Аморальный капитал.

Введение: кому принадлежит добро?

Есть один разговор, который рано или поздно случается с каждым, кто осмеливается публично усомниться в религиозных основаниях морали. Звучит он примерно так:

— Если Бога нет, то почему ты не убиваешь и не насилуешь? Что тебя останавливает?

В этом вопросе, задаваемом с искренним недоумением, уже содержится ответ — точнее, приговор тому, кто его задаёт... Потому что человек, которому нужен надзиратель, чтобы не превратиться в чудовище, расписывается в собственном нравственном банкротстве, честно признаваясь: единственное, что стоит между ним и убийством — страх наказания от невидимого Отца. Спасибо за откровенность... Но позвольте не разделять вашу компанию.

Эта книга родилась из усталости слушать, как современную мораль называют «заёмным капиталом» христианской цивилизации; из усталости читать, что права человека, достоинство личности и сострадание к слабому — это «проценты по кредиту», который человечество когда-то взяло у Церкви и теперь легкомысленно проедает... Метафора красива. В ней есть драма: неблагодарные дети, отвергшие Отца, но тайком живущие в Его доме... В ней есть тревога: что будет, когда капитал кончится? Есть и претензия на монополию: всё хорошее, что у вас есть, вы украли у нас... Но красивая история — не обязательно правдивая. И эта книга — попытка провести инвентаризацию и посмотреть на «моральный капитал» не как должники, пришедшие с повинной, а как аудиторы, которым предъявили сомнительный баланс.

Мы зададим несколько неудобных вопросов:

Первый: если мораль — это христианский капитал, то почему на протяжении полутора тысяч лет этот капитал не мешал своим обладателям сжигать еретиков, благословлять рабство, пытать инакомыслящих и вести религиозные войны с невиданным в истории ожесточением? Может быть, капитал был не «моральным», а каким-то другим?

Второй: если современный гуманизм «проедает» христианское наследство, то почему именно после ослабления Церкви произошли отмена рабства, запрет пыток, признание прав женщин и свобода совести? Улучшение актива — довольно странный способ «проедания»...

Третий: если без Бога мораль невозможна, то как объяснить существование высокоразвитых этических систем в культурах, никогда не слышавших о Христе? Конфуций, Будда, стоики — они что, тоже «проедали» капитал, о котором не знали?

Четвёртый и самый неприятный: почему самые безопасные, счастливые и социально ориентированные общества на планете — это наименее религиозные страны? Скандинавия, которая якобы «проела» христианский капитал до последней кроны, почему-то демонстрирует самый низкий уровень убийств, коррупции и социального неравенства в истории человечества... Может быть, они не проедают, а вкладывают (только во что-то другое)?

Вера — личное дело каждого, и доказывать её отсутствие так же бессмысленно, как доказывать наличие... Эта книга — спор с притязанием на монополию; с идеей, что добро имеет прописку, а совесть — конфессиональную принадлежность. Я не утверждаю, что религия не вдохновляла людей на добрые дела — вдохновляла. Я утверждаю, что она не является необходимым условием для того, чтобы быть порядочным человеком... И уж тем более — не является гарантией.

Мораль старше христианства, шире христианства и способна пережить христианство — как пережила сотни других культов, канувших в Лету вместе со своими «абсолютными» основаниями. Эта книга — инвентаризация того, что у нас есть на самом деле: без залога, без кредита, без небесного поручителя... И этого, как выясняется, вполне достаточно. =)

Краткая история религиозного плагиата.

Есть один риторический приём, которым христианская апологетика пользуется уже две тысячи лет. Выглядит он так:

1. Найти в дохристианской культуре образ, отдалённо напоминающий христианский. 2. Объявить «прообразом» христианской истины». 3. Торжественно заключить: смотрите, все народы искали Христа, просто не знали этого!

Этот приём называется теологической апроприацией. В колониальную эпоху так же поступали с землями: приходили, видели, что здесь уже кто-то живёт, объявляли это «недоразвитой версией» цивилизации и присваивали себе. В богословии — то же самое... Только вместо земель присваиваются идеи. =)

В книге, которую мы здесь инвертируем, этому приёму посвящена целая глава — «Тени Логоса». Автор проходит по мифологиям мира, находит там Птаха, Брахмана, котодама и Одина на Иггдрасиле, и объявляет их «тенями» Христа. Давайте разберёмся, как это работает на самом деле.

В «Мемфисском богословском трактате» (XIII век до н.э.) бог Птах творит мир силой мысли и слова: задумывает Сердцем, произносит Языком. Автор «Морального капитала» видит в этом «поразительное предвосхищение» Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово». Проблема в том, что Птах — это не Логос. Он — бог-ремесленник, покровитель кузнецов и строителей, творящий мир так же, как горшечник лепит горшок: задумал, назвал, сделал. Никакой трансцендентности и «Слова, ставшего плотью» — Птах не воплощается, не умирает за людей и не любит, так как он — демиург-технолог, а не Спаситель.

Почему же автор видит здесь «тень»? Потому что смотрит из будущего в прошлое. Если знать, что через полторы тысячи лет кто-то напишет «В начале было Слово», то в любом тексте, где бог говорит и творит, можно увидеть «предвосхищение»... Но это оптическая иллюзия ретроспективы. На самом деле же пред нами типологически сходный мифологический мотив, возникающий независимо в разных культурах. Творение словом — не уникальное изобретение Египта или Израиля, а универсальный архетип, связанный с магией речи. Человек заметил, что слово меняет реальность (приказал — сделали, назвал — возникло), и спроецировал это на космогонию. Ничего специфически «христианского» здесь нет.

Далее автор «Морального капитала» пишет:

«В индуизме функцию творящего Логоса выполняет Брахман ... устанавливая связь между макрокосмом и микрокосмом, где Атман тождественен Брахману».

Стоп. Давайте прочитаем это медленно.

Брахман — безличный абсолют. Атман — индивидуальная душа. Тождество Атмана и Брахмана означает: твоя индивидуальность — иллюзия, ты — не «ты», а часть безличного океана бытия; капля, которая должна раствориться в море. Теперь сравним с христианством, утверждающим, что личность абсолютно реальна и бесконечно ценна, что Бог — Личность, и человек — личность. Между ними — отношения «Я» и «Ты». Спасение — не растворение, а встреча. Напрашивается вопрос: а как учение, отрицающее реальность личности, может быть «тенью» учения, утверждающего её абсолютную ценность, если это антипод и диаметральная ему противоположность? Автор «Морального капитала» видит сходство в слове «Слово», но за этим словом стоят несовместимые онтологии: в одной — личность есть высшая реальность, в другой — главная иллюзия. Назвать это «предчувствием» — всё равно что назвать воду «предчувствием» огня, потому что и то и другое — жидкости... Но вода тушит огонь.

Далее. В синтоизме есть понятие котодама — «душа слова». Якобы слова обладают магической силой, способной влиять на реальность... Автор «Морального капитала» видит здесь параллель с Логосом. Но вот что интересно: котодама ведёт не к Истине, а к молчанию. Японская культура, в отличие от западной, избегает категоричных высказываний: сказать прямо — значит нарушить гармонию, оскорбив духов и разрушив ткань реальности. Поэтому японцы говорят намёками, недоговаривают, избегают слова «нет». Христианский Логос же, напротив, требует исповедания: «Всякого, кто исповедает Меня перед людьми, того исповедаю и Я перед Отцом Моим Небесным». Христианство — религия прямой речи: «Да будет слово ваше: да, да; нет, нет».

Вопрос: как культура, где слово — опасная магия, которую лучше сдерживать, может быть «тенью» религии, где Слово стало плотью и говорило открыто? Перед нами вновь поверхностное сходство (и там и там «слово важно») при глубинном расхождении (там слово — угроза гармонии, здесь Слово — сама Истина).

Самый яркий пример — Один, который висит не за вас. Автор «Морального капитала» в постскриптуме пишет:

«Один висит на мировом древе Иггдрасиль, пронзённый копьём, девять дней и ночей, чтобы обрести мудрость рун. Что это, если не языческое предчувствие Распятия?»

Теперь давайте честно: Один приносит себя в жертву себе (ауто-жертва), делая это ради мудрости и власти, выживая и получая руны — магический инструмент контроля над реальностью... Христос же приносит Себя в жертву Отцу, делая это ради любви и спасения других, умирает по-настоящему и получает смерть (через неё побеждая смерть). Автор сам признаёт, что «разница колоссальна»... но тут же называет это «предчувствием». По такой логике любое повешение на дереве — «предчувствие Распятия». Распятый раб в Риме? Предчувствие. Повешенный преступник в средневековой Европе? Предчувствие. Кот, застрявший на ветке? Тень Голгофы.

Такой поэтической ассоциацией можно доказать что угодно: Один — предчувствие Прометея? Легко: висит, прикован (копьём к дереву), страдает ради знания... Один — предчувствие шаманского транса? Ещё легче: девять дней без еды и питья, общение с духами, получение тайного знания. Универсальный архетип — вот что перед нами: страдающий бог, приносящий себя в жертву ради высшей цели, встречается во множестве культур не потому, что все они «предчувствовали» Христа, а потому, что человеческая психика устроена одинаково и порождает сходные мифологемы.

Теперь — самый неприятный для христианской апологетики вопрос: если Птах, творящий словом, жил за тринадцать веков до Иоанна Богослова, если умирающие и воскресающие боги (Осирис, Дионис, Митра) существовали до Христа, если греческие философы разработали учение о Логосе до того, как его «присвоил» Иоанн, то кто здесь «тень», а кто — «оригинал»?

Хронология — упрямая вещь. Египетский Птах старше библейского «В начале было Слово» на тысячу лет. Греческий Логос старше христианского на полтысячелетия. Иранский Спаситель Саошьянт старше Иисуса на несколько веков. Автор «Морального капитала» решает эту проблему изящно: объявляет хронологию неважной... Это были «тени», отброшенные будущим Светом. Свет ещё не пришёл, а тени уже падают. Как это работает физически? Никак. Но в богословии возможно всё...

На самом деле же пред нами культурная диффузия и независимое возникновение сходных идей. Христианство возникло в мире, насыщенном эллинистической философией, египетскими и ближневосточными культами, иранским дуализмом. Оно впитало эти идеи, переработало их и создало новый синтез — один из многих. Точно так же буддизм впитал индуистские идеи и создал новый синтез, ислам — иудейские и христианские идеи, мормонизм — протестантские идеи... Это нормально. Так работает культурная эволюция. Но когда один из синтезов объявляет себя «оригиналом», а всех остальных — «тенями», это называется не откровением, а монополизацией истины.

Автор «Морального капитала» строит всю свою конструкцию на тезисе: только христианство даёт абсолютное достоинство личности, потому что только в нём Логос стал Личностью. Мы только что показали, что этот тезис основан на избирательном прочтении истории религий, поскольку Логос как творящий принцип был известен задолго до христианства, а Логос как Личность — специфическая христианская инновация, а не «исполнение» чего-то, что все искали. Но самое главное — моральное достоинство личности не требует метафизического обоснования. Оно работает потому, что мы, люди, научились его ценить. Через боль, ошибки, кровь — но научились. Египтяне не знали «Логоса как Личности», но это не мешало им создавать великую цивилизацию с развитой этикой. Индийцы верят в иллюзорность «я», но это не мешает им практиковать сострадание. Японцы избегают прямых слов, но это не мешает им строить общество с низким уровнем насилия.

Мораль старше и шире любой теологии. Попытка привязать её к одному конкретному богословскому концепту — не защита морали, а приватизация добра. Древние культуры были самостоятельными мирами, со своими ответами на вечные вопросы. Их боги, Логосы и космогонии — не черновики, ожидающие «настоящего» текста, а завершённые произведения. Если что-то и можно назвать «тенью», то это само христианство по отношению к тем культурам, которые оно ассимилировало. Оно — тень Египта в идее творящего Слова, Греции в философском аппарате, Ирана в эсхатологии и Рима в организационной структуре. Называть это «тенью» означает унижение всех участников процесса. Гораздо честнее признать: религии не «предчувствуют» друг друга, а заимствуют, перерабатывают и синтезируют. В этом нет ничего постыдного — постыдно объявлять свой синтез единственной Истиной, а чужие — её «тенями».

Человечество искало смысл всегда и находило его по-разному, и христианство — один из этих путей. Ни больше, ни меньше.

Зеркальные нейроны.

В книге, которую мы здесь инвертируем, есть сквозной тезис: человек обладает абсолютным достоинством, потому что создан по образу Божьему... И если убрать Бога — уберётся и «образ». А если уберётся «образ» — человек превращается в «высокоорганизованную материю», которую можно оптимизировать, утилизировать и списать в расход... Этот аргумент звучит убедительно ровно до тех пор, пока мы не зададим простой вопрос: а откуда вообще берётся человеческая способность к состраданию, взаимопомощи и моральному суждению?

Автор «Морального капитала» отвечает: из Бога... Точнее, из того, что Бог вложил в человека Свой образ. Но у науки есть другой ответ, не требующий гипотезы Бога.

В 1990-х годах группа итальянских нейробиологов под руководством Джакомо Риццолатти сделала открытие, которое перевернуло представление о природе человеческой эмпатии. Они изучали моторную кору макак и случайно обнаружили нейроны, которые возбуждались не только когда обезьяна сама совершала действие, но и когда она наблюдала, как это действие совершает другая обезьяна или экспериментатор. Например, когда исследователь тянулся за арахисом, в мозге обезьяны, которая просто смотрела, активировались те же нейроны, что и при её собственном движении... Иначе говоря, мозг обезьяны «зеркалил» действие другого.

Позже выяснилось, что у человека система зеркальных нейронов развита ещё сильнее: мы не просто «понимаем» действия другого, а «проживаем» их внутри себя. Когда вы видите, как человеку больно, ваш мозг активирует те же зоны, что и при вашей собственной боли; при радости — чувствуете отголосок радости; при страдании — страдаете... ну, и так далее. Иначе говоря, эмпатия — не добродетель, которой нас научил Христос, а аппаратное обеспечение мозга социального примата.

Франс де Вааль, приматолог с мировым именем, десятилетиями изучал поведение обезьян, и его выводы не оставляют места для иллюзий о «божественном происхождении» морали: шимпанзе мирятся после ссор, утешают проигравшего в драке, делятся едой (избирательно, но всё же), наказывают тех, кто нарушает социальные нормы, помнят добро и зло, оказанное им, и отвечают взаимностью. Всё это — поведение, которое мы привыкли считать «человеческим» и «моральным»... Но шимпанзе не читали Нагорной проповеди. У них нет Библии и они не знают, что созданы «по образу Божьему». И тем не менее, они демонстрируют базовые формы морального поведения. Почему? Потому что мораль выгодна. Группа, в которой особи помогают друг другу, утешают раненых, наказывают обманщиков и кооперируются для охоты, выживает лучше, чем группа эгоистов-одиночек.

Когда мать смотрит на своего младенца, у неё вырабатывается окситоцин — гормон привязанности. Тот же гормон вырабатывается, когда влюблённые смотрят друг на друга, или когда друзья обнимаются, или когда человек получает поддержку. Когда мы совершаем доброе дело — помогаем незнакомцу, жертвуем деньги, утешаем плачущего, — у нас активируется система вознаграждения: вырабатывается дофамин. Мы чувствуем удовольствие, и мозг говорит нам: «Ты молодец. Сделай так ещё раз».

Это нейрохимия социального поведения. Она возникла не в I веке н.э., а формировалась миллионы лет, пока наши предки учились жить в группах и понимать друг друга без слов. Теист может сказать: «Но это же прекрасно! Бог создал мозг таким образом, чтобы мы чувствовали Его благодать через нейроны!». Однако, этот аргумент неуязвим для критики: если нейроны работают — «Бог их так создал»; если бы не работали — «пути Господни неисповедимы». Такой аргумент невозможно опровергнуть или доказать его, поскольку это интерпретация научных данных через призму уже имеющейся веры. Бритва Оккама подсказывает более простое объяснение: нейроны работают так, потому что это помогало нашим предкам выживать. Гипотеза Бога здесь избыточна.

Что же такое «образ Божий» в христианском богословии? Это способность к разуму, свободной воле, творчеству и любви — то, что «отличает человека от животного». Но наука последних пятидесяти лет методично стирает эту границу: шимпанзе решают логические задачи, вороны используют инструменты, дельфины узнают себя в зеркале, слоны оплакивают умерших. Нейробиология же показывает, что решение принимается мозгом до того, как мы его осознаём. Другими словами, свобода воли — это не метафизический дар, а субъективное переживание сложного нейронного процесса.

«Образ Божий» — теологическая метафора, которая имела смысл в мире, где человек считался венцом творения, а животные — бездушными автоматами. Но мы больше не живём в этом мире. Мы знаем, что человек — часть животного царства, что наши моральные способности имеют эволюционное происхождение, а «душа» — работа мозга. Автор «Морального капитала» же настаивает: без «образа Божьего» человек превратится в материал... Но факты говорят об обратном: человек обладает достоинством потому, что мы, люди, научились его признавать.

Весь проект «Морального капитала» держится на утверждении: если убрать христианский фундамент, то мораль рухнет. Но мы только что показали, что фундамент морали — не христианство, а биология и социальная эволюция. Христианство — надстройка. Одна из многих надстроек, в которую человечество упаковало свои врождённые моральные интуиции. И когда автор «Морального капитала» говорит, что без Бога мораль невозможна, он игнорирует миллионы лет эволюции, сформировавшей эмпатию и альтруизм, тысячи лет дохристианских цивилизаций с развитыми этическими системами и современные нейробиологические данные о природе морального поведения. Человек не потому сострадает, что ему велел Бог, а потому что его мозг устроен так, чтобы чувствовать боль другого, и помогает слабому не потому, что так написано в Писании, а потому что его предки выживали только в тех группах, где слабых не бросали. Мораль нуждается в воспитании, культуре и социальных институтах, которые поддерживают и развивают врождённые моральные интуиции, а не в небесном гаранте. Христианство было одним из таких институтов — не первым, не единственным и не неповторимым... и, судя по всему — не последним. Если завтра исчезнут все религии, то люди не превратятся в чудовищ, а останутся теми же людьми с зеркальными нейронами, окситоцином и способностью к состраданию, которую эволюция оттачивала миллионы лет...

«Образ Божий» — это красивая метафора, за которой стоит вполне земная, познаваемая, биологическая реальность. И этой реальности вполне достаточно. =)

Соломенное чучело сциентизма.

Автор «Морального капитала» знает, что нейробиология, эволюционная психология и теория зеркальных нейронов подрывают его тезис о «божественном происхождении» морали, и поэтому заранее строит линию обороны. Она называется «сциентизм».

Сциентизм, в его изложении, — это высокомерная вера в то, что наука — единственный источник истины, и что всё, что нельзя измерить — не существует: любовь — окситоцин, совесть — активность префронтальной коры. Удобный противник... Соломенное чучело, которое легко поджечь. Проблема же заключается в том, что никто из серьёзных учёных или философов науки так не думает.

Автор «Морального капитала» пишет:

«Сциентизм говорит: "Наука доказала. Наука знает. Наука не ошибается"».

Позвольте спросить: а кто именно так говорит? Ричард Докинз? Его прямая цитата: «Наука не знает всего, но она знает, что она не знает, и это делает её честной». Карл Саган? «Наука — это не набор знаний, а способ мышления и скептического вопрошания о Вселенной». Джеймс Рэнди? «Наука — лучший инструмент, который у нас есть для познания реальности, но он несовершенен и мы это знаем».

Как видите, ни один уважаемый популяризатор науки не утверждает, что «наука знает всё» или «наука не ошибается». Напротив: фаллибилизм (признание погрешимости знания) — краеугольный камень научного метода. Автор «Морального капитала» воюет не с наукой, а с карикатурой на науку, которую сам же и нарисовал. =)

Далее он пишет:

«Вы можете наблюдать мою любовь к жене? Вы можете измерить её в граммах или сантиметрах? Нет. Но она — есть».

Совершенно верно: любовь существует, и ни один нейробиолог с этим не спорит. Но давайте применим ту же логику к другой области.

Раньше люди считали, что молния — это гнев Зевса. Потом пришла наука и сказала: «Молния — электрический разряд между облаками и землёй: никакого Зевса». Означает ли это, что молнии не существует? Нет. Означает ли это, что молния стала менее величественной? Нет. Означает ли это, что мы «редуцировали» молнию до скучной физики и убили её тайну? Для кого-то — да... Но для того, кто способен восхищаться красотой электромагнитных полей — нет. То же самое с любовью: когда нейробиолог говорит «любовь связана с окситоцином, дофамином и активностью определённых зон мозга», он не отрицает существование любви, а лишь объясняет её механизм. Автор «Морального капитала» называет это «редукционизмом» и обвиняет науку в том, что она «теряет смысл», но это лишь эмоциональная реакция на то, что тайна перестала быть тайной.

Когда ребёнок узнаёт, что Деда Мороза не существует, он может расстроиться, но мир от этого не становится менее волшебным — просто волшебство переезжает из области «сверхъестественного» в область «ещё непознанного». =)

«Наука не может ответить на вопрос "зачем"»

Это любимый аргумент апологетов, и он абсолютно верен: наука не может ответить на вопросы «зачем мы живём», «в чём смысл страдания» и «что такое добро». Но почему она не может? Автор «Морального капитала» отвечает: потому что это вопросы веры, а не фактов, а наука ограничена. Скептик в моём лице может ответить иначе: вопрос «зачем» не имеет смысла без предпосылки о том, что у Вселенной есть цель. У науки нет данных, указывающих на наличие цели, и поэтому мы не можем ответить на вопрос «зачем» — так же, как не можем ответить на вопрос «какого цвета электрон». Автор «Морального капитала» интерпретирует отсутствие ответа за доказательство ограниченности науки... Я же интерпретирую это как честность: в то время как религия придумывает ответ на вопрос «зачем», наука воздерживается от ответа ввиду отсутствия данных. Что из этого более ответственная позиция — судите сами. =)

Свобода воли.

В «Моральном капитале» есть глава, претендующая на роль философского фундамента всего проекта. Она называется «Свобода воли — иллюзия, убивающая мораль». Логика автора такова:

1. Если нет Бога, то нет и свободы воли (человек — просто материя, подчинённая причинности). 2. Если нет свободы воли, то нет и моральной ответственности (нельзя винить камень за то, что он упал). 3. Если нет моральной ответственности, то рушится всё — право, справедливость, достоинство личности. 4. Следовательно, мораль возможна только на христианском фундаменте.

Эта конструкция стоит на трёх допущениях, каждое из которых при ближайшем рассмотрении оказывается либо ложным, либо необязательным.

Автор «Морального капитала» (далее — АМК) настаивает: свобода воли возможна только как «образ Божий»; Бог — свободен, и человек, созданный по Его образу — тоже свободен; если убрать Бога — свобода исчезает и остаётся голая причинность. Однако, этот аргумент звучит убедительно только потому, что автор отождествляет метафизический и практический вопросы. На первый вопрос христианство даёт ответ: да, потому что Бог. Но этот ответ ничего не объясняет. Наука не может ответить на вопрос «почему существует свобода воли в метафизическом смысле», но она отвечает на вопрос «как работает то, что мы называем свободой воли». И этот ответ не требует Бога — только сложности.

АМК сам упоминает понятие эмерджентности в главе о сциентизме. Эмерджентность — это свойство системы, которое не сводится к свойствам её частей. Сознание и свобода воли — эмерджентные свойства невероятно сложной нейронной сети соответственно. Автор называет это «душой», я — эмерджентностью, но суть — одна: человек — не просто сумма атомов. Из этого не следует, что для объяснения человека нужен Бог — достаточно признать, что сложные системы порождают новые свойства, которые не видны на уровне отдельных элементов.

АМК рассуждает о свободе воли как о бинарном свойстве: либо она есть, либо её нет. Но реальность устроена сложнее: свобода воли — не выключатель, а реостат. Человек с опухолью лобной доли менее свободен в своих решениях, чем здоровый; под действием наркотиков — менее свободен, чем трезвый; выросший в абьюзивной среде — имеет меньше возможностей для выбора, чем выросший в любящей семье. Это контекстуализирует свободу воли, а не отменяет её, и право давно это признало: уголовный кодекс различает умысел, аффект, невменяемость. Мы не судим пятилетнего за кражу так же, как взрослого, и не казним шизофреника, слышавшего «голоса».

АМК (или любой другой теист) может сказать: «Вот видите, вы сами признаёте, что свобода может быть повреждена! Значит, в норме она есть!». Совершенно верно. Но норма не требует Бога, так как норма — это статистически типичное функционирование человеческого мозга, сформированное эволюцией для принятия сложных решений в социальной среде.

АМК также справедливо критикует вульгарную интерпретацию эксперимента Либета: потенциал готовности — не решение, а подготовка, испытуемые могли отменить действие (право вето), а сам Либет не считал свой эксперимент опровержением свободы воли... Но из этого автор делает странный вывод: «Следовательно, свобода воли существует, и она — от Бога». Нет. Эксперимент Либета (и последующие, более точные исследования) показывают лишь то, что сознательное «я» — не единственный источник решений. Мозг постоянно обрабатывает информацию, генерирует импульсы, предлагает варианты. Сознание — это редактор, а не автор первой строки, принимающий или отклоняющий предложенное, что полностью совместимо с натуралистическим пониманием свободы воли: свобода — это не отсутствие причин, а способность действовать в соответствии со своими ценностями и убеждениями, даже если сами эти ценности имеют причинное происхождение.

Далее АМК строит ложную дихотомию: либо либертарианская свобода, либо жёсткий детерминизм... Но между этими полюсами существует совместимость (компатибилизм) — позиция, которую занимает большинство современных философов, включая атеистов. АМК карикатурно изображает компатибилизм: «Это когда человек свободен, если делает что хочет, но его "хотение" предопределено, и поэтому маньяк тоже свободен». Однако, компатибилизм не утверждает, что любое желание делает действие свободным, поскольку действие свободно в том случае, если оно не вызвано внешним принуждением или внутренней патологией и соответствует рефлексивным ценностям агента. Следовательно, маньяк, который убивает, потому что «хочет», не свободен в компатибилистском смысле, если его желание вызвано психическим расстройством. Если же он рефлексивно одобряет своё желание убивать (как Раскольников, решивший, что он «право имеет») — он свободен и ответствен.

Откуда берётся критерий «нормальности»? Из социального консенсуса, основанного на эмпатии и понимании человеческого благополучия. Это не «объективный» критерий в смысле платоновской Идеи, но он работает, поскольку позволяет обществам функционировать.

Далее АМК утверждает: если детерминизм верен, то наказание — это просто «управление поведением», лишённое морального содержания... Но давайте посмотрим на реальную практику.

Когда судья выносит приговор, он учитывает несколько целей: возмездие (преступник заслужил страдание), сдерживание (чтоб другим неповадно было), реабилитация (исправление) и изоляция (защита общества). Даже если мы откажемся от «возмездия» как от метафизической идеи (а многие светские правоведы именно так и делают), то у нас остаются три другие цели, полностью совместимые с детерминизмом и не требующие «абсолютной свободы воли» — только того, чтобы преступник был способен реагировать на наказание изменением поведения. Тем не менее, АМК настаивает: без абсолютной свободы нет «настоящей» вины — только «опасность»... Но давайте спросим себя: а что мы теряем, если отказываемся от понятия «метафизической вины»? Только право говорить: «Ты заслужил страдание просто потому, что нарушил закон, даже если это страдание никому не принесёт пользы»... А это именно то, что христианство называет «адом»: вечное страдание, которое не исправляет грешника, не сдерживает других и никого не защищает — просто чистое возмездие. Скептик спросит: а что такого ценного мы потеряем, отказавшись от этой идеи? В общем-то, ничего... Ну, кроме садистского элемента морали: идею, что страдание другого может быть благом само по себе. Взамен же мы получаем мораль, ориентированную на исправление, сдерживание и защиту, то есть — более гуманную, рациональную, эффективную... и не требующую ни Бога, ни абсолютной свободы воли. =)

И, наконец (как вишенка на торте), АМК проводит прямую линию: детерминизм => марксизм => ГУЛАГ... Что исторически неграмотно и логически ошибочно.

Во-первых, марксизм не был детерминистским в смысле отрицания свободы. Маркс говорил «Бытие определяет сознание», но не отрицал способность человека действовать и менять историю. Напротив, его знаменитый 11-й тезис о Фейербахе гласит: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Иначе говоря, марксизм — это активистская философия с призывом к действию и предположением, что люди могут осознать своё положение и изменить его. Это несовместимо с жёстким фатализмом, который автор «Морального капитала» приписывает детерминизму. ГУЛАГ возник из политической паранойи, утопической идеологии и тоталитарной власти, а не философского детерминизма. При чём тут вообще свобода воли?

Во-вторых — христианство тоже знало тоталитаризм. Если детерминизм ведёт к ГУЛАГу, то свобода воли (в христианском понимании) должна вести к свободе и правам человека... Но история христианства — это века инквизиции, религиозных войн, подавления инакомыслия и благословения монархического абсолютизма. Где была «свобода воли» еретика, которого сжигали на костре? АМК/теист может сказать: «Это искажение христианства»... А я отвечу, что ГУЛАГ — это искажение марксизма. Если вашей системе позволено иметь «искажения», а чужой — нет, то это апологетика, а не анализ. =)

Альтернатива христианской свободе воли — секулярный гуманизм, который признаёт, что человек обусловлен биологией, психологией и социумом, строит правовую систему на основе эмпатии, рациональности, социального контракта и стремится к реабилитации, а не возмездию ради возмездия, защищая права человека не потому, что они даны Богом, а потому, что мы, люди, договорились их защищать. Это работает, и скандинавские страны — тому доказательство (о чём мы поговорим отдельно в будущих главах).

Фильтрация мемов.

В «Моральном капитале» есть глава, которая начинается с честного признания: меметика — опасная теория для религии. Если идеи — это вирусы, конкурирующие за носителей, то христианство — просто самый успешный вирус в истории... Автор пытается вывернуться из этой ловушки, утверждая, что христианство — истина, а не очередной мем, и поэтому оно победило. Красивый ход... Но он работает только в том случае, если мы заранее принимаем, что «победа в эволюционной борьбе» равна «истинности».

АМК пишет:

«В эволюционной борьбе выживают не просто самые агрессивные мемы, а те, которые соответствуют реальности».

Это утверждение было бы верным, если бы эволюция мемов работала так же, как эволюция генов. Но между ними есть фундаментальное различие: гены кодируют белки, и, если белок не работает — организм умирает, поскольку реальность (физическая среда) жёстко отсеивает нефункциональные мутации. Поэтому выживают те гены, которые соответствуют физической реальности.

Мемы же кодируют поведение и убеждения. Среда, в которой они конкурируют — человеческий мозг и социальные структуры... А мозг не всегда отбирает идеи по критерию «истинности». Он отбирает идеи по критериям эмоциональной привлекательности, простоты и запоминаемости, самозащиты и социальной выгоды. История знает множество ложных, но чрезвычайно успешных мемов (астрология, гомеопатия, теории заговора). Но если ложные мемы могут быть успешными, то почему успех христианства доказывает его истинность?

АМК сам даёт ответ в другом месте:

«Меметика — это мем, который убеждает людей, что все мемы — просто мемы. Самоопровергающее пророчество».

Применим ту же логику к христианству: христианство — это мемплекс, который убеждает людей, что он — не мемплекс, а Истина. Самоопровергающее пророчество? =)

АМК честно перечисляет причины успеха христианства, но эти причины он преподносит как доказательство истинности. Я же интерпретирую их как эволюционно выгодные адаптации мемплекса.

«Мемы-личности сильнее мемов-идей, потому что они обращаются к сердцу».

Совершенно верно. И именно поэтому у людей есть воображаемые друзья, культ знаменитостей и парасоциальные отношения с персонажами сериалов, так как мозг эволюционно настроен на социальное взаимодействие. Идея, упакованная в личность, легче усваивается и вызывает более сильную эмоциональную привязанность.

«Этот нарратив отвечает на главный страх человека — страх смерти».

И именно поэтому мифы об умирающих и воскресающих богах существовали задолго до христианства: Осирис, Дионис, Митра, Адонис — все они умирали и воскресали. Христианство лишь адаптировало этот нарратив и сделало центральным, а не изобрело.

«Христианство — единственная религия, которая ставит в центр любовь».

Неверно. Буддизм ставит в центр сострадание (каруна) и любящую доброту (метта), индуизм говорит о бхакти — любовной преданности божеству, а иудаизм заповедует любить Бога и ближнего (Второзаконие 6:5, Левит 19:18 — Иисус цитировал именно эти тексты). Христианство не изобрело любовь как религиозный принцип, а сделало его центральным в своей версии. Это хорошая адаптация, но не уникальная.

«Парадоксы невозможно редуцировать до простой формулы — они требуют постоянного осмысления»

Совершенно верно. И именно поэтому парадоксы — отличный меметический механизм, создающий когнитивную нагрузку, которая заставляет мозг постоянно возвращаться к идее, защищая её от опровержения: если ты не понял — это потому, что ты недостаточно духовен, а не потому, что идея бессмысленна. Дзен-буддизм использует коаны с той же целью.

«Церковь обеспечивает передачу мема в чистоте, защиту от мутаций, коллективный иммунитет».

Именно так работают все успешные идеологические институты. Партия, корпорация, научное сообщество — все они имеют механизмы сохранения ортодоксии, отсеивания еретиков и социализации новых членов. Церковь — блестящий пример, но далеко не уникальный.

АМК утверждает, что христианство содержит «анти-меметические элементы»: критерий истины, личную встречу, свободу выбора. Давайте рассмотрим их через меметическую линзу.

1. «По плодам их узнаете»

«Внутри самого мема заложен механизм проверки мемов».

Этот механизм есть во многих идеологиях. Наука говорит: «Проверяй экспериментом», скептицизм: «Требуй доказательств», марксизм: «Практика — критерий истины». Более того — критерий «по плодам» субъективен. Какие «плоды» считать хорошими? Обращение язычников? Инквизиция была «хорошим плодом» с точки зрения средневекового католика? Крестовые походы были «хорошим плодом» для их участников? Критерий «по плодам» работает только если мы уже договорились о том, что такое «хороший плод»... А это — этический консенсус, а не меметический механизм.

«Христианство настаивает, что вера — это личная встреча с Живым Богом».

К сожалению, это описание субъективного опыта, а не меметический аргумент. Люди испытывают «личную встречу» с Кришной, инопланетянами, духами предков, Аллахом, и субъективный опыт вполне реален как переживание, но он не доказывает онтологический статус того, с кем встречаются. Меметика не обязана объяснять содержание опыта, потому что её задача — объяснить, почему убеждение в реальности опыта способствует репликации мема: если ты веришь, что лично встретил Бога, то ты с большей вероятностью расскажешь об этом другим.

«Христианство учит, что человек создан свободным... Это принципиально отличает христианский мем от вируса».

Вишенка на торте: АМК утверждает, что вирус захватывает носителя независимо от его воли, а христианство требует сознательного выбора... Но давайте посмотрим на практику.

В христианских обществах на протяжении веков не было свободы выбора, потому что крещение младенцев и государственная религия. Запрет на переход в другую веру был под страхом смерти, а для сомневающихся существовала инквизиция. Это классическое поведение мемплекса, защищающего свою территорию. Даже сегодня, когда формальная свобода есть, мемплекс использует мягкие формы принуждения: страх ада, обещание рая, социальное давление общины, угрозу разрыва с семьёй...

Если христианство так уважает свободу выбора, то почему оно веками её подавляло, когда имело власть? И почему оно заговорило о свободе только тогда, когда эту власть потеряло? Потому что мемплекс адаптируется к среде. В среде, где у него есть власть, он использует принуждение, где власти нет — риторику свободы.

Теперь — позитивная программа. Вместо того чтобы спорить, какой мемплекс «истинный», давайте поговорим о том, как человек может осознанно взаимодействовать с мемами.

Каждая религиозная традиция — это система управления мемами, включающая в себя:

1. Фильтр принимаемых и отвергаемых идей; 2. Ритуалы, медитации и молитвы, которые закрепляют одни мемы и ослабляют другие; 3. Критерии для отличия «хороших» мемов от «плохих»; 3. Цели: к чему должна привести работа с мемами? (спасение, просветление, освобождение).

В этом смысле все религии — это культуры работы с мемами: христианство — одна из таких культур, буддизм — другая, стоицизм — третья, научный скептицизм — четвёртая... Но любая система фильтрации мемов рискует стать замкнутой. Когда фильтры настроены так, что пропускают только подтверждения и блокируют опровержения, система теряет связь с реальностью. Христианство имеет такие фильтры: «не испытывай Господа», «блаженны не видевшие и уверовавшие», «мудрость мира сего есть безумие пред Богом». Научный скептицизм тоже имеет свои фильтры: «экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств», «фальсифицируемость», «воспроизводимость». Разница в том, что научные фильтры специально спроектированы так, чтобы пропускать опровержения и поощряют попытки сломать систему, а религиозные, как правило, спроектированы так, чтобы блокировать опровержения.

АМК беспокоится, что без христианства человек станет «материалом», но история показывает, что любой мемплекс, включая христианский, может начать пожирать своих носителей: носители мема довольно часто жертвуют своими жизнми ради репликации мема (мученичество, крестовые походы, косвенно — отказ от размножения в пользу монашества), уничтожают других носителей ради «чистоты» мема, а сами мемплексы конкурируют, используя людей как расходный материал. Это не специфическая проблема атеизма или материализма, а универсальная опасность любой идеологии, которая ставит себя выше благополучия конкретных людей. И, если мы признаём, что живём в океане мемов, то вопрос не в том, какой мем истинный, а в сохранении автономии.

Скептический подход предлагает несколько принципов:

1. Осознание себя как носителя мемов и отдача себе отчёта в том, какие идеи управляют твоим поведением; 2. Открытость к опровержению, заключающееся в регулярном вопросе самому себе: «Что заставило бы меня изменить это убеждение?». Если ответ «ничто», то вы уже в ловушке. 3. Приоритет благополучия: мемы должны служить людям, а не люди — мемам. Если идея требует страданий реальных людей ради абстрактной цели — это красный флаг. 4. Разнообразие. Не держите все яйца в одной меметической корзине и знакомьтесь с разными системами, чтобы видеть их сильные и слабые стороны. 5. И, наконец, способность посмеяться над своими убеждениями — лучшая защита от меметического порабощения. =)

Вопрос не в том, какой мем «истинный», а в том, какой набор мемов помогает тебе жить осмысленно, не причиняя вреда другим, и сохранять способность менять убеждения при появлении новых данных. Христианство для кого-то — такой набор, для кого-то — нет. И это нормально. Меметика не доказывает ложность христианства — она просто лишает его привилегии исключительности: христианство — один из многих мемплексов. Успешный? Да. Истинный? Уже вопрос веры, а не меметики. =)