела весь мир, а себя — больше всего. Будь она хотя бы немного внимательней к словам бабушки, то никакого исчезновения бы не случилось. Чтобы хоть как-то отвлечься от плохих мыслей, Люба днями напролет выгребала горы мусора из квартиры. Первые дни с этим помогал Эдик, но потом она перестала его звать — ей никого не хотелось видеть.

Однако по окончании праздников ей пришлось возобновить посещение занятий. В школе вовсю поздравляли Романа, который вернулся со статуэткой лучшего учителя Ленинградской области, n-ной суммой призовых и дешманскими сувенирами для педсостава. Все чуть ли не из штанов выпрыгивали от радости. Но особенно довольной казалась сука Злата, которая, судя по всему, действительно ездила в Питер на пару с Романом.

А еще, как и говорила Вера Андреевна, в конце апреля в школе появился новый психолог, и Люба была обязана ходить на сеансы до начала экзаменов. Психолога звали то ли Мария, то ли Марьяна Сергеевна. На вид ей было лет двадцать пять. Тугой конский хвост на голове, куча воспаленных угрей на лбу и щеках, занудный голос. Но больше всего Любу раздражала ее манера вести сеансы. Складывалось впечатление, что Мария-Марьяна понимает в психологии не больше, чем Филипп — в архитектуре.

В один из дней она начала свой унылый сеанс, как обычно уставившись в методическое пособие. Как будто без подсказок понятия не имела, о чем ей говорить.

— Темой сегодняшнего занятия будет активная и пассивная агрессия. Скажи, пожалуйста, как тебе кажется, чем вызвана твоя агрессия по отношению к окружающим?

— Без понятия, о чем вы, — ответила Люба. — У меня нет никакой агрессии к окружающим.

— Но твои школьные преподаватели предоставили на тебя характеристики. Все они отмечают твою агрессивность.

— Ну круто, че. А я говорю, что я не агрессивная.

— Ты даже сейчас отвечаешь с раздражением.

— И?

— Значит, твои учителя правы.

— Нет, это значит, что ты, тупорылая овца, не знаешь, чем агрессия отличается от раздражения.

Мария-Марьяна выпучила глаза, от чего ее брови натянулись чуть ли не до конца лба.

— Ты всем своим видом демонстрируешь агрессию! Я не потерплю оскорблений в свой адрес!

— Уже терпишь, хуле тебе еще остается, — развела руками Люба. — Я могу сказать, что из тебя психолог, как из собаки — механик, и тебя сразу попрут отсюда. Заменят на любую другую такую же — не велика разница.

— Сомневаюсь, что твое мнение будет учитываться в таких вопросах.

— Еще как будет. Я самая проблемная в этой школе, но с предыдущим психологом демонстрировала отличные успехи. Как думаешь, что это означает? Правильно: что ты не справляешься с нагрузкой.

Мария-Марьяна сразу как-то поумерила пыл и, стараясь выглядеть невозмутимо, проговорила:

— Хорошо, Люба. Давай попробуем выстроить нашу коммуникацию с самого начала. Расскажи, пожалуйста, что беспокоит тебя в последнее время. Это будет неплохим стартом.

— Стартом для чего?

— Для того чтобы я могла тебе помочь.

— Больше недели назад моя бабушка не вернулась домой. С тех пор от нее ни слуху, ни духу. Ну а теперь, давай, помогай мне.

— Ох, я же не знала, прости, — Мария-Марьяна старательно изображала неравнодушие, но Люба четко уловила искорку злорадства в ее глазах. — Теперь я могу понять твою чрезмерную реакцию... Конечно, у меня не получится найти твою бабушку, но мы можем поговорить об этом...

— О чем об этом?? — Люба поняла, что уже готова взорваться.

— О пропаже твоей бабушки.

— Пошла на хрен. Просто пошла на хрен. Я ухожу. И скажи спасибо, что не летишь сейчас вниз со второго этажа. Будь я агрессивная, ты бы уже давно лежала мордой на асфальте. Но, как я уже сказала, я не агрессивная, так что можешь зачеркнуть этот пункт в моих характеристиках и сказать, что это ты так хорошо на меня повлияла. Не благодари.

Вернувшись в тот день в квартиру бабушки, Люба с остервенением принялась за уборку. День, вечер, ночь — она не останавливалась, пока на горизонте не начал заниматься рассвет. Потом она легла на бабушкину кровать, крепко обняла ее подушку и плакала, пока на телефоне не зазвонил будильник.

Глава 60

Весь учебный день Люба ходила по школе чернее тучи. Пару раз она пересекалась взглядами с Романом Евгеньевичем и видела, как он едва уловимо ухмыляется. Вероятно, связывал ее состояние со своими эсэмэсками, которые недавно присылал ей с левого номера. Его прямо-таки распирало от злорадства.

«Хрен тебе, ублюдок, — думала Люба, проходя мимо него. — Чтоб я так убивалась из-за сраного извращенца? Ха, не дождешься. Я тебе не моржиха Юлька и не тупица Злата. И, если ты вдруг решил, что на этом все, то ты сильно ошибся. Тебе перепал этот небольшой перерыв только благодаря исчезновению моей бабули. Но рано или поздно она объявится, и тогда я обязательно найду способ тебе отомстить. Так что радоваться тебе осталось недолго — с тобой я еще не закончила».

После уроков, когда все уже ушли, Люба осталась одна на крыльце школьной курилки. Ей не хотелось идти домой, ведь теперь ее домом была бабушкина квартира. А без бабушки находиться там было совсем невыносимо. Девушка решила позвонить матери и попроситься обратно. Тамара взяла трубку только с четвертого раза.

— Чего ты названиваешь?? Я тебе уже все сказала: не нужно мне звонить. С убийцей и хамкой я разговаривать не желаю. Мне свои нервы дороже, ясно тебе?

Люба разрыдалась в трубку

— Мам, можно я вернусь домой? Я не могу больше жить у бабушки. Мне там плохо. Каждый раз, когда мимо ее квартиры проходят соседи, или что-то где-то гремит, мне кажется, что это она вернулась. Я бегу к двери ее встречать, но никто не заходит.

— И поделом тебе! Пускай это будет тебе наказанием.

— Наказанием за что??

— За то, что чуть не угробила свою подругу Альбину.

— Регину. И она никогда не была мне подругой.

— Ну конечно, совсем забыла: ты же у нас не умеешь дружить. Но неважно, дружили вы или нет. Ты чуть не свела человека в могилу. И ситуация с бабушкой — твое наказание. Или ты думала, так и будешь ходить безнаказанной, раз уж избежала тюрьмы с моей помощью? Ну уж нет. Скажи спасибо, что я тебя не сдала. Язык не повернулся. Но какое-никакое наказание будь добра понести.

— Ну и пошла ты на хрен! — крикнула в трубку Люба и отключилась.

Ей уже была невыносима ложь матери. Им обеим было прекрасно известно, почему она не сдала дочь полиции и почему не хочет пускать домой. Филипп и Альберт — вот две основные причины. Мать знала, что в случае чего ей достаточно просто поманить дочь пальцем, и та мигом прибежит сидеть с братом. А пока в этом нет нужды, то лучше не пускать ее в квартиру, ведь Люба помешает идиллии с хряком. Стоит ей только появиться на пороге, как жирный изврат сломает себе все глаза, осматривая ее с ног до головы и предаваясь нездоровым фантазиям на ее счет. Но самым ужасным было то, что в этом случае мать беспокоилась вовсе не о дочери, а о том, как бы не проиграть в гонке за внимание Альберта.

Дверь позади девушки отворилась, и на крыльце курилки возник Пашка Мовшин. Как всегда, чистенький, ухоженный и пышущий тестостероном.

— Скучаешь, Войнило?

— Хрена ты тут забыл?

— Меня немного задержали, — уклончиво ответил он. — Я, знаешь ли, нарасхват. Твои ненасытные подруги не дают проходу.

Люба поморщилась, поняв, что он говорит о Карине.

— Оставь свои истории при себе, окей?

— Why so serious? — Пашка присел рядом с ней. — Ревнуешь?

Мимо них в отдалении шла милейшая старушка в шляпке и с сумкой на колесиках. Люба не отрывала от нее взгляда, а потом вдруг расплакалась. Она отвернулась, чтобы слезы успели высохнуть до того момента, как Пашка их заметит, но ничего не вышло.

— Эй, Любка... — Он мягко развернул ее к себе, от чего она расплакалась еще сильнее. — Что случилось? Не из-за меня же ты так расстроилась.

— Бабушка, — задыхаясь от слез произнесла Люба. — Моя бабушка пропала.

— Это про нее по всему городу висят объявления? — спросил он. Люба кивнула. — Та женщина с великом? Я ее знаю...

— Начнешь ее стебать — я тебя никогда не прощу.

— Да я даже не думал. Бабушка — это святое. — Пашка убрал прядь Любиных волос, которая из-за ветра закрыла ей пол-лица. — Почему ты мне не сказала?

— А зачем? Ты же мне ее не вернешь.

— Да, но я могу этому поспособствовать.

— Как??

— Ну, к примеру, сделаю нормальные объявления, свяжусь с поисковым порталом, который ищет и находит людей по всей России, попрошу всех знакомых репостнуть публикацию о ее пропаже. Если публикация станет вирусной, искать твою бабушку будет вся страна.

— Правда поможешь?

— Да. Пошли ко мне. Похаваем, а потом все оформим. И не смотри так. Я не собираюсь до тебя домогаться. Я не извращенец.

Люба вытаращила глаза.

— В смысле, блин?!

— В смысле, у меня не встает на печаль и страдание. Нужно быть отбитым извращенцем, чтобы начать приставать к бабе, у которой на мокром месте только глаза. Короче, сначала мы найдем твою бабушку, а все остальное подождет.

Оказавшись в Пашкиной квартире, Люба присвистнула.

«Везет же некоторым, — подумала она. — Родаки-мажоры, сам родился красавцем, огромная хата с навороченным ремонтом. Неплохой такой старт, чтобы стать успешным человеком. Не то что у меня. С моим стартовым набором мне дорога либо в тюрьму, либо замуж за какого-нибудь обрыгана с района. Еще не понятно, какой вариант хуже...»

Пашка покормил ее вкусным супом с фрикадельками, который сварила его мама, и напоил чаем с домашним лимонным пирогом. Затем они отправились в комнату, которая наполовину служила рабочим пространством для его отца, и наполовину была мини-тренажерным залом для его матери. Видимо, его родители любили проводить время вместе, и пока один работал, вторая приводила себя в форму. Чистая идиллия, прямо как в кино.

Люба зашла на свою почту и скачала оттуда фотографии своей бабушки, которые они закидывали туда еще вместе с Эдиком. Пашка сделал в фотошопе объявление в яркой рамке, описал в тексте основные приметы, указал дату исчезновения и даже пообещал вознаграждение тому, кто расскажет о ее местонахождении. Сначала Люба хотела возмутиться, мол, откуда у нее деньги на вознаграждение, но потом вовремя вспомнила, что у нее осталось почти девять тысяч со дня рождения. Сумма более чем достойная для их богом забытого городка.

Потом Пашка показал девушке, как распечатывать объявления и подкладывать в принтер бумагу, а сам в это время разместил объявление у себя на стене и связался с поисковой организацией. Когда все было готово, они отправились расклеивать объявления по городу.

— Кстати, твоя быковая подружка встала на ноги, — сообщил по дороге Пашка. — Вчера встретил ее брата, он рассказал.

— В смысле встала на ноги?

— В прямом. Ходит по отделению. Правда, пока с палочкой и прихрамывает, но врачи говорят, что скоро вообще сможет бегать. Так что будь на стреме. Как бы она не решила тебя подловить и отправить в реанимацию.

— Не отправит.

— Я вот на твоем месте не был бы так уверен.

— А я вот уверена.

Пашка с подозрением на нее посмотрел, но вопросов задавать не стал. Несколько часов они молчала клеили объявления, изредка обмениваясь короткими фразами, а затем отправились по домам.

— Ты был прав, — с благодарностью сказала Люба. — Новые плакаты гораздо лучше старых черно-белых. Прямо бросаются в глаза. Спасибо, Мовшин. Ты классный.

— Буду рад, если это поможет ее найти, — улыбнулся тот.

А Люба подумала, что, если бабушка отыщется благодаря его помощи, то можно будет изменить свое мнение по поводу парней-ровесников и дать ему шанс. Ей даже пришла в голову мысль поцеловать его в щеку на прощание, но не успела она как следует обдумать эту идею, как Пашкин телефон зазвонил. Это была Карина.

— Ты где? — послышался голос подруги.

— Почти освободился, — сказал Пашка и немного отвернулся от Любы. Видимо, чтобы та не могла подслушать разговор. — Да, где-то минут через пятнадцать. Без б, тогда я тебя встречу.

И дураку было ясно, что сегодня Карина останется в него с ночевкой, ведь его родители на даче.

«Ну раз так, то хрен тебе, а не поцелуй, козел», — подумала Люба и, сухо попрощавшись, отправилась домой.

Глава 61

Шли дни, а бабушка все не возвращалась. Ее поиски тоже ни к чему не приводили. Волонтеры из поисковой группы прочесали всю округу, в том числе и соседние города, но бабушка будто сквозь землю провалилась. Ее не было ни в больницах, ни в моргах, ни в других учреждениях. Полиция тоже хранила молчание.

Когда Люба в очередной раз делала обход соседей, чтобы узнать, нет ли у них новой информации, которая может помочь в поисках, одна тетка с первого этажа пригласила ее зайти на чай. Девушка решила не отказываться, ведь первый этаж был мощным источником всевозможных слухов и сплетен. Кто знает, что можно услышать, просто приоткрыв окошко.

Соседка налила Любе чаю, пододвинула тарелку с сушками и конфетами, а сама уселась напротив.

— Пей, моя хорошая, и послушай, что я тебе сейчас скажу. Не рви себе душу, прекрати эти поиски. Тебе еще жить и жить.

— В смысле прекратить поиски? По-вашему, забыть, что у меня есть бабушка — отличная идея?

— Ни в коем случае! Память о ней будет жить в твоем сердце вечно. Я говорю лишь о том, что тебе нужно принять судьбу. Смириться с тем, что мы, старики, рано или поздно должны уходить в другие миры, чтобы не тормозить вас, молодых.

— Уходить? Она что, кошка, которая уходит, когда пришло время помирать?? Бабушка никогда бы не ушла вот так, не попрощавшись.

Соседка положила свою руку на Любину и, вздохнув, сказала:

— Не хотела я говорить тебе правду, но...

Девушка аж подпрыгнула на месте.

— Вы что-то знаете?? Говорите! У меня уже нет сил находиться в безвестности! Я больше так не могу!

— Понимаю, дорогая моя, понимаю. Ты имеешь право знать. Именно поэтому скажу, как есть: твоя бабулечка оказалась в нужное время в нужном месте. Разумеется, ненамеренно. Просто так вышло. Она попала в одно из тех мест, где открылся путь в другой мир. Я не имею в виду рай. Помимо ада или рая существует множество измерений, и жизнь там не чета нашей. Туда попадают лишь избранные. И Капитолина оказалась среди них. Да, многие принимали ее за чудачку, но то люди недалекого ума. Я же — всегда считала ее особенной. Поэтому врата в другой мир открылись перед ней не напрасно. Она была этого достойна.

Как Люба не старалась сдерживаться, ее хватило ненадолго.

— Какие, блин, врата?? — вспылила она.

— Ты еще слишком молода, чтобы понять, о чем я говорю. Но поверь мне: вот так бесследно исчезают только лучшие из нас. Все остальные либо действительно попадают в неприятности, либо сбегают по своей воле, но их следы рано или поздно обнаруживает полиция. Таких людей всегда можно увидеть на камерах и проследить примерную хронологию их судьбы. А потом они и вовсе находятся. А живыми или мертвыми — уже неважно.

— Вот и моя бабушка найдется, понятно вам?

— Не думаю, — вздохнула соседка. — Потому что чтобы кто-то нашелся, ему сначала нужно потеряться. А Капитолина не терялась. Она просто приняла новый путь. Поверь, дорогая, там, где она сейчас — в разы лучше, чем где бы то ни было.

— Понятно, — поднимаясь с места, сказала Люба. — Походу, вы здесь все с прибабахом. Одна пуделей ходит ищет, другая — рассказывает про другие миры. Надеюсь, это не передается по воздуху, иначе я хрен вылечусь. Спасибо за чаек.

Несмотря на то, что чокнутая соседка городила несусветную чушь, со временем Люба начала заставлять себя верить в существование параллельных вселенных. Так ей было проще воспринимать суровую действительность. Впрочем, руки она не опускала. Ей было плевать, откуда вернется бабушка: из другого мира или же из реального. Главное — что она вернется. И ее возвращению неплохо бы было создать комфортные условия. Бабушка должна знать, что она здесь нужна, что ей искренне рады. Так что в конце мая Люба решила организовать генеральную уборку квартиры. Ее конечной целью было вернуть жилищу человеческий вид, чтобы не стыдно было даже позвать гостей.

За время отсутствия бабушки Люба уже и так разгребла большую часть хлама: откровенный мусор выкинула, а все остальное отсортировала по кучам и аккуратно расставила в коридоре и комнате. Она бы могла выбросить все подчистую, но ей казалось, что этим она предает бабушку.

«Ее нет дома меньше месяца, а я уже избавляюсь от всего, что было ей дорого, — думала Люба. — Да, пускай ей дорог всякий бесполезный хлам с помойки, но это ее дело. А мое дело — ждать ее возвращения».

Но потом мысли девушки кардинально изменились. Где-то в глубине души она начала верить, что, если сумеет вернуть квартире чистоту и уют, то тем самым сможет заслужить возвращение бабушки. Все-таки слова матери о наказании глубоко засели ей в душу. Теперь Люба была готова к наказанию, готова ждать, сколько потребуется. Но, находясь в ожидании, она не будет сидеть сложа руки, а попытается сделать что-то полезное. А если бабушке по возвращении не понравится отсутствие хлама, то она всегда сможет насобирать нового.

Люба принялась за дело, но задача оказалась куда сложнее, чем предполагалось вначале. Весь оставшийся хлам она вынесла за два дня, но без него квартира смотрелась еще ужаснее, чем с ним. Груды мусора закрывали рваные обои с кучей пятен всевозможных оттенков, грязные ободранные плинтуса и такой же линолеум. По квартире расползлись полчища тараканов, каких-то мелких жучков и крошечных личинок, которые раньше обитали в залежах мусора. Теперь им всем пришлось искать себе новое место обиталища. Но из квартиры они не ушли, а просто временно затаились под полом, в щелях и других темных местах.

Полы Люба мыла в течение четырех дней. Поначалу она думала, что не справится. Казалось, она пытается вымыть проселочную дорогу. Но на четвертый день вода в ведре перестала быть ярко-черной, сменив оттенок на светло-коричневый. Это придало девушке энтузиазма, и под конец дня она таки добилась своего — теперь по квартире можно было смело ходить босиком, не боясь испачкать ноги. Наутро она оглядела плоды своего труда. Да, полы были чистыми, но квартира выглядела не многим лучше: грязные стены, мебель и окна, куча пыли, затхлый запах и ощущение, что все это невозможно исправить.

Как-то раз бабушка обмолвилась, что копит Любе на университет. Девушка не придала этому значения, ведь получать высшее образование она не собиралась. Но сейчас, вспомнив об этом, она взяла карточку, на которую бабушка получала пенсию, и отправилась к ближайшему банкомату. К ее удивлению, на балансе лежало 174 тысячи рублей. Люба приняла волевое решение и уже через полчаса была на строительном рынке. Она побродила по рядам, приценилась как следует, и нашла двух мужчин из средней Азии, которые согласились поклеить обои и положить новый линолеум за небольшие деньги. Одного из них — его звали Сархат — она взяла с собой, чтобы он сделал в квартире замеры. Увидев квартиру, Сархат начал расспрашивать, что произошло. Люба рассказала ему все как есть: про склонность бабушки к накопительству, которая появилась у нее после смерти дочери, и про исчезновение. Она не хотела давить на жалость, но слезы так и катились у нее из глаз. Сархат сказал, что они с братом сделают всю работу за десять тысяч, а не за двадцать, как планировалось вначале. А еще, по его словам, в одном из павильонов на рынке оставалась бесхозная плитка с небольшим браком. Ее должно хватить и на стены, и на полы в санузле.

Материалы пришлось приобрести самые бюджетные, но это было куда лучше, чем оставлять все, как есть. Пока Сархат с братом работали в одном помещении, Люба делала уборку в другом. Она вымыла всю мебель и окна, избавилась от многолетней пыли, которая за годы успела стать частью интерьера, освободила шкафы от ненужных вещей, пропылесосила диваны и кресла. Девушка не прибегала к посторонней помощи, ей важно было сделать все самой. Чтобы заслужить прощение от Вселенной за все свои плохие поступки и вновь увидеть бабушку целой и невредимой.

В итоге, через несколько дней квартиру было не узнать. Любе даже удалось разжиться новыми занавескам, которые создавали уют и ощущение гостеприимного дома. Теперь все было готово к возвращению бабушки.

Глава 62

Люба была так увлечена домашними делами, что даже не готовилась к выпускным экзаменам. Но ей, как и многим другим, повезло. Из-за шумихи вокруг Романа Евгеньевича камеры во время приема основного государственного экзамена не работали, а учителя и наблюдательная комиссия дружно закрывали глаза на списывания. Кроме того, ходили слухи, что ученики, которые не собирались идти в десятый класс, получили облегченные варианты заданий. Люба как раз была среди них, так что она благополучно справилась и могла наконец почувствовать долгожданный вкус свободы.

Однако вместо эйфории девушка ощущала лишь тупую боль в грудной клетке и печаль в душе. Кроме друзей ей было не с кем поделиться радостью. Бабушка пропала, а мать за все время даже ни разу не позвонила, чтобы узнать, как дела. Ей было абсолютно плевать на жизнь дочери, на ее радости и печали, на ее будущее. Люба и сама не знала, если ли у нее какое-то будущее. Ей не хотелось ничего, кроме как лежать, курить и смотреть в потолок. Но курить в квартире у бабушки ей не позволяла совесть, поэтому она выходила на лестничную клетку. Там она периодически ругалась с чокнутой бабушкиной соседкой, которая не уставала донимать ее своими пуделями. На этом все происшествия в Любиной жизни заканчивались. Девушка практически не выходила из дома. Отказывалась встречаться с подругами, ходить на гаражи к короедам, гулять — она даже перестала отвечать на звонки. Дни сменялись ночами, а апатия только нарастала.

Однажды, когда она вышла на лестницу покурить, ее подловила Жанка.

— Любка, какого хрена с тобой происходит? — возмутилась она. — Я тебе уже неделю не могу дозвониться! В ВК ты не выходишь, на эсэмэски не отвечаешь... Я даже твоей маме звонила, но она сказала, что ты наверняка где-то загуляла, и поводов для волнения она не видит.

— Ага, — Люба выпустила изо рта струйку дыма, — она вообще мало о чем беспокоится кроме сына-дебила и мужа-борова. У нее мать родная пропала, а она даже пальцем не пошевелила, чтобы ее найти. К черту ее.

— Это все из-за бабушки, да? Ну, что ты не хочешь никого видеть?

— Не знаю. Просто вдруг резко стало на все по фиг. Не знаю, как у меня хватило сил привести квартиру в порядок, но после этого будто как отрезало. Я больше ничего не хочу. Вообще.

— Там такое дело... В общем, Мовшин организовывает тусу на даче... Ну, в честь окончания школы. Попросил меня найти тебя и пригласить. Давай сходим, а? Там в основном будут его одноклассники, еще пара типов из одиннадцатых классов, ну и ты, я и Каринка. Дача крутая, двухэтажная, должно быть весело!

— Ты меня вообще слушаешь? — рассердилась Люба. — Я же сказала, что ничего не хочу. Все. Закончилось веселье. Так что сходишь без меня. Тебе нечего бояться, раз там будет Каринка.

— Да я и не боюсь. Просто чем дольше ты сидишь дома и грустишь, тем хуже.

— А если я не буду сидеть дома, то прям станет лучше, да?? Еще скажи, что это как-то поможет найти бабушку, и я сразу тебя пошлю.

— Не злись, Война. Ты же знаешь, что я не желаю тебе ничего плохого. Просто мне кажется, что тебе нужно начать выходить из дома, а иногда даже позволять себе забыть обо всем и просто веселиться. Этим ты никак не предашь свою бабушку, если тебе вдруг так кажется. Даже наоборот. Чтобы найти в себе силы продолжать поиски, иногда стоит ненадолго расслабиться. Постоянное напряжение делу не поможет. Чем ты спокойнее, тем лучше соображаешь. Ты сама говорила мне, что когда ты на взводе, то никаких ценных идей в голову тебе не приходит. Разве я не права? — Жанка положила руку Любе на плечо. — Я не утвержаю, что тусовки помогут тебе придумать способ найти бабушку, но они точно снимут напряжение. Ты сейчас натянута, как струна, хоть и говоришь, что тебе на все по фиг.

Люба задумалась. Ее состояние в последнее время и правда оставляло желать лучшего. Спокойствием даже не пахло. Она действительно постоянно была на взводе. И если поначалу это придавало ей энергии на активные действия, то сейчас она просто выдохлась. У нее не осталось сил что-то придумывать, хотя напряжение никуда не ушло. Оно постоянно было при ней, и это жутко выматывало.

— Может ты и права, Гусько... Иногда мне просто хочется забыться и ни о чем не думать. Но я думаю даже во сне. Мне постоянно снится, что я либо ищу бабушку, либо нахожу, либо она вообще никуда не пропадала. Неважно, какой именно сон приснится в следующий раз. Важно то, что пробуждение все равно будет невыносимым.

— Тогда тут и думать нечего, — обрадовалась Жанка, — мы идем на тусу к Мовшу!

— Я надеюсь, эту белобрысую дуру не позвали?

— Нет. Да она и сама бы не пошла. Она сейчас готовится к переезду в Питер. Каринка пыталась ее отговорить, но, как ты предупреждала, Златка ничего не хочет слышать. Вся в любви. Говорит, хочет от Шуйского ребенка, а лучше троих. Ей уже даже на поступление по фиг, на уме только один Ромочка. Это при том, что у Ромочки ребенок грудной и жена. Совсем уже, короче...

— А родители ее в курсе, кто ее «парень»?

— Не-а. Она им ничего не рассказывала. Они думают, что она едет поступать в универ, даже денег ей дадут.

— Ладно, ну ее на хрен. И Шуйского туда же. Это уже не наши проблемы. Пошли, покажу тебе хату. Только в обморок не упади — там теперь все по-другому.

Глава 63

На вечеринку выпускников к Пашке на дачу Люба собиралась поехать не столько для того чтобы отдохнуть и расслабиться, сколько чтобы перезагрузиться по полной. Последний раз девушка пила алкоголь в тот день, когда навещала терминаторшу Регину в больнице. А пьяной была за день до этого, когда они всей тусовкой на гаражах у короедов отмечали ее шестнадцатилетие. Но даже на свой праздник Люба не была по-настоящему пьяной. Удивительно, но она никогда в жизни не переходила этот незримый рубеж, когда опьянение переходит в полное небытие. Сейчас она чувствовала, что пришел момент это исправить. Иного более-менее безопасного способа для полной перезагрузки она не знала.

На дачу каждый ехал своим ходом, но у Карины имелись определенные привилегии, поэтому ее, а также Любу и Жанну на дачу вез Пашкин старший брат по имени Андрей. Он, в отличие от самого Пашки, не мог похвастаться выдающейся внешностью, и плюс ко всему, страдал лишним весом. Его нельзя было назвать жирным, но килограмм двадцать скинуть явно бы не помешало. Карина ехала на переднем сидении в коротеньких шортиках и топике, из которого буквально вываливалась ее грудь, так что Андрей сразу же обратил на нее внимание.

— Зырь, — со смехом шепнула Люба Жанке на ухо, — весь изъерзался уже.

— Ага, походу, у него стояк.

— Само собой.

— Так кто из вас девушка моего брательника? — вдруг спросил Андрей, видимо решив хоть как-то отвлечься от ног и декольте Карины.

Та пожала плечами.

— Да вроде никто. — Она обернулась назад, к подругам. — Девки, вы ж ним тоже вроде не мутите?

— Вроде нет, — подтвердила Люба.

— Так Павлик мне сказал, чтоб я довез его девушку с подругами.

— Прямо так и сказал? — Каринка зарделась.

Люба заметила, что Жанка при этом весьма показательно сжала губы.

— Ну да, — подтвердил Андрей.

— Ну тогда, получается, он имел в виду меня. Только мы с ним не прям чтобы в отношениях. Так, просто гуляем время от времени.

— Вполне в духе Павлика. Надеюсь, в универ поступит и хотя бы немного остепенится.

— А что плохого в том, чтобы не иметь серьезных отношений? — удивилась Карина. — Наоборот, он всегда достойно себя ведет. Никого не обманывает.

— Ну не знаю. Хотелось бы от него какой-то уверенности что ли. А то он ни в девушке, с которой гуляет, не уверен, ни в своем будущем. Обидно, ведь парень-то он толковый, башковитый. Жалко будет, если не сможет найти себе достойное применение. Я его все уговариваю переехать ко мне в Санкт-Петербург. Квартира есть, универ — в двух станциях метро. Чего еще для счастья надо?

— А он что? Не хочет что ли?

— Ну, скажем так, не пышет энтузиазмом. То говорит, поеду, то нет. Не поймешь его. Как будто его что-то здесь держит. Вот я и подумал: может, дело в девушке? Ты-то как сама? Куда поступать планируешь?

Карина пожала плечами.

— Да хэзэ пока. Денег особо на универ нет. А вот на курсы родаки уже скопили. Может, отучусь на ногти или брови и сразу начну работать. Думаю, у меня получится.

— Уверен, — кивнул Андрей. — Ты девушка красивая — от клиенток отбоя не будет. Если наводить красоту, то только у такого мастера. Ведь если мастер сам плохо выглядит, то как же он сможет сделать лучше других?

— Вот и я говорю. Да и вышка щас не особо-то и нужна. Моя сестра вообще девять классов закончила и ничего. Ей сейчас 25, уже и тачку себе купила, и двушку в ипотеку взяла. Мастер ногтевого сервиса. Кстати, а долго еще ехать?

— Ну, если пробку проскочим, то примерно через час будем на месте. Просто скоро начнется проблемный участок, где вечно то «поцелуется» кто-нибудь, то ремонт дороги, то еще что-нибудь. Может так встрять, что стоять час будем.

— Ага, — хихикнула Жанка Любе на ухо, — у него кровь носом пойдет, если ему придется целый час сидеть рядом с ней. Тогда стоять будет не только движение на дороге...

— Блин, что-то у меня живот тянет капец, — пожаловалась Карина.

— А чего раньше не сказала? В аптеку бы заехали. А сейчас где мы ее найдем, если кругом леса да поля?

— Да я терпела, думала, пройдет скоро. Но че-то только хуже становится. Еще и тошнить начало... — Девушка развернулась назад, и Люба заметила, что лицо подруги приобрело легкий зеленоватый оттенок. — Девчонки, у вас «Но-шпа» какая-нибудь есть?

— Не-а, — сказала Люба. — Я ж всегда у тебя стреляла. Жаннет?

— У меня только прокладки на всякий случай, — роясь в сумке, ответила та. — Жвачка еще есть. Может, пожуешь от тошноты?

— Да не, только хуже станет, — сказала Карина. — Ладно, по фиг, может, само пройдет.

Какое-то время все сидели молча, периодически справляясь о Каринином здоровье. Люба не сводила глаз с ее профиля — лучше подруге явно не становилось. Бледно-зеленый оттенок плавно сменился на серый, и теперь ее лицо отдаленно напоминало маску Фантомаса. Она держала обе руки в районе живота и морщилась от боли.

— Короче, — громко сказала Люба, — сворачивай-ка ты назад, Андрюха. Какая ей, к черту, дача? Еще не хватало, чтоб она там загнулась.

— Что, все так плохо? — спросил Андрей у Карины.

— На лицо ее посмотри, — разозлилась Люба.

— Да, че-то мне капец хреново... Любка права — мне нужно домой. Но вы езжайте! Вызовите мне такси и все.

— Разворачивай корыто, Андрюха. Никакого такси, мы вернемся все вместе. Я ее в таком состоянии какому-то левому мужику на такси не доверю.

— У меня есть идея получше, — сказал Андрей. — Сейчас свернем направо и через минут восемь будем возле больницы. У меня там троюродный брательник работает, так что к врачу попадем без очереди. Сделаем сразу УЗИ и рентген. А вас двоих я посажу на такси до дачи. Так оно безопаснее будет и для нее, и для вас.

— Карина? Ты согласна на такой расклад? Может, мы с Гусько лучше побудем с тобой, пока не станет ясно, что с твоим животом?

— Мы тебя не бросим, Карин! — охотно согласилась Жанка.

— Девки, да какой смысл торчать со мной в больнице? Я как узнаю, че со мной, сразу вам наберу. А вы езжайте лучше отмечать. Если у меня ничего серьезного, Андрюха меня потом привезет, и затусим все вместе.

***

Врачи сказали, что с Кариной будет все в порядке. Ей диагностировали ротавирусную инфекцию — ничего серьезного, если не считать тошноту и диарею. Пашкин брат повез ее домой, а Люба с Жанной остались на даче, потому что возвращаться все равно не было смысла.

Пашка и пара других парней жарили мясо, грибы и овощи на мангале. На участке был установлен батут, на котором скакали три его полуголые одноклассницы. Остальные ребята либо бухали, либо танцевали на лужайке. Громко играла музыка. Люба и Жанна взяли по банке коктейля и уселись на бревне напротив батута.

— Походу, Пашка не особо расстроился из-за Каринки, — сказала Жанка. — Не похоже, что у них все по-серьезке.

— Она и не говорила никогда, что все серьезно. Но ты все равно губу-то закатай. Раскатала аж до самого мангала.

— Ничего я не раскатала. Просто жду, когда он набухается. Ты же не против?

— Я — только за, Гусько. Но не думаю, что тебе что-то обломится.

— Да ты достала уже, Война! Неужели я такая стремная, что мне с ним не светит, даже если он будет в говно?

— Блин, Жаннет, угомонись — не стремная ты. Дело вообще не в этом. Просто ты, походу, не замечаешь километровую очередь.

— Какую очередь?

— Которая образовалась еще до нашего приезда и ведет прямиком к его члену. — Люба кивком указала на Пашкиных одноклассниц. — Видишь их? Они тебе даже подойти к нему не дадут.

— Ой, ну прям... Его одноклассницы — не стены, можно и отодвинуть.

— Опыта у тебя еще нет, чтобы таких шмар отодвигать. Они тебя живьем сожрут. А я тебе помочь не смогу, так как планирую набухаться по полной.

Жанка сначала было приуныла, но очень скоро алкоголь сделал свое дело, и она заметно повеселела. Люба тоже захмелела и присоединилась к танцующим на лужайке. Кто-то случайно облил ее пивом, но она сняла мокрую футболку, оставшись в одном купальном лифчике. Она целенаправленно напивалась, но не форсировала события — перед тем, как дойти до необходимого состояния, ей хотелось вдоволь повеселиться. Танцы и еда замедляли процесс опьянения, поэтому даже спустя пару часов девушка оставалась вполне адекватной.

В беседке с деревянным каркасом вплотную друг к другу стояли два стола, накрытые клеенчатой скатертью. Там имелись кое-какие закуски, но ничего особенного. Настоящий пир начался, когда парни дожарили шашлыки и закуску с ним. Пашка жестом подозвал пару девах и указал им в сторону дома. Вскоре те послушно начали выносить наружу салатники, накрытые пленкой, тарелки, бокалы и столовые приборы. Жанка бросилась помогать: распаковывала салфетки, снимала пленку с блюд и занималась сервировкой стола. Люба в это время понижала градус — пила холодное пиво, которое принесли из дома.

— Эй, — окликнула ее одна из девчонок, — а ты чего расселась? Помочь не хочешь?

— Угадала, — лениво проговорила Люба, — не хочу.

— Ну, значит, и за стол вместе со всеми не сядешь. Охреневшая.

— Интересно... — протянула Люба, медленно вставая с места. — И кто ж мне запретит сесть за стол? Неужто ты?

— А я смотрю, ты борзая до хрена. Знаешь, че обычно с такими борзыми малолетками делают?

Люба хорошо понимала, что ни к чему эта бесполезная перепалка не приведет. Если бы эта дура хотела подраться, то драка бы уже давно началась. Все, чего она сейчас добивалась — это словесно продавить Любу, заставить ее накрывать на стол. Иначе получалось глупо: вроде как начала бычить, а эффекта — ноль. Ей явно было очень важно, что подумают окружающие, которые и так уже начали мельком поглядывать в их сторону. Любе было прекрасно известно дальнейшее развитие событий: перепалка перерастет в оскорбления, а потом Пашкина одноклассница сольется, напоследок обозвав оппонентку крепким словцом, чтобы никто не понял, что она просто боится драться.

Но ей не повезло — Люба не собиралась зазря тянуть резину и обмениваться матами. Алкоголь успел ее расслабить, и ей не хотелось напрягать голосовые связки на бессмысленную болтовню. Поэтому, аккуратно поставив банку с пивом на траву, она подошла к быковатой дуре и от души вмазала ей ладонью по лбу. Да так, что та врезалась ногами в бревно, после чего не удержала равновесия и рухнула на землю.

— О, походу, махач начинается! — весело крикнул один из парней.

— Да какой махач? — отмахнулась Люба. — Я тебя умоляю.

— Тебе повезло, овца, что я хочу помочь остальным накрыть на стол, — чуть не плача, пропищала поверженная дура, которая уже успела подняться на ноги.

— Ага, я так и поняла, — хохотнула Люба, поставив окончательную точку в этом инциденте.

Она подошла к столу и внаглую заняла самые козырные места за столом для себя и Жанки. На нее недовольно зыркала почти вся женская половина компании, но на рожон никто не лез — все прекрасно улавливали опасность, которую истончала нетрезвая рыжая девятиклассница.

Вскоре музыка стала громче, все расселись по местам и начали отмечать выпускной. Пашка согнал своего одноклассника, который успел занять место по левую сторону от Любы, и примостился вплотную к ней. Взгляды девчонок стали уж совсем недобрыми, но никто не решался выразить протест в открытую. Пашкины одноклассницы хоть и были на два года старше Любы, но опыта в драках явно не имели. Они просто не знали, как это все работает. Поняв это, они все разом как-то заметно расслабились, решив направить свою энергию в более полезное русло — на соблазнение Пашки. Уж в этом-то они знали толк. И чем больше все напивались, тем меньше одежды оставалось на каждой из них. В этой войне ни Любе, ни Жанке было уже не выиграть — уж слишком хороши были многие из девчонок. Но если самой Любе было плевать на Пашку, и она не собиралась ни с кем воевать за его внимание, то Жанка выглядела крайне раздосадованной. Внешне она заметно проигрывала соперницам, и с этим ничего нельзя было поделать.

Впрочем, у Пашки были свои представления о прекрасном, и он явно не планировал растрачивать свои таланты на всех подряд.

Глава 64

Пашкина несгибаемая вера в себя и нацеленность на результат всегда импонировали Любе, хоть она никому в этом и не признавалась. А сейчас, когда она уже была в кондиции, эта его черта и вовсе восхищала. Несмотря на многочисленные отказы с ее стороны, Пашка упорно продолжал идти к цели. В этом плане он кардинально отличался ото всех других парней, которые когда-либо пытались добиться Любиного расположения. Он не обижался на ее колкие комментарии, игнорировал ее равнодушие, не ныл и ни о чем не умолял. Она видела, что и без нее он живет прекрасной, полноценной жизнью, где есть место веселью и безудержному сексу. Пашка не выглядел в край отчаявшимся беднягой, который изо всех сил цепляется за одну и ту же девушку, лишь бы ему однажды перепало.

Именно таким был Эдик Петрушин. Он напоминал изголодавшегося койота, которого выгнали из стаи. И если Люба его не «покормит», то он просто не выживет. Это внутреннее отчаянье вызывало у девушки смесь жалости и отвращения. Подобные чувства никак не состыковываются со страстью и желанием, поэтому она понимала, что Петрушин останется в пролете до конца своих дней. Даже если ему вдруг повезет и ему удастся найти ее бабушку.

Люба ела шашлык и краем глаза поглядывала на сидящего рядом Пашку. Он нежно поглаживал ее бедро костяшками пальцев. Этого никто не видел, кроме них двоих.

— Войнило, — шепнул Пашка ей на ухо. — У меня уже член болит на тебя стоять. Почему ты такая офигенная?

— Потому что ты вылакал полторашку в одно рыло.

— Я ее пил часа полтора. И там всего шесть градусов.

— Тогда не знаю.

Люба не хотела признаваться, но ей нравилось Пашкино присутствие и его поглаживания. Втайне ей даже хотелось, чтобы он гладил ее ноги ладонью, а не только пальцами. Но это как раз было объяснимо — в отличие от него она была пьяна. Не так, чтобы валиться с ног, но уже вполне ощутимо, чтобы симпатичный парень, сидящий рядом, начал вызывать в ней самые глубокие чувства.

Когда на улице стемнело, на лужайке возле беседки началась дискотека. Отдельные лица разделились на пары и удалились в сторону дома. Один парень увел за собой сразу двух одноклассниц, которые до этого были нацелены на Пашку.

— О, у меня появляется шанс... — навострилась Жанка.

— Видимо, алкоголь сделал свое дело, — отметила Люба, глядя вслед удаляющимся парочкам. — Понизили планочку до рабочего уровня. Тебе бы тоже не помешало. Какой смысл взваливать на себя невыполнимую задачу, если можно немного ее упростить да еще и получить удовольствие?

— Я не для того столько ждала, чтобы понижать планку. Со стремным типом я могу переспать хоть когда. А с Мовшом у меня, может быть, вообще последний шанс.

— Ну ты прям пантера. Багира-Гусько. Ладно, делай че хошь. Я пошла танцевать.

Жанка присоединилась к Пашке, который, сидя на бревне, что-то оживленно обсуждал в компании трех девчонок и двух парней. Люба махнула на подругу рукой и, распустив, волосы, всецело отдалась танцу. Она всегда любила танцевать. Если бы не теннис, который в детстве занимал все ее свободное время, то она наверняка пошла бы в какую-нибудь танцевальную секцию. Но, когда ее тренер улетел в Москву покорять вершины, она почувствовала себя такой преданной и одинокой, что предпочла топить горе в алкоголе вместе с такими же подростками, как она сама, а не в танцевальном зале, куда обычно ходили чистенькие, аккуратные и счастливые люди.

Танцуя, Люба ловила на себе Пашкин внимательный взгляд. Ей нравилось, как он на нее смотрит. В его глазах не было корысти. Да, он определенно жаждал затащить ее в постель, но это не являлось его конечной целью.

«А чего же тогда он хочет? — задумалась Люба. — Неужто чего-то серьезного?»

Было странно, что такой, как он, может влюбиться в такую, как она. В ней определенно имелся некий шарм, который вкупе с сильным характером вполне мог привлечь внимание противоположного пола, но она никогда не была красавицей. Вот Карина, да, была. Красивое лицо, обалденная фигура, приятный тембр голоса. А Люба, напротив, не могла назвать себя фигуристой, не отличалась особой стройностью и привлекательностью. Ее волосы из-за чересчур пористой структуры были скорее похожи на мочалку, чем на элемент женской сексуальности, ее ноги были скорее короткими, чем длинными, а щербинка промеж передних зубов, как ей самой казалось, делала ее улыбку какой-то клоунской. Хуже была только терминаторша Регина, чье тело словно вырубили молотком из камня — настолько нелепо и громоздко она выглядела.

Девчонки что-то наперебой трещали Пашке на ухо, трогали его за руки и колени, пытаясь выбить себе хотя бы толику внимания, но он не был заинтересован ни в одной из них. В какой-то момент он просто поднялся с места, что-то подшаманил с плейлистом, который через смартфон транслировал на обе колонки, а затем направился на танцпол. Девчонки дружно поплелись за ним, но вклиниваться между ним и Любой так и не решились, а просто толкались друг с другом за возможность занять наиболее выгодную позицию в этом негласном противостоянии. Жанка стала единственной, кто не пошел танцевать. Она взяла себе алкогольный коктейль из мини-холодильника и ушла куда-то за пределы видимости.

— Эй, Гусько, ты куда? — крикнула Люба, но подругу уже не было видно.

— Тише, Войнило. — Пашка приобнял ее за талию. — Представь, что мы здесь одни. Только ты и я.

Его руки на ее обнаженной коже сработали, как электрический разряд. В последний раз она ощущала нечто подобное, когда к ней прикасался Роман Евгеньевич. Однако Люба слишком хорошо знала, как может действовать алкоголь и не спешила погружаться в этот сомнительный водоворот. Если Пашка заинтересовался в ней только из-за ее равнодушия к его персоне, то стоит ей пойти ему навстречу, как он сразу же растеряет весь свой энтузиазм. Она просто станет очередной выполненной миссией, как в своем время стала Нинка. Та тоже отличалась буйным характером, плюс всегда была хороша собой. Стоило ей повестись на Пашкины ухаживания, как он мало-помалу растерял интерес и переключился на Любу, которая зацепила его своим равнодушием.

— Мовшин, — крикнула она, пытаясь заглушить музыку, — я тебе все равно не дам. Даже не старайся. Я не Анжелка Самойлова, чтобы по пьяни прыгать на всех подряд.

— Войнило, угомонись, — заорал Пашка в ответ, указывая рукой на танцующих девчонок, — сегодня ночью я могу трахнуть их всех и во время акта представлять тебя. — Вероятно, услышав его слова, несколько девушек обиделись и демонстративно покинули танцпол. Как будто это могло повысить их шансы на успе. — Это будет практически то же самое, что и реально переспать с тобой — у вас там плюс-минус все одинаково. Можешь быть уверена: я не преследую цели поскорее узнать, какова ты в деле. Мне это почти неинтересно.

— А что тебе тогда интересно?

— Ты. Я просто хочу провести с тобой время.

— Я танцую. Значит, чтобы провести со мной время, тебе тоже придется танцевать. А ты стоишь, как дуб на Плющихе.

— Как тополь.

— Чего??

— Забей. Когда протрезвеешь, объясню. Следующим треком будет медляк, сможем потанцевать. Один я не танцую.

— Я хреново танцую в паре.

— Войнило, — Пашка подошел так близко, что почти коснулся губами ее уха, — я долго за тобой наблюдал. Поверь мне: ты и одна танцуешь не особо классно.

Люба расхохоталась и обвила руками его шею.

— А ты смешной!

— А ты красивая, — улыбнулся он. — Даже когда бухая.

Начался обещанный медляк, и Пашка притянул девушку вплотную к себе. Где-то на середине трека Любе вдруг стало невыносимо грустно. Обняв Пашку и положив голову ему на плечо, она смотрела вверх, на ночное небо и задавалась вопросом, где сейчас ее бабушка, не нуждается ли та в помощи и защите, пока ее внучка тут вовсю развлекается? В глазах девушки начали собираться слезы. Она разжала объятья и побежала за дом, где росли ягодные кусты. Ей просто необходимо было выплакаться.

В поле зрения возник Пашка. Он присел на корточки рядом с плачущей девушкой и мягко тронул ее за плечо.

— Войнило, ну ты чего? Растрогалась из-за нашего танца?

— Уйди, Мовшин. Не до твоих приколов сейчас. Я скоро вернусь. Мне просто надо поплакать.

— Вспомнила о бабушке?

— Ага. Уйди.

Пашка сел рядом с ней на траву и обнял.

— Знаешь, если бы с ней что-то случилось, ты бы уже давно была в курсе, — сказал он. — Сейчас камеры на каждом шагу. А там, где нет камер, ее уже искали.

— На хрена ты подаешь мне надежду? Я об этом просила? Мне уже надоело, что все твердят мне, что она вернется. Даже моя мать. Откуда вы знаете? Может, ее убили и закопали? Какие-нибудь больные ублюдки. — Люба начала рыдать. — У меня никого нет, кроме бабушки, понимаешь? Я совсем одна.

— Не одна.

— Ага, скажи еще, что ты со мной. Да ты забудешь обо мне после первого же секса.

— Я не настолько в нем нуждаюсь, чтобы столько времени терпеть твой характер, Войнило. У меня более высокие стремления.

— И поэтому ты трахаешь мою подругу почти каждый день, да?

— А еще я ем и сплю каждый день.

— Еда и сон жизненно необходимы. А трахать Карину — это другое.

— Мы с ней спим от скуки. Ей плевать на меня так же, как и мне на нее. Мы оба это знаем, и нам нормально. Именно по этой причине я выбрал ее, а не кого-то другого. Если бы я начал трахать других баб, то они бы начали в ответ трахать мне мозг по поводу серьезных отношений.

— Ну и на хрена тогда ты несешь мне всю эту муть о том, что ты со мной, и все дела? Со мной в каком смысле и до каких пор? Понятно же, что до того момента, пока я тебе не дам. А дальше что? Тебе не нужны серьезные отношения, а мне не нужны потрахушки на один раз. Мне нужно раз и навсегда.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Мне тоже.

— Не смеши меня, Мовшин. Ты полминуты назад сказал совсем другое. Я, конечно, бухая, но бухая и дура — не одно и то же.

— Я не говорил, что мне не нужны серьезные отношения, я сказал, что не хочу ничего серьезного с другими бабами. Ты не входишь в их число.

— Ой, ну охренеть теперь! То есть, со мной серьезных отношений ты хочешь, а с другими — нет? Я правильно поняла?

— Абсолютно.

— Ты меня даже не знаешь.

— Одного желания узнать уже достаточно. Других я узнавать не хочу.

— А как же Карина?

— Она поймет. Карина — отличная баба во всех смыслах. А еще, как я уже говорил, ей на меня плевать. Не думаю, что она расстроится.

Люба не знала, что на это ответить и поэтому просто продолжала сидеть рядом, склонив голову на Пашкино плечо. От него пахло безопасностью. Точнее, его запах дарил ей такое ощущение. Как будто рядом с ним ей не грозило ничего плохого. Раньше она никогда такого не испытывала. Это было сильнее любви или страсти. Это было что-то очень важное. То, чего ей, возможно, не хватало всю жизнь

— Мы найдем твою бабушку, — сказал Пашка. — Не могу обещать, что все будет хорошо, но мы ее найдем. Еще рано об этом говорить, но мой брат уже пообещал помочь запустить таргетированную рекламу по ее поиску. На это потребуется некоторое время, но, учитывая ситуацию, такая реклама точно будет эффективнее, чем полиция и поисковые группы. Не опускай руки раньше времени.

Люба подняла голову и посмотрела ему в глаза:

— Я не знаю, что такое таргетированная реклама, но важно другое: ты правда уже поговорил с братом насчет этого?

— На следующий день после того, как мы с тобой расклеили объявления по городу.

— А мне почему не сказал?

— Войнило, ты мне не веришь? — Пашка достал мобильник. — Сейчас покажу переписку.

Люба поняла, что он не врет. Он действительно тратил свое время, чтобы ей помочь. И сделал это втайне, не сказав ни слова.

Она притянула его к себе и поцеловала.

Глава 65

Яркий свет бил в окно, становилось жарко. Люба нехотя открыла глаза. Ей жутко хотелось пить. Напротив, на другой кровати, посапывала Жанка. Она лежала на боку, наполовину свесив лицо. Рот у нее был слегка приоткрыт, и слюна оттуда периодически капала на пол. Они ночевали в самой удобной и уютной комнате, которую Пашкины родители обустроили специально для него и Андрюхи. Круче была только родительская спальня, но ее предусмотрительно заперли на ключ, чтобы священное ложе не стало центром нетрезвых подростковых утех.

Люба нащупала рукой двухлитровую бутылку воды, которую для нее вчера оставил Пашка, и начала пить жадными глотками. После вчерашнего поцелуя они еще долго обнимались, а потом ее потянуло в сон. Выбив для себя и Жанки самое козырное место для ночлега, девушка приняла душ и провалилась в сон. Проснувшись, она на всякий случай провела экспресс-осмотр своего тела на наличие постороннего вмешательства, но все было в порядке. Пока она была в отрубе, к ней никто не притронулся.

Ей вдруг вспомнилось, как вчера Пашка пожелал ей спокойной ночи, укрыл одеялом (хотя было жарко) и ушел, закрыв за собой дверь. Он даже не попытался воспользоваться ситуацией, чтобы получить свое. От него не было ни единого намека на какое-то продолжение, хотя Люба прекрасно помнила, что и сама была не прочь. Утром она бы, конечно, сразу обо всем пожалела, но вчера ночью ей страсть как хотелось, чтобы он ее обнимал, шептал ласковые слова, просто находился рядом. Ей было просто необходимо побыть любимой, пусть даже временно и не всерьез.

Тем не менее, проснувшись абсолютно трезвой, девушка обрадовалась, что до секса так и не дошло. Она нащупала под подушкой свой мобильный, чтобы узнать, который час. Время было ранее — всего семь утра с лишним. На дисплее высветилось сообщение от Пашки.

Пашка:Доброе утро, Войнило. Надеюсь, когда ты протрезвеешь, ничего не изменится.

В конце он понаставил сердечек и поцелуйчиков. Сообщение было написано в три часа ночи. Сразу после того, как он покинул комнату.

Люба:Да ты рыцарь, Мовшин! Думала ты воспользуешься ситуацией и мы переспим.

Несмотря на ранее время, от Пашки практически мгновенно пришел ответ.

Пашка:Мы переспим, только когда оба будем трезвые. И да, ты пропустила две запятые.

Люба:Алевтина Геннадьевна, перилогиньтесь.

Пашка:ПерЕлогиньтесь. Ладно, я еще посплю. Скоро увидимся.

Девушка улыбнулась и направилась в душ, который находился прямо напротив их с Жанкой комнаты. Она чувствовала себя на удивление хорошо. Слегка кружилась голова, во рту стоял какой-то мерзкий привкус, но не было ни тошноты, ни головной боли. В целом, ее состояние никак нельзя было назвать похмельным. Поскольку празднование выпускного должно было продлиться два дня, Люба твердо решила, что сегодня обязательно напьется до полного забвения. И только ужасный похмельный синдром следующим утром сможет завершить ее полную перезагрузку. Она неоднократно слышала истории, что подобные методы действительно помогают справиться с апатией и снова почувствовать вкус к жизни. «Типа, клин клином вышибают, — говорил один чувак, который часто зависал в гаражах у короедов. — Когда тебе физически хреново, ты чувствуешь себя по-настоящему живым». По мнению Любы, в этом определенно имелся смысл.

Приняв душ и приведя себя в порядок, девушка заварила себе крепкий чай и вышла на залитую солнцем терассу.

Она сидела в плетеном кресле и бездумно листала ленту во ВКонтакте, как заметила, что Каринка тоже не спит. Это показалось Любе странным, поэтому она решила позвонить и узнать, не случилось ли чего.

— Я в норме, — бодро ответила подруга. — Еще немного крутит где-то в кишках, но я уже не блюю, а это прогресс. Даже почти не тошнит.

— Это хорошо, а то я уже испугалась, когда увидела тебя онлайн в такое время.

— Да я всю ночь бегала от сортира и обратно. Потом попустило, и мама принесла мне таз. Я немного поспала в перерывах между тошниловками, а в шесть утра проснулась и че-то ни в одном глазу.

— Поспи и приезжай сегодня к нам, а? Бухать не обязательно — и без этого будет весело. Попляшем, поржем, позагораем.

— Не, у меня сегодня свидание. — Эту фразу Каринка практически пропела.

— Да как ты умудряешься?? В больнице что ли кого подцепила?

— Можно сказать и так. Мы с Андреем вчера много говорили... Он очень интересный человек. И заботливый! Он меня вчера меня так поддерживал... Даже волосы держал, пока меня тошнило по дороге домой. Это было офигеть как романтично.

— Чего?? Андрей?? Он же... блин, ну ты даешь, мать...

— Я знала, что ты так отреагируешь. Ну ничего, через пару лет поймешь, как мне повезло.

— Почему через пару лет?

— Потому что к тому времени он похудеет и подкачается. А в остальном он и так идеальный. Умный, начитанный, самостоятельный, до фига зарабатывает и ни копейки не берет у родителей. Хату в Питере он, кстати, тоже сам себе купил. Это сейчас все видят в нем задрота с лишним весом, а по сути он ничем не отличается от Пашки. Такое же телосложение, те же черты лица. Просто за жиром всего этого не видно. Но тем лучше. Будь он спортивным и подтянутым, его бы уже давно окольцевали.

— Я не пойму, так он тебе реально нравится, или ты так прикипела к нему из-за денег?

— Одно другому не мешает, — резонно заметила Каринка. — Но будь он в десять раз беднее и без хаты, я бы все равно пошла на свидание. Говорю же: он идеальный. А вес мы с ним начнем скидывать сразу, как я поправлюсь.

— Ну раз ты реально на него запала, то совет да любовь. Ничего против не имею. Вариант действительно неплохой, если рассматривать в комлекте. — Люба чиркнула зажигалкой и втянула в легкие дым. — Слушай, тут такое дело... В общем, мы с Пашкой вчера...

— Ого! — воскликнула Каринка. Люба решила не перебивать ее и дождаться, пока она выскажется. Так можно было наверняка узнать истинное отношение подруги к возможному развитию событий. — А ты, я смотрю, тоже времени зря не теряла. Если что, я только за. Вам уже давно пора попробовать друг друга. И че, как он тебе?

— Да не спали мы, угомонись. Просто поцеловались.

— Ну, тоже неплохо. Значит, сегодня переспите.

— Да не собираюсь я с ним спать!

— Ага, а к чему тогда завела разговор? Не морочь мне голову, Любка, я уже давно вижу, что он тебе нравится.

— Нравиться-то нравится, но...

— Ой, не нуди. Я через телефон чую, что сегодня у тебя будет секс. И поверь мне, мой внутренний радар никогда не обманывает.

Глава 66

В отличие от Любы, Жанка проснулась вся разбитая. Оказалось, что вчера она полночи пила с одноклассницами Пашки, у которых были те же печали, что и у нее самой. Общая проблема сплотила девчонок, и они несколько часов кряду жаловались друг другу на неудачи в любви.

— А где в это время был сам Мовшин? — поинтересовалась Люба. — Неужто ушел спать один? Ни за что не поверю.

— Мы тоже сначала не поверили, но так оно и было! Он лег в спальне предков, где стоит огроменный траходром, заперся изнутри и просто уснул!

— Откуда вам знать, что он был там один? Вы перекличку что ли делали? Может, потрахался с кем-нибудь наспех, а она потом вам нагнала, что разделяет вашу тоску.

— В том-то и дело, что перекличка была. Мы учли всех: и тебя, и тех двоих, которые уединились с Карелиным на тройничок, и Ритку, которая уснула в объятьях Ларина. Все остальные были на месте, а значит, Мовш ни с кем не трахался.

— В таком случае, тебе никак нельзя подавать документы в шарагу. Такой талант пропадет зазря. Как попойка закончится, сразу беги поступать в полицейскую академию.

— А че, я бы могла, — оживилась Жанка. — А у нас разве есть полицейские академии?

— Ага, — серьезно сказала Люба. — Там комендант Лассард и все, все, все. Будешь старшим инспектором Гусько.

После полудня почти все проснулись, и на даче сразу стало веселее. Парни во главе с Пашкой отправились к мангалу жарить мясо, часть девчонок легла загорать на лужайку, другие готовили завтрак в доме, а Люба, Жанка и Пашкина одноклассница Марина решили попрыгать на батуте.

— Ой, девки, чет меня мутит, — пожаловалась Марина спустя несколько минут, — пойду, наверное, пива попью.

— Здравое решение. — Люба подняла большой палец вверх.

Марина не оценила иронию и сказала:

— Вот да. Пиво — оно же практически от всего.

Когда она ушла в дом, Жанка схватила Любу за руку, тем самым снизив амплитуду их прыжков.

— Слушай, мне кажется, или Мовшин на нас пялится?

— Ну да, поглядывает, — подтвердила Люба.

— А на кого больше: на тебя или на меня?

Любе не хотелось расстраивать подругу и потому ей пришлось соврать:

— Хэзэ. Мы с тобой слишком близко друг к другу, поэтому не понятно.

— Давай я тогда отойду, а ты проследишь, на кого он смотрит?

— Гусько, если я начну «следить», он по-любому будет смотреть на меня, чтобы не вызвать подозрений.

— Ну ты продолжай прыгать, как прыгала, типа, не замечаешь его, а сама иногда посматривай.

— Если я начну прыгать, то не пойму, на кого из нас он смотрит. Земля, блин, трясется.

— Ладно, фиг с тобой. Я вот че думаю: надо его напоить ближе к вечеру, а потом заманить в дом под каким-нибудь предлогом. А потом найти свободную комнату и трахнуть его. Как тебе план?

Люба снова подняла большой палец вверх.

— Шик.

В отличии от Марины, Жанка слишком хорошо знала свою подругу и потому сразу учуяла сарказм.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то хреновая это идея — планировать свой первый раз с бухим чуваком. Можно с каким угодно, только не с бухим.

— Ну так на трезвую голову же ниче не выйдет, — огорчилась Жанка. — Пока он не набухается, я его даже в дом не заманю... Как же мне быть...

— Забить на эту затею.

— Ага, тебе легко говорить! Ты-то в шарагу уже прошаренная пойдешь, а я как лохушка. Я там единственной целкой буду.

Люба положила руки на Жанкины плечи, чтобы та перестала скакать, как стерлядь на нересте. Вскоре они обе остановились и теперь просто покачивались на батуте.

— Гусько, если ты будешь в шараге единственной нетраханной бабой, поверь мне, ты от этого только выиграешь. Еще выбирать будешь, кого осчастливить.

— Это ты меня так просто успокаиваешь, — насупилась Жанка. — Вот если б Каринка была целкой, тогда да — за ней бы очередь в километр выстроилась. Даже мертвые бы восстали, чтобы попытать удачу. А на меня никакого ажиотажа не будет. Сейчас же его нет.

— Это ты так думаешь. Если я сейчас пойду поспрашиваю, сразу найдется штук пять желающих. Это как минимум. Но оно тебе надо? Ты ж не трусы на распродаже в конце концов.

— Слушай, — оживилась Жанка, похоже упустив основной смысл Любиных слов, — а можешь у Мовшина спросить? Может, он согласится? — Люба закатила глаза. — Ну а что? Я ж ему не жениться предлагаю. Мне он нужен буквально на пятнадцать-двадцать минут, а потом каждый пойдет своей дорогой. С него убудет что ли?

— Скажи мне вот что, Жаннет: ты же в него не влюбилась?

— Ты меня вообще слушаешь? Конечно, нет.

— Ну, помнится, ты совсем недавно говорила, какой он офигенный и все такое.

— Так я от своих слов не отказываюсь. Он реально офигенный и поэтому идеально подходит для того, чтобы сделать меня женщиной. Если все получится, я потом всю жизнь буду собой гордиться. Но я не влюбилась!

— Гусько, тут такое дело...

— Ну я так и знала! — всплеснула руками Жанка. — Вот так и знала! Как чуяла! Понятно теперь, почему у меня вчера ни хрена не вышло. У вас с ним что-то намечается? Или уже... Вы с ним трахались что ли?

— Угомонись, а. Мы только поцеловались. Причем инициатива шла от меня. Я была бухая, и все получилось как-то само собой. Но, походу, я ему нравлюсь. Хочу, чтоб ты знала. Ты ж не обижаешься?

— Да ну тебя, Война... Могла бы попридержать коней, пока он не сделает что от него требуется.

— Господи, да я не против! Если у тебя получится — пожалуйста.

— Ага, а потом ты меня изобьешь.

— Ты дура что ли совсем? — Люба постучала пальцем по Жанкиному виску. — Если я говорю, что не против, значит, не против. Мы ж подруги, а Мовшин — реально такой один. Так что я все понимаю. Бери, если сможешь. Но потом, после дачи, у нас с ним, возможно, что-то получится. Надеюсь, ты нормально это воспримешь.

— Да без б! — обрадовалась Жанка. — Мутите на здоровье, никаких претензий. Главное — сегодня мне не мешай, ладно? Я постараюсь все устроить. А, как он выполнит миссию, я больше к нему и близко не подойду. Обещаю. Пожми мне руку, если ты точно не против.

— Что за детский сад? Я же уже все и так сказала.

Жанка настойчиво потрясла протянутой рукой.

— Давай скрепим договоренность!

— Гусько, ты чокнутая!

Девушки пожали друг другу руку и дружно расхохотались.

Глава 67

Весь день Люба бегала от Пашки. Как только замечала, что тот идет в ее сторону, сразу же присоединялась к компании других девчонок и делала вид, что увлечена беседой с ними. Она старалась не оставаться одна, чтобы избежать личного разговора о вчерашнем. Может быть ее поведение огорчит парня, и он напьется ближе к ночи, как того хочет Жанка?

Пашка подловил Любу, когда она выходила из туалета. Просто прижал к стене, чтобы она не могла вырваться. Все остальные были на улице, поэтому в доме стояла звенящая тишина.

— Войнило, заканчивай от меня бегать, прошептал Пашка, обдавая шею девушки своим горячим дыханием. — Это тупо — мы находимся на одном дачном участке.

— Мовшин, у меня сегодня перезагрузка, поэтому ночи любви можешь не ждать — ее не будет. Попытай удачу с кем-нибудь другим.

— Я уже устал говорить, что мне не нужна ночь любви. Но, учитывая, что ты не хочешь меня слушать, можно сделать простой вывод... — Он поцеловал ее в шею. А потом еще раз и еще. — Ты сама только об этом и думаешь. И мы оба это знаем.

Любе хотелось схватить его за футболку, прижать к себе и целовать до умопомрачения, но ее сдерживало обещание, данное Жанке. Она не могла подвести подругу, хоть и считала ее затею дурацкой.

— Мовшин, — скривилась девушка, отталкивая его от себя, — я думаю только о том, чтобы напиться и забыться. А обо всем остальном можно поговорить и завтра, и послезавтра. У нас все лето впереди, хуле ты так разогнался?

— Не я вчера себя поцеловал, — резонно заметил Пашка.

— И что? Я была бухая, мне по синьке еще и не такое в голову могло прийти.

— Как скажешь, Войнило, — ухмыльнулся он и направился на выход.

Когда Люба вышла на улицу, он уже вовсю развлекался в компании своей одноклассницы. Той самой, которая вчера получила по лбу за свой неоправданный гонор.

«Ой, да и хрен с тобой, придурок», — подумала Люба и начала потихоньку налегать на спиртное, чтобы к ночи достичь необходимой кондиции.

Заметив, что дорога открыта, Жанка активно принялась претворять свой план в жизнь. Как только у Пашки заканчивалось пиво, она тут же несла ему новую банку. Препятствия в виде Пашкиных одноклассниц ее ничуть не смущали, да и сам «объект» был не слишком к ним расположен, хоть и пытался показать обратное.

Ближе к вечеру пиво сменилось на ультракрепкую настойку из погреба, и все быстро опьянели. Начались танцы. На импровизированном танцполе к Любе присоединился Пашкин одноклассник, которого из-за чересчур широкой улыбки все называли Джокером. С каждым новым треком он постепенно сокращал расстояние между ними и в конце концов оказался совсем рядом. Он был уже вхлам окосевший, и Люба все удивлялась, как он вообще умудряется держаться на ногах.

— Пабло, поставь медляк, — периодически орал Джокер, но Пашка его игнорировал. Как только начиналась спокойная композиция, он сразу переключал на другую, более энергичную.

Это было почти мило. Люба понимала, что он вряд ли ревнует ее к бухому придурку с безумной улыбкой. Скорее, медляк он не ставил чисто из вредности.

В какой-то момент рука Джокера оказалась на Любиной груди.

— Ты не охренел ли, мудила? — грозно поинтересовалась она, но Джокер ее не слушал и продолжал наступление.

Судя по траектории движения его головы, конечной целью парня было уткнуться ей в грудь лицом. Люба не собиралась продолжать засыпать его риторическими вопросами, которые явно не смогли бы его вразумить. Она уже чуть было не занесла кулак для удара, как Джокер внезапно упал сам. Точнее, в этом ему помог подскочивший сзади Пашка.

— Да что я сделал?? — заорал Джокер, а потом вдруг принялся рыдать.

— Че это с ним? — спросила Люба у Марины, с которой они утром прыгали на батуте.

— Да его девушка недавно бросила. Он капец страдает.

— Светка, ты конченая сука! — обратился Джокер к своей бывшей, чей облик в тот момент, вероятно, возникт перед его пьяным взором. — Сука и падла! Еще на коленях передо мной будешь ползать! Умолять будешь, чтобы я тебя принял! Но я не приму! На хрена мне нужна тупая шлюха?!

Закончив свою пламенную речь, Джокер еще немного поплакал, а потом свернулся калачиком на траве и уснул. Другие парни отнесли его в дом, и дискотека продолжилась. Пашка подошел к Любе и крепко прижал ее к себе, а все остальные на них палились. В том числе и Жанка.

— Мовшин, какого хрена происходит? — прошипела Люба.

— Все просто: мы обнимаемся, Войнило.

— Я заметила. Но, кажется, утром мы договорились, что сегодня ты оставишь меня в покое.

Пашка и не думал выпускать ее из объятий. Какое-то время она пыталась вяло от него отбиваться (скорее для вида), но потом решила оставить все как есть. Ей нравилось, как он ее обнимает, и не хотела это прекращать.

— Тебе кажется. Я ни о чем с тобой не договаривался.

— Шел бы обнимал свою недалекую одноклассницу.

— Она была нужна мне только для того, чтобы ты позлилась. — Он уткнулся Любе в шею и вдохнул запах ее волос. — План сработал, так что теперь она мне без надобности. Кстати, ты так легко ведешься на провокации, что даже забавно.

Люба отпихнула его от себя.

— Слышь, пошел ты на хрен!

Пашка снова притянул ее к себе. Начал гладить по волосам, приговаривая:

— Тише-тише. Это ведь тоже была провокация. Ты у меня такая взрывная!

— А ты такой идиот!

— Я рад, что ты признала, что теперь ты — моя.

— Ты рад, потому что ты идиот. А я ничего не признавала.

— Но и не оспаривала.

— Но и не признавала.

Пашка в ответ лишь улыбнулся. Люба уткнулась носом ему в плечо и тоже улыбнулась. А потом она поймала на себе взгляд подруги. Та смотрела с немым укором и, словно чего-то ожидая.

— Ты же видишь, что он первый проявляет инициативу, — без слов, с помощью только лишь мимики лица обратилась к ней Люба. — Что я могу сделать??

— Ты бы могла его послать, ударить по яйцам, да что угодно! — так же молча, с помощью невербальных сигналов парировала Жанка.

— Если я это сделаю, то только сильнее его заведу. Он же бухой! Дай мне немного времени. Постараюсь его отвадить. Обещаю, Жаннет.

Жанка покачала головой и скрылась из вида.

Прошло около получаса, и Люба решила претворить свой план в жизнь. Сначала она попросила Пашку принести им выпить, а потом заставляла его пить больше и больше. Тот, благодаря Жанкиным стараниями, уже и так был основательно пьян, так что долго уговаривать его не пришлось. Спустя еще некоторое время он уже весьма нетвердо стоял на ногах.

«Почти готов, — подумала Люба, — осталось совсем чуть-чуть и можно передавать его в руки соблазнительницы Гусько».

Втайне девушка надеялась, что Пашка не согласится «помочь» Жанке, но решила не злиться на него при любом раскладе. В конце концов она сама подвела его к подобному шагу, и с ее стороны было бы совсем уж глупо предъявлять ему претензии.

«Будь что будет», — решила девушка и покрепче обняла Пашку, словно на прощание перед его ссылкой в Сибирь.

Глава 68

Люба поняла, что Пашку пора вести в дом, когда он во время танца навалился ей на плечи и свесил голову.

— Эй, — пихнула она его.

Парень тут же очнулся и снова принял вертикальное положение.

— Зачем ты меня спаивала, Любка? Теперь я бухой и хочу спать.

— Я тебя не спаивала. Ты сам напросился составить мне компанию, хотя я умоляла оставить меня в покое. А раз напросился, то не жалуйся. Не в одно же рыло мне бухать. Если хочешь спать, иди и спи. Как раз к ночи протрезвеешь и проснешься.

— Я-то проснусь, а вот ты наоборот пойдешь спать.

— И что? В последний раз что ли видимся?

— Нет, но я чувствую, что сегодня должен быть рядом.

— Мовшин, ты такую дичь несешь, когда бухой, — рассмеялась Люба. — Пойдем, провожу тебя до спальни. Или ты уснешь прямо на траве и обоссышься тут при всех.

— Никогда не ссался, а тут прям обоссусь.

— Обоссышься, Мовшин. Я прям чувствую.

— Слушай, а ты, походу, права, — призадумался Пашка. — Отведи меня до туалета. Это меня взбодрит.

Проводив его, Люба понеслась по коридору в поисках Жанки. Та обнаружилась на кухне вместе с еще тремя девчонками, ее соратницам по несчастью. Завидев гостью, те сразу умолкли, из чего она сделала простой вывод: до ее прихода они все дружно промывали ей кости.

— Жаннет, поди сюда, кое-что скажу. — Люба поманила пальцем подругу и, когда та вышла из кухни, сказала: — Когда Мовшин выйдет из туалета, ты уже должна быть наготове. Жди его у двери и принимай в свои горячие объятья. Дальше сама придумаешь, как его уломать. Я и так сделала что могла.

Жанка кинулась ей на шею.

— Спасибо, Любка! Я тебя обожаю!

— Ну все, хорош, ты мне всю щеку обслюнявила!

Оставив Жанку встречать свое женское счастье, Люба вернулась на улицу и снова пошла танцевать. Не успело доиграть два трека, как Пашка внезапно снова оказался возле нее. У него были мокрые волосы и футболка, что смотрелось безумно сексуально. А еще ему каким-то чудом удалось существенно протрезветь.

— Пришлось умыться под ледяным душем, — пояснил он. — Не мог же я реально пойти спать. Вы бы тут мне всю дачу к хренам спалили.

— До этого ты говорил, что не хочешь идти спать из-за меня.

— Да, но когда я умылся, то понял, что присматривать нужно не только за тобой, но и за дачей. Вы с ней находитесь в примерно равном приоритете. Не обессудь, Войнило, но пока что дача представляет для меня такую же ценность, что и ты.

— Смотрите, кого мы привели! — заорали две девчонки из Пашкиного класса. Под локти с обеих сторон они вели смущенного Эдика. Хотя обе так сильно шатались, что это скорее Эдик вел их, а не наоборот. За собой парень катил большой чемодан. — Это Эдичка!

«Господи, — подумалось Любе. — Он че, притащил с собой чемодан вещей? Сказочный идиот!»

Но, как оказалось, чемодан принадлежал Пашке, а внутри хранился надувной бассейн. Эдик нервно помахал Любе рукой. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке среди развлекающихся выпускников.

— Эдичка привез нам всем бассейн! — Заорали те же девчонки. — Все готовы к пенной вечеринке?

— Да!! — раздались довольные крики.

— А он вообще здесь че делает? — спросила Люба у Пашки.

— Бассейн привез.

— Спасибо, до этого я уже и так допетрила, — разозлилась девушка. — Кто попросил его привезти бассейн? Он же должен был зайти к тебе домой, попросить чемодан и потом приехать сюда. Вряд ли он сам такое придумал.

— Без понятия, кто его попросил. Может, твоя подруга, может, кто-то еще. Но разрешение на его визит спрашивала именно она.

— На фига Жанке Эдик??

— Я хэзэ, но какая разница? Тебе не все равно?

— Нет. Пойду найду ее и узнаю.

Пашка притянул Любу за руку.

— Да забей ты на Петрушина и Гусько, иди ко мне.

Люба прильнула к нему и обвила его шею руками. Вода с его волос капала ей на ресницы, заставляя забавно щуриться. Девушка и сама не понимала, почему так запросто идет у него на поводу и даже не сопротивляется. Ей захотелось его поцеловать и она сделала это прямо у всех на виду. Раздались удивленные возгласы. Кто-то даже начал аплодировать. Но Любе было плевать на чужую реакцию. Более того, она была готова влезть в драку, если кто-то посмеет сказать что-то против.

— А на фига ты согласился, чтоб он приехал? — спросила она, слегка отстранившись от Пашки, но все еще продолжая его целовать.

— Я вижу, ты совсем чокнутая. Целуешь меня, а думаешь о Петрушине?

— Фу, ну нет, — скривилась Люба. — Я просто не понимаю, на хрена ты согласился.

— Ради бассейна. Я же уже сказал.

— А что, больше некому было его привезти?

— Ну, либо мне самому ехать, либо никак. Брат отказался его везти, он там очень занят с Кариной. А тут как раз подвернулся Петрушин, которого так ждала твоя подруга. Не отказываться же мне. Сейчас пацаны найдут в гараже насос, надуем бассейн и устроим с тобой романтический вечер.

— Ага, и еще с половиной твоего класса. Охренеть романтика.

— Завтра днем уже все разъедутся. Но мы с тобой можем остаться, и тогда бассейн будет только наш.

— Я подумаю, — сказала Люба, а про себя уже решила, что точно останется.

«Выполню свое обещание Жанке, чтобы она не ныла, а завтра, когда все свалят, наверстаю упущенное», — решила девушка и решительно направилась к мини-холодильнику за спиртным для себя и Пашки.

Глава 69

Когда парни надули и наполнили бассейн, все начали раздеваться и затем гурьбой прыгать в воду. В итоге все, кто успел, кое-как уселись по периметру, кто-то плеснул в бассейн немного шампуня, и началась пенная вечеринка. «На минималках», как окрестила ее присутствующие. Те, кому места не хватило, просто сидели рядом на траве, кидались друг в друга пеной и периодически приносили остальным выпивку.

Эдик, который сидел на траве, не сводил с Любы и Пашки глаз. Ему было неприятно видеть, как кто-то другой обнимает ее за плечи, без спроса кладет руку на талию и щупает за задницу. Девушке было немного жалко беднягу, но она не считала нужным его успокаивать. В конце концов, это не она позвала его на вечеринку. Он знал, куда едет, и что его там может ожидать. Вряд ли Эдик думал, что такая девушка, как Люба, будет скоромно сидеть в сторонке, пока остальные девчонки вовсю веселятся и заигрывают с парнями. Он добровольно решил приехать туда, где его неизбежно ждали разочарования, так что сам виноват.

Жанки, частично виновной в приезде Эдика, нигде не было видно — вероятно, снова перебрала и уснула где-то в доме.

«Вот и славненько, — подумалось Любе. — Как раз успеет проснуться к тому времени, как я приведу ей Пашку».

— Мовшин, давай выпьем на брудершафт?

— В честь чего?

— Чего-то зарождающегося и светлого.

— Хочется поверить тебе, Войнило, но я не настолько пьян, чтобы не замечать, как ты меня спаиваешь.

— Офигеть, а тебя не проведешь! Ты прямо как Эркюль Пуаро! — Она всплеснула руками. — Конечно, блин, я тебя спаиваю! Потому что у меня сегодня перезагрузка, и я хочу разделить ее с тобой. А ты не ценишь, придурок. Пей давай.

— Только если перед каждым разом ты будешь произносить романтический тост.

— Ну тогда за любовь! — провозгласила девушка и скрестила с Пашкой руки.

Она тщательно следила, что и сколько он выпивает. Было необходимо добиться такой степени опьянения, при которой он либо вообще отрубится и проспит до утра, либо будет достаточно пьян, чтобы согласиться пойти в дом, но при этом не поведется на Жанкины мольбы с ней переспать. Половину своей порции Люба выливала в воду, чтобы не окосеть раньше Пашки. Когда его снова начало клонить в сон, она поняла, что время наконец пришло. Схватила его за руку и потащила в дом.

— Сейчас уложу тебя, поспишь немного, а через несколько часов разбужу.

— Возьми ключи от родительской спальни, — сказал Пашка. — Пойдем покажу, где они. — Он повел ее в гостиную и полез в ящик комода. — Вот здесь, в верхнем ящике. Сегодня ночью будешь спать там. Я реально щас отрублюсь, поэтому не смогу контролировать твое благополучие.

— Ты вообще о чем?

— Войнило, можешь просто пообещать, что пойдешь спать туда и запрешь дверь изнутри?

— Ладно, раз уж ты настаиваешь.

— Хорошо. Там ты будешь в безопасности. Второй ключ есть только у меня.

— А ты сам-то где будешь спать?

— Веди меня в нашу с Андрюхой комнату.

Уложив Пашку в кровать и убедившись, что тот спит без задних ног, Люба отправилась искать Жанку. Подруга спала на кухонном диванчике. Она лежала на боку, а ноги при этом стояли на полу.

— Эй, Жаннет, вставай давай. У нас мало времени.

— А? Что? — Жанка тут же вскочила с места. — Господи, уже что, утро??

— Успокойся — сейчас всего пять вечера.

— Тогда я еще немного посплю. Как напоишь Мовшина, разбуди меня, ладно?

— Он уже в говно. Спит в нашей комнате на моей кровати. Сходи прими душ, а потом ложись на соседнюю кровать и жди где-то час. Потом буди его и... Ну, дальше сама придумаешь.

— Хорошо, Любка, я поняла. Что б я без тебя делала!

— Ага. Беги давай.

Люба вернулась в бассейн, который после ухода Пашки наполовину опустел, и принялась нагонять упущенное. Ей как можно скорее хотелось напиться и лечь спать. Не только ради необходимой перезагрузки, но и потому, что ей вдруг стало ужасно грустно. Она не могла наверняка знать, как поведет себя Пашкин организм после часового сна. Он мог как отказать Жанке в ее просьбе, так и согласиться. И второй вариант вызывал у Любы бурю эмоций. Алкоголь был единственным средством, которое поможет ей быстрее уснуть и ни о чем больше не думать.

Глава 70

После ухода Пашки часть его одноклассниц переключилась на Петрушина, который одиноко сидел на траве неподалеку от бассейна. В руке он держал банку с коктейлем, но не пил, а только делал вид. Девчонки подсели к нему и вовсю начали заигрывать. Эдик краснел от смущения, но происходящее ему явно нравилось.

— Ты такой хорошенький, — шепнула ему на ухо одна из девчонок, — как сладкий пончик.

— Отстань от него, Ирка, — сказала другая. — Сегодняшней ночью он только мой!

— Да я не против и втроем, — захихикала Ирка. — Эдичка, ты как, согласен?

— Ох, — вздохнул Петрушин, — опять эти ваши женские шуточки... Знаю я такое.

— В каждой шутке лишь доля шутки, Эдичка. Если уж пробовать секс втроем, то только с таким сладким и милым парнем, как ты. Вот только думаю об этом и уже вся теку...

Эдик выглядел совершенно растерянным.

— Э-э, — проблеял он, — ну вы шутницы...

— Какие уж тут шутки... — Иркина рука плавно поползла по ноге Эдика вверх, к его шортам. — О-о, да я смотрю, ты почти готов к нашему ночному приключению... Крис, у него там рабочий аппарат!

— Сейчас протестируем... — Кристина тоже потянулась рукой к Эдику, но тот резво вскочил с места и переместился на бревно.

Ирка и Кристина рассмеялись. К ним присоединилась другая девушка.

— Бабы, вы совсем его напугали! — заявила она. — С ним же нужно нежнее, аккуратнее! Эдичка, он же как дорогое вино — его нельзя пить залпом.

Вскоре все три девушки уже сидели рядом с Петрушиным на бревне. Гладили его по спине, волосам и плечам, шептали ласковые слова, от чего Эдик совсем поплыл.

Люба уже успела вылезти из бассейна и теперь сидела в беседке, попивая настойку. Она стремительно пьянела, но даже в таком состоянии прекрасно понимала, чем был вызван столь неожиданный интерес девчонок к Петрушину. Очевидно, им просто хотелось какого-то веселья, а Эдик как раз представлял собой идеальную мишень для приколов. Он был чист, как лист бумаги, наивен, как новорожденный теленок — что может быть лучше? Люба видела, как снисходительно девчонки смотрят на бедолагу, как посмеиваются над ним, как планомерно спаивают в ожидании непредсказуемой реакции неподготовленного организма на алкоголь.

Слыша веселый девичий смех и наивно думая, что кто-то наконец оценил его чувство юмора, парень размяк, как хлебный мякиш, и принялся впечатлять красоток своим умением пить. Беда была в том, что он этого не умел и даже не подозревал, как может повести себя в состоянии опьянения. Люба навострила слух и вскоре уловила странные нотки в интонации Эдика. Тот начал говорить громче, перестал мямлить, а его высказывания становились все более резкими.

— Девочки, мне показалось, или он стал каким-то взволнованным? — с наигранной заботой поинтересовалась Ирка. — Эдичка, может быть, тебе уже хватит? Отдай тете стаканчик. Она протянула руку, чтобы забрать у парня пойло, но тот взял и выпил остатки залпом. По прикидкам Любы, в стакане было не меньше половины. — Ну ты силен, Эдуард! Настоящий боец!

— Мне насрать, — радостно завопил Эдик, швырнув стаканчик в траву, — могу бухать хоть всю ночь! Есть еще что-нибудь?

— Конечно, мой цыпленочек, сейчас принесем тебе еще. Девчонки, как думаете: водка или виски?

— Неси вискарь, — скомандовал парень, — водяра для лохов!

— Как скажешь, чемпион, — усмехнулась Кристина, — сейчас все будет.

— Нахрена вы его спаиваете? — не выдержала Люба. — Если он после вашего виски откинет тут копыта, че будете делать? Сразу все втроем дружно и загремите. — Девчонки переглянулись между собой и пожали плечами. Они боялись Любу, и та об этом знала. Она видела страх в их глазах. — Давайте, короче, заканчивайте с этим. А я пошла спать.

Она встала с места и, покачиваясь, направилась в сторону дома. С собой у нее была початая бутылка пива, которую планировалось прикончить в спальне Пашкиных родителей. По ее прикидкам, пиво, выпитое после крепкой настойки, как раз должно завершить миссию по перезагрузке. Она ляжет на огромную удобную кровать, провалится в беспамятство, а затем быстро уснет и проспит до самого утра.

***

Люба не помнила, как добралась до спальни, как открывала дверь и как уснула. Она открыла глаза, потому что что-то было не так. Сильно не так. В комнате стояла кромешная тьма.

«Значит, я проспала пару часов, не больше».

Голова совсем ничего не соображала, поэтому девушке потребовалось немало усилий даже на такой элементарный вывод. Она по-прежнему была пьяна и не совсем понимала, проснулась во сне или наяву. Нарастающая тревога пугала. Организм буквально кричал о том, что опасность совсем близко. Но что именно происходит, понять не удавалось.

— Здесь кто-то есть? — пробормотала Люба. — Кто здесь?

— Это я.

— Пашка?

— Да. Не волнуйся, все в порядке.

— Ладно, тогда я посплю.

Она мгновенно провалилась в сон, а затем снова проснулась. Ей по-прежнему было не понятно, сон это или нет. Как и в прошлый раз, вокруг ничего не было видно. Зато теперь девушка прекрасно слышала, что кто-то противно пыхтит прямо у нее над ухом. Затем пришли и другие ощущения — куда более неприятные.

— Какого хрена...

— Тише, Любочка, тише... — Голос был как будто незнакомый, но незнакомец никак не смог бы пробраться на дачу. — Ты такая... Я знал, что ты такая. Самая красивая. Я люблю тебя, Люба. Ох... Да, да... Вот так...

Люба предприняла попытку скинуть с себя пыхтящее тело, но не могла пошевелиться. Она была как дрожжевое тесто, которое можно месить, мять и раскатывать как угодно. Вскоре все закончилось. По ее прикидкам, пыхтение продолжалось не более пары минут, но это осознание не успокаивало. Ее изнасиловали. Воспользовались ее состоянием. Больно не было, но даже в полубреду девушка чувствовала себя грязной. Ей хотелось прикончить ублюдка на месте.

— Мовшин? Петрушин? — Люба силилась вспомнить, кто еще проявлял к ней повышенное внимание. — Джокер? Кто ты?

— Тебе же тоже понравилось. Я так легко вошел...

Первой мыслью девушки было, что это Петрушин. Вряд ли Мовшин стал бы ее насиловать. Зачем, если завтра они и так планировали остаться на даче вдвоем?

— Я убью тебя, мудак, клянусь, убью. Дай мне только протрезветь. Я тебя убью.

— Утром ты поймешь, что я только сделал тебе приятно, вот и все. Ты была не против. Спи, моя девочка.

Ублюдок, кем бы он ни был, приблизился к ней и поцеловал в губы.

Последним, что почувствовала Люба перед тем, как отключиться, был запах. Его было невозможно спутать с каким-то другим запахом. Хотя бы потому, что из всей компании только у Пашкиных предков имелись средства купить сынульке такой дорогой парфюм.

Глава 71

Луч света пробивался сквозь неплотно зашторенные окна. Люба нехотя открыла глаза. Ее мутило, голова раскалывалась, как будто накануне по затылку били кочергой, низ живота ныл от спазмов. Но все это было ничем по сравнению с ее моральным самочувствием.

Девушка до последнего надеялась, что случившееся ночью — просто дурацкий сон, но беглый взгляд под одеяло развеял все надежды. Она понеслась в ванную комнату, прилегающую к спальне, и залезла под душ. Ей хотелось смыть с себя всю грязь, избавиться ото всех посторонних молекул, которые оставил ублюдок Мовшин. Она плакала и терла кожу мочалкой, пока не появились ссадины.

Часы на телефоне показывали 6:15. Скорее всего, остальные еще спали. Тем лучше. Одевшись и наскоро вытерев мокрые волосы, девушка помчалась прочь из этого проклятого дома. Больше она сюда не вернется.

С помощью карты на мобильном приложении Любе кое-как удалось выбраться из коттеджного поселка, но, чтобы доехать до города на общественном транспорте, ей нужно было ждать больше часа. Еще не факт, что чертов автобус вообще приедет. Поэтому девушка встала на остановке и начала голосовать. Ей крупно повезло — через некоторое время остановилась машина, за рулем которой сидела женщина лет сорока. Та ехала мимо города, но согласилась довезти девушку до взъезда, откуда было всего полчаса ходьбы до бабушкиного дома.

Люба была уверена, что в родных стенах ей сразу станет легче, но все получилось с точностью наоборот. Ее изнасиловал парень, который начал искренне ей нравиться и которому она доверяла, матери было на нее плевать, бабушка по-прежнему считалась пропавшей без вести, а ближайшее будущее не сулило ничего хорошее. Меньшей проблемой был желудок, который выворачивало наизнанку. Люба понеслась в туалет и просидела там, пока в желудке не осталось ничего, чем можно было стошнить. Она вернулась в прихожую, достала телефон и обнаружила сообщение от Мовшина: «Доброе утро! Надеюсь, тебе хорошо спалось. Если нужна минералка или тазик, напиши. Я уже не сплю и могу подержать твои шикарные волосы».

Он либо не помнил, что сделал этой ночью, либо надеялся, что Люба сама ничего не вспомнит, ведь она была вдрызг пьяна. Девушка больше склонялась ко второму варианту. Уж очень подозрительным казалось сообщение. Как будто Мовшин раз десять редактировал его перед отправкой, чтобы текст выглядел максимально невинно.

— Чтоб ты сдох в мучениях, гнида, — пожелала ему вслух девушка и добавила все его контакты в черный список.

Так плохо ей не было никогда в жизни. Вся эта история с Романом Евгеньевичем и Златой показалась ей сущим пустяком. Даже исчезновение бабушки и то переносилось легче, ведь в душе по-прежнему теплилась надежда на ее возвращение. В целом, все было поправимо, а вот изнасилование уже никуда не денется. Его невозможно забыть или исправить. Теперь эта ночь навсегда останется частью Любиной биографии, и уже никто не вернет ей прежнюю себя. Сознавать это было невыносимо. Впервые в жизни девушке всерьез захотелось умереть.

Едва сдерживая рвущиеся из груди рыдания, она набрала номер матери. Та ответила почти мгновенно.

— Чего тебе?

— Мама... — зарыдала Люба. — Мамочка... мне так плохо... Я больше не могу. Не могу!

— Что случилось-то? Бабушка нашлась?

— Нет, ее все еще ищут. Дело не в ней. — Девушка громко всхлипнула. — Мам, можно я вернусь домой?

— А зачем ты мне тут нужна? Назови хотя бы одну причину, по которой я должна закрыть глаза на твое поведение и впустить тебя в квартиру.

— Мне очень плохо, мама. Пожалуйста.

— А мне, можно подумать, хорошо! У меня ж каждый день, как праздник, так по-твоему?? Я горбатилась всю жизнь, чтобы вырастить вас с Филиппом, света белого не видела, заработала себе кучу болячек, но тебе видите ли плохо, а мне, можно подумать — что коту масленица! Неблагодарная тварина, вот ты кто! Нет чтобы позвонить, спросить, мамочка, как ты там, все ли хорошо, не нужна ли помощь с братом? Дождешься от тебя, куда там! Ты у нас всегда думаешь только о себе, а мать нужна, только когда тебе самой что-то нужно. Выродила мразоту на свою голову...

Люба бросила трубку, легла на бабушкину кровать и таращилась в потолок пока не уснула.

Ее разбудил телефонный звонок. Не будь она такой сонной, то ни за что не стала бы брать трубку.

— Война, ты вообще где? — раздался голос Жанки. — Тебя тут все обыскались. Я уж думала, что-то случилось...

— Дома.

— В смысле дома? А зачем ты уехала??

— Захотела и уехала.

— Блин, ну мне-то ты можешь сказать, что случилось...

— Да ничего не случилось. — Люба старалась сохранять спокойный тон. — Просто проснулась и решила поехать домой. Надоела уже эта дача.

— А с Мовшина почему трубки не берешь? — с подозрением поинтересовалась подруга. — Он тебе обзвонился. Говорит, ты его в ЧС добавила. Я чего-то не знаю?

— Ну ты ж сама просила дать тебе дорогу. Вот я его и заблокировала.

— Да можешь разблокировать обратно. Все равно у нас с ним вчера ничего не вышло. А через час мы все разъедемся, так что мне так и так ниче не светит. — Жанка перешла на шепот. — Он ночью, когда проснулся, сразу свалил из комнаты. Я попыталась его задержать, но что толку — ему на меня по фиг, даже когда он бухой... Так и буду до пенсии ходить в целках...

— Мовшин — не лучший кандидат для этого, так что невелика потеря.

— Любка, блин, ты что-то явно не договариваешь! Я ж тебя знаю. Вы с ним посрались что ли? Или он вчера пошел к тебе, и у вас было? Можешь сказать как есть, какая уже разница...

— Да ничего не было. Я отрубилась и спала. Мовшина я вообще не видела. Думала, он с тобой.

— Ладно, а что мне ему сказать, если про тебя спросит? Он без тебя тут с самого утра ходит какой-то загруженный, ни с кем не говорит. Не пьет, байки не травит. Скучает, походу.

Люба прекрасно знала, чем было вызвано подобное настроение ублюдка. Он понял, что сделал, и теперь наверняка ссался, что на него заявят в полицию.

— Что хочешь, то и говори. Мне сейчас слишком хреново, чтобы обсуждать всяких мудаков. А они все мудаки, уж поверь мне.

— Так ты не будешь его удалять из ЧС?

— Не буду. Он меня за два дня на даче уже достаточно заколебал, чтобы меня от него окончательно отвернуло.

— Слушай, да он, походу, влюбился в тебя. Все это заметили, не только я. Повезло тебе, Любка.

— Ага, прям фартануло.

— Так и есть! У него был такой разнообразный выбор, а он смотрел только на тебя одну. Причем, и бухой и трезвый. Сколько мы с бабами не пытались его от тебя отвадить — толку ноль. Что это, если не любовь?

— А Петрушина ты на хрена позвала? — решила сменить тему Люба. Ей были отвратительны любые упоминания о Мовшине. — Он там не сдох за ночь?

— Ночью облевал весь коридор, сейчас ходит, согнувшись, но вроде живой. А позвала я его по пьяни. Прости, Любка. Я хотела, чтоб он отвлек тебя от Пашки.

— Каким это, интересно, образом?

— Да сама не знаю. Была такая мысль по пьяной лавочке, что, типа, Петрушин сможет мне помочь. Я ж так напилась вчера, что сразу отрубилась, как с ним поговорила. Вообще ничего не соображала.

— А он-то сам на фига поперся в такую даль? Ему какой интерес?

— Я ему просто сказала, что там ты полуголая ходишь, сиськами трясешь, и еще десять старшеклассниц в придачу. И что вам всем без него скучно. А этот лох и повелся. Думал, ему перепадет. Видела, в каких шортах он приехал? Это капец...

— Ладно, Жаннет, потом поговорим. У меня башка раскалывается.

Люба отключилась и продолжала просто лежать с открытыми глазами. В голове ее кружил хаос.

Глава 72

Когда на улице уже стемнело, девушка встала с кровати и вышла в прихожую. Ее волосы были спутаны и похожи на старую застиранную мочалку, но она и не думала приводить себя в порядок. Просто обулась и вышла из дома, едва понимая, зачем и куда идет. Ноги сами вывели ее к пятнадцатиэтажке, с общего балкона которой сиганула ее тетка.

Люба зашла в круглосуточный продуктовый, который располагался на углу дома, и купила бутылку водки. Продавщица даже не спросила паспорт — вероятно, выглядела Люба совсем уж паршиво.

— Эй, — окликнул ее один из трех парней, с которыми она столкнулась на выходе, — куда идешь такая нарядная?

Остальные двое заржали.

Люба развернулась к ним и, взглядом указав на бутылку в своей руке, мрачно проговорила:

— Собираюсь подняться на пятнадцатый этаж, нажраться там и спрыгнуть вниз.

— На фига? — растерялся парень.

— Сегодня прекрасный день, чтобы умереть.

***

Люба сделала всего пару глотков и с отвращением поставила бутылку на пол. Пить совершенно не хотелось, но она понимала, что в трезвом состоянии вряд ли сможет осуществить задуманное. Пока бутылка не опустеет хотя бы наполовину, о том, чтобы спрыгнуть вниз можно и не мечтать — не хватит духу. Чтобы не стошнило, девушка делала новый глоток раз в пять минут и ждала, когда алкоголь усвоится. А пока ждала, думала.

Она прекрасно понимала, что любые размышления в столь судьбоносный момент равнозначны сомнениям, а сомнения — отказу от главного замысла. Понимала, но продолжала напиваться. Все равно лучшего выхода из ситуации придумать не удавалось.

Если бы бабушка объявилась, была рядом, Люба нашла бы в себе силы идти дальше и справиться с демонами, которыми кишела ее душа. Но бабушки рядом не было. Возможно, ее уже нет в живых. Так какой смысл бороться? Ради чего?

— Чертов Шуйский был прав, — проговорила в темноту Люба, — я никому не нужна. Ни-ко-му. Даже своей матери. — Девушка свесилась с балкона и посмотрела вниз. — Интересно, а я точно умру? А то мать меня проклянет, если помимо сына-дебила на нее свалится еще и дочь, у которой не вышло выпилиться, и теперь она дышит через трубочку и ходит под себя.

Представив выражение лица матери, Люба расхохоталась. В это время кто-то схватил ее сзади.

— Пацаны, у нее уже истерика, вызывайте бригаду!

— Ща, ща, ща, Колян, мобилу найду, а ты ее держи пока, а то спрыгнет!

Люба увидела двух парней, которых встретила на выходе из магазина. Третий, по имени Колян, стоял сзади и держал ее руки у нее за спиной. Она не могла развернуться и поэтому не видела его лица, но наверняка это был тот тип, который подколол ее по поводу внешнего вида. Поняв, зачем они явились, девушка расхохоталась еще громче.

— Данилыч, возьми мою мобилу, — не выдержал Колян.

— Да ща, ща, ща... — Данилыч тщетно пытался вытащить телефон из переднего кармана джинсов. — Сука, хрен достанешь... А во, подцепил, ща, ща, ща...

Третий парень смиренно ждал развязки событий, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Даже в темноте было понятно, что все трое накурены вхлам.

Наконец Данилычу удалось победить карман и достать мобильник.

— Эй, погоди, — замотала головой Люба, — не надо никого вызывать! Я уже передумала прыгать. Не сегодня, пацаны, не сегодня.

— Ага, — раздался голос Коляна, — все так говорят. Щас же сиганешь моментально. А нам потом с этим жить.

— Так я звоню или че? — растерялся Данилыч.

— Не надо, — сказала Люба. — Один хрен мне что-то стремно прыгать.

— Честно?

— Честно.

Колян выпустил ее из захвата, и все трое встали у перил балкона, глядя в ночь.

— Курить есть?

— Ща найдем. — Данилыч дал девушке сигарету и любезно поднес зажигалку.

— Кстати, я Колян, — закуривая вслед за ней, представился тот самый шутник из магазина, а затем указал на своих спутников: — это Данилыч, а это Вова.

— Люба.

— Ты из-за чего прыгать-то хотела, Люба? Парень что ли бросил? Хочешь, мы ему печень отобьем, чтоб кровью харкал?

— Из-за парня я бы даже не подумала выпиливаться. Дело не в этом. Просто все резко пошло по одному месту. Вот вообще все. И жить мне, по сути, не для чего. Я бы смирилась с судьбой, если бы моя бабушка была со мной, но ее со мной нет. И я даже не знаю, есть ли она вообще.

— Это как так? — заинтересовался Данилыч. — Бабушка — она либо есть, либо ее нет. По-другому не бывает.

— Она пропала и до сих пор не нашлась. Поэтому я без понятия, жива ли она.

— Конечно, жива!

— Ага, вам легко говорить.

— Если твоя бабушка потерялась, значит, она точно так же жива, как и мертва, — изрек Колян. — Фифти-фифти. Ты не можешь прыгать с пятнарика до тех пор, пока наверняка не узнаешь, что ее больше нет. Это математически неправильно. Пятьдесят процентов — это прям до фига. Так-то у бабули приличные шансы быть живой.

— Да, — кивнул Данилыч, — послушай Коляна, Люба. Он фигни не скажет. У него в школе погоняло было «Академик».

— Ты представь, — продолжал Колян, — вот бабуля нашлась, приходит домой, а тебя нет. Что она подумает? Внучка обо мне забыла, раз даже не дождалась — вот что. Нехорошо получится.

Как ни странно, слова укуренных парней придали Любе уверенности.

— Знаете что, проводите-ка меня домой, — сказала она. — Завтра мне рано вставать.

Теперь она точно знала, ради чего ей еще стоит побыть в живых, даже если бабушка никогда не найдется. Впервые за долгое время у Любы появилась надежда, а вместе с ней и столь необходимый заряд продолжать воевать с этим неправильным миром.

Глава 73

В девять часов утра Люба уже подходила к гаражам короедов. Попытки поговорить с ними позже могли оказаться бессмысленными — обычно ближе к обеду парни уже ничего не соображали. У девушки не было времени ждать, пока они протрезвеют, поэтому она приехала к «открытию». Ей нужно было выяснить, не собирается ли кто-нибудь из короедов в Питер. Они часто мотались туда и все вместе, и по раздельности. Обычно целью их визитов были концерты таких же говнарей, как и они сами, где они выступали в роли зрителей. Но иногда, не чаще пары раз в году, другие, более успешные говнари приглашали короедов выступить у себя на разогреве. Люба рассчитывала, что ей повезет, и кто-нибудь из них подкинет ее до культурной столицы или хотя бы просто составит компанию в поездке на электричке.

Один из гаражей был открыт, и оттуда доносился плач. Внутри обнаружилась Анжелка. Она сидела на диване, пила квас и ревела.

— А где все? — спросила у нее Люба.

— Когда я пришла, здесь был только Леха, — всхлипывая, пояснила Анжелка. — Он ушел помогать кому-то с мотоциклом, скоро вернется.

— Понятно, тогда я подожду. А ты чего ревешь-то?

— Да меня Серый бросил... Мудак!

— Это как? Он же уже тебя бросал. Кажется, в апреле.

— Не, в апреле был другой Серый. Я уже про него и забыла.

— Ну и про этого, значит, скоро забудешь.

— Да он у меня денег занял, обещал вернуть. А вчера бросил меня и теперь говорит, что ничего не занимал. А я деньги у родаков сперла, чтоб ему дать. Хана мне, Любка. Мать меня вообще знать после этого не хочет.

— Знакомая история, — грустно хмыкнула Люба. — Моя меня — тоже. Даже домой не пускает.

— И что нам теперь делать? — Анжелка всхлипнула и снова разревелась.

— Поехали со мной в Питер.

— На какие шиши? У меня денег нет. Этот мудак все забрал, мне даже с родителями нечем рассчитаться.

— У меня есть немного. На хостел и шавуху хватит.

— Еще ж на проезд надо...

— Зачем? — удивилась Люба. — Бесплатно доедем. Все так делают. А, если подфартит, нас вообще короеды довезут.

— А они что, тоже едут?

— Я хэзэ. Вот, пришла, чтоб узнать. Так че, ты поедешь?

— Ну да. Мне тут все равно ловить нечего. Мамка пока не остынет, житья мне все равно не даст. А так, я свалю — она тут поволнуется, попереживает и потом с распростертыми объятьями меня встретит. Она у меня строгая, но отходчивая. А батя — подкаблучник, во всем ее слушает, так что тоже простит как миленький.

Любе хотелось верить, что ее мать тоже будет переживать и волноваться, но понимала, что та, скорее всего, вообще не заметит отсутствия дочери в городе. Такова была правда.

Вернулся басист короедов Леха, весь с ног до головы измазанный в мазуте. Он сказал, что в Питер никто из группы не собирается, потому что тачка вокалиста сейчас не на ходу, а на электричке им ехать «впадлу».

— А зачем тебе понадобилось в Питер, рыжая?

— Да так, хочу тетку свою навестить. Не видела ее лет семь-восемь.

— Родня — это хорошо, — одобрил Леха. — Если подождешь недельку, мы починим тачку и отвезем вас с Анжелкой.

— Не, — сказала Люба, — неделя — это слишком много. Мы поедем сегодня, на последней электричке. — Она обратилась к Анжелке: — Ты пока собирайся и ближе к девяти вечера подходи к дому моей бабули. Девятиэтажка возле рынка, второй подъезд, пятый этаж, квартира 75.

Анжелка достала мобильник.

— Дай хоть запишу, а то ж забуду. А почему мы едем на последней электричке?

— В целях экономии, — пояснила Люба. — Денег у нас не шибко много, а так, приедем ночью, перекантуемся пару часов в какой-нибудь хачатне — и вот уже и утро. Ты, главное, выспись как следует. Если хочешь, приходи ко мне раньше, постелю тебе.

— Да не, я попробую забежать домой, пока мать на работе. Отосплюсь до вечера, потом соберу кое-какие шмотки и сразу к тебе. Часам в восьми буду, нормально? Могу из дома жрачки захватить заодно.

— Отлично, — услышав о еде, обрадовалась Люба. — Тогда жду к восьми. Как раз поедим перед дорогой, а то у меня одни макароны.

***

В половину десятого девушки благополучно взобрались на перрон и сели в первую электричку. Впереди им предстояла одна пересадка. Доехав до нужной станции, они спрыгнули на рельсы и понеслись к лестнице, ведущей на другую платформу. На этот раз миновать турникеты не вышло, поскольку платформа была огорожена высоченным забором длиной в километр — по крайней мере, девушки не смогли разглядеть, где он кончается. Пришлось идти через вход, предназначенный для добропорядочных граждан. Люба уже успела попрощаться с тысячей рублей, но женщина-контролер дремала, откинувшись на спинку стула, что было равнозначно бесплатному проходу.

Когда девушки уже выходили на платформу, женщина внезапно очнулась и крикнула им вдогонку:

— Учтите, там каждые два часа контролеры ходят. Штраф — три тыщи.

— Учтем! — крикнула ей в ответ Люба.

Приехала электричка, девушки загрузились в пустой вагон и облегченно выдохнули.

— Люб, а почему мы не можем остановиться у твоей тети? — спросила Анжелка спустя полчаса пути.

— Потому что она сидит.

— Че, правда что ли??

— Ага. Убила своего мужа года четыре назад.

— А за что?

— Без понятия. Вот пойду ее навещать и узнаю.

— Может, у нее есть квартира?

— Может, но об этом я тоже ничего не знаю, поэтому остановимся мы в хостеле.

— Ну ладно.

Через какое-то время в дверях вагона показались обещанные контролеры — двое мужиков и тетка, похожая на тумбу. Люба и Анжела мигом дали деру в противоположную сторону и в итоге оказались перед закрытой дверью. Судя по возне по ту сторону, дверь кто-то держал специально.

— Эй, — заорала Люба и принялась дубасить по стеклу, — откройте, блин!!

— Да! — закивала Анжелка. — За нами контролеры гонятся!

Дверь распахнулась, и по ту сторону обнаружились трое парней лет двадцати с лишним на вид.

— Скоро остановка, — пояснили они. — Как двери откроются, бежим до третьего вагона.

Электричка остановилась, и вся толпа понеслась по перрону в третий вагон, а уже оттуда — в конец состава. По словам парней, которые представились Тохой, Олегом и Серегой, у этих контролеров уже закончилась смена, а других не будет до самого Питера. Ребята разместились в последнем вагоне, где помимо них находился всего один пассажир — пьяный мужичок, который дремал, закинув ногу на ногу и прислонив лицо к окну.

У Тохи, Олега и Сереги при себе имелось кое-какое бухло, и вскоре все, кроме Любы и мужичка, который и так уже был пьян, начали хмелеть.

— Кстати, Сергей — мое любимое имя, — блаженно пропела Анжелка, упираясь коленями в ноги Сереги. Затем она обратилась к Любе: — А ты чего не пьешь? Хорошая же компания вроде.

— Ну вот так, — уклончиво ответила Люба.

— Болеешь что ли? — спросил Тоха.

— Нет, просто не пью и все.

— Ты что, беременна?? — ужаснулась Анжелка.

— Нет, блин.

— Так а почему тогда не пьешь?

— Да отстаньте вы от человека, — встрял в беседу Олег, который, как подозревала Люба, положил на нее глаз. — Может, она на колесах каких сидит, и ей пока нельзя бухать.

Все успокоились и продолжили выпивать. Люба фиксировала, как с каждой минутой Анжелка становится все более лояльной к Сереге. Было ясно, к чему это все идет, и действительно — не прошло и десяти минут, как Анжелка схватила парня за руку и повела в тамбур. Вскоре к ним присоединился и Тоха, с появлением которого довольные Анжелкины выкрики стали еще довольнее.

— И жить торопится, и чувствовать спешит, — глядя в ту сторону, внезапно прокомментировал пьяный мужичок, после чего опять погрузился в сон.

— Во его вштырило! — то ли удивился, то ли восхитился Олег.

Люба понимала, что этот Олег очень рассчитывает на ее расположение и, вероятно, даже намеревается продолжить знакомство в противоположном тамбуре, поэтому не собиралась поддерживать беседу. Однако он не сдавался продолжал что-то говорить, пока не вернулись остальные.

— Я нашла нам хату! — радостно сообщила Анжелка, усевшись рядом. Выглядела она, как сытая кошка.

— Да уж, — хмыкнула Люба, — искусство дипломатии у тебя в крови. Че за хата хоть?

Анжелка пожала плечами.

— Хэзэ, я записала адрес и телефон — че еще надо-то?

— Ну ты интересная, капец... — Люба покачала головой и обратилась к Тохе с Серегой: — Чья хата?

— Хозяин — тип по кличке «Ортодонт», — пояснил Тоха. — У него в любой момент можно перекантоваться. Он всех пускает.

— А, ну теперь-то все понятно! — воскликнула Люба, но на ее сарказм никто не обратил внимания.

— Как удачно мы все познакомились, да? — разулыбалась Анжелка.

— Ага, заселиться в наркопритон — прямо фантастическая удача!

— Люб, да чего ты сразу негативишь? Наверняка ведь приличное место. Серый, скажи ей.

— Ну, — замялся Серега, — там разные люди бывают... но место приличное! На хмуром там никто не сидит.

— Класс! — вконец разозлилась Люба.

— Да не, девчонки, бояться нечего. У Ортодонта на хазе всегда все культурно, он следит за порядком. Влажная уборка, завтраки, литературные вечера — Питер все-таки.

— А почему его называют Ортодонтом? — заинтересовалась Анжелка. — Он птиц что ли любит?

— Каких, на хрен, птиц? — удивилась Люба.

— Всяких разных. На то он и ортодонт. Серый, он же любит птиц?

— Может быть, — задумался Серега, — у него вроде попугай есть.

— Точно есть, — подтвердил Тоха. — Какаду.

— Люб, вот видишь, зря ты волновалась! — обрадовалась Анжелка. — Человек птиц любит, значит, место точно приличное. Капец нам с тобой повезло, да?

Глава 74

Приехав в Петербург, Люба и Анжела попрощались с парнями и пешком отправились к дому Ортодонта. Путь предстоял неблизкий, но с погодой повезло — на улицах города было тепло и сухо.

Когда девушки добрались до блочной девятиэтажки, часы показывали полпятого утра.

— Блин, — заволновалась Анжелка, — интересно, а нас пустят в такое время? Мне бы душ принять...

— Ну, если не пустят, — сказала Люба, набирая код нужной квартиры на домофоне, — пойдем в хостел, хуле еще остается. — Но тут дверь неожиданно открылась — хозяин даже не удосужился спросить, кто пришел. — Вот видишь, впустили. Хотя, конечно, не нравится мне все это... Нормальные люди так сразу дверь кому попало не открывают, тем более в такое время.

Анжелка в ответ лишь пожала плечами.

Дверь девушкам открыл худой длинноволосый парень с козлиной бородкой, который представился Валентином. На нем была майка-алкоголичка и широкие цветастые штаны с мотней на уровне коленей.

— Заходите, располагайтесь, — сказал Валентин, указывая рукой в недра квартиры, — чувствуйте себя как дома.

Он ушел, а девушки опасливо переглянулись.

— Он даже не спросил, кто мы такие, — шепнула Анжелка.

— Вот-вот. Но зато он вроде бы трезвый. Да и вены чистые. Надеюсь, остальные, — Люба покосилась на десятки пар самой разномастной обуви, которая валялась в прихожей, — такие же.

В квартире было четыре комнаты и кухня, и в каждом помещении кто-то спал. Из ванной комнаты тоже доносился храп. Анжелка заглянула внутрь: там дрых какой-то жирный тип с сильно волосатым пузом, на котором засохла рвота. В туалете никто не спал, но стоял такой сильный запах, что вряд ли бы нашелся хотя бы один желающий там переночевать.

Однако самым загаженным помещением в квартире оказалась кухня. Некогда белоснежная эмаль плиты была покрыта многосантиметровым оранжево-коричневым слоем жира, остатков еды и чего-то еще. Раковина ломилась от грязной посуды (в том числе и пластиковой), бутылок и каких-то грязных тряпок. За кухонным столом спала женщина неопределенного возраста, сверху она была абсолютно голая.

На первый взгляд, явных торчков среди спящих не обнаружилось, но повсюду стояли бутылки из-под алкоголя, сильно пахло лекарствами и травкой.

— Уютненько, — резюмировала Люба, когда они с Анжелой закончили осмотр квартиры.

— Но здесь вроде как безопасно. Никто до сих пор на нас не напал и не изнасиловал.

— Тоже верно.

Посовещавшись, девушки вернулись в самую большую комнату, которая по сравнению с остальными помещениями казалась относительно чистой. В комнате не было обоев, поэтому кто-то разрисовал стены разными символами и надписями. Особо выделялись два слова, написанных большими зелеными буквами «Hare Krishna». Из телефона, лежащего на полу, доносилась, расслабляющая музыка, а рядом, на специальном коврике, расположился Валентин. Когда девушки зашли в комнату, он стоял на голове и согнутых в локте руках, а ноги его тянулись носками вверх. Глаза Валентина были закрыты. В углу на диване, обнявшись, спали две девушки, школьницы на вид, на лоджии сидели два парня и затягивались дымом из пластиковой бутылки, а на столе рядом с телевизором стояла большая клетка, накрытая одеялом. Анжелка подняла его край и заглянула внутрь.

— Любка, — шепнула она, — гляди, какаду!

— Вольдемар-р-р! — раздалось из клетки. — Вольдемар-р-р!

— Твою мать! — вскрикнула Анжелка и отпустила одеяло. — Говорящий, походу.

Никто из присутствующих не проснулся от шума, и девушки пошли на лоджию.

— Вы кто? — спросил один из парней, который при ближайшем рассмотрении оказался девушкой.

— Мы друзья Ортодонта, — сказала Люба в надежде, что второй парень не Ортодонт.

— А, — кивнула девушка, которая была похожа на парня. — Я Лука, а это, — она указала на своего соседа, — Миша. Но он уже почти спит. И я щас тоже пойду спать. А вы располагайтесь. Кстати, насвая не желаете?

— Попозже, — уклончиво ответила Люба, которая понятия не имела, как в подобном месте могут отреагировать на явный отказ от наркотиков.

— Ну ладно, тогда я пошел, — сказал Лука.

— А не подскажете, — спросила его Анжелка, — как здесь можно помыться?

— Сейчас никак. В ванне спит Олег. Его нельзя будить.

— Ясно, спасибо.

— Ну, я пошел. До завтра.

— Спокойной ночи!

Девушки остались наедине с Мишей, который дремал, прислонившись к стене.

— Любка, глянь, красивый такой...

— Кто?

— Ну Миша этот.

Люба присмотрелась к парню — и вправду, тот оказался довольно симпатичным. На лоджию заглянул Валентин.

— Вы как?

— Да вроде ничего.

— Насвая не хотите?

— Не сейчас, мы только с дороги.

— Понял. Если надумаете — обращайтесь.

— Валентин, — решила уточнить Анжелка, которая не сводила глаз с Миши, — а он под чем?

— Да он просто устал, — пояснил Валентин и потряс Мишу за плечо. — Эй, бро! Спишь?

Миша приоткрыл веки.

— Не.

— Вот видите, — обрадовался Валентин.

— А в бутылке что? — спросила Анжелка.

— Так гидрыч.

— А это сильно опасно?

— Для чего? — удивился Валентин.

— Ну для здоровья, для потенции.

— Наоборот полезно. Это ж не синтетика, а природное, экологически чистое. Для мозгов и потенции самое оно. Бро, как у тебя с потенцией?

Миша снова приоткрыл глаза и медленно поднял ладонь, сжатую в кулак.

— Все огонь!

— Вот видите, — снова обрадовался Валентин, а вместе с ним и Анжелка. — Вообще, здоровье стоит на трех китах: сон, свежий воздух и медитации. И есть еще три «не»: не есть мясо, не желать зла, и не употреблять синтетику.

— Да, — прокомментировала Люба, — здоровье, конечно, превыше всего.

— Это точно, — поддержал Валентин, не уловив даже толики сарказма. — Ладно, девчонки, мне пора собираться на работу.

— А где ты работаешь? — полюбопытствовала Анжелка.

— В стоматологии, — ответил Валентин.

— Обалдеть...

— В общем, если захотите чего, обращайтесь к Луке. Он и по здоровью проконсультирует, и скидку сделает, и покажет, как что работает.

— Спасибо, обязательно обратимся.

Валентин ушел, а Люба достала телефон и посмотрела на часы.

— Мне через полчаса выходить, ты со мной? — спросила она Анжелку, которая уже успела примоститься рядом с Мишей и положить голову ему на плечо.

— А ты куда?

— Заявление на свиданку с теткой писать. Я же говорила.

— А, точняк. Не, Люб, я че-то капец устала. Я лучше тут побуду, ладно?

— Ладно, но к этому Луке не подходи и ничего тут не принимай, поняла?

— Конечно! Ты ж меня знаешь, я чисто по винишку.

Люба пошла на кухню, кое-как умылась из-под крана, обтерлась влажными салфетками и попила воды из ладоней. За окном уже вовсю светило солнце, чьи лучи проникали в кухню через заляпанные стекла в виде тусклого мутноватого свечения. Вздохнув, девушка направилась к выходу. Ей предстоял тяжелый день.

Глава 75

До женской колонии Люба добралась к семи утра. Отстояла в очереди, написала заявление на длительное свидание с теткой и направилась к выходу. День в день заявления не одобряли, поэтому свидание должно было состояться только завтра.

Девушке категорически не нравилась идея возвращаться в квартиру Ортодонта, поэтому она решила прогуляться по городу. Ей дико хотелось есть, но в целях экономии, кафе и рестораны пришлось обходить стороной. Увидев палатку с шавермой и курицей-гриль, Люба воспрянула духом. Взяв себе шаверму XXL, она уселась на ближайшей лавочке и принялась за еду.

«На обратном пути нужно взять такую же для Анжелки», — подумала девушка и решила сразу же позвонить подруге, чтобы узнать, как дела.

— Любка, ты не представляешь, — восторженно начала та, — здесь так здорово, и ребята очень добрые и хорошие! Кто-то заказал две пиццы, так что я даже позавтракала. Шаверму можешь не покупать — тут у них, походу, полный пансион. — Слегка понизив голос, она добавила: — Все не так плохо, как нам показалось вначале. Олег, который спал в ванной, жарит оладьи. Прикинь, та голая тетка с кухни — его жена . Она моет посуду. Здесь вполне здоровая атмосфера!

— Ты со мной прогуляться по центру не хочешь, пока погода хорошая?

— Слушай, может, завтра? Помнишь тех двух телок, которые спали в зале? Они обе нацелились на Мишу. Не отлипают от него! Если я сейчас уйду, все пропало!

— Что пропало? Анжела, приди в себя, ты этого торчка знаешь пару часов.

— Миша — не торчок! Он только курит травку и все. Видела бы ты, сколько он карточных фокусов знает!

— Ладно, фиг с тобой, — сдалась Люба. — Тогда я пошляюсь немного и приду.

— Будь аккуратнее, целую!

Люба не шибко тяготела к архитектуре, поэтому прогулка наскучила ей уже через час. А еще оказалось, что от длительного хождения быстрее хочется есть, поэтому гулянку однозначно следовало заканчивать. Однако перспектива провести весь день в наркопритоне совсем не прельщала, поэтому Люба решила отсидеться на лавке в сквере. Там ей в голову пришла неплохая идея, как можно с пользой скоротать этот день.

Спустя некоторое время девушка добралась до модельного агентства, адрес которого нашла в интернете. По дороге она заглянула в бургерную, где немного привела себя в порядок: причесалась, собрала волосы в хвост и ярко накрасилась. Она знала, что такой образ визуально прибавит ей лет пять-семь, а то и больше. А когда тебе уже за двадцать, люди воспринимают тебя куда серьезнее, чем когда ты едва закончила девятый класс.

На входе в агентство находилась стойка ресепшен, за которой дежурили тетка лет сорока и молодая девица.

— Добрый день, — сказала Люба, обращаясь к той, что помоложе, — с кем я могу переговорить по поводу Романа Нестерова?

Обе сотрудницы обменялись взглядами, и Люба поняла, что они что-то знают.

— Здравствуйте, ни с кем, — ответила молоденькая, — мы уже давно с ним не сотрудничаем.

— Я в курсе. Но мне нужно увидеть его агента.

— А по какому вопросу?

Люба не стала ходить вокруг да около:

— Нестеров растлил мою пятнадцатилетнюю сестру, вот по какому. Хотим привлечь остальных потерпевших девушек, чтобы засадить подонка далеко и надолго.

— Вы не по адресу, — отрезала старшая сотрудница, снова обменявшись многозначительными взглядами с молодой девицей. — Здесь вы никаких потерпевших не найдете. Наше агентство разорвало контракт с Нестеровым в связи с конфликтом интересов. О растлении малолетних мы слышим впервые.

— Ага, как же, — повысила голос Люба. — Прям настолько впервые слышите, что обе аж все изъерзались на месте. Значит так: если вы сейчас же не свяжете меня с его агентом, я устрою тут такой скандал, что мало не покажется!

Губы той, что постарше, вытянулись в такую тонкую нить, что, казалось, вот-вот и вовсе пропадут с радаров. А молоденькая принялась суетливо рыться в ящиках, делая вид, что вся в работе. В этот момент дверь открылась, и перед взором всех присутствующих возникла толстая тетка. Тяжело отдышавшись, она положила мясистую пятерню (по кольцу на каждом пальце) на стойку и воззрилась на немую сцену между Любой и сотрудницами агентства.

— Если вы сейчас же не уйдете, — процедила старшая, — я вызову охрану.

— Ах, вот как! Ну окей, я ухожу, но учтите, — Люба обратилась к толстой посетительнице, — у них тут не агентство, а цитадель разврата! Мужики-модели насилуют несовершеннолетних девчонок, а эти, — она указала на сотрудниц, — их покрывают.

Тетка с кольцами выпучила глаза, старшая за стойкой позеленела, а Люба, более-менее удовлетворившись увиденным, покинула помещение. Она спустилась вниз, во двор-колодец, и закурила — делать нечего, придется возвращаться в притон ни с чем.

— Че, тоже не взяли? — раздался над ухом писклявый голосок. К Любе приближалась высокая и худая, как жердь, девчонка со слегка раскосыми глазами и лошадиной челюстью. — Ты на плюс сайз что ли записывалась?

— Ага, — кивнула Люба. — Туда.

— Так понятно, почему не взяли. Ты ж худая для них. А для стандартной модели, наоборот, ну, как сказать...

— Толстая, — подсказала Люба.

— Не, просто не вписываешься в формат. Тебе либо поправляться, либо худеть. Но лучше поправляться. Роста для стандартной манекенщицы не хватит.

— Ага, пойду щас закажу себе ведро крыльев и картошки-фри.

— Ясн... а мне скоро на другой кастинг. Подругу только дождусь. Она тоже не пройдет, чую. У этих сволочей же все по блату. Берут только «своих».

Любе надоело слушать пустую болтовню. Она выкинула сигарету в урну и уже направилась к арке на выход, как услышала стук каблуков позади себя. Стук стремительно приближался. Обернувшись, она увидела, что к ней несется молодая девица с ресепшн.

— Девушка, постойте!

Люба жестом указала ей в сторону арки и принялась ждать. Добежав до места, девица достала из сумочки вейп и затянулась.

— Слушай, тяжело дыша, — заговорила она, — мне через пару минут возвращаться надо, поэтому расскажу по-быстрому. В общем, эта мразь Нестеров трахался со мной и с моей подругой, когда нам еще не было восемнадцати. Все происходило по желанию, но потом он очень хреново с нами обошелся, как будто мы какие-то мелкие шлюшки, а он тут вообще не при делах. После этого у подруги развилась булимия — сейчас лечится в дневном стационаре — а у меня была попытка суицида. Там долгая история, но суть ты уловила. Короче, если надо, мы готовы выступить в суде. Поддержим твою сестру и мудло заодно засадим. Это раньше нам было стыдно, мы с ней думали, что какие-то не такие... Что мы грязные, недостойные... Но, когда нас обеих направили на собрания жертв насилия, в сознании прям прояснилось. Это не мы не такие, это он больной ублюдок. Воспользовался нашей подростковой влюбленностью, напоил и... короче, мразь. И твоя сестра тоже это поймет. Она не виновата. Ни в чем. — Девица наскоро накалякала на листочке пару номеров и протянула Любе. — На вот, звони в любое время. А мне пора идти, иначе эта сука взбесится. И больше сюда не приходи — все равно никто ничего не скажет. Репутация, сама понимаешь...

— Спасибо, — только и смогла сказать ошарашенная Люба.

— Да пока не за что. Меня, если что, Дианой зовут.

— Люба.

— Буду ждать звонка, Люба! Мы, девушки, должны держаться вместе, а не воевать друг с другом. Только так можно победить. Только так.

Диана улыбнулась и помахала на прощание рукой, а Люба еще долго не могла сдвинуться с места.

Глава 76

Дверь в квартиру Ортодонта была не заперта, и Люба беспрепятственно вошла внутрь. С порога она почуяла самые разные запахи, каждый из которых был так или иначе связан с наркотиками. Не то чтобы она слишком хорошо в этом разбиралась, но явно пахло чем-то противозаконным. Зайдя в зал, девушка закашлялась: из-за дыма ничего не было видно. Создавалось ощущение, что она попала в какую-то дурацкую комедию про американское гетто.

Слегка разогнав травяную дымку руками, Люба заметила, что все присутствующие курят что-то свое. Олег, который прошлой ночью спал в ванне, и полуголая тетка с кухни, курили бонг; Миша, Лука и еще двое парней предпочли старую-добрую пластиковую бутылку, коих в их распоряжении имелось сразу несколько; какой-то лысый мужик с рыжей бородой и короткостриженная девушка с розовыми волосами и пирсингом в губе и носу затягивались на балконе курительной смесью из кальяна.

Присутствующие были так преисполнены атмосферой всеобщего расслабления, что совсем не обратили внимания на гостью. Люба подошла к Мише с Лукой, которые вместе с еще двумя парнями расположились на разложенном вширь диване.

— Эй, вы Анжелу не видели?

— Так вот же она. — Миша указал на комок, замотанный в покрывало. — Спит.

— Вы че, ее накурили? — рассвирепела Люба.

— Релакс, — сказал Лука, — она просто устала. Мы здесь никого не накуриваем, все происходит на добровольной основе. У нас тут приличное место.

— Ага, где-то я уже это слышала. — Люба начала тормошить покрывало, в которое была замотана Анжелка. Оттуда раздался слабый стон, и вскоре из недр покрывала высунулась всклокоченная голова подруги. — Ты что-то курила?? Говори давай.

— Люб, да я просто спала. Сходила в душ, а потом меня разморило. — Анжелка приняла сидячее положение и обняла Мишу за плечи. — Милый, знакомься, это та самая Люба, благодаря которой мы с тобой встретились. — Девушка смачно поцеловала его в щеку и потерлась носом.

Люба скривилась от этого зрелища, но про себя она отметила, что подруга абсолютно трезва. Похоже, действительно просто уснула. Это обнадеживало.

— Замороченная она какая-то, груженая, — отозвался Миша, сканируя гостью. — Не на позитиве, короче.

— Зато ты, я смотрю, на позитиве, — огрызнулась Люба.

— Мы тут ваще всегда на чиле, на расслабоне. Эй, — Миша пощелкал в воздухе пальцами, — жизнь коротка! У тебя нет времени на загоны и напряги. Бери от жизни все!

Любе страсть как захотелось втащить обкуренному идиоту, но Анжелка, видимо, почуяв опасность, решила разрядить атмосферу.

— Тихо, любимый, у Любы вообще-то жизнь реально не сахар, — заявила она. — У нее парень недавно чуть не умер, а еще бабушка пропала, и тетя в тюрьме сидит. За убийство!

— Ага, — подтвердила Люба, сканируя Мишу. Тот сразу съежился под ее взглядом и опустил глаза. — Наследственность у меня и правда не очень.

— Насвая не желаешь? — спросил Лука.

Люба поморщилась.

— А в этой квартире есть место, где никто ничего не курит?

— Иди на кухню. Там сейчас только Дуремар.

— Дуремар, блин? Очередной нарик?

— Здесь у нас собирается только Питерская интеллигенция, — обиделся Лука. — Нариков мы даже на порог не пускаем.

— А почему тогда вы этого интеллигента с кухни называете Дуремаром??

— Это из книжки про Буратино и золотой ключик! Читать надо больше!

— Короче, все понятно, — отмахнулась Люба и таки направилась в кухню. Воздуха хуже, чем в зале, там уж точно не будет. Это просто невозможно.

Кухонная дверь была закрыта. Люба нажала на ручку, заглянула внутрь и вздохнула с облегчением. У плиты стоял вполне приличный на вид парень и что-то помешивал в небольшой кастрюльке. В воздухе стоял грибной аромат.

— Ну слава богу! — сказала девушка. — Хоть кто-то здесь не накуренный. Кстати, я Люба.

— Очень приятно, а я Игорь.

— Че готовишь? — Люба заглянула в кастрюльку. — На грибной суп не особо похоже. — Внезапно ее озарило, и она всплеснула руками. — Да, твою ж мать! А ведь с виду приличный парень!

— Не только с виду, — обиделся Игорь.

— А это тогда, на хрен, что? — Девушка указала на грибное варево.

— Так грибы. Чистая органика. Никакой химозы.

— Ага, придурки из большой комнаты тоже так говорят. А на деле — нарики чистой воды.

— Тут я согласен, — спокойно кивнул Игорь. — Они курят травку, а туда неизвестно что намешано. Если б они сами ее выращивали, тогда да, спору нет, органика. Но они ж покупают с рук...

— А ты эти грибы, типа, сам собирал?

— Конечно, а как же. На дачном участке у дедушки растут. Я их даже сам удобряю.

— Круто, но это ж явно не опята. Щас нажрешься их и как пойдешь смотреть на стены и ржать, как полоумный!

— Я не употребляю их с этими целями. Я сушу их по осени, а потом варю отвар. Очень помогает сконцентрироваться перед экзаменами. Мой личный рецепт, абсолютно безопасный для организма.

Люба скептически покачала головой.

— Ладно, хрен с тобой. Здесь всяко лучше, чем в зале. Надеюсь, от запаха дедулиных грибов мне ничего не сделается?

— Ну я же в норме, — успокоил Игорь. — А я тут уже часа два стою. Значит, и с тобой все будет в порядке.

— Что-то ты чересчур спокоен. Открою я, пожалуй, окошко. Еще не хватало стать такой же безразличной к происходящему и потерять бдительность.

— Я всегда такой. Но окно можно и открыть — душновато тут.

Девушка открыла окно и встала, положив руки на подоконник.

— Кстати, а где Ортодонт?

— Не знаю, на работе, наверное. Тебе чаю сделать?

— Только без грибов.

— Обычный молочный улун.

— Звучит так, как будто после чаепития меня увезут на неотложке с передозом.

— Это просто чай. Из магазина.

— Из магазина для наркоманов?

— Из «Пятерочки».

— Да ладно, Игорек, я же шуткую. Заваривай свой улук. Кстати, раз ты здесь самый адекватный, не подскажешь, в какой комнате безопаснее всего переночевать, чтоб ненароком не сторчаться во сне?

Глава 77

В помещение для свиданий людей запустили в 9:15 утра. Комната была большая и светлая. В ряд стояли столы, с виду напоминающие обыкновенные школьные парты, а вместо стульев предлагались деревянные скамьи.

Люба понятия не имела, как выглядит ее тетка — она ее почти не помнила — поэтому принялась озираться по сторонам в поисках хотя бы сколько-то знакомого лица. Однако толку от этого было немного: теперь ей начали казаться знакомыми почти все женщины, которых она знать не знала.

— Да блин! — выругалась Люба и тут услышала голос откуда-то слева. Очевидно, это была ее тетя Катя

— Племяшка! — орала тетка. — Дуй сюда, время не резиновое!

Девушка добралась до нужного стола и сначала хотела было сесть напротив тетки, но потом подумала, что не лишним будет обняться — все-таки родные люди.

— О, какая кобылица вымахала! — радовалась тетя Катя, рассматривая племянницу. — Вся в меня. Красивая, дородная, таз широкий, а волосы-то, волосы! Ну Любка, ну краса!

Сама тетка была примерно ростом с Любу, но более жилистая — ни грамма лишнего веса. Сильные руки, довольно грубый голос, черные волосы (наверняка крашеные), собранные в короткий хвост, глубокие морщины на лбу и проницательный взгляд. Становилось ясно, что с этой женщиной шутки плохи. Впрочем, на племянницу она взирала с теплотой.

— Теть Кать, ты извини, что я с пустыми руками. Я, когда заяву на свиданку писала, мне сказали, что передачки нужно приносить отдельно, и там почти ни хрена нельзя.

— Какая я тебе тетя, обалдела? Для тебя я просто Катя или Катюха. Усекла? — Тетка весело подмигнула и обнажила ряд зубов, некоторые из которых были золотого, а некоторые — металлического цвета. — И за подогрев не волнуйся, у нас тут все есть. Раз в неделю заказываем доставку.

— В смысле? — удивилась Люба. — Прям доставку? Типа, как Яндекс Еда?

— За Яндекс Еду не знаю. У нас тут своя контора. Единая федеральная сеть доставки для заключенных.

— А как вы заказываете-то? Вам что, разрешают звонить?

Тетка расхохоталась гортанным, хрипловатым смехом.

— У нас и выход в сеть есть, и мобила. Мы ж тут не совсем дремучие, стараемся поспевать за прогрессом. Правда, сейчас у нас всего два аппарата на семерых, но ничего, пока держимся. Заходим на сайт и заказываем. А что заказать не можем — добываем. В общем, крутимся, как можем.

— Тебе сколько сидеть осталось?

— Два года и четыре месяца, но, надеюсь, скостят, и выйду по УДО. Через 52 дня уже можно будет намалевать прошение. Я бы уже давно получила досрочку, но пару лет назад фаршманулась малеха. — Тетка выругалась полушепотом и покачала головой. — Ладно, ты мне расскажи, как там матушка, как Тамарка?

Тетка уже много лет никак не общалась и никак не контактировала с бабушкой и сестрой. В свое время она сама приняла такое решение. Капитолина Никаноровна вечно обвиняла ее во всех грехах, приводя в пример среднюю сестру, никогда не интересовалась ее жизнью и даже не приехала на свадьбу. А с сестрой у тетки были нелады с самого детства — они никогда не дружили.

Люба принялась рассказывать о жизни семьи, опуская некоторые подробности. Тетке ни к чему было знать, что бабушка пропала без вести. Что бы между ними ни произошло, они все равно оставались матерью и дочерью. Ни одна дочь не сможет спокойно спать, зная, что ее мать попала в беду или вовсе погибла. Поэтому Люба говорила о бабушке только в настоящем времени. Также не забыла упомянуть о Хряке, Филиппе, ссоре с матерью и о бабушкиной склонности к накопительству. Тетка внимательно слушала, хмурилась, хмыкала, но не перебивала.

— Я думаю, она начала собирать хлам по помойкам только из-за гибели дочери, — вздохнула Люба, подытожив рассказ. — Собственно поэтому я и приехала. Мне нужна твоя помощь, Кать. От моей матери хрен чего дождешься, сама знаешь. Она как будто что-то знает, но молчит... В общем, если вкратце, то мне кровь из носа нужно отыскать последний теткин дневник, чтобы бабушка могла спокойно жить дальше. Ей нужна конкретика, правда. Пускай даже самая ужасная. После этого ей станет легче, я точно знаю. Она уже давно смирилась с тем, что ее драгоценной Любочки больше нет, и теперь неизвестность — единственное, что продолжает отравлять ей жизнь.

— Я гляжу, моя мать относится к тебе прямо как к ней, — задумчиво произнесла тетка. — К Любке-покойнице. Гораздо лучше, чем относилась ко мне с Томкой. Поэтому ты так о ней печешься?

— Не знаю, — призналась девушка. — Наверное. Бабушка — единственный человек, который просто радуется мне и не просит ничего взамен. И мне все равно, почему она радуется. Из-за того, что меня назвали, как тетку, или по другой причине — плевать. Я просто ее люблю и не могу видеть, как днем она заваливает себя хламом с помойки, а ночью плачет от горя.

— Ладно, — сказала тетя Катя, стукнув ладонями по столу. — Помогу чем смогу, но сначала мне нужно все обмозговать, покубатурить. Прямо вот так, сходу, я тебе не скажу, куда Любка могла зашкерить свой дневник... Ты уверена, что он вообще был?

— Уверена, — ответила Люба, не вдаваясь в подробности.

— Хорошо, — кивнула тетка и задумчиво сдвинула брови к переносице.

Молчание затянулось, и девушка начала ерзать на месте, нетерпеливо поглядывая на родственницу. Было ясно как день — тетка ничего толком не знает.

— Любка, не елозь, а, — не выдержала та. — Весь головняк в том, что шестнадцать лет назад я делами семьи не интересовалась. Мой тогдашний хахаль открыл шиномонтажку на выезде из города, и мы ишачили как могли: прокалывали шины, демонтировали колеса, ночами делали кривой сход-развал, и так, всяко-разно по мелочи... А после того, как с сеструхой случилось горе, меня занесло в Петербург. Тут я и обосновалась. Ох, Любка-Любка... — Тетка покачала головой, и в ее глазах заблестели слезы, которые она тут же утерла рукавом. — Я знала, что сестра связалась с этими фуфлыжниками-сектантами, но она всегда была не от мира сего. Не нашла бы секту, так ввязялась бы во что-то другое. Вообще, девка она была хорошая, добрая. Даже талантливая. На пианино вон брынчала без конца и края. Но вот умом она была слабовата, прости господи. Твоя мать манипулировала ей как хотела, хотя сама еще пешком под шконку ходила... Но Тамарка — тоже не сказать, что шибко умная. Красивая — да, хитровыдуманная — да. Но не умная. Короче говоря, из нашей троицы твоя мать — красивая, я — умная, а Любка — добрая. Из-за своей доброты и скудного ума наша Любка и велась на всякое... Когда она попала к сектантам, я даже не удивилась.

— А ты знала, что моя мать тоже там ошивалась? Я до сих пор без понятия, какова была ее конечная цель, но в бредни этого Богдана она точно не верила. Такое ощущение, что она просто хотела отбить его у сестры. Но зачем — не понятно. Он ей чуть ли не в деды годился...

— С твоей матерью как раз все понятно, — заявила тетя Катя. — Тоже не семи пядей во лбу девка. Это же культ, понимаешь, секта... Туда все шли, чтобы им нассали в уши, а твоя мать пришла уже с полным баком. Там и до того уже было нассано под завязку, понимаешь? И если в той секте все поклонялись хрен пойми кому, то Тамарка с малых лет поклонялась штанам. Идея фикс — охомутать какого-нибудь фраера, а еще лучше — выйти за него замуж. Она видела в замужестве главный смысл жизни. Была готова по головам пойти, лишь бы получить свое. Она и сейчас такая, я уверена, уж не обессудь, племяшка. — Тетка взяла Любу за руку и слегка пожала, как бы извиняясь. — И дались Тамарке эти мужики? Я вот своего порешила и не жалею. Помню, в ментовку отзвонилась, сижу, курю на кухне, а в коридоре — кровищи море и ноги Генкины виднеются. Он подрыгался минут пять, похрипел кропалюху, а потом притих. Помер, гад. И, знаешь, Любка, сразу такая благодать на душе! Сижу, думаю: как откинусь — одним балластом меньше, вернусь в пустую хату.

— О, я ж все спросить хотела: а за что ты его убила-то?

— За речью не следил черт, взял манеру настроение мне портить. В тот вечер явился с работы и как пошел орать: то не сделала, это не так, здесь не эдак, и вся я у него такая-растакая, дубина стоеросовая, и ноги у меня коротки, и толку от меня нет. А я сижу, плачу, а про себя думаю, мол на какой хрен все это терплю. Гляжу — сажало на столе, ножик кухонный в смысле. Капусту им шинковала на щи до Генкиного прихода. Беру я ножик, иду в коридор, вижу Генку, а дальше все как-то само завертелось. Помню только последний удар — всадила ему острие под почки по самую рукоять. Он уже мордой вниз лежал, корчился. Я ножик вытерла и пошла щи доваривать. А как доварила, села перекурить и заодно мусоров вызвала. До сих пор не жалею, что прибила эту вошь, веришь?

— Верю, — без сомнения выпалила Люба, представив, что проделывает то же самое с Мовшиным. — Еще как верю. Если прибила, значит, заслужил.

Тетка улыбнулась.

— Вижу, девка ты умная, толковая. Вылитая я в молодости. Но в тебе, как и во мне, есть в тебе резкость. Ее убирай. Не то чтобы насовсем, но немного все же попусти. Иначе тебя как миленькую примут, а на зоне год за три идет, тебе сюда не надо. Я не жалею, что с Генкой так вышло, схлопотал он за дело. Жалею только о том, что все вышло сгоряча. Вот если бы я подошла к делу с умом, сейчас бы здесь не сидела. Ты, племяшка, отучись, освой профессию. А потом жизнь устраивай. И за мужиков, как Тамарка, не цепляйся, голову не теряй. Пускай они за тебя цепляются, поняла?

— Поняла.

— Вот и молодец. А сюда больше не мотайся, нечего тебе тут делать. Вот как откинусь, тогда и пообщаемся. Если поступать надумаешь, переедешь ко мне. И будет у тебя достойная жизнь, не чета нашей с сестрами. Любка-то, не будь она такой дурой, могла бы и по сей день брынчать на своем пианино. И чего ей спокойно не сиделось?

— Мне вот тоже охренеть как интересно...

Тетка поднялась со скамьи и жестом приманила Любу к себе. Они снова обнялись, а потом женщина сказала:

— Пианино. Любкино пианино еще на месте?

— Ну да, стоит. Ты думаешь, что...

— Предполагаю. Ты там пошурши, в инструменте-то. Если она и могла куда заныкать свой дневник, то только в пианино, будь оно неладно.

Глава 78

Вечером того же дня Люба уже была в родном городе. Она практически бежала от станции до бабушкиного дома, а, оказавшись перед подъездом, с надеждой вглядывалась в окна: не приоткрыта ли форточка, не стоят ли горшки с цветами как-то по-другому. Увы, окна были закрыты, а цветы находились на своих местах.

В квартире стоял затхлый запах, и Люба первым делом распахнула все окна. Она жутко устала, потому что предыдущей ночью ей удалось поспать чисто символически, от силы полтора часа, и то с перерывами. Несмотря на то, что Дуремар и Анжелка уверяли, что у Ортодонта безопасно, Люба все равно боялась крепко уснуть. После того, что с ней сделал Мовшин, она подозревала, что еще долго будет панически бояться ночей, если на той же жилплощади есть хотя бы один парень.

Люба приняла душ, расстелила кровать и легла. Ей просто необходимо было выспаться перед тем, как начать поиски последнего дневника. Девушка очень надеялась, что теть Катя права, и тот действительно запрятан где-то в пианино. Но если она начнет искать его прямо сейчас, и поиски ни к чему не приведут, то у нее начнется настоящая истерика. Люба знала это наверняка и потому решила перетерпеть до завтра, чтобы в случае чего принять поражение на свежую голову.

Перед сном она позвонила Анжелке и сообщила, что добралась без происшествий.

— Эх, — вздохнула та, — зря ты не захотела остаться... Сегодня столько симпатичных парней заходило!

— Ты там поаккуратнее с этими парнями, — предостерегла Люба. — Не ведись на уговоры, ничего не принимай. И с этим вечно обдолбанным Мишей и его подружкой Лукой будь поосторожнее. Мутные они какие-то.

— Ты не понимаешь, Люб... Квартира Ортодонта — единственное место, где меня понимают и ценят. Если мне становится грустно, меня сразу начинают успокаивать, заваривают чай, укрывают теплым пледом. Жена Олега Валя принесла мне одежды, у нее мать возит из Турции и Китая. Меня тут кормят, заставляют улыбаться, а еще я почти не пью. Здесь мне даже не хочется выпить, потому что я чувствую себя счастливой. А Миша хоть и покуривает травку, но он очень добрый. Хочет меня со своей мамой познакомить, уговаривает переехать к нему. У него семья неплохо живет, они там все из цирковой династии, артисты. И мне правда жалко, что тебе здесь не понравилось. С этими людьми ты бы тоже могла стать счастливее и жить на вечном чиле и расслабоне, как любят говорить Лука с Мишей. Это правда классно.

Жизнь на чиле и расслабоне была явно не для Любы. Она поняла это, как только переступила порог той квартиры. Но Ортодонт и его сожители все же оказали на нее значительное влияние, сумели за столь короткий срок заставить полностью пересмотреть взгляды на жизнь. Благодаря им она осознала, как важно брать ответственность за происходящее, не пускать все на самотек, не позволять обстоятельствам определять весь твой дальнейший путь. Да, в ее жизни сейчас не лучший период: ее изнасиловал парень, который ей нравился и которому она доверяла, родная мать не желает ее видеть, а бабушка — не известно жива или нет. Все шло под откос, и самое простое, что Люба могла сделать в этой ситуации — это опустить руки и позволить течению унести себя в неизвестном направлении. Смирившись с безнадегой, воцарившейся у нее в душе, она бы вполне могла оставить все надежды на лучшее. И тогда ей бы ничто не помешало остаться у Ортодонта, закрутить роман с каким-нибудь торчком и каждый день радоваться, что больше не приходится принимать никаких решений, не нужно бороться за достойное будущее и нести ответственность за свою жизнь. Но Люба четко осознала, что ей отвратительна даже сама мысль о таких перспективах. Нет, это все не для нее. Она обязательно выпутается, оттолкнется от дна и выплывет наверх, к солнцу. У нее все еще есть самое главное — она сама, а значит, найдутся и силы бороться, чтобы не растерять свою личность в этом бесконечном хаосе.

***

Проснувшись рано утром, Люба обнаружила семь неотвеченных вызовов. И снова звонили с разных номеров. Она знала, что это Мовшин, потому как ее мессенджеры периодически атаковались однотипными сообщениями, начинающимися со слов: «Люба, я реально не понимаю, что сделал не так...»

Дальше она никогда не читала, просто удаляла сообщение и сразу заносила номер отправителя в черный список. И в этот раз девушка, не задумываясь, заблокировала все звонившие номера. Потом поднялась с кровати и решила прогуляться до ближайшего магазина. Ей ужасно хотелось есть, а дома из еды оставалась лишь пачка давно просроченных макарон.

«Если уж теперь я живу одна и сама себе хозяйка, — размышляла Люба, шагая вдоль рядов с продуктами, — то пора бы начать питаться, как взрослый человек. У меня должно быть первое, второе и, по-хорошему, компот, но без него я уж как-нибудь обойдусь. Сварю простой суп, запеку в духовке мясо с картошкой, а еще сделаю овощной салат».

Она никогда не тяготела к готовке, но взрослая жизнь предполагала, что иногда придется сталкиваться с вещами, которые просто нужно сделать и все тут. Поэтому девушка смиренно принялась складывать в тележку только «взрослые» продукты, принципиально игнорируя чипсы, газировку и шоколадки.

В итоге она истратила что-то около трех тысяч и поначалу очень расстроилась. Но по дороге домой прикинула в уме, что купленной еды может хватить на пару недель, а, выбери она бухло и чипсы, денег бы ушло немало, а хватило — всего-то до сегодняшнего вечера.

Подходя к лифту, Люба заметила, что почтовый ящик переполнен. «А что, если там весточка от бабушки?» — пронеслась мысль. Поставив пакеты на пол, девушка вытащила все содержимое ящика, закинула к продуктам и дрожащим пальцем нажала на кнопку вызова лифта. Ее сердце билось так часто, что его было слышно — среди почтовой макулатуры, счетов, рекламы и газет оказался белый запечатанный конверт без указания адресата.

Глава 79

Письмо оказалось вовсе не от бабушки, а от Мовшина. Любино разочарование было столь велико, что она чуть не разорвала чертов листок на мелкие кусочки. Остановило ее только любопытство, которое оказалось сильнее гнева. Письмо было написано вручную, а не напечатано на компьютере, а значит, заслуживает хотя бы прочтения.

Лист А4 был исписан с двух сторон.

— Вот это исповедь, — пробормотала Люба. — Как будто этим можно все исправить...

Вздохнув, она присела у окна и начала читать.

Я примерно догадываюсь, что произошло, но это был НЕ Я. Пожалуйста, дочитай до конца.

В ту ночь ты не закрыла дверь на замок. Об этом мне сказали утром. Ночью к тебе по ошибке зашли девчонки, увидели, что на кровати спишь ты, и ушли. Тогда я понял, что в спальню моих родителей мог зайти вообще кто угодно. Я понятия не имею, что именно произошло, но у меня есть всего два варианта. Первый: кто-то до тебя домогался, а о втором даже думать не хочется. Надеюсь, что дальше дело не зашло.

Я знаю, что ты подумала на меня, но я никогда таким не занимался. Так поступают только конченые мудаки. А с тобой мы решили, что останемся вдвоем еще на сутки. Смысл мне было все портить? Будь я даже конченым мудаком, зачем мне рисковать, когда в доме полно свидетелей?

Мне совсем не хочется шутить, но ты ведь смотрела детективы? У меня не было никакого мотива — я тебе и так нравился. Мотив нужно искать среди тех, кто только мечтал тебе понравиться, но понимал, что у него нет шансов. Не хочу никого обвинять, но у меня есть определенные подозрения.

Я внимательно осмотрел спальню родителей и увидел небольшие жирные пятна на шкафу и столе. Хотел рассмотреть их ближе и понял, что это мой одеколон. Вся комната им провоняла. А я никогда не обливаюсь им с ног до головы — он очень концентрированный. Получается, что одеколоном в ту ночь набрызгался какой-то лох, который то ли пытался выдать себя за меня, то ли еще что-то.

Чуть позже я вспомнил, что утром Петрушин наблевал в коридоре и пошел в душ на первом этаже. Он пооткрывал там все мужские и женские гели, как будто хотел избавиться от запаха. Даже футболку свою выстирал. Сначала я не придал этому значения, просто заставил дебила за собой убрать, но чуть позже паззл начал складываться.

Этот лох мечтает о тебе уже тысячу лет, не получая взаимности. Что-то мне подсказывает, что подозревать пацанов из класса не имеет смысла. Все они в ту ночь спали с кем-то, и только лох Петрушин был один. Никто не знает, где и с кем он провел ночь. Сам он сказал, что уснул на терассе, но это гонево. Даже за пару часов сна местные комары не оставили бы от него живого места.

Против него говорит также тот факт, что он уже несколько дней не выходит из дома. Как будто чует, за ним придут. Ну ничего — долго он так не просидит. Рано или поздно покажется, а я подожду.

Сначала этот петух расскажет мне, что сделал, а потом, на основании сказанного, с ним что-нибудь сделаю уже я.

Люба взяла свой мобильный и набрала номер Петушина. Он не взял трубку. Такое случилось впервые за все время их знакомства. Тогда девушка написала ему сообщение: «Эдик не ужели и ты меня бросил? Я больше так не могу... Мне просто нужно, чтобы кто-нибудь меня обнял и сказал, что все будет хорошо... Сейчас ты мой самый близкий человек, больше до меня никому нет дела, я никому не нужна...»

Через несколько минут пришел ответ: «Люб, я немного приболел. Что-то случилось?»

Люба написала: «Да, но это не телефонный разговор. Кое-то произошло между мной и ублюдком Мовшиным. Теперь я вообще не знаю, как мне дальше жить».

Эдик тут же позвонил ей.

— Люб, что он сделал??

— Да ты и сам уже, наверное, понял.

— Блин, черт... — Эдик запыхтел в трубку. — Как же так можно... Люб, знаю глупый вопрос, но ты как? Держишься?

— Держусь, но нервы уже на исходе. Матери до меня дела нет, бабушка так и не нашлась... А если расскажу подругам, то они начнут ныть вместе со мной. Это меня добьет.

— Понимаю...

— Обнимешь меня, хорошо? Это единственное, что может мне сейчас помочь. Дело не в том, что мне больше не к кому пойти, а в том, что я сама не хочу видеть кого-то, кроме тебя.

— Люб, у меня бабушка с мамой вечером уедут на дачу, — засуетился Эдик. — Но это еще часов пять ждать, не меньше... Давай я сам прибегу? Я быстро.

— Ты же болеешь?

— Ну как бы да, но какая разница, если ты в таком состоянии? Я с любой температурой готов бежать к тебе, ты же знаешь.

— Знаю, Эдик. Именно поэтому я позвонила именно тебе. Ты... ты самый родной мой человек.

— Тогда я бегу?

— Нет, погоди. Давай я приду сама. Бабушка с мамой едут на дачу с ночевкой?

— К-конечно, а что?

— Можно сегодня я посплю у тебя?

— Ты шутишь или серьезно?

— Эдик, поверь, меньше всего я сейчас настроена шутить. Я не могу спать одна, мне очень страшно.

— Люб, конечно! — оживился парень. — Конечно, тебе можно остаться у меня! Только ты сможешь досидеть до вечера одна? Может, я все-таки приду, проконтролирую, чтобы все было в порядке?

— Все будет в порядке. Вечером буду у тебя. Скинь бомжа, как надо будет выходить.

— Хорошо, Люб, как скажешь. Если что — сразу звони!

Девушка отложила телефон в сторону и воззрилась на увесистые пакеты, которые принесла из магазина. Пришло время вставать к плите. Поднявшись с табуретки, Люба обратилась к бабушкиной герани:

— Ну что? Вечер обещает быть очень насыщенным. Возможно даже, сегодня к нам придет гость.

Глава 80

Эдик позвонил в шесть вечера, и через пятнадцать минут Люба уже стояла у него на пороге.

— Заходи, Люб, — поприветствовал он, стараясь смотреть куда угодно, только не ей в глаза.

Девушка разулась и прошествовала в его комнату. Там Эдик старательно разложил всевозможные лекарства и скомкал постельное белье на кровати.

— Эдик, что, высокая температура? — с сочувствием поинтересовалась Люба.

— Да нет... уже почти спала. Я не мерял, но мне уже лучше.

Носком ноги парень вырисовывал узоры на ковре и по-прежнему избегал Любиного взгляда.

— А мне вот не лучше, — процедила девушка, — и вряд ли станет. После того, что со мной произошло, я больше никогда не буду прежней. Никогда. Но есть и хорошая новость.

Эдик нервно сглотнул.

— К-кая, Люб?

— Проще показать, — хмыкнула она и с размаха зарядила Эдику кулаком в нос.

Сначала Петрушина отбросило к столу, о край которого он ударился то ли задом, то ли спиной. Из носа хлынула кровь. Парень согнулся в три погибели и, закрыв нос рукой, осел на ковер. Судя по стремительно наливающимся синякам у него под глазами, можно было смело диагностировать перелом.

— Это только начало! Сегодня нам предстоит еще много хороших новостей!

— Ты что, совсем больная?? — глотая кровь и слезы, прогундосил Эдик. — Если тебя изнасиловали, так что теперь, все парни виноваты??

— А я смотрю, ты не сдаешься, обмудок! — Люба издала смешок и врезала стонущему Эдику ногой в челюсть. Удар получился крайне неловким, но все же сумел доставить насильнику неприятные ощущения. Он ударился затылком о ручку ящика стола и пополз к дивану. Девушка от души пнула его под зад. Эдик взвыл, словно самка касатки в брачный период. — Что, попала, куда целилась? Вот и славно! Надеюсь, тебе нравится! Ты же у нас так любишь насильственные действия. Сегодня одарю тебя по полной.

— Да пошла ты, тварина тупая! — зло буркнул Эдик, откатился в сторону и с силой оттолкнул Любу ногами. Она влетела в допотопную стенку, где хранились хрустальные вазы, рог, гигантская керамическая супница и чайные сервизы. Все это тут же зазвенело от удара. — Думаешь, можно бесконечно издеваться над людьми, и тебе ничего за это не будет?

— Ага, именно так и думаю, мудила ты убогий. — Люба открыла дверцу стенки, выудила оттуда пыльный хрустальный рог и понеслась с ним на Эдика. Она била его по лицу, голове, рукам и спине, пока он не перестал отпинываться и не разрыдался. — Сука, аж рука от тебя затекла... — Она потрясла кистью в воздухе, чтобы снять напряжение и оглядела рог, который теперь весь был в кровоподтеках. — Ты смотри-ка, даже не треснул нигде. Хорошо все-таки раньше посуду делали. На совесть. Я вот что думаю, Эдуардо... раз уж этот рог такой крепкий, может, нагнуть тебя и отыметь им прямо сейчас? А? Не слышу?

Эдик продолжал биться в рыданиях. На мгновение представив, что реально исполняет угрозу с помощью рога, Люба поморщила от отвращения и убрала посудину обратно в стенку.

— Если бабуля спросит, почему рог в крови, скажешь, что трахнул им сам себя, лады? Думаю, она все поймет. Все-таки взрослая женщина, видит же, какой ее внук лох. Слышишь, высерок? Ты же даже телку трахнуть не в состоянии, если она не в говно бухая. Ах, черт, совсем забыла! Ты же все-таки трахнул одну трезвую... Правда, Лидка больше похожа на отчаявшийся бульдозер с жиром, но ты один хрен прав — это все равно считается.

— Если бы ты ценила тех, кто по-настоящему тебя любит, — прохрипел Эдик, — то у нас бы все могло сложиться иначе.

— По-настоящему любит?? Ты гребаный насильник! Какая, на хрен, любовь??

— Я бы пьян! Не понимал, что делаю! Но, если хочешь знать, это ты до такого довела. Если бы...

Люба не дала Эдику продолжить. Она подлетела к нему и ударила ногой под дых. Он снова согнулся и принялся кашлять. Потом кое-как принял сидячее положение, упершись спиной в основание дивана.

— И что дальше? Так и будешь меня бить? — Он сплюнул кровью прямо на ковер. — Думаешь, от этого станет легче?

— Не думаю — уверена, — процедила Люба и снова пнула его, правда, уже без особого энтузиазма.

Она устала. Не физически. Морально. Но вместе с тем понимала, что просто так отсюда не уйдет. Сначала ей нужно кое-что сделать. Выполнить план до конца. Привести в исполнение каждый его пункт. А для этого требовалось основательно собраться с духом.

Люба сходила на кухню, попила воды и вернулась в комнату Эдика. Тот снова распустил нюни: слезы текли по его расплывшейся физиономии вперемежку с соплями и кровью. Девушке стало противно от этого зрелища. Ей даже перехотелось его пинать, не говоря уже о том, чтобы привести в действие финальную часть своего плана.

— Вот! — сказал Эдик. — Вот сейчас ты смотришь на меня, как всегда смотрела. С отвращением. Если бы не твое потребительское отношение, я бы никогда так с тобой не поступил. Даже по пьяни. Ты сама до всего этого довела.

— Довела??? Довела до изнасилования?? Ты совсем поехал уже, имбецил? Ты жалкое вонючее ничтожество, тупая крыса, оправдывающая свои порывы детскими обидками. Как еще на тебя можно смотреть, если не с отвращением, гандон?

— Детские обидки? — вскричал Эдик чуть ли не фальцетом. — Да на моем месте любой бы не выдержал! По-твоему, это приятно, быть в вечной френдзоне?? Приятно, когда над тобой ржут, издеваются, пытаются тебя унизить? Я любил тебя, ходил за тобой следом, как дебил, куда бы ты ни позвала! Давал тебе деньги на бухло, покупал еду, в любой момент срывался к тебе на помощь, даже если был занят. Я неделю выслеживал Нинку и ее подружек, лишь бы ты не злилась на меня за тот поцелуй. Убирал жуткую квартиру твоей бабушки, собирал дохлых тараканов, мыл полы. Помогал расклеивать объявления, таскался в другой город, чтобы вместе с тобой составить заявление. И что я за все это получил? Твое снисхождение и пустые обещания?? Ты издевалась надо мной, как могла. Я ни разу не получил благодарности. Да что уж там, ты даже подарок, который я подарил тебе на дэрэ, не открыла, хотя он лежал в пакете. Можно было хотя бы из вежливости заглянуть туда и посмотреть, что внутри, но нет — я недостоин даже такой мелочи. Знаешь, что? Мне жаль, что я обратил на тебя внимание. Ты тупая эгоистичная шалава... — Эдик не успел договорить, потому что Люба дала ему леща. Очухавшись, он все же рискнул продолжить, тем более, что девушка явно не собиралась продолжать. Ее лицо практически мерцало отвращением. — Шалава, которая думает, что все ей должны. В итоге так и останешься одна, а потом сопьешься или сторчишься на каких-нибудь гаражах.

— То есть я правильно понимаю: по-твоему, изнасилование и невинные подколы — равнозначные понятия?

— Я уже все сказал. Откровенно, как оно есть. А дальше делай, что хочешь, мне по хрен.

— Ну раз уж у нас вечер откровенности, то тогда и скажу. Откровенно. Как оно есть. — Люба уселась в кресло напротив и, уперев локти в колени, начала: — Твоя проблема в том, что ты никогда и ничего не делал просто так. Вот чтоб прям искренне, от души, не ожидая ничего взамен. Каждый раз, давая мне очередную сотку на пиво или собирая дохлых тараканов у моей бабушки, ты ждал, что за это тебе что-нибудь да перепадет. Каждый, сука, раз! Люди чувствуют фальшь, Петрушин. И не хотят отвечать на нее взаимностью. Да, каюсь, я не заглянула в пакет с подарком, но в тот момент меня вообще мало что волновало, кроме моей бабушки. Ты видел, что я была на грани и почти ничего не соображала, но все равно затаил обиду. И в этом вся твоя сущность. А моя проблема заключается в другом: зная, какой ты мудак, я продолжала с тобой общаться. Звала тебя в гости, просила помощи, прибегала поплакаться, доверяла... Я считала тебя равным и общалась с тобой на равных. Даже мои подколы в твой адрес были безобидными. Я ни разу не выдала какую-то твою тайну, не говорила о тебе плохо при других, не подставляла и не предавала тебя. Да я бы перегрызла глотку любому, кто бы рискнул тебя обидеть! Но ты никогда не замечал, как я вступаюсь за тебя в школе и отстаиваю тебя на районе, чтобы тебя не чмырили. Ты видел только мои подколы и просьбы о помощи. Считал это унизительным и вечно ждал какого-то выхлопа от своих усилий. Ты не хотел замечать очевидное: я подкалываю только друзей, а о помощи прошу только самых близких. И поверь, если бы у тебя случились неприятности, тебе не пришлось бы даже просить. Я бы и так сделала все возможное, чтобы тебе помочь. Но то было раньше. А сейчас ты просто очередной ноющий ублюдок, которого противно даже бить. — Люба взглянула на бывшего друга, и ее передернуло от отвращения. — Изначально я планировала завершить этот вечер твоими сломанными зубами, но сейчас понимаю, что ничего не выйдет. Ты настолько отвратный и мерзкий, что не хочется лишний раз до тебя дотрагиваться. Поэтому оставлю тебя наедине с твоими убогими представлениями о дружбе и любви.

Напоследок плюнув Эдику на футболку, Люба направилась к выходу.

Глава 81

Спускаясь по лестнице, Люба чуть не налетела на Пашку. Он взял ее за плечи и обеспокоенно спросил:

— Все в порядке? Он тебя не тронул?

— А какого хрена ты здесь делаешь?

— Успокойся. Я тебе не враг, забыла?

Он был прав. Конечно, прав. Но девушка несколько дней была уверена, что в ту ночь ее изнасиловал именно Мовшин, поэтому не могла так сразу избавиться от неприязни к нему.

— Не трогай меня, ладно? Я знаю, что это был не ты, но все равно не трогай.

— Извини. — Пашка сразу убрал руки.

— Нет, он ничего не сделал. — Люба устало вздохнула. — Даже почти не сопротивлялся...

— Ты его убила что ли??

— Нет, просто сломала ему шнобиль и немного отпинала. А, ну еще и побила рогом.

— Каким, блин, рогом?

— Хрустальным.

— Хрустальным рогом? Рогом??

— Да, рогом. Че ты заладил-то? — Внезапное озарение заставило девушку улыбнуться. Она достала телефон и залезла в поисковик. — Что, никогда не видел рог? Ну да, ты ж у нас мажор. Вот, смотри, — она повернула к нему экран, — примерно вот такой хренью я его и отмудохала.

— Мне нравится, что ты улыбаешься, — сказал Пашка, с усилием сдерживаясь, чтобы не заключить Любу в объятья. Затем он посерьезнел и, кивком головы указывая наверх, спросил: — У него там дверь открыта?

— Не надо. — Люба схватила парня за руку.

— Надо. Сломанного носа и избиения хрустальным рогом недостаточно.

— Поверь мне, ему хватит. А когда этот обмудок оклемается и покажется на районе, его сразу примут. Я уж позабочусь. Его раньше нехило так чмырили, а перестали, только потому что я пару раз за него проставилась. Но теперь все будет по-другому.

— Мне плевать, что там будет. Я не собираюсь ждать, пока его примут пацаны с района. Этот мудак сдохнет прямо сейчас.

Пашка рванул наверх, но Люба успела схватиться за ворот его футболки-поло.

— Лучше поцелуй меня и пошли отсюда! — прокричала она. — Я тебе вообще-то ужин приготовила.

— Правда?

— Правда. Сварила суп и запекла в духовке картошку с мясом. Так ты целовать меня будешь или как?

Пашка спрыгнул со ступеней, аккуратно прижал девушку к стене, убрал прядь волос с ее лица и нежно поцеловал в лоб.

— Ты издеваешься?

— Нет. Но ты же не хотела, чтобы я тебя целовал. Ты просто собиралась меня остановить.

— Ключевое слово — «собиралась». А потом ты подошел ближе и... Да короче, че я тут объясняю, сейчас сам все поймешь! — Люба притянула парня к себе и принялась целовать.

С каждой секундой этот поцелуй будто забирал всю ее боль, стягивал раны, приносил успокоение. Она верила Пашке. С ним ей ничего не казалось страшным. Он сможет уберечь ее от всего мира.

Откуда-то сверху послышались шаги, но Люба только сильнее прижимала Пашку к себе и прижималась к нему сама.

Шаги остановились пролетом выше. Пашка повернул голову и резко рванул туда. Наверху стоял Эдик и прижимал к лицу марлевую повязку. Увидев, кто к нему бежит, он хотел было вернуться обратно в квартиру, но не хватило прыти. Пашка свалил его с ног и принялся бить ногами. Удары были слишком частые, сильные и попадали по жизненно-важным местам. Туда, куда бить вообще не следовало, если собираешься оставить человека в живых.

«Такими темпами он его вообще убьет», — подумала Люба и с криками бросилась их разнимать. Но Пашка не хотел ее слушать. Он задвигал ее к себе за спину, не позволяя ничего предпринять. Лицо его было искажено гневной гримасой. Он орал матом и с каждым разом заносил ногу все сильнее. Бил не только по телу, но и прямо в лицо, явно пребывая в состоянии аффекта.

К счастью, на крики выбежали соседи из соседней квартиры: мужчина лет сорока и пожилая женщина. Первому удалось оттащить Пашку, а вторая принялась суетиться и задавать глупые вопросы.

— Что вы делаете?? — кричала она. — Вы ж его убьете!! Эдик, ты как? Где твоим мама и бабушка?

Эдик каким-то чудом поднялся на ноги, прохрипел нечто невнятное и заковылял вверх по лестнице к своей квартире.

— Ты куда пошел? Стой! Тебе нужно в больницу, а этим двоим, — женщина указала на Пашку с Любой, — в участок! Лева, вызывай скорую и полицию!

— Лева, — обратился Пашка к мужчине, — не напрягайтесь, я сам вызову полицию.

— Сдурел? — Люба постучала пальцем себе по виску.

— Ой, вот только не говорите, что Эдик в чем-то провинился! — возмутилась женщина. — Он мальчик добрый, порядочный, из хорошей семьи. А такие, как вы, его вечно шпыняют.

— Ваш добрый порядочный мальчик из хорошей семьи насилует девушек, — сказал Пашка. — А такие, как мы, учат его манерам.

— Насилует?? Кто, Эдик?? Да не может этого быть!

— Может.

Этажом выше хлопнула входная дверь — Эдик таки доковылял до квартиры.

— Лева, срочно звони в полицию! Звони, я тебе говорю! Разве не понимаешь, что у нас тут ЧП??

— А вот это уже без нас, — сказала Люба. — Мы уходим.

— Куда это вы уходите? Вы же будете свидетельствовать о бесчинствах!

— Нет, не будем. — Люба взяла Пашку за руку и шепнула ему на ухо: — Пошли. Пожалуйста.

Тот немного помешкал, но все же последовал за девушкой. Он тоже понимал, что полиция скорее заберет его самого, чем Эдика.

— А нам что прикажете делать? — вконец растерялась женщина.

— Расскажите его родственникам, какого «хорошего» мальчика они воспитали, — процедил Пашка. Он все еще был в бешенстве. — Полиции вы уже ничего не докажете. На него никто не заявлял, поэтому его все равно не посадят. Зря только время потратите.

Всю дорогу до дома Любиной бабушки Пашка напряженно молчал. Люба и сама не лезла с разговорами. Понимала, что сначала ему нужно остыть, а ей — все хорошенько осмыслить.

Глава 82

У бабушкиного подъезда торчала чокнутая старуха Роза Павловна. Заметив Любу, она сделала шаг навстречу и проорала:

— Вот ты где!

Девушка закатила глаза.

— Ага, вот где я.

— А пуделя? Пуделя мои где??

— Какие пуделя? — с любопытством поинтересовался Пашка.

— Самые красивые и лучшие в мире, вот какие, — заявила Роза Павловна. — Сенечка и Лизонька!

— А Любка тут при чем? Люб, ты же не брала пуделей?

— Она их убила!! — заорала старуха. — Сжила со свету!

— Да, убила, — кивнула Люба. — Убила и съела. Вместе с мехом. Лизонька оказалась вкуснее, но и Сенечка тоже не подкачал.

Девушка взяла Пашку за руку и потащила в подъезд. Роза Павловна верещала им вслед:

— Убийцы!! Каннибалы! Будьте вы прокляты, живодеры поганые! — Потом она переключилась на Любу: — Ну ничего, рыжая поганка, я найду способ, как тебе отплатить! Ты будешь страдать! Страдать так же, как и я! Поняла меня?!

— Если что, это не я, — сказала Люба, когда они с Пашкой поднимались по лестнице.

— Что не ты?

— Убила ее пуделей. Я вообще сомневаюсь, что их убили.

— Я знаю, что это не ты.

— Ну хоть ты в адеквате. Кстати, мы пришли. — Люба вытащила ключ, провернула замок на обшарпанной двери и вытянула вперед руку в пригласительном жесте. — Добро пожаловать.

Несмотря на все ее усилия, квартира все равно оставляла желать лучшего. По сравнению с тем, что было раньше — это, конечно, небо и земля, но Пашке не с чем было сравнивать, поэтому перед его глазами предстала бедная квартира с плохим ремонтом и старой мебелью. Люба внимательно следила за его выражением лица, ожидая увидеть что-то вроде брезгливости или даже отвращения, но ничего такого не заметила. Пашка разулся, зашел в кухню и сел на табуретку.

— Вкусно пахнет, — сказал он. — Я даже проголодался. Схожу, помою руки?

— Ага, иди. В ванне есть жидкое мыло.

Сама Люба помыла руки моющим средством на кухне. Ей не хотелось идти в ванную вместе с Пашкой. Она боялась, что на его лице все-таки отразится что-то лишнее. К примеру, реальное мнение на счет бабушкиной квартиры. Он имел на это право, ведь к таким интерьерам жизнь его не готовила. Но Люба точно знала, что в таком случае ни за что бы не сдержалась и вышвырнула его вон.

Она чересчур болезненно воспринимала все, что было связано с бабушкой. И пускай квартира действительно далека от совершенства, именно с ней у Любы были связаны самые приятные воспоминания. Только здесь ее не обижали, не били, не обзывали. Только здесь ее приходу всегда искренне радовались. Поэтому она никогда не позволит насмехаться над этими стенами. Никогда.

К возвращению Пашки из ванной девушка успела так себя накрутить, что, когда начала разливать по тарелкам суп, ее руки ужасно дрожали.

— Мне здесь нравится, — сказал Пашка.

Люба стояла лицом к плите и поэтому не видела его лица, но эта фраза показалась ей нелепым жестом вежливости. Из-за последних событий ее нервы и так уже были натянуты до предела, так что, не выдержав, девушка расплакалась. Она не просила врать насчет квартиры. Все, что ей было нужно — чтобы он просто молчал и делал вид, что все ОК. Это его вранье окончательно выбило ее из колеи.

— Эй, ну ты чего? — Пашка подошел к ней и обнял сзади. — Хочешь я вернусь и оторву ему башку?

— Да при чем тут вообще этот лох?? Не хочу о нем даже думать. — Люба швырнула половник в кастрюлю, и брызги от супа попали на кафель и ей на майку. Слезы градом покатились у нее из глаз. — Вот на хрена ты это сказал?? Я тебя просила??

— Что сказал?

— Что тебе здесь нравится!

— Потому что мне здесь нравится.

— Ага, ну да, конечно! Я ж такая тупая, что сразу поверю. Я была у тебя дома, Мовшин. И прекрасно понимаю, что здесь тебе нравиться не может.

— Почему?

— Ты издеваешься что ли?? Окей, я скажу, если тебе так хочется: потому что квартира моей бабушки — самый настоящий бомжатник по сравнению и квартирой твоих родителей. Что, теперь доволен??

— Бомжатник — это там, где грязно и плохо пахнет. А здесь чисто и вкусно пахнет едой. А еще здесь есть ты. Поэтому мне здесь нравится. — Заметив, что Люба притихла, но все еще продолжает смотреть на него с недоверием, Пашка продолжил: — Раньше мы с родителями и братом жили в общажном бараке. У нас там на всех была одна комната на двенадцать метров. Все остальные помещения были общие. Ванна, туалет, кухня, коридор. В соседней комнате жила семья алкашей, к которой постоянно приходили гости. Разумеется, они периодически пользовались туалетом. Зайти туда и не потерять сознание было просто невозможно. Да и в целом в квартире стоял невыносимый запах, сколько мама ни пыталась навести порядок. Как будто кто-то сдох, понимаешь? Но хуже всего стало, когда один из гостей, который остался на ночь у наших соседей-синеботов, реально сдох. Он пролежал у них в комнате четыре дня. Чтоб ты понимала, за окном была поздняя весна. Градусов 25 в тени. Потом приехала труповозка, и чувака забрали, но запах от этого лучше не стал, плюс по всей хате начали ползать какие-то жирные личинки. Вот где был бомжатник. И я там жил. Поэтому меня не пугает старый ремонт или старая мебель, если в доме чисто. А здесь чисто. — В качестве доказательства Пашка поднял ногу и развернул стопу. — Носки все еще белые, видишь? У тебя тут гораздо чище, чем у меня.

— Ладно, — наконец смилостивилась Люба, — подогрею нам суп.

Первой в микроволновку она поставила тарелку Пашки. Через две минуты он уже принялся за еду. Пока грелась ее порция, девушка смотрела, как он ест, и не могла оторвать взгляд. На ее памяти еще ни один представитель мужского пола не ел настолько аккуратно. Зрелище было настолько умилительное, что Люба не смогла сдержать улыбку.

«Если уж заводить парня, — подумалось ей, — то только такого, на которого приятно смотреть в любой ситуации. Даже когда он ест суп».

— Мне нравится, когда ты такая, — сказал Пашка. — Домашняя и спокойная. Хочется тебя обнять, завернуться с тобой в одеяло и лежать вот так неделю.

— Как суп? — нахмурилась Люба.

— Бесподобно!

— Врешь же, придурок.

— Вру. Но он правда вкусный. У тебя явно есть талант к готовке.

— Мясо с картошкой будешь?

— Конечно. Если уж проводить тест-драйв, то по полной.

Второе блюдо так понравилось Пашке, что он съел сразу две порции. Люба была собой очень довольна. А еще она поймала себя на мысли, что ей нравится та семейная атмосфера, которая воцарилась здесь благодаря его приходу.

Пока она мыла посуду, Пашка по ее просьбе пошел в комнату к теткиному пианино. Любе было страшно искать дневник самой, она все еще боялась того разочарования, которое наверняка настигнет ее, если в пианино ничего не окажется.

Сквозь плеск воды девушка слышала скрежет, доносившийся из комнаты — Пашка отодвинул пианино от стены. Затем раздался звук клавиш — видимо, он не удержался и решил сыграть. Как маленький, ей-богу. Люба старалась успокоиться как могла, но у нее ничего не получалось. Руки дрожали, перед глазами стояла пелена. Чертов дневник должен быть там. Просто обязан!

Пашка показался в дверях кухни. Вид у него был растерянный.

— Там ничего нет, да? — упавшим голосом спросила Люба.

На Пашкином лице появилась лукавая улыбка.

— Я его нашел. Положил в тумбочку. Почитаешь завтра.

Девушка швырнула вафельное полотенце на стол и понеслась в комнату.

— Нет, я должна узнать все прямо сейчас! Ты не понимаешь, как это важно!

Пашка догнал ее и ухватил за талию.

— Я все понимаю. Поэтому лучше прочитать его завтра. На сегодня с тебя хватит. Слишком много всего произошло.

— А ты останешься со мной?

— Конечно.

— Тогда давай завернемся в одеяло, выключим свет и просто уснем?

— Так мы и сделаем.

Глава 83

Четвертый теткин дневник был исписан примерно наполовину. Люба на всякий случай накапала себе тридцать капель бабушкиного пустырника и только после этого принялась за чтение.

Первые десять листов не содержали никакой новой информации. Тетка тщетно пыталась выяснить, почему Богдан постоянно ходит задумчивый и почти ничего не говорит. На ее вопросы он продолжал отвечать пространно, списывая свое плохое настроение то на магнитные бури, то на соседскую корову. Подслушать разговор Богдана с Томой тетка тоже не могла — после той встречи на пустыре эти двое вообще перестали контактировать. Младшая сестра по-прежнему регулярно мелькала на территории общины и даже захаживала в особняк, но вела себя тихо. Словно чуяла — за ней наблюдают.

Так и не обнаружив ничего подозрительного, тетка в конце концов успокоилась и переключилась на куда более важные вещи. Однажды утром она обнаружила странные выделения на нижнем белье и побежала за помощью к бабке-знахарке, которая обычно принимала роды у женщин общины. Осмотрев пациентку и как следует ее опросив, знахарка уверенно резюмировала:

— Ребеночек у тебя появится. Где-то через семь с половиной месяцев, то бишь к концу весны. Телец будет. Хочешь посмотрю, кто родится: мальчик или девочка?

— Я беременна? Вы уверены?

— Конечно. Ты сама разве не чувствуешь?

— Нет...

— Плохой это знак. Женщина такие вещи должна сразу понимать. Загляни внутрь себя — что ты видишь?

— Ничего...

Бабка неодобрительно покачала головой.

— Нехорошо это, Любонька, ох нехорошо...

Тетка ударилась в слезы.

— С моим ребенком случится что-то плохое??

— Ты раньше времени не реви. Дам я тебе травку одну. Будешь заваривать по утрам и пить натощак. Потом придешь ко мне через месяц — посмотрю, не пропал ли сглаз. Если не пропал, значит, сильный был и обратился в порчу. Но ты не бойся — вытравим и такое.

— Кто же мог меня сглазить?

— За таким всегда стоит женщина. Всегда. Увидишь ее — сразу все поймешь.

— Как же я пойму? Я ведь не вы, не знаю всего...

— А вот так. Ступай восвояси, деточка, и ляг отдохни. А как проснешься, смотри на женщин, которые тебя окружают. Увидишь ту самую — внутри что-то отзовется. Связаны вы с ней теперь, покуда сглаз на тебе есть. А за дочку не волнуйся. На нее это действовать не будет — трава защитит.

— У меня будет девочка? — воскликнула тетка. — Вы точно видите?

— Точно, точно. Дочку ждешь. Но раньше весны пол никому не раскрывай. Иначе все дурное полетит на дитя. Уязвимым станет.

Люба ненадолго оторвалась от чтения и пошла заварить себе чаю. Пока кипел чайник, она все качала головой.

— Да уж, тезка, — обратилась она к портрету тетки, который стоял на холодильнике, — с соображалкой у тебя и правда было хреново. Че тебе ни скажи — все схаваешь.

Если раньше Люба считала свою покойную тетку просто немного странноватой, то сейчас откровенно поражалась ее наивности. До секты тетка еще худо-бедно соображала, а после — все стало совсем плохо. Любую фигню она принимала за чистую монету, даже не пытаясь немного пораскинуть мозгами. Ее младшая сестра, мать Любы, в свои пятнадцать лет и то была умнее. Впрочем, это не мешало ей творить всякую дичь.

Пока тетка летала на крыльях счастья от мысли, что у них с Богданом будет дочь, Тамара вела свою игру. Узнав о беременности старшей сестры, она поселилась в особняке под предлогом того, что будет помогать по хозяйству.

— Но мне не нужна помощь, — попыталась возразить тетка. — Тома, у нас полон дом помощников, а тебе учиться надо. Как ты будешь ездить в школу из деревни?

— Меня будет возить водитель Богдана. Я уже договорилась. А эти так называемые помощники тебе завидуют. Все Разве не видишь? Все ведь бабы, кроме водителя. Я бы на твоем месте ни одной из них не доверяла. Там каждая спит и видит, как бы занять твое место.

Тетка была уверена, что и сама Тамара мечтает о том же, но вслух этого не сказала. Она побаивалась младшей сестры, особенно после сглаза. Кто знает, что еще может выкинуть Тома, если ее разозлить.

— Спорить не буду, но это все не касается Яны, — сказала тетка. — Она моя лучшая подруга и любит меня всем сердцем. Видела бы ты, как она радовалась, когда узнала, что я стану мамой! Сказала, что мечтает быть крестной нашего с Богданом ребенка. Поверь, Яна — очень светлый и порядочный человек.

Тамара скептически ухмыльнулась.

— Слышала выражение про змею, которую пригрели на шее? Так вот это про твою светлую и порядочную Яну. Та еще гадюка. Не доверяю я ей. Поэтому и переехала, чтобы следить, не делает ли она плохо тебе и ребенку.

Поскольку тетка была убеждена, что ее сглазила именно Тамара, она не поверила ни единому слову. У Яны были голубые глаза, а такие, по словам бабки-знахарки, на сглаз не способны. Чего нельзя сказать о Томе, обладательнице недобрых карих глаз. Но как выпроводить сестру из дома, тетка не знала. Богдан был не против нахождения той в доме, а выгнать ее самостоятельно тетка не могла. В конечном итоге она решила смириться. Уж лучше пускай сестра находится под боком, в поле зрения, где ей будет куда труднее строить козни, чем живя на расстоянии. В доме Богдана Тамаре не удастся застать Любу врасплох — Яна не позволит. Тетка рассказала верной подруге о своих подозрениях, и та пообещала, что не спустит с Тамары глаз.

Прошел месяц. Все наконец наладилось. Знахарка заверила, что отвар помог избавиться от сглаза, и теперь ни матери, ни ребенку ничего не грозит. Богдан начал приходить в себя и уже не выглядел таким беспокойным. Тетка чувствовала себя абсолютно счастливой. Но идиллия продлилась недолго — в начале зимы грянул гром.

Январским утром Яна сообщила страшную весть: по ночам Богдан дожидается, пока Люба уснет, покидает спальню и тайком уединяется с Томой.

— Я молилась у себя в комнате, как услышала скрип, — сказала Яна. — То скрипела Томина дверь. Я специально не смазывала петли. Как чувствовала — что-то должно случиться. И вот, когда все стихло, я вышла в коридор. Хотела проследить за Томой, но заметила, что из-под ее двери пробивается свет. Не успела я опомниться, как свет погас. Я сразу поняла, что это не она выходила из комнаты, а кто-то наоборот пришел к ней. Мне даже не пришлось прикладывать ухо к замочной скважине — звуки разврата были слышны и так. Богдан еще постоянно шептал: «Тише! Тише!». Я вернулась к себе в комнату и стала ждать. Прошло минут пятнадцать, не больше, как дверь скрипнула снова. Отсчитав немного времени, я вышла следом и на цыпочках побежала к лестнице. Оттуда мне было прекрасно видно, как Богдан возвращается в вашу спальню. Прежде чем бить тревогу, я решила, что нужно еще раз все перепроверить и своими глазами увидеть, как он выходит из спальни, добирается до комнаты Тамары, а затем возвращается обратно. Так я и сделала. Следующей ночью затаилась на лестнице перед чердаком и стала ждать. Сидела на ступенях до четырех утра, но так и не дождалась. Зато спустя две ночи он все-таки вышел из вашей спальни, и мне удалось за ним проследить. Люба, я все выяснила: каждый вторник и субботу он спит с твоей сестрой. Это подло и низко, это страшный грех. — Яна взяла подругу за руки. Ее глаза лихорадочно блестели. — Нам нужно срочно уезжать из этого места. Сегодня же. Наш духовный лидер оказался волком в овечьей шкуре. Лжецом со сладкими речами, падким на соблазны. В нем нет света. Он не достоин нашей преданности и веры. Мы должны бежать, пока этот дом не поглотила тьма. Времени почти не осталось. Ты понимаешь, Люба? Ты понимаешь??

— Сперва я должна сама убедиться, что он мне лжет, — упавшим голосом произнесла тетка. — Должна увидеть своими глазами.

— Но сегодня только среда! До субботы еще три дня! Мы не можем рисковать твоим ребенком, нам нужно бежать прямо сейчас!

— Нет. Я должна увидеть. Я должна. Должна. Должна.

Тетку заклинило, а потом она начала заваливаться набок, после чего Яна, видимо испугавшись за рассудок и здравие подруги, заверила, что так уж и быть — они вместе дождутся субботы и только потом покинут эту проклятую общину навсегда.

Глава 84

Я никогда бы не подумала, что Яна способна на подобную подлость. Она была для меня самым лучшим и единственным другом, мы с ней ничего друг от друга не скрывали, делились самым сокровенным... Когда Тома сказала, что Яна завидует моему счастью, я ни секунды не сомневалась, что это ложь. Но, как оказалось, моя сестра была права...

С того дня, как мне стало известно о похождениях Богдана, я не могла спокойно спать. Лишь делала вид, что сплю. Яна все готовила меня к наступлению субботы, когда, по ее словам, Богдан должен снова отправиться растлевать мою несовершеннолетнюю сестру... Я была вся на нервах, натянута, как струна, но ни в субботу, ни в последующие дни он никуда не ходил по ночам. Всегда был рядом. Думая, что я сплю, он обнимал меня и нежно целовал то в плечо, то в макушку. У меня не осталось сомнений: Богдан меня любит, он мне предан и верен.

Но что же Яна? Она все пыталась разуверить меня в его честности, посеять сомнения и страх. Я молилась днями напролет, но успокоения все не приходило. Отчаявшись, я снова постучалась в дверь знахарки Прасковьи. Она подтвердила мои догадки: Яна оказалась той самой женщиной, чей недобрый глаз едва не навредил мне и моей дочери.

Решение далось мне непросто, но иного выхода не было. Пришлось изгнать Яну из общины и запретить ей появляться в деревне. Она падала передо мной на колени, умоляла одуматься и пойти с ней, но я осталась глуха к ее мольбам. «Прощай, Яна, — сказала я ей. — Прощай навсегда».

Закатив глаза, Люба закрыла тетрадь. Читать теткин дневник без перерывов было просто невозможно — до того нудной казалась ее писанина. Пришлось идти на кухню и заваривать себе уже третий литр кофе за день, чтобы не потерять концентрацию и не пропустить ничего важного.

Пока закипал чайник, девушка размышляла о прочитанном. Она ничуть не сомневалась, что ее мать действительно спала с этим Богданом. Яна сказала правду, но тетка была настолько недалекой, что поверила какой-то чокнутой бабке-знахарке, а не единственной подруге.

Люба подозревала, что ее ушлая мать каким-то образом просекла, что Яна устроила слежку, а потому решила на время затаиться. По-хорошему, тетке бы лучше не спускать с младшей сестры глаз, но вместо этого она расслабила булки, после чего окончательно потеряла бдительность.

Я была уверена, что с уходом Яны все начнет налаживаться, но стало только хуже. К Богдану вернулась его тревожность, причин которой он раскрывать не желал. Я умоляла его разделить со мной тревоги и печали, но каждый раз он отвечал, что я зря себя накручиваю. «Все в порядке, — говорил он. — Мне нужно уладить кое-какие трудности, но не волнуйся, ничего серьезного, обычные дела общины. А потом мы с тобой заживем спокойно».

Но этого «потом» так и не произошло. Последним счастливым мгновением до начала нового года стал наш с Богданом ежемесячный ритуал. Заметив, что рыжина снова начала проявляться на его лице и волосах, я начала подготовку к покраске. Развела басму кипятком, наполнила тазик теплой водой, аккуратно разложила кисти, смочила мягкую мочалку, распустила Богдану волосы и начала расчесывать их деревянным гребешком. Он очень любил, когда во время этого я ему пела, поэтому я завела нашу любимую, про рябину:

Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,

Головой склоняясь до самого тына,

Головой склоняясь до самого тына.

А через дорогу, за рекой широкой,

Также одиноко дуб стоит высокий.

Как бы мне, рябине, к дубу перебраться,

Я тогда б не стала гнуться и качаться,

Тонкими ветвями я б к нему прижалась

И с его листвою день и ночь шепталась.

И с его листвою день и ночь шепталась.

Но нельзя рябине к дубу перебраться,

Знать, ей сиротине век одной качаться.

Знать, ей сиротине век одной качаться.

Обычно Богдан тихонько подпевал мне, но в этот раз он сидел молча, а потом вдруг разрыдался. Закрыл лицо ладонями и весь как-то сжался, согнулся, будто уменьшился в размерах. Увидев, как беззащитно он вздрагивает плечами, я бросилась к нему и присела у его коленей. «Расскажи мне, что тебя тревожит, раздели со мной печали», — взмолилась я.

Богдан посмотрел на меня, и в его глазах отразилось столько боли, что мне стало страшно. За нас, за нашу дочь, за наше будущее.

Я спросила, не разлюбил ли он меня, не нашел ли другую. Он ответил, что любит меня больше жизни, но больше ничего не объяснил. А я не стала настаивать. Самые главные слова я уже услышала. Богдан все еще любит меня, а все остальное неважно.

Теткины воспоминания шокировали Любу. Ей было плевать на тревоги и рыдания Богдана, а вот рыжина, которая якобы проявлялась в его волосах, заставила девушку всерьез призадуматься. Судя по записям, тетка регулярно красила басмой его бороду и патлы. Вероятно, сектант стеснялся настоящего цвета своей растительности. Но и на это Любе было плевать. Ее обеспокоило лишь то, что мать скорее всего не раз кувыркалась с Богданчиком, пока все спят, а значит, вполне могла от него забеременеть.

Яна продолжала приезжать в деревню. Она могла часами стоять у ворот на морозе — все ждала, когда я выйду. В конце концов я не выдержала и вышла к ней. Она снова принялась за старое. Поливала грязью Богдана, просила меня пойти с ней, а когда увидела, что я ей не верю, стала умолять меня не спускать глаз с Тамары. По ее словам, сестра собирается разрушить мою жизнь ни перед чем не остановится, пока не добьется своего. Я была по горло сыта россказнями Яны. Просто захлопнула ворота перед ее лицом и навсегда вычеркнула из своего сердца.

Дальше в дневнике почему-то было четыре пустых листа. А потом тетка огромными буквами написала:

Я НЕ ХОЧУ И МОГУ В ЭТО ПОВЕРИТЬ. ЭТО НЕВОЗМОЖНО. НЕТ. ТОЛЬКО НЕ СО МНОЙ. Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ОТКРЫВАТЬ ПО УТРАМ ГЛАЗА. НЕ ХОЧУ ДУМАТЬ, ЧТО ВСЕ ЭТО ПРАВДА. НАДЕЮСЬ, Я ПРОСТО СОШЛА С УМА, И СКОРО ВСЕ СТАНЕТ КАК ПРЕЖДЕ.

Затем еще пара пустых страниц, и потом наконец записи возобновились.

Богдан сказал мне, что между нами все кончено, и мне нужно вернуться домой к матери. Я спросила его, а как же наш ребенок, как же мы. На это Богдан пообещал помогать деньгами. Про нас он ничего не сказал. Только про деньги на содержание ребенка. Перед моими глазами была сплошная тьма, на затылок и плечи будто положили свинцовые гири. Я не помнила себя от горя.

В ушах эхом разносились слова Богдана. Ребенок не будет ни в чем нуждаться. Нет, я его никогда не признаю. Нет, ты не сделала ничего плохого, но мы с тобой не сможем быть вместе. Так будет лучше для всех. Поверь, однажды ты все поймешь. Прости и прощай.

Богдан сам закрыл за мной ворота. Я прислонилась к ним спиной и просто стояла, пока кто-то из общины не усадил меня в машину и не отвез домой.

Далее текст обрывался — из дневника было вырвано аж восемь страниц. Вероятно, тетка просто порвала их и выбросила. Под конец она оставила одну-единственную запись:

Я слышала, как он плачет от горя. Там, стоя за воротами у своего особняка. Он плакал и не уходил до тех пор, пока не услышал звуки мотора.

Он плакал вместе со мной.

Глава 85

У Любы было очень много вопросов к матери, несмотря на то, что на последних страницах дневника та никак не фигурировала. Покойная тетка хоть и была сама доброта, но котелок у нее и в лучшие деньки варил неважно, а когда забеременела — вовсе перестал фурычить. Она зациклилась на своем Богдане и его слезах и в упор не видела, что творилось вокруг.

А по мнению Любы, творилось вот что: Тамара, ее мать, изначально планировала отбить сектанта у старшей сестры и залететь от него, дабы до конца своих дней жить припеваючи на деньги идиотов из общины.

Во всей этой истории смущало лишь одно: на кой черт Богдану понадобилось спать с малолеткой, если он без памяти любил свою Любочку? А он действительно ее любил — в этом не было никаких сомнений. Так что же такого случилось после Нового года, что Богданчику пришлось выставить свою беременную зазнобу за ворота? В этом Любе еще предстояло разобраться.

Дочитав дневник, девушка схватила было ключи с твердым намерением бежать к матери и припереть ту к стенке, но вовремя одумалась. Тетя Катя верно подметила: несдержанность может все испортить. Почуяв опасность, мать не только ничего не скажет, но и наверняка придумает способ от этой опасности избавиться. К примеру, отправит дочь в Мурманск к бабке с дедом. Сделать это хоть и сложно, но можно. Особенно, если жирный хряк Альберт подсобит.

Поэтому Люба усилием воли заставила себя остановиться. С разговором к матери она пойдет только на холодную голову, а на это потребуется время.

Ближе к вечеру позвонил Пашка.

— Нам нужно кое-что обсудить, — сказал он. — Ты ко мне или я к тебе?

— Первое. Мне как раз нужно немного пройтись, проветрить голову.

— Не забудь захватить с собой какую-нибудь ночнушку и свои женские принадлежности.

— На фига?

— Потому что сегодня ты ночуешь у меня, а мне бы не хотелось среди ночи бежать тебе за ватными дисками и тампонами. Это украдет у нас время, которое мы можем провести вместе.

Люба сложила в сумку пакет со всем необходимым для комфортной ночевки вне дома и отправилась в путь. По дороге у нее зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Слушаю.

— Люба, это мама Эдуарда Петрушина. Хотела поставить тебя в известность, что мы написали заявление на твоего друга Пашу. Он покалечил моего сына и понесет за это ответственность. Соседи все видели, так что передай другу, что деньги его родителей здесь не помогут. У меня двоюродная сестра в прокуратуре работает, и я сделаю все возможное, чтобы найти управу на таких моральных уродов, как этот Паша. Люба? Ты меня слушаешь?

— Вы бы лучше на своего сына-насильника заяву накатали. Было бы более правильно.

Мать Петрушина взвизгнула от возмущения и принялась орать в трубку:

— Это все неправда! Наглая ложь! Ты, Люба, лгунья, каких еще поискать! Мой сын любил тебя, а ты распускаешь про него такие грязные слухи! Лицемерка!! Ходила к нам в гости, притворялась хорошей, а сама оказалась с гнильцой. Какая дрянь выросла, а... Правильно про тебя соседи говорят: пропащая девка, пропащая. Ничего святого в тебе нет и никогда не было!

— Ага, пусть так. Только это не отменяет того факта, что ваш сын — насильник и место ему в тюрьме.

— А ты попробуй докажи! Где твои доказательства? Мой Эдик на такое не способен. Не способен!! Я верю своему ребенку, а он мне говорит, что этого не делал. Ты сама небось на нем повисла, склоняла к похабщине, а он и повелся на твои уговоры. Я таких, как ты, знаю... Твоя мать такая же была. Цеплялась за всех подряд, лишь бы ее в жены взяли. Желаюших, кроме твоего отца, не нашлось. Вот и ты теперь идешь по стопам. Хочешь моего Эдика привязать к себе, заставить строить с тобой семью. Но ты еще не знаешь, с кем связалась, стерва! Я своего ребенка в обиду не дам, не позволю какой-то нечистой девке портить ему жизнь. Твой дружок отправится на зону, а ты пойдешь по рукам. Туда вам обоим и дорога!

— Я бы на вашем месте сидела тише воды, ниже травы и не рыпалась до конца лета. А после — перевела бы сыночку-насильника в другую школу. Иначе я отнесу записи с камер в ментовку. Тогда посмотрим, кто отправится на зону.

— Какие еще записи? Запугать меня решила, дрянь?? Не выйдет! Не было там никаких камер, иначе б ты уже давно побежала жаловаться в полицию.

— Забавно.

— Что забавно??

— Что вы и сами не особо-то верите в честность своего сынульки. Но мне насрать — дело-то семейное, разбирайтесь сами. Я хотела только предупредить: если от вас раздастся хотя бы писк в сторону моего друга, то ваш Эдичка в этот же день загремит в каталажку. Все записи у меня. Могу скинуть — как раз ознакомитесь с подвигами своей корзиночки. А в ментовку я не пошла только по одной причине: не хотела лишать вашу семью сына. Он хоть и полное говно, но смерти я ему не желаю. Ведь если такой слабак загремит в колонию по статье за изнасилование, его там будут каждый божий день иметь в жопу, пока он не покончит с собой. Вы это понимаете, я это понимаю. Вот единственная причина, по которой я все еще на него не заявила.

Мать Петрушина нецензурно выругалась и бросила трубку.

— То-то же, — хохотнула Люба.

***

Дома Пашка оказался не один. Люба никак не была настроена на знакомство с родителями, так что их появление в прихожей застало ее врасплох.

— Мам, пап, это Люба, моя девушка, — заявил Пашка.

— Здрасьте.

— Любонька, не стесняйся, заходи, — улыбаясь, сказала Пашкина мама.

К удивлению девушки, та оказалась совершенно обыкновенной, нормальной женщиной. Полноватая, невысокого роста, лет пятидесяти на вид. Пашкин старший брат Андрей был очень на нее похож. А вот сам Пашка пошел в отца. Такой же высокий и красивый. Любе даже показалось, что отец моложе матери лет на десять.

Несмотря на такой разительный контраст, в этой семье царила полная идиллия. Жена любила мужа, муж души не чаял в жене, и вместе они просто обожали своих детей. При этом здесь всего было в меру, а сыновья воспитывались довольно строго: в жопу им никто особо не дул, игрушки покупались самые простые и в ограниченном количестве, а за каждый новый гаджет братьям приходилось месяцами делить всю работу по дому. В этой семье слишком хорошо знали цену деньгам.

Люба отправилась в ванную мыть руки. Пашка — за ней.

— Я не твоя девушка, — шепнула Люба, когда они остались одни.

— А чья же? — удивился Пашка. Он стоял в дверях и с удовольствием ее разглядывал.

— Ничья. Я сама по себе.

— Не-а. Тебе нельзя быть самой по себе. Поэтому теперь ты моя.

— Ты это хотел обсудить?

— Нет, это не требует обсуждения, здесь все и так ясно. А обсудить я хотел другое. Люб, — Пашка замялся, — через неделю я уезжаю из города.

Глава 86

Пашка отвел помрачневшую Любу к себе в комнату и закрыл дверь.

— Я сейчас в двух словах объясню, что и как, а потом, когда ты успокоишься, мы пойдем на кухню пить чай с родителями. Они очень хотят получше с тобой познакомиться. А знаешь, почему? Потому что при них я еще никого не называл своей девушкой. Ни одну из тех, которые здесь бывали.

— Ты мне зубы не заговаривай, Мовшин. Куда это ты уезжаешь? А главное — на хрена?

Пашка сел в кресло и усадил Любу к себе на колени. Та поначалу начала было брыкаться, но нежное «ну-ну, хватит», сказанное на ушко, быстро ее усмирило.

— Я собираюсь поступать в универ. Можно сколько угодно говорить, что вышка сейчас не нужна, но это не так. Я пойду учиться на профессию, которая мне реально нравится. И не потому, что родители заставили куда-то поступать. Я сам выбрал и ВУЗ, и специальность.

Пашка посмотрел на Любу. Та молчала. По ее лицу было мало понятно, рада она, расстроена или собирается его убить. Она сидела, медленно покачиваясь на его коленях, и смотрела куда-то вперед.

— Сейчас это все кажется неважным, — продолжил парень, — но через пару лет ты скажешь, что я все сделал правильно. Начиная с третьего курса — или даже раньше — я смогу начать работать. А к концу учебы уже буду неплохо зарабатывать. Но это еще не все. Я не сказал самое главное: ты поедешь со мной.

— Нет, — Люба замотала головой, — не поеду.

— Андрюха забирает к себе Каринку. Снимем хату в том же районе. Тебе будет, с кем пообщаться, пока я на учебе. Можешь пойти вместе с ней на курсы ноготочков. Или на любые другие. Зачем тебе оставаться здесь? Я не хочу, чтобы ты была тут без меня. Не хочу, чтобы поступала в шарагу. Ты достойна большего, как бы это ни звучало. Ты неплохо соображаешь, Люба.

— А я и не собираюсь поступать в шарагу. Я вернусь в школу и закончу одиннадцать классов.

— На фига? В СПб ты бы могла поступить в колледж. А после него получить вышку. Если, конечно, захочешь. — Пашка приподнялся с кресла, посадил Любу вместо себя, а сам присел перед ней на корточки. — Представь, как нам будет классно!

— Представляю. Но я не уеду отсюда, пока не узнаю, что с бабушкой. Это не обсуждается.

— Мы с братом уже запустили таргет. Это должно помочь ее найти. И тебе ведь не обязательно быть здесь, когда она найдется. Если понадобится, мы всегда сможем сюда приехать.

Пашка смотрел такими умоляющими глазами, что Люба даже засомневалась, что перед ним сидит именно она, а не какая-нибудь Датская принцесса. Неужели он действительно настолько сильно влюбился, что готов жить вместе с ней? А ведь они еще даже ни разу не переспали... Но самым важным для нее было не его предложение уехать в Петербург, а то, как он говорил о ее бабушке. Он ни разу даже не намекнул, что та может никогда не вернуться, хотя подобное предположение было бы вполне логичным. Бабушке уже за шестьдесят, у нее склонность к накопительству, она прямым текстом намекала, что прощается Любой навсегда, а после этого исчезла. Каковы шансы, что с ней все хорошо, и она скоро вернется? Околонулевые. Наверняка Пашка это понимал. Понимал, но все же не позволял Любе терять последнюю надежду. Берег, как свою собственную.

Пашка Мовшин... Тот самый мажор и любимчик всех девчонок города, который мог выбрать кого угодно, но все равно предпочел рыжую хамоватую девицу с целлюлитом на заднице и весьма незавидными перспективами.

Расчувствовавшись, Люба взяла его за руку.

— Паш, я не могу уехать сейчас. Не могу и все. Но, если через два года ничего не изменится, клянусь, я перееду к тебе в СПб.

— В смысле, если ничего не изменится?

— Ну, если бабушка так и не найдется, а ты не передумаешь забирать меня к себе. Я же не дура и понимаю, что тебе там скучать не дадут. Перетрахаешь пол-универа и забудешь, что мы с тобой вообще знакомы.

— Ты меня плохо знаешь.

— Вот именно. И ты меня тоже. Мы вообще едва знакомы. Поэтому не будем загадывать. Эти два года на расстоянии наглядно продемонстрируют, надо нам все это или нет.

Пашка приподнялся и обнял девушку так крепко, будто завтра ему нужно идти на фронт.

— Я без понятия, как ехать туда без тебя. Не хочу оставлять тебя тут.

Люба прижалась к его груди и сказала:

— Мы же можем приезжать друг к другу на выходные. Будем видеться каждую неделю.

— Без тебя я никуда, на хрен, не поеду. Поняла?

Люба освободилась из его объятий и, насупившись, проговорила:

— Поедешь.

— Нет.

— Ты должен ехать. Терять два года — просто идиотизм. Поступай в универ и учись, блин.

— Нет.

— Не будь, как мой брат-дебил, а.

Пашка одарил ее ледяным взглядом.

— Ты так легко отправляешь меня в другой город?

— Нет, не легко. Если хочешь знать, я вообще уверена, что через месяц ты замутишь с питерской телкой и заблокируешь мой номер. Но удерживать тебя здесь из-за страха, что ты окажешься мудаком, я не собираюсь. Какой от этого толк? Потянуть время в надежде, что однажды я стану одной-единственной? Да шатала я все это. — Люба предупредительно зыркнула на Пашку, чтобы тот не вздумал ее перебивать. Она распалялась все сильнее. Ей просто необходимо было высказать все, о чем она думала. — Если мы вместе пройдем этот двухлетний этап, то это уже будет что-то да значить. Всего двадцать четыре месяца проверки, встречи по выходным, переписки, но зато потом — целая жизнь впереди. Разве мы не должны легко принять этот вызов? Я хочу, чтобы ты учился и стал специалистом, а не торчал возле меня два года впустую. От этого мы с тобой не станем счастливее. Тебе же нравится специальность, которую ты выбрал, я видела, как ты радовался, рассказывая об этом. Из тебя получится самый сексуальный в мире программист! По-твоему, я бы смогла позволить тебе забить на все, лишь на эти два года остаться со мной? Никогда не смогла бы. Потому что... — Она махнула рукой. — А, да по фиг. Просто потому что и все.

Но Пашка понял все по ее глазам.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я вообще не это имела в виду, понятно?

Он улыбнулся.

— Понятно.

— Ну вот и отлично. — Люба поднялась с места, пряча глаза. — Пошли пить чай, а то там твои мама с папой уже небось заждались.

Глава 87

Пашкины родители оказались совершенно обычными, нормальными людьми. Без странностей, предрассудков и попыток показаться теми, кем они не являются. Их нельзя было назвать идеальными, ультрасовременными, супер-понимающими и терпимыми к любой фигне, которую творит молодое поколение, но при этом они были Нормальными. Именно такими, по представлениям Любы, должны быть все родители мира. Просто нормальными и ничего больше.

Пашке очень повезло родиться в такой семье. Да что уж там говорить — ему крупно подфартило по всем статьям.

«У него по-любому должна произойти какая-то нереальная дичь в жизни, — подумала Люба. — Ну не может у человека быть все настолько хорошо. Рано или поздно фортуна выставит ему счет, и он заплатит. Просто не сможет не заплатить».

Девушке вдруг стало невыносимо страшно. Она надеялась, что, если Пашкина жизнь действительно вдруг пойдет под откос, она будет рядом и сможет принять удар на себя. За себя она уже не боялась — ей к превратностям судьбы не привыкать.

— Так что, получается, у вас двоих любовь? — спросила Ирина Олеговна, Пашкина мама. Ее сын как раз вышел из кухни, потому что ему позвонил один из друзей. — Все серьезно?

Люба пожала плечами.

— Я одновременно с вами узнала, что я его девушка. До этого момента была не курсе. Поэтому кто его знает — может, любовь, а, может, и нет. Потом видно будет. Не люблю загадывать наперед — от этого вечно одни разочарования.

— Если вам есть, о чем поговорить и помолчать, если вам хорошо вместе, значит, по меньшей мере, вы подходите друг другу, — сказала Ирина Олеговна. — А когда два человека друг другу подходят, остальное получается само собой.

— В том-то и дело, что мы друг другу не подходим. Он веселый, общительный и весь такой жизнерадостный, а я вечно хмурая, отовсюду жду подвоха и тяжело схожусь с людьми. Он полон оптимизма, а я постоянно думаю, как бы не случилась очередная жопа. — Люба осеклась. — Извините, вырвалось.

— Все, что ты сейчас перечислила — наоборот плюс. Вы же будете дополнять друг друга. Ты — спускать его с небес на землю, а он — заставлять тебя улыбаться и радоваться жизни.

— Ага, только продлиться это невероятное счастье может совсем недолго, — мрачно отозвалась Люба. — До первой привлекательной девицы.

— Разве наш сын такой ветреный?

— Не в этом дело. Просто я откровенно не дотягиваю до него внешне. Вы ж и сами это видите, ну.

— Ты что, считаешь себя некрасивой?

— Нет, со мной-то как раз все в порядке. Я приемлемая, даже симпатичная. Вся проблема в вашем сыне. Он получился настолько красивым, что до него теперь вообще хрен кто дотянет. Глядя на нас двоих, все будут говорить, что я ему заплатила, раз он согласился со мной ходить.

Внезапно Ирина Олеговна расхохоталась и, глядя на мужа, сказала:

— Никого не напоминает?

— Сразу напомнила, — кивнул Сергей Сергеевич, после чего обратился к Любе: — Как только ты вошла в дом, твои повадки и манера разговора напомнили мне нашу маму в молодости. До сих пор каждый день ей удивляюсь. Характер — ураган. Потому и влюбился. С ней никогда не бывает скучно. — Он поцеловал обручальное кольцо на пальце. — Я тоже был не уверен, что мне по силам справиться с такой фурией, но вот сколько лет с ней живу — ни разу не пожалел, что женился.

— Хотя все кругом говорили, что я ему не пара, — добавила Пашкина мама. — То рожа у меня крива, то в тазу я чересчур широка и ростом не вышла, то с воспитанием у меня проблемы и с головой беда, то еще что. А в итоге вон оно все как вышло. Живем уже двадцать шесть лет вместе душа в душу и счастливы. Так что никого не слушай, Любка. Только себя.

— И меня, — раздался за спиной Пашкин голос.

Через пару часов родители уехали на дачу, а Люба с Пашкой улеглись смотреть фильм. Девушке было так классно находиться рядом с парнем, которому она действительно нравится, и который нравится ей самой, что эти два часа показались ей лучшими за всю ее жизнь.

Досмотрев фильм, они вместе отправились на кухню готовить пиццу. Люба замешивала тесто, а Пашка резал колбасу, грибы, помидоры и лук. Потом, когда тесто поднялось, он начал раскатывать его скалкой, а Люба подсыпала на стол муку. Затем они вместе натерли сыр, приготовили соус из кетчупа, майонеза и чесночного соуса и отправили пиццу в духовку. Она, конечно, вышла совсем не такой, какой должна быть традиционная пицца, но кому какое дело? Главное, что они готовили ее вместе.

Потом было еще два фильма, а когда за окном стемнело, они вместе легли на кровать и с головой накрылись одеялом. Люба могла чувствовать Пашкино дыхание и его собственный запах, от которого сносило крышу. Она не заметила, как они начали целоваться. Даже не помнила, кто начал первый.

— Только не останавливайся, — услышала она свой собственный голос.

— Я бы и не смог, — едва слышно произнес Пашка.

Их пальцы сплелись в замок, стало ужасно жарко, и это распаляло еще сильнее. Когда оба уже не могли сдерживаться, Пашка оказался над ее лицом.

Люба издала протяжный сладостный стон и резко умолкла. Сама испугалась такого явного проявления чувств. Она не привыкла демонстрировать все напоказ, но сейчас просто не смогла это контролировать. Из нее вырвался еще один стон, а потом еще один и еще.

— Твою ж мать! — прошептала она.

Все, что было до этого момента, мгновенно стерлось из памяти. Чертов Гвоздь с его неумелыми потугами казаться опытным любовником, Шуйский с его садистскими наклонностями, который был столь же прекрасен снаружи, как и ужасен внутри, и наконец ублюдок Петрушин, решивший, что его жалкий стручок во что бы то ни стало достоин получить свое. Все они вмиг стали бессмысленной пылью под Пашкиными подошвами.

Люба никогда не думала, что секс может быть таким. Не по острой необходимости лишиться девственности, впопыхах и с отвращением. Не переступая через себя и силясь выдать боль за истинное удовольствие. И не насильно, когда все происходит без твоего участия. С Пашкой все было иначе. Настолько фантастически, что даже и не верилось.

Раньше словосочетание «заниматься любовью» вызывало у Любы лишь скептическую гримасу. Для нее это звучало слишком уж приторно. «Секс, он и есть секс, — думала она. — На фига придумывать для него дополнительные названия? Особенно такие дебильные...»

Но сейчас это действительно было то самое. Сама любовь.

Глава 88

Всю оставшуюся неделю до отъезда Пашки в Петербург Люба провела вместе с ним. Они много гуляли, разговаривали обо всем на свете, обнимались, смотрели фильмы, готовили и строили планы на совместное будущее.

— А у нас будут дети? — как-то спросил Пашка.

— А ты что, хочешь детей?

— Ну потом, наверное, да, хотел бы. Двоих, больше не надо. А ты?

Люба пожала плечами.

— Не уверена, что смогла бы стать хорошей матерью. У меня, знаешь ли, не было достойного примера.

— Именно поэтому ты и станешь хорошей мамой. Потому что захочешь, чтобы у твоих детей было то, чего не было у тебя.

— Ага, если бы все было так просто...

— Ну чисто гипотетически: сколько детей ты бы хотела?

— Наверное, двоих. Но только при условии, что оба будут от одного отца. Дети от разных отцов часто бывают несчастны.

— С этим порядок — оба будут от меня, — уверенно проговорил Пашка. — А двоих мальчиков или девочек? Или мальчика и девочку?

— Двоих девочек.

— Почему?

— Прикольно бы было назвать их Вера и Надежда.

— Хорошо, я согласен. Тогда по рукам — рожаем Веру и Надежду.

За неделю, проведенную с Пашкой, Люба успокоилась, стала мягче, перестала злиться на мир и практически избавилась от ненависти, которая сводила ее с ума.

«Даже если он уедет и найдет себе другую, — думала девушка, — эту неделя вместе ним навсегда останется только моей и ничьей больше».

Не успел Пашка уехать, как сразу же завалил Любу сообщениями. Он не меньше ее боялся, что что-то может пойти не так. Но она совершенно искренне намеревалась быть ему верной все предстоящие два года. Ее не интересовали другие парни. После его отъезда она целиком сосредоточилась на своих целях. Первым делом сходила в школу и заново подала документы. Там ей явно были не рады, но так удивились ее неожиданному рвению, что таки приняли обратно.

Следующей в списке была мать. А точнее та информация, которую та хранила в памяти со дня гибели старшей сестры. Люба намеревалась узнать всю хронологию событий и дала себе зарок, что не успокоится, пока мать не выложит все подчистую. Но удобного момента все не представлялось, поэтому девушка терпеливо выжидала. Как чувствовала — подходящий случай обязательно представится.

Мать позвонила в конце июля.

— Люба, ну как ты там? Злишься, наверное, на меня?

— Не злюсь, мам.

— Дочь, ты обижайся, сама же знаешь, мне нужно было время остыть. Все-таки ты натворила дел.

— Знаю, мам.

По сладкому, нарочито виноватому тону Тамары ясно читалось: ей требуется Любина помощь. Девушка знала свою мать, как облупленную, и потому терпеливо ей поддакивала, чтобы не ненароком спугнуть.

— Дочь, давай домой? Без тебя тут тихо, как в склепе. Мы все очень соскучились.

«Кто все? Ты сразу отпадаешь, жирный хряк — тоже. Он может скучать только от того, что в доме больше не до кого домогаться. Остается только мой братец-дебил, да и то не факт, что он понимает, кто есть кто».

— Я тебе картошечки нажарю с луком, — продолжала мать, — а сверху посыплю сырком, как ты любишь. Цыпленка запеку, салатик настрогаю. Можно и пирожок испечь с вишней, как в детстве.

«Да говори уже, что тебе нужно, заканчивай эту лицемерную тираду...»

— Вечером приду.

— Вот и хорошо! — обрадовалась мать. — Люб, только тут такое дело... В общем, мы-то с Филиппкой в больницу легли... На две недели, как обычно...

— То есть дома сейчас Альберт?? Я не останусь с ним в одной квартире!

— Да нету его, в рейс укатил. Вернется в августе, числа девятого. За пару дней до нашей с Филиппом выписки.

— Тогда я у бабушку поживу, зачем мне сейчас возвращаться?

— Ну как же... Альберт приедет, а дома не прибрано, по углам не выметено, кушать не приговлено. Нехорошо это, человек все-таки с дороги, подарки нам всем привезет.

«Серьезно??? Ты зовешь меня домой, чтобы я прислуживала жирному мудозвону??»

Люба сама не поняла, как ей удалось не разразиться матом.

— Отлично, — процедила она в трубку.

— Доча, давай не будем ругаться. Я же тебя не только ради этого зову. Иначе бы позвонила за пару дней и все. Возвращайся домой, душа у меня болит от мысли, что моя девочка живет как неприкаянная. Мы же одна кровь, должны друг друга поддерживать.

«Говорит Тамара Войнило, мастер поддержки восьмидесятого уровня». Люба чуть не поперхнулась от смешка, рвавшегося наружу.

— Да, мам, ты правда. Мы же семья. Помогу, чем смогу.

— Да ты ж моя хорошая! Не доча растет, а подарок для мамы! Люба, ты не думай. И картошечка, и цыпленок — все в силе. Дай только выписаться да оклематься после больницы. Тут у нас не курорт, сама знаешь... С крыши вон капает и плесень по потолку ползет.

— Знаю, мам. После нашей больницы еще попробуй выживи...

— Это точно, доча, это точно!

После разговора с матерью Любе хотелось одного — хорошенько помыться.

— Ба, — обратилась она к бабушкиной фотографии, где та была еще совсем молодая, — я это делаю только ради тебя. Ты — единственная причина, по которой я не послала ее и жирного обмудка далеко и надолго. Надеюсь, ты это почувствуешь и вернешься, чтобы наконец узнать правду, отпустить прошлое и жить дальше. Я тебя очень жду, ба. Очень.

К вечеру Люба собрала вещи, оставила записку для бабушки на случай, если та вернется, и направилась к своему старому дому. Перед тем, как лечь в больницу, мать не оставила совершенно никакой еды. В холодильнике стоял прокисший кефир, лежала пара яиц, а также обнаружились остатки колбасы, щавелевый суп, который уже успел прокиснуть, и всякие соусы.

Взяв остатки денег, девушка отправилась в магазин за продуктами. А после — еще часа три готовила. Наконец, удовлетворившись положением дел, она вышла из дома, чтобы немного погулять с Жанкой, с которой они давно не виделись.

— Слышала новость: Петрушина кто-то отмудохал? Говорят, он якобы кого-то домогался, а у той девчонки парень какой-то нерусский и, короче, он его подловил, сломал челюсть и выбил половину зубов.

— Погоди, Гусько, не тарахти, давай по порядку. Кого домогался Петрушин, и когда ему выбили зубы?

— Так вчера и выбили. А кого домогался, никто не знает. Вроде как девчонка приезжая, вообще не из наших. Во Эдик дает, да? Вроде такой задрот, а после дачи поверил в себя и начал исполнять.

— Стой, вчера выбили?

— Ну говорят, что да.

— Кто говорит?

— Да все! — Жанка обвела рукой полукруг. — Только не вздумай за него впрягаться, Любка. Он сам виноват. Не фиг чужих девчонок лапать, особенно, если у них парни — кавказцы.

Люба достала телефон и написала Пашке: «Тут Гусько говорит, что мудофила Петрушина избили кавказцы, твоих рук дело?»

Пашка: Нет, я же в СПб.

Люба: Ну это ж у тебя были кореша осетины.

Пашка: Да, но, согласись, весьма спорным будет утверждать, что из всех славян осетины общаются только со мной.

Люба: Тебя ж придурка посадят.

Пашка: Интересно, за что? Когда его избили, я уже был в культурной столице. Есть свидетели. Так что пускай сажают виновных. Если, конечно, найдут.

Люба: Ты сумашедший!

Пашка: СумаСшедший. Так правильнее.

Люба написала в ответ: «Я тебя люблю», но испугалась и сразу же удалила сообщение.

Пашка: Я все видел.

Люба: Это я не тебе.

Пашка: Я тебя тоже, дурочка.

— Ох, и везет тебе, Любка... — протянула Жанка, которой таки удалось усмотреть конец переписки. — Самого офигенного парня себе урвала. И, главное, ты ведь даже ничего для этого не делала!

— Ну так, можь, потому и урвала.

— Тогда я тоже буду игнорить всех альфачей шараги. Может, и мне повезет?

— Да, — кивнула Люба, — только наоборот. Это не тебе повезет, а кому-то из них.

Глава 89

Каждый день Люба готовила еду и носила в больницу. За то время, что они с матерью не виделись, та располнела еще сильнее. Ее некогда прекрасные, точеные черты лица окончательно расплылись, и от былой красоты не осталось ни следа.

У Любы были смешанные чувства по этому поводу. С одной стороны, ей было жаль мать, а с другой — та сама испортила себе жизнь.

Каждый раз, приходя в больницу, Люба собиралась дождаться удобного момента, чтобы завести разговор о теткиной гибели, но в палате, как назло, постоянно торчали пациенты и их многочисленные родственники. А при свидетелях мать ни за что бы не стала обсуждать семейные дела. Выхода не было — пришлось терпеливо ждать выписки.

За три дня до предполагаемого возвращения Альберта, Люба затеяла генеральную уборку. Закончив, она отправила матери фотографии. В ответ та сразу же перезвонила и разразилась приторно-медовой тирадой:

— Какая ж ты у меня помощница выросла! Не зря мама дочу рожала! Как знала: скоро перерастешь этот подростковый бунт и возьмешься за ум. Умница и красавица будешь всем на зависть. Да что там, ты уже умница и красавица. Вытянулась, схуднула, а взгляд стал прямо ястребиный. Сразу видно — вся в меня! Доча, ты это... потерпи немного — скоро уже выпишемся с Филей, и тебя напрягать так не буду.

— Мам, да хватит, — поморщилась Люба. — Все нормально, мне не сложно помочь.

Было слышно, как мать довольно шлепает ладонью по своей необъятной ляжке.

— Да ты ж моя краса-рыжая коса! Ох, Любка... Осталось мне теперь только замуж выйти и все — буду самая счастливая.

— За Альберта-то?

— Люб, ну не начинай, а. Со временем ты привыкнешь к Алику. Он-то мужик в целом неплохой. А то, что полноват — так это поправимо. После свадьбы мы с ним вместе на диету сядем.

По мнению Любы, слово «полноват» даже близко не вязалось с расплывшимся туловом хряка. Если уж на то пошло, то даже жирным его уже не назвать. Безразмерный, необъятный — вот те эпитеты, которые более-менее правдоподобно иллюстрировали реальное положение дел.

— Я думала, вы уже поженились.

— Хотели, но решили обождать до конца лета, — пояснила мать. — Хотим поднакопить, устроить торжество, чтоб все, как у людей. У меня же, считай, нормальной свадьбы и не было никогда. Когда твой отец мне предложение сделал, я уже на сносях была. Вся прыщами покрылась от токсикоза... Да еще и Любка, тетка твоя, с балкона выбросилась — какое уж тут торжество...Так, расписались, посидели дома за столом, Любку помянули да и все.

В голове у Любы взметнулся миллион вопросов, но она приказала себе молчать. По телефону мать все равно ничего не расскажет, а давать ей почву для размышлений раньше времени было чревато.

— Мам, ты же меня предупредишь за день до приезда Альберта? Я еды ему оставлю и к бабушке пойду. Домой вернусь уже после вашей выписки.

— Должен вернуться через три-четыре дня. Он сейчас недоступен, поэтому точнее не скажу. Знаешь что, доча, ты от греха подальше лучше послезавтра все сготовь и уходи.

— От греха подальше??

— Ну, в смысле, чтобы вы там не поскандалили без меня. А то я тебя знаю. Язык острый — хоть бревна им руби. Да и Алик может вспылить по поводу и без... Все-таки с дороги, умаянный же будет. Я, конечно, попробую до него дозвониться, но он часто не берет трубку. То не абонент, то не слышит в дороге, то прикорнет.

— Ладно, послезавтра днем уйду, — сказала Люба.

— Вот и правильно, доча. Ладно, пойду я — у нас с Филей скоро процедуры. Мне его держать надо, чтоб не брыкался.

В назначенный день Люба приготовила еду пожирнее: в литре масла нажарила куски свинины, в которых было больше жира, чем мяса; сварила солянку понаваристей, чтобы сверху плавала маслянистая пленка сантиметром в высоту; купила хлеба, два куска сала, селедку в масле и две бутылки водки. Девушка надеялась, что от такого количества тяжелой жирной пищи и алкоголя хряку резко поплохеет, и он откинет свои кабаньи копыта еще до приезда скорой.

Позвонила мать, чтобы проконтролировать, достаточно ли в доме еды. Люба охотно перечислила содержимое холодильника.

— Ох, балуешь ты его, Любка, — довольно проговорила мать. — Ну ничего, это даже хорошо. С дороги можно и попировать.

— Я тогда дождусь, пока все остынет, уберу в холодильник и пойду ночевать к бабушке.

— Сегодня можешь смело оставаться дома. Алик звонил, сказал, что раньше четверга не приедет. Они там застряли где-то в Белгородской области. Ты, доча, возьми немного денег, купи себе торт-мороженое, посиди перед телевизором, отдохни, а то вся в мыле небось.

Мать была чрезвычайно лояльна. Люба к такому не привыкла, так что такое отношение ее даже пугало. Оставалось надеяться, что после выписки мать снова не превратится в мегеру и сохранит свой дружелюбный настрой.

Девушка сходила в магазин, купила себе килограмм винограда кишмиш, попкорн для микроволновки и шоколадку. Со всем этим она уселась перед телеком в ожидании фильмов про Индиану Джонса, которые должны были показать один за другим по одному из федеральных каналов.

Где-то на середине третьего фильма Люба уснула, укрывшись пледом на диване. Ее разбудил звук открывающегося замка.

«Хряк? — пронеслось в голове. — Хотя, кто же еще... Ключи ведь только у него...»

От страха внизу живота начались неприятные спазмы, которые расшатывали и без того слабые нервы до предела. Девушка вскочила с дивана, выключила телевизор и помчалась в свою комнату. Она успела — тот, кто собирался войти в дом, никак не мог попасть ключом во вторую замочную скважину. Люба специально закрыла дверь на два замка. Было у нее какое-то смутное предчувствие, что одного замка недостаточно.

Но кто стоит по ту сторону двери? Если это Альберт, то почему он не может попасть в замок? Девушке вспомнилась бита, которая до того случая с терминаторшей всегда лежала в комнате. Сейчас биты не было, и от этого становилось неспокойно. Люба на цыпочках забежала в кухню и схватила большой нож для мяса. Нож был тупой, но для самообороны сойдет.

Снова оказавшись в своей комнате, девушка затаилась в ожидании непрошеного гостя. Наконец дверь открылась, и человек, который так рьяно пытался войти, оказался в прихожей.

Глава 90

Это был Альберт. Люба узнала его по кашлю (он всегда кашлял, когда заходил в квартиру) и по тошнотворному запаху перегара и пота. Запах был такой сильный, что мгновенно просочился через дверную щель.

Хряк был вдрызг пьян. Девушка слышала, как он кряхтит и матерится себе под нос — видно, в попытке разуться и не упасть. Потом он, шаркая по половику, двинулся в зал. Вскоре все стихло. Люба прислонила ухо к двери и, убедившись, что Альберт храпит, осторожно вышла в прихожую. Нож она по-прежнему сжимала в ладони, на всякий случай. Однако хряк действительно спал. Повалился прямо на свое необъятное пузо, наполовину свесившись с дивана. Улечься целиком у него бы и на трезвую голову не вышло, поскольку в неразобранном виде диван никак не мог вместить столь внушительную тушу.

Люба прикрыла дверь, чтобы не слышать храп и хотя бы немного защититься от запаха, но страх никуда не ушел. Первым ее порывом было собраться и свалить отсюда подальше, но часы показывали полпервого ночи — не самое удачное время, чтобы тащиться на другой конец города. Такая прогулка была куда опаснее, чем ночевка в одной квартире с бухим Альбертом. Вряд ли он проснется раньше восьми утра, а в этом время Любы уже не будет дома.

Приняв окончательное решение, девушка вернулась к себе в комнату, положила нож под подушку и легла в кровать. Она долго не могла уснуть, но в конце концов сон ее таки сморил.

Ей снилось, что она беременна. Сначала, увидев огромный живот, она очень испугалась, но потом к ней пришло осознание, что ребенок от Пашки. Девочка.

Рядом сидела бабушка. Живая и здоровая. Гладила Любу по животу и улыбалась.

— Бабушка, где ты была все это время?? Я чуть не умерла, когда ты пропала. Не знаю, как я все это пережила!

— Прости, Любочек. Знаю, что была неправа. Не хотела я такого, но ничего не могла поделать. Ты не плачь, внучка, вытри слезы. Сейчас я здесь, и теперь все будет хорошо.

Но Люба никак не могла перестать плакать. А потом рядом возник Богдан Добровольский.

— Я твой отец, ты же знаешь? — сказал он.

— Мой отец Владимир Войнило, и я гордо ношу его фамилию. А ты мне никто. Все ясно?

Внезапно вместо Богдана перед ней оказался Эдик. Он рыдал, но почему-то вместо слез у него из глаз текла кровь. Любе стало жутко.

— Это мой ребенок! — заорал он, протягивая руки к ее животу. — Мой!! Теперь мы всегда будем вместе! Ты никуда от меня не денешься, я везде тебя найду!

Люба вскочила с места и бросилась бежать, но ноги словно лишились всех мыщц и стали как ватные, а тело едва двигалось. Эдик быстро ее настиг и снова потянулся руками к ее животу.

— Он мой. Мой!!

— Убери руки, мудила! Или я их оторву и запихну тебе в пасть!

Эдик повалил ее на пол, а сам сел сверху и начал гладить ее грудь.

— Вот так, Любка, вот так... Будь послушной девочкой. Ты же послушная?

Это было настолько мерзко, что Люба мигом проснулась. Ужас холодком прошелся вниз по ее позвоночнику — рядом с кроватью сидел Альберт, а его жирная рука шарила у нее под футболкой.

— Какого хрена ты делаешь?? — девушка мигом вскочила на ноги, готовая защищаться.

— Да не нервничай ты так. Сядь, поговорим. Мы же взрослые люди. Зачем наводить панику?

Люба заметила, что из одежды на Альберте одни трусы. Он сидел на ковре у ее кровати, истончая самый тошнотворный запах, какой только можно было представить. Сидел и практически не двигался. От его спокойствия становилось еще страшнее.

Девушка быстро собралась и решила действовать осторожно. Кто знает, что на уме у бухого хряка? Тем более, что он уже успел немного протрезветь, и теперь у него наверняка хватит сил сделать с ней что угодно.

— Альберт, ты пьяный, — спокойно сказала она. — Иди проспись, завтра поговорим. Хорошо?

Хряк долго молчал, а Люба так и продолжала стоять на кровати, боясь двинуться с места. В комнате было темно, поэтому она не понимала, куда он смотрит. Возможно, его глаза вообще закрыты, и он спит?

— Альберт? — позвала она.

И тут хряк резко вскочил с места, боком завалился на кровать и схватил девушку за щиколотку. Люба завизжала на весь дом.

— Отпусти! Какого хрена тебе от меня надо??

— Пришел научить тебя хорошим манерам. Пока твоя мать в больнице, уж я-то тебе мозги вправлю. Не узнать будет. Раз твой родной отец не смог тебя воспитать, то это сделаю я. Тебе давно пора показать, как нужно вести себя со старшими.

Пошатываясь, хряк выпрямился и дернул Любину футболку вниз. Ткань мигом разошлась по шву и обнажила девушке плечи. Альберт тут же впился ей в ключицу слюнявым поцелуем. В воздухе разлетелись частицы его кожи. В темноте их видно не было, но воздух вокруг, казалось, целиком состоял только из них.

Люба пыталась отбиться, кричала, звала на помощь, но ее никто не слышал или не хотел слышать. Даже поехавшая соседка снизу, и та никак не реагировала, хотя обычно чуть что — сразу начинала стучать по батареям.

Движения Альберта были вялыми и заторможенными, но это не мешало ему уверенно двигаться к цели. В какой-то момент он повалил Любу на кровать животом вниз, а сам придавил ее сверху. В таком положении и под двухсоткилограммовым прессом она едва могла хрипеть, не то что орать.

— Тише, Любка, — проговорил хряк, тяжело дыша ей в ухо, — потом сама скажешь спасибо. Тебе нужен этот урок. Иначе даже к тридцати годам ничего не усвоишь. Как твоя мать. У нее до меня были одни юнцы, ничему ее не научили. А я тебя всему обучу. Поймешь разницу между сопливым пацаном и настоящим мужчиной. Ты давно меня дразнила. Я такие вещи сразу чую. Ох, как ты пахнешь... Не то что Томка...

— Отпусти меня... — набрав в грудь воздуха, выдавила Люба. — Отпусти!

На большее сил не хватило. Она с ужасом осознала, что Альберт пытается стянуть с нее шорты. Хорошо, те были тугие и снять их оказалось задачей не из легких.

— За тобой должок, Любка. Помнишь? — Хряк продолжал возиться с шортами. — У нас с тобой был уговор. И сегодня я стрясу с тебя долг. Ты еще благодарить меня будешь, что я настоял на своем. Вот увидишь...

Люба вспомнила, что у нее под подушкой лежит нож. Ей было плевать, что ее посадят. Если Альберту удастся задуманное, она все равно найдет способ его прикончить, поэтому какая разница? Проблема заключалась в том, что ее правая рука болталась сбоку, под углом свесившись с кровати так, что не повернешь, а вторую хряк придавил своей тушей с другой стороны. Выход из ситуации Люба видела только один.

— Альберт... я сама. Сама разденусь... — сказала она.

— Ну давай, раздевайся, — одобрил хряк. — А я посмотрю. И не пытайся сбежать — все равно изловлю.

— Встань с меня. Я не могу двинуться.

Любе казалось, что он раздумывал целую вечность, прежде чем подняться и позволить ей раздеться самой. Наконец он сел и зафиксировал свою тушу в вертикальном положении.

Пошарив рукой под подушкой, девушка нащупала рукоять ножа.

— Раздевайся, Любка, я жду, — скомандовал Альберт.

— Сейчас, сейчас... — Она перевернулась на спину, вскочила и, не глядя, всадила нож куда-то ему в брюхо.

Хряк закашлялся, согнулся к коленям, насколько позволяло пузо, а потом наполовину рухнул на кровать — его ноги так и остались стоять на полу. Люба никак не ожидала, что все случится так быстро, и теперь не понимала, как быть. Включить свет и посмотреть, сдох хряк или нет? Просто уйти и оставить его истекать кровью? Второй вариант показался ей удачнее. Если ее все равно посадят, то в принципе, плевать, когда Альберт откинет копыта — прямо сейчас или чуть позже.

Люба кинула окровавленный нож на кровать, схватила с полки телефон и понеслась в прихожую. Там она взяла свою сумку, всунула ноги в шлепанцы и выбежала из квартиры в чем была. На ее шортах и левом бедре засыхала кровь.

Глава 91

Люба бежала вниз по лестнице. Мысли ее то путались, то разбегались в разные стороны, как тараканы. Ей хотелось позвонить Пашке, но этот дурак сразу бы примчался к ней из Питера. А какой в этом смысл, если он все равно ничем не сможет ей помочь? Уж лучше пусть занимается учебой, пока его проблемная девушка отсиживает срок.

«Если повезет, мне даже смягчат наказание, — с надеждой думала Люба. — Во-первых, мне нет восемнадцати, во-вторых, я просто оборонялась. Теперь главное доказать, что хряк хотел меня изнасиловать. А если докажу, то меня могут вообще оправдать! Хотя, учитывая мою репутацию, это, конечно, далеко не факт...»

Спустившись на пролет ниже, девушка увидела чокнутую соседку Ингу, которая почему-то стояла на лестничной летке перед своей квартирой. Люба собиралась просто пройти мимо, но Инга внезапно схватила ее за руку.

— Отпустите меня! — заорала девушка и попыталась вырваться.

— Тише, девочка, — ласково сказала соседка, и в ее глазах заблестели слезы, — я все слышала. Как этот подонок... — Голос ее задрожал. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? Тем более в таком виде... Нельзя допустить, чтобы тебя кто-то увидел. Ты же знаешь наших ментов — сразу всю вину свалят на тебя, чтоб лишний раз не возиться... Но я этого не допущу. Заходи давай. Останешься у меня.

Люба так опешила, что сама не заметила, как оказалась в квартире у Инги. Для алкоголички со стажем, пускай и бывшей, ее жилище было на удивление чистым и уютным. Не в пример лучше, чем в квартире у самой Любы.

— Почему вы мне помогаете?

— Проходи, не стой на пороге. Дуй на кухню, сейчас заварю нам кофе. И не называй меня на вы. Для тебя я просто Инга.

— Так почему?? Вы... ты же меня ненавидела...

Они зашли в небольшую, но очень уютную кухоньку. Люба присела на стул, а Инга достала турку и поставила ее на огонь.

— Я ненавидела не тебя, а весь мир и всех, кто его населяет. И себя в том числе, — пояснила женщина. — До сих пор ненавижу. Ты тут не при чем. С тех пор, как я потеряла дочь, я ни одной ночи не спала нормально. Теперь мой сон всегда рваный и не длится дольше двух часов подряд. Я сама в этом виновата. Моей девочки больше нет на свете именно по моей вине. Когда ее отец нас бросил и уехал в Москву, я начала пить. Мне было плевать, где моя дочь, с кем, чем занята, ела ли она, тепло ли одета... Весь мой мир сузился до размеров бутылки. Когда дочери не стало, я перестала пить. Больше не выпила ни капли, но лучше от этого не стало. Я пустая внутри. Абсолютно пустая.

— Сочувствую по поводу дочери. Правда сочувствую. Моя бабушка пропала без вести, о ней с весны ничего не слышно. Ужасное чувство. Не сравнить с потерей дочери, но все равно ужасное.

— Любая потеря ужасна по-своему. Ни одну из них невозможно измерить. Это всегда сравнимо с полетом в бездонную пропасть, и каждый из нас летит вниз с одинаковой скоростью.

— Да, все так и есть, — кивнула Люба. — Но я все равно не понимаю, почему ты мне помогаешь. Спасибо, конечно, но мне как-то неспокойно. Не привыкла, чтобы кто-то решал мои проблемы.

Инга поставила на стол две кружки с кофе и присела напротив гостьи.

— Я всегда думала о тебе и твоей семье плохо, признаю, — сказала она. — И на то у меня были причины. Но я не учитывала твой возраст. А ведь, по сути, ты еще совсем ребенок, и тебе нужна материнская защита, раз отца уже нет на свете... Когда я услышала твои крики, мне сразу стало ясно, что ты жертва обстоятельств, заложница этой семьи, и спасения тебе ждать не от кого. Ты напомнила мне мою доченьку, которая в трудный период своей жизни тоже осталась совсем одна. — В глазах Инги снова выступили слезы. — И я не допущу, чтобы ты осталась без поддержки. Теперь я с тобой и я на твоей стороне. А теперь скажи мне, давно ли этот Альберт принуждает тебя? Сегодня тебе удалось вырваться, но каким по счету был этот эпизод? Всегда ли у тебя получалось ибежать... Господи, бедная девочка...

— Он меня не насиловал, если вы об этом, — поспешила успокоить дрожащую соседку Люба. — Но сегодня явно собирался это исправить. Если так можно выразиться, то мне повезло — он был бухой. С ним трезвым я бы, конечно, не справилась.

— Что ты имеешь в виду под словом «справилась»? — насторожилась Инга. — Как тебе удалось отбиться?

Люба замялась. Ей не хотелось говорить соседке, что Альберт, возможно, уже мертв. А что, если она позвонит в полицию? Не зная, как быть, девушка неуверенно заерзала на стуле, но тут Инга заговорила сама:

— Знаешь, я ведь с самого начала слышала твои крики, но не решалась что-то предпринять. Когда я поняла, что дальше медлить уже нельзя, то собралась бежать к вам, но тут вдруг все стихло... И это показалось мне достойным поводом ничего не предпринимать. Люба, я бы себя прокляла, если бы с тобой что-то случилось из-за моих сомнений и медлительности! Прости меня.

Инга тихонько заплакала, прерываясь на тихий, едва уловимый кашель. Раньше девушке казалось, что соседке не больше сорока пяти. Она никогда особо не всматривалась в ее лицо, замечала лишь худобу и внешний вид в целом. Но сейчас, по мелкой паутинке морщинок на лице и шее, было очевидно, что Инге никак не меньше пятидесяти пяти.

— Кажется, я его убила, — сказала Люба. — Пырнула ножом. Там все было в кровищи.

Соседка ахнула, закрыв ладонью рот.

«Ну вот, теперь она позвонит мусорам...» — подумала девушка, но тут Инга ее удивила. Лицо женщины заострилось, на нем появилась некая воинственность сродни той, что демонстрировал агитационный плакат «Родина-мать зовет!».

— Так, — сказала она. — Ты, главное, не волнуйся и не вини себя. Убила так убила — не велика потеря. Туда ему и дорога. Сейчас подумаем, как нам лучше всего поступить...

Люба издала нервный смешок:

— Я ожидала какой угодно реакции, но только не этой.

Сначала Инга предложила, что сама поднимется в квартиру и проверит, жив Альберт или нет, но почти сразу отказалась от этой затеи.

— Если окажется, что он жив, но находится на последнем издыхании, то мы окажемся в щекотливом положении. Ждать, когда он умрет? Звонить в скорую? Оба варианта никуда не годятся. Дождаться его смерти мы можем и здесь, а вызывать врачей этому дерьму я не собираюсь. А вдруг травма окажется несерьезной, и в больнице его быстро поставят на ноги? Еще чего не хватало. Знаю я таких — сам же первый на тебя и заявит. Мы пойдем другим путем: просто ляжем спать. А утром уже поглядим.

— Хороший план, — согласилась Люба. — Если сдаваться полиции, то уж лучше утром, на свежую голову. А то они же поспать не дадут, будут допрашивать...

— Никакой полиции ты сдаваться не будешь. Ты ничего не сделала. Этот гад пытался тебя изнасиловать, а ты просто защищалась. Все произошло в твоей комнате, в твоей кровати, труп будет найден в одних трусах: все говорит в твою пользу. Я тоже молчать не стану — скажу, что все слышала. Отстою тебя, как родную дочь.

— Но утром все равно придется что-то решать. Не оставлять же его там... У меня мать из больницы послезавтра выписывается, нельзя, чтоб она видела. В общем, без полиции так и так не обойдемся, а это плохо. Если Альберт откинул копыта, то у мусоров возникнет вопрос, почему я сразу не вызвала скорую и полицию? У них же какая логика: если сбежала с места преступления, значит, виновата. А то, что я испугалась до чертиков, никого волновать уже не будет. Есть труп, но нет следов борьбы, плюс меня никто не насиловал. Кто отправится за решетку? Конечно, я. Если сильно повезет, дадут срок за превышение самообороны, но там все равно ничего хорошего. Потом хрен куда устроишься, а я вообще адвокатом хотела стать...

— И станешь! — Инга сжала Любину ладонь. — Станешь. Если надо будет, скажу, что это я его убила.

Девушка опешила:

— Да ты что такое говоришь?? Я его пырнула, мне и отвечать.

— Мне терять нечего. Семьи нет, интересов и хобби — тоже. Доченька моя была единственным смыслом, но, когда я это поняла, было уже слишком поздно. Даже в алкогольном бреду я осознавала, что с Яночкой что-то не так. Она металась по квартире, как загнанный зверек, без конца плакала и кому-то звонила. В день ее гибели я поднялась с кровати, чтобы идти за пузырем, но так и не смогла переступить порог квартиры. Как будто невидимая рука остановила. Сижу я, курю и думаю: «Ну, значит, теперь все будет по-другому». Вынесла все бутылки, окурки и прочий мусор, выстирала занавески, постельное белье, выбила ковры, помыла полы и окна, вычистила санузел и кухню до блеска, приготовила обед. И откуда только силы взялись после такого перепоя... И вот, стою я у окошка и жду доченьку. Уже знала, что ей скажу, как буду каяться, стоя на коленях... Потому вижу — бобик милицейский подъезжает к подъезду. Я даже значения этому не придала, пока в дверь не позвонили. Вы мать Яны Агаповой? — спрашивают. Я, — говорю. Выбросилась она у вас с высоты, — сообщают. Дальше ничего не помню. Все шестнадцать лет живу как в тумане. Тюрьмой меня не испугать. Мне уже ничего не страшно. А тебя спасу, чего бы мне это не стоило. Может, хоть после этого у меня на душе полегчает. А где я буду — дома или в тюрьме — уже не так важно.

У Любы голова шла кругом. Инга — мать той самой Яны, которая сиганула с пятнадцатого этажа вслед за лучшей подругой! Но знает ли она, что сейчас перед ней сидит родная племянница той самой подруги? Знает, что Любина тетка стала основной причиной, по которой Яна решила уйти из жизни?

— Инга, — осторожно начала Люба, — ты не виновата в том, что случилось с Яной. Она сделала это из-за моей тетки. Они были лучшими подругами, и когда тетки не стало, Яна не смогла с этим смириться. Ты не виновата, понимаешь?

Инга не выказала ни малейшего удивления — вероятно, была в курсе дел. Она лишь горько усмехнулась и дрожащими руками достала сигарету из пачки.

— Виновата. Подруга стала для моей девочки самым близким человеком на свете — это моя вина. — Инга выдохнула дым в открытую форточку. — В секту она вступила тоже по моей вине. Когда мой муж нас бросил, Яночка плакала днями напролет. Ей была нужна семья, поддержка, забота, опора, любовь... А я вместо того, чтобы утешить ее, утешала саму себя, напиваясь до беспамятства. Твоя тетка сделала для моей дочери куда больше, чем я. По крайней мере, в последний год ее жизни.

— Тетка вела личный дневник, — сказала Люба. — Там она упоминала, что Яна никогда не винила свою мать и считала, что во всем виноват только ее отец. Инга, она тебя понимала и очень жалела. Знала, что ты ее любишь, и любила тебя в ответ. Это правда. Я принесу тебе теткины дневники, убедишься, что я не вру.

Инга затушила сигарету и громко разрыдалась, закрыв лицо руками. Из ее глаз будто выходило все, что так давно мучило и не давало вздохнуть. Вся вина, горе и печаль, накопленные за долгие шестнадцать лет.

Глава 92

Когда Люба проснулась, Инга стояла на табуретке на балконе. Спросонья девушке показалось, что та собирается повеситься.

— Инга, ты чего там делаешь?? Совсем уже?? — крикнула Люба, поднимаясь с кровати.

— Тихо! — зашипела Инга, прикладывая палец к губам. — Я же слушаю!

— Пение птиц? Ты меня пугаешь. И так все не слава богу, еще и ты чудишь...

— Альберта слушаю. Вдруг он ожил? Час назад я поднималась к вам на этаж, думала, может, что узнаю. Но из квартиры — ни звука. А здесь, на балконе, самая лучшая слышимость. Если у тебя в комнате хотя бы немного скрипнет половица, я это сразу уловлю. У меня очень острый слух.

— Ага, я уже успела заметить за годы нашего соседства.

— Не паясничай, а. Иди лучше кофе нам свари. На плите, кстати, яичница с помидорами, а на столе — шарлотка. Поешь.

Люба изумленно посмотрела на соседку, которая продолжала стоять на табуретке и вслушиваться в потолок.

— Инга, когда ты успела испечь шарлотку? Ты хоть немного поспала?

— Куда там. Я и раньше-то не особо могла уснуть по ночам, а после всех этих событий — тем более. Но ты за меня не волнуйся, я уже давно не чувствовала себя настолько хорошо. Еще день назад внутри все было мертво и пусто, а сейчас я понимаю, что устала, как собака, что хочу кофе, шарлотку и даже сходить в кино. Много чего хочу, а раньше не хотела ничего. А ты давай, иди завтракай и дверь за собой прикрой. Я буду слушать.

Люба пожала плечами и пошла на кухню. Ей стало спокойнее от мысли, что убийство хряка не только спасло мать от неудачного замужества, но и сделало ее чокнутую соседку Ингу немного счастливее. После такого и в тюрьму садиться не страшно.

Девушка была уверена, что прошлой ночью Альберт отправился в ад, и никаких звуков из квартиры Инга не услышит. Так что сейчас им обеим нужно как следует поесть, выпить кофе, а затем уже подниматься на этаж выше, чтобы вызвать полицию. Ждать у моря погоды не имело смысла. На улице стоит невыносимая жара, и чем дольше они выжидают, тем вероятнее, что квартиру потом будет не отмыть. Придется выкидывать мебель и снимать полы, чтобы избавиться от запаха дохлого хряка, который даже будучи живым пах, как будто уже издох.

Аппетита совершенно не было, но Люба заставила себя съесть кусок шарлотки. Пирог оказался очень вкусным, даже вкуснее, чем когда-то получался у бабушки.

«Может, это и хорошо, ба, что все так вышло. Ты бы не пережила, если б узнала, что меня посадили за убийство. А я бы не пережила, если бы ты из-за меня плакала».

Написал Пашка. Как обычно спросил, как спалось, и что снилось. Прислал пару фоток города, рассказал, что дал денег бомжу, подал документы на поступление и нашел съемную квартиру — «Тебе бы она понравилась. Там широкие подоконники, на которых можно сидеть и тосковать обо мне, пока я на учебе».

Любе хотелось написать ему, что ей еще не скоро доведется опробовать подоконники, но она так и не решилась. У него было такое хорошее настроение, что стало жалко его расстраивать.

— Люб! — позвала Инга. — Люб, иди сюда! Быстрее!

Девушка метнулась в комнату. Соседка в нетерпении махала ей рукой, подзывая на балкон.

— Чего там?

— Слышишь? — Инга указала на потолок.

— Не особо...

— Постой молча, сейчас снова заскрипит...

И действительно, через мгновение стало отчетливо слышно, как наверху скрипит пол.

— Может, это не он? — предположила Люба. — Мало ли, кто мог позвонить в полицию после моих криков...

— Так как бы менты попали в квартиру? Там только замок ломать, мы бы услышали.

— Легко бы попали, я ж дверь входную не закрыла. Не до того было.

Инга покачнулась и чуть не свалилась с табуретки. Люба удержала соседку за руку.

— Господи... что ж ты не сказала, что дверь открыта? Да туда тогда кто угодно мог зайти, не только менты. Ты же знаешь наш район... Сейчас полквартиры вынесут и Альберта добьют, если понадобится. Нехорошо это, Люба.

— Да уж...

— Хотя... — Инга слезла с табуретки и утерла пот со лба. — Может, оно наоборот к лучшему, если вас грабить пришли. Потом поди докажи, кто Альберта под черту подвел.

— Подожди-ка, — Люба насторожилась и вскочила на табуретку, — ты тоже сейчас это слышала?

— Кашлянул кто-то, да?

— Вроде да.

И тут они обе услышали кашель. Сомнений быть не могло — это Альберт. Люба бы узнала этот мерзкий звук из тысячи. Но сейчас его кашель казался пением райских птиц, потому что звучал как обычно. Как обычно! Значит, хряк был не только жив, но и, несмотря на ножевое ранение, вполне себе здоров.

— Это он, — сказала Люба, слезая с табуретки. — И подыхать явно не собирается. Так что отбой — сегодня в тюрьму никто не сядет. Пойду я поднимусь домой, заберу свои шмотки. Вряд ли он что-то мне сделает средь бела дня.

Инга сдвинула к переносице тонкие ниточки бровей.

— Ты что, одна туда собралась? Не пущу! Если нужно забрать вещи, пойдем вдвоем. Но ты уверена, что готова встретиться с ним прямо сейчас?

— Нет, — призналась Люба. — Телефон, ключи и сумку я забрала, а шмотки никуда не денутся. Ты дала мне чистую одежду, в ней я могу спокойно дойти до бабушки. Там тоже осталось полно моих вещей. А к этому мудаку идти не хочу. Боюсь, как увижу его рожу, снова схвачусь за нож. Еще не хватало присесть из-за него.

— Хочешь, я одна схожу? Соберу твои вещи, пригрожу этому говну полицией и позвоню твоей матери, чтоб выперла его из квартиры?

Люба невесело усмехнулась:

— Даже не пытайся, мать его не выпрет. Она, скорее, избавится от меня, чем от него. Поэтому спасибо тебе, что поддержала и приютила. И за шарлотку спасибо. Ты оказалась классной теткой.

Инга настаивала, чтобы Люба осталась у нее, предлагала разные варианты выхода из ситуации, но девушку было не переубедить. Даже если мать узнает, что на самом деле произошло прошлой ночью, все равно едва ли встанет на сторону дочери. Скорее, закроет глаза на действия Альберта, спишет все на алкоголь, а Любу, напротив, обвинит в нападении, если почувствует угрозу с ее стороны. Девушка знала, что у матери есть как минимум один мощный козырь в рукаве — она в курсе, кто избил Регину. Люба даже боялась представить, как мать может использовать это знание, если ситуация того потребует.

На прощание Инга обняла Любу, как родную. Они обменялись телефонами — решили поддерживать связь и дальше. Для Любы стало настоящим открытием, что она вдруг оказалась на одной волне с психичкой, которая годами терроризировала весь подъезд.

«Вот бы и насчет матери я была неправа, — подумала девушка по дороге к бабушкиному дому. — Может, на этот раз она решит защитить меня, а не фантомные надежды на счастливый брак с жирным мудаком?»

Люба уже так устала от происходящего, что ей просто хотелось впасть в летаргический сон и проснуться, когда все снова станет нормально. Мысль о поддержке матери — единственное, что придавало ей сил.

Глава 93

Прошел уже день с момента выписки Филиппа, но мать упорно не брала трубку. Люба много раз пыталась ей дозвониться, но все впустую. Впрочем, к такому повороту девушка была готова. Она знала, что как только мать вернется домой, хряк с порога выдвинет свою версию случившегося той ночью.

Он уже наверняка наплел что-то из разряда: «Тома, я спокойно спал, никого не трогал, а твоя ненормальная дочь схватилась за нож. Пыталась убить меня, пока я сплю! Еще несла какую-то чушь, что, мол, никто мне не поверит. Но это правда, Тома — Любка хотела меня зарезать! И зарезала бы, если бы я вовремя не проснулся!»

Теперь, даже если Люба попытается рассказать, как все происходило на самом деле, мать все равно не станет слушать. И не потому, что не поверит, а потому, что не захочет верить. И это было обиднее всего.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, Люба пошла гулять с Жанкой. Та позвала ее на завтрашний концерт короедов, который должен был состояться в соседнем городе.

— Поехали, Война, будет весело! Нас на машине отвезут, не придется на проезд тратиться. Мяса пожрем, прибухнем. А еще там стопудово будет до фига симпотных парней.

Люба скептически вскинула бровь:

— Где? Возле задрипанной сцены в парке, где выступают говнари? Откуда бы там взяться симпатичным парням, Гусько?

— Не, ну, конечно, прям вау-эффекта я не жду, но хотя бы несколько приемлемых вариантов там точно найдется.

— Если приемлемыми считаются парни, над которым просто не кружат мухи, то, наверное, да, пара вариантов найдется.

— Вот вечно ты так... — сказала Жанка. — Тебе что, сложно со мной поехать? Я же не прошу тебя подпевать короедам или делать вид, что концерт тебе нравится! Просто потусим, отдохнем на свежем воздухе, разве ж плохо?

— Не плохо. Но, если отдых на свежем воздухе сопровождают лязг, скрежет и вой, которые короеды почему-то считают творчеством, то отдохнуть вряд ли получится.

— Ну так мы постараемся абстрагироваться и все такое...

— Гусько, давай я начну скидывать с лестницы кастрюли под пение моего брата-идиота, а ты будешь стоять внизу и стараться абстрагироваться?

— Короче, — поджала губы Жанка, — ты поедешь или нет?

— Да поеду, поеду, не голоси. Мне вот только интересно, как короедам удалось выбить себе сцену для выступления? Квартиру что ли продали?

— Ну вот съездим на концерт и узнаем.

На следующий день жирный Саня повез девушек в соседний город на тюнингованной Пятерке. Доехали быстро и все вместе присоединились к остальным «поклонникам» короедов, которые жарили шашлыки на лужайке неподалеку от сцены. Сама концертная площадка располагалась в городском парке, куда уже начали подтягиваться местные говнари, которых Жанка окрестила неформалами. На сцене два бородатых мужика настраивали аппаратуру. Самих виновников торжества — короедов — видно не было.

— Блин, — пробормотала Жанка, оглядывая местность, — здесь столько старичков с собачками и мамочек с детьми... Кому-то, наверное, плохо станет, когда короеды выйдут на сцену. Больше всего животных жалко...

— Да они тут все привыкшие, — сказал один из парней, который стоял у мангала. — Здесь же каждый год этот фестиваль.

— Фестиваль? — переспросила Люба. — То есть, выступать будут не только короеды?

— Конечно, нет. Тут всегда полно групп. Наши пацаны уже давно хотели выступить, да что-то все никак. А вот на этот раз повезло.

— А какими по счету они выступают?

— Первыми.

— А, ну да. Чего это я, не последними же...

— Начало через полчаса. Успеем поесть как раз.

Когда мясо приготовилось, всем дали по пластиковой тарелке с вилкой, а жирного Саню поставили на раздачу.

Люба съела три кусочка шашлыка с кетчупом и выпила кваса. Короеды вышли на сцену и начали вовсю возиться там с проводами, таскать инструменты и пытаться настроить звук. Они еще даже не начали играть, но уже издавали противный скрежет, который едва ли можно было отличить от их музыки.

Люба покосилась на Жанку, которая доедала свою порцию шашлыка, запивала пивом и внимательно сканировала площадку перед сценой на предмет наличия там привлекательных парней.

— Гусько, как доешь, пойдем прогуляемся по парку? Короеды вот-вот начнут — не хотелось бы застать ни минуты их выступления.

— Не, Любка, не пойду, мне нельзя покидать пост. Ты только глянь на них, — подруга ткнула пластиковой вилкой в сторону группки парней, — сейчас же подопьют и пойдут искать баб. А если мы с тобой свалим в парк, то я опять останусь с носом.

Люба закатила глаза и со словами: «Ну и хрен с тобой, Гусько!» направилась в парк одна. Добрела до реки и присела в теньке на лавочке под березой. Солнце пекло нещадно, даже квас не спасал от жары. Вскоре тень переместилась вправо, и солнечные лучи начали слепить глаза. Девушке пришлось искать другое место. Она прошла вглубь парка, откуда слышались бодрые возгласы, и оказалась напротив собачьей площадки, огороженной сетчатым металлическим забором. Села на одну из скамеек, что располагались по периметру площадки и, попивая квас, принялась наблюдать за собаками и их хозяевами.

— А вот и мы! — раздался голос сзади.

Люба обернулась и вытаращила глаза — к площадке направлялись две женщины, одна из которых вела на поводке крупного белого пуделя, а вторая несла мелкого того же цвета.

«Сенечка и Лизонька??»

Женщины прошли на площадку и принялись лобызаться с двумя другими тетками, чьи собаки уже вовсю резвились на площадке. Потом та, у которой на руках сидел мелкий пудель, вышла с площадки и села на соседнюю с Любой скамейку. Пес спал у нее на руках, и она поглаживала его по курчавой голове.

По сути, Любе было абсолютно плевать, те ли это пудели или просто похожие, но внутреннее чутье подсказывало: это надо обязательно выяснить.

— Сенечка! Лизонька!! — заорала она.

Большой пудель, который гонял по площадке, тут же встрепенулся и замер на месте. А мелкий на руках у женщины сразу проснулся и навострил уши. Люба направилась к соседней скамейке.

— Откуда у вас этот пудель? — поинтересовалась она, указывая на мелкого.

— Друг семьи отдал, а вы кто?

— Что здесь происходит? — спросила вторая женщина, которая на пару с Лизонькой подошла к скамейке.

— А то, — сказала Люба, — что этих пуделей ищет одна старушка. Весь дом на уши поставила. Этого здорового, — она указала на Лизоньку, — тоже отдал друг семьи?

— Девушка, вы вообще кто такая? — возмутилась первая женщина.

— Я же вам говорю — соседка хозяйки этих пуделей. Их зовут Сенечка и Лизонька. — Пуделя, услышав свои имена, снова встрепенулись. — Видите?

— Погодите, как это хозяйка? У них был только хозяин. В силу возраста уже не мог ухаживать за ними, поэтому отдал нам.

— А этого немощного случайно не Сергеем Яковлевичем зовут?

Женщины вконец растерялись.

— Да... Так что же, получается, он их украл у какой-то бабушки и продал нам?

— Он вам их еще и продал?? — Люба громко расхохоталась, чем немного напугала Лизоньку.

— По пять тысяч за каждого запросил!

Люба вытерла слезы, выступившие во внешних уголках глаз и сказала:

— Это собаки его жены Розы Павловны. Он пошел с ними гулять, а вернулся уже один. Наплел ей с три короба, что пуделей у него украли, и она теперь каждый день их ищет.

— И что нам теперь делать??

— Дело, конечно ваше, но нехорошо как-то получается. Бабка там совсем уже с ума сходит. Эти пуделя были для нее как дети.

— Мы даже не знали, что у Сергея Яковлевича есть жена... Какой подлый человек оказался, а с виду такой интеллигентный, приличный...

— Да уж.

Люба поняла, что на этом ее миссия закончена. Она встала со скамейки, помахала пуделям рукой и решила вернуться к сцене, откуда доносился приглушенный грохот.

— Девушка, постойте, — остановила ее женщина с Лизонькой на поводке. — Сможете передать той бабушке наши номера телефонов? Пусть она нам позвонит, и вместе мы решим, как быть дальше. А то ведь действительно нехорошо вышло...

— Да без проблем.

Когда Люба вернулась к сцене, там уже выступали какие-то худые подростки. Они скакали по сцене и визжали нечто невразумительное, а зрители радостно толкались друг с другом в центре танцпола. Жанка обнаружилась на лужайке, неподалеку от мангала, короедов и остальной компании. С ней разговаривал какой-то длинноволосый парень в армейских штанах и берцах. Увидев подругу, Жанка радостно помахала рукой, подзывая ее к себе.

— Сев, это моя подруга Люба. Люб, а это Сева.

— Да я уж догадалась.

Парень вытянул вперед руку для рукопожатия.

— Всеволод.

— Любовь.

— Ахаха, — рассмеялась Жанка, — ну зачем же так официально? Люб, мы тут с Севой обсуждали проблемы дезинтегорации. Он учится на антрополога и много чего знает.

— Дезинтеграции, — поправил Всеволод. — Возрастающая агрессия, национализм, шовинизм, войны... Все это постепенно отнимает надежду, что коллективный разум способен это преодолеть.

— Ага, — кивнула Люба. — Ладно, я пойду мяса пожру. Пока гуляла, проголодалась.

Ее догнала Жанка и, взяв под руку, возбужденно зашептала:

— Ну и как он тебе? Скажи же клевый?

— Клевый?? Приди в себя, его зовут Всеволод и он ходит в берцах!

— Ну и что? Зато он вон какой умный.

— Или хочет таковым казаться.

— Вот вечно ты меня обламываешь! Нет чтобы порадоваться...

— Я радуюсь. Просто воспринимай этого придурка адекватно. Он странноватый, занудный и вряд ли хотя бы раз в жизни имел честь увидеть чью-то грудь, кроме своей собственной.

— Намекаешь, что Сева жирный?

— Не жирный, но сиськи у него размера второго не меньше. Поэтому не теряй голову, хорошо?

— Ладно, я поняла, — вконец сникла Жанка. — Ты, наверное, права. Что-то я, походу, перепила немного. Надо присмотреться к нему повнимательней, а то мы всего минут десять знакомы, и я ни слова не поняла из того, что он говорит.

Чуть позже, стоя с новой порцией шашлыка, Люба заметила, как те две женщины выходят из парка с пуделями Розы Павловны. Девушка надеялась, что жирный Саня отвезет их с Жанкой домой пораньше, чтобы можно было забежать к соседке и сообщить той радостную новость. Любе казалось, что, обнаружив пропавших собак, она сделала нечто очень важное. То, что, возможно, изменит ее жизнь. Эти мысли были довольно странными, но девушка почему-то была убеждена в их правдивости.

Глава 94

Когда Люба сообщила Розе Павловне, что собаки живы и невредимы и находятся в другом городе, та чуть не рухнула в обморок.

— Развод!! — заорала она куда-то вглубь квартиры. — Пошел вон из моего дома, супостат! Пошел вон!!

— Розочка, что случилось? — послышался голос Сергей Яковлевича. Он зашаркал в сторону прихожей и вскоре возник в поле зрения. — Розочка?

Роза Павловна вырвала из рук мужа газету, швырнула на пол и принялась топтать ногами. Вскоре туда же полетели его очки.

— Какая я тебе Розочка?! Ты отдал моих пуделей, образина! Отдал! Чуть не подвел меня под черту! Да я ночами не спала, тахикардию себе заработала, гастрит, цистит, мигрень! А ты все это время сидел и потирал руки! Ах, какая же редкостная скотина, какая тварь! — распалялась старуха.

— Да нам же без них лучше, Роза! Посмотри, как стало тихо и спокойно! Никто не грызет мебель, не пачкает лапами диван, не скулит, не мешает спать... Я отдал их в хорошие руки, в частный дом, они там счастливы!

— Не отдал, а продал, — вмешалась Люба. — Запросил по пять косарей за каждого.

— Ты их еще и продал?? Ах ты черт безрогий! Лучше б ты свои снасти продал и мотыля, плешивый подлец, гнус, подонок! Сенечку и Лизоньку продать по цене зимних сапог... Ах ты ж гнида тамбовская!

— Роза, опомнись! Да если б я попросил сумму больше, никто бы их не взял! Кому они сдались?? А так, я хотя бы четвертую часть затрат на них компенсировал. И это не считая прокорма, ветеринара и прочих расходов на их содержание...

— Да как ты мог, как посмел так со мной поступить?? Змей, уроборос проклятый! Сам себя укусил за хвост и попался!

— Ладно, я, наверное, пойду, — сказала Люба. — Вот, возьмите номера новых хозяек Сенечки и Лизоньки. Они ждут вашего звонка.

Взяв листок с номерами, Роза Павловна прослезилась и полезла обниматься.

— Люба, золотко, спасительница наша...

Она хотела еще что-то сказать, но девушка ловко увернулась от объятий и выскользнула за дверь.

— Надеюсь, Сенечка и Лизонька скоро вернутся домой, — крикнула она на прощание и помчалась вниз по лестнице, не оставляя соседке шансов продолжить разговор.

Утром девушку разбудил телефонный звонок. Это была Инга.

— Можешь возвращаться домой, — сказала она. — Я выперла этого урода из квартиры. Его уже несколько дней как нет. Тебе не говорила, чтоб убедиться, что он не вернется.

— Подожди, в смысле съехал? Как ты его выперла, и где мать? Она не берет трубку. Я думала, это из-за того, что Альберт перетянул ее на свою сторону. Что-то, а в уши ссать он умеет. Так что произошло?

— Приходи лучше ко мне. Попьем кофе, я лимонный кекс вон испекла. По телефону мы ничего не обсудим толком. Но переживать не о чем: этот урод свалил навсегда. Это я тебе гарантирую.

Через полчаса Люба уже была у Инги. Домой, к матери, она решила зайти после. Разговор наверняка предстоит тяжелый, поэтому сначала неплохо бы узнать, что скажет соседка, и морально подготовиться ко встрече с матерью.

Тем утром, когда выяснилось, что Альберт жив, а Люба ушла к бабушке, Инга поднялась на этаж выше и позвонила в дверь.

— Что надо? — поинтересовался хряк, глядя в глазок.

— Да вот, хотела рассказать тебе, что слышала, как ты домогаешься до своей падчерицы.

Альберт тут же распахнул дверь, опасливо оглядел лестничную клетку и произнес:

— Заходи, внутри поговорим.

Инга зашла в прихожую и увидела марлевую повязку у него на боку. Явно самодельную. При этом он выглядел довольно бодро, не считая сильного похмельного синдрома.

— Не знаю, что ты там могла услышать из своей берлоги, — заговорил хряк, — но я ни до кого не домогался. Любка напала на меня с ножом, вот и весь сказ.

В доказательство Альберт выпятил вперед пузо, указывая на рану на боку.

— Из моей, как ты выразился, берлоги, превосходно слышно все, что происходит у вас в квартире. Особенно, если время уже позднее, и за окном никто не шумит. И особенно, если встать на стремянку.

— Ну тогда тебе бы в поликлинику сходить, голову проверить. Нормальные люди со стремянки за соседями не подслушивают.

— Ты за меня не волнуйся, — усмехнулась Инга, — обязательно проверю. Тебе бы лучше озаботиться своим собственным положением. А оно весьма и весьма плачевное.

Альберт привалил тушу к стене и покачал головой.

— Томка все равно тебе не поверит. Всем же ясно, что поклеп делаешь. Оно и понятно: баба ты одинокая, никто тебя не ублажает, вот и вынюхиваешь, что не так у соседей. Зависть. Зависть и злость — вот как это называется.

— А кто сказал, что меня волнует твоя Томка? — подняла брови Инга. — Я сразу пойду в полицию. Чтоб наверняка.

— С чем же? Со своими бреднями про стремянку? Думаешь, у них там без тебя сумасшедших мало?

— Ты похож на крысу, жирную раненую крысу с обгрызенным хвостом, которая цепляется за борт корабля, когда самое время — бежать. У меня есть диктофонная запись, на которой прекрасно слышно, как ты домогаешься до несовершеннолетнего ребенка. Точнее сказать, только трое знают, что это были домогательства: Люба, ты и я. На записи все это вполне тянет на растление. Там все так, как будто у тебя, падаль ты гнилая, все получилось. — Инга сплюнула прямо на пол. — И я буду придерживаться этой линии. Скажу, что ты растлевал девочку не впервые, но запись мне удалось сделать только сейчас. Люба все подтвердит. В красках опишет, как все это время жила в аду. Как была вынуждена бежать в квартиру бабушки, где полная антисанитария, тараканы и плесень.

Внешне Инга выглядела невозмутимой и полной решимости, но внутри нее все клокотало от волнения и даже страха. Никакой диктофонной записи у нее не было и в помине, она даже не знала, поддерживает ли ее телефон такую функцию.

— Поклеп не делай! — заголосил Альберт. — К бабке она ушла, потому что ее Томка выгнала, я тут не при чем! И не растлевал я никого, еще раз повторяю!

— Да-да. Только ведь, как я уже объяснила, мы с Любой будем придерживаться обратной линии. Что растлевал — раз, и что к бабушке она именно сбежала — два. Как думаешь, кому больше поверят: ребенку и пожилой соседке или старому борову?

Альберт отлепил тушу от стены и медленно двинулся в сторону Инги. Та лишь хмыкнула в ответ.

— Я тебя сейчас выпотрошу, как гузку, — пригрозил хряк. — Ходить не сможешь.

— Давай. Только подкрепишь доказательную базу, упростишь ментам расследование. Заявление-то мое уже у Любы на руках, осталось только отнести. А мне помирать не страшно, я свое отжила уже.

Альберт саданул кулаком в шкаф, от чего и без того шаткая дверца съехала с петель, но соседку все же трогать не рискнул.

— Да кто ж вас, двух дур, примет с писулькой и записью с телефона? Я так на кого угодно заявить могу, поклеп хоть на самого президента сделать.

— У девочки синяки на руках и на теле. Любая экспертиза покажет насильственные действия. Начнется разбирательство. А город-то у нас маленький... На улицу после таких обвинений если и выйдешь, то домой уже не вернешься. Да и полиция дремать не станет, мигом упрячет в СИЗО. Если, конечно, жив останешься после первого допроса.

— А мне ты это зачем пришла говорить? Хочешь чего-то? Денег тебе не надо, по глазам вижу. Так чего тогда?

— Хочу, чтобы ты собрал свое барахло, свалил из города, и больше я твою рожу здесь не видела.

— А где гарантии, что в ментовку не заявишь?

— Я бы ответила тебе в рифму, да образование не позволяет. Могу дать только одну гарантию: если вечером еще будешь тут, мы с Любой идем в участок. Усек?

— Шла бы ты отсюда, покуда шею не свихнул тебе. А то уже и руки чешутся...

Инга ушла, так до конца и не уверенная, что Альберт последует совету и уедет. Но вскоре услышала шум — потолок заходил ходуном. Судя по звукам, боров носился по квартире, в спешке собирая вещи. Через пару часов он хлопнул входной дверью, и соседка, посмотрев в глазок, увидела, как он, навьюченный сумками, спускается вниз.

На следующий день вернулись Тамара с Филиппом, и Инга всю ночь слушала приглушенные рыдания, доносящиеся сверху. Но на этот раз она не стала бить в батареи, потому что, несмотря на посторонние звуки, впервые за много лет смогла уснуть крепким и безмятежным сном.

Глава 95

В квартире стояла непривычная и даже пугающая тишина. Не работали телевизоры, не гудел холодильник, не было слышно детей, которые играли во дворе (видно, мать закрыла все окна), лишь время от времени доносилось тиканье неисправных часов.

Тик-тик-так, тик-тик-так.

Люба заглянула в их с Филиппом комнату. Как это частенько происходило после больницы, брат, напичканный таблетками, крепко спал. Он будет вялым и сонным еще около двух недель, пока не закончит весь курс приема препаратов. Девушка прикрыла за собой дверь и медленно двинулась дальше по коридору. Пол отзывался оглушительным скрипом, который врезался в тишину, как сотни игл в подушечку для шитья.

Остановившись возле двери в комнату матери, Люба почувствовала смутно знакомый сладковатый запах, который уже успел ей забыться. Алкоголь. Либо вино, либо коньяк. Она открыла дверь и увидела мать, свернувшуюся калачиком на диване. На полу стояла початая бутылка дешевого коньяка. Сначала девушке показалось, что мать спит. Но когда она зашла в комнату и встала перед диваном, то увидела, что у женщины открыты глаза. Глядя сквозь дочь, Тамара взяла бутылку и отпила прямо из горлышка.

— Явилась, Иуда?.. — вопросительная интонация едва улавливалась.

Мать была довольно сильно пьяна. В последний раз Люба видела ее такой восемь лет назад, когда разбился отец. «Вдова. Я теперь вдова! — рыдала мать, катаясь по паласу. — Весь город знает... теперь каждая собака будет называть меня вдовой! Тамара, Вовкина вдова — только так! А кому захочется жениться на вдове?? Ни один мужик теперь не взглянет... Вдова, вдова, вдова, вдова!!»

Тогда еще маленькая Люба жутко испугалась, видя мать такой. И вот теперь ситуация повторялась, только на этот раз было еще страшнее, чем в детстве.

— Иуда? — девушка уселась на палас в центре комнаты. — Мам, а ты знаешь, что произошло? Он пытался меня изнасиловать. Наверное, специально вернулся пораньше, когда узнал, что я дома. Он зашел ко мне в комнату в одних трусах и начал меня лапать...

— Замолкни, — поморщилась Тамара. — Не хочу все это слушать. Это твое хвастовство...

— Что-что? По-твоему, я пришла похвастаться??

Мать неожиданно пустилась в слезы. Она не рыдала, а просто вяло плакала, как делают многие пьяные.

— Он все забрал... все увез...

— Что увез?

— Украшения мои из шкатулки, деньги... Кольцо забрал, которое дарил, когда делал предложение. Деньги вытащил даже те, что я откладывала на шубу. Всю кубышку выгреб, наволочки распотрошил, но таки нашел... Там и пенсия ваша с Филиппом была... Хорошо, хоть из техники ничего не взял...

— Ну и пускай подавится! Все равно он скоро сдохнет с таким-то весом и кучей хронических заболеваний.

— Я осталась одна, — начала подвывать Тамара, — совсем одна...

— Мам, да что с тобой, блин, не так?? — воскликнула Люба. — Он тебя обокрал, домогался до твоей дочери, а ты волнуешься о том, что он свалил?!

— А я вижу, ты рада. Что, наверное, приятно внимание взрослого опытного мужчины?

— Ты это серьезно спрашиваешь?? — изумилась Люба.

— Это риторический вопрос. Ответ я и так знаю. По твоему поведению вижу. Может, ты этого не хотела, но тебе приятно от мысли, что ты меня уела. — Мать отпила еще немного коньяка. — А теперь убирайся отсюда, не желаю тебя видеть. Ты одним своим рождением разрушила мою жизнь, но стоило мне только выбраться из всего этого и почувствовать себя счастливой, как ты снова решила все испортить.

Люба понимала, что мать безнадежно пьяна и не совсем отдает себе отчет в том, что говорит. Это был идеальный момент вытащить наружу все ее потаенные мысли и воспоминания. Да, скорее всего, после этих откровений Любе станет очень больно, но другой возможности узнать всю правду может и не представиться.

— Я не просила меня рожать, — сказала Люба, — и жизнь тебе не портила. Ты испортила ее сама, когда изменила отцу и забеременела Филиппом. Но про брата ты почему-то никогда не говоришь плохо, а меня ненавидишь. Иногда мне кажется, что нужно было родиться умственно-отсталой, чтобы ты меня любила...

Мать замолчала и перевернулась на другой бок, лицом к дивану. Неужели это весь разговор, и Любе снова придется уйти с ни с чем? Но тут Тамара легла на спину и, уставившись в потолок, проговорила:

— Все, что от тебя требовалось — не лезть в мою личную жизнь и не пытаться соперничать за внимание Альберта.

— Соперничать?? Ты в своем уме?? Он жирный, вонючий, псориазный боров! Да кому он вообще нужен, кроме тебя?? По-хорошему, он и тебе не должен быть нужен! За тобой бегали толпы парней, а ты почему-то решила, что достойна максимум Альберта...

Но мать, казалось, пропускала Любины слова мимо ушей.

— В отличие от тебя, Филипп никогда мне не мешал. Светлый, добрый мальчик, который любит маму и желает ей счастья. Но ты, — Тамара повернула голову и с ненавистью взглянула на дочь, — ты — другое. Я всегда знала, что рано или поздно это произойдет... Что придет момент, когда ты уже не сможешь не крутить хвостом перед мужиками. Решишь меня уесть, показать свое превосходство... Что ж, — она развела руками, — ты своего добилась. Альберт бросил меня накануне свадьбы, и теперь я осталась одна. Радуйся, дрянь.

— Ты совсем больная, мам, — Люба покачала головой. Она уже даже не злилась, внутри была сплошная пустота. — Я тебе поражаюсь. Можно подумать, жизнь без вонючих штанов в доме не имеет смысла. Ради жирного извращенца ты готова отказаться от родной дочери. Ради старого крашеного сектанта — родную сестру довела до самоубийства... Сколько тебе тогда было? Пятнадцать? И что, стоил Богданчик жизни сестры? Только честно.

— Это тебе бабка наплела? — вяло отозвалась мать и снова потянулась к коньяку, но Люба вскочила с места и отставила бутылку в сторону. Еще не хватало, чтобы родительница совсем окосела и уснула, так ничего и не сказав. — Я не заставляла Любку прыгать вниз. Кто же знал, что она дурная такая...

— Не заставляла. Но ты отбила у нее мужика, которого она боготворила. Как вообще можно было так поступить? Это гадко...

Тамара тяжело поднялась и приняла сидячее положение, наклонившись к коленям. Запустила пальцы в липкие от пота волосы и провела назад.

— Много ты, дура, понимаешь. Если бы у меня все получилось, сейчас и ты, и твоя блаженная тетка, и даже бабка жили бы припеваючи. На то я и рассчитывала. Вытащить всю семью из нищеты. Знаешь, сколько у этого Богдана было денег? Миллионы. Любка этого не понимала, считала, что он весь такой духовно-просвещенный... а он был обыкновенным коммерсантом. Продавал свои россказни, обогащался за счет наивных и одиноких людей. Не полюби он твою тетку, никаких смертей бы не было. А так, там все переплелось: его любовь к ней, ее недальновидность. Стоили друг друга... Позволь она мне довести дело до конца, я бы вернула ей его, сдался он мне сто лет в обед. Но она предпочла сигануть с пятнадцатого этажа. Идиотка. — Мать покачала головой. — А потом и этот отправился следом. Узнал, что она сделала, и рухнул в припадке. За пару минут окочурился — сердце. Все его имущество растащили менты да чиновники, ничегошеньки не оставили. Так что моей вины здесь нет. Всего лишь досадное стечение обстоятельств.

Услышав последнюю фразу, Люба вытаращила глаза. Фактически, мать стала причиной трех смертей: родной сестры, ее подруги и сектанта. Последний — хоть и жулик, каких поискать, но все же человек. Да и тетку, судя по всему, любил вполне искренне. Этот момент как раз нужно было прояснить, ведь кое-что здесь не сходилось.

— Я не понимаю, как тебе в пятнадцать лет удалось затащить старого деда к себе в постель?? Он был извращенцем, любил маленьких девочек?

Люба осеклась. Вспомнила, что Богдан не знал, сколько лет сестре его невесты на самом деле. Но мать уже заговорила сама:

— Нет, извращенцем он не был, — пьяный смешок, — он думал, что я совершеннолетняя. Твою тетку пришлось сбагрить в город, помогать матери готовиться к юбилею, а сама я осталась в доме с Богданом. Напоила его, а потом уложила. Когда он проснулся со мной в одной постели, решил, что у нас все было. А потом я призналась, что несовершеннолетняя, и начала его этим шантажировать. Он тоже, конечно, был не пальцем делан — на то он и жулик — но я все предусмотрела. — У Тамары заблестели глаза. Казалось, она гордится тем, как ловко ей удалось все обставить. — Когда Богдан начал орать, что я ничего не докажу, я показала ему эсэмэски от Руслана, парня из общины. Тот тоже был не в курсе, что мне нет восемнадцати, однако ж охотно изменял со мной жене. И все ему было мало. Да, в те времена я была нарасхват! — Снова гордость в глазах. — Попади эта переписка в милицию, секту бы мигом прикрыли. Богдан знал, что не сможет откупиться. Случился бы большой скандал. Развращение малолетних так просто не замять. С него бы потребовали почти все его состояние на взятки, ментам же все мало. Он это прекрасно понимал, и поэтому ему пришлось пойти со мной на сделку. Я сказала, что мне срочно нужно забеременеть, чтобы один парень взял меня в жены. Богдан не поверил, но у него не было выбора, так что пришлось уступить. А потом...

У Любы уже не было сил слушать, как мать бахвалится сомнительными достижениями. Ей не хотелось знать все мелкие детали и подробности — общая картинка и без того уже сложилась.

— А потом ты забеременела и поставила Богдана перед фактом: либо он отправит мою тетку подальше, либо ты идешь в милицию, и его сажают в тюрьму, а секту закрывают. Он согласился, лишь бы тебя утихомирить, а сам думал, как все исправить. И пока думал, тетка благополучно выпилилась. Вот и вся история. Просто скажи мне, чья я дочь, — поморщилась девушка. — Этого будет достаточно.

Тамара стукнула себя по коленям и расхохоталась, как будто Люба спросила что-то смешное.

— Кабы знать! Богдан-то на самом деле был рыжий, как поле по осени. Я, как узнала, сразу пошла в койку с Вовкой. Чтоб перестраховаться. А потом уже и с Богданом дело справили. Физиономия у тебя моя, поэтому сейчас и не разберешь, кто в итоге прибежал к финишу первым.

Мать все хохотала и хохотала без умолку, а Люба ошарашенно на это смотрела. Девушке стало жутко — вспомнила Романа и все, что он сделал. Гены матери дали свое, и не остановись Люба вовремя, все могло закончиться гораздо, гораздо хуже. Впредь она больше никогда не допустит подобных ошибок. И, даже если с Пашкой ничего не сложится, она не станет за ним бегать. Сразу отпустит на все четыре стороны, а сама будет прекрасно жить дальше.

— Что, грустно тебе стало, Любка? — отсмеявшись, поинтересовалась мать. — Хотела бы знать, кто твой папаша, да не можешь?

Девушка пожала плечами:

— Мне насрать. Я спросила из чистого любопытства. Твой ответ ничего бы не изменил. У меня один отец. Тот, который любил меня и воспитывал. Другого не надо.

— Ишь какая. Держишься, не сдаешься. Но я-то вижу, что ты на грани. Это тебе в отместку за Альберта. Впредь будешь знать, как со мной соревноваться. — Тамара поднялась и, пошатываясь, направилась к бутылке с коньяком. — Все, если узнала, что хотела, вали отсюда. Я буду спать. — Женщина легла и отвернулась к стене. Люба уже собиралась уходить, как услышала: — Надо было мне сбагрить тебя с теннистами в Москву. Кажись, сейчас бы уже всю семью обеспечивала и заодно у меня под ногами не путалась...

— Меня же не звали в Москву... — Девушка потрясла мать за плечо. В голове возникли нехорошие подозрения, застучало в висках. — Эй, говори!

— Звали, еще как звали. Ты была лучшей. Но не обольщайся особо — лучшей по меркам нашей глухомани. В Москве своих талантов хватало.

— Но почему ты соврала, что тренер меня не выбрал?? Я же так любила теннис, горела им... и ты так легко разрушила мое будущее??

— А я любила Альберта. Но ты же разрушила мое счастье.

— Когда тренер уехал, мне было всего двенадцать лет! — Люба почти сорвалась на крик. — За что можно настолько ненавидеть свою двенадцатилетнюю дочь?

— Правда не понимаешь? Значит, дура набитая, вот кто. Ты родилась девочкой, будущей женщиной, соперницей. Женщина женщине — не друг.

— Ты совсем ненормальная, если видишь во мне соперницу. Я любила тебя. До сегодняшнего дня пыталась оправдать все твои поступки. А ты настолько помешалась на своей идее-фикс ни в коем случае не остаться без мужика, что уже забыла, кто тебе дороже и ближе. Но теперь — все, с меня хватит. Я ухожу, мам. На этот раз навсегда. Я уверена, что ты без проблем найдешь себе нового мужика. Будешь его обстирывать, обхаживать и чувствовать себя спокойно, ведь теперь у тебя все как у людей. Только надеюсь, в конечном итоге, достижение этой великой цели не станет для тебя проклятьем.

Глава 96

Несмотря на твердость в принятии решения больше никогда не общаться с матерью, Любе все равно было ужасно плохо первые дни после того разговора. Она без конца плакала, практически не вставала с кровати и ничего не ела.

Вечером третьего дня Люба лежала в позе эмбриона на кровати бабушки и обнимала себя за плечи. Она больше не плакала, но внутри у нее с каждым часом будто разверзалась пустота. Даже Пашкины звонки и эсэмэски не приносили облегчения.

«Милая, да к черту всех, кто тебя не ценит! — говорил он. — Ты чудесная, замечательная и ты такая одна. Я тебя очень люблю. Обещаю, я сделаю все, чтобы со мной ты чувствовала себя самой лучшей, любимой и нужной. Слышишь меня?»

Люба все прекрасно слышала, но слова пролетали мимо ушей. В тот конкретный момент ей не нужна была Пашкина любовь. Он никогда не заменит ей родную мать. А мать, в свою очередь, не сможет повернуть время вспять и компенсировать ей все, что недодала. А, если бы и могла, все равно бы ничего не сделала. Люба поняла, что настал тот самый момент, когда нужно окончательно принять тот факт, что мать не любила ее раньше, не любит сейчас и никогда не полюбит в дальнейшем. Никогда. И это нужно принять, провести через себя, а затем развеять по ветру. Других вариантов попросту нет.

Думая об этом, Люба снова заплакала. Она комкала в руках старенькую салфетку, вышитую бабушкой специально под вазу для цветов, и мечтала сделаться бесчувственной. Чтобы ей стало плевать на всех: и на мать, и даже на бабушку. Лишь бы не чувствовать этой боли. А потом она уснула и проснулась от того, что в ее беспокойном сне кто-то проникал к ней в квартиру. Сначала этот кто-то копошился в замке, а затем входная дверь отворилась и впустила в жилище сквозняк. Поежившись во сне, Люба поняла, что зябко ей стало наяву. В комнате царил полумрак, за окном смеркалось.

— Эй? — позвала она, вглядываясь во тьму прихожей и чувствуя себя законченной дурой. — Там опять никого, да? Ну, я даже не удивлена.

— Любочка! — позвал голос.

Девушка вскочила с кровати и выбежала в коридор. Нащупала выключатель и увидела на пороге плачущую бабушку. Однако, если не считать слез, женщина выглядела посвежевшей, помолодевшей, сытой и вполне здоровой. А еще на ней был нарядный сарафан с подсолнухами и соломенная шляпка с цветком акации.

— Это правда ты? — Люба была уверена, что у нее просто помутился рассудок.

— Конечно, я, Любочек. Ты прости, что заставила тебя волноваться. — Слезы катились градом по бабушкиным щекам, но при этом она улыбалась. — Я бы никогда так с тобой не поступила, это все Роза. Она меня похитила и все это время держала в плену. Но...

— Роза? Чокнутая бабка с пуделями?? Да я ее убью на хрен!

Люба рванула к выходу, но бабушка мягко ее остановила.

— Погоди, Любочек, дай договорить. Роза — она хоть и сучка, но, можно сказать, вернула меня к жизни. Отвела от беды, понимаешь? Если бы не она...

— Блин, ба, ты меня пугаешь! То говоришь, что она держала тебя в плену, то защищаешь и называешь спасительницей...

— Ох, — воскликнула вдруг бабушка, оглядывая прихожую, — а какая здесь красота! Я сначала даже не поняла, в чем дело, думала, мне почудилось... Все-таки столько времени провела взаперти... Но сейчас я вижу! Вижу эту идиллию! Это все твоя работа?! Господи, Любочек, да как же ты все здорово здесь оформила! Я словно попала в другой мир! Боже правый, а как теперь везде чисто!

— Ага, только что толку... Все равно через неделю все вернется на круги своя. — Люба поняла, что сморозила глупость. Какая, к черту, разница, сколько мусора будет в квартире через неделю-другую, если с бабушкой все в порядке?? Да пусть все комнаты завалит хламом хоть до потолка — плевать! — Ладно ба, ты извини меня. Мне по фигу на все, лишь бы с тобой все было в порядке. А мусор я уж как-нибудь повыношу, это нестрашно. — Девушка кинулась к бабушке и крепко-крепко ее обняла. — Ба, я так рада, что ты жива, что с тобой все в порядке... Ты даже не представляешь, как мне тебя не хватало... Бабушка, бабулечка, родная моя...

— Прости меня, внучечка, прости, что вот так пропала. Теперь все у нас будет хорошо, обещаю тебе!

И Люба, и бабушка разрыдались и, казалось, целую вечность вот так стояли в прихожей, обнявшись.

Когда обе успокоились, было решено пойти на кухню, выпить чаю и спокойно поговорить.

— Любочка, я до сих пор не могу поверить, что это моя квартира! — все восторгалась бабушка. — Это ж сколько труда сюда вложено... Какая ты у меня умница!

— Ба, мне пришлось потратить часть денег с твоей карты, — призналась девушка. — Просто по-другому ремонт было не сделать. Но ты не думай — на ремонте я нехило сэкономила, а больше с карточки почти ничего не тратила. Берегла твои накопления.

— Ой, ты это брось, — отмахнулась бабушка, — чего там беречь? Все ж для тебя копила. Жаль только, что ты на ремонт потратилась... Купила бы чего-нибудь себе. Наряды какие, косметику... А остальное — на учебу. Ну ничего, мое рыжее счастье, мы с тобой еще накопим. Знаешь, у меня ведь появилось столько энергии! Теперь все будет иначе. Постепенно избавимся от старой мебели, выкинем все пережитки прошлого, а взамен купим все новое и современное.

Люба скептически взглянула на бабушку, но удержалась от комментариев. Однако та все живо смекнула и добавила:

— Знаю, что ты мне не веришь, но...

— Ба, да не в этом дело.

— Именно в этом, и тебя можно понять. Кто годами выносил отсюда мусор? Ты. Кто драил квартиру и давил тараканов? Ты. Это был адский сизифов труд. А, учитывая, что ты всего лишь подросток... Ой, даже вспоминать тошно. Замучила я тебя совсем...

— Да не замучила ты никого, с ума сошла что ли? Мне несложно было выносить мусор.

— Замучила. И я ведь даже не ценила твоих стараний, практически не замечала... А все потому, что была не в себе. Но сейчас все иначе. Благодаря сучке Розе я...

— Ба, — перебила Люба, — расскажи в подробностях, как ей удалось тебя похитить, где она тебя держала, и что вообще происходило все это время? Ты так ничего не объяснила, и мне до сих пор не понятно, убить ее прямо сейчас или чуть попозже.

— Не надо никого убивать и горячиться понапрасну, Любочек.

— Понапрасну?? Она, блин, держала тебя взаперти!

— Да, но от этого вышло больше пользы, чем вреда, и сейчас поймешь, почему...

В день похищения бабушка действительно чувствовала себя крайне плохо, была морально истощена, а потому у нее возникло острое желание сесть на свой велосипед и поехать на самую большую помойку. Обычно именно туда свозили мусор со всех контейнеров города. На пути ей встретилась Роза Павловна и снова завела разговор о пропавших пуделях.

— Твой маразм, я смотрю, цветет пышным цветом, — сказала бабушка. — На кой хрен мне, по-твоему, твои псины?

— Не тебе, а твоей внучке. Я знаю, они у нее, и прошу — нет, требую — немедленно их вернуть!

— В общем, иди-ка ты в жопу, Роза. Мне ехать пора.

— Снова ревизия по помойкам?

— Не твоего ума дело. Я, по крайней мере, не пристаю к людям, как это делаешь ты.

— А чего ты сразу взбеленилась? Я, между прочим, по делу спрашиваю. У меня на даче много чего есть. Девать некуда, а выбросить жалко. Может, ты возьмешь?

— А чего есть? — сразу заинтересовалась бабушка.

— Ой, Капа, да там целый чердак забит под завязку, это надо смотреть. Там и одежда с обувью, и книги разные, и кухонная утварь, и всякие деревяшки...

— Деревяшки? Для резьбы по дереву сгодятся?

— Конечно, сгодятся, чего бы им не сгодиться. Даже лобзик есть со стамеской.

— А далеко дача-то? Боюсь, не увезу все на велике до темноты, а по ночам я не езжу.

— Так я такси нам вызову туда и обратно, лишь бы ты все забрала. Можно даже грузовое заказать, если вдруг решишь взять все. Сама дача в Нижних Осинках, туда минут сорок ходу.

Предложение было настолько заманчивым, что Капитолина Никаноровна, не раздумывая, согласилась. В тот момент у нее даже не возникло опасений по поводу предстоящей поездки, ведь Роза хоть и была весьма неоднозначной личностью, но серьезного вреда никому не причиняла.

Две женщины приехали на дачу, вытащили из багажника велосипед, разобранный на две части (конструкция была такова, что позволяла отсоединить багажник, плюс сложить велосипед вдвое), и отправились прямиком на чердак. Там действительно было много всякой всячины, так что Капитолина, увлекшись, даже не заметила, как Роза вышла и закрыла за собой дверь. Когда бабушка опомнилась и поняла, что ее заперли, то принялась бить кулаками в дверь.

— Не шуми, — сказала Роза, стоящая по ту сторону, — только охрипнешь зазря да заноз нахватаешь. Пока твоя Люба не вернет моих Сенечку с Лизонькой, будешь сидеть здесь. Еще посмотрим, кто кого.

— Да не брала Любка твоих пуделей, кому они вообще нужны?? Ты совсем уже что ли ополоумела??

— Да, совсем. И лучше бы твоей Любе поскорее это понять, иначе я буду держать тебя в заложниках до конца своих дней.

— Дура, тебя ж посадят за похищение.

— Не посадят. Я знаю, что делаю.

— Я буду день и ночь орать в чердачное окошко! Меня выпустят, а тебя, дуру такую, уведут конвоиры.

— Тебя никто не услышит, Капа. Бобровы в городе до конца лета — там у них болеет кто-то сильно, а Колесниковы свой дом продают, но заломили за него такую цену, что вряд ли найдется глупец, который захочет приехать на просмотр. Здесь, конечно, иногда шастают грибники, но то бывает редко, да и не сезон сейчас.

— Я же с голоду тут помру! — всерьез испугавшись, возмутилась бабушка.

— Не помрешь. Я уже продуктов закупила, сейчас пойду приготовлю тебе харчей на неделю. Буду приезжать каждый день, кормить и поить. Раскладушку и постельное тоже приготовила — у серванта найдешь под циновкой, мыться будешь в тазу, нужду справлять в ведерко. Водой я тебя обеспечу.

— Как ты мне все это передавать будешь? Дверь-то закрыта.

— Внизу есть дополнительная дверка. Это еще для Сенечки Первого делалось, чтоб он проходить везде мог. Сама ты туда не пролезешь, а вот еда, бутылка с водой, тазик и небольшое ведерко вполне пройдут.

Приглядевшись, бабушка действительно заметила маленькую дверцу, вырезанную внизу основной. Вероятно, она тоже запиралась на ключ. Судя по ширине и высоте, через нее вполне мог пролезть толстозадый бульдог Сенечка, который жил у Розы до пуделей, будь они неладны.

— Я смотрю, ты все предусмотрела. Психушка по тебе плачет, Роза...

— Пускай плачет. Но пуделей своих я все равно верну. Так и знай, Капа, верну, чего бы мне это ни стоило.

Первое время бабушка никак не могла примириться со своим положением и пыталась выбраться из заточения. Но, как назло, на чердаке было всего одно маленькое круглое оконце, добраться до которого можно было, только встав на стремянку. Но ни стремянки, ни чего-либо другого, на что можно было забраться, чокнутая Роза, разумеется, не оставила. А еще бабушка обнаружила, что куда-то пропал ее мобильный.

День и ночь пленница пыталась докричаться до соседей или прохожих, но добилась лишь того, что сорвала связки и в итоге свалилась с ангиной. Вернулась Роза, поохала, поматерилась и принялась лечить свою узницу.

— Она принесла мне два пуховых одеяла, — сказала Любе бабушка, — малиновое варенье, посуду, чайник, пару баклажек воды, поставила микроволновку, а потом даже притащила небольшой телевизор с антеннкой. Правда, мне удалось поймать всего три канала, но так и то уже была радость. Потом я выздоровела, окрепла на Розиных харчах и снова попыталась бежать. Я была в таком отчаянье, что мне почти удалось выломать дверь — уже начали отходить наличники, но тут некстати вернулась эта сучка. Она так разозлилась, что заколотила дверь деревянными досками! И откуда только силы взялось... В общем, осталась у меня только эта маленькая бульдожья дверца, через которую я получала еду, питье, одежду и все остальное. Роза так разобиделась за попытку бегства, что почти со мной не разговаривала, и я там за пару дней совсем одичала. Металась по чердаку, как дикий зверь в клетке, швыряла вещи, выла и кричала нечеловеческим голосом. Выплакала все слезы — до того мне хотелось на волю...

Люба вскочила со стула и заорала, указывая в сторону входной двери:

— Я прямо сейчас пойду и сверну этой долбанутой Розе шею!

— Погоди, Любочек, ты же еще не дослушала. Рано пока делать выводы. Присядь, налей нам еще чаю и дай мне закончить, а потом сама скажешь, стоит сворачивать Розе шею или нет.

Глава 97

Любе ничего не оставалось, как налить еще чаю и сесть напротив бабушки, чтобы та могла закончить свою историю.

— Роза передавала мне поесть, а я швыряла все обратно через бульдожью дверцу, до того мне было плохо. Помню, в один из дней пошел сильный дождь... На чердаке стало так темно и мрачно — хоть волком вой. Телевизор перестал ловить сигнал, а ведь только эта пустая болтовня по федеральным каналам спасала меня от тоски. Я включила лампочку, висящую под потолком, и от этого тусклого свечения мне сделалось совсем худо. Сижу я в уголке, бубню молитву себе под нос и думаю: «Ну все, Капитолина, вот и смерть твоя пришла». — Бабушка перекрестилась. — Проснулась я на рассвете. Дождь закончился, из оконца пробивался утренний свет. Было даже слышно щебетание птиц, прилетевших посидеть на садовых деревьях да полакомиться червячками, которые наверняка вовсю копошились в мокрой земле. Я кое-как поднялась с пола — так ведь и проспала до утра в углу — дошла до своей раскладушки, легла и вся укуталась в пуховое одеяло, несмотря на духоту. И вот представь, Любочка: за окном адово пекло, градусов 30, не меньше, а я дрожу от холода — зуб на зуб не попадает. И вот...

— Я все еще не услышала ни одного аргумента в пользу чокнутой Розы, — нахмурилась Люба, скрестив руки на груди. — И чем больше ты рассказываешь, тем сильнее мне хочется оторвать ей башку.

Бабушка улыбнулась:

— И в кого только ты такая несдержанная? Наверное, в меня.

— Наверное.

— Мой рассказ вот-вот подойдет к концу. Потерпи немного, Любочек. Сейчас все встанет на свои места. Итак, лежу я под одеялом, вся дрожу, подвываю себе под нос и понимаю, что фактически ничем не отличаюсь от наркомана, которого лишили дозы. Как бы мне ни было стыдно признавать, но в тот момент я не думала ни о тебе, ни о своих дочерях. В голове крутилась одна-единственная мысль: влезть на свой велосипед и как можно скорее домчать до ближайшей помойки. По словам Розы, вернувшись, она застала меня в агонии. Я потела в три ручья и несла околесицу: описывала, как копаюсь в мусоре, нахожу там всякие сокровища и радостно везу их домой. В общем, полнейший абсурд. Роза так перепугалась, что позвонила в скорую. А ты знаешь, как неспешно они обычно реагируют на вызовы... Короче говоря, через четыре часа, когда карета наконец остановилась возле дома, я уже успела прийти в себя. Отправила, в общем, всю бригаду восвояси. Правда, они сначала все-таки померили мне температуру и давление, убедили Розу, что все в норме, и только потом укатили. Даже документы не спросили...

— А почему ты не сказала им, что тебя похитила поехавшая бабка??

— Не захотела. За эти четыре часа, пока они ехали, я успела многое переосмыслить. Поняла, что нахожусь на рубеже и либо снова сорвусь, либо попытаюсь выйти из своего положения победительницей. Мне необходимо было пережить эту ломку, иначе я бы обрекла себя на пожизненные мытарства и терзания. Знаешь, Любочка, когда моя агония закончилась, и в голове немного просветлело, мне вспомнились твои слова. Ты сказала, что будет только хуже, если я продолжу себя мучить, и оказалась права. Мне нужно было вернуться к тебе, но я не могла явиться на порог такой же, как прежде. Нельзя было так тебя подвести. И, знаешь, тогда я решила бороться...

После ухода медиков Роза пребывала в таком удивлении, что даже не стала запирать дверь, когда ушла на кухню заваривать чай. Потом, за чаем с печеньем, между двумя женщинами состоялся разговор.

— Надоела ты мне, Капа, — заявила Роза. — Отпущу я тебя домой. А то больно много от тебя мороки.

— А вот кукиш тебе. Никуда я не поеду, ясно? Останусь тут.

Роза покрутила пальцем у виска.

— Ты совсем что ли ку-ку? Езжай домой, говорю. Ты мне тут не нужна. Чую, внучка твоя так и так не вернет мне пуделей. Если бы хотела, уже давно бы вернула... Так что катись колбаской, Капа.

— А чего голос у тебя дрожит?

— Так боюсь, что заявишь на меня.

— Врешь. Знаешь ведь, что не заявлю. Мне ничего не мешало выложить всю твою подноготную, когда приехала скорая. И тебя бы мигом упекли. Однако ж я ничего не сказала. А голос у тебя дрожит, потому что привыкла ты ко мне. Мы хоть и ругаемся, но нам всегда есть, о чем поговорить.

— Поговорить мы можем и в городе. Зачем тебе здесь торчать?

— У тебя тут, конечно, не хоромы, но жить можно. А еще это то самое место, где я смогу все переосмыслить.

— Тебе бы сходить к доктору, прокапаться, а то ты совсем плохая...

— Ага, тебе бы, Роза, тоже не помешало голову подлечить. Вот вместе и сходим, как оклемаюсь.

Так Капитолина Никаноровна осталась на даче, но уже в качестве добровольной узницы. Она не могла до конца себе доверять, поэтому настаивала, чтобы каждый раз перед уходом Роза запирала чердачную дверь. Оставайся чердак открытым, соблазн покинуть место заточения мог оказаться слишком велик. По этой же причине женщина приняла непростое решение не оповещать родственников о своем местонахождении. Это оказалось тяжким бременем, но пришлось заплатить эту цену, чтобы в конечном итоге стать здоровым человеком.

Первые дни бабушке было совсем плохо. Периодически на нее накатывало болезненное состояние, появлялись дрожь и озноб, поднималась температура. Но со временем становилось все легче и легче. Чтобы отвлечься от мыслей о помойках, которые так манили к себе, Капитолина Никаноровна взялась за лобзик и начала изучать искусство резьбы по дереву. На чердаке даже нашлись книги по этому ремеслу — первый муж Розы, ныне покойный, в свое время активно вырезал деревянные фигурки и даже занимался оформлением домов. В перерывах между уроками женщина изучала библиотеку, занималась йогой по методичкам, которые приносила Роза, а еще наводила порядок не чердаке. Через месяц его стало не узнать: на пару с соседкой бабушка вынесла весь хлам, вычистила до блеска углы, избавилась от паутины и сделала перестановку. Женщины перетащили с первого этажа кое-какую мебель, сшили новые занавески и даже покрасили лаком полы. Правда, для этого пришлось снова выносить все с чердака, но для Капитолины Никаноровны подобная активность была только в радость.

— Через месяц, сидя в заточении, я почувствовала себя такой свободной, что мне даже стало легче дышать! Я читала книги, делала гимнастику, медитировала, вырезала фигурки зверей из дерева и наслаждалась свежим воздухом, сидя с Розой на веранде. Она оказалась отличной бабкой. Вот не поверишь: лучше подружки у меня за всю жизнь не было. Когда она собиралась назад в город, мне каждый раз приходилось уговаривать ее запирать меня на чердаке. Ох, как она на меня материлась — обхохочешься! А потом, когда она стала оставаться на даче с ночевкой, мы с ней вместе навели в доме такой порядок, что она аж расплакалась. Сказала, что Сергей Яковлевич палец о палец не ударил за всю их совместную жизнь. А потом и вовсе оказалось, что он продал ее пуделей... Вот же зараза какая, жук-навозник, клещ энцефалитный, говно лосиное! Ну да сейчас не об этом... Пожив в чистоте и порядке, я навела порядок и в собственной голове. Разложила все по полочкам. И, знаешь, Любочка, мне стало так хорошо, будто я снова та юная восемнадцатилетняя девчонка, у которой впереди целая жизнь! Когда я окончательно укрепилась в мысли, что к прошлым привычкам и образу жизни не вернусь ни за какие коврижки, то сказала Розе, что пора бы мне домой. Вместе мы отвезли мой велосипед на свалку металлолома и, что самое удивительное, там я даже бровью не повела. Хлам — он и есть хлам. Мне теперь он не нужен. Потом Роза меня подстригла, накрасила, сарафан мне купила, шляпку и даже новый мобильник. Простенький, конечно, но уж всяко лучше предыдущего... И вот наконец я дома. Теперь ты понимаешь, почему не стоит наказывать Розу?

Люба не смогла сдержать эмоций и расплакалась:

— Ба, да фиг с ней, с этой Розой. Я просто рада, что ты вернулась. Больше мне ничего не нужно. Мне было без тебя так плохо... я думала, что умру. Честное слово.

Бабушка сорвалась с места, подошла к Любе и прижала ее к груди.

— Знаю, Любочка, знаю, что поступила с тобой не по-человечески. Нужно было отправить тебе весточку, что я жива-здорова...

— Я бы не поверила какой-то там весточке. А если бы Роза сама сказала мне, что с тобой все в порядке, я бы с нее живьем не слезла. Ей бы все равно пришлось везти меня к тебе, иначе я бы ее убила на хрен. Я себя знаю. Так что все ты сделала правильно.

— Нет, неправильно, Любочек, — покачала головой бабушка. — Неправильно я сделала. Но пошла на этот грех только ради тебя. Хотела вернуться домой здоровой и стать тебе лучшей бабушкой на свете. Чтобы ты больше никогда не плакала и была счастлива. Ради этого мне пришлось дождаться, пока меня окончательно не отпустит, но на это потребовалось время. Прости меня, внучечка, я все исправлю. Если нужно, пойдем с тобой к психологу, чтобы избавить тебя от последствий моего отсутствия. Я все сделаю, чтобы ты снова начала улыбаться.

— Ба, да я уже улыбаюсь, разве не видишь? Мне не нужен никакой психолог. Твое возвращение — лекарство от всего. Мне сейчас кажется, что я счастливее всех. Теперь, когда ты рядом, мне ничего не страшно. И впереди у нас только самое лучшее.

Глава 98

Едва бабушка успела поведать обо всех событиях, которые происходили с ней во время заточения на чердаке, как в дверь робко постучали. Люба пошла открывать и увидела на пороге Розу Павловну. Одной рукой та держала мелкого пуделя Сенечку, а в другой у нее было блюдо, на котором громоздился пирог с орехами.

— А, Люба, это ты, — утвердительно произнесла соседка и прошествовала в квартиру. — А мы вот решили вас навестить. Пирог испекли к чаю. Капа его обожает.

Любе по-прежнему хотелось причинить Розе Павловне какие-нибудь физические неприятности, но ради бабушки она продолжала держать себя в руках.

— Ой, это чистая правда! — воскликнула Капитолина Никаноровна, взмахом руки приветствуя соседку. — Пирог с орехом пекан и нежным сливочным кремом из какого-то там сыра. Объеденье!!

— Из сыра маскарпоне, — сказала Роза. — Мой авторский рецепт.

— Как поживают Сенечка с Лизонькой? — сквозь зубы поинтересовалась Люба, в который раз за день ставя чайник.

— Теперь, когда мы снова вместе, мы бесконечно счастливы в нашем единении. Я, Лизонька, Сенечка — трио на века!

— А как же Сергей Яковлевич?

— Велела ему собирать манатки. Сегодня он отправляется жить по месту прописки, в Воркуту. Туда ему и дорога. Солитер проклятый. Чтоб он сгнил там, вражья морда.

Капитолина Никаноровна перекрестилась.

— Роза, ну сколько раз тебе говорить: нельзя желать кому-то гниения. Не по-людски это.

— А так цинично поступать с моими пуделями, когда я сама не своя от горя, это по-людски??

— Да нет, конечно, — согласилась бабушка, — тоже нехорошо.

— Ну вот тогда пускай гниет в своей Вокруте, крыса чумная. Из-за него я Любоньку обвинила, святую девочку, спасительницу! Любонька, ты прости меня, что напраслину навела... Просто чувство такое было, что только ты сможешь помочь воссоединиться нашему трио. И ведь так оно по итогу и вышло! Скажу откровенно: я никогда всерьез не считала, что ты замешана в этом деле. Какая ж из тебя воровка? Видно ведь, что порядочная девушка из хорошей семьи.

«Ага, конечно, никогда она не считала... Так мы все тебе и поверили», — подумала Люба, но вслух сказала только:

— Давайте лучше пить чай.

Пирог действительно оказался выше всяких похвал. Пока Роза Павловна попеременно то рассыпалась в извинениях, то нахваливала чистоту в квартире, в дверь снова позвонили. То была соседка по подъезду.

— Роза у вас? — спросила она.

— Ага, вам тоже здрасьте, — сказала Люба. — У нас. Вам кого: Сенечку или саму Розу?

Роза Павловна возникла в прихожей.

— Нина, что там стряслось?

— Да там на нашем этаже, возле твоей квартиры... такое...

— Какое??

— Даже не знаю, как бы поделикатней выразиться... В общем, надпись там синей краской, в которой тебя называют женским причинным местом.

Капитолина Никаноровна, вышедшая из кухни, громко озвучила то самое слово и на всякий случай уточнила:

— Прямо так и написано?

— Вот ровно так, — подтвердила соседка.

— Я даже знаю, кто автор! — расхохоталась Люба, и когда на нее уставились три пары глаз, добавила: — Нет, не угадали, это снова не я.

Роза Павловна стукнула себя свободной рукой по бедру, едва не выронив Сенечку.

— Сергей Яковлевич, распотроши дьявол его душу! Люба, конечно, это не ты, ты ведь была с нами на кухне, когда это случилось. Ладно, — кивнула она пуделю, — пошли, Сенечка, пора. Нам с тобой предстоит много дел... Сожжем все, что напоминает об этом выхохуле! Предадим ярости пламени!

Роза с Сенечкой и соседкой удалились, а Люба с бабушкой продолжили чаепитие. Капитолина Никаноровна попросила рассказать ей о последних событиях, которые произошли в ее отсутствие.

— Ну, я сдала выпускные экзамены и забрала документы из школы, а потом передумала и подала их обратно.

— Это правильно, Любочек, это ты верно решила.

— Что еще... Еще я немного влюбилась. Ну, вроде. Его зовут Паша, он закончил одиннадцатый класс и уехал поступать в Питер. Звал меня с собой, но я поеду, только когда закончу школу. Хочу поступить на юридический.

— Какая ты у меня взрослая и мудрая стала! — восхитилась бабушка. — Стать юристом — это прям твое. Тебе палец в рот не клади, из любой перепалки выпутаешься. А теперь скажи, это ж чем тебя так заинтересовал этот Паша, что ты даже собралась уехать к нему через два года?

— Сначала мне было вообще на него плевать, ба. Но потом... в общем, он просто меня любит, а не делает вид. Любит такой, какая я есть, и не пытается исправить. Даже мой целлюлит на заднице и ляжках его не смущает, хотя сам он капец красивый. Я тебе потом фотки покажу, когда найдем твои очки.

— Какой еще целлюлит? Зачем ерунду молотишь?? Ты посмотри, какая ты у меня красавица! А постройнела-то как — прямо модель. Я, конечно, против, чтобы ты худела ради этого Паши, но парень он толковый, раз выбрал именно тебя. Знал, шельмец, какой бриллиант перед ним.

— Ба, да не худела я ради него! Я просто переехала от матери и почти все это время жила здесь. Ну и перестала есть всякую дрянь, которую мать готовила для Альберта. Вес сам по себе ушел, я даже не заметила, как это произошло.

— Получается, выгнала тебя Томка? Вот же дрянь... Или ты сама ушла?

— И то, и другое. Сначала она меня выгнала, а потом я сама решила, что больше не хочу иметь с ней никаких дел. — Сама того не ожидая, Люба вдруг начала плакать. Ей вновь стало так горько, что просто захотелось выговориться и избавиться от дурных мыслей. — Она меня ненавидит, ба. Понимаешь? Ей куда важнее жирный извращенец Альберт и его комфорт, чем родная дочь.

Бабушка взяла ее за руку и крепко сжала:

— Я сама виновата. Не долюбила я что Катьку, что Томку. Теперь одна сидит, а другая дурью мается. И обе меня ненавидят. Я была очень плохой матерью и мне нести этот крест всю жизнь. Но тебя я всегда любила и люблю. Ты моя. Как только родилась, уже была моей. Так что ты не одна, Любочка, ты под моим крылом. Никому в обиду не дам. Из кожи вон вылезу, но выпущу тебя в самостоятельную жизнь самой счастливой и любимой. Больше тебе не придется плакать и горевать. А теперь давай-ка утри слезы и расскажи мне остальное. Я должна знать, что произошло в твоей жизни, что я упустила и что мне предстоит исправить.

— Исправлять ничего не надо, ба, все уже случилось. И, наверное, даже хорошо, что случилось. У меня хоть мозги на место встали. Если вкратце, то Альберт свалил от матери — мы с ним поскандалили, пока она лежала в больнице с Филиппом. А еще я нашла четвертый дневник теть Любы. Он все это время был в пианино с задней стороны. Не знаю, где именно — его просто Пашка нашел. В общем, думаю, тебе надо самой его прочитать и сделать выводы.

Бабушка отрицательно замотала головой и отмахнулась от предложения так, будто оно было чем-то пугающим и стояло у нее перед глазами.

— Нет, Люба, нет. Мне хватит и пересказа. Боюсь, если прочту ее записи, все начнется сначала. Помойки, каждодневные катания, тараканы, мытарства и нервы. А я только выбралась из всего этого, мне нельзя обратно. Хватит с меня. Да и ты такого не заслужила. Поэтому просто расскажи, что случилось, и кто виноват. Этого мне будет вполне достаточно.

— Да никто не виноват, ба, — развела руками Люба. — Этот Богдан любил ее, она — его. Все у них было отлично, а потом из-за другой бабы-сектантки, которая была одержима Богданом, у них возникло недопонимание. Теть Люба уехала домой, а Богдан протупил с извинениями. Не успел, короче. Тетка же была натурой тонкой, напридумывала там себе всякого, плюс беременность, наверное, дала свое. Гормоны, перепады настроения, все дела. Если хочешь знать мое мнение, она и выбрасываться-то не собиралась. Просто пошла туда постоять, настроение у нее было такое. И, видимо, стала смотреть вниз, гадать, каково это... ну и свалилась. Может, голова закружилась, может, сплохело ей в тот момент, кто ее знает. Богдан как узнал, так у него сердце сразу и остановилось, хотя вроде здоров был. Ну и вот. Теперь они вместе, только уже не здесь, а в другом мире.

Изначально Люба планировала рассказать бабушке всю правду. Что это ее мать крутила хвостом перед крашеным сектантом. Что все жуткие события случились именно после ее появления в доме. Но в последний момент девушка передумала и решила изложить иную версию событий. Она больше не считала свою мать виноватой в гибели сестры. Да, Тамара значительно повлияла на ход событий, но прыгнуть с пятнадцатиэтажки тетка захотела сама. Нельзя кого-то за это винить. По сути, подвести ее к подобному шагу могло что угодно: выкидыш, расставание с Богданом по причине его личного нежелания быть с ней или, к примеру, его смерть. Если он мгновенно рухнул без чувств после новости о теткиной гибели, то, возможно, у него уже имелись серьезные проблемы с сердцем. Вряд ли полностью здорового человека способна убить одна лишь новость, пускай даже такая шокирующая. Матери, теряя своих детей, и те не умирают от приступа, а их горе вообще не описать никакими словами. Поэтому да, Тамара поступила низко и подло, но обвинять ее в произошедшем ее одну было бы нечестно.

Тетка сама решила поставить точку. Или же ее гибель вообще — нелепая случайность, ведь она действительно могла выпасть с балкона, сама того не желая. Больше всего Люба склонялась именно к этой версии. Во-первых, тетка была набожной и не стала бы убивать себя и своего еще не родившегося ребенка, во-вторых, у нее не было для этого веского повода. Она сама писала в дневнике, что Богдан плакал, когда она уезжала. Значит, как минимум чувствовала, что он по-прежнему ее любит. А раз любит, то и выпиливаться незачем, можно ограничиться слезами и душевными излияниями в своем дневнике.

— Я так и знала, — сказала бабушка. К удивлению Любы, она не проронила ни слезинки. — Что все это просто нелепое стечение обстоятельств. Злой рок, фортуна — можно назвать, как угодно. В ее дневнике ведь не было прощального письма? Ну, такого, какое пишет самоубийца, уже заранее зная, куда и зачем идет?

— Неа, не было. Она переживала из-за ссоры с Богданом, только и всего. Никакого письма. Ее записи вообще будто обрываются. Получилось что-то вроде незаконченной повести.

— Хорошо, — кивнула бабушка. — Это хорошо. Надеюсь, они сейчас там, — она посмотрела вверх, — все вместе: Люба, Богдан и их доченька. Рано или поздно все там будем, ну а сейчас у нас здесь своя жизнь и свои заботы. То, что случилось, мы уже никак не исправим, а вот не допустить чего-то плохого в будущем нам вполне по силам. Поэтому не станем попусту тревожить своим волнением тех, кто уже там, а начнем жить здесь и сейчас.

Было заметно, что бабушка намеренно храбрится и сдерживает эмоции, но даже одно это говорило о ее твердом намерении идти дальше, а не возвращаться к старой жизни. Любе было очень радостно видеть ее такой.

— Это правильно, ба. У нас тут свои дела.

— Именно так. А теперь рассказывай, лиса, что ты не договариваешь? Я же вижу, что ты что-то утаиваешь.

— Да нечего утаивать. Мать обвинила меня в том, что Альберт уехал, но наш с ней разговор я пересказывать не хочу. А помимо того, что я уже рассказала, больше ничего не произошло. Ну ладно, хорошо, еще я курить бросила. Но это все новости, честно.

— Пока меня не было, тебя никто не обижал? Говори прямо. Я вижу в твоих глазах что-то, что меня пугает. Как будто моему солнышку кто-то подрезал лучики, и теперь оно не может светить так же ярко, как прежде.

— Нет, ба, честно, лучики никто не подрезал. Они просто на время скрылись, пока солнышко искало свою бабушку и было сильно расстроено ее исчезновением. Но теперь бабушка нашлась, и солнышко готово светить еще ярче, чем раньше. Ярко-ярко, как миллион фонариков!

Глава 99

Стремительно приближался новый учебный год. По этому случаю бабушка настояла, что Любе помимо школьных принадлежностей нужны еще и обновки.

— Ба, нам бы с тобой деньги поэкономить... — возразила девушка. — Пенсия у тебя маленькая, а с моей пенсии по потере кормильца мать перечисляет только половину. Если я куплю себе шмоток, нам на все остальное не хватит. Мы с Жанкой сгоняем в ТЦ, и будут у меня обновки.

— Нет, — отрезала бабушка, — воровать ты не пойдешь. Ты ж не беспризорница какая, чтобы «добывать» себе еду и одежду. У тебя есть бабушка, которая в состоянии о тебе позаботиться. А за деньги не волнуйся — есть у меня кубышка на такой случай.

— Какая еще кубышка? Откуда?

— Отец Катькин наследство оставил. Половину ей, половину мне. Ты его не помнишь — допился до «белки», когда Томки еще на свете не было. И сестра у меня четыре года назад померла. Кроме меня у нее никого и не было — очень тяжелый характер. В общем, от нее тоже кое-что осталось. Так что мы с тобой не пропадем. Шиковать, конечно, особо не будем, но и куковать без еды и одежды не станем. Собирайся, Любочек, мы едем за покупками и это не обсуждается!

Домой Люба с бабушкой вернулись, увешанные пакетами, и сразу принялись примерять обновки. Денег было потрачено немало, но Люба искренне радовалась, что ей удалось уговорить бабушку полностью обновить гардероб. И теперь, когда Капитолина Никаноровна, смеясь, как девчонка, крутилась перед зеркалом в новом платье, туфлях и шляпке, Люба не могла на нее нарадоваться. Избавление от патологического накопительства явно пошло бабушке на пользу. Теперь она даже выглядела по-другому: помолодевшая, счастливая, модная и полная здоровой энергии.

Люба наконец осознала, как сильно за последнее время изменилась и сама. Она стала более ответственно относиться к своей жизни, избавилась от вредных привычек, поняла, к какому будущему стоит стремиться, и разорвала отношения с людьми, которые причиняли ей боль. В новых вещах она выглядела просто потрясно. Во многом по причине того, что теперь вся ее одежда была на два размера меньше. Девушка понимала, что ее похудение было вызвано не только благодаря смене рациона питания, но и сильному стрессу.

Ей казалось, что с возвращением бабушки вернется и ее вес, но ничего такого не произошло. Вместе они питались полноценно и регулярно, но избегали тяжелой жирной пищи. Люба не могла даже смотреть на подобную еду из-за неприятных воспоминаний о хряке, ну а бабушка и раньше не тяготела к избытку холестерина.

Поначалу Люба сильно скучала по матери и даже по брату, но сама Тамара не проявляла ни малейшего желания увидеть дочь, поэтому девушка возвращалась в свой старый район, только чтобы навестить Ингу. В один из таких дней, поднимаясь по лестнице, она столкнулась с матерью. Та спускалась вниз со свернутым пакетом, зажатым в руке — явно собиралась в магазин за продуктами.

— Привет, мам, — поздоровалась Люба.

— И тебе, — буркнула женщина.

Она даже не взглянула на дочь.

«Да не больно-то и надо», — подумала Люба, но в глубине души ей, конечно, было по-прежнему больно.

— Господи, какая ты красивая! — воскликнула с порога Инга. — Мне нравится твой новый стиль. Выглядишь очень классно!

— Да это не новый стиль, просто раньше у меня не было денег на одежду, которая мне нравится. — Люба решила не озвучивать, что украсть подобную одежду тоже не всегда получалось, и поэтому в основном ей приходилось перебиваться всяким ширпотребом. — Сейчас денег тоже нет, но бабушка чуть ли не за руку отвела меня в магазин.

— Правильно бабушка сделала. Она тебя любит и хочет видеть тебя только такой: красивой, довольной и уверенной в себе.

Инга очень привязалась к Любе, и девушка отвечала ей взаимностью. Да, разумеется, ни соседка, ни бабушка не могли заменить ей родную мать, но их поддержка помогала быстрее прийти в себя.

Когда Люба уже возвращалась домой, проходя мимо подъезда Эдика, она столкнулась с его матерью.

— Люба! — окликнула та, увидев, что девушка прибавляет ходу. — Эй, Люба! Постой, мне нужно с тобой поговорить.

— А мне не нужно.

— Постой, говорю! Ты что о себе возомнила? Почему моего сына шпыняет весь двор?? Почему ему угрожают мальчишки из школы? У нас все стены возле квартиры измалевали оскорблениями в его сторону! Я уже из дома его боюсь выпускать! То с фингалом на лице придет, то с ссадинами... Синяки, опять же, с тела не сходят... Долго это будет продолжаться? Почему ты считаешь себя вправе натравливать на Эдика местную шпану??

— Ну он-то считает себя вправе насиловать девушек, — пожала плечами Люба. — А я считаю, что могу об этом всем рассказывать. Это ведь не только его секрет, но и мой. Вот ничего не могу с собой поделать — так и хочется всем выболтать!

На самом деле девушка никому не говорила, кого именно изнасиловал Эдик, и слухи расплодились таким образом, что местные пацаны думали сразу на пятерых девчонок, которые в ту ночь были на вечеринке у Пашки.

— Если б он сделал то, о чем ты болтаешь, ты бы никогда так спокойно об этом не говорила! Никогда! Одно из двух: либо этого не было, либо ты сама на него вскочила, и тебе понравилось!

— Ну, раз мне понравилось, то и вашему сынульке понравится, что его пинают при каждой встрече. Он, как истинный насильник, не может не полюбить подобные приветствия. Скоро так втянется, что сам будет ловить чужие ботинки своим задом. Кайф же.

— Ну ничего, ничего! — мать Эдика затрясла рукой, указывая в сторону Любы. — Посмотрю я на тебя, когда через пару лет мой сын поступит в престижный ВУЗ, а ты будешь работать на трассе за копейки. Увидим, кто будет смеяться последним!

— Похвальный оптимизм, но, кажется, вы забыли, что скоро начинается школа. Эдика там и раньше не особо-то жаловали, а сейчас с него вообще три шкуры спустят. — Люба усмехнулась. — Это я вам точно говорю.

— Ты мне угрожаешь, соплячка?? Да я вас всех засужу! Всю школу, если понадобится!

— Ага, только вместе со всей школой за решетку отправится и ваш Эдик. Удачи.

— Нет у тебя никакого видео, мерзавка. Мой сын невиновен, я в этом полностью уверена.

— Не проверишь — не узнаешь, — хмыкнула Люба и, весело помахав рукой на прощание, ушла.

Девушка не сомневалась, что мать Эдика не рискнет проводить никаких проверок. Вместо этого бешеная тетка завтра же прибежит в школу, чтобы забрать документы. И дело было даже не в том, что она вдруг поверила в наличие компромата, а в том, что в глубине души понимала: ее сын — преступник.

Глава 100

Первая неделя в школе далась Любе с трудом. Ей было жутко непривычно сидеть за партой одной и почти ни с кем не общаться на переменах. Жанка поступила в шарагу, Каринка уехала в Питер с Пашкиным братом, даже сучка Злата — и та свалила. Хотя, если бы последние две остались в городе, школу они уже закончили, так что толку от них все равно было бы мало.

Люба неплохо знала многих одиннадцатиклассников, но все они предпочитали тусить на боковом крыльце школе, в излюбленной курилке. Еще каких-то три месяца назад Люба и сама бы с радостью к ним присоединилась, но теперь она была тверда в своем решении бросить курить.

«Если у меня не хватит силы воли избавиться от чего-то, что очевидно мне вредит, то о каком светлом будущем вообще может идти речь?? — размышляла девушка в особо тяжкие для себя моменты. Курить хотелось нещадно. До зубового скрежета, фантомных болей в суставах, до крика. — Сначала я не смогу бросить курить, а что потом? Потом у меня не хватит сил избавиться от мужика, который на самом деле мне не нужен, не хватит сил перестать заедать стресс... Да я вообще ничего не смогу. Зависимости поглотят меня, я утону в этом болоте, которое сама же себе и вырыла».

В классе Любе тоже было не с кем общаться. Одноклассники игнорировали ее, а она их. Они по-прежнему ее побаивались и поэтому даже не пытались как-то задевать, но тот факт, что ее специально не замечают, оказался для Любы довольно болезненным. Она чувствовала себя изгоем. Изгоем, которого боятся, но при этом ни капельки не уважают.

Однако, несмотря на нехватку общения, девушка не планировала отступать от своей цели — закончить все одиннадцать классов. Как ни странно, мотивацию, сам о том не подозревая, ей придавал Пашка. Он приезжал каждые выходные и время от времени ночевал у Любы. Капитолина Никаноровна не была против — после знакомства с парнем внучки она осталась от него в полнейшем восторге. Он любил готовить, души не чаял в Любе и даже помог сделать в квартире перестановку. Точнее, он все делал сам, четко следуя плану бабушки. А еще он поменял все смесители, починил бачок унитаза, отремонтировал розетки, которые буквально вываливались из стены, и положил ламинат в коридоре.

— Откуда ты все это умеешь? — со смесью восторга и удивления спросила Люба.

— Я же тебе говорил, моя рыжая птичка Любовь, что родители с детства заставляли нас с братом батрачить. В меру, конечно, но закон был такой: не сделал чего-то, что нужно было сделать — никакой улицы.

— Ты не говорил, что тебя заставляли класть ламинат!

— Так я его и не клал.

— Поэтому, блин, я и спросила, откуда ты знаешь, как его класть.

— Просто погуглил, — пожал плечами Пашка, — посмотрел штук двадцать видосов. Там не так сложно. Главное было разобраться с подложкой. Полы неровные, а это проблема. Но накануне ночью, перед тем, как должны были приехать грузчики из строительного, ты вдохновила меня на подвиги. Помнишь?

— И откуда ты такой взялся, а? — сказала Люба и поцеловала его.

По ночам Пашка, пользуясь тем, что девушка особенно нежна и расслаблена, шепотом уговаривал ее переехать в Петербург. Он не понимал, зачем ей оставаться, если бабушка вернулась, и с ней все хорошо. Говорил, что нет никаких проблем с тем, чтобы навещать ее каждые выходные. Но при этом они сами будут жить вместе, всегда будут рядом. Люба каждый раз переводила тему, а, если это не удавалось, отвлекала парня другими способами. Таким образом, каждый раз он неизменно уезжал в культурную столицу один.

Сначала Люба и сама не понимала, почему не хочет ехать ним. Думала, что все дело в бабушке — уж очень она по ней соскучилась, не хотелось оставлять ее одну. Но со временем стало ясно, что от переезда удерживают не только мысли о бабушке. Отчасти причина действительно была в ней, но больше всего Любу останавливал сам Пашка.

Она знала, что сейчас он от нее без ума, готов ради нее на любые подвиги и видит ее в роли своей будущей жены. Но это вовсе не означало, что так будет всегда. В культурной столице его ждет множество самых разных соблазнов: красивые девушки, вечеринки, клубы, вписки, вещества. Где гарантии, что через пару-тройку месяцев Пашка не захочет жить на полную катушку и каждую ночь приглашать в свою постель новую красотку? А таких у него будет в избытке — перед ним сложно устоять.

Люба не могла ему доверять и не хотела быть ослепленной своими чувствами. Прошло слишком мало времени, чтобы вот так запросто бросать бабушку, школу и мчаться в неизвестность. Нет, так опрометчиво она с собой не поступит.

— Внучечка, — сказала бабушка, когда они в очередной раз проводили Пашку до электрички в воскресенье вечером, — а не боишься его такого одного отпускать? Больно мальчонка толковый и видный — уведут же.

— Пускай, — ответила Люба.

— Как это пускай? Неужели тебе будет все равно?

— Не совсем, но почти. В любом случае я не собираюсь цепляться за него или держать на привязи, чтоб не убежал. Во-первых, это унизительно, во-вторых, ни хрена не работает. А тратить свое время на бесконечную беготню и переживания я не стану. У меня другие планы.

Эти самые планы девушка начала активно претворять в жизнь, первым делом взявшись за учебу. Она не корпела над учебниками и не стремилась к хорошим оценкам по всем предметам, но старалась следить, чтобы напротив ее фамилии в журнале не появилось неудов. Кроме этого, она активно налегала на книги по правоведению, изучала законодательство в разных областях и по несколько раз перечитывала Конституцию Российской Федерации. Иногда она читала все это на переменах между уроками, чем вызывала замешательство у одноклассников. Наверняка многие из них думали, что девушка так увлечена законом, потому что опять натворила дел, но Люба не собиралась убеждать кого-то в обратном.

Однажды, на очередной перемене, она снова читала, в одиночестве сидя за последней партой, как в класс забежала Затычка в крайне возбужденном состоянии.

— Представляете, — завопила она, обращаясь к одноклассникам, — Шуйский возвращается в школу! Мне только что завучи сказали. Он не смог работать в Питере. Его так сильно потянуло обратно к нам, что он даже решил наплевать на разницу в зарплате. А там ему платили ого-го, частная школа как-никак... Боже, как же я рада! Он действительно очень хороший учитель. Один из лучших!

В классе сразу стало шумно: девчонки начали пищать и визжать, обниматься друг с другом и радостно скакать возле доски. Всеобщее веселье не разделила только Люба. Грязно выругавшись, она сорвалась с места и, чуть не сшибив с ног нескольких одноклассниц, умчалась в коридор.

Глава 101

Сначала Люба позвонила Жанке.

— Гусько, тут ходят слухи, что Шуй возвращается в нашу пердь. Ты давно разговаривала с этой белобрысой дурой?

— Со Златой что ли? Ну-у, где-то две недели назад, — зевая, сказала Жанка. — Но мы не разговаривали, а переписывались. У них там все вроде хорошо: сняли квартиру, Роман Евгеньевич устроился в какую-то элитную частную школу, сама Златка поступила на экономиста. Я че-то не поняла, а на фига он сюда возвращается-то?

— Вот и я не поняла, — вздохнула Люба. — Не просто же так я тебе с утра названиваю. Может, напишешь дуре, спросишь, че происходит?

— Да не хочу я ей писать, мы с ней никогда особо близко не дружили... Она ж Каринкина подруга, а не наша. Вот Каринке могу позвонить узнать.

— Да мне проще самой ей набрать. Ладно, Жаннет, давай, а то звонок скоро.

— Ты потом мне напиши хоть, че как.

— Напишу, куда ж я денусь.

Прозвенел звонок. Биологичка наверняка не будет ругаться на опоздание, поэтому Люба не стала дожидаться следующей перемены и сразу позвонила Каринке. Оказалось, что подруга тоже без понятия, почему Роман решил вернуться, и поедет ли с ним Злата.

— Мы с ней не так давно виделись. Кофе ходили пить. Она была вся такая счастливая, окрыленная... Выглядела хорошо. У них с Шуйским там полная идиллия. Может, он решил вернуться по тем же причинам, по каким в свое время отказался от модельной карьеры?

— Ага, — сказала Люба, — я тоже так думаю. Ладно, Карин, у меня там уже биология началась, надо бежать. Созвонимся.

— Капец ты деловая стала, Любка. Пашка вообще тебя не узнает. Но влюбился он, конечно, не на шутку. Только о тебе и говорит. Ладно, иди на свою биологию, а я пока Златке наберу, узнаю, чего у нее там творится.

На уроке биологии Люба снова открыла книгу по гражданскому праву, но не смогла понять ни слова. Буквы расплывались у нее перед глазами. Этот ублюдок возвращается?? Как, зачем, а, главное, почему?? Девушка захлопнула книгу и принялась размышлять.

Если Роман решил вернуться, значит, на то были очень веские причины. К примеру, страх перед старыми знакомыми. Вариант о том, что он вдруг заскучал по школе в Мухосранске, Люба даже не рассматривала. В этот бред могли поверить разве что Полина-Затычка и ее недалекие подружки. В целом, Любе было плевать, что именно подвигло Шуйского на возвращение, но как же Злата? Или он взял ее с собой и будет продолжать с ней спать, пока его моржиха Юлька крутит дома усы?

Вопросов возникало все больше и больше, а вот ответов не находилось вовсе. Через некоторое время Карина прислала сообщение: «У Златки не абонент, прикинь? В соцсетях не появляется уже больше недели. Стопудово что-то случилось. А общем, буду пытаться дозвониться. Как че узнаю — наберу».

Через пару дней Злата таки объявилась и сообщила Карине, что все в порядке, просто накопилось много дел. По поводу возвращения Романа в старую школу она ответила весьма витиевато: «Это временно. Он просто скучает по городу и ученикам, но потом все равно вернется в Питер. И нет, мы не расстались, у нас все хорошо».

Ответы Златы звучали сомнительно, но выудить более подробную информацию Карине так и не удалось.

***

Прошла неделя, и в школу под всеобщее ликование вернулся Роман Евгеньевич. Любе жутко не хотелось идти к нему на урок, но она понимала, что рано или поздно все равно придется. А раз так, то не было смысла оттягивать этот момент.

Учитель выглядел еще лучше, чем раньше. Новомодная стрижка и щетина, доведенные до идеала Питерским барбером. Черные джинсы известной фирмы, которые стоили тысяч тридцать не меньше, демонстрировали его подкачанные ноги и упругий зад. Бежевая рубашка в стиле кэжуал из плотной ткани, закатанные рукава которой позволяли рассмотреть каждую выступающую вену на его руках. И наконец, его лицо: самоуверенный прищур хищных глаз с длинными темными ресницами, губы, изогнутые в плотоядной ухмылке, брови, которые слегка приподнимались каждый раз, когда он видел или слышал что-то, заслуживающее внимания, белоснежная улыбка, ледяной взгляд и тихий, вкрадчивый голос с хрипотцой. От Романа одинаково веяло холодом и жаждой подчинения. Он словно гипнотизировал женскую часть класса своими словами, движениями, мимикой. Слегка подросшие за каникулы десятиклассницы смотрели на него, как на идола, и охотно ему подчинялись. Даже Затычка, и та начала плавиться от его чар, как сыр, который оставили на солнцепеке.

И он знал это, он видел, что может выбрать себе любую ученицу и потом делать с ней все, на что хватит его изощренной фантазии.

Люба старалась не смотреть ему в глаза. Она не была исключением — как и остальные девушки, чувствовала себя уязвимой.

«Я люблю тебя, мой пирожочек с вишенкой», — написала она Пашке, прекрасно понимая, что это никак не поможет ей противостоять магнетизму ублюдка, стоящего у доски.

Люба перевела взгляд с телефона на учителя. Роман смотрел на нее в упор.

— А к доске у нас пойдет Войнило, — сказал он, жестом приглашая ее к себе. — Посмотрим, чему ты научилась за лето.

Глава 102

Роман Евгеньевич проявлял к Любе особое внимание. Практически на каждом своем уроке. Вызывал к доске, просил отвечать с места, задавал вопросы, вообще никак не относящиеся к предмету, и при этом часто употреблял двусмысленные фразы.

«Интересно, — думала девушка, — кто-нибудь из одноклассников уже заметил, что этот мудак как-то странно ведет себя со мной? Или они настолько тупые, что не видят в его фразочках ничего необычного?»

Как ни странно, но все выглядело так, будто ни один человек из класса не мог сложить два и два и понять, какой реальный смысл вкладывает в свои слова Роман Евгеньевич при разговоре с Любой.

— Войнило, — говорил он, проверяя, как она решила очередную задачу у доски, — я думал, что за лето ты растеряешь все свои знания, но вижу, что ты все так же ответственно подходишь к моим урокам. Очень похвально. Надеюсь, с другими темами дело обстоит так же хорошо, иначе я могу расстроиться. Садись, пять. Такими темпами, Люба, мы с тобой скоро поменяемся местами: не я буду учить тебя, а ты меня.

Обращаясь с ней, он нередко разглядывал ее снизу вверх и наоборот. Скользил по ее телу своими холодными глазами, словно кусочком льда. Девушка даже могла ощущать этот обжигающий холод у себя под одеждой. Она не понимала, чего он добивается, и какова его конечная цель. Может, решил снова влюбить ее в себя, чтобы потом опять унизить?

«А вот хрен ты угадал», — мысленно отвечала ему Люба и криво усмехалась прямо ему в лицо. И он видел, он понимал, что она ему говорит. В ответ он посылал ей такой же невербальный сигнал: «Посмотрим, как долго ты сможешь сопротивляться. Посмотрим».

Это неимоверно смешило ее. Сложно было найти человека отвратительнее Романа, и плевать, что он красив, как бог. Ей даже не нужно будет сопротивляться — он не смог бы оказать на нее никакого влияния, даже если бы очень захотел.

Будучи уверенной в себе и своих убеждениях, Люба не сразу заметила, в какой момент вдруг начала терять над собой контроль.

— Ты какая-то не такая в последнее время, — сказал ей Пашка, когда приехал на выходные.

— Какая не такая?

— Я не могу объяснить, просто вижу это. Ты там никого себе не нашла?

— С ума что ли сошел? — возмутилась Люба. — Я даже гулять не хожу. Жанка периодически зазывает меня в свою новую компанию, но она сейчас тусуется с какими-то обрыганами из шараги — на хрена мне оно надо? Из школы я иду сразу домой, и ты об этом знаешь.

— Знаю, — кивнул Пашка. — Но еще я вижу, что с тобой что-то не так.

В тот момент Люба еще сама не осознавала, что он прав. Она прижалась головой к его груди и пожаловалась, какой одинокой чувствует себя в школе. Девушка была убеждена, что все дело в этом, но Паша был далеко не так уверен.

— Давай так, — сказал он. — Если что-то пойдет не так, ты сразу скажешь мне. Договорились?

— Паш, а если вдруг меня кто-то обидит, ты же меня защитишь? — Люба толком не понимала, чем вызван такой странный вопрос, ей просто захотелось его задать.

— Если тебя кто-то обидит, я обижу его в десять раз сильнее, но тогда это будет означать, что я уже не смог тебя защитить. Предпочтительнее для меня было бы реагировать на такие вещи заранее. Именно поэтому я и прошу ничего от меня не скрывать. Я не хочу становиться параноиком, мониторить твои соцсети, названивать тебе каждые полчаса, просить знакомых докладывать мне, где ты и с кем. Ты не находишься на привязи и можешь делать все, что посчитаешь нужным, но только, пожалуйста, не молчи. Я должен знать, что с тобой все в порядке.

Люба обняла его так крепко, что чуть не придушила. Мигом пропали все ее тревоги и страхи. Это было куда больше, чем любовь, страсть или чувство благодарности — теперь она знала, что ей больше не нужно вести свою одинокую войну, теперь рядом был человек, который эту войну ради нее может и выиграть.

Ночью, когда им удалось остаться наедине, произошло нечто ужасное. Зная, что рядом с ней Пашка, самый классный парень в мире, Люба все равно ощущала запах Романа, слышала его голос, чувствовала вкус его тела. Это было, как наваждение. Он словно присутствовал и принимал активное участие во всем, что происходило в чужой постели. Но больше всего девушку напугало ее собственное отношение — ей это нравилось. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что хочет — нет, жаждет! — чтобы это был Роман. Чтобы именно его руки гладили ее тело, а губы целовали в шею. Люба пыталась сконцентрироваться на реальности, но ее сознание все отторгало.

Утром ей было даже стыдно смотреть Павлу в глаза. Он был такой высокий, красивый, сильный и порядочный, о нем мечтала каждая вторая его однокурсница, а она, Люба, представляла вместо него какого-то паршивого извращенца. Девушка едва дождалась воскресенья. Ей нужно было, чтобы Пашка поскорее уехал. В его отсутствие она хотела все как следует обдумать, понять, что с ней такое происходит, и найти выход.

Наконец проводив его до электрички, она двинулась обратно домой, вся погруженная в свои размышления. Ее пугали эти тайные желания. Но хуже всего было то, что Пашка сразу это заметил. Сразу! Означает ли это, что Роман тоже все понял? Наверняка да. Люба находилась в полном замешательстве и не знала, что со всем этим делать. Она добралась до дома, но в голове так и не прояснилось. Ей были отвратительны эти мысли о подонке, но она не могла заставить себя не думать о нем.

Каждый вечер, предварительно сделав уроки, девушка отправлялась в небольшой парк. Там она гуляла не меньше часа. Свежий воздух неплохо проветривал мозги, благодаря чему можно было потом спать всю ночь, не предаваясь безумным фантазиям с извращенцем в главной роли. Вечерние прогулки стали для Любы настоящим спасением, пока однажды она не встретилась там со своим страхом один на один.

Глава 103

Девушка медленно шла по прорезиненной велодорожке, наблюдая за тем, как солнце постепенно опускается за горизонт. Внешне она выглядела абсолютно спокойной, даже безмятежной, однако внутри нее бесновались демоны. Они нашептывали ей, что пора бы уже признаться себе в своих тайных желаниях.

Смирись и сделай это. Не обманывайся, не пытайся внушить себе, что тебе все равно. Ты же хочешь этого, так перестань отвергать. Он вернулся! Теперь вы можете наверстать упущенное! Только представь, как вам будет весело! Ты испорченная грязная мерзкая девчонка. И он такой же. Вы так похожи! Почему бы вам не попробовать снова? Ну же, Люба, решайся...

Девушка изо всех сил зажмурилась и замотала головой, чтобы это наконец прекратилось. Шепот стих, однако ему на смену тут же пришли воспоминания.

Ей уже несколько раз снилось, как она заходит в знакомую подсобку, где ее ждет Роман Евгеньевич. Он голый по пояс. Просит ее подойти ближе. Его голос так нежен и ласков, что она делает, как он хочет — подходит к нему. Сначала он говорит, что очень скучал, а потом целует ее. Она чувствует, как низ живота разрывает от желания.

И когда все должно вот-вот начаться, он начинает громко смеяться ей в лицо.

— Думала, у тебя есть шансы вернуть все как было? Ты настолько наивная, что я даже не смог зайти дальше и раздеть тебя, чтобы потом сфотографировать в самом унизительном виде. Обломала мне весь кайф! Ладно, а теперь проваливай отсюда. — Роман небрежно махнул рукой в сторону двери. — Сейчас придет Злата. Та, к уровню которой тебе никогда не приблизиться. Даже не мечтай, Люба.

Девушка поморщилась, снова ощутив неприятное послевкусие, которое сопровождало ее по утрам. Она не понимала, как можно ненавидеть и желать одновременно. Может, все дело в том, что в свое время он взял всю ее любовь и вымешал с грязью? После этого она все равно продолжала его любить, только это чувство уже не окрыляло, а пускало метастазы прямо ей в душу. Теперь, когда он вернулся, все это вновь захлестнуло ее с головой. Привычное и оттого такое привлекательное.

В парке начали загораться фонари — через полчаса совсем стемнеет. Несмотря на это, вокруг было довольно много людей, которые, как и Люба, тоже решили подышать свежим воздухом. В основном, мимо нее проплывали мамочки с колясками и стройным рядом шагали бабульки с палками для скандинавской ходьбы. Но встречались и подростки: влюбленные парочки и ребята на самокатах. Один из них едва не сбил Любу с ног, хотя прекрасно ее видел. Это был нагловатый подросток лет двенадцати. Слегка врезавшись в девушку, он как ни в чем ни бывало, поднял свой самокат с земли и попытался уехать с места происшествия. Очевидно, не посчитал нужным извиняться перед какой-то там девчонкой. Любу такой расклад категорически не устроил. Она сгребла пацана за шиворот и дернула на себя, от чего тот слетел с самоката и задом приземлился на велосипедную дорожку.

— Ты че, овца, офигела?? — возмутился он, поднимаясь на ноги. — Тупая шкура!

Люба не привыкла особо церемониться и без предисловий врезала подростку кулаком в челюсть. Тот снова рухнул вниз. Было хорошо заметно, как в момент падения с его лица исчезает нагловатое выражение. Удар был ровно таким, чтобы не нанести ему особых увечий, но при этом здорово напугать.

— Это тебе за шкуру, говнюк, — сказала девушка. Затем, немного подумав, хорошенько поддала ему ногой. — А это за то, что врезался мне в спину. Понапокупают этих ссаных самокатов, а ездить на них ни хрена не умеют. Как же вы меня задолбали своим тупорылым транспортом, а!

— Сука! — куда-то в сторону пискнул подросток, скорее в надежде вернуть себе хоть толику потерянного за пары минут мужского достоинства.

— А я смотрю, ты совсем дебил, — покачала головой Люба и врезала ему ладонью по лбу, заставив снова распластаться на земле. — Полежи, подумай над своими манерами. — Она подняла самокат и зашвырнула его в кусты. — Вот. Так-то лучше.

— Ты даже в парке находишь проблемы, — раздался за спиной насмешливый голос. — Здесь люди отдыхают, Войнило, а не дерутся с детьми.

К ней направлялся Роман Евгеньевич, держа в руке два эскимо в упаковке.

— Какого хрена? Ты за мной следишь?

— В твоих мечтах. — Он потряс мороженым в воздухе. — Я гуляю здесь с женой и сыном. Просто имел несчастье встретить тебя. Смотрю: какая-то быдло-баба бьет ребенка. Пригляделся: а это ты. — У Романа зазвонил телефон. Он вытащил его из кармана и посмотрел на экран. — Ладно, Войнило, мне пора. Жена ждет. Постарайся не попадаться на пути, ок? Иначе еще разрыдаешься и испортишь нам настроение своим скорбным видом.

Люба впала в оцепенение. Роман Евгеньевич уже успел завернуть за угол и скрыться за деревьями, а она все стояла и смотрела на свои кроссовки, чувствуя себя униженной. Он снова застал ее врасплох, даже не дав возможности подготовиться к столкновению. Если бы она хотя бы видела, что он направляется в ее сторону, этих мгновений вполне бы хватило, чтобы дать достойный отпор.

Спустя пару минут девушка продолжила прогулку, решив свернуть вглубь парка. Да, она снова показала свою слабость, но из парка не уйдет. По плану ей нужно гулять еще около двадцати минут, и она это сделает. Ответы на выпад Романа множились в ее голове, как мошкара над залежалым арбузом, и от этого становилось еще хуже. В какой-то момент Люба увидела знакомые силуэты между деревьев. Роман и его всепрощающая жена-моржиха ели эскимо и медленно катили коляску с младенцем по центральной аллее парка.

«Получается, Злата осталась не у дел, — подумала Люба. — Интересно, что сейчас с ней? Надеюсь, рыдает, рвет на себе волосы и бросается на стены. Тупая идиотская сука».

Чтобы избежать нежелательной встречи с семьей Шуйских, Люба продолжала бродить в глубине парка. Здесь было темнее, чем на главной аллее, но зато гораздо спокойнее из-за меньшего количества людей и источников шума. Когда совсем стемнело, девушка направилась к выходу. Чтобы не выходить на центральную аллею, она решила покинуть парк через лесополосу. Там имелась дыра в металлическом ограждении, через которую можно было выйти в город. Люба включила фонарик на телефоне и принялась осторожно пробираться сквозь чащу.

Все произошло мгновенно: ей закрыли рот, чтобы не кричала, и намертво прижали к ближайшему дереву лицом вперед. Телефон выпал у нее из рук фонариком вниз, погрузив лесополосу во мрак. Теперь светился лишь маленький клочок травы в том месте, где валялся мобильный. Люба почти не могла вдохнуть — мужская ладонь закрыла ей пол-лица. Человек, стоящий сзади, издал нетерпеливый рык, полный похоти, и начал стягивать с нее джинсы.

Глава 104

Одной рукой он продолжал зажимать ей рот, а другую запустил ей под джинсы и начал щупать сзади. Люба даже не пыталась вырваться — этот человек был несравнимо сильнее. Куда лучше беречь силы на случай, если насильник потеряет бдительность и не будет ожидать от нее яростного сопротивления. Тогда появится хоть какой-то шанс сбежать. Но Люба не возлагала на это особых надежд.

Ее висок, который был плотно прижат к стволу дерева, уже начал ныть от боли. Жесткая кора прямо-таки впивалась в нежную кожу. Мужчина, стоящий сзади, продолжал шарить свободной рукой у Любы под джинсами. Затем он еще сильнее навалился на нее и принялся тяжело дышать ей в ухо. Девушка замычала от бессилия — боль в виске стала невыносимой.

— Если ты обещаешь быть хорошей девочкой, — зашептал он ей в ухо, — я уберу руку с твоего сладкого ротика и даже разрешу повернуться ко мне лицом. Мне самому не по кайфу, что ты так напряжена. Поверь мне, когда девушка сама хочет — это совсем иные ощущения. Кивни, если тебе тоже хочется по-хорошему, а не по-плохому.

Люба кивнула. Мужчина сразу ослабил хват и развернул ее к себе. Сначала она не поняла, кто перед ней, а когда глаза все же смогли разглядеть в темноте лицо, ее удивлению не было предела.

— Какого хрена ты делаешь??

— Тсс, — он приложил палец к ее губам. — Ты должна быть хорошей и послушной девочкой, помнишь?

— Ни хрена я тебе не должна, — рявкнула Люба и уже хотела было отпихнуть его и уйти, как ее резко отшвырнуло назад. Она ударилась спиной о ствол дерева и почувствовала, что из легких выбило весь воздух. От страха и отчаянья девушка расплакалась и осела на землю.

Ублюдок присел рядом на корточки и погладил ее по волосам.

— Ну, не надо плакать. Я не планировал применять силу — ты сама виновата. Нарушила нашу договоренность. Сильно ударилась?

— Я не ударилась, это ты меня толкнул, — зло процедила она.

— Ты стала такой хрупкой... — задумчиво произнес он, продолжая трогать ее волосы. Он перебирал их, запускал в них пальцы, втягивал носом их аромат. — Полгода назад ты бы даже не заметила удара. А сейчас я почти услышал, как трещат твои косточки. Тебе очень идет худоба. Ты стала такой женственной... Вовремя же я вернулся.

— Минут тридцать назад ты говорил совсем другое. У тебя Альцгеймер?

— Нет, — засмеялся Роман. — Но не мог же я заваливать тебя комплиментами, когда где-то рядом бродит моя жена? Пришлось сделать вид, что я тебе не рад. Иначе ты бы просто бросилась мне на шею.

— Ага, в твоих мечтах.

— И в твоих тоже. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Ты сходишь с ума, Люба. Каждый раз, когда я веду урок, и наши взгляды пересекаются, я прямо чувствую, как ты вся мокнешь. Я же мужчина, а не какой-то пацан. Такие вещи от меня не скроешь.

Девушке хотелось ему врезать, покрыть трехэтажным матом, заставить жрать землю и одновременно ему поддаться, чтобы он смог сделать все, что захочет. Она действительно сходила с ума.

— Чего тебе от меня нужно? — ее голос так звучал робко и неуверенно, что ей самой было тошно.

— А чего хочешь ты сама? Просто скажи это, и я сделаю все, о чем ты мечтала весь последний месяц.

— Ты совсем больной? У тебя жена, ребенок и...

— Тсс, — он снова приложил ей палец к губам. — Моя жена здесь не при чем. Какое отношение она имеет к делу? Ты же прекрасно понимаешь, что наш с ней брак — чистая формальность. Она целиком сосредоточена на нашем сыне, больше ее ничего не интересует. И мешать мне делать то, что я хочу, она не станет. А хочу я — тебя. С первой секунды, как вернулся. Ты стала дико горячей. Как только я увидел тебя в парке, сразу захотел поскорее отправить жену с сыном домой, чтобы побыть с тобой наедине. Не привык отказывать себе в таких вещах.

Расстояние между ними опасно сократилось, и Люба могла чувствовать тепло, идущее от его тела. Его собственные запахи смешивались с ароматами жвачки, сигарет, шампуня, парфюма, лосьона для лица и становились безумным коктейлем, от которого девушка стремительно теряла голову. Она против своей воли слегка подалась Роману навстречу, едва удерживаясь от поцелуя.

— Твой сын, — сказала она. — Из-за меня он чуть не умер, помнишь? Я рассказала твоей женушке всю правду. И, кстати, ни разу об этом не пожалела.

— Боишься сдаться, Люба, и поэтому пытаешься сделать так, чтобы я сам тебя расхотел? — хохотнул Роман. — Не выйдет. От этого я хочу тебя еще больше. Ты строптивая. Все, как я люблю. А мой сын и так рисковал не выжить. Если бы ты вовремя не довела его мать до нервного срыва, то не факт, что все бы закончилось так благополучно. Так что я совершенно на тебя не злюсь. Меня даже заводят твои радикальные методы.

— А как же «Цветочек»? Где Злата? Или ты забыл, что у вас любовь?

Роман рассмеялся и провел костяшками пальцев по Любиной щеке:

— Забудь о ней, она в прошлом. Мы с тобой оба совершали ошибки, не имеет смысла каждый раз об этом вспоминать. Я здесь, Злата — в Петербурге. Между нами все кончено.

— А что случилось?? — нарочито растягивая гласные, поинтересовалась Люба. — Как же так? Что, даже свадьбы не будет??

— Перестань. Ты ведь тоже не сидела без дела. Как там его фамилия? Мошкин, Мовшин? Симпатичный парень, дерзкий, но для тебя слишком незрелый. Не умеет того, что умею я.

— Того, что ты — действительно не умеет. Зато знает, как сделать так, чтобы девушка получила оргазм. Тебе бы не помешало взять у него пару уроков.

— Видимо, оргазмы получались весьма посредственные, раз ты не уехала за ним, а осталась здесь. Это судьба, Люба. И еще: забудь обо всем, что было в прошлом. Ты же не всерьез думаешь, что я не умею доставлять удовольствие? — Роман аккуратно взял девушку за подбородок и притянул к себе. Она даже не сопротивлялась — это было сильнее нее. — Я умею все и даже больше.

Он начал ее целовать. В своей излюбленной манере — полностью управляя действом, доминируя. В какой-то момент Люба поняла, что теряет контроль. Ей стало жутко от мысли, что дальше будет только хуже. Она не хотела снова падать в эту яму.

Оттолкнув мужчину от себя, она быстро подняла телефон с земли и помчалась к дыре в заборе. Ветки царапали ей лицо и руки, но она не сбавляла ходу. До нее доносился смех Романа. Он не пытался ее догнать. Как будто точно знал, что скоро она сама придет к нему и с радостью сдастся в плен. А самым пугающим было то, что ей действительно хотелось это сделать.

Глава 105

Две недели после.

Был вечер пятницы. Люба шла в сторону школы, и ее поражало собственное спокойствие. Она собиралась предать не только себя и свои принципы, но и человека, который по-настоящему ее любил. Впрочем, идти на попятную девушка не собиралась. Ей нужно было завершить начатое, несмотря ни на что. В школе ее уже ждал Роман Евгеньевич, и эта встреча была нужна ей, как воздух. Люба знала, что может произойти и, скорее всего, действительно произойдет между ними этим пасмурным вечером, но ее это не пугало. Она должна это сделать, и плевать на всех.

Когда девушка уже подходила к зданию школы, ей позвонил Пашка.

— Ты где? Я слышу ветер.

— Вышла в магазин. Бабушке захотелось печенья к чаю.

— Все хорошо? — настороженно спросил он.

— Да, просто я капец замерзла. Давай потом созвонимся, а?

— Говорил же: одевайся теплее, не забывай про шапку... Никогда меня не слушаешь, дурочка. Ладно, набери, как будешь дома. Стой! Сначала скажи, ждешь меня на выходные?

Раньше Пашка никогда не задавал таких вопросов. Если он решил спросить, ждет ли она его, значит, интуиция подсказывала ему горькую правду. Любе стало не по себе. Если уж она планирует подло с ним поступить, то должна иметь смелость заранее во всем признаться и тем самым окончательно сжечь мосты. Так будет правильно.

Слегка дрожащими то ли от холода, то ли от стыда пальцами девушка прижала телефон плотнее к уху, чтобы шум ветра не исказил ее слова.

— Не надо ко мне приезжать, — сказала она. — Я не хочу. Проблема в том, что мне нравится другой человек, и я хочу быть с ним. Прости, что не сказала раньше, мне просто было стыдно. Не знала, как начать разговор. Паша, ты меня слушаешь?

— Да, внимательно.

— Ну, ты понимаешь, что между нами — все?

— Ты мне изменила?

— Нет, но собираюсь это сделать. Прости.

— Я понял.

— Ты... в порядке? Я не понимаю, какая твоя реакция. Скажи что-нибудь внятное. К примеру, что я тупая шлюха и все такое.

— Не хочу, Люб. Я принял информацию, больше говорить не о чем. Хорошо, что предупредила.

Пашкин голос звучал абсолютно ровно и спокойно. Было незаметно, что он хоть сколько-то расстроился.

— Ты издеваешься??

— Нет. Я правда благодарен, что ты сказала все как есть. Не хотелось бы узнать обо всем потом, понимаешь? Рога точно не пришлись бы мне к лицу. Я не привык быть обманутым, это вообще расходится с моим привычным флоу. А раз ты бросила меня до секса с другим, значит, порядок. Ну все, пока?

— Пока, — сказала Люба и отключилась.

Она пребывала в полном шоке. Он должен был начать орать, пытаться узнать, кто этот мудак, который встал между ними, должен был повести себя как угодно, но не так спокойно и равнодушно! Неужели он нашел в Питере новую девушку? А как же его слова о любви и все обещания? Получается, что даже самый порядочный парень в ее жизни — и тот оказался типичным лжецом.

— Ой, да и насрать! — сквозь зубы процедила Люба, заходя в школу через курилку.

Какая разница, нашел Пашка себе кого или нет, если через пару-тройку минут Люба так и так собирается лечь с другим?

Роман Евгеньевич сидел на диване в подсобке. Он был хорош — как и всегда, до одури красив и сексуален. От той концентрации тестостерона, которой наполнилось помещение в его присутствии, все части тела девушки начало сводить судорогой. У нее буквально подкосились ноги, когда она вошла.

— Я надеюсь, ты дрожишь от возбуждения, а не от холода, — усмехнулся Роман, пожирая ее глазами.

Люба сама не понимала, от чего дрожит. Она действительно сильно замерзла, пока шла, но при этом ее тело все вибрировало от нетерпения. Она явилась сюда не просто так, а с конкретной целью, и не успокоится, пока не добьется своего.

— Ты закрыла дверь на ключ?

— Да, сразу, как вошла в кабинет.

— Умница. А где твой телефон? — спросил учитель.

— А что?

— Хочу, чтобы ты перевела его в авиарежим и положила на стол.

— Зачем?

— Чтобы нас не прервали в самый интересный момент.

Люба хмыкнула, демонстративно достала телефон из кармана пальто, выключила его и кинула на диван к Роману. Пускай убедится, что она ничего не записывает ни на видео, ни на диктофон.

— Не стой на месте, иди ко мне, — велел он.

Люба сняла пальто, но не стала подходить ближе. Пусть он сначала хорошо ее рассмотрит. Сегодня она тоже была хороша. Настолько, насколько Роман того хотел, ведь она выглядела именно так, как нравится ему. На то и был расчет — свести его с ума одним своим появлением. Винного цвета платье из неплотной вязаной ткани, обтягивающее, длиной до колен, с вырезом в районе левого бедра. Длинные рукава с открытыми плечами и V-образным вырезом в зоне декольте, откуда видны тонкие изящные ремешки женской портупеи из мягкой черной кожи. Чулки с тонкой черной вертикальной линией сзади, подвязки, которые выделялись сквозь тонкую ткань платья. Высокие ботинки на толстой подошве. От таких у Романа начисто сносило крышу. Он был практически равнодушен к каблукам, но обожал на девушках современную новомодную обувь: высокие ботинки, челси и лоферы.

— Иди ко мне, — низким голосом повторил он. Его глаза горели пламенем похоти. — Ну же, Люба.

Но девушка даже не шелохнулась.

— Нет, — сказала она, не отводя от него взгляд. Она сохраняла с ним постоянный зрительный контакт, с того самого момента, как вошла. — Я хочу, чтобы все было по-другому. Не так, как раньше.

— Я не буду злоупотреблять, если ты об этом. Просто доверься мне. На этот раз все будет иначе, обещаю.

— Не просто иначе, — Люба подняла указательный палец вверх. — Я хочу, чтобы ты вел себя со мной так же, как со Златой. Чтобы думал не только о себе, но и обо мне. Ты ведь в курсе, что она мне хвасталась? Да, именно хвасталась. Эта сука гордилась тем, что ты сделал ее женщиной, расписывала все в подробностях. Она была уверена, что ты любишь только ее одну и готов ради нее на все. Бросить жену с ребенком, кинуть всех своих любовниц, переехать с ней в Петербург...

— Любовниц? — Роман приподнял бровь. — Это каких же?

— Без понятия. Я просто передаю тебе ее слова. Она говорила, что я была не единственной. Что ты точно трахал еще нескольких девчонок из параллели. И только когда она ответила взаимностью на твои постоянные взгляды, ты забыл обо всех и выбрал ее одну. Ах, это так романтично! — Люба сложила ладони вместе и притворно вздохнула. — Думаешь, откуда я узнала, что ты ее трахаешь?

Роман продолжал сидеть в непринужденной позе, с широко расставленными ногами и руками, лежащими на спинке дивана.

— Она ничего тебе не говорила.

— Ага. Тогда, получается, я все это угадала? Что ты называл ее цветочком, делал с ней то, чего никогда не делал со мной, признавался ей в любви? Эта тварь выложила мне все подчистую.

Роман сканировал Любу своими холодными глазами, будто пытаясь уличить во лжи. Девушка по-прежнему не отводила взгляд, смело бросала ему вызов.

— Забудь о ней, — наконец проговорил Роман. — Я же забыл. Зачем мы тратим время на разговоры о Злате, если здесь со мной ты?

— Я хочу, чтобы в этот раз ты был со мной так же нежен и ласков, как с ней. На другое я не согласна.

Роман Евгеньевич начинал понемногу терять терпение. Люба фиксировала это по прищуру его глаз, по едва уловимой гримасе на прекрасном лице. Это было сродни белоснежному листу бумаги, чью идеальную гладь посмели немного смять, тем самым лишив всей идеальности.

— Нет, — твердо сказал он. — Потому что тебе станет скучно уже через пару минут. Тот сценарий, который я использовал для Златы, не подойдет для тебя. Вы совершенно разные.

— Ах да, я же совсем забыла, — сверкнув глазами, процедила Люба, — она женственная, нежная, настоящая, мать ее, леди, а я быдло-телка, с которой можно обращаться как душе угодно, да? — Роман в ответ лишь медленно покачал головой. Он явно устал выслушивать это нытье, ему не терпелось перейти к самой сути. Но Люба не собиралась подчиняться. Не в этот раз. — К твоему сведению, мне никогда не нравился секс с тобой. Ты всегда думал только о себе, делал только то, что хотел сам. За все время ты ни разу не поинтересовался, нравится мне или нет, хочу ли я быть частью твоего «сценария» или же не хочу. Тебе просто было все равно.

— Я же уже сказал, что на этот раз все будет по-другому. Могу повторить снова.

— Мне не надо по-другому. Мне надо так, как хочу я.

— Тогда подойди и покажи, как ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты сам все показал. Все, что было с ней. И никакой грубости.

Роман покачал головой:

— Так не выйдет, Люба. Она была девственницей. До меня даже не целовалась ни разу. Это требовало особого подхода, я учил ее всему с нуля.

— В любви ты ей тоже признавался из-за того, что она была девственницей?? Говорил ей комплименты, дарил подарки, целовал руки, обнимал, заботился — все из-за этого, да? Насколько я понимаю, после того, как ты ее таки трахнул, она перестала быть девственницей, но твой «особый подход» к ней почему-то не изменился!

— На полтона тише, хорошо?

— Да ни хрена не хорошо!

— Чего ты хочешь? Чтобы я поцеловал твои руки и признался в любви? Хорошо, без проблем. Только давай быстрее, у нас не так много времени.

— Когда ты был здесь с ней, ты никогда не торопился. Скажи мне, это все потому, что ты ее любил, а меня — нет? — Она зло пнула стул. Тот с оглушительным грохотом рухнул на пол. — Любил? Или, может, до сих пор любишь, а??

Сегодня Роман был на редкость терпелив. Видимо, так хотел получить свое, что держал себя в руках до последнего.

— Нет, не люблю. И не любил до этого. Единственное, что меня в ней привлекало, это ее невинность. Как я уже говорил, я люблю учить. Этот процесс всегда приносил мне удовольствие. Так случайно совпало, что ей точно так же нравилось получать знания, как и мне ее обучать. На этом мы и держались, пока она не стала настолько опытной, что за одну ночь убила весь мой интерес.

— А я? Откуда у тебя интерес ко мне, если до тебя я спала с Гвоздем?

— Ты умеешь подчиняться, — сказал Роман, и в его холодных глазах появился запал, — тонко чувствуешь, как вести себя с мужчиной. Умение подчиняться очень полезно для женщины, но далеко не каждая обладает такой способностью. А ты владеешь ей в совершенстве.

— А Злата?

— А Злата — глупое отверстие максимум на месяц использования. Хватит уже о ней, иначе у меня пропадет весь запал. Я безумно хочу тебя. Прямо сейчас.

Люба, ступая по-кошачьи, плавно двинулась в сторону учителя.

— А я хочу подчиняться только тебе одному. Только вам, Роман Евгеньевич. Скажите, что я должна сделать. Я готова на все.

Лед и холод в его глазах заволокло дымкой. Когда девушка приблизилась, он схватил ее и швырнул на диван. Молниеносно снял с себя рубашку, расстегнул брюки и оказался сверху.

— Сорви с меня это чертово платье, — взмолилась Люба.

— Молчать. Здесь главный я.

— Да, Роман Евгеньевич, вы главный. Делайте так, как посчитаете нужным...

Роман провел рукой по ее бедру, нащупал резинку чулок, а затем разорвал ей платье от подола до талии.

И только когда Люба поняла, что он уже на пике, то перешла ко второй части своего спектакля.

Глава 106

Две недели до.

После той странной сцены в парке Люба не могла уснуть всю ночь. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней сразу возникал образ Романа Евгеньевича. Если девушка продолжала лежать с закрытыми глазами, то он медленно приближался к ней, а затем оказывался сверху. Все было как наяву и вызывало бурю эмоций. Пашка писал какие-то милые ночные сообщения в мессенджер, но Любе не хотелось брать в руки телефон, ведь для этого пришлось бы открыть глаза.

В школе Роман Евгеньевич продолжил наступление: призывал ее к ответу на уроках, кидал взгляды, а, проходя мимо нее в коридоре, еле слышно шептал, как сильно по ней соскучился, и какая она стала горячая в последнее время.

«Не для тебя я худела и меняла, гардероб, мудила», — зло думала Люба. Она боялась признать, что ей приятны его комплименты и внимание.

Ей сильно не хватало человека, с которым можно бы было поделиться происходящим в ее голове. Ни Жанка, ни Каринка понятия не имели об истории с Романом, а больше подруг у нее не было. Возможно, ее бы смогла понять Анжелка, которая осталась жить в притоне у Ортодонта, но от нее давно не было вестей. Судя по странице в социальных сетях, Анжелка ударилась в кришнаизм, занялась йогой и полностью отказалась от мяса. На всех новых фотографиях она выглядела абсолютно счастливой. Правда, это счастье отдавало какой-то сумасшедшинкой и скорее пугало, чем радовало, но тут уж ничего не поделаешь — у каждого свой путь. Люба была убеждена, что у старой знакомой просто поехала крыша, и поэтому она вряд ли сможет посоветовать что-то путное.

Из близких людей оставались только бабушка, соседка Инга и Пашка, но кому из них можно рассказать о своей нездоровой привязанности к извращенцу-учителю? Любе приходилось держать все в себе, но одиночество накаляло. Особенно явно это ощущалось в школе. Одноклассники упорно ее игнорировали, делали вид, что она пустое место. Не здоровались с ней, не пытались заговорить, да что уж там — в ее сторону даже не смотрели.

На улице стояла более-менее теплая погода, и потому уроки физкультуры проводились на улице. В один из таких дней физрук выдал парням мяч и отправил играть в футбол, а девочкам велел бегать вокруг школы, уточнив, что, если у кого-то «эти жуткие дни», то можно просто посидеть на лавочке и подышать свежим воздухом. Когда физрук скрылся в недрах школы, женская половина класса обосновалась на спортивной площадке. Бегать никто не собирался. Девушки фотографировались, болтали о всяком-разном и подкалывали парней, которые увлеченно играли в футбол неподалеку.

Всем было хорошо и весело. Кроме Любы. Понимая, что идти на площадку вместе со всеми не имеет смысла, девушка отошла подальше, присела на бордюр возле школы и вытащила из кармана телефон. Там не обнаружилось ничего интересного. Наскоро пролистав новые Каринкины фотки, Люба положила телефон на бордюр рядом с собой и уставилась на свои кроссовки. Со стороны площадки доносился звонкий хохот, чем еще больше повергал ее в уныние.

Она продержалась минут десять, а потом ей стало до того грустно, что глаза наполнились слезами. Как назло, четыре одноклассницы во главе с затычкой Полиной Любимовой в этот момент как раз показались из-за угла. Наверняка намылились за пирожками в местную булочную. Конечно, они заметили, что Люба пытается унять слезы. Все четверо полоснули по ней любопытными взглядами и демонстративно прошли мимо.

Глядя им в спины, девушка яростно вытирала горячие слезы, которые против воли катились по щекам. Через некоторое время она заметила Полину, которая шла обратно на площадку. Почему-то на этот раз затычка была одна. В ее руке болтался кулек с пирожками. Она шла и смотрела на свою одиноко сидящую на бордюре одноклассницу.

— Че вылупилась? — с вызовом бросила Люба и вскинула подбородок.

Вместо того, чтобы просто пройти мимо, Полина неожиданно уселась рядом и покачала головой.

— Грубая ты, Войнило. Я принесла тебе пирожок с сосиской и картошкой, а еще булочку с корицей.

— И на фига ты мне их принесла?

— Странный вопрос. Потому что это вкусно. — Полина пожала плечами. — В общем, я пришла с миром. Прекрати на меня бросаться, хорошо?

— Да кому ты сдалась на тебя бросаться?

Полина раскрыла кулек:

— Бери пирожок или булочку.

— Да не хочу я, че ты ко мне прикопалась?? Подружек вон своих угости или верного пса Платошку Суслова. Он будет рад.

— Дура ты, Войнило. Говорю же: я к тебе с миром. Не знаю, за что ты меня так ненавидишь, но я точно этого не заслужила.

— Да не ненавижу я тебя! Угомонись, Любимова.

— Ненавидишь. Так повелось с самого начала. С того момента, когда мне еще было десять, и я попала к вам в класс. Мне хотелось с тобой подружиться, помнишь? Но ты меня сразу невзлюбила. Обзывала вечно да еще и подначивала остальных...

— Ты излить душа пришла или что? Але, Любимова, — Люба пощелкала перед лицом Полины пальцами, — я не твой личный психотерапевт, мне вообще плевать, что у тебя там происходило в пятом классе.

Однако Полина ничуть не смутилась. Положив кулек рядом на траву, она уперлась подбородком в колени и сказала:

— Прикинь, я только сейчас поняла, почему ты никогда не хотела со мной дружить.

— Молодец. — Люба принципиально не стала спрашивать, что же такого вдруг поняла затычка.

— Никто не в курсе, но родители мне не родные, — тихо сказала Полина. — Они удочерили меня, когда мне было девять. И да, сейчас я не верю своему счастью, ведь люблю их больше всех на свете, а они любят меня, но правда в том, что прошлое все равно со мной. Я никогда не забуду, что было до. Знаешь, Войнило, я ведь на самом деле не такая беззаботная, какой кажусь. Просто хорошо умею притворяться. У меня до сих пор случаются припадки, иногда я даже хожу под себя, и поэтому у меня на кровати специальный непромокаемый матрас, а еще я режу себе ноги, и они все в шрамах на внутренней стороне бедер.

От ее тихого голоса у Любы холодок пробежал по коже. Любимова — приемная?? Этого просто не могло быть. От ее вечно счастливой физиономии у всех нормальных людей начиналась аллергия. Но, черт возьми, она сейчас не врала. То, как она говорила, заставляло воображение рисовать ужасные картинки, одна мрачнее другой. Люба повернулась к ней лицом:

— Ты это щас серьезно? Ладно, не отвечай, я и так вижу. Мне просто не верится.

— Мне тоже, но это правда.

— А что с твоими биологическими родителями? Если не хочешь, не говори, но я не могла не спросить.

— Они оба пили. Я питалась на помойках, воровала на рынках и у соседей, ходила вся грязная, от меня воняло. Надо мной издевались в школе: не только одноклассники, но и учителя. Поэтому, начиная со второго класса, я практически не ходила на уроки. А потом отец забил маму до смерти на моих глазах. Они снова поссорились, он повалил ее на пол, взял огромные пассатижи и бил ее по лицу, пока оно не превратилось в месиво. Я стояла рядом и орала, но никто из соседей не пришел на помощь, хотя мы жили в деревне, и все знали, что происходит у нас в семье. — Полина пару раз всхлипнула, хотя она не плакала и даже не собиралась начинать. Из-за этого ее всхлипы казались особенно жуткими. — Она уже умерла. Мама. Но он продолжал ее бить, ему все мерещилось, что она живая... Видно, словил белую горячку. А потом он вдруг остановился, посмотрел на меня, затем на маму — точнее, на то, что от нее осталось — а потом влез на табуретку с ремнем в руке, сказал: «Прости, доча» и повесился. Я стояла и смотрела, как он дергается в петле, видела, как у него вываливается язык, как на полу образовывается лужа. А потом меня забрали детский дом, где было немногим лучше. Знаешь, почему мне всегда хотелось с тобой дружить?

— Не-а, — едва нашлась со словами Люба.

— Потому что я знала, что только ты сможешь в чем-то меня понять. Ты не была приемной, но глаза у тебя всегда были, как у тех, кто живет в детском доме. Это невозможно увидеть, можно только почувствовать.

Люба никогда бы не подумала, что по своей воле предложит Полине Любимовой вместе свалить с урока и пойти прогуляться в парк. И уж тем более бы не подумала, что Полина охотно на это согласится.

Девушки шли, ели выпечку из пакетика, запивали соком и не могли наговориться. У них действительно было много общего, но Люба понимала, что Полине пришлось пережить куда более серьезные испытания. Каждое из них действительно отпечаталось в ее глазах, и теперь Люба отчетливо это видела, хотя до этого ничего такого не замечала.

— Это я сперла твой айфон, извини, — сказала Люба.

— Я знаю.

— А чего улыбаешься?

— Просто не ожидала, что ты об этом заговоришь.

— Когда-нибудь я заработаю денег и куплю тебе последнюю модель, обещаю. Правда, пока точно не знаю, когда это будет. — Люба вытащила из сумки свой телефон и показала Полине. — Сейчас могу отдать только этот. Он хуже того, который я у тебя сперла, но тоже айфон.

— Не надо, давай просто забудем об этом. Куда важнее, что ты сказала правду. Это дорогого стоит.

— Полин, вот че ты такая правильная, а? Я украла у тебя мобилу, поступила, как конченая мразь. Ты бы могла сейчас высказать все, что обо мне думаешь.

— Я уже все высказала в тот день, когда поняла, что телефон взяла ты. У меня дома случилась истерика: я орала, как резаная, распотрошила подушку, била ногами по стенам и желала тебе сдохнуть.

— Ну хоть так, — улыбнулась Люба. — Только это еще не все... Деньги тоже украла я. А еще испортила твой полушубок.

— Про деньги я тоже потом догадалась. Уж очень Суслов убедительно рыдал в трубку. А вот за полушубок обидно. Его-то за что?

— За то же, за что и телефон, и деньги. Я сделала это не потому, что мне хотелось иметь все, что есть у тебя, а просто из злости. Каждый раз, когда я видела тебя с мамой, то просто с ума сходила от зависти. Мне бы тоже так хотелось, но моей матери всегда было на меня плевать.

— Моей родной — тоже.

— Знаю, — кивнула Люба. — И я рада, что теперь у тебя есть семья. Правда рада.

Они немного помолчали, а когда зашли в парк, Полина вдруг спросила:

— А это правда, что вы с Мовшиным вместе?

— Ага. А что?

— Вау, круто, — восхитилась Полина, — он супер-красавчик! Не то что наши придурки из класса...

— А как же Платошка Суслов? — лукаво улыбнулась Люба.

— Хорош, а, он меня всегда бесил.

— Ты это серьезно? Я думала, вы друзья — куда ты, туда и он, все дела.

— Поначалу так и было. Но когда я увидела, что он смотрит на меня не как на друга, мне стало мерзко. Он же наверняка там себе всякое представляет, понимаешь?

— Да уж наверняка, тут к гадалке не ходи. Суслов, наверное, себе уже все ладони стер, думая о тебе.

— Фу, — скривилась Полина. — Как же это мерзко...

Люба пожала плечами:

— Ну не сказала бы. Так делают все парни, не только Суслов. Думаю, Мовшин занимался тем же, когда мы еще не были вместе.

— Не, ну то Мовшин, а то мерзкий Платон. Ты не подумай, у меня нет видов на твоего парня, но он объективно самый офигенный из наших. Все остальные — это просто ужас.

— Что, совсем никто не нравится?

— Нет, ну есть там один... Но он чуть постарше.

По тому, как замялась Полина, в голову Любе сразу закрались нехорошие подозрения.

— Тааак... И это, как я понимаю, один из наших учителей. Если еще конкретнее, то его имя начинается на «Р». Все верно, я нигде не ошиблась?

— Блин, — вспыхнула Любимова, — неужели это так заметно? Если заметила ты, то он уж тем более...

— Нет, не сказала бы, что заметно. Ты практически кремень. Я не думаю, что он заметил, и тем лучше для тебя. Поверь мне, не в ту сторону смотришь. Шуйский — откровенно хреновый выбор, даже Суслов здесь стоит на ступень выше.

— В смысле? Это потому, что Шуйский женат?

— Нет, это потому, что он мудак. Просто поверь мне на слово и старайся не показывать ему, что ты была бы не против. Не надо тебе лезть в это болото — не выплывешь.

Полина приложила ладони к губам и ошарашенно уставилась на свою одноклассницу:

— Только не говори мне, что...

— Все, что я хотела сказать, уже сказала, — отрезала Люба. — Это не твой вариант, ты уже и так достаточно натерпелась. Ищи себе того, кто будет искренне тебя любить. А таких найдется много — будет, из кого выбрать, даже если исключить Суслова.

— Если я начну задавать вопросы про Шуйского, ты же не ответишь?

— Не отвечу.

— Ясно, тогда не буду спрашивать.

— Славно.

— Но, если вдруг захочешь поделиться, я к твоим услугам. И болтать потом не стану.

— Знаю, — улыбнулась Люба. — Если что, я тоже не из болтливых, и то, что ты мне сегодня рассказала, останется между нами. А захочешь поговорить — я тоже рядом.

— Если мама узнает, с кем я подружилась, она будет в шоке, — рассмеялась Полина. — Да и все в классе тоже. Завтрашний день обещает быть незабываемым!

— Ты что, собираешься общаться со мной при всех? Можем сохранить это в тайне, я не обижусь.

— А почему мы должны скрывать, что подружились? Не вижу причин.

— Твои подружки могут не так понять.

— Да мне все равно. Я изначально была против того, чтобы игнорить тебя всем классом, просто не могла ни на что повлиять. Начни я говорить с тобой, ты бы сразу меня послала, поэтому я и не пыталась. Давай завтра сядем вместе?

— С ума что ли сошла, Любимова?

— Ты против?

— Нет, но к чему эта демонстрация?

— Да не будет никакой демонстрации, просто мне уже надоело притворяться и делать вид, что мне хорошо, когда это совсем не так. А притворялась я потому, что мои так называемые подружки готовы дружить только с веселой Полиной. Стоит мне перестать улыбаться, как от них сразу летят претензии. «Полин, ну у тебя же сегодня никто ничего не украл, чего ты без настроения??» Они искренне убеждены, что у меня не может быть проблем, а грустно мне становится только тогда, когда я бешусь с жиру. Короче, если я откроюсь кому-нибудь из них, то потом это все мне же и аукнется. Я точно знаю, нутром чувствую. Да и родителей не хочется расстраивать... Они столько лет убеждали меня, что для них я самая родная и любимая, что просто не поймут, зачем я рассказываю кому-то о своем прошлом. Рано или поздно до них ведь дойдут слухи, что все уже в курсе.

— Тогда вопрос снят, и добро пожаловать на мою парту. Больше всего мне охота посмотреть на физиономию Суслова, когда он это увидит.

— Мне тоже, — призналась Полина, и девушки расхохотались.

Глава 107

С появлением подруги Любе стало куда радостней, хоть она и была несколько обескуражена тем фактом, что радость ей принесла именно Полина Любимова. Теперь у девушки появилось еще больше мотивации хорошо окончить школу и поступить на юрфак. Она поставила себе цель — во что бы то ни стало с лихвой компенсировать подруге все испорченные и украденные вещи. Было еще кое-что важное — Люба дала себе слово, что отвадит Полину от Шуйского. Иначе он просто сожрет ее, а затем выплюнет и забудет. К счастью, Полине хватило пару нелицеприятных упоминаний об учителе, чтобы потерять к нему всякий интерес. Она не задавала лишних вопросов, просто поняла, что Люба не шутит: с Шуйским нельзя связываться и все тут.

Девушки жили в разных районах, но какое-то время по дороге из школы им было по пути. Они шли и над чем-то громко смеялись, как вдруг Люба увидела Злату. Та сидела на покрышке, наполовину закопанной в землю, плакала и курила электронную сигарету. Злата. Курила.

Удивительно было еще и то, что делала она это именно в том месте, где нередко вот так же одиноко выкуривала одну за другой сама Люба. На этой покрышке было передумано столько дум, решено столько дилемм, выплакано столько слез — не сосчитать.

Увидев Любу, Злата проводила ее умоляющим взглядом. Стало очевидно — она хочет поговорить, и наверняка разговор пойдет о Романе Евгеньевиче. Дойдя с Полиной до перекрестка, где им предстояло разминуться, Люба нехотя вернулась во двор с покрышками.

— Спасибо, что пришла, — тихо сказала Злата. Все ее было опухшим и в красных пятнах от слез. Рука, которой она держала электронную сигарету, сильно дрожала, слово в припадке. Кроме того, девушка сильно похудела: ее некогда привлекательная стройность теперь больше напоминала патологию. — Люба, без тебя я, кажется, не справлюсь, я уже на грани...

После этого Злата закрыла лицо руками и разрыдалась. Ее сигарета упала в траву. Люба подняла вейп и присела на соседнюю покрышку.

— Вот эту дрянь мы выкинем. На хрена ты начала курить? Разве этот мудак того стоит?

Злата потянулась было за своей сигаретой, но Люба уже забросила устройство в кусты.

— Я не курю, это же просто вейп...

— А в нем, типа, нет никотина и прочей фигни, которая портит твои легкие? Заканчивай страдать фигней и гробить свое здоровье. На этом говнюке свет клином не сошелся.

Злата принялась ковырять землю носком ботинка:

— Я только сейчас поняла, что он поступил с тобой так же. Поэтому ты меня и возненавидела. — Она снова разрыдалась. — Но я правда не знала об этом раньше!

Люба примирительно погладила ее по спине:

— Я знаю, что ты не знала. Мне стоило обо всем тебе рассказать, как-то предупредить, но я не могла смириться, что он выбрал тебя. Мне казалось, что я его люблю. Вот такая я идиотка.

Злата с недоверием посмотрела подруге в лицо:

— Ты это сейчас все серьезно говоришь или просто хочешь, чтобы я тебе поверила? Люб, давай так: если ты продолжаешь меня ненавидеть, то так и скажи. Можешь отомстить мне прямо сейчас, но только, пожалуйста, не строй козни. Этого я уже не вывезу.

Люба закатила глаза:

— Не собираюсь я тебе мстить и уж тем более строить козни, угомонись. Шуйский — мудак, он чуть не сломал жизнь мне, а потом и тебе. И все потому, что мы обе неопытные дуры. Но я вообще дура в квадрате, потому что не стала тебе помогать, хотя знала, чем это все обернется. Я просто ждала, когда он тебя бросит. Думала, это меня порадует... а вот ни хрена не порадовало. Теперь мне стыдно, что я с тобой не поговорила, не предупредила, — Люба развела руками, — да и вообще ничего не сделала.

— Ты очень сильно изменилась, Люб. Как будто ты — это и не ты вовсе. Неужели это он так повлиял? Что он с тобой сделал? Я не знаю подробностей — мы ничего с ним не обсуждали. Он просто сказал, что у вас ничего не было, и все.

— Давай сначала ты расскажешь, что там у вас произошло. Тебе это нужнее. Выговоришься — и сразу полегчает. А потом уже расскажу я, и мы вместе решим, что со всем этим делать.

— А ты планируешь что-то делать?

Люба пожала плечами:

— Ну не оставлять же этого высерка безнаказанным.

У Златы загорелись глаза:

— Я только за. Отомстим ему!

— Попридержи коней, мстительница. Если уж и мстить, то только на холодную голову. А для этого тебе сначала надо прийти в себя. Будем решать вопрос последовательно.

Злата потрогала Любу за плечо, а потом подергала за указательный палец:

— Это точно ты? Говоришь, как взрослая, восстановилась в школе, подружилась с одноклассницей, которую на дух не переносишь, простила меня, хотя я спала с твоим мужиком... Мне сейчас кажется, что я просто сумасшедшая, и говорю сама с собой, представляя тебя.

— Ага, ты сошла с ума, так и есть. Но пока еще не окончательно, иначе бы не пришла сюда, а сидела бы под окнами мудака и умоляла его выйти. Короче, идем — отпою тебя чаем, заодно и поговорим. Не сидеть же нам столько времени на улице.

— Куда идем? Твоя мама ведь не любит гостей, или она тоже изменилась?

— Не, есть вещи, которые никогда не меняются. Моя мать — величина постоянная. Хорошо хоть, не все в моей жизни имеет застойный характер, и поэтому мы сейчас можем пойти к моей бабуле. Не бойся — теперь там чисто, да и бабуля уже совсем другая. Знаешь, походу, ее квартира — идеальное место для положительной трансформации, потому что я стала меняться, только когда съехала туда от матери. Соответственно, бабулино жилище должно помочь и тебе. — Люба потянула Злату за рукав куртки. — Пойдем, детка. Пора избавлять тебя от мудака. И, наверное, меня тоже, а то в последнее время в моей голове все тоже не слава богу.

Глава 108

Первые два месяца после переезда в Санкт-Петербург в отношениях Златы и Романа царила полная идиллия. По крайней мере, так казалось самой Злате. Они сняли небольшую, но очень уютную квартиру, часами гуляли, держась за руки, делали сэлфи и постоянно целовались. О своем ребенке Роман даже не вспоминал и был целиком сосредоточен на Злате. Девушка даже не сомневалась, что он действительно ее любит. Это был месяц абсолютно счастья, даже несмотря на то, что ей не давал покоя факт, что Роман смог так запросто бросить свою жену с грудным ребенком и уехать с любовницей в другой город.

Пользуясь своей популярностью после победы в конкурсе, Роман без труда устроился в элитную школу закрытого типа, где ему обещали очень хорошую зарплату. Злата подала документы в местный ВУЗ и в перерывах между прогулками и занятиями любовью готовилась к экзаменам. В какой-то момент она заговорила о свадьбе. Не явно в лоб, а мягкими намеками. Роман пообещал, что скоро разведется с женой, и тогда они сразу поженятся. Злата не могла наверняка сказать, что всему причиной послужил именно разговор о свадьбе, но сразу после него отношения с Романом стали постепенно ухудшаться.

Девушка даже не заметила, как из нежного и влюбленного рыцаря на белом коне он вдруг стал холодным и черствым.

— Ты можешь вести себя в постели поспокойнее? — раздраженно спрашивал он прямо во время занятий любовью.

— Я просто хотела сделать тебе приятно, — оправдывалась Злата. — Не лежать бревном, а проявить инициативу. Мужчинам же это нравится...

— Каким мужчинам? — В его глазах сиял лед. — Ты спишь только со мной. Если тебя тянет попробовать разных мужчин — вперед, я тебя не держу.

— Ром, зачем ты так? Ты же знаешь, мне никто больше не нужен...

— Знаю. Именно поэтому мне крайне сложно понять, что тобой движет, когда ты ведешь себя так развязно. Я сотни раз говорил, что мне не нужна твоя гребаная инициатива. Но ты скорее поверишь тупым бабским форумам, чем мне. Все, я хочу спать. Спокойной ночи.

— Не отворачивайся от меня, ну, пожалуйста! — Злата пыталась его поцеловать, но безуспешно. — Я буду делать все, как ты скажешь, обещаю!

— Поздно.

— В смысле??

— В прямом. Ты снова все испортила, у меня тупо на тебя не встанет.

— Ну супер! Тогда, может, разойдемся?? К чему это все, если теперь я тебя не возбуждаю?? Найдешь себе новую девственницу. Наверняка в новой школе их полно.

Девушка говорила не всерьез. Ей просто хотелось, чтобы он испугался. Надеялась, что он ее обнимет, прижмет к груди, поцелует в лоб и будет гладить по волосам, нежно шепча, что виноват, что зря вспылил, что не хочет ее потерять... Но вместо этого он холодно произнес:

— Делай, как считаешь нужным. Хочешь — возвращайся в родной город. Хочешь, — оставайся в Петербурге.

— Тебе что, совсем плевать?

— Ты меня утомляешь, милая, я сильно устал и хочу тишины. Просто заткнись, хорошо? Мне сейчас не до твоих истерик.

Злата проплакала полночи и даже решила, что наутро съедет в какой-нибудь хостел, но, когда проснулась, обнаружила, что на кухне ее ждет завтрак. Романа дома не было, но вскоре он возник на пороге с букетом милых маленьких розочек, и девушка сразу растаяла.

Пару недель после этого все было отлично, но потом Роман снова дал понять, что Злата категорически не устраивает его в постели. Прямо во время процесса он демонстративно поморщился и перекатился на другую половину кровати.

— Ром, ты издеваешься? Что опять не так? Я лежу бревном, ничего не делаю сама, чего тебе еще надо? Может, чтобы я вообще умерла?? Такое тебе понравится больше??

— Ты совсем тупая, а, Злата? Только не надо отвечать — вопрос-то риторический.

— Ты можешь по-нормальному сказать, что не так?

— Все так, Злата, но тебе лучше найти себе какого-нибудь студента-очкарика и изображать из себя опытную шлюху в постели с ним.

— Когда я изображала шлюху?? Я лежала, практически не шевелясь!

— Мне не нужно бревно, которое изнемогает от желания. А ты именно так сейчас и выглядела. Раньше все было почти идеально. Ты была идеальна! Неуверенная дрожь, удивление, трепет, испуг: как же я по всему этому соскучился! Но стоило трахнуть тебя с десяток раз, как ты сразу перестала трепетать передо мной. Раньше ты была как птичка, я слышал, как стучит твое сердце, когда я к тебе прикасаюсь. А сейчас что? Сейчас я вижу в твоих глазах только предвкушение, даже если ты лежишь бревном. От твоих вымученных попыток у меня пропадает эрекция. Я не могу трахать такое.

— Какое такое??

— Разговор окончен, Злата. Завтра соберешь свои манатки и свалишь отсюда, по рукам?

Девушка до последнего надеялась, что Роман пожалеет о сказанном, но наутро он повторил свои слова. Рыдая навзрыд, Злата побросала вещи в чемодан и отправилась искать себе хостел.

За пять дней она покидала свою койку на втором этаже двухэтажной кровати только для того чтобы сходить в туалет или попить воды. Еда не лезла в горло, сколько бы соседки по комнате ни пытались ее накормить. Девушка ждала, что любимый позвонит, попросит ее вернуться, будет умолять его простить, но он ни разу даже не написал.

В хостеле Злата начала курить. Пропустила последний экзамен в универе. Она не видела смысла в учебе и в своем существовании в целом. Без Ромы для нее больше ничего не имело смысла.

Через пять дней девушка, плюнув на гордость, отправилась на квартиру к любимому, чтобы поговорить, но дверь ей внезапно открыла хозяйка.

— А где Рома? — только и смогла спросить Злата.

— Так съехал твой ухажер, — сообщила женщина. — Вот, только час назад его проводила. Куда съехал, не спрашивай — не знаю. Мне главное, что неустойку заплатил. Ты позвони ему на мобильный, уж всяко не потеряетесь.

Трубку Роман не брал. Ни с номера самой Златы, ни с номеров девчонок из хостела. Позже выяснилось, что он вернулся к жене. Этим поделилась сама Юлия в соцсетях, написав в статусе «Счастье есть» и разместив кучу совместных фоток с мужем и сыном. Плюс о возвращении Романа трубили все девчонки в школьном чате.

Злата вернулась домой вслед за ним. Не могла больше видеть Петербург, в котором каждая мелочь напоминала о самых счастливых днях в ее жизни.

Родители, увидев, что дочь больше похожа на смерть, чем на молодую прехорошенькую девушку, какой она была до отъезда, даже не стали ее ругать.

— Они были в таком шоке... — сказала Злата, нервно тряся ногой под столом. — Бедные. Наверное, решили, что меня там изнасиловали или еще что похуже. Но вопросов почти не задавали, за что я им очень благодарна. Когда ма с порога спросила, что случилось, я сразу разревелась. С тех пор больше меня ни о чем не спрашивают.

— Шуйский — конченый мудак, — резюмировала Люба, разворачивая конфету и настойчиво передавая ее подруге. — Тебе вообще не стоит из-за него плакать. Знаю, это не так просто, но я тебе помогу его возненавидеть. Сейчас расскажу все, что о нем знаю, и что у нас с ним было, а потом мы вместе придумаем, что делать. — Девушка направила грозный взгляд на конфету, которую Злата держала указательным и большим пальцами дрожащей руки. — Грызи давай, это ж грильяж, тебе сейчас самое то. Чтобы ясно мыслить, нам обеим нужна энергия, а конфеты, да еще и с орехами, отлично в этом помогут. Давай, Петровская, не пререкайся. Пока конфета не будет съедена, я не скажу ни слова.

Злата буквально проглотила грильяж целиком. Ее глаза нездорово блестели.

— Я все съела. Рассказывай.

Глава 109

— Вот же подонок, ты ведь несовершеннолетняя! — воскликнула Злата, выслушав Любину историю. — Он не только козел по отношению к девушкам и своей собственной жене, но и псих! Получается, он тебя совратил!

— Технически да, но я сама пришла к нему, не забывай.

— Да какая разница? Твоя Вера Андреевна была абсолютно права — ты не можешь быть виновата в его действиях. Ты пришла сама, но это не означает, что он имел право этим воспользоваться.

— Ага, теперь понимаешь, что не стоит по нему реветь?

— Да, но пока только умом. Какая-то часть меня продолжает его любить. Прости, Люб. Учитывая, как он поступил с тобой и теми девушками из Питера, любить его — настоящее преступление. — Злата покачала головой, и глаза ее наполнились слезами. — Представляешь, а я ведь ужасно винила себя за то, что из-за меня он бросил жену. Поедом себя ела. Когда он меня выгнал, я реально думала, что в меня прилетел бумеранг. Что ему стало стыдно, и он решил вернуться в семью. А, оказывается, он вернулся, потому что испугался, что придется отвечать за свои давние... деяния. Фу, как же это все мерзко!

— Ну да, — кивнула Люба, — этот мудак просто сбежал. Наверняка встретил старых знакомых, которые знают о его нездоровых похождениях. Но это еще не все, о чем я должна рассказать...

— Только не говори, что вы спали после его возвращения из Питера, я этого не переживу. Вы же не спали?

— Мы — нет, а вот за других я не отвечаю. Не удивлюсь, если он нашел себе новый вариант. И ты не удивляйся. Злат, он никогда нас не любил. Это первое, что тебе нужно осознать. Потом станет легче.

Злата скомкала бумажный платочек и сжала пальцы в кулак. Ее всю трясло.

— Тогда что ты хотела рассказать?

— Он в открытую предлагал мне начать заниматься с ним сексом, как раньше. И самое стремное, что он снова стал на меня влиять... Я люблю Мовшина, но думаю о чертовом извращенце Шуйском. Это ни хрена не нормально, понимаешь?

Но Злата будто не слышала ее. Она залезла на стул с ногами и вжалась в колени.

— Когда он предлагал тебе секс? — спросила она.

— В прошлый четверг. Злат, — Люба пододвинула свой стул ближе к подруге, — если бы он не предложил это мне, предложил бы другой. Просто на тот момент я показалась ему самым легким вариантом. Знаешь, как я узнала о вас с ним? Приклеила под стол диктофон, который сделал Красный.

— Сева? — казалось, Злата сама не понимает, зачем задает этот вопрос. Он будто вся целиком увязла в мыслях о Романе и тех днях в Санкт-Петербурге, когда была еще счастлива и полна надежд.

— Он самый. Так вот: я слушала, как Шуйский признается тебе в любви, как ласково и нежно с тобой обращается, какими словами называет, и рыдала в три ручья. Со мной он обходился иначе. Каждый раз, возвращаясь домой, я в глубине души понимала, что это не норма, что меня просто используют. Более того, мне это никогда не нравилось, этот ублюдок был груб и постоянно делал мне больно. Когда я узнала о вас с ним и послушала пару записей ваших встреч, то была абсолютно уверена, что он тебя любит. Меня с ума сводила разница в его отношении ко мне и к тебе. Я думала, что я страшная, убогая, неженственная, что во мне все не так. Но дело вообще не во мне и не в тебе. Дело в нем самом. Он относился ко мне просто ужасно, к тебе — замечательно, к своей Юльке еще как-то иначе, но суть одна — во всех трех вариантах любовью там и не пахло.

Люба заставила Злату немного поесть и еще несколько раз напоила крепким чаем. Все это время она озвучивала свои мысли и рассуждения обо всей ситуации с Романом, и в какой-то момент к Злате пришло осознание происходящего. Сначала она долго плакала, будто пыталась смыть с себя всю ту ядовитую грязь, что отравляла ее разум и душу, а потом умылась и спокойно сказала:

— Я хочу ему отомстить. Мы должны сделать это вместе. Какой у тебя план?

Люба покачала головой:

— Погоди, мать, мстить вместе — не самый удачный вариант. Лучше, чтобы ты вообще при этом не присутствовала.

— Но я хочу!

— Оно понятно, но ты пока не готова встретиться с ним лицом к лицу. Ты еще долго будешь продолжать его любить, хотя сейчас наверняка уверена, что ни хрена подобного. Этот мудила засядет у тебя в башке, будто клещ. И пока он там — тебе нельзя к нему приближаться.

— Пусть так, но я хочу плюнуть ему в морду. У меня легко это получится, даже не сомневайся.

— А я и не сомневаюсь. Но плевок в лицо — сомнительная месть. После этого он скажет тебе нужные слова — те, которые ты до сих пор хочешь услышать, хоть и не признаешься себе в этом — возьмет тебя за руку, притянет к себе, а потом ты окажешься в его объятьях. После этого весь мой план полетит к чертям собачьим. Второго шанса уже не будет, Шуйский — мудак, но не идиот. А знаешь, что будет дальше? Сначала он сполна отыграется на тебе за твой плевок, а потом вышвырнет, как бракованную вещь. И сделает это похлеще, чем в первый раз. Скажи мне, на хрена нам так рисковать?

— То есть, ты будешь мстить ему одна?

— Нет, одна я не справлюсь, там нужно как минимум двое. Кандидат на место второго уже есть, не переживай. И это будет только первый этап, не сама месть. Отомстить мы как раз сможем вместе, когда этого ублюдка уже закроют, и он никак не сможет перетянуть тебя на свою сторону. Я не считаю тебя слабой, просто по себе знаю, насколько в таких вещах важна холодная голова.

— А у тебя у самой холодная голова, а, Люб? Ты же сама сказала, что в последнее время думаешь о нем, что он по-прежнему на тебя влияет.

— Ага, но не в такой степени, как на тебя. После Питера ты вся — как гнойный нарыв. А мои боли, скорее, фантомные. Я действительно люблю Пашку. Как его можно не любить? Конченый мудила Шуйский с ним и рядом не стоял. Поэтому на «дело» я пойду одна, а мой компаньон зафиксирует все на видео.

Злата прищурилась и задумчиво кивнула:

— Кажется, я знаю, что ты собралась сделать, но сразу скажу: он на это не поведется.

— Еще как поведется. Я все продумала. Хочешь, расскажу?

— Люб, ты, конечно, крутая, но он все равно круче. Искуснее нас двоих вместе взятых...

— То есть, ты даже не хочешь узнать детали плана?

— Я такого не говорила. Хочу, конечно. Просто боюсь, что он тебе что-то сделает.

— Не успеет. Короче...

— Подожди. Ты сказала, что у тебя есть какой-то кандидат. Кто будет вместо меня?

— Полинка.

— Любимова? Староста класса и дочь училки??

Люба хитро улыбнулась:

— Ага. Идеальное сочетание. Как раз то, что нам нужно.

Глава 110

Две недели после.

Люба кричала и плакала одновременно. Разумеется, она не запирала кабинет — просто несколько раз провернула замок до характерного щелчка, удерживая дверь приоткрытой, чтобы Полина смогла войти.

— Что ты орешь, Войнило? — прошипел Роман и закрыл ей рот ладонью. — Решила прямо сейчас сойти с ума? Очень не вовремя. Очень.

— Роман Евгеньевич, отпустите меня! Пожалуйста! Я никому ничего не скажу, обещаю! Только отпустите! Мне домой надо!

Девушка начала брыкаться и рыдать навзрыд, зная, что Полина уже стоит у Романа за спиной и снимает все на видео. Он тоже все понял и поднялся с дивана.

— Успокойся, Войнило, — сказал он, продолжая стоять к камере спиной, словно ничего не замечает. — Посмотри, как ты разоделась! Я же уже говорил тебе, что женат, а тебе следует найти кого-то своего возраста. Пойми наконец — я твой учитель. Наше общение может касаться исключительно алгебры, а ты набрасываешься на меня, как будто я твой приятель.

— О чем вы вообще говорите?? — сквозь слезы прошептала Люба, прикрываясь руками. — Вы затащили меня сюда, швырнули на диван и попытались изнасиловать! Я вообще собиралась на свидание со своим парнем, а вы начали приставать!

— Я пытался тебя утихомирить, Войнило. Ты рвала на мне одежду! Теперь пытаешься выставить меня насильником, хотя мы оба знаем, что ты сама на меня накинулась? Не ожидал от тебя такого. С этого момента больше никаких дополнительных занятий. У меня очередь из учеников, которые действительно хотят учиться, а не занимаются всякой чепухой, как ты.

С этими словами Роман развернулся и увидел Полину, которая с растерянным видом снимала всю сцену на телефон.

— Полина? — удивленно сказал подлец. — Что ты здесь делаешь? Вы это все заранее спланировали? Девочки, это глупо и некрасиво.

Полина нажала на экран и закончила съемку.

— Да ты прекрасно знал, что сзади кто-то есть! Не прикидывайся, это тебе не поможет, — крикнула Люба.

— Полина, уведи, пожалуйста, свою одноклассницу из кабинета. И, если сможешь, лучше проводи ее домой и передай маме в руки. А ты, Люба, — учитель издал вздох, полный разочарования, — очень сильно меня расстроила. Не ожидал от тебя такого аморального поведения.

Он покачал головой и вышел из подсобки, а спустя пару мгновений покинул кабинет.

Полина присела рядом с Любой на диван.

— Мне кажется, или он вот так внаглую сделал вид, что ни в чем не виноват?

— Не кажется. — Люба вытерла слезы и тоже приняла сидячее положение. — Этот козел сходу просек что к чему. Походу, это было прям очевидно.

Полина покачала головой:

— Ни фига не очевидно. Ты очень натурально плакала. Я даже удивилась. Подумала, что этот изврат реально тебя насилует. Как ты смогла так зарыдать??

— Мне сегодня Мовшин написал, что я ему на хрен не сдалась, потому и смогла.

— Чего?? Прямо так и написал?

— Ну не прямо так, но смысл тот самый. Но об этом я подумаю чуть позже — сейчас надо разобраться, как прищучить говноеда Шуйского. Видео-то вышло не совсем такое, каким должно быть...

— И что теперь? Нам же никто не поверит. Это видео реально можно интерпретировать как угодно.

— Если оно будет единственным доказательством, то максимум, чего мы добьемся — увольнения Шуйского из школы. Но мы ж не такие тупые, чтобы козырять одним лишь видео?

— Та-а-к. Что еще ты придумала?

— Сейчас пойдем домой — по дороге все расскажу. Где, кстати, диктофон?

— Под шкафом, прямо в паутине с пауками.

— Шаришь, — улыбнулась Люба. — Включить не забыла?

— За кого ты меня принимаешь? — Полина фыркнула, присела на корточки и стала шарить рукой под шкафом. — Вот он родимый. Запылился и, кажется, вырубился. Значит, записал все или почти все.

— Главное, чтобы там была часть, где мы говорим о Злате. Ей надо это услышать. — Люба взяла телефон со стола и жестом позвала Полину: — Пошли, моя героическая крошка, на сегодня наша миссия окончена. Только мне надо заглянуть в кабинет психологички. Я там кое-чего забыла.

В кабинете Веры Петровны, который на время сеансов психотерапии теперь занимала то ли Мария, то ли Марьяна Сергеевна — Люба так и не запомнила ее имя — шел урок у пятиклашек второй смены. Девушка открыла дверь и со словами: «Здрасьте, я буквально на пять сек» направилась прямиком к подоконнику, где стоял цветочный горшок. Приподняв его, она обнаружила визитку Веры Петровны и облегченно выдохнула.

Дома Люба первым делом поставила диктофон на зарядку. Ей не терпелось убедиться, что часть про Злату успешно записалась. Еле вытерпев пятнадцать минут, девушка подключила диктофон к ноутбуку и скачала запись. К счастью, воспроизведение остановилось на сцене с диваном, и ничего важного упущено не было.

Люба скинула запись Злате, указав временной промежуток, с которого нужно начинать слушать, и вышла на балкон в ожидании звонка. Там, по старой памяти, ей жутко захотелось курить, но сигарет у нее не было и покупать их она не собиралась. Люба активировала экран смартфона — ничего. С момента их последнего разговора Пашка ни разу не выходил на связь, и это было больнее всего. Девушка присела на корточки и заплакала. Едва слышно, чтобы не волновать бабушку. За этим занятием ее застал звонок Златы. Подруга рыдала в голос.

— Ну и зачем?? Зачем это все? Хотела доказать, что ты для него важнее, чем я, что он меня никогда не любил, что я скучная и не гожусь на роль любовницы?? Это ведь все изначально было твоим планом мести? Ну что ж, месть удалась, можешь себе поаплодировать. Теперь ты, надеюсь, довольна??

Люба терпеливо все выслушала, а когда Злата замолчала, спокойно сказала:

— Дурында ты, Петровская. Я хотела, чтобы ты поняла, какой он лживый и мерзкий ублюдок. Ты расстроилась, что какой-то больной извращенец считает тебя хреновой в постели? Ну серьезно что ли? С каких пор лежать, не двигаться и бояться — это хорошо?

— Он сказал, что никогда меня не любил! — завыла в трубку Злата. — Никогда не любил, понимаешь?!

— Так и что? Он не только тебя никогда не любил, а вообще всех. И не полюбит. — Люба вздохнула — У него башка бо-бо, понимаешь?

— У вас с ним что-то было сегодня? Только не ври, скажи, как есть.

— Нет. Когда он оказался сверху, я почти сразу начала орать. Полинка услышала сигнал и ворвалась в подсобку. Ну как ворвалась... тихо проникла. А лучше бы ворвалась. Так бы этот выпердыш не успел сориентироваться.

— Ты вообще о чем?

— Успокоилась? Ну вот и славно. Все подробности я расскажу потом. Сейчас тебе главное понять, ради чего я развела его на разговор о тебе, и осознать, что плакать из-за него точно не стоит.

— Классно, Люб! Я только что услышала, что мужчина, которого я люблю, не любит и не хочет меня, но зато весь горит от желания при виде тебя. Как это может мне помочь? Ты сделала еще хуже. До этого я хотя бы верила, что все еще можно исправить!

— Вот именно для этого я все и затеяла. Чтобы убить твои надежды на светлое будущее с недоразвитым мудаком. А теперь послушай меня. Прям внимательно послушай. Когда он меня, типа, бросил и взялся за тебя, я услышала в свой адрес куда более страшные вещи. Что я уродливая, жирная, несексуальная, что со мной он был от безысходности, и что захотеть такую, как я, может только какой-нибудь прыщавый лох лох. Как тебе такое, а? Ты должна понять одну-единственную вещь: он всегда говорит только то, что ему выгодно в данный момент. Если ты сейчас придешь к нему в костюмчике школьницы, потупишь взгляд и скажешь, что все осознала и готова подчиняться, то, поверь мне, он снова запоет соловьем. Скажет, что любит, что все будет хорошо, и что я тупая жирная быдло-телка, к которой он приставал от безысходности. Ты понимаешь это, а?

— Люб, мне нужно время. Я понимаю, что ты права, но мне пока трудно это принять. Могу сказать точно только одно: я никогда не пойду к этому уроду мириться.

— А если он припрется сам? Это не исключено.

— Если припрется или позвонит, я даже не стану его слушать. Но мне все равно нужно время, чтобы все это переварить. Как приду в себя, уеду обратно в Питер. Устроюсь на работу, а в следующем году буду поступать.

— А теперь — самый главный вопрос: сможешь дать показания в суде, если понадобится?

— Рассказать, что спала с ним, когда еще училась в одиннадцатом классе? А толку от этого? Мне уже было восемнадцать...

— Толк есть. Учитель года трахает учениц — вот в чем толк. Сможешь рассказать все в подробностях?

— Только если ты тоже все расскажешь.

— Ну а куда я денусь? Конечно, расскажу.

— Тогда я согласна. А когда будет суд?

— Да погоди ты, до него еще дожить надо. Завтра наберу психологичке Вере Андреевне. Она еще давно предлагала мне схватить козлину за яйца и, может, сейчас согласится помочь.

— Я ни черта не понимаю, Люб.

— Я пока тоже. Расскажу подробнее, как все узнаю. Завтра суббота, поэтому отдыхай, ешь, пей и набирайся сил. Скоро они нам понадобятся.

Глава 111

Проснувшись утром в субботу, Люба сразу набрала номер с визитки.

— Вера Андреевна? Это Люба Войнило.

— Здравствуй, Люба. Рада тебя слышать. Я долгое время надеялась, что однажды ты позвонишь, но после летних каникул уже перестала. Приятно, что ты все-таки взяла мою визитку. Ну а теперь рассказывай, что стряслось.

— А вы поможете?

— Сделаю все, что смогу. Даю слово.

— Вы извините, что я тогда на вас наорала. Не сердитесь, ладно? Я...

— Люб, я не сердилась на тебя тогда, не сержусь и сейчас. Я тоже очень к тебе привязалась, поэтому прекрасно понимаю твои эмоции. Но я не бросила тебя, правда-правда. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Вера Андреевна, в общем, вы были правы насчет Романа Евгеньевича. Я бы не стала ничего предпринимать, но, думаю, он не остановится и сделает с какой-нибудь несовершеннолетней школьницей то же, что сделал со мной. Я не первая и не последняя. Вторая — моя подруга Злата. Вы ее знаете. Проблема в том, что ей уже было восемнадцать, когда он взялся за нее. Еще у меня есть телефон девушки по имени Диана, которая готова дать показания в суде, если понадобится. Он изнасиловал ее и ее подругу, когда еще работал моделью в Питере. А, ну и сегодня Полина Любимова сняла на видео, как он лежит на мне сверху в подсобке в его кабинете. Правда, он догадался, что его снимают, и выставил все так, будто это я сама пришла к нему и пыталась соблазнить, а он, типа, просто пытался меня утихомирить, но мы с Полиной...

— Так, Люба, погоди. А то я сейчас запутаюсь. У меня много вопросов, но пока задам только три. Первый: твоя подруга Злата была его ученицей, когда он...

— Да. Училась в одиннадцатом классе.

— Поняла тебя. А телефон Дианы у тебя сохранился?

— Конечно.

— Все, что произошло сегодня, вы придумали с Полиной заранее?

— Ага. Будете ругаться?

— Нет. Я просто хотела узнать, не успел ли он ничего тебе сделать.

— Не успел, с этим все в порядке.

— Хорошо. Тогда поступим так: сейчас я свяжусь со знакомым адвокатом, и он подскажет порядок действий. Мне пригодятся телефонные номера Златы, Полины и Дианы, а также сегодняшнее видео.

— Как думаете, наших показаний и неудавшегося видео хватит, чтобы засадить его за решетку?

— Не знаю, Люб, — вздохнула Вера Андреевна. — Но популярность этого мерзавца определенно нам на руку. Если создать необходимый резонанс, то у полиции просто не останется выбора кроме как его задержать. А дальше дело за моим адвокатом. Она очень крутой специалист, так что сухим из воды Шуйский не выйдет точно. Она не оставит ему шансов.

***

На следующий день Люба проснулась после полудня. В нос сразу ударил запах ванили — наверное, бабушка что-то пекла к завтраку. Девушка нащупала рукой телефон и проверила, нет ли пропущенных звонков или СМС. Ничего не обнаружив, она полезла в соцсети, но там Пашка тоже не оставил ни одного сообщения.

Настроение у Любы сразу скатилось в минус. Ей стало так грустно, что она передумала вставать. Отвернулась к стене и, свернувшись калачиком, принялась указательным пальцем вырисовывать сердечки на обоях. Как назло, какой-то придурок врубил из тачки песню «Знаешь ли ты», и теперь она орала на весь двор. От этого становилось еще грустнее.

Пролежав в кровати минут двадцать, Люба нехотя встала и поплелась на кухню к бабушке. Может, хоть она сможет немного поднять настроение.

Но на кухне в фартуке у пышущей жаром плиты пританцовывала вовсе не Капитолина Никаноровна, а Мовшин. Обернувшись на дверной скрип, он заметил заспанную и растрепанную девушку и сказал:

— Ну что, моя рыжая рыбка Люба, поговорим? Ты можешь начинать, а я пока сырники дожарю. Правда, они у меня че-то все расползлись к хренам и немного подгорели, но ведь внешность — не главное, главное — что внутри, правильно?

— А где бабушка? — только и сумела сказать Люба.

— Ушла к соседке по имени Роза. К той самой, которая натравила на вашу семью санитарную проверку, обвинила в хищении пуделей, а затем увезла твою бабушку в дачный поселок и держала там в заложниках почти четыре месяца. Короче, тебе не о чем волноваться.

— Паш, я тебе не изменяла.

— А я вчера эйрподс потерял. Походу, на заправке, прикинь?

— Ты переводишь тему.

— Так ты сама начала. Я подумал, мы играем в какую-то игру.

Люба подошла к Пашке и обняла его:

— Я правда тебе не изменяла. А еще нет никакого парня, который мне нравится. Ну, кроме тебя, конечно.

— Я в курсе, — сухо сказал он.

— Если ты так злишься, на хрена тогда приехал? — всплылила Люба, отстраняясь.

— Садись за стол и рассказывай.

— Что рассказывать? — девушка послушно села на табуретку.

— А, по-твоему, рассказывать нечего?

— Да я даже не знаю, с чего начать!

— Начинай с чего угодно, я весь внимание.

— Хорошо, — вздохнула Люба, — я все расскажу, обещаю. Но давай сначала ты, иначе я не смогу сосредоточиться. Откуда узнал, что я тебе не изменяла? Почему ты вообще приехал?

— Потому и приехал. Если б изменила, меня бы здесь не было.

— Так откуда ты узнал?

— Следующий вопрос.

— Да нет больше вопросов!

— Я провел детективное расследование, воспользовался методом перехода от общего к частному.

— Чего??

— Методом дедукции, рыбка Люба.

— Прекрати называть меня рыбкой Любой! Какая я тебе, на хрен, рыбка?

— Как какая? — удивился Пашка. — Рыжая. Так чего, тебе сколько сырников? Все ж готово.

— Давай два.

Какое-то время Люба и Паша ели молча. Под аккомпанемент русской попсы, орущей из тачки во дворе.

— Там шашлыки кто-то жарит возле вашего падика, — нарушил молчание Пашка. — Красиво живут.

— Я ведь все равно узнаю, кто твой информатор. И отмудохаю его. Или ее. Думаю, скорее, это была она. А если ты расскажешь сам, то ничего такого не будет.

— Не было никакого информатора, так что тебе придется отмудохать меня. Потому что без моего пытливого ума это дело не было бы раскрыто так быстро. Посуду помоешь, а? Я задолбался за сегодня. Сначала ехал сюда со скоростью под 150, потом жарил сырники.

— Ты ехал на машине?? Сам?? Совсем идиот? А если б ты разбился??

— Я ехал не для того, чтоб разбиться, поэтому был предельно внимателен и аккуратен в пути.

— Аккуратно несся со скоростью 150??

— Так на трассе проложили новый асфальт. Теперь она очень хороша. Прямо как ты сегодня. Там можно было и 180 втопить, но я не стал, потому что аккуратен.

Люба села к нему на колени и обвила его шею руками:

— Если бы с тобой что-то случилось, я бы спилась к хренам собачьим.

— Это самые романтичные слова, которые я когда-либо слышал.

— Расскажешь, как обо всем узнал? — Девушка нежно провела по его волосам и поцеловала в лоб. — Ну пожалуйста.

— Если ты будешь в курсе моих методов, то я больше не смогу их применять. И, когда ты снова натворишь дел, я даже не узнаю об этом и, соответственно, не успею среагировать. Мне это не нравится. Что может сделать рыжая рыбка, если останется один на один со своими проблемами? Правильно, ничего.

Люба крепко его обняла и уткнулась носом ему в шею:

— Я больше не натворю дел. А, если что-то и случится, ты узнаешь об этом первым. За последние дни я многое поняла и осознала.

— Например?

— Например, как сильно тебя люблю. Это правда. Когда я подумала, что между нами правда все, мне стало так плохо, как не было еще никогда в жизни. Больше никаких тайн, я обещаю.

— Пиши расписку, — сказал Пашка, а затем приподнялся со стула и поставил Любу на пол.

— Какую расписку?

— Обыкновенную. Сбегай за листком и ручкой, а текст я тебе продиктую.

— Зачем тебе эта расписка, ненормальный?

— Мне незачем, а вот тебе пригодится. Слышала, что информация лучше запоминается, если ее записывать?

— По-твоему, я забуду о своем обещании? За кого ты меня вообще принимаешь?

— За рыжую рыбку Любу. Знаешь, чем славятся рыбки?

— Что-то про память, да? Точно не помню.

— Конечно, не помнишь. Рыбы помнят информацию всего около двух недель и то тезисно. Поэтому неси бумагу и ручку. Будешь писать сама себе расписку.

— А потом ты мне все расскажешь?

— Потом — да.

— Ладно, хрен с тобой, сейчас найду бумагу.

Когда Люба вернулась, Пашка усадил ее за стол и принялся диктовать:

— Я, рыжая рыбка Люба, обязуюсь...

— Не буду я так писать! Напишу: Войнило Любовь Владимировна.

— Пиши, как я сказал.

Люба закатила глаза и несколько раз цыкнула, но все же изложила обещание в той форме, в какой хотелось Пашке. Прочитав расписку, тот довольно кивнул и наконец поведал, как ему удалось так быстро обо всем узнать:

— Когда ты сказала, что тебе нравится другой и ты собираешься с ним переспать, я сходил в ближайший алкомаркет и купил бутылку коньяка. Вскрыл ее еще по дороге домой. Короче, я проснулся часов в шесть утра от того, что мне было плохо. Ближе девяти более-менее оклемался и позвонил Карине. Она была в шоке и сказала, что ничего не знает. Собралась звонить тебе. Я уговорил ее просто написать и осторожно спросить у тебя, как дела.

— Да, — кивнула Люба. — Когда она мне написала, я услышала звук оповещения и подумала, что это ты. Дико обрадовалась, а потом увидела, что это она, и разозлилась. Поэтому отвечала ей на отвали.

— Хотела, чтобы это был я, но сама написать не догадалась?

— Так ты меня бросил! — возмутилась Люба.

— Серьезно? Я бросил?

— Ну это ведь ты спокойно отреагировал на то, что я собираюсь спать с другим! Я подумала, что тебе вообще все равно!

— У рыбок есть нос? — задумался Пашка.

— Ну, наверное... они ж как-то дышат.

— Чуть попозже я расскажу тебе про жабры, а пока заруби на своем носике, что, если ты мне изменишь, мы больше никогда не будем вместе. Есть вещи, которых я не прощаю. Кивни, если поняла. — Люба сразу кивнула. — Хорошо. Тогда поехали дальше: потом Карина кидает мне скрин переписки, и я понимаю, что раз ты ничего не рассказала даже подруге, значит, здесь что-то не так. Мы с ней снова созвонились, и она пообещала поговорить с Жанкой и Златой. Первая ничего не знала, и я еще больше укрепился в мысли, что никакого парня нет. До Златы Карина не дозвонилась, зато дозвонилась до ее родаков. Те как раз были на измене из-за состояния дочери. Они не стали передавать ей трубку, сказали, что ей нужно время прийти в себя. Но что конкретно произошло, не знали. Мы поняли, что Злата — единственная, кто может быть в курсе твоих дел. Но она не брала трубку и не отвечала на сообщения, поэтому я немного посидел в ВК и пришел к выводу, что парень-который-тебе-нравится — это наш сладкий учитель арифметики. А если так, то с тобой происходит какая-то нездоровая дичь.

— Подожди, — остановила повествование Люба. — А чего такого ты увидел в ВК?

— Что арифметик вернулся в нашу школу.

— А при чем тут я?

— Я всегда знал, что он тебе нравится.

— Он мне не нравится!

Пашка приподнял бровь:

— И тем не менее я оказался прав. Ближе к ночи Злата наконец взяла трубку и рассказала мне, в чем дело.

Люба вскочила из-за стола:

— Она тебе прям все-все рассказала?

— Прям все-все.

— Вот же белобрысая тварина!!

— Эта тварина спасла наши отношения. Первое, что она мне сказала: «Любка ни с кем не спала, она постоянно говорит, что любит только тебя». И тогда у меня возник закономерный вопрос: «А на хрена тогда она бросила меня по телефону и сказала, что собирается лечь с другим??» Но вот на это твоя подруга, которую ты называешь белобрысой твариной, ответить не смогла. Поэтому я сел в тачку и поехал к тебе. А теперь мне нужен ответ.

Последнюю фразу Пашка произнес с таким выражением лица, что Любе стало жутко. Она поняла, что от ее слов зависит, останется ли он сейчас на бабушкиной кухне или заведет машину и уедет навсегда.

Глава 112

Он смотрел на Любу, не мигая, и ждал ответа. Можно было составить в голове красивое объяснение, продумать каждую мелочь, чтобы ничего не испортить, но девушка решила просто сказать все как есть:

— Решение расстаться по телефону пришло спонтанно. Так было честнее по отношению к тебе. Я не могла быть уверена, что у нас с Шуйским ничего не будет. Это целиком зависело от Полинки. Если бы она, к примеру, сломала ногу и не пришла вовремя... В общем, я не знаю, до чего бы дошло дело. Мне не хотелось тебя обманывать, поэтому я заранее призналась в измене. Завершить план было для меня важнее всего, потому что на кону стояла психика десятков других девчонок, которых еще можно спасти от этого мудака. Если бы Любимова не явилась в срок, мне бы пришлось с ним... не хочу это озвучивать. Иначе потом у меня бы не получилось еще раз попробовать сделать все по плану. — В глазах девушки заблестели слезы. — Мне было нужно это чертово видео, понимаешь?

— А ты не думала сразу все мне рассказать? Почему я узнаю все последним??

— Потому что когда у нас с тобой все началось, с ним уже давно закончилось, и я вообще не хотела, чтобы ты об этом знал. Мне было стыдно, понимаешь?

— А когда вы с одноклассницей поперлись снимать видео? Тебе не пришло в голову, что хотя бы об этом я знать должен?? По-твоему, сказать мне, что ты собираешься лечь в койку с другим — это самое лучшее решение??

Пашка поднялся с места и зло отшвырнул кухонное полотенце в сторону.

— Ага, то есть, если б я тебе сказала, что иду к учителю алгебры разодетая, как шалава, чтобы снять на него компромат, ты бы все понял и пожелал мне удачи, да?? Конечно иди, дорогая, не страшно, если этот педофил тебя облапает или вообще трахнет, главное — твоя миссия по спасению невинных душ. Ты ведь сделаешь это не ради удовольствия, а во имя благородных целей, поэтому я, конечно, все понимаю, ступай с богом! Так, да?! И вообще у меня, блин, не было выбора! Если бы я тогда не пошла к нему, неизвестно, как бы это отразилось на нас с тобой.

— У меня сейчас мозг взорвется. Что ты имеешь в виду? А, Люб?

От Пашкиного шепота у девушки дрожь пошла по телу. Поняв, что сейчас придется вывернуть душу наизнанку и признаться во всем не только ему, но и самой себе, она расплакалась.

— У меня было к нему что-то вроде привязанности. Когда он вернулся, я начала постоянно о нем думать. Даже когда была с тобой. Я пошла к нему в тот вечер не только ради видео, но и чтобы доказать самой себе, что он мне не нужен.

— И как? Доказала?

— Да! Стоило ему открыть рот, как мне сразу захотелось облить его керосином и поджечь. Когда он начал говорить всякую дичь о Злате, я поняла, что мне не нужен никто, кроме тебя. Знаешь, как мне стало легко в тот момент? Я подумала, типа, вау, оказывается, со мной все в порядке! Я нормальная, потому что люблю хорошего парня, а не больного ублюдка. Это было так классно осознавать! А мысли о нем — это что-то вроде Стокгольмского синдрома, когда жертва привязывается к своему мучителю, не более того. С этим можно разобраться, хотя я думаю, что и так уже разобралась. Этот мудак сам меня вылечил.

Входная дверь открылась, и в кухню заглянула бабушка.

— А вы чего орете? С Розиного этажа аж слышно. Поссорились что ли?

— Нет, просто Люба громко хвалила мои сырники. — Пашка быстро вытер уголки глаз и указал на сковородку, где лежало творожное месиво с горелой коркой. — А как там поживают Сенечка и Лизонька?

— Не жалуются. — Бабушка переводила взгляд с внучки на ее парня и обратно. — Вы тут точно не ругаетесь?

— Точно, ба, — сказала Люба и в качестве подтверждения встала рядом с Пашкой и прижалась к его плечу.

— Ладно. Тогда я обратно к Розе. Мы там с ней овощную икру на зиму закручиваем.

— Сенечке с Лизонькой привет! — сказал Пашка.

Капитолина Никаноровна еще раз с подозрением оглядела обоих и вышла.

— Ты на меня не сильно злишься? — с надеждой спросила Люба.

Пашка притянул ее к себе и поцеловал в макушку:

— Мне ж не три года, чтоб злиться на рыжую рыбку. Но тебе придется показать мне видео.

— Какое видео? Нет!!

— Да.

— Оно тебе не понравится, Паш.

— Само собой. Но это не значит, что я не должен его смотреть. Мне бы не хотелось превратиться в придурка, который третирует свою девушку, потому что ему снится, как на том видео происходит что-то такое, о чем она рассказать забыла.

— Ты на что намекаешь?!

— Ни на что. Я знаю, что там ничего такого нет. Просто покажи мне это видео и обещаю: я не никогда не буду о нем вспоминать.

Глава 113

Просмотр видео прошел на удивление спокойно. Если Пашка и был в бешенстве, увидев учителя алгебры, лежащим на своей девушке, то виду он не подал. Это как раз и насторожило Любу.

— Ну давай, наори на меня хотя бы, — предложила она во время совместной уборки разрушительных последствий Пашкиной готовки.

— Зачем? Тебе нравится, когда на тебя орут?

— Затем, что твоя невозмутимость меня пугает. Ты же на самом деле бесишься, я знаю.

— Да, но ты тут не при чем.

— Ты же ничего не собираешься делать, а? — Люба заглянула Пашке в глаза, но тот был само спокойствие и ничем себя не выдавал. — Еще не хватало, чтоб ты присел за кровавую поножовщину.

— Да не собираюсь я ему ничего делать, не волнуйся. Мне скоро обратно ехать, завтра же на пары. Петуху повезло, что я такой сознательный и ставлю наши с тобой планы на будущее выше вендетты. Но это не значит, что ему ничего не будет. Я похороню его репутацию. Уже завтра о его предпочтениях узнают все в нашем городе, а через несколько дней — вся Россия. Я уже и заголовок придумал: «Учитель года оказался педофилом». Знаю, это уровень желтой газетенки, но зато без внимания не останется точно. А внимание к его персоне — это как раз то, что мне нужно.

— Идея отличная, но ты пока подожди с этим, ладно? Сначала мне надо дождаться звонка Веры Андреевны. Вдруг она скажет, что пока рано мутить мутки в интернете.

— Как скажешь, рыбка.

— Точно? Ты так ответил, как будто не собираешься меня слушать.

— Точно. Могу дождаться, пока его примут. — Пашка приложил руку к груди. — Я весь смирение ради нашей с тобой любви.

Люба засмеялась и поцеловала его в шею.

Убрав на кухне, ребята немного полежали в обнимку на кровати, а потом Пашка засобирался в обратный путь, поскольку планировал вернуться в Петербург до темноты. Люба проводила его до машины, наказала, чтобы ехал помедленнее, а затем пошла в магазин за овощами и мясом для супа. В этот момент ей позвонила Злата.

— Мовшин маякнул, что только уехал, — виновато сказала она. — Сразу скажи, будешь меня убивать?

— Сначала хотела, но теперь не буду. Походу, если б не ты, мы бы с ним никогда не поговорили. Я бы наверняка забухала, а потом бы меня отчислили из школы, и мне бы пришлось устроиться работать на рынок, что возле бабушкиного дома. Там бы я познакомилась с пьющим грузчиком с судимостью, съехалась бы с ним, родила двойню и жила бы вот так всю жизнь, без конкретной цели, образования и карьеры, терпя побои и вечное безденежье. Такой себе вариант. Поэтому считай, ты меня спасла.

— Ты пока это все говорила, у меня вся жизнь перед глазами пролетела. Я рада, что теперь тебе не придется вкалывать на рынке и жить с уголовником.

— Да, я тоже рада. Ты там как, отлегло хоть немного?

— Не особо, — призналась Злата, — но я хотя бы начала есть. Не потому, что надо, а потому, что хочется. Хоть какой-то прогресс.

— Ну, это уже неплохо. Без жрачки ты бы совсем скурвилась, какие уж там силы бороться с обстоятельствами... А щас откормишься и всяко повеселее станет. Приходи ко мне часа через два, я суп сварю с фрикадельками.

— Хочешь, приду пораньше, помогу?

— Давай.

— Вера Андреевна, как я понимаю, еще не звонила?

— Когда я провожала Мовшина, она мне написала, что скорее всего звонить будет завтра. Сегодня ж воскресенье, а некоторые вопросы с адвокатом лучше решать в рабочее время. Но ты не волнуйся, все решим. Она мне так и написала, типа, ты, главное, не волнуйся, Люба, вопрос уже под моим контролем. Короче, завтра она выяснит, каков порядок действий, и сразу наберет.

— Ладно, тогда я сейчас собираюсь и иду к тебе. Колонку с собой возьму, музло веселое включим, а то без него мне совсем фигово.

Девушки сварили суп и пообедали вместе с бабушкой и ее соседкой Розой. Затем те снова отправились наверх делать заготовки на зиму, а Люба со Златой решили немного прогуляться. По дороге им периодически встречались знакомые, каждый из которых задал примерно один и тот же вопрос: «Слышали, что случилось с Шуйским??»

По сбивчивым объяснениям девушкам удалось выяснить, что учителя сильно избили в собственном подъезде. На крики сбежались соседи, после чего нападавший поспешил скрыться. Никто не видел его лица, потому что он был в балаклаве, но, говорят, у самого Романа есть подозрения на этот счет.

— Этот чувак в балаклаве выбил математику зубы и сломал ребра, — передало сарафанное радио.

— А за что хоть чувак в балаклаве его отмудохал? — поинтересовались Люба со Златой.

— Пока не понятно. Говорят, из-за плохой оценки. Сам математик сейчас вроде как в больничке, а его жена уже написала заявление в ментовку.

— Выбивать зубы и ломать ребра из-за оценки? — хмыкнула Люба. — Сомнительно.

— У нас в городе и за меньшие провинности огрести можно, — не согласились знакомые, — а тут аж двояк. Некоторые такого не прощают.

— Да с чего вы взяли, что двояк??

— Думаешь, за тройбан тоже могли навалять?.. Ну, хэзэ, если совсем кто-то отчаянный. Может, это Борян из одиннадцатого «Б»?

Попрощавшись с последней компанией знакомых, Люба и Злата зашли на территорию парка и присели на лавку.

— Ты такая задумчивая, потому что тоже думаешь, что это Мовшин его так? — спросила Злата.

— Ну а кто еще? По-любому он. Получается, соврал мне, что добрался до дома. Вот же... Если я сейчас наберу ему и начну расспрашивать, он все равно хрен что расскажет. Еще сама виноватой останусь, а я уже и так нормально накосячила. И че делать?

Злата пожала плечами и криво усмехнулась:

— Ничего. Ну избил и избил. Хоть кто-то сделал этому мудаку больно. Как-нибудь потом скажу Мовшину спасибо и пожму ему руку.

— Руки!! — оживилась Люба. — Ты гений, Петровская! Попрошу Каринку зайти к нему на днях и посмотреть на руки. Если костяшки перебиты, тогда точно он.

— Так, может, он бил Шуйского ногами?

— Может. Но вряд ли этот гандон сам упал на пол. Его ж перед этим надо было ударить пару раз.

— С чего ты взяла, что он упал?

— Ну а как у него могли сломаться ребра? Для этого надо бить по ним ногами. Не, ну кто-то, наверное, и руками может сломать, но это неудобно и долго.

— Вау!! Погоди-ка, то есть, получается, Шуйский валялся на полу, а Пашка бил его ногами?

— Ну, судя по характеру повреждений, то да. И зубы скорее всего тоже были выбиты ударом ноги. Они ж не вечность там в падике махались. Соседи, говорят, выбежали на крики. Значит, все произошло быстро. А быстро оно происходит, только если бить ногами.

— Я бы ни за что сама не додумалась до этого, но звучит здраво. Думаю, что так оно и было. Ты мозг, Война.

Люба постучала указательным пальцем себе по лбу:

— Это дедукция, детка.

Глава 114

В понедельник в школе все только и говорили, что о нападении на Романа Евгеньевича средь бела дня. Старшеклассницы даже собрались в целую делегацию для похода к нему в больницу. Не стали исключением и девчонки из Любиного класса.

— Полин, ты с нами? — спросила Кристина, одна из одноклассниц, перед началом третьего урока.

— Нет, давайте уж как-нибудь без меня.

— Знаешь, Полин, в последнее время ты сильно изменилась и эти изменения далеко не в лучшую сторону. Хотя тут ничего удивительного... нас во многом определяет наше окружение... — Кристина скользнула по Любе опасливым взглядом. — Я долго сдерживалась, но пора бы уже назвать вещи своими именами.

— Это ты сейчас назвала вещи своими именами? Я что-то не заметила. — Тон Полины перестал быть дружелюбным. — Ты же хотела сказать, что на меня плохо влияет Люба? Так говори прямо, чего замешкалась?

Кристина сразу отвернулась, вызвав у Любы приступ хохота.

— Полина, не тех друзей ты себе выбираешь, — подал голос Платон Суслов. — Дело, конечно, твое, но не удивляйся потом, если Войнило снова что-нибудь у тебя сопрет и все свалит на меня.

— Вуф-вуф, верный пес снова в деле, — пуще прежнего расхохоталась Люба. — Суслов, да оставь ты уже эти жалкие потуги, прислушайся к голосу разума — она ж тебе не даст, сколько ты не бейся. С каждым днем твои нулевые шансы уходят в минус. Лучше бы направил энергию на жируху в синей шубе!

Полина сделала вид, что ей срочно нужно что-то найти в своей сумке, но все равно было заметно, какими усилиями ей удается сдерживать смех. Конечно, это не ушло от внимания Платона. Он весь побагровел от злости и процедил:

— Сдохни, Войнило.

— Фига ты дерзкий сегодня... А-а-а, я, кажется, поняла, че ты так рассвирепел! Синяя шубка ведь выпустилась в прошлом году... Получается, тебе теперь вообще за бесплатно не потрахаться, да? Блин, ну ты, конечно, все равно берега-то видь, — Люба комично покачала головой, — я ж не могу упомнить обо всех твоих упущенных вариантах!

Полина практически с головой ушла в свою сумку, всем телом сотрясаясь в беззвучном хохоте. Ее всегда смешила Любина манера вести диалог с Платоном. Увидев реакцию своей зазнобы, тот пошел лиловыми пятнами и начал было что-то бормотать, как у Любы завибрировал телефон. Это был Пашка, поэтому девушка небрежно отмахнулась от Платона и пулей выскочила из кабинета.

— Ну и зачем ты подослала ко мне Карину? — сходу начал Пашка.

«Язык, как помело!» — возмутилась про себя Люба, а вслух добавила:

— Чего?? Это она тебе так сказала? На фига мне ее к тебе подсылать?

— Ну как же: узнать, не я ли вчера был у Шуйского в подъезде. Могла бы и сама спросить. Или ты забыла слова? — парень усмехнулся в трубку. — И нет, Карина ничего мне не говорила. Я ее даже на порог не пустил. Чисто из принципа.

— Так, ладно. Это был ты?

— Я.

— Ты же обещал, что ничего не будешь делать!

— Обещание начинается со слова «обещаю», — возразил Пашка. — А я такого не говорил. Я сказал, что ничего ему не сделаю. Но, когда ты попросила не выкладывать ничего в инет, планы поменялись. Тут либо идти ломать ему ребра, либо дать ему рекламу в сети. Вариант «вообще ни хрена не делать» я даже не рассматривал. У тебя там, кстати, звонок на урок звенит, слышишь? Может, пойдешь, поучишься, а потом поговорим?

— Нет, поговорим сейчас. Ты в курсе, что этот дебил собирается на тебя заявить? Говорят, он знает, кто на него напал.

— Конечно, знает, я ж сам ему сказал, — развеселился Пашка.

— Ты совсем дурак, да?

— Нет, не совсем. Я хотел, чтобы он понимал, почему огребает. Иначе какой кайф его бить, если он даже не в курсе, за что? И ни на кого он не заявит. У него нет доказательств, что вчера я был в городе, а соседи видели только чувака в балаклаве. Думаешь, меня будут всерьез искать и допрашивать за каких-то два верхних зуба и сломанные ребра? Это вряд ли. У полиции есть более важные дела, чем какой-то петух. Он даже драться не стал, сразу упал, прикинь?

Любе вдруг стало смешно:

— Ты реально выбил ему два передних зуба? Те, что посередине?

— Нет. Я, конечно, хотел, но этот придурок так мотал башкой, что удар пришелся по левой стороне. Короче, два верхних зуба посередине у него целые.

— Жаль. А то было бы забавно.

— Это да. Может, пойдешь на урок? Тебя там уже, наверное, заждались.

— Ладно, пойду. И правда пора.

— Ничего не забыла сказать?

— Я, рыжая рыбка Люба, обязуюсь вести себя хорошо, а, если вдруг поведу себя плохо, сразу расскажу об этом Паше, потому что люблю его и хочу от него двоих детей.

— Почти правильно.

— Не почти, а правильно.

— Троих детей, Люба. Троих.

— Но я не хочу троих! Говорила же: максимум двоих.

— Я помню. Но число «три» звучит убедительней, поэтому говори «троих».

— Но будет максимум двое.

— Да. Третьим возьмем кота.

— Или собаку. Только не пуделя, а то у меня теперь с ними ассоциации плохие.

— Иди на урок, а.

— Иду. Люблю тебя.

— А я тебя, рыбка Люба.

Не успела девушка дойти до нужного кабинета, как телефон завибрировал. Звонила Вера Андреевна.

— Люб, извини, что в учебное время, но у меня хорошие новости.

Люба аж подскочила на месте:

— У нас получится поймать мудака и усадить его жопой на бутылку правосудия?? Скажите, что да, умоляю.

Вера Андреевна рассмеялась:

— Люб, ты на громкой связи, но да. Да. Более того — «бутылка» для него уже почти готова.

***

Победа в региональном этапе конкурса «Учитель года» вышла Роману боком. Помимо Любы, Златы, Полины и девушек из Санкт-Петербурга, нашлись и другие пострадавшие от его действий. Когда на учителя было подано коллективное заявление, это сразу вызвало широкий общественный резонанс.

Видео и диктофонную запись решили не приобщать к делу — по словам адвоката, подобные материалы могли сыграть дурную службу. Однако Пашка и его брат нашли все же нашли записям применение: видео смонтировали таким образом, чтобы не было видно лица Любы, а из аудиозаписи вырезали самые интересные моменты. Все это отправилось прямиком на просторы рунета, после чего история об учителе-педофиле еще долго гремела на федеральных каналах.

Министерство образования не могло остаться в стороне и лишило Шуйского премии, что еще сильнее подогрело всеобщий интерес к этой истории. Теперь только ленивый не знал Романа Евгеньевича в лицо. По меньшей мере, в России и странах СНГ репутация бывшего учителя была безнадежно испорчена.

Подобный резонанс существенно ускорил разбирательство по делу, и суд состоялся уже через два месяца после заключения Шуйского под стражу. За изнасилования и растление малолетних его приговорили к десяти годам и семи месяцам лишения свободы в колонии общего режима, а также обязали выплатить потерпевшим компенсацию за моральный ущерб на общую сумму свыше трех миллионов рублей.

Его жена Юлия даже после приговора суда продолжала твердить, что ее мужа намеренно подставили и опорочили. Когда Романа уводили конвоиры, она кричала, что будет любить и ждать его, несмотря ни на что.

Глава 115

Эпилог.

Едва Люба припарковала машину у дома своего детства, как на нее сразу нахлынули воспоминания. Так всегда бывало, когда она приезжала в родной город.

— Мам, почему ты меня не слушаешь? — дочь, сидящая в детском кресле на соседнем сидении, обиженно засопела.

— Извини, я задумалась. О чем ты говорила?

Девочка потешно нахмурилась:

— Я спросила, а мы в гости сначала к кому: к бабушке или к прабабушке?

— К бабушке. Это же бабушкин дом. А прабабушка живет вон там, где на рынке котят продают, помнишь?

— А-а, котят! Я помню! А мы купим там котенка? Я серенького хочу, с белой грудкой и белыми лапками.

— И потом повезем его три часа на машине? А что, если он захочет в туалет или попить?

— Мы купим ему лоточек и мисочку. На остановках будем наливать в мисочку немножко водички и поить его. А спать ему постелим в коробке на чем-нибудь мягоньком.

— Ну раз ты все продумала, то хорошо, — улыбнулась Люба и расстегнула ремешки на кресле дочери, — а как мы его назовем?

— Пушистиком!

— Вер, ну какой Пушистик? Братика твоего, может, тоже назовем Пушистиком?

Девочка подалась вперед, положила ладошку на мамин живот и серьезно проговорила:

— Там не братик, а сестричка. Ее нельзя называть, как котенка, она же не пушистая будет и без хвостика.

— С чего ты взяла, что там сестричка?

— Потому что ты песенки поешь и танцуешь. А если бы был братик, ты бы дралась со всеми и хулиганила. Мне так папа сказал.

— Да я уж поняла, что папа. Будем ему звонить или сразу пойдем к бабушке и дяде, а позвоним потом?

— Нет, сейчас позвоним, чтобы папа не волновался.

Люба нажала на вызов и поставила телефон на громкую связь.

— Пап, мы приехали! — радостно крикнула в трубку Вера. — Мы купим котенка на рынке, на котором продают котят! Угадай, как его будут звать?

— Ростислав?

— Пап, какой Ростислав? Нет такого имени! Мам, скажи же?

— Имя есть, но котят Ростиславами не зовут, — согласилась Люба.

— Тогда пускай будет Геннадий.

Вера прыснула со смеху:

— Так котят тоже не зовут!

— А как их зовут?

— Нашего будут звать Пушистиком. Но маме не нравится это имя.

— Тогда устроим голосование, когда вы вернетесь с мамой домой, да?

— Да! — охотно согласилась Вера. — А сейчас нам надо проведать бабушку и дядю Филиппа и подарить подарки. Потом поедем к прабабушке с ночевкой и ей тоже будет много-много подарков. А еще дяде Филиппу мы завтра купим специальную кровать, самую удобную на свете. Вот так.

— Какие вы с мамой молодцы! Ладно, кроличек, я еще немного поговорю с мамой. Как будете ложиться спать, позвоните мне, хорошо? Чтобы я знал, что с рыбкой и кроличком все в порядке.

— Хорошо, пап.

Люба выключила громкую связь и приложила телефон к уху:

— Я уже скучаю.

— По мне или по работе? — усмехнулся муж.

— По тебе больше.

— Это хорошо. Я тоже соскучился. Сегодня ночью постель будет ужасно холодная без моей рыжей рыбки.

Люба улыбнулась в трубку:

— Послезавтра мы вернемся, и я все компенсирую, обещаю.

— Как там наша вторая дочка?

— Или сыночек. Как всегда, идеально. Меня даже в дороге не тошнит. Надеюсь, во втором триместре будет то же самое.

— Конечно. И в третьем. Чтобы дверь в кабинет Мовшиной Любови Владимировны до девятого месяца была открыта для страждущих.

— Прекрати, у меня и так скоро декрет.

— Так ты будешь работать из дома, а то я тебя не знаю. Ладно, я это не всерьез. Ты не только самая красивая рыжая рыбка из всех рыжих рыбок, но и самый лучший юрист.

— Ма-ам, — раздался голос дочки.

— Да, да, уже идем, — кивнула Люба.

— К матери подниматься не будешь? — спросил муж.

— Нет, посижу у Инги. А с братом увижусь, когда мама выведет его на улицу. Он любит сидеть на лавке у детской площадки, каждый день так гуляет.

— Бабушка как?

— Пекут с Розой пироги к нашему приезду.

— Не забудь подарить Розе пуделя. Я не шутил, когда говорил, что у меня есть телефон заводчика.

— Я тебя обожаю. Ты знал об этом?

Вера театрально изобразила отчаянье, опустив голову на приборную панель автомобиля:

— Мам! Ну хватит уже, вы так три часа будете разговаривать, а нам уже пора дарить подарки. Вы друг друга любите, обожаете и сильно скучаете — все, я все сказала за вас.

— Слышал?

— Слышал. Вся в тебя. Люблю вас.

Когда Люба, обвесившись многочисленными пакетами, закрыла багажник и повела дочь к подъезду, ее внимание привлекли три фигуры на противоположной стороне улицы. Худая как щепка женщина, полноватый мальчик-подросток и очень тучный мужчина. Люба сразу узнала Юлю, жену Романа, а вот мужчина был ей незнаком. Она даже обрадовалась, что Юля наконец нашла свое счастье, пусть даже и в этом, еле переставляющим ноги толстяке. Вдруг мужчина повернул голову и посмотрел прямо на Любу. Ее будто обдало ледяной водой: смутно, но все же знакомое лицо. Она узнала некогда прекрасные черты, которые теперь лишь отдаленно напоминали о былой популярности их обладателя.

Роман был вусмерть пьян. Именно по этой причине, а вовсе не из-за веса, как вначале решила Люба, он едва плелся по улице. В его заплывших от алкоголя глазах уже не осталось ни капли той холодной уверенности, что была его вечной спутницей пятнадцать лет назад.

Он не узнал Любу. Скорее всего, зрение не позволяло ему даже увидеть ее силуэт. Он шумно высморкался на асфальт, обтер пальцы о штаны и, шатаясь, продолжил идти вслед за женой и сыном.