Американец. Путь на Север

Глава 1 «Гремевшие в истории державы» [1]

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, утро

Проснулся Алексей сам, без сигнала будильника, и некоторое время, глядя на залитый ярким солнечным светом паркет, гадал, что же приключилось. Версий было две: либо он все же забыл вчера поставить будильник, либо спал так крепко, что безбожно его игнорировал.

«В любом случае, краснеть перед дедом придется!» — успел уныло подумать он. — «Да почему ж я все порчу-то! И накануне почему-то ухитрился с Леночкой поссориться! И где? На праздновании четырехсотлетия династии Романовых, чуть ли не в присутствии самого императора! А ведь хотел романтический ужин при свечах устроить... И нашел из-за чего скандал устраивать, придурок! Про предков его она не так сказала, видите ли!»

«Так, а который все же час?» — подумал он и обвел взглядом спальню. Искать пришлось тщательно, спальня была не его, а дедова. Как и вся квартира, впрочем. Именно здесь он вчера и планировал устроить романтический ужин. А где ж еще? Квартира деда располагалась на Миллионной, и идти от Зимнего было буквально два шага!

Сюда же он и приплелся после окончательного, как ему казалось, разрыва с Леночкой. Жизнь выглядела лишенной всякого смысла, и он позвонил деду. Тот всегда был для Алексея несокрушимой скалой, опорой мироздания, командам которого послушна сама реальность. И дед не подвел ожиданий внука. Примчался, выслушал, велел не раскисать, а напротив, быть готовым завтра идти на штурм. Просить у любимой прощения раз за разом, пока не простит. А главное — планировать разговор, вести его самому, а не оставлять на волю случая. А потом снова восхищаться Леночкой, и снова просить прощения.

Дав такой наказ, дед собрался уходить по своим делам, но вдруг, напоследок, немного помявшись, извлек из потайного сейфа невзрачную и потрепанную общую тетрадь. И велел внуку почитать перед встречей. Мол, родом гордишься? С любимой из-за этого поругался? Ну, так вот тебе мемуары твоего прапрадеда, основателя рода Воронцовых, легендарного Американца. Читай и знай, чем роду реально гордиться стоит, а что так, мелочь неважная...

Уже в дверях дед снова повторил, что мемуары подлинные, он сам давно, еще в детстве, в самой середине сороковых, лично видел, как Американец в этой тетрадке писал. Только вот читать эту тетрадку положено лишь членам рода. Да и то — не всем.

И ушел, напутствовав: читай, мол, Леша, да не засиживайся!

Алексей так и сделал. И удивился, потому что мемуары прапрадед отчего-то писал в виде какого-то фантастического романа. Мол, он пришелец из альтернативной реальности. Так и начал: «Зовут меня Юрий Воронцов, и, хотя я известен, как автор нескольких фантастических рассказов, то, что я пишу дальше, самая, что ни на есть, чистая правда. Родился я в 1976 году...»

Дальше книга повествовала о юности Американца, якобы прошедшей в вымышленном мире альтернативной реальности. Как он рос, как изучал химию и энергетику, как влюблялся и разочаровывался. Как постепенно стал настоящим «фанатом» всего американского — от учебников и фильмов, до образа жизни. И как, приехав в Америку, перенесся в результате какого-то природного катаклизма из Нью-Йорка 2001 года в Нью-Йорк года 1895.

А затем начиналось, судя по всему, описание реальной биографии Американца, хоть и с деталями, мало кому известными. Пропускной пункт на острове Эллис, больше напоминающий современнику концлагерь, получение гражданства, быт нищего эмигранта, занимающегося электрификацией железной дороги Балтимор-Огайо, влюбленность в Мэри Мэйсон, дочку владельца строительного треста, и демонстрация своих умений руководству компании. В результате — пост помощника Ганса Манхарта, главного инженера строительства, и трудный путь наверх... И крах, полный крах «буквально в пяти минутах от успеха».

Фредди Морган, соискатель руки Мэри и ее дальний родственник, не только устроил пожар, в котором погибло изобретение Американца и его друг, Виктор Суворов, но и сумел присвоить изобретение Американца. Мало этого, он убедил окружающих, что это Воронцов — подлец, пытавшийся присвоить изобретение Фредди. Все отвернулись от Юрия, родня Мэри отказала ему от дома, а сама девушка обручилась Морганом.

Шок был убийственным, но, будто этого мало, Том О’Брайен, лидер банды громил-ирландцев, которому поручили выставить Воронцова из города, намяв ему напоследок бока, самочинно решил «немного расширить задание» и попытался повесить Американца, выдав это за самоубийство.

Предок сумел вырваться от них, но принял решение научиться навыкам самообороны. В Нью-Йорке, «столице эмигрантов», он начал новую жизнь. Вместе с аптекарем Тедом Джонсоном он создал партнерство, запатентовавшее и производящее стрептоцид и мази на его основе.

Вернее, не только производящее, но и вовсю применяющее по всему городу. В их бизнес были вовлечены представители всех беднейших кварталов многонационального Нью-Йорка — негры, китайцы, евреи и многие другие. Американец нашел себе новую любовь, а со старым китайцем Фань Вэем почти подружился.

Параллельно, исполняя данное себе самому обещание, он учился стрелять. Тут ему невероятно повезло, его учителем оказался ганфайтер Генри Хамбл, один из лучших, наверное, стрелков того времени.

Все это было изложено так захватывающе, что Алексей читал до четырех часов утра, практически не отрываясь. События, описанные в тетради, заканчивались на том, что Фредди Морган, испугавшись того, как замечательно Воронцов выучился стрелять, заподозрил его в попытках отомстить. И, пытаясь упредить, снова натравил на него ирландских громил. Однако Воронцов и Генри Хамбл при неожиданной поддержке Фань Вэя и еще нескольких бойцов-китайцев, сумели уцелеть. Впоследствии, поскольку полиция обвинила в побоище именно их, Юрию и Генри пришлось податься в бега. Генри отправился куда-то на запад континента, а Воронцов был вынужден тайно покинуть страну своей мечты.

Суденышко, на котором он плыл, направлялось на Крит, поэтому его партнер, Тэд Джонсон напоследок попросил Юрия заодно поискать на Крите Сарочку, сестру его жены Розы.[2]

Да, чтиво было увлекательное, вот только дед велел не зачитываться, чтобы Леночку с самого утра искать. А Алексей так зачитался, что, похоже, будильника не услышал.

В этот момент безуспешно разыскиваемы им будильник, поставленный на половину десятого утра, весело затрещал. Оказывается, Алексей проснулся раньше времени!

Мимоходом подивившись чувству бодрости после неполных шести часов сна, Алексей вскочил и приступил к выполнению заветов деда. Завтрак, гигиена и сборы — все уложилось в полчаса. До Университетской набережной, где располагался филфак, идти было недалеко, так что такси Алексей решил не заказывать. А вот букет — приобрел. Вдохновленный романом Американца, он купил в цветочном на углу огромный букет белых роз. Только не семнадцать, разумеется, а девятнадцать — по возрасту Леночки. И потом поспешил, улыбаясь понимающе-завистливым взглядам прохожих. Он вдруг поверил, что «все будет хорошо».

К одиннадцати он, полюбовавшись через реку видом Исаакиевского Собора, нырнул внутренний дворик филфака[3]. Теперь оставалось только ждать. Экзамен у Леночки начался в десять, входила она в числе первых, но без подготовки никогда не отвечала. Поэтому она должна была довольно скоро выйти сюда. Посидеть во дворике после экзамена было ее ритуалом. Если сдавала на «отлично», то она брала себе в автомате эспрессо и пломбир, если на «хорошо» — кофе по-ирландски и круассан, а на «удовлетворительно» она пока ни разу не сдавала. Так что и приметы не выработала. «И не собираюсь!» — весело говорила она по этому поводу.

Алексей улыбнулся... Сейчас он совершенно не понимал себя «вчерашнего». Нет, ну было бы из-за чего скандал устраивать!

Тут из двери появилась Леночка. Без ничего. Понурая... Подошла к «своей» скамеечке, не глядя по сторонам, присела... Раскрыла сумочку. Достала початую пачку сигарет и зажигалку. Что?! Она ж не курит! Ну... То есть не курила... Раньше...

Лена тем временем, с третьей попытки прикурила, потом затянулась и закашлялась. Алексею безумно захотелось уйти отсюда. Он был зол на весь мир! На себя, что довел свою девушку до такого. На Лену, что она вдруг стала курить. На этот ненужный теперь букет... В порыве гнева он чуть было не выбросил букет в урну!

И тут вдруг явственно услышал дедово вчерашнее: «...Завтра ты с букетом должен к ней поехать, да прощение вымаливать, ясно?» — и следом — своё беспомощное: «А вдруг?..»

И уже сам себе твердо ответил словами деда: «А чтобы не было этого „вдруг“, ты ошибку сегодняшнюю повторять не должен. Будь готов ко всему. И в первую очередь — признавать неправоту свою, да ею восхищаться! Понял?»

И решительно двинулся к своей, да, точно, совершенно точно, именно своей девушке. Ему оставалось шага четыре, когда она вдруг заметила его. Но не обрадовалась, а зло, по-черному, усмехнулась.

Алексей быстро сделал пару широких шагов и неожиданно опустился на колени.

— Леночка, ты прости меня, дурака! — попросил он. — Я полночи не спал, а понял, что ты для меня в этой жизни — все. Не смогу я без тебя!

Тут он неловко замолк. А потом, будто толкнули изнутри, торопливо, не давая ей ответить, продолжил:

— И вообще! Выходи лучше за меня замуж, а?

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, день

Потом все было хорошо. Не красиво, как в романах, но хорошо. Они прогулялись по набережной до дворца Меньшикова, в очередной раз подивились окнам с "лунным стеклом«[4] и двинулись обратно, потом по мосту перешли Неву и сели обедать в каком-то небольшом, но уютном ресторанчике на Невском. Все это время болтали обо всем и ни о чем.

С самого момента ссоры Лена то думала в панике: «Ой, дура я, дура, что ж я натворила, я ж без него не смогу!», то злилась на него, что он ее, так сильно его любящую, променял на какую-то дутую славу предков. «За них заелся, а на нее плевать!» В этот момент ей овладевала черная злоба, а потом оставалась просто чернота, и все начиналось по кругу...

Теперь же, под влиянием его внимания, его готовности признать свои ошибки и принять ее... И, главное, после его предложения — она начала успокаиваться, эти «качели» настроения отпускали ее.

В какой-то момент она вдруг серьезно посмотрела ему в глаза и сказала:

— А знаешь... Я ведь только сейчас сообразила, что наши дети тоже будут Воронцовыми. И я хотела бы, чтобы они тоже гордились своим родом.

Пользуясь тем, что сидели отдельно, и никто не мог их видеть, они поцеловались. Потом еще раз. Третий поцелуй затянулся надолго... Алексей уже даже начал прикидывать, где тут искать такси и куда ехать, к деду или к себе, но Леночка вдруг решительно высвободилась из его объятий.

— Знаешь, милый, — сказала она, — мои родители ужасно старомодны. И о том, что их единственная дочурка собралась замуж, они должны узнать от тебя. Так что правильно будет, чтобы ты пришел и попросил моей руки. А если мы тут еще немного засидимся, то кончится тем, что мне придется звонить им с мобильного и рассказывать, что я осталась ночевать неизвестно где...

— Не неизвестно где, а у меня! — попробовал возразить Алексей. И продолжил с надеждой, — и почему «ночевать»? Вечер еще только начался...

Леночка остановила его поцелуем.

— Какой же ты у меня глупый! — сказала она и засмеялась. — Во-первых, если я пойду к тебе, мы не заметим, как ночь начнется. А во-вторых, надо же мне как-то намекнуть им, что стоит приготовить все для парадного обеда. Иначе, милый, твоя теща потом долго на тебя будет дуться!

Впрочем, разошлись они все равно часа через полтора.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, день

Вечером, рассказывая про все деду, Алексей криво улыбнулся:

— В романах да фильмах после такого либо на шею вешаются, либо целуются, либо посылают в сердцах... А она знаешь, что сделала? Она встала, сигарету выкинула, а потом и говорит:

— Посмотрим еще! На твоё поведение...

И пошла себе... А я — за ней. С букетом этим... Иду, и не знаю, что сказать... От растерянности и ляпнул, мол, что «курить ты на двойки будешь?»

— А она?

— А что она? Засмеялась... «Не угадал!» — говорит, — «Пятерка у меня... Просто кофе не хотелось...» И снова засмеялась... А потом и говорит, мол, раз предложение сделал, то веди в ресторан. И мы пошли... Потом уж разговорились... Нет, ну надо же! Мечтал предложение после Зимнего сделать, торжественно и красиво! А получилось — наспех, на бегу, на какой-то скамеечке.

Дед улыбнулся.

— Похоже, у Воронцовых это семейная традиция. Я вот предложение в лаборатории сделал. Посреди эксперимента. И бабушка твоя колбу с какой-то вонючей дрянью расколотила. А Американец — тот и вовсе на пепелище в жены позвал. И вообще, раз все у тебя все наладилось, то давай, выметайся к себе! Нечего деда из его квартиры выживать!

Алексей засобирался. А потом, вдруг вспомнив, подошел к письменному столу, достал тетрадь, исписанную Американцем, протянул деду и спросил:

— Деда, а продолжение дашь почитать? Ну, где про то, как Американец предложение делал?

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, вечер

Выйдя от деда, Алексей неожиданно ощутил, что не прочь перекусить. Странно, если учесть, что он всего часа полтора назад покинул ресторан. Впрочем, там он больше пил и говорил, чем ел. Да и гуляли они немало. Опять же – от нервов аппетит усиливается.

Ничего, это не проблема, чем-чем, а всяческими местами, где можно вкусно перекусить, столица просто битком набита. Вот хоть сразу по выходу из дома. Напротив, прямо возле «Бани семьи Фань» – китайский ресторанчик «Дядюшка Джиань». А через подъезд от него – чудный армянский ресторанчик «У Карена»[5].

«Ну, и где перекусим?» - спросил сам себя Алексей, нерешительно переводя взгляд... Такая нерешительность, вообще-то, была ему несвойственна. Но сегодня он с полминуты не мог решить, чего ему хочется больше.

В конце концов, остановил выбор на китайцах. Заодно, улыбнувшись, подумал, что с выбором имен героев предок себя не затруднял. И фамилию китайца взял с вывески напротив, и имя его внука.

«Небось, и Карен вскоре всплывет!» - с улыбкой подумал он, сделав заказ и открывая рукопись Американца.

Нью-Йорк, 5 сентября, суббота, вечер

— С капитаном Костадисом все договорено, Юрий, так что ты не волнуйся.

— Да я и не волнуюсь, Тед, — ответил я совершенно искренне. Как ни странно, я действительно ни капли не волновался, — просто хочу понять, что именно «все» договорено.

От этого простого вопроса Джонсон внезапно замялся.

— Ну же, Тед, расскажи мне! И не смущайся, это я создал проблемы, а не ты, — тут я прервался, чтобы посмотреть на бумажку с надписью «разыскиваются» с изображениями меня и Генри Хамбла, — а ты только помогаешь мне их решить. И никто не виноват, если я поеду не первым классом. Так что давай, рассказывай!

— Понимаешь, капитан Костадис — он патриот Греции... — начал Тед и снова умолк. Похоже, что-то сильно смущало его законопослушную душу.

— Он патриот и?..

— Он тут ходил по разным грекам-эмигрантам и собирал деньги на помощь Криту. Я сначала не хотел, сам знаешь, своих я вывез, да и с деньгами не очень... Но потом... В общем, я подкинул ему четыре сотни, а заодно и попросил, чтобы тебя вывезли, раз он все равно оружие на Крит повезет...

— Подожди, так он что, «помощь» в виде оружия везет?

— Там сейчас резня началась. А население вооружено плохо. Что-то везут из Греции, но у них у самих проблемы... И капитан Костадис решил помочь. На свои деньги часть оружия закупил, и у греков здешних еще насобирал...

— Ну и что дальше? — терпеливо спросил я.

— Но легально он его в груз вписывать не хочет, сам знаешь, эти «Великие Державы Европы» блокаду Крита организовали. Поэтому оружие вывезут на яхте, а в море перегрузят на пароход Костадиса. А возле Крита — наоборот. На лодки скинут и перевезут на берег. Вот и тебя с ним. Капитан настаивает, чтобы ты, будто бы, «зайцем» на пароход пробрался. А он тебя обнаружит. Ну, для экипажа «обнаружит». И будешь ты кочегаром весь путь отрабатывать! — снова поник Тед.

— Ну и что? — попытался утешить его я. — Кочегаром быть мне как-то приходилось уже. Правда, на паровозе, и всего пару дней...

— Вот! А тут — почти месяц. Непросто это, Юра! — и Тед снова поник.

— Ничего, справлюсь!

И тут я засмеялся.

— Что смешного?

— Я подумал, что кочегарами обычно ставят только пассажиров четвертого класса. А четыреста долларов за такой билет — дороговато. Наверное, мы поставим рекорд переплаты!

Тед засмеялся вместе со мной. Отсмеявшись, Тед робко продолжил:

— Юра, я все понимаю, тебе сейчас не до того... но если ты поищешь на Крите Сарочку[6], мы с Розой будем тебе по гроб жизни благодарны.

— Хорошо, а где искать-то? И кто ее жених, к которому она рвалась?

— Про жениха вообще никто ничего не знает. Не говорила она никому. Но жить он может только в Ханье. И найти Сарочку будет просто. Она в синагогу каждую субботу ходит. Город не очень большой, синагога там одна. Сара очень похожа на Розочку, только на пятнадцать лет моложе, так что узнать ее для тебя не должно быть сложно.

— Это, Тед, если там войны не будет. А сам говоришь, резня уже несколько раз начиналась. Пока плывем, всякое может случиться.

— Если там будет война, резня или просто усиленная блокада побережья флотами «держав», Костадис к Криту не пойдет. На этот случай у него другой вариант. Он оружие на небольшой островок сгрузит, в тайник контрабандистов. А сам пойдет, как по документам значится, в Стамбул. Так что или все будет нормально, и тогда найти Сарочку будет нетрудно, или тебя высадят в Стамбуле, и делай, что пожелаешь. Ну и пиши мне иногда. Я буду держать тебя в курсе, как дела. И сообщу, когда можно будет возвращаться.

— Напишу, разумеется! — улыбнулся я. — Мы с Фань Вэем оговорили способы. Ты извини, но меня все же полиция разыскивает... Да и семейка Мэйсонов никак в покое не оставит... А за китайцами никто следить не станет. Поэтому весточки тебе я через них передавать стану. Через них же сможешь и отвечать. Согласен?

Тед уныло кивнул.

— И не грусти так, партнер! Может, и к лучшему для нас, что я отлучусь. Мы с тобой в рутину погрузились, ни на что больше времени не оставалось. А я вот пару дней тихо посидел, почитал газетки, и пришла мне в голову потрясающая идея! — утешил его я. И повторил растягивая гласные, — Просто потря-я-а-са-а-ю-ю-шая!

Тед заинтересованно поднял голову.

— Пока ничего говорить не буду. Обдумать надо. Найти местечко потише, оборудовать лабораторию, поэкспериментировать... А потом уже и запускать! И выше голову, партнер! Мы с тобой еще будем миллионерами, вот увидишь!

Неподалеку от Балтимора, 5 сентября, суббота

Внимательный наблюдатель, окажись он на этой свадьбе, непременно отметил бы обилие полиции на подступах и вооруженных людей внутри. Удивила бы его и некоторая нервозность жениха и ближайших родственников брачующихся.

Впрочем, это совершенно не сказалось ни на длительности свадьбы, ни на ее пышности. Торжественная церковная церемония, прием подарков и поздравлений, потом — небольшое, человек на двести угощение, куда приглашены избранные, и большое застолье для остальных — на главной площади. Пригласили даже некоторых десятников со стройки.

Впрочем, один их десятников был приглашен и в святая святых — в кабинет Элайи. Не то, чтобы Трою Мёрфи не случалось там бывать прежде. Нет, такое событие случалось уже дважды. Но сейчас его впервые позвали для выволочки.

— Трой, мне всегда казалось, что Компания может положиться на тебя, — ровным голосом выговаривал Элайя.

— Вам правильно казалось, сэр! — глухо подтвердил Трой.

— Тогда почему, почему, скажи мне, Том уже второй раз делает совсем не то, что ему приказали? Почему он прямо нарушает инструкции? Какого дьявола он устроил перестрелку с этим Воронцовым прямо в центре Нью-Йорка? Ты знаешь, что мистеру Моргану теперь придется ехать на суд в Нью-Йорк, чтобы судья устанавливал меру его причастности к учиненному Томом погрому?!

— Мы очень расстроены, Трой! Твои подчиненные не исполняют приказов! — присоединился к выволочке «дядюшка Билл». Помолчав, он веско добавил:

— Встает вопрос, а за что Компания платит им деньги. И не только им. Ты понимаешь, Трой?

Трой молчал. Нет, ему было что сказать. Например, что именно особое отношение со стороны обоих Мэйсонов позволило Тому О’Брайену ослабить контроль. И что конфликт с этим Воронцовым не начался бы, если б они не предпочли закрыть глаза на то, что Фредди Морган, их молодой родственник, не только обокрал Воронцова, присвоив его изобретение, но и устроил пожар, в котором погиб друг этого русского. И что задания Тому они ставили без участия Троя, поэтому он не может знать, нарушал ли Том приказы или делал, что приказано, просто не справился.

Вот только сказать такое означало вылететь с работы. Поэтому сказал Мёрфи совсем другое:

— Я так понимаю, сэр, сейчас важно, чтобы Том не вредил дальше. И давал правильные показания в полиции и в суде, не вздумав оклеветать достойных людей, верно?

Нью-Йорк, Манхэттен, 8 сентября, вторник, позднее утро

— Джентльмены! — с этими словами мистер Стоунбридж, владелец адвокатской конторы «Стоунбридж и парнеры», далеко не самой мелкой на Манхеттене, со значением оглядел присутствующих.

Тед Джонсон, лишь недавно ставший его клиентом, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Хотя бизнес Теда существенно развился за полгода, и ему все чаще выпадало выступать в роли босса, он еще не умел вести себя в соответствии с требованиями нового уровня. Проглядывал в нем недавний типичный представитель лоу-миддл класса. И ему явно было не слишком удобно в этой комнате, с ее мебелью из красного дерева, широкими окнами и обилием позолоты.

Впрочем, еще больше Теда подавляла троица, сидевшая по другую сторону стола. Вот те ничуть не стеснялись и имели вид настоящих хозяев жизни, миллионеров, за руку здоровающихся с президентами и губернаторами.

«Впрочем», — подумал про себя Стоунбридж, — «все мы мастера делать крутой вид!»

К примеру, глядя на самого адвоката, можно было подумать, что в его контору, миллионеры стоят длинными очередями. Так, пауза выдержана, внимание привлечено, надо продолжать.

— Джентльмены, позвольте вам представить вас друг другу. Мистер Джонсон, напротив вас — мистер Элайя Мэйсон. Несомненно, вы слышали о нем немало лестного от своего компаньона.

При этих словах Тед, который не так уж и много слышал о Мэйсонах, а лестного среди услышанного и вовсе не заметил, тем не менее, кивнул.

— По правую руку от него — его дядя Уильям Мэйсон, исполняющий в семейной корпорации обязанности заместителя директора. Слева — Фред Морган, их молодой родственник.

При всем старании Тед не смог выдавить из себя привычное «рад знакомству». Во-первых, не его поля это были ягоды. А во-вторых, он был совсем не рад. Если бы ту сумятицу, что царила в его душе, выразить словами, получился бы микс из «Ну что ж вам дома-то не сиделось?» и «Проваливайте в ад, уроды, всем нам жизнь испортили!»

Однако сказать такое не позволяло ни воспитание, ни осторожность. Поэтому он просто привстал со стула, коротко и неловко поклонился, после чего поспешно плюхнулся обратно. Адвокат, дождавшись, пока он, поерзав в кресле, снова подымет глаза, продолжил:

— Мистер Джонсон, эти джентльмены прибыли, чтобы разрешить недоразумение, случившееся с вашим недавно компаньоном. И заверяют, что ни они, ни их компания не имеют к этому решительно никакого отношения

— Что?! — не удержавшись, выкрикнул Тед. — Недоразумение?! Не имеют отношения?! Да там половина задержанных — работники их компании!

— Потерпите немного, и я все объясню!

Джонсон снова сник.

«Да, давить на него явно не стоит!» — подумал про себя Стоунбридж. — «Вот Генри Хамбл или китаец, те да, не спасовали бы на переговорах. И Воронцов этот, судя по всему, та еще штучка! Однако их присутствие здесь неуместно... Хм... Продолжать надо помягче...»

— Понимаете, Теодор, — мягко продолжил он, — к сожалению, имела место накладка. Как говорят у нас, эксцесс исполнителя. Мистер Мэйсон действительно заинтересовался делами вашего компаньона. И попросил пригласить его для беседы. Понимаете?

Тед коротко кивнул, чувствуя, что на самом деле он ничего не понимает.

— Его племянник, даже зная, где искать вашего компаньона, тем не менее, не рискнул соваться в Бронкс. Очень криминальный район, знаете ли. Поэтому и попросил передать приглашение Тома О’Брайена. Однако тот тоже не решился идти в столь опасный район в одиночку и без оружия. Нет, я понимаю, вы здесь живете, но в Пенсильвании считают, что Бронкс довольно опасен для чужаков. Поэтому онипошли толпой и с оружием, правильно я излагаю, мистер Мэйсон?

Элайя Мэйсон в ответ согласно кивнул. «Дядя Билл» усмехнулся, ему явно понравилось изложение событий адвокатским языком. И даже молодой Морган кивнул, хотя его и не спрашивали.

— Хорошо, допустим! — выдавил из себя Тед. — Но в стрельбе обвинили моего компаньона и его тренера, Генри Хамбла. Хотя они не делали этого! Получается, ваши люди все же напали на них, сэр? — обратился он к Элайе.

— Стоп-стоп-стоп! — громко прервал начинающуюся перепалку адвокат. — Я ведь просил проявить терпение и дать мне все объяснить!

Убедившись, что все снова слушают его, он откашлялся и продолжил своим звучным, хорошо поставленным и тренированным для длинных публичных речей голосом:

— Итак, как я говорил, случилась именно накладка. Если бы вы, Теодор, посетили участок вместе со мной, вы бы знали, что мистера Хамбла незадолго до событий допрашивала полиция. Его подозревали в другом убийстве.

— Я это и так знаю! — негромко прокомментировал сказанное Тед.

— Тем более. Однако сегодня все стало ясно! В ходе расследования, а также при помощи показаний людей мистера Спаркса удалось выяснить Истину! — слово «истина» адвокат привычно выделил голосом, произнося с торжественностью, более подходящей истинному имени Всевышнего. Парадокс, но адвокаты, эти прожжённые циники и профессиональные лжецы, к слову «истина» относятся трепетно. И очень любят представлять себя ее жрецами.

— То убийство было совершено китайской бандой, так что подозрения с мистера Хамбла уже сняты. Более того, именно эта банда и напала на вашего компаньона и его тренера. Однако находившиеся рядом люди мистера Спаркса не прошли мимо и вмешались. И именно их вмешательство спасло жизнь вашему компаньону.

От такой трактовки событий Теодор Джонсон пришел в сильное замешательство. Он-то знал, что на самом деле как раз китайцы спасли его партнера и Генри Хамбла от нападения банды ирландцев. Засада была грамотной, численное преимущество — подавляющим, так что, несмотря на то, что Генри великолепно стрелял и успел хорошо натаскать в этом деле Воронцова, без неожиданного вмешательства китайцев они, скорее всего, лежали бы на кладбище. Однако говорить об этом, как предупредил его Стоунбридж, было явно не время. И Тед молчал.

Видя затруднение Джонсона, мистер Стоунбридж решил помочь ему:

— Ну, сами подумайте, Теодор, разве могли бы ваш компаньон и его спутник самостоятельно отбиться от целой банды?

Тед, имевший по этому поводу конкретное мнение, отрицательно замотал головой.

— Ну вот! — обрадовался адвокат, — вы понимаете!

— А могли ли они иметь контакты с членом китайской банды, закоренелым преступником, чей труп был найден на месте перестрелки?

Тед еще более решительно отверг такое предположение. О том, что в знакомстве с китайцами Воронцова и самого Теда не стоит сознаваться ни в коем случае, адвокат объяснил еще при первой их беседе.

— Видите! — еще больше обрадовался адвокат, — значит, очевидно, что банда была китайской! Даже полиция с этим согласилась!

При этих словах «дядя Билл» снова усмехнулся, а Фред Морган недовольно поморщился.

— Этих достойных джентльменов, что помогли вашему компаньону, полиция уже выпустила, — «обрадовал» Теда Джонсона адвокат.

— А вашего компаньона и его спутника сняли с розыска. — продолжил он затем с хорошо изображенной радостью в голосе. — Недоразумение исчерпано! Они могут спокойно возвращаться к своим делам!

При этих словах воцарилось молчание. Воодушевления и радости никто не разделил. Потом, поморщившись, Тед недовольно сказал:

— Увы, мистер Стоунбридж, но поздно. Это «фатальное недоразумение» — тут он подпустил в голос яду, — и «эксцесс исполнителя», к сожалению, почти разрушили наш развивающийся бизнес. Очень уж уверенно полиция подозревала Воронцова и Хамбла, чтобы они, пусть и невиновные, желали с ней общаться. Так что сейчас я даже не знаю, как их известить, что все в порядке.

Хотя обращался он к адвокату, ответил ему Элайя Мэйсон:

— А вот об этом, мистер Джонсон, я предлагаю вам поговорить отдельно, за обедом. Мне очень жаль, что мое приглашение, пусть и невольно, привело к таким разрушительным последствиям для вас и мистера Воронцова. Поэтому я предлагаю вам пообедать с нами вместе. И за обедом мы обдумаем, можем ли мы как-то компенсировать причиненные неудобства.

Нью-Йорк, Манхэттен, 8 сентября, вторник, время обеденное

Почему он выбрал для общения с Джонсоном этот итальянский ресторанчик, Элайя Мэйсон и сам не смог бы объяснить. Итальянскую кухню он не любил, Джонсона о предпочтениях не спрашивал... Да и не сказать, чтобы очень уж дешево... Сытно, это да. Но просто набивать желудок это как-то по-плебейски...

Впрочем, наверное, именно простота здешней кухни заставила его сделать такой выбор. Этот Джонсон явно чувствовал себя не в своей тарелке, и Элайя хотел создать ему условия попроще. Опять же, вина итальянцы к обеду подавали немало, кувшин холодного, только из подвала, белого вина выставили на стол даже до того, как подать меню.

«Да, это то, что нужно!» — согласился сам с собой Элайя. Пусть этот Джонсон выпьет и немного расслабится.

Джонсон же сидел и мучился. Обилие мучного его сильно смущало. Не любил он этого. И пить предпочитал в кругу семьи или с друзьями, причем не вино, а пиво или что покрепче. Но не скажешь же этим «шишкам», что тебе не нравится их выбор.

Обед начинался достаточно скомкано. Однако к десерту Тед постепенно разговорился.

— Понимаете, синтез лекарства я сейчас и без компаньона сделаю, — излагал он, — однако у нас основной бизнес был не в самом лекарстве, а в сети для его распространения. Юрий называл такую систему «франчайзинг»...

— Почему? — неожиданно спросил молодой Морган.

— Не знаю... — слегка удивленно ответил Тед, — я не спрашивал... Может, потому, что ее французы придумали?

Фред кивнул, и Тед, собравшись с мыслями, продолжил рассказ:

— У Юрия был настоящий талант по части переговоров. Он умел не только привлечь людей к распространению, но и контроль наладить, и обучение. Причем так, что люди не чувствовали себя обиженными недоверием... Это очень важно. С его уходом сеть, конечно, развивается, но... Это уже не совсем не то.

— А в чем именно не то? — вроде бы даже участливо спросил Элайя

— Скорость оборота упала почти в полтора раза. Понимаете, наши распространители берут мазь и порошок не за наличные. То есть, не все за наличные. Но у них есть срок, для каждого свой. По истечении этого срока они обязаны рассчитаться. Покаотсрочка была небольшая, денег требовалось немного, и бизнес развивался быстро. А сейчас наши контрагенты говорят, что все изменилось, сроки оборота выросли, и нашему партнерству приходится вкладывать больше денег. Это плохо, потому что своих средств у нас мало, и надо либо тормозить бизнес, либо занимать у банка. А банковский заем — дело опасное. Чуть не повезет, и бизнес уже не твой, понимаете?

«Дядя Билл» кивнул и снова улыбнулся, на этот раз — с вполне уместной грустью и сочувствием.

— Разобраться же с тем, почему оборачиваемость упала, мне некогда, я на отчетности сижу, да само лекарство варю... Вот и получается, что эта самая «роковая случайность», о которой вы говорите, поставила наш бизнес под угрозу.

— Эту проблему легко решить, мистер Джонсон! — с демонстративным дружелюбием сказал Элайя Мэйсон. Надо сказать, что не только его подчиненные, но даже компаньоны были бы удивлены таким теплым тоном «ледяного Мэйсона». В последние годы все его нечастые проявления теплоты и душевности доставались лишь Мэри и ее тете Саре.

— Дело в том, что не так давно я предлагал вашему компаньону выплатить компенсацию за его недооцененное участие в одном изобретении. Сумма компенсации достаточно велика, и, думаю, поможет вам некоторое время финансировать бизнес.

— Но это же — не мои деньги! — возмущенно сказал Тед, — как вы, сэр, могли подумать, что я возьму чужое?

— Так ведь и бизнес не только ваш, — демонстрируя не меньшее дружелюбие, включился в разговор «дядя Билл», — однако вы им управляете и за себя, и за компаньона, верно?

— На это у меня есть доверенность! — упрямо ответил Тед.

— Тем более! У вас есть доверенность от мистера Воронцова управлять его активами. А теперь будет еще поручение от меня, отыскать мистера Воронцова и вручить ему пять тысяч долларов, о которых я писал ему ранее, но не успел передать. И вы, разумеется, сможете пока, на время, вложить одни активы Воронцова для поддержания других его активов. Что может вам помешать?

Разумеется, Элайя не стал уточнять, что раньше предполагал выплатить эту сумму частями за пять лет, а не сразу.

— Ничто не мешает, — немного неуверенно протянул Тед.

— Видите, Теодор! Я счастлив, что эта сумма как раз поможет вам решить часть проблем, невольными виновниками которых мы стали. Мы вам помешали, мы же вам и поможем! А с компаньоном, вы, уверен, рано или поздно свяжетесь. И договоритесь, как учесть этот вклад. Верно ведь?

Нью-Йорк, поезд на Балтимор, 8 сентября, вторник, вечер

Фред остался в Нью-Йорке с Мэри. Дальнейшая программа их «медового месяца» предполагала поездку к Ниагарскому водопаду. А Элайя с дядей возвращались в Балтимор.

В вагоне люкс купе были двухместные, так что поговорить и выпить они могли без помех.

— Все же жаль, что с этим Воронцовым у нас не сложилось... — задумчиво протянул Элайя, потягивая третий уже по счету стаканчик виски. — Талантливый он парень, что ни говори. Наладить за несколько месяцев неплохой бизнес, почти не имея денег, совершенно без связей и репутации — это дорогого стоит!

— Согласен — кивнул Билл. — Но это вовсе не значит, что тебе стоило отчитывать Фредди перед его женой. И сравнивать их, отдавая предпочтение русскому.

Элайя помолчал. Ему редко делали замечания в последние годы. И обычно он заставлял тех, кто решился на такую дерзость, пожалеть об этом. Даже тех, кто формально был ему ровней. «Дядя Билл» рисковал, и знал это. Тем не менее, ответ прозвучал мягко:

— Согласен, не стоило. Это может испортить всю жизнь моей девочке...

— Не стоит волноваться, я думаю, они сейчас занялись тем, что выбивает из головы все мысли! — улыбнулся ему дядя.

— Да уж! — расхохотался Элайя, и неприятная тема была надолго забыта.

Нью-Йорк, Манхэттен, 8 сентября, вторник, поздний вечер

Если бы они могли увидеть, что в этот вечер творилось в номере для новобрачных, они не были бы так веселы. Нет, поначалу все шло согласно канонам. Прогулка с молодой женой, романтический ужин в номере — все прошло, как и предполагалось. Да и позже Фред не оставил молодую супругу разочарованной. Опыт у него был, здоровья хватало, так что он справился «на отлично».

Но вот позже, когда она притворилась задремавшей, втайне рассчитывая на продолжение, он выбрался в соседнюю комнату и зажег свет. Удивленная Мэри подождала немного, а потом заглянула в щелку. Оказалось, что он раздобыл стопку бумаги, карандаш, и что-то сосредоточенно писал. То ли схему чертил, то ли расчеты проводил, то ли и то, и другое попеременно.

Мэри обиженно насупилась. Муж променял ее на какие-то там расчеты в первую же неделю семейной жизни?! А что будет дальше?

Между тем Фредди, похоже, закончил со своими расчетами. Полюбовавшись на итог он негромко сказал сам себе: «Дурак этот русский! Лекарства новые изобретал, секреты городил... Да этот его франчайзинг — сам по себе золотое дно!»

Потом налил порцию виски, выпил, и двинулся в сторону спальни с протяжным, хоть и не очень громким: «Дорогая! Я соскучился-я-я!»

Мэри торопливо юркнула в постель. Промелькнула мысль притвориться крепко спящей, чтобы наказать мужа, но Мэри ее отогнала. И не пожалела.

«Еще неизвестно, кто остался бы наказан!»- подумала она удовлетворенно некоторое время спустя. С этой мыслью она заснула.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«... Пароход был маленький и неторопливый. Быть кочегаром на судне — означает работать на пределе сил почти все время. Ты переваливаешь уголь из бункера к топкам, потом закидываешь его в топку, после этого вытаскиваешь раскаленную золу, а уже остывшую — выкидываешь в море. Этот цикл бесконечен всю твою вахту. В полутьме, при плохой вентиляции, в пятидесятиградусную жару летним днем и в тридцатиградусную ночью... Прерваться во время вахты ты можешь только на то, чтобы глотнуть водички. После вахты ты торопливо глотаешь бурду, которую только и готовит корабельный кок, кое-как смываешь с себя часть копоти и валишься в черное забытье.

Такая работа требует привычки, и новичкам приходится трудно. Я был новичком во всех смыслах — и мне было особенно трудно. Пару раз мы, вроде, заходили в какие-то порты, но меня на берег не отпускали. Да я и не рвался. Остальные кочегары, машинисты, и палубные матросы в это время торопливо просаживали часть заработка в портовых кабаках и борделях, но мне было не до того. В это время машины стояли, и я отсыпался. Тем более что первую вахту после порта вся тяжесть приходилась именно на меня. Остальные кочегары маялись похмельем. В общем, подумать о новом проекте в дороге, как я наивно собирался, не получилось.

Но все когда-то кончается, кончилось и моё путешествие. Невероятно буднично. Просто через час после того, как я в очередной раз погрузился в чёрный провал без сновидений, заменявший мне сон в последние недели, меня снова разбудили и погнали выгружать груз...»

Средиземное море, 27 сентября 1896, воскресенье

— Ну что, ты все еще недоволен нашим планом? — спросил капитан Костадис и окинул старпома угрюмым взглядом.

— Нашим? Помнится, сэр, вы приказали мне заткнуться и делать, что сказано. И не мешать вашим, сэр, великим идеям.

Капитана обращение на «вы» и «сэр» не обмануло. Напротив, оно многое сказало. Старпом был не только вторым офицером на судне, но и шурином Костадиса. Кроме того, он был и совладельцем. Правда, доля его была всего десять процентов, но и у самого капитана было лишь сорок пять. Оставшиеся сорок пять принадлежали Дукакису, критскому контрабандисту. Костадис с Дукакисом давно не ладили, поэтому, от того, кого поддержит старпом, зависело, кому определять политику компании. Старпом мог себе позволить не только обращаться на «ты» в неофициальной обстановке, но и говорить в глаза, что думает. По крайней мере, до тех пор, пока они у Дукакиса долю не выкупят.

И это «вы» лучше всего показывало, что в данный момент он недоволен.

— Подожди! — остановил Костадис старпома. — Ты забыл, что ли, что мы не просто так Дукакису оружие везем? Мы этим оружием его долю в судне выкупаем. Вместе выкупаем! На пару! — с нажимом повторил он, — у меня станет семьдесят пять процентов, но и твоя доля вырастет до двадцати пяти. И доходы вырастут. А раз у тебя доля, то и часть ответственности в плане — твоя.

Старпом промолчал.

— И потом, что тебе не нравится? «Патриотом» в Штатах был я. Я людей призывал деньгами скинуться. И еще сам добавил, чего не хватало... Но Дукакис эти винтовки и патроны втрое дороже примет. А учитывая, что больше половины денег не наши, то, считай, мы его долю за гроши выкупаем!

— Хороши гроши, — угрюмо проворчал старпом. — Мне несколько лет работать надо, чтобы столько получить!

— Так это ж заём! — терпеливо урезонивал его Костадис. — Мы на его погашение те деньги отправим, что раньше Дукакису уходили. За пару лет как раз и погасим. Поэтому, считай, что действительно задаром!

Старпом снова промолчал. Нет, против контрабанды вообще он, как и многие моряки, не возражал. Да и против контрабанды оружия возражал не слишком сильно. Его смущала только блокада побережья «державами». Ведь, если поймают, судно конфискуют, а ему и капитану светит турецкий суд. И, возможно, смертная казнь. «За поддержку мятежников». Слишком высокая ставка.

— До Ханьи два дня осталось! Если проскользнем через блокаду нормально, то тогда я и оценю твой план, как гениальный! — сдаваясь, пробурчал он, отбросив «церемонное «вы». — В общем, спроси меня в среду, ладно?

— А зачем ждать среды? — деланно удивился капитан. — У нас же было договорено, что в случае проблем, на Крит не идем, а сгружаем весь товар в тайник Дукакиса на том островке... Вот я лично, проблемы уже вижу, и решаю, что так мы и поступим! А сами пойдем в Стамбул, понятно?

— А вот теперь я готов выпить за твой гениальный план! — с широкой улыбкой ответил Костадису шурин.

Небольшой островок неподалеку от Крита, 29 сентября 1896, вторник

Отчего-то я был уверен, что контрабанду всегда сгружают ночью. Но, когда меня позвали на палубу, едва-едва перевалило за полдень.

— Помогай сгружать! — скомандовал мне старпом.

Пришлось мне вместе с полудюжиной палубных матросов извлекать из трюма ящики с оружием, грузить их на шлюпку и везти на какой-то островок. Как только боцману казалось, что мы заскучали, он тут же взбадривал нас, когда ревом, а когда и пудовым кулаком.

Когда все закончилось, шлюпку втянули обратно, а старпом шепотом пояснил мне:

— Блокада у острова очень плотная. Так что мы оружие в тайник перегрузили, его отсюда патриоты с Крита заберут,а сами идем в Стамбул. И тебя высадим там, понятно?

— Да уж понятно!

— Впрочем, если рвешься защищать свободу Крита, можешь прыгать за борт! — как будто пошутил он. — Наши патриоты добровольца всегда примут!

— Нет, уж, благодарю! — так же вроде бы шутливо ответил я.

Тут вдалеке раздался звук сирены.

— Черт! Сторожевик! — тут он повернулся ко мне, — Прыгай за борт, акулья требуха, если тебя тут поймают, нас всех троих повесят! Плыви на остров! — с этими словами он достал из кармана свой «Кольт» и угрожающе направил в мою сторону. — Ну? Живо! Я кому сказал?!

Небольшой островок неподалеку от Крита, 29сентября 1896, вторник, вечер

Я оглянулся. С одной стороны, мои револьверы так и лежали в карманах куртки. Не то, чтобы это было очень удобно, но в другом месте их попросту сперли бы. Там же лежали и деньги, и моя старая, заветная золлингеновская бритва.

И перестрелять к чертовой матери я успел бы не только старпома, но и трех матросиков, что готовы были вмешаться. А дальше что? Что увидит досмотровая группа со сторожевика, поднявшаяся на корабль — залитую кровью палубу с кучей трупов? И меня с дымящимися револьверами в руках... Ну ладно, уже не дымящимся — до сторожевика еще далеко. Но это ничего не меняет. Я что, хочу, чтобы кроме тех обвинений, что уже повесили на меня в Нью-Йорке, получить еще и обвинение в пиратстве?

В общем, я прыгнул за борт и поплыл, прикрываясь, насколько можно, от сторожевика сначала бортом судна, а потом торчащими из воды скалами. Потом я тупо устал, и все никак не мог выбраться на скалистый берег. А когда выбрался, сторожевик уже удалялся куда-то в компании суденышка Костадиса.

«Ну и чёрт с ними!» — решил я. — «Буду изображать Робинзона, пока „революционеры“ не приплывут»

Насчет «революционеров» я не обольщался, помнил обмолвку Теда про «тайник контрабандистов». Ну да ладно... Прикинусь, что я идиот, решивший воевать за свободу Крита. Авось не зарежут и на острове не бросят. А мне бы только до берега добраться... И я настроился ждать.

И вот тут-то до меня дошло, что робинзонада у меня какая-то необеспеченная выходит. Воды на острове не было. Вообще. Еды тоже. Не было ни топлива, чтобы развести костер, ни спичек с собой, ни укрытия от непогоды. Так что, если контрабандисты не придут сегодня, то завтра, максимум послезавтра я тут благополучно помру, от жажды и ночного холода.

Тут как раз начал моросить мелкий дождик.

«Уже хорошо!» — решил я. И начал искать, нет ли тут углубления, в котором соберется лужа. Найдя, напился. Потом, оценив размеры лужи, понял, что протяну и денька три, если не замерзну...

Впрочем, винтовки все в деревянных ящиках, патроны тоже. Так что, если станет совсем худо, можно будет ящики разбить и пустить на топливо. Бумага есть, а поджечь ее можно порохом. А его подожгу капсюлем. Он же ведь как раз для этого предназначен, не правда ли? Патрон раскурочу и достану. Даже если с первого раза что-то не получиться — патронов много, так что с какого-то раза обязательно получится. Поняв, что еще поживу, я успокоился и решил не спешить. Неизвестно, как контрабандисты отнесутся ко мне, если я их имущество попорчу.

Подумав еще немного, переставил ящики так, чтобы они образовали «норку». Так, как дети «домики» строят. Ящики снизу, ящики по бокам и с тыльной стороны, ящики сверху. И узкая норка между ними.

Еще раз напившись впрок, я снял куртку и юркнул в эту щель. Потом укрылся. Благодать! Не дует, не холодно, и никто на вахту не гонит, можно спать вволю! Чем я и занялся.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, вечер

Тут принесли заказ, и Алексею пришлось отложить чтение. Как наставлял его дед: «Китайская кухня простая, сытная, но во время еды нельзя отвлекаться!»

Да и как тут отвлечешься? Баоцзы[7] надо есть, пока они не остыли. Иначе гадость получится. А перед тем стоит подготовить желудок чашкой-другой зеленого чая.

В детстве Алексея очень забавляла такая последовательность, «шиворот-навыворот», смеялся он тогда. Но дед настаивал, что именно в таком порядке и рекомендовал ему все есть хозяин этого ресторана, «дядюшка Джиань».

Впрочем, как подумалось Алексею, может быть, Джиань учил не только деда, но и Американца? Вообще-то, Американец здорово в этой книжке завернул. Себя главным героем фантастического романа прописал, но ведь и реальных кусков биографии накидал немало. Про то, что Фредди Морган его изобретение украл, в семье все знают. Да и в мире многие с этим согласны. Портрет Генри Хамбла Алексей в Сети нашел, оказывается, этот ганфайтер сохранился в истории. Причем упоминалось его имя в основном в связи с Американцем. Опять же Крит... Алексей вспомнил позапрошлогоднюю поездку на Крит с дедом. Как раз в Ханью. Их семья давно тамошний Колледж патронирует. И деньгами снабжает, и с учителями помогает... Вот и приходится ездить регулярно, в торжествах всяких участвовать.

Ладно, сначала надо все доесть. И заказать такси. После такого сытного ужина ехать на метро совсем не тянет. Вот в дороге и продолжим чтение..."

Небольшой островок неподалеку от Крита, 30 сентября 1896, среда, ночь

Петр Дукакис долго колебался, плыть ли в эту ночь за оружием. С одной стороны, наблюдатели определенно докладывали, что Костадис достаточно долго дрейфовал неподалеку от островка с тайником и мог успеть разгрузить оружие. А оружие было нужно. Спрос был велик, и на винтовки с патронами, что обещал Костадис, Дукакис уже заранее нашел покупателей, причем по цене вдвое выше. Учитывая, что платить не пришлось ни копейки — прекрасная сделка! Все равно из партнерства пришлось бы выходить. Ну не получалось у него нормально работать с этим чертовым Костадисом.

Но именно это Дукакиса и смущало. Костадис-то не сам уплыл, его сторожевик конвоировал. А ну как сдаст его, Дукакиса? Тут уж ему светит только быстрый суд да расправа... Но, подумав, Петр решил рискнуть. Оружие было нужно. Очень нужно! И не только ради денег. Людей ведь могли вырезать. Земляков, родственников, клиентов...

Поэтому Дукакис решил пойти сам. Вышли вечером, на закате подошли к островку, покрутились вокруг. Поблизости никого, ни турок, ни представителей «держав». Как стемнело, огни зажигать не стали, а выслали к островку шлюпку «на поводке». Поводок помогал контрабандистам на обратном пути найти кораблик Дукакиса без огней.

Когда впереди зачернел островок, выслали вперед пловца, чтобы помог мягко причалить. Возле тайника засветили потайную лампу. Да, ящики были на месте, как и оговорено.

«Грузим!» — знаком показал своим людям Дукакис. Здоровяк Георгий вместе с братом приподнял верхний ящик и... неожиданно выронил свой край. Ящик упал почти «стоймя», скользнул по ребру соседнего и провалился в странную «норку», зачем-то сделанную внутри груза.

Оттуда раздался дикий крик.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«Я пригрелся и уснул. Проголодаться не успел, и поэтому был почти счастлив. Тем кошмарнее было пробуждение. Проснулся я от дикой боли в ноге и от неожиданности заорал. В ответ раздалось несколько не менее громких криков испуга. Повезло, что контрабандисты стрелять не стали! И второе везение — их главный, грек Дукакис, хоть как-то понимал английский. И потому мои объяснения, продавливаемые сквозь стоны, что я прибыл бороться за независимость Греции, были им отчасти поняты. Узнав же, что я русский, он почему-то совсем успокоился и пообещал, что не только доставит меня на остров, но еще и отведет к людям, которые меня примут.

Не сразу (сначала в несколько рейсов перевезли оружие), но меня доставили на его суденышко. Контрабандисты прекрасно владели ремеслом, так что, несмотря на темень, без особых проблем пристали к нужной точке критского берега и разгрузились. Я опять был последним.

Дукакис выделил мне еще несколько секунд и объяснил, что дает мне ослика и проводника. Проводник меня понять не сможет, но ему все объяснили, так что он приведет ослика туда, где мне дадут приют, потому что „это тоже русские, и они добрые люди“. Ослика проводник заберет и вернет к Дукакису. Закончив объяснения, Дукакис растворился в темноте.

Проводником оказался паренек лет двенадцати. Со мной он, как и было обещано, не общался, зато много, хоть и тихо, говорил сам с собой и с осликом. Время от времени он что-то даже напевал...»

Крит, неподалеку от Ханьи, 30 сентября 1896, среда, раннее утро

С места разгрузки они ушли, когда небо начало светлеть. Самое лучшее время для того, чтобы не попасться. Ты уже можешь рассмотреть дорогу, но тебя увидеть можно только вблизи. Да и природа начинает просыпаться, так что звуки копыт слышны не так далеко, как ночью.

В общем, самое лучшее время. Патрокл вел в поводу ослика и время от времени весело напевал, настроение у него было чудесное. Хоть ему и не доверили везти оружие повстанцам, но зато поручили довести до места этого чудного чужеземца.

Патрокл время от времени принимался убеждать сам себя и ослика, что это ничуть не менее опасно, но даже более почетно. Ведь, раз оружие прислали с человеком, значит, там, далеко за океаном, их борьбу ценят и поддерживают. И придут новые партии оружия и новые добровольцы. И он, Патрокл, оправдает свое имя, означающее «слава отца». Отец давно, почти десять лет назад, погиб в очередной попытке восстания. Поэтому Патрокла воспитали мать и дед. А дед очень гордился тем, что они — настоящие критяне, потомки древних жителей Крита. «Наша цивилизация уже была древней, когда в Афинах еще пасли коз, а про турок никто и не слышал!» — не раз повторял он мальчику в детстве. Единственное, что обижало Патрокла в поведении деда, это то, что маму, которая была из потомков венецианцев, дед недолюбливал и называл "оккупанткой«[8].

Но сейчас Патрокл впервые мог сделать что-то важное для свободы Крита. И то, что чужеземец получил увечье, мальчика не смущало. Ну, полежит немного, нога и пройдет, борьба-то не один месяц продлится!

***

Анна Валерьевна обожала утро. Любое утро! По утрам ее душа, казалось, пела. Поэтому она всегда просыпалась затемно, стараясь не пропустить волшебство рассвета, сполна насладиться им! Сегодняшнее же утро было достойно, по ее внутренней шкале, наивысшей оценки!

Сначала рассветные лучи подсветили вершины гор, и те факелами вспыхнули на фоне еще темноватого небосклона. Но лучи ползли все ниже, небо светлело и вот, в какой-то волшебный миг солнце освещало и морскую даль. В этот момент в душе Анны Валерьевны всегда наигрывала «Ода радости» Моцарта.

Наверное, сказалось влияние Митрофана Петровича[9], троюродного дяди мужа, известного мецената и ценителя музыки. По крайней мере, именно благодаря его «Беляевским пятницам» робкая тяга к музыке превратилась у Анны Валерьевны в привычку к любому событию или человеку искать музыкальное сопровождение.

Утро, когда в душе звучал Моцарт, она не хотела делить ни с кем. И для обоснования своего одиночества придумала и ввела в обычай «обходы поместья». Именно «придумала». Нет, конечно, «Беляево», как и любое хозяйство, требовало хозяйского пригляда. Но утренний осмотр в этом смысле был всего лишь оправданием для одиночества.

Впрочем, сегодня «дослушать Моцарта» госпоже Беляевой не дали. За зеленой изгородью послышался шум копыт и на поляну «выкатилось» «великолепное трио» — два оборванца и ослик. Ослик, впрочем, был вполне милый. Да и местный мальчишка был достаточно юн, чтобы внушать скорее умиление своими живописными, все в заплатках, лохмотьями. А вот третий... Третий внушал тревогу. По виду одежды можно решить, что он сначала долго и с удовольствием ползал по куче угля, затем, не меняя одежды, чистил в ней дымоход, а напоследок решил искупаться в море и высушить одежду прямо на себе. В довершение ко всему он, похоже, был ранен в левую ногу, на что указывал снятый с нее ботинок и тугая, хоть и несвежая повязка.

Он измученно озирался по сторонам, похоже, поездка разбередила его рану. Тем не менее, Анну Валерьевну он, в отличие от пацаненка-аборигена, заметил моментально.

— Кто вы такие, и что вам нужно в моем имении? — строго спросила она по-гречески.

Подросток, только сейчас обнаруживший ее, тут же разразился длинной и очень темпераментной речью, из которой следовало, что он нашел этого русского на берегу, тот упал со скалы, и что старшие посоветовали ему отвезти пострадавшего сюда, где с ним смогут поговорить.

После чего он требовательно потянул раненого за рукав, стягивая его с ослика. Тот, хоть и неохотно, но слез.

— Вы что, действительно русский? — немного недоверчиво спросила она на родном языке

— А что, разве не видно? — без малейшего акцента отозвался тот.

— За местного меня принять трудновато! — язвительно продолжил он, повернувшись к ней.

Тут мальчишка, не затрудняя себя обрядом прощания, ловко юркнул в кусты и утянул за собой покладистого ослика. Соотечественник же, повернувшись, чтобы увидеть, отчего за спиной раздался цокот копыт и треск кустов, похоже, неловко наступил на пострадавшую ногу, и, коротко вскрикнув, рухнул на камни.

***

«Ну и что прикажете с ним делать? Не туркам же сдавать?» — сердито подумала госпожа Беляева. Впрочем, выход у нее был. Усадьба была построена не ей, и прежние хозяева, как и многие на Крите, баловались контрабандой.

Был и тайничок под «деликатные» товары — умеренно теплый, вентилируемый и освещаемый уголок подвала, спуститься в который можно было как со двора, так и из ее кабинета. Чтобы помещение не простаивало, Анна Валерьевна использовала его как хранилище и всяческих запретных для выпускников вещей: архива приюта, спиртного, оружия, деликатесов, табака...

Вот и этого нежданного гостя стоит туда отвести. Сознания-то он не потерял.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«...К тому моменту в моей жизни уже не раз происходило нечто неожиданное, нечто сногсшибательное. Один только перенос во времени (или все же между мирами?) чего стоит! Но человеческая психика устроена странно. По крайней мере, даже перенос во времени не казался мне столь невероятным, как то, что я попал именно в приют Беляевой, о котором мне так много рассказывал Витёк Суворов. Боюсь, из-за этого поначалу я показался ей не вполне адекватным

Первое, что донесла до меня госпожа Беляева, это нежелание подвергать риску обитателей приюта. Оно и понятно. Судя по рассказам Витька, обитает она тут около четверти века, своих детей завести не получилось, умирали еще во младенчестве, замужество тоже было коротким, муж был офицером, погиб рано. Так что семьей ей стали воспитанники и преподаватели приюта. И их она будет беречь. А я для нее кто? Фактор риска, не более!..»

Крит, неподалеку от Ханьи, 30 сентября 1896, среда, позднее утро

Долгой наша беседа не была. Приют, даже маленький — огромный организм, требующий постоянного внимания. Так что вскоре хозяйка откланялась — подъем, гигиена, утренняя молитва, зарядка и завтрак — все это требовало ее присутствия. Кстати о завтраке. Нет, кормить с общего стола она меня не стала. Но принесла немного печенья, немного домашнего вина и сыра. Что ж, чудесный набор! Тем более, что после почти суточной голодовки я не был настроен привередничать.

Часов в одиннадцать, когда у воспитанников уже давно шли занятия, она вернулась сначала в свой кабинет, а из него и ко мне в тайник.

— Итак, молодой человек, хоть я и рада видеть соотечественника, думаю, вам лучше покинуть наше заведение. Сейчас тут времена смутные, а в приюте обитают дети. И я не вправе подвергать их риску. Вам это понятно?

— Да, Анна Валерьевна, разумеется!

— Ну, вот и чудесно! После обеда я дам вам провожатого, и вас проводят в другое надежное укрытие... Постойте! Но я представилась вам только по фамилии, откуда вам известно, как меня зовут? — удивленно спросила она.

Несмотря на боль в ноге, я улыбнулся.

— Пути Господни неисповедимы... Я прибыл сюда вчера из Северо-Американских Соединенных Штатов...

— Но вы же русский? Почему из Америки? — еще более настороженно перебила она меня

— Анна Валерьевна, умоляю вас, не перебивайте! Я прибыл из САСШ... И так сложилось, что лучшим моим другом в той стране был Виктор Суворов.

— Витя? Вот же непутевый! И как он там?

— Поначалу было неплохо. Помыкался, конечно, но потом устроился поваром. Дорос до совладельца ресторана. Мы с ним квартиру на двоих снимали... Случалось, рассказывали друг другу истории из жизни. А что ему рассказывать? Про приют в основном. Ну и про вас... Кстати, он очень хвалил вашего преподавателя химии и физики, говорил, что мне было бы полезно с ним пообщаться...

Улыбка Анны Валерьевны потускнела.

— Увы, Иван Порфирьевич умер две недели назад. Но преподавателем он был великолепным, Виктор не преувеличивал. До приюта он преподавал химию в Казанском университете. И сманить сюда его удалось только из-за чахотки. Доктора рекомендовали переехать в средиземноморский климат! Смена климата продлила ему жизнь почти на дюжину лет, но увы... Встретиться и пообщаться с ним вам не удастся, молодой человек... Так как там поживает Витюша?

— К моему прискорбию, его тоже нет в живых. Весной случился пожар, и Виктор погиб.

— Вот как...

— Увы.

Она снова замолчала, погрузившись в мысли. Я не решался побеспокоить ее. Так прошло минут десять, потом она вдруг встрепенулась, и снова недоверчиво повторила:

— Но вчера в порт не должно было прибывать никаких иностранных судов!

— Анна Валерьевна, вспомните, кто привез меня к вам. Этот мальчишка — проводник, которого дали мне контрабандисты. Увидев, что я повредил ногу, они не решились отправлять меня к повстанцам.

— Так! Ни слова больше! Собой я могу рисковать, но не хочу, чтобы в этом был замешан приют!

— Нет, вы снова меня не так поняли! Сам я не повстанец, и не контрабандист! Я был простым пассажиром. И меня должны были нормально высадить в Ханье. У меня тут небольшое дело, сделав которое я планирую покинуть остров. Но, как я понимаю, капитан судна вез контрабанду. И когда пограничное судно решило досмотреть наш пароход, капитан не только выгрузил оружие на какой-то островок, но оставил там и меня. Так и получилось, что контрабандисты меня приняли за какого-то посланца к восставшим. Сам же я — добропорядочный и мирный путешественник, честное слово!

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«Думаю, сильнее всего на Анну Валерьевну подействовало то, что я был тесно знаком с Виктором. Воспитанники становились ей как родные, и сейчас она жаждала выведать все о жизни и смерти своего непутевого сбежавшего питомца.

А, кроме того, еще и рана на ноге вдруг воспалилась. И извечное пристрастие русской интеллигенции помогать гонимым и раненым также не позволяло госпоже Белкиной выгнать меня немедленно, не дав хоть немного отлежаться.

Не думаю, что она сразу поверила в мою добропорядочность, но предпочла сделать вид, что поверила. В город был отправлен гонец за лекарствами, после возвращения которого, на мою ногу перевели умопомрачительное количество бинтов и каких-то незнакомых мне противовоспалительных мазей, а для меня самого на время лечения в тайнике устроили эдакий лазарет.

Чтобы я не скучал, Анна Валерьевна предложила мне книги. И я выбрал учебники по химии и физике, оставшиеся от покойного Ивана Порфирьевича. Потому что раз уж образовалось такое вот время „безделья“, я решил хорошенько освоить совершенно незнакомую мне местную русскую грамматику со всякими там „ятями“, „фитами“ и твердыми знаками в конце слов. Совершенно точно лишним не будет. И так получились, что эти учебники лучше всего подходили мне в качестве „букваря“. Потому что из всех имеющихся книг именно они оказались с наибольшим объемом априори понятного мне текста. Уж химию и физику-то я знал куда лучше местных... Кроме того, время от времени Анна Валерьевна улучала минутку и заходила ко мне. Пообщаться и узнать, не надо ли мне чего...»

Крит, деревушка в окрестностях Ханьи, 30 сентября 1896, среда, утро

Как узнать время смуты? Очень просто! По всеобщей настороженности. Еще полгода назад в любую рыбацкую деревушку можно было войти нежданно-негаданно, и жители только гадали бы, к кому это нагрянули гости да зачем, но побеспокоить не рискнули бы. Теперь же, несмотря на то, что люди Дукакиса старались передвигаться скрытно, подростки, стоявшие в дозоре, заметили их метров за двести до околицы. И тут же помчались поднимать тревогу.

Вторая примета смутного времени — быстрота, с которой реагировали на приближение гостей. Пусть и ожидаемых. Староста со своими людьми встретил Дукакиса на околице. Всмотрелся, пересчитал количество людей и поклажи, пригляделся, нет ли незнакомых лиц, и лишь после этого сдержанно поприветствовал:

— Приветствую тебя, Пётр. Благополучно ли добрался? Сумел ли раздобыть то, что мы заказывали?

— Все в порядке! — отозвался Дукакис, — Но, думается мне, беседу лучше продолжить у тебя во дворе, чтобы лишние глаза чего ненужного не подглядели.

Староста, сразу видно, был огорчен такой невежливой поспешностью гостей, но возражать не стал. Повернулся, и махнул рукой. Мол, ладно, раз так поспешаете, то идем, чего стоять.

Во дворе старосты они тоже не задержались, а сразу прошли в лодочный сарай. И лишь там, когда остались только свои, стали, уже не сильно торопясь, рассматривать привезенное. Каждая винтовка внимательно изучалась. Время от времени возникал спор, не помешает ли трещина на прикладе или выщербина на стволе стрелять. Спорное оружие откладывали в сторону. Потом долго рядили. Дукакис не сильно переживал, знал, что возьмут селяне все. Даже такое дерьмо, как винтовки Спрингфилд «Трап-доор», скупленные Костадисом по-дешевке.

А что придираются, так это просто, чтобы цену сбить. Потом был пересчет и торг. Наконец, перешли к обсуждению суммы.

— Вот, уважаемый, сто винтовок, как и договаривались. И по сотне патронов к каждой. Итого — четыреста лир! Половину золотом, половину можно банкнотами...

— Подожди, Петр! — заволновался староста, — Как это четыреста лир? Сам смотри, договаривались, что по три лиры за винтовку. Но это за нормальную! А из них восемь — с дефектами. Мы договорились, по лире ты за каждую дефектную сбросишь. Так что за винтовки у нас двести девяносто две лиры.

— Так! — подумав немного для солидности, согласился Дукакис. — Верно. Не четыреста лир, а триста девяносто две.

— Подожди-подожди! А патроны ты зачем по курушу[10] за штуку посчитал? По курушу — это старые патроны были, а американские, ты сам говорил, на четверть дешевле, так что по тридцать пара. Так ведь, люди? — воззвал он к односельчанам, участвовавшим в осмотре оружия.

— Так! Так! — тут же донеслось со всех сторон.

— Так что получается двести девяносто две лиры за винтовки да семьдесят пять — за патроны! — продолжал напирать староста.

— Патроны подорожали! — возразил Дукакис с непреклонной решимостью в голосе. — И я тебе об этом потом говорил. Что не смогу я теперь четверть скинуть, без своих денег останусь! А ты сказал, мол, все равно, вези.

— Ну, пусть не четверть, пусть пятую часть — упирался староста.

— Хорошо! — неожиданно быстро согласился Дукакис. — Пусть так. Итого триста семьдесят две лиры. Половину золотом. Верно?

— Верно! — со вздохом согласился староста. — Пошли в дом, рассчитаемся...

И скомандовал, обращаясь к односельчанам:

— А вы не стойте, по домам разнесите. По тайникам прячьте. Куда и сколько — сами знаете!

— Стоп! — вдруг жестко прервал его контрабандист, — Сначала — деньги! А до того товар у моих людей на виду пусть лежит! Я тебе, конечно, верю, но порядок такой, не мы его придумывали, не нам и отменять!

— Ладно! — с досадой махнул рукой староста, — пошли в дом. Рассчитаемся.

В доме, как положено, гостя тут же усадили за стол. Налили стакан вина, поставили ломоть сыра да оливки на закуску... Староста ушел в соседнюю комнату, и долго отсчитывал деньги. Вернулся с мешочком монет и стопкой банкнот. Дукакис не торопясь, тщательно пересчитал. Затем повторил пересчет. Убедившись, что результат не меняется, обратился к хозяину:

— Это что за шутки, уважаемый? Тут только триста лир. Где еще семьдесят две?

— Извини, Петр. Нет у нас сейчас. Хочешь, расписку напишу. В следующий урожай мы тебе не семьдесят две лиры, а восемьдесят отдадим? И все золотом, хочешь?

-Нет. Не хочу! Деньги мне сейчас нужны. Все, до последней пара. Не заплатите вы, заплатят соседи. Они тоже оружие просили. Но я к вам пошел. А вы... Хотите в долг взять? Так не у меня берите. Пошли бы в Ханья, там Ян Гольдберг, еврей-процентщик. Он бы вам и занял. Занимать деньги — его хлеб! Ему бы и отдавали...

— Не даст нам Ян! — глухо проворчал староста.

— А я тем более не дам! — отрезал контрабандист.

— Ты не дашь, через неделю армяне привезут. Карена, что неподалеку от маяка живет, знаешь? На ближней окраине Ханьи? Так он за ту же цену через неделю русские винтовки поставить обещал. И из них согласен половину векселем взять.

— Так чего ты у меня берешь тогда? И брал бы у армян! — не поверил Дукакис.

— Потому и беру, что его поставки еще неделю ждать надо! И не факт, что он первую партию мне отдаст. А время сейчас сам знаешь какое... Сам смотри, Попандопуло не спешил вооружаться, в закон верил. И где он теперь? И сам сгинул, и все семейство его пропало невесть куда. А в доме его теперь казармы Патриотической Сотни. А ведь богатая семья была, сильная, уважаемая...

Контрабандист покивал в знак согласия. Историю с исчезновением семейства Попандопуло в Ханье обсуждали уже четвертый месяц. Невесть откуда прошел слух, что у Попандопуло в доме скрывают раненых повстанцев. Начальника полиции как раз в городе не случилось. Так толпа «возмущенных патриотов» устроила «суд» сама. Самосуд. И повесили, прямо на воротах дома. А семья его в ту же ночь исчезла. Куда исчезла, неизвестно. Полиция выдвинула версию, что они на лодках контрабандистов перебрались в Грецию. Якобы, опасаясь справедливой мести «патриотов». Только местное население, прочно повязанное с контрабандистами, точно знало, что никто из них семью Попандопуло не вывозил. Зато в пустом доме и пристройках обосновались «патриоты», организовавшиеся в Патриотическую Сотню под командованием юзбаши Мехмет-оглы Арслана по прозвищу Карабарс[11]. И хотя это породило множество догадок о судьбе семейства Попандопуло, распускать языки никто не спешил. Дураков ссориться с Карабарсом и его бешеной Сотней в Ханье и ее окрестностях не осталось.

— Так что оружие нам сейчас нужно, а не когда-нибудь. Потому и прошу, как земляка прошу, возьми расписку. Я ведь не половину прошу, а меньше четверти. Ну, соглашайся, а?

— Как земляка? Ну ладно! Только тогда вы мне к оплате еще немного еды добавите, а то люди в отряде голодают.

Крит, окраины Ханьи, 30 сентября 1896, среда, время обеденное

— Ай, дорогой! Какая удача, какого гостя Бог в дом послал! Заходи, за столом устраивайся, угощайся! И не говори потом, что Карен Данелян тебя плохо принимал! Скажешь так — обидишь кровно! Садись, садись! Вина попробуй!

Трещал этот невысокий и полноватый армянин так энергично, что Дукакису не удавалось вставить ни слова. Да и что сказать, не знал. Нет, по дороге сюда сценарий разговора представлялся ему отчетливо. Выволочь этого наглого армяшку из дома, поручить пятерке сопровождавших его парней хорошенько отволтузить толстого и разъяснить на будущее, чтобы не смел покупателей переманивать да цену сбивать. Ну а если не дойдет, то... Море рядом, труп спрятать недолго.

Но уже на месте пришлось менять планы. Четверо земляков хозяина дома, поглядывающие на гостей из укрытий, и блеск их ружей не оставили выбора. Пришлось принять приглашение трещавшего хозяина и пройти в дом. В одиночку и без оружия. Как можно, чтобы гость оружие за стол тащил?

Тем не менее, говорить надо, тема важная. Так что, похвалив вино и еду, Дукакис перешел к делу. И прямо, не юля, поинтересовался, с какой такой стати Данелян у него клиентов переманивает.

— Ай, прости, дорогой! Прости! — прижал руки к сердцу Карен. — Только сам смотри, я тебя разве последнего куска хлеба лишаю? Или вынуждаю себе в убыток работать? Нет, дорогой! Совсем нет! Ты на оружии «три конца» минимум наворачиваешь. Так что, если сразу только половину получить, то все равно, и вложенное вернешь, и на прибыток еще останется. А остальное — потом доберешь. И не просто так, а с процентами. Бери, как я, двадцать годовых. Прибыль-то можно и потом получить, верно я говорю?

— Тебе легко говорить! — Дукакис боднул хозяина дома тяжелым взглядом. — А только времена сейчас тревожные... Кто знает, что через год будет? Если турки поднажмут, а Державы их поддержат, то не с кого те деньги спрашивать станет. А если Державы не поддержат, то через год мир тут будет, и оружие никому не нужно... Кто мне тогда за него заплатит?

— Тоже верно говоришь. Только ведь твои слова и по другому вывернуть можно. Сам говоришь, времена сейчас тяжелые, денег у людей нет. А всех, у кого деньги были, мы уже отоварили. Я говорил со многими нашими. И все на одно и то же жалуются — у людей денег не хватает. Так что выбор простой — или цены сбивать, или брать часть расписками.

— Мне деньги сейчас нужны! — упорствовал Дукакис.

— Ну, так в чем вопрос? Бери не расписками, а векселями. А векселя можно и сейчас продать. Не по номиналу, а дешевле... Но все равно — деньги получишь.

— Кому продать, тебе что ли?

— Найдутся люди... — неопределенно протянул армянин, — можешь и сам поискать... Или хочешь, я тебе подскажу? Мне вот говорили, что у Гольдберга партнер сюда недельки через две-три приплывет. Так он как раз по векселям дока. С дисконтом — точно возьмет. Вот увидишь, Петр!

Дукакис прикинул про себя, что следующая партия у него придет дней через десять-двенадцать.

— Ну, если дисконт будет приемлемый, то можно и векселями брать, — согласился он.

— Вот и ладно! Вот и договорились! А теперь кушай, давай!

— Да, кстати, Карен... Ты же по-русски понимаешь?

— И понимаю, и говорю, а что?

— Да тут мне сегодня в ночь такого любопытный пассажира из Америки привезли... Но он русский, я не все понять не смог. Пока его к госпоже Беляевой в приют отвез. Может, ты поговорил бы с ним, выяснил, что да как, зачем он сюда приплыл...

Санкт-Петербург, Охтинская стрелка, 22 июня 2013 года, суббота, поздний вечер

«Ну вот! Я же говорил! И Карен появился!» — порадовался своей догадливости Алексей. — «Жаль, поспорить было не с кем!»

Чтение он продолжил еще в ресторане, затем в такси, а в своей квартирке даже не стал переодеваться. Просто скинул туфли в прихожей и прошел в «кухонную» часть своей однокомнатной квартиры-студии. Заварил чайку и снова взялся за тетрадку.

Как же несправедлив поначалу был он к предку. Сочинение Американца захватывало. Прежде всего, этими яркими деталями. Критский мятеж был прописан пусть и скупо, но очень убедительно. Как будто он действительно был там и все видел своими глазами. Что странно, в официальной биографии Американца нет ни слова об его участии в критских событиях.

Крит, Ханья, казармы сотни Арслана Карабарса, 30 сентября 1896, среда, вечер

Искандер по прозвищу Чернильница, писарь Патриотической Сотни, торопливо строчил пером, иногда искоса поглядывая на нетерпеливо расхаживающего по комнате юзбаши. Тому явно не терпелось уйти к себе, да побыстрее, но, увы, каймакам[12] Паша-заде, командовавший всеми Патриотическими Сотнями Крита, очень уважал порядок. И не переставал напоминать подчиненным, что они не бандиты какие-нибудь, а почти такая же армия, организованная патриотами-добровольцами. И что цельность Османской империи зависит от того, как они борются с сепаратистами. Что именно они защищают тут закон и порядок, а значит, соблюдать этот самый закон должны с себя. Ну и порядок, куда ж без него. А порядок предусматривал два еженедельных отчета. Обо всех событиях, произошедших в каждой Патриотической Сотне. И обязательно подписанных лично юзбаши, никаких там заместителей и дежурных. Вот и строчил Искандер очередной отчет. А Карабарс расхаживал рядом, с нетерпением ожидая, когда ж можно будет поставить закорючку в нужном месте.

Нет, честно говоря, Искандеру повезло. Ему-то, с его греческой фамилией и именем, Александр, данным родителями при рождении, попасть в Сотню почти не светило. А светило, напротив, пристальное внимание этой самой сотни. Не сепаратист ли? Не имеет ли родственников-сепаратистов?

Но только остальные в сотне так, как он, чисто, гладко и быстро, писать не умели. Поэтому еще в мае Мехмет-оглы Арслан, который тогда еще не был юзбаши, и которого никто еще не называл Карабарсом, самолично сказал, что главное — это дух! И что если человек — настоящий патриот, то ему в Сотне самое место. Перекрестил Александра на турецкий лад в Искандера, прозвал Чернильницей, да и велел навести порядок с отчетами, которые требовал Паша-заде. Так что, можно сказать, повезло. И эта странная привычка начальства к порядку в отчетах помогла устроиться.

— Ты что, заснул что ли?! — раздался над ухом рык Карабарса, и тяжелая затрещина обрушилась на затылок Чернильницы. — Не знаешь, что ли, куда тороплюсь? Всю сотню без денег оставить хочешь? Так смотри, скажу парням, что у них из-за тебя неделю плов без мяса будет, света белого не взвидишь!

— Простите, простите! — залепетал писарь, не прекращая, однако, строчить. — Еще минутка буквально...

Да, опаздывать юзбаши не стоило. Это ведь каймакаму Паши-заде, обеспеченному пенсией и привыкшему к армейскому порядку, можно не задумываться о том, на какие средства бойцы этой самой сотни кушают, шьют форму, покупают кофе и табак...

А у юзбаши, Искандер это знал точно, голова об этом с самого начала болела, не переставая. Нет, оружие и патроны им, спасибо начальству, выделили из арсенала. Под казармы удалось занять так кстати «освободившийся» дом Попандопуло. И каймакам, хоть и поворчал, но подписал ходатайство об этом к городскому начальству.

А вот с едой, обувью и формой был полный швах. По умолчанию предполагалось, что сотня действует в нерабочее время, а средства на пропитание зарабатывает на работе. Только вот, они, патриоты, работают от зари до зари. И когда им ловить сепаратистов? По ночам, что ли? Так ночью тоже спать нужно.

В общем, поначалу выкручивались, собирая пожертвования... Но сотня росла, потребности росли, а поток пожертвований, напротив, сокращался. Что неудивительно. Кто победнее, те сразу отдали, что могли. И больше им отдать нечего. А кто побогаче, у тех дела в смутное время шли не очень. Вот и сокращали они суммы, отдаваемые патриотам.

Но сотник оказался молодцом, нашел нужных людей... Так что теперь часть «трофеев» удавалось продать за хорошие деньги. Да и родню мятежников — тоже. И что с того, что работорговлю в Османской империи, да и в большинстве окружающих стран давно запретили? Все равно спрос на симпатичных девочек и юных мальчишек не исчезал никогда. И прочие тоже ценились. Мужчинам всегда находилось место на нелегальных рудниках, а женщины, что постарше, и не годились для продажи в гарем, могли их обихаживать.

В общем, дело пошло. Сотня искала «мятежников», а партнеры юзбаши обеспечивали неиссякаемый денежный «ручеек». Вот только встречаться им приходилось втайне, по ночам. Не те это контакты, которые можно всем вокруг показывать.

Тут Искандер кожей затылка ощутил, что вторая затрещина не за горами, и засуетился.

— Вот, готово, господин! Подпишите, пожалуйста!

— Нет уж, почитаю сначала! — проворчал сотник, и, действительно, начал пробегать глазами отчет.

«Хм! А кто-то только что на встречу торопился! Грозился, что Сотня без денег из-за меня останется!» — съязвил про себя писарь, не забывая при этом сохранять самое преданное выражение лица.

Впрочем, чего язвить-то? Деньги сотне действительно были нужны. И не только на названное, но и гульнуть иногда. А что? Патриоты, рискующие за страну жизнями, имеют полное право! Да и осведомителям заплатить... Патриотизм, это, конечно, хорошо... Только вот доносят патриоты на кого попало. На соседа, такую же голь, как они, например. Или на портового грузчика, что ногу отдавил. А настоящему осведомителю, понимающему, за кого реально стоит приняться сотне, надо платить. Из чего платить? Ну, из доли добычи, конечно. Вернее, из стоимости конфискованного. И из военных трофеев. Война ведь идет самая настоящая. А трофеи брать никакой закон не запрещает. Только, тс-с-с-с, это не для ушей каймакама Паша-заде. Пусть себе спит спокойно со своим «священным законом и порядком, защищаемыми патриотами». Если он в это верит, то тем лучше. Надежнее прикроет юзбаши Карабарса и его «деловые операции».

— Ладно, сойдет! — прервал размышления Искандера голос Карабарса.

С этими словами юзбаши размашисто подписал отчет. Затем, подойдя к сейфу сотни, открыл его, достал печать и, смочив ее чернилами, приложил к отчету.

— На, отдай посыльному, пусть порадует начальство!

Искандер схватил подписанный отчет и побежал в дежурку, где томился в ожидании посыльный.

«Эх, хоть бы сегодня в посыльных кто помладше был!» — тоскливо вздохнул он. Увы, несмотря на присвоенное ему звание онбаши[13], старые бойцы Сотни Чернильницу не уважали. И могли не только самого послать, но и побить, за то, что так долго ждать пришлось. Впрочем, обошлось. Боец был молодой, принятый только позавчера. Да и по возрасту сущий мальчишка. Так что распоряжение он выслушал, молодцевато вытянувшись, и, козырнув, моментально умчался с отчетом.

«Эх, побольше бы таких!» — снова вздохнул Искандер. И поплелся на рабочее место. Надо убедиться, что юзбаши ушел, потом прибраться... Ну, а потом можно и на ужин отправиться. Что-то ему обязательно оставили. Это бойцы его не уважали, а повара, которых он несколько раз покрывал, всегда придерживали для него сытный кусочек. А то и с собой что-нибудь заворачивали, так что было, что родным передать.

Юзбаши, как ни странно, все еще был на месте. Его голос Чернильница расслышал еще шагов за пять до двери.

— Так значит, говоришь, эта русская у себя раненного повстанца прячет? И накупила у тебя сегодня бинтов и мазей? Точно? А не может быть так, что это просто для кого-то из ее питомцев? Или для учителя?

При этих словах Искандер догадался, кто задержал сотника. А через пару ударов сердца, открыв дверь, убедился, что догадка его верна. У сотника был городской аптекарь, один из лучших осведомителей сотни. По крайней мере, на места, где ухаживают за ранеными мятежниками, он указывал лучше всех.

Писарь тихо проскользнул в комнату и начал прибираться. Кушать уж очень хотелось, и ждать, пока аптекарь и Карабарс уйдут, не было никаких сил.

-О! Искандер! — обрадовался сотник, увидев писаря. — Ты слышал, что наш друг говорит? Кому-то в приюте этой русской, госпожи Беляевой (фамилию он выговорил с некоторым напряжением), понадобились бинты и мази. В общем так, с утра сходишь туда. Да, лично. И разберешься. А то мало ли... Иностранка все же, начальник полиции у нее в приятелях. Да и начальство городское ей довольно. В общем, тут важно дров не наломать. Но, если там действительно раненный мятежник, то ты его арестуешь. Ну, а чтобы сил хватило, скажешь, я велел с тобой пятерых бойцов послать. И это, бери бойцов помладше, чтобы не своевольничали там. Хозяйку ни в коем случае не обижать! У нее и с кади дружба, и с остальным городским начальством, да и начальник полиции к ней давно неровно дышит.

И тихо проворчал сам себе под нос: «Да еще и Паша-заде, глядишь, нажалуется... Шуму будет — до небес!»

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«...Не знаю, как сложилась бы моя дальнейшая судьба, не загляни Карен в гости прямо на следующий день, с утра пораньше. Просто не представляю. Но, к счастью, все пошло именно так. Он заглянул, как-то договорился с Анной Валерьевной, и она допустила его ко мне. Надо сказать, что, несмотря на разницу в возрасте — а он был старше меня лет на пять — обаял он меня моментально. Думаю, у него это получилось бы и на Родине, а уж тут, где любому говорящему по-русски, радуешься почти как родному, тем более...»

*****************************************************************************************************

Ссылки и примечания к главе 1:

[1] Название главы, как и остальных глав данной книги — это часть литературного перевода надписи на Статуе Свободы. Надпись сделана по сонету Эммы Лазарус «Новый колосс»

[2] Обстоятельства ссоры Алексея с девушкой и содержание мемуаров предка изложены в первой книге серии «Американец»

[3] Авторы в курсе, что в нашем мире просто так во двор Санкт-Петербургского Университета не проникнешь. Но в альтернативной реальности мир более спокоен, и вход на территорию охраняется менее сурово

[4] Придуманный в XIV веке способ изготовления оконного стекла. Особенностью была неровность и мутность стекла, но других технологий во времена Меньшикова не знали. В результате эти окна, для нашего времени крошечные и мутные, во времена строительства были вызывающей роскошью именно в силу своей «огромности» и, соответственно, огромной цены

[5] В этом доме на Миллионной улице и в нашей реальности расположены кафе и салон красоты

[6] Младшая сестра жены Теда. В первой книге цикла упоминалось, что она осталась на Крите, чтобы не расставаться с женихом

[7] Баоцзы — популярное блюдо китайской кухни, аналог среднеазиатских мантов или русских пельменей. Готовится на пару. Начинки бывают самые разнообразные — мясной фарш, капуста, грибы, тыква, или их сочетание. Чаще всего используют свиной фарш с капустой. В Китае баоцзы особенно любят есть на завтрак, но употребляются они и в другое время дня

[8] До турок Крит был под властью Венеции с XIII по XVII века

[9] Митрофан Петрович Беляев, купец первой гильдии, известный лесопромышленник. С 1884 года устранился от дел, передав их брату, сам же посвятил себя музыке

[10] 1 лира = 100 курушей. 1 куруш = 40 пара̒. В период с 1844 по 1855 были выпущены монеты в 1, 5, 10, 20 пара, 1/2, 1, 2, 5, 10, 20 и 1/4 курушей, а также 1/2, 1, 2 1/2 и 5 лир . Кроме монет, имели хождение и банкноты. Текст на банкнотах размещался на османском и французском языках. В описываемое время имели хождение банкноты в 1, 2 и 5 лиры, а в 1, 5, 10, 20, 50 и 100 курушей. Лира равнялась примерно 4.5 доллара США

[11] В переводе с турецкого имя означает Лев сын Мехмеда, а прозвище — Черный Барс, юзбаши — сотник, капитан

[12] Kaymakam (Каймака̒м) — подполковник. (Звание устаревшее. Теперь вместо него Yarbay — Ярба̒й)

[13] Onbaşı (Онбаши̒) — помощник старшины, ефрейтор, капрал

Глава 2 «Их горьким воплям внемля»

Крит, неподалеку от Ханьи, 1 октября 1896, четверг, раннее утро

Судьба редко интересуется нашими желаниями. Абдулла, по прозвищу Янычар, пошел в Патриотическую Сотню потому, что хотел бить проклятых мятежников. А еще больше он хотел бить греков, подло проникающих на территорию Османской империи.

Когда в мае он услышал про резню, устроенную подлыми мятежниками несчастным турецким солдатам[1], он тут же подал рапорт с просьбой перевести его служить на Крит. Но вместо этого получил предложение выйти досрочно в отставку, и помочь в организации патриотических сил в борьбе с сепаратистами.

Янычар согласился. А кто б не согласился на его месте? Ведь ему обещали, что возможностей поквитаться с мятежниками будет немало. И что? А ничего! Назначили его заместителем к командиру учебного взвода. Половина личного состава — сосунки, вторая — немногим лучше, служат всего лишь несколько месяцев. Вот и мотается он с ними. Бегать тренирует, штыком колоть, оружие собирать-разбирать. Нянькой, короче, сделали. При молокососах и инвалидах. А реальных-то мятежников и в глаза не видел. Их Сотня все больше скрытых сепаратистов да шпионов ловит. И то — без него. Эххх... Ходил он к сотнику, спрашивал, когда же... Предлагал создать группу из таких же как он сам, умелых, битых, послуживших... Не убедил. Как говорится, идешь к начальству со своим мнением, а выходишь — с мнением начальства. Так и получилось. Приказал ему сотник молокососов обучить. Так, чтобы и стрелять могли, и по горам бегать, и на штыках биться, и с ножом... Вот тогда, мол, когда в Сотне все бойцами станут, они на врага и пойдут. Вот и приходится Янычару стараться, душу вкладывать, обучая. Одно только хорошо, деньги на форму какая-то добрая душа подкинула, да кормят последнее время хорошо. И казарма теперь нормальная, не то, что вначале. И патронов не то, чтобы вдосталь, но хоть на обучение хватает. А то поначалу вообще срам один был... Ну да, хорошо, что есть еще патриоты, которым и денег на такое не жалко.

А раз такие патриоты есть, то и империя, получается, не сгнила изнутри, есть что защищать!

Ну вот, теперь еще и Чернильница к ним зачем-то несется. Вот уж кого Абдулла не любил, так это его. Во-первых, сам он из греков. И мать — критянка, и родители ее. А то, что вид у него, как у османа, так мало ли что... Все равно воспитывался среди критян, а за теми глаз да глаз! Так и норовят предать! Или украсть чего!

А во-вторых, имя. Искандер он, как же... Александром был, им и остался. А в-третьих, и это самое главное, боец из него — как из дерьма пуля. Да и то, если дерьмо подмерзло, то пуля, пожалуй, получше качеством будет... Тут Янычар улыбнулся в усы своей же нехитрой солдатской шутке. Только вот... Это недоразумение почему-то получило звание онбаши.

— Чего надо, Чернильница?!

Искандер подошел поближе, и шепотом изложил суть приказа юзбаши. Абдулла подумал-подумал, да и решил:

— Вот что, Чернильница! Приказ сотника, разумеется, надо исполнить. Только мы его дополним немного. Я свой взвод следом за тобой поведу, да встану неподалеку.

— Это зачем еще? — ревниво вскинулся тот.

— А затем, что мне молокососов учить надо. И если выяснится, что никакого раненного мятежника там нет, я их сразу в строй поставлю. А без этого они целый день прохлаждаться станут.

— А если он там все же есть? — нерешительно уточнил писарь.

— А вот если он там есть, то, может, и сообщники его будут рядом. И тогда тебе Аллаха благодарить надо, что рядом не пяток бестолочей будет, а целых три десятка. Да еще трое десятников, пороху понюхавших. Понял? — решительно отрубил Абдулла.

Искандер кивнул в обалдении. Про сообщников он как-то не подумал.

— Первая пятерка! Выйти из строя! — заорал Янычар. — Поступаете в распоряжение онбаши Искандера!

И шепотом добавил Чернильнице: «И чтобы до самого приюта бегом бежали! Не расслабляйся!»

А когда Чернильница с пятеркой «молодых» скрылся за поворотом дороги, Янычар обратился с речью к оставшимся:

— Воины! Наши товарищи отправились арестовать раненного мятежника, укрываемого неверными. Их специально отправили впятером, чтобы враг, если что, соблазнился и попытался напасть. Но мы должны быть начеку, и, если будет нужда, прийти товарищам на выручку. И разбить мятежников!

Прервавшись на пару мгновений, он орлиным взором оглядел своих бойцов, а потом трубным голосом продолжил:

— Все ясно? Тогда, напра-во! Бего-о-ом...марш!

***

Янычар не мог видеть, но, когда его бойцы скрылись за поворотом, из-за камней поднялась невысокая фигурка Патрокла. Тот подумал немного и припустил в сторону города.

***

Под утро боль в ноге обострилась, стала дергающей. Поняв, что поспать не получится, я оделся, застелил постель, привел себя в порядок и стал читать учебники Ивана Порфирьевича по органической химии. Читать было непросто, некоторые места оставались непонятными. Мешали не только лишние буквы, но и иной язык, а порой — и совершенно другая система обозначений. Но, кроме этого заняться было решительно нечем. Нет, ребус получался увлекательным, но состояние у меня было не совсем подходящее для разгадывания.

Поэтому, когда дверь в тайник приоткрылась, я отвлекся с готовностью. Кроме Анны Валерьевны в мою комнатушку просочился полноватый невысокий тип. Да, именно просочился. Несмотря на то, что вес его сильно превышал центнер, спустился он с потрясающей ловкостью. Неширокий люк явно не доставил ему никаких трудностей, и дыхание его не сбилось. Он стоял и доброжелательно смотрел на меня.

— Вот, Карен, — обратилась к нему госпожа Беляева, — это и есть тот самый гость, о котором вы спрашивали. Зовут его Юрий Воронцов, и прибыл он к нам из Северо-Американских Соединенных Штатов. Он там сдружился с Витюшей Суворовым, нашим воспитанником, вот по его просьбе господин Воронцов и заглянул к нам, весточку от Витюши передать. Про остальные обстоятельства я вам уже рассказала.

Затем она повернулась ко мне, и продолжила процедуру представления:

— Юрий, познакомьтесь. Это господин Данелян. Местный купец, из армян. Он — православный, и хорошо говорит по-русски. Господин Данелян очень отзывчивый человек, и регулярно помогал нам в решении различных проблем. В том числе и не самых простых. Думаю, когда вы хоть немного поправитесь, он охотно поможет вам в решении ваших поисках.

Затем она отступила к лестнице и продолжила:

— Пообщайтесь, господа, а мне пора. Скоро подъем, и дела зовут. Юрий, завтрак будет через полтора часа. Карен, дорогой, душевно вас прошу: как закончите тут, найдите меня.

С этими слова она торопливо оставила нас. Армянин же с минуту молча присматривался ко мне. А я боролся с дергающей болью и был совершенно не расположен к болтовне. Наконец, видимо, поняв, что сам я разговора не начну, он затарахтел:

— Ты как, дорогой, в порядке? Ну что молчишь, говори, Юра-джан, успокой мое сердце! В порядке, а? Или за доктором послать?

— Да в порядке я, в порядке! — проворчал я.

И вдруг улыбнулся ему. Не знаю, что такого было в его манере говорить, но я вдруг поймал себя на мысли, что отвечаю этому впервые увиденному человеку совершенно по-приятельски. Так, как общался бы со старым и добрым приятелем. Вот ведь, как бывает. Видишь человека впервые, а он тебе сразу по душе пришелся. Я улыбнулся и повторил:

— В порядке я, в полном порядке! — а потом продолжил: — Только нога болит зверски, и в животе все от голода сводит. А завтрак, ты сам слышал, только через полтора часа...

Сказал, и поймал себя на мысли, что утрированно копирую его манеру говорить. А это некоторых обижает. Чутье же твердило мне, что встречу с этим армянином судьба мне не просто так подарила, и обидеть его — последнее, что я хотел.

***

Поначалу, подслушав, что солдаты идут в поместье госпожи Беляевой за раненным мятежником, Патрокл планировал их обогнать и предупредить русского. Он не сомневался, что Чернильница с молодняком шли б не торопясь, и добрались бы до поместья не раньше, чем за час. А он молодой, быстроногий, добежал бы и окольными тропами вдвое быстрее. И времени хватило бы, чтобы скрыться. Но приказ Янычара все изменил. Теперь весь взвод будет бежать быстро, и форы просто не хватит, чтобы русский, с его поврежденной ногой успел скрыться. А что сделает Сотня, найдя в доме раненного, он тоже знал. Про случай с Попандопуло в Ханье все слышали. Повесили бы, прямо на воротах. Да и госпоже Беляевой и ее воспитанникам тоже не поздоровилось бы, в этом Патрокл был глубоко убежден. Уж если эта сотня чего и умеет, так это грабить да над беззащитными измываться. Им только повод дай...

И вот тут парень понял, к кому ему надо бежать за помощью. Дукакис, хоть об этом старались пореже вспоминать, был кузеном начальника полиции Ханьи. И Дукакис как-то раз обмолвился, что кузен его очень уж мечтает, чтобы эта русская за него замуж пошла. А раз так, то он ее и защитит. И не только ее. Русский ведь ничего такого не сделал пока, так что, если полиция разбираться станет, то и его не тронут. Как максимум, оштрафуют за въезд не через порт и вышлют. А он снова вернется, и продолжит борьбу, вот!

В итоге этих размышлений Патрокл помчался не в усадьбу к Беляевым, а в прямо противоположную сторону, в полицейское управление Ханьи.

***

Мюлязымы эввель[2] Дениз-оглы, начальник полиции Ханьи, специально приходил на службу пораньше, чтобы спокойно, не торопясь выкурить трубочку, любуясь видом порта и наслаждаясь ощущением, что жизнь удалась.

Нет, поначалу не все ладилось. Начать с того, что при Рождении его звали Георгий Дукакис. И, как большинство греков, сохранивших веру отцов, на серьезную карьеру он рассчитывать не мог. Но в возрасте двух лет маленький Петр лишился отца, а в три — обзавелся отчимом-турком. Мать у него гордая была, приживалкой при родне мужа, сгинувшего в море вместе со своим кораблем, быть не захотела. И нашла себе мужа, способного обеспечить и ее, и сына. И даже веру для этого сменила... Ну, сына тоже обрезали.

Нет, разумеется, имя при принятии ислама менять вовсе не обязательно. Если имя красивое и не раздражает слуха мусульман, его можно и сохранить. Но как, скажите на милость, можно сохранить новообращенному мусульманину имя христианского апостола? Никак! Так что стал мальчик Мехмедом. А заодно, по воле матери, и фамилии прежней лишился... Дениз-оглы он теперь. В честь отчима.

Но нет худа без добра. Новое имя и особенно — новая вера весьма способствовали карьере. Звание мюлюзимы эвель и должность начальника полиции он сумел получить еще пятнадцать лет назад, в день тридцатипятилетия. А повышение до юзбаши в таком небольшом городе, как Ханья, начальнику полиции светило только при совершенно невероятных заслугах. Так что достигнут, можно сказать, венец карьеры.

Хотя, если говорить между нами и тихим шёпотом, то ничуть не в меньшей степени этому способствовало то, что Мехмед после смерти матери помирился с бывшей родней. И Пётр Дукакис не раз давал кузену подсказки, позволяющие полиции поймать его конкурентов. Что позволяло время от времени радовать начальство успехами в борьбе с контрабандой. А в остальном... Ну, начальник полиции портового города, если он не полный ротозей, и в нищете прозябать не будет, верно ведь, уважаемые?

Так что единственное, чего ему не хватало для полного счастья, это чтобы одна конкретная русская забыла о том, что она — руководит приютом и вспомнила о том, что она женщина, и согласилась выйти за него замуж. Но тут, к огромному сожалению, подвижек за почти два десятка лет так и не наметилось. Госпожа Беляева была приветлива с ним, считала другом, но — не более.

Тут в дверь постучали, и размышления были прерваны докладом:

— Господин начальник, тут к вам мальчонка просится. Говорит, что он посыльный от вашего кузена. Велите звать?

***

Патрокл был в отчаянии. Не так он себе все это представлял. Нет, до полицейского участка добежал он быстро, как молния. И к начальнику пробился почти мгновенно, мысль сказаться посыльным от Петра Дукакиса оказалась верной. И донести степень угрозы для усадьбы госпожи Беляевой удалось всего десятком фраз.

А вот дальше все затормозилось. Сначала Дениз-оглы велел дюжине полицейских вооружиться винтовками. Да, несмотря на тревожные времена, полиция, оказывается, оружие под рукой не держала, обходилась дубинками. Потом для начальника полиции седлали коня. И лишь потом они побежали, но не слишком торопясь. Бежать было далеко, а полицейские были люди дородные, да половина из них — в возрасте, так что быстро бежать просто не могли.

В результате к усадьбе Беляевых они прибыли минут на сорок позже взвода Янычара.

***

Спокойное общение с этим забавным армянином длилось недолго. Анна Валерьевна вернулась через несколько минут. И была весьма встревожена.

— Господа, там турки пришли, эти, из Патриотической Сотни... Им кто-то донес, что у нас скрывается раненный. Что же делать, господа? Скрыть Юрия не получится, они тут все перероют. А если найдут, я боюсь, дело дойдет до самосуда. Как уже было с Попандопуло.

Кто такой Попандопуло, я не знал, но по тону понял, что ничем хорошим для него тот инцидент не кончился. Но что делать, я тоже не знал. Отстреливаться не получится, патроны после купания в море, почти наверняка отсырели. А вот Карен не растерялся.

— А что, собственно говоря, случилось? Отчего вы так паникуете? — спросил он у нас обоих. — Ведь ничего противозаконного не произошло. Вы, Анна Валерьевна, давно видели, что здоровье Ивана Порфирьевича ухудшается и искали ему замену. А ваш воспитанник, Виктор Суворов, за время пребывания в Соединенных Штатах в химии и физике поднаторел, вот и решил, что выручит вас, вернется сюда и преподавать стане. Только денег у него было мало, он и устроился пассажиром к капитану Костадису, а не поплыл первым классом...

Мы с Анной Валерьевной посмотрели на него, как на сумасшедшего. Карен, досадуя на нашу непонятливость, возвел глаза к потоку, тяжело вздохнул, а потом обратился ко мне:

— Ведь все так и было верно, господин Суворов?

Я, сообразив, что он предлагает назваться Суворовым мне, тут же энергично закивал, хоть и удивился, откуда он знает про Костадиса. Но общая идея была понятна: если покалеченный незнакомец, появившийся таинственно, выглядит подозрительно, то возвращение воспитанника в родные пенаты вызовет гораздо меньше вопросов у властей.

Поэтому я уточнил идею Карена:

— Не совсем так. Я пролез к нему на судно зайцем. Денег не хватало. И отрабатывал билет, исполняя обязанности кочегара.

— Это не так уж и важно! — энергично жестикулируя, прервал меня Данелян. — Если вы, господин Суворов, пробрались зайцем, лишь бы выручить госпожу Беляеву и свою альма-матер, это вас еще больше красит!

— Подождите! — вмешалась Анна Валерьевна, — но это же не...

Тут она замолкла, что-то обдумала и, улыбнувшись своим мыслям, обратилась ко мне:

— Это, и правда, очень мило с твоей стороны, Витюша. Я тронута!

— Вот! — обрадовано продолжил Данелян, — а потом, уже возле Ханьи, наш гость почувствовал недомогание. Тепловой удар, так бывает с кочегарами. И поднялся на палубу освежиться. Верно?

— Ну, да, так и было... — как загипнотизированный подтвердил я.

— А на палубе вас совсем сморило, и вы выпали за борт. Никто на судне этого не заметил, оно удалялось, так что вам ничего не оставалось, как постарались достичь берега, к счастью уже не очень далекого... Но все равно, пока вы плыли, вы устали. А берега тут скалистые, прибой сильный. Вам пришлось скинуть куртку, и документы утонули вместе с ней... А когда вы выбирались на берег, повредили ногу. Кое-как переночевали, а с утра подались сюда, в усадьбу госпожи Беляевой, благо было рукой подать. Верно ведь?

Я всем видом выразил согласие со сказанным. Анна Валерьевна, подумав несколько мгновений, неуверенно кивнула.

— Вот! А в полицию вы вчера просто не успели сообщить. Замотались, бывает. Но планировали сделать это сегодня, ведь так?

— Да! — уже более уверенно подтвердила она. — В полицию я планировала сообщить, причем именно сегодня. Я собиралась к господину Дениз-оглы, чтобы сообщить ему лично. Ведь ситуация непростая, Витюша мимо порта вернулся, да еще и все документы случайно утопил...

— Подождите! — прервал я их. — А если нашей истории все же не поверят?

— Тогда ее подтвердит сам капитан Костадис! — улыбнулся Карен. — Его судно позавчера отконвоировали в порт. А днем позже отпустили. Но он нашел попутный груз, так что он все еще в порту, под погрузкой стоит. Тебе везет, дорогой!!

— Везет?! — завопил я! — Как бы не так! Я в судовом журнале записан, как Воронцов.

— Ну и что? Бывает... Назвался человек чужим именем... Я думаю, если Анна Валерьевна попросит, начальник полиции просто «не заметит» этого разночтения.

***

Чернильницу не сразу пропустили к хозяйке усадьбы. Пришлось ждать, пока у них закончится молитва, затем — пока хозяйка усадьбы проследит, все ли готово к завтраку... Зато потом все разъяснилось очень быстро. Выслушав вопрос, она подтвердила наличие в усадьбе увечного преподавателя, и даже провела к нему. На всякий случай писарь настоял, чтобы повязку сняли, и убедился, что там на самом деле ушиб и сильный вывих, а не боевое ранение.

Тем не менее, драматическая история с падением за борт ему показалась сомнительной, и он стал настаивать, чтобы подозрительный пострадавший отправился бы вместе с ними к сотнику. Нет, что вы, не на допрос, конечно, ни в коем случае, только на беседу. Однако эта русская не согласилась.

— Нет уж! — решительно возразила она. — Во-первых, поврежденную ногу надо беречь. Так что Виктор останется здесь. А во-вторых, как я уже сказала, такими случаями должна заниматься полиция. Так что я сейчас же после завтрака направлюсь к начальнику полиции и приглашу его сюда. Вы же, если хотите, можете пока остаться здесь и дождаться решения полиции.

Искандер растерялся. С одной стороны, юзбаши велел, если раненного найдут, вести его к себе, а с другой — не ссориться с хозяйкой. Предложение госпожи Беляевой вполне примиряло оба требования, но Янычар, оставшийся у входа в усадьбу, ни за что не допустит, чтобы молодые бойцы его взвода «прохлаждались».

К этому моменту Янычару наскучило ждать, и он, со свойственной воякам бесцеремонностью, вошел во двор усадьбы и заорал: «Чернильница! Искандер! Ну, долго тебя еще ждать?»

Искандер, проклиная про себя этого солдафона, выбежал к нему и стал торопливо объяснять суть возникшей проблемы.

— Какая еще проблема?! — в полный голос возмутился Янычар. — Это у них проблема! Это они тут... — он вставил в свою речь целую вереницу непристойностей, — ...мятеж подняли, между прочим! Так что если мы говорим, что кто-то подозрителен, и его надо допросить, то так и будет!

По ходу своего монолога он все больше распалялся, так дальше перешел с просто громкой речи на крик:

— И не уруска мне будет рассказывать, что удобно, а что нет! Это наше дело, а не полиции! У нас приказ сотника! И мы не станем ждать, когда эти увальни из полиции соизволят сюда добраться!

Он так бушевал, что не обратил внимания никакого внимания на шум за спиной.

— А вам не придется ждать, чавуш[3]! — раздался из-за его спины холодный, как ледник, голос.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«...Странно, но Анна Валерьевна, как будто не понимала, чем вызвано столь оперативное прибытие начальника полиции. Хотя даже я, совершенно посторонний человек, видел, что он в нее влюблен. Влюблен давно и безнадежно...

Именно любовь к ней и сделала его столь покладистым, что он упорно делал вид, что не видит нестыковок в нашей наспех состряпанной легенде. Нет, напротив, он помог в ее совершенствовании. Снял показания с меня, с Анны Валерьевны, а потом — и с Костадиса. Затем обратился к кади с жалобой, что подчиненные каймакама Паша-заде уже совсем «берегов не видят», и скоро начнут, наверное, даже самых уважаемых граждан хватать безо всякого на то повода.

Скандал вышел интенсивный, но тихий, сор из избы выносить не стали. Что именно Паша-заде высказал потом своим подчиненным, мне неведомо, но на какое-то время всех нас оставили в покое.

Кроме того, начальник полиции помог решить и проблему с «восстановлением» документов. Вот так я оказался, хотя бы по документам, Виктором Суворовым, одним из первых воспитанников этого приюта. Найденышем, прошедшим здесь неплохое обучение, но сбежавшим... А теперь вернувшимся по приглашению госпожи Беляевой, чтобы преподавать химию и физику.

За каковую услугу, по местным обычаям, вознаградить Дениз-оглы должен был я. Причем, как это ни странно, обязательно в местной валюте и золотом. Никаких долларов, никаких бумажек. Более того, монеты должны быть полновесные, не потертые.

Я сначала несколько оторопел от этого. Не все ли равно, как именно взятку всучить, если сумма соответствующая? Да и не может быть, чтобы все взятки тут брали и давали так чинно. Уж что-что, а коррумпированность турок в Османской империи даже мне была известна. Доводилось читывать, что у них даже полуофициальная «табель» существовала, устанавливающая кому, сколько и за что приличествует давать и брать. Но потом сообразил, что при такой строгой регламентации могли установить и особые случаи. И очень кстати вспомнил читанное где-то, что у гордых бриттов примерно в этот же период считалось неприличным покупать скакунов или драгоценности иначе как за гинеи, хотя для всего остального вполне годились обычные бумажные фунты. Похоже, коррупция в Османской империи относилась к столь же тонким материям и почиталась за «благородную».

В общем, я не стал особо в это вникать, просто по совету Анны Валерьевны попросил Карена обменять мне оговоренную сумму, то есть шестьдесят полновесных золотых лир, дюжину золотых пятерок. Когда я поинтересовался, почему именно дюжину, оказалось, что «двенадцать — это „число совершенства“. От такого обоснования у меня голова пошла кругом. Создавалось впечатление, что я не взятку за подлог даю, а вознаграждаю от имени Небес за добрый поступок.

Кстати, по текущему курсу выходило, ни много ни мало, двести семьдесят долларов. Это если менять „бумажки на бумажки“. Но за „причуду“ менять именно на полновесное золото, с меня взяли ажио[4] в размере тридцатника. Короче, выложил я за все про все ровно триста баксов.

А после того, как я еще и заказал пару костюмов, от моих трехсот семидесяти долларов, заначенных при отплытии из Штатов, осталось меньше десятка лир.

Карен же научил меня, как тут положено вручать „барашка в бумажке“.

Понимая, что в чужой монастырь со своим уставом не суются, я выполнил все рекомендации в точности, выразив благодарность не только материально, но и словесно, поскольку Дениз-оглы весьма неплохо говорил по-английски...»

Крит, неподалеку от Ханьи, 4 октября 1896, воскресенье, вторая половина дня

Первый бонус от моей «легализации» состоял в том, что я смог переехать из тайника в комнаты, в которых проживал Иван Порфирьевич, прежний преподаватель. Все же просторные кабинет и спальня, с большим окном, выходящим в сад, куда больше способствуют выздоровлению, чем тесная конурка в полуподвальном тайнике.

Но впереди маячил и второй бонус, куда более существенный. Я ведь, прощаясь с Тедом, новый проект придумал, для которого нужны были хорошая химическая и физическая лаборатории. Так вот, я их получал, считай, на халяву. Местные лаборатории позволяли сделать все, что я хотел. Вот только отлежусь для начала...

Но долго отлеживаться мне не дали. Уже на третий день Анна Валерьевна настояла, чтобы я спустился и присутствовал на воскресной службе. И тут возникли затруднения. Нет, меня, как и многих моих сверстников, в детстве крестили. И в девяностые я разделил общую моду на «в общем верю, что что-то такое есть». Но церковных служб не посещал, молитв не знал, а в церквях бывал только как турист. Так что на службе я просто стоял, не решаясь даже перекрестить лба, чтобы не спалиться, сделав это как-то не так. Ну не помнил я, как точно креститься надо, справа налево или наоборот? Тут, конечно, не Средние века, в инквизицию не сдадут, но мало ли что[5]...

Так что к исповеди и причастию, в отличие всех остальных, меня не допустили. А вот беседа со священником, напротив, состоялась сразу же по окончании богослужения. Говорили мы наедине. Я повинился, что в церкви не был давно, молитвы позабыл, а в последний год, живя в Америке, ходил на службы к протестантам.

Впрочем, громов и молний не последовало. Поскольку я выразил искреннее сожаление о содеянном и желание все исправить, дело ограничилось наставлениями о том, что, как и в какие сроки необходимо будет проделать, чтобы, как выразился отец Михаил, «снова привить меня к лозе истинной Церкви».

Но и после этого я не был предоставлен сам себе. Меня еще раз, на этот раз официально, представили всем преподавателям приюта, а затем и старшим воспитанникам, которым мне предстояло читать химию и физику. К некоторому моему удивлению, этим предметам обучали только мальчиков. Причем, поскольку воспитанников в приюте было всего несколько десятков, мне досталось всего пятеро учеников.

Когда мы простились с ними, я пошутил:

— Не слишком-то много работы. Велико ли будет жалование?

— Не волнуйтесь! — в тон мне ответила Анна Валерьевна, — свои затраты вы вернете скоро, всего года за три!

М-да-а... Если неполные четыре сотни долларов преподавателю в приюте реально скопить лишь за несколько лет, жалованье явно будет меньше того, к которому я привык. С одной стороны, это и не страшно, задерживаться слишком долго я и не планировал. А с другой стороны, когда я решу все свои вопросы, с оставшейся у меня суммой отсюда не особенно и уплывешь. Нет, на билет в третий класс хватит, а дальше-то что? Как на месте устраиваться? Впрочем, это решим потом. Все равно, я тут застрял на некоторое время.

Так что стоит подготовиться к проведению занятий. Ведь пока что мне именно за это и платят, а также кормят.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, незадолго до полуночи

Алексей с трудом оторвался от тетрадки. Было совершенно ясно, что и в эту ночь читать он будет долго. Тем более, что в белые ночи, стоящие в Питере в эту пору, засидеться выходит проще простого, так что стоило подготовиться.

Он отошел в «спальную» часть своей студии, переоделся в домашнюю одежду, потом все-таки заварил себе большую порцию крепчайшего кофе и щедро плеснул туда «Карельского бальзама». К этому нехитрому напитку у всех в их семье была традиционная слабость. Именно в виде добавки в кофе он шел идеально. Получившийся напиток не просто подымал давление, но и реально добавлял организму сил, добавлял бодрости, снимал усталость, успокаивал душевное волнение... Как раз то, что требовалось ему в эту ночь.

Так что там дальше у предка? Похоже, несмотря на отсутствие об этом сведений в официальной биографии (в том числе — и среди внутрисемейных баек и преданий), он ухитрился в том восстании поучаствовать. Иначе с чего бы об этом умалчивать?

Крит, Ханья, 5 октября 1896, понедельник

— Взво-о-од! Слушай мою команду! В колонну по два... Становись! Бе-гом... Марш!

Учебный взвод рысцой потрусил на занятия. А Янычар привычно то отставал, подбадривая отстающих, то забегал вперед... Со стороны казалось, что для него этот темп, заставляющий молодых бойцов уже на десятой минуте потеть и тяжело дышать, был легкой прогулкой. Но на душе у Абдуллы было тяжело. Чернильница, этот сын блудницы и шакала, едва сотник начал орать на них, тут же с неимоверной легкостью «сдал» его. Мол, сам он хотел только дождаться прибытия начальника полиции, а конфликт с хозяйкой поместья устроил он, Янычар, и никто иной.

Сотник, сначала, для порядка, уточнил, верно ли Чернильница излагает факты? А когда Абдулла угрюмо подтвердил, что по существу всё верно, отослал писаря и обрушился на чавуша всей тяжестью своего гнева.

Бушевал он долго. Но, когда поостыл, Абдулла, тем не менее, начал упрямо гнуть свою линию. Мол, какой же это преподаватель? Одежда вся в отметинах угля, так и не отстирана, местами разорвана и неаккуратно зашита. Бродяга это, вот и пришлось ему кочегаром поработать. Опять же, если его как преподавателя пригласили, почему в той каморке поселили? Явный же тайник! А комнаты свободные были. Хоть та, в которую его сейчас переселили. Почему не сразу? А потому, что прятать хотели, в этом он, Абдулла, уверен. А зачем увечного прятать? Да только одна может быть причина — в восстании он замешан.

«Или в контрабанде!» — хмуро уточнил Карабарс.

Или так. Иначе с чего бы этому армянину там оказаться? К человеку с покалеченной ногой логичнее было доктора позвать. А к человеку без документов — кого-нибудь из полиции. Но эти, из приюта, позвали сомнительного типа, то ли торговца, то ли контрабандиста... Да хоть бы и контрабанда. Все равно известно, что сейчас на остров везут все эти гяуры-контрабандисты. Оружие, боеприпасы и медикаменты! И всё для подлых мятежников, честным людям бояться нечего!

— Я уверен, если бы мы этого русского утащили да допросили, как следует, он бы во всем признался! — закончил Янычар.

— Если бы! — прорычал, снова распаляясь, сотник. — В том-то и дело, Янычар, что оправдать нас мог только успех. А сейчас ты ничего не доказал, нас выставили людьми, которые не чтут законов и нападают на уважаемых людей, да еще и запретили к той усадьбе приближаться. И виноват в этом ты. Ты, и никто другой. Так что думай теперь тоже ты! Надо найти, как оправдаться. Не перед полицией, про ее начальника все ясно, он поверит любой байке, которую сочинит эта русская. Нам перед кади оправдаться надо. И перед Паша-заде. И это... в усадьбу не суйся. Кади запретил. И каймакам — тоже. Понял?

— Понял! — подтянувшись, выдохнул Янычар.

— Нет, вижу, не понял. Твоё дело не следствием заниматься. Горяч ты больно, да прямолинеен. Так что ты подбери людей, потом подожди немного, пока этот русский поправится и из усадьбы выходить начнет, а потом попробуй его тихо как-нибудь изъять, да так тихо, чтобы свидетелей вообще не было. Чтобы никто не знал, куда он делся. И допрашивать без меня не смей! Нам надо не просто, чтобы он признался, что к мятежникам плыл, но чтобы еще и улики нашлись.

«А там мы и подумаем, что нам полезнее: „ручной“ начальник полиции или новый» — решил про себя юзбаши.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«... Как ни странно, вести занятия мне понравилось. Ребятишки тут были смышленые, а мой предшественник их неплохо поднатаскал. Причем не только в теории, но и в практике. Да и на низкую занятость я зря сетовал. Помимо трех пар в неделю по химии, мне досталось еще пять пар по физике[6] да плюс к тому подготовка семинаров и практикумов, да проверка домашних заданий... Нет, времени оставалось не так уж много, а заняться было чем. Прежде всего надо было заполнить «черную дыру», зиявшую у меня в области религии. Вернее, не любой религии, это тема слишком всеобъемлющая, а того, что знал любой православный этого времени. Символ веры, основные молитвы, церковные праздники, посты, да мало ли что еще... Опять же, основы турецкого и греческого, без чего выдавать себя за жившего на Крите я не смог бы никак. Денежная система, политика, быт, новейшая история, законы... Голова пухла, если честно.

А ведь было еще и главное дело, то, на которое я, отплывая из Нью-Йорка, намекал Теду Джонсону. Со времени учебы в МГУ я помнил методики синтеза белого стрептоцида и аспирина. И, надо сказать, стрептоцид неплохо себя показал, но именно что — неплохо. Богатства на нем не заработаешь. Вот-вот на нас обратят внимание акулы от фармакологии. И выбор у нас будет простым: либо мы продаем все права им за сколько-то там тысяч долларов, либо они просто отберут себе все. И никакой патент нам не поможет, потому что дело даже не в продажности судей и хитроумии юристов больших корпораций. Нет, разумеется, и это есть, куда ж без него? Но основная причина того, что изобретатели и первооткрыватели имеют, в самом лучшем случае, хлеб с маслом, а богатеют на их изобретениях те, кто и без того богат, кроется в другом. В чем именно? Да как раз в том, что «они и без того богаты». Именно наличие денег и связей помогает сломить недоверие покупателя к новому продукту и защититься от всех нападок — как от тех, кто торговал на этом секторе до тебя, так и от тех, кто пытается откусить кусочек от твоего пирога.

Но прежде, чем защищать занятое, надо сделать продукт. Нечто не просто эффективное, но и привлекательное для покупателя, как новая игрушка для ребенка.

Поэтому я еще в Нью-Йорке решил, что продавать буду не аспирин, а шоу вокруг него. А для этого надо было тщательно отработать технологический процесс. Потому что в шоу важна каждая мелочь.

К счастью, лаборатория, созданная Иваном Порфирьевичем и перешедшая в моё распоряжение, была выше всяких похвал: разнообразный набор химической посуды и реактивов, небольшой электрический генератор с приводом от двигателя внутреннего сгорания и даже электротигель.

План работ, который я себе составил, был весьма насыщенным, и учитывал возможности совмещения. Например, во время пауз в ходе эксперимента я зубрил греческие и турецкие выражения. Ну, просто обидно было терять время.

Анна Валерьевна, поражаясь взятому мной темпу, то и дело просила меня поберечься. Причем, как мне кажется, больше она волновалась не за поврежденную ногу, а за сохранность моего рассудка. Насчет головы я ее успокаивал, мол, и не такие нагрузки выносила, а вот нога... Та иногда побаливала.

К счастью, нога начала проходить уже где-то через недели полторы-две, иначе я бы совсем взвыл. Кроме того, я планировал было поупражняться с револьверами, но... Усадьба маленькая, всюду дети, неудобно. К тому же, стрельба могла привлечь внимание и вызвать ненужные вопросы. Так что я с недельку упражнялся в своих комнатах, «всухую», без выстрела. На вторую неделю, почувствовав, что меня просто «ломает» без реальной стрельбы, осмотрел свои боеприпасы. Увы, как я и опасался, они оказались подмочены. Пришлось просить Анну Валерьевну, чтобы она пригласила в гости Карена.

Ну а Данеляна, оставшись наедине, я прямо спросил, может ли он достать нужные мне патроны. Немного, сотню-другую. Карен заверил меня, что через недельку-полторы может и достать. А потом невинным голосом уточнил, готов ли я платить по два куруша за патрон. Я от таких цен изумился невероятно. Это же было вшестеро дороже, чем в Нью-Йорке. Но потом, подумав, просто увеличил заказ до трех сотен. Мало ли... Похоже, такие патроны тут редкость, а тренироваться надо. Тут, считай, настоящая война идет, и навык стрельбы надо поддерживать. А лучше даже — развивать..."

Крит, порт Ханьи, 16 октября 1896, пятница, вечер

Погода, что называется, «шептала»: море спокойное, отливает лазурью, ветерок слабенький, небеса чистые, без единого облачка, а солнышко уже не палит. Самое время стоять на палубе, любоваться окружающими видами да славить Творца за то, как прекрасно он поработал. Тем более, что до шаббата оставались считанные часы, а чем еще заняться в шаббат еврею, как не славить Господа? Перес Рабинович, по прозвищу «Полтора жида», и предавался этому занятию. В смысле, стоял на палубе и смотрел на окрестности. Но вот благодарности к Всевышнему в его душе сейчас было не сыскать! Чертовы немцы! Поймали их милях в десяти от порта и, хоть было совершенно очевидно, что они идут именно в порт, зачем-то устроили обыск. Притом настолько тщательный, что закончили только перед самым заходом солнца. В результате в Ханью Рабинович попадет теперь только в шаббат[7].

Именно невозможность заняться делами и угнетала Рабиновича. Нет, сам Перес был не слишком религиозен, и у себя, в одесской синагоге, он спокойно мог бы поговорить о делах. Но с Яном Гольдбергом, своим здешним компаньоном, старался соблюдать все обычаи. У того был пунктик, перенятый от протестантов, мол не стоит дразнить Всевышнего, иначе удачи в делах не будет. «Полтора жида» усмехнулся. Ха! Да если бы он упускал хоть одну возможность поднять копеечку, он давно бы уже разорился. Сидел бы, как последний босяк, у синагоги и просил милостыню.

Впрочем, одернул он сам себя, к пунктикам партнеров стоит подходить с пониманием. В конце концов, даже его великий дедушка Моше, прозванный одесскими евреями Грек, тоже имел свои приметы. Как он там говорил? «С Воронцовым не борись»? Перес усмехнулся. Так нет уже в Одессе Воронцова, лет сорок как умер. В Одессе даже поговорку про это сложили: «До Бога высоко, до царя далеко, а Воронцов умер!»

Да и сын Воронцова тоже умер. Род чуть не прервался. Некому теперь бороться со внуком Моше. Их род посильнее оказался. Хоть и не аристократы они совсем. Ну, ничего, у менял, банкиров, ростовщиков да финансистов своя сила есть. Не меньше, чем у иного графа или князя.

И деда он, Перец, уважает, вместе со всеми его слабостями. Как вся Одесса его уважала. Уважала и побаивалась. Ну, может и не вся, самокритично поправил себя Перес, но те, кто знал, где и как крутятся деньги, те уважали. Дедушка Моше был «банкиром» греческой общины Одессы. И именно он придумал деньги, уплаченные грекам императором России за апельсины, разместить в городском бюджете в рост[8]. Да так ловко разместил, что греческая община даже проценты прожить не успевала. И к какому-то моменту, по наущению дедушки Моше, греки потребовали, чтобы им в погашение задолженности передали бы контрольный пакет акций только что созданной пароходной компании. Знающие люди дедушку за это сильно уважали. Еще бы! Не на простого человека замахнулся. На полного генерала, да в придачу еще и генерал-губернатора.

Вот только кончилось это печально. Воронцов велел сумму и набежавшие проценты пересчитать в апельсины, причем — по той цене, по которой их император в свое время у греков купил. И выплатить сумму с процентами апельсинами же. А что апельсины с тех пор подешевели в сотню с лишним раз, так это, мол, его не беспокоит. И пожаловаться на произвол некому. Воронцов в Новороссии был высшей властью, обжаловать его решение мог только сам император, а у нового императора греки благоволением не пользовались. Греки деда тогда чуть не пришибли. И доверие их, как и право вести их финансы, Моше Рабинович восстанавливал потом долго, по крупиночке. Но — восстановил! Потому как был велик. И внуку дело передал. Так что теперь, в жандармском управлении Одессы человек, взявший у Рабиновича взаймы, назывался «греком»!

За этими размышлениями Рабинович и не заметил, как они пристали. Ян, как и ожидалось, встретил их в порту. Но — вот сюрприз — не один! Рядом с ним стояла молоденькая и симпатичная евреечка. Родственницей она Яну быть не могла, все его родственники жили на континенте. Женой она быть тоже не могла, Гольдберг еще в прошлом году овдовел, а про свадьбу компаньону написал бы.

«Вот это новости!» — подумал «Полтора жида» и оглянулся на плывшую с ним Софочку. Собственно говоря, именно ради того, чтобы породниться с Гольдбергом, он и захватил с собой троюродную племянницу. Дело, которым Рабинович собирался заняться на Крите, никому, кроме родственника, не доверишь.

Теперь же, похоже, все планы Рабиновича выдать Софочку за Гольдберга, и тем укрепить связи с партнером были под угрозой.

«С самого начала не задалась поездка!» — философски вздохнул Перес. — «Впрочем, нет худа без добра! О делах мы говорить не можем, а вот про матримониальные планы — вполне!»

Может, Яну и нравится эта девушка, но отступать Рабинович был не намерен. Дело, с которым он приехал, сулило большие деньги, но было очень непростым, и доверить такое он мог только родственнику. Тут уж никуда не денешься, чем прибыльнее дело, в которое ты привлекаешь другого человека, тем важнее найти правильный баланс доверия и контроля.

Неподалеку от Балтимора, 17 октября 1896, суббота

— Понимаете, мистер Мэйсон, — вдохновенно вещал Фредди Морган своему тестю, — одна из ключевых проблем бизнеса — доверие и контроль. Именно вопросы доверия и контроля ограничивают рост бизнеса. Если ты доверился не тому человеку, ты теряешь деньги. И не так уж важно, украл он их у тебя, просто бездарно растратил или вынудил непосредственно вас тратить эти деньги, чтобы решить созданные им проблемы. А если вы, наоборот, мало доверяете своим людям, то это снижает вероятность потерь, но расходует самый необратимый ресурс — ваше время. Поэтому любой расширяющийся бизнес всегда балансирует на лезвии ножа, ища оптимальное соотношение доверия и контроля.

Элайя одобрительно кивнул. Нет, в другое время он бы попросил Фреда не философствовать, а перейти сразу к делу. Но сейчас была суббота, торопиться некуда, а то, что зять пытается расти, как бизнесмен, не могло не радовать. Так что пусть его говорит, как умеет.

— Кроме того, если вы хотите наращивать свой бизнес быстрыми темпами, вы непременно упретесь в проблему денег. Как бы много их у вас ни было, рано или поздно начинает не хватать. А банки весьма консервативны, и объемы кредитов наращивают неохотно. К тому же, если перебрать с кредитами, становишься уязвим для кредитора даже в случае успешного ведения дел. Он может организовать трудности и просто отобрать у тебя бизнес.

Уильям Мэйсон, задумчиво куривший у окна, с легким беспокойством глянул на Элайю. Племянник славился нетерпимостью к тем, кто тратил его время на изложение всем известных истин. Однако сейчас глава треста был на удивление спокоен и терпелив. Похоже, он готов был терпеть часами, лишь бы убедиться, что зять способен хоть на что-то большее, чем тупо голосовать, как скажут и делать ему внуков. Так что «дядя Билл» не стал вмешиваться. Пусть внучок излагает, как умеет. Краткости он поучится потом.

— Однако и достоинств у крупного бизнеса немало! — продолжал вещать Фред. — На оптовые поставки сырья и комплектующих дают цены пониже, удешевляют страховки, владельцам такого бизнеса проще лоббировать свои интересы во властных структурах, бороться с забастовками и профсоюзами... Да и конкурентов с рынка вытеснить тоже проще.

— Фредди, мальчик мой, — ласково прервал его тесть, — не забывай, что наш трест был создан, когда ты еще не родился. И как раз по этим причинам. И я, и твой дедушка прекрасно знаем выгоды от укрупнения бизнеса, так что давай ближе к делу.

— Как раз к этому я и подхожу! — звонко отозвался Морган и сверкнул белозубой улыбкой. — Трест, как объединение множества различных компаний, действительно позволяет лучше контролировать рынок и дает все выгоды крупного бизнеса каждому из участников. Но в том-то и дело, что каждому. Самая мелкая из компаний, входящих в ваш трест, имеет те же скидки на сырье и комплектующие и на страховку, и точно так же пользуется вашими возможностями лоббирования, как и ваша компания, сэр.

При этих словах Билл Мэйсон хищно ухмыльнулся. Внук все же еще наивен. Как же, даст его племянник своим компаньонам равные условия, держи карман шире!

— Вернее, они формально имеют равные с вами условия, — тут же поправился Морган, выделив интонацией слово «формально». — Опять же, и прибыль вы делите пропорционально долям рынка, что означает, что за все ваши усилия по представительству интересов треста вам, сэр, дополнительного вознаграждения и доли в прибыли компаньонов не положено.

Элайя нахмурился, но промолчал. С одной стороны, этот молокосос говорил неприятные вещи, что позволялось только равным. С другой же стороны, он удивил тестя хотя бы тем, что сумел понять и сформулировать все вышеизложенное.

— И что из этого? — все еще недовольно хмурясь, спросил он.

— Франчайзинг... ну, та схема, которую запустил Воронцов по продажам своего стрептоцида и мазей, имеет все достоинства треста и лишен его недостатков — решительно отчеканил Фред. И, не давая себя прервать, расстелил на столе принесенный с собой лист ватмана и продолжил:

— Смотрите сами, риски по бизнесу, как и в тресте, мы отдаем компаньонам. Ведь любой, кто купил у нас франшизу, вкладывает свои деньги, не наши. А раз так, то и мотивация к управлению бизнесом у владельцев бешеная. Да и воровать у нас он не сможет. Свою прибыль мы будем брать с него как плату за франшизу и как некоторую маржу при поставке ключевых комплектующих. А все остальное — его ответственность. Мы же сможем заставить его делиться, поднимая стоимость франшизы по мере расширения бизнеса и сезонно меняя цены поставок. В результате мы не только сможем получать прибыль на своей части бизнеса, но и заберем себе часть прибыли у тех, кто купил франшизу. Ограничения по размеру капитала тоже уменьшаются, ведь большая часть денег будет крутиться не наша. А вот возможности по лоббированию мы не просто сохраним...

Тут он прервался, обвел родственников торжествующим взглядом и твердо закончил:

— Вернее, мы сделаем эти возможности частью стоимости нашей франшизы. Нам еще будут платить за то, что нас уважают в городе и штате.

— Хм... Допустим. Но почему тогда никто не ввел такой системы раньше? — осторожно поинтересовался подошедший к столу Уильям.

— Все просто, дедушка! Эта схема годится не для любого бизнеса, а только там, где оказывается услуга. Причем компания, продающая франшизу, должна иметь безусловные и исключительные права на какой-то ключевой компонент. А лучше — на все ключевые компоненты.

— Замечательно! — дал вырваться своей язвительности Элайя. — И что, Фред, у тебя есть такой компонент?

— У меня — уже нет. Он есть у вас! — улыбнулся молодой Морган. — Я говорю о выпрямителе на игнитронах. Я тут пообщался со специалистами, и они говорят, что у таких выпрямителей просто потрясающая особенность: при возрастании мощности на порядок их себестоимость вырастает всего лишь процентов на восемьдесят. Поэтому гораздо выгоднее продавать не выпрямители, а услугу по зарядке аккумуляторов. И вот тут у нас как раз исключительные права на основной элемент. Выпрямитель помимо нас не сделать.

Он насладился уважительным взглядом родичей, потом развернул на столе второй лист ватмана и стал излагать подробности: создание клуба электромобилистов, система скидок для членов клуба на зарядку аккумуляторов и ремонты, предоставление подменных водителей и подменных аккумуляторов членам клуба, сотрудничество с транспортными компаниями и — как вишенка на торте — участие в создании дилерских центров по продаже электромобилей и транспортных компаний, осуществляющих перевозки на автомобилях.

— Выглядит красиво... — задумчиво протянул Элайя, — только вот что это будет стоить? И сколько денег даст?

В ответ Морган эффектным жестом развернул третий плакат и стал комментировать: план по охвату территорий, расчет емкости рынка и начального капитала, способы контроля за исполнением условий договора франшизы, оценка размера прибыли и рентабельности бизнеса, точки образования прибыли...

Тесть слушал его внимательно, отмечая про себя ошибки в расчетах и слабые места в рассуждениях, но не перебивая. Все это можно и нужно будет уточнить позже. А сейчас пусть Фредди говорит, пусть насладится своим триумфом. Ему можно, пусть думает, что сегодня его день.

Хотя на самом деле — сегодня праздник у него, у Элайи. Ведь как порадовал-то зятек! Выглядел совершенной бестолочью, но, оказывается, деловая хватка у него есть. Людей, правда, в грош не ставит, и это зря. Люди, они подхода требуют и понимания. Но ничего, успокоил себя Элайя, научится! А в остальном налицо задатки хорошего управленца. Что ж, это большая удача! И ее надо отметить хорошим виски!

Крит, неподалеку от Ханьи, 17 октября 1896, суббота

Патроны Карен, как и предупреждал, смог доставить только через декаду. Кружочки из обожженной на солнце глины мне налепили воспитанники приюта, а место для тренировок подобрали парни Карена. Удобно, вроде и недалеко от приюта, но в стороне от всех тропок, в глухом месте. Звук отражается от скал, вязнет в густом кустарнике, вряд ли его кто-то услышит...

Так что в субботу с утра пораньше я переоделся в те обноски, в которых добрался сюда, и, в сопровождении парочки парней Карена, груженых корзинами с мишенями, отправился тренироваться. Что сказать? Перерыв в занятиях сказался. Так что результатами я был не очень доволен. Дистанция уверенного поражения при беглой стрельбе вновь сократилась метров до восьми. На двенадцати метрах отсутствие промахов давалось уже ценой некоторого замедления, а при стрельбе с двух рук бить мне следовало только в корпус. Иначе каждый третий выстрел шел мимо. Что и говорить, прав был Генри Хамбл, мой наставник в сем нелегком искусстве: только постоянные тренировки помогают стрелку поддерживать форму.

Крит, окрестности Ханьи, 17 октября 1896, суббота

Рассказывая Карену про то, что видели, его парни просто захлебывались от восторга. Ашот вообще от возбуждения и нехватки слов то и дело переходил на пантомиму, изображая, как быстро и метко стрелял этот русский, как он вертелся, не давая даже прицелиться в себя. Но ему простительно, молодой совсем, едва семнадцать исполнилось. Но и Рубен, хоть и был на шесть лет старше, да и пороха понюхал, но тоже был впечатлен, сразу видно.

Разумеется, всему в их рассказах верить нельзя. Их послушать, так патронов этот русский расстрелял просто «немеряные тыщи». И все — в цель, даже не глядя! А Карен помнил, что продал всего три сотни патронов. Да и мишеней парни тащили всего восемь дюжин, так что или расстрелял он всего около сотни патронов, или цель поражал далеко не каждым выстрелом.

Ашот, не обращая внимания на задумчивость лидера, продолжал восторгаться: «Нет, это точно великий воин! И он очень пригодится Криту в борьбе за свою свободу!»

Данелян же продолжая слушать ребят, поддакивал, а про себя хмурился. Стреляет этот парень отлично, слов нет. Вот только в отрядах восставших от такого стрелка пользы не будет. Револьвер бьет недалеко, на таких расстояниях в горах не воюют. Впрочем, надо подумать. Может, и найдется, куда этого русского приспособить.

Крит, окрестности Ханьи, 17 октября 1896, суббота

Вдоволь настрелявшись, я попросил парней Карена собрать остатки мишеней и выбросить в море. В те же корзины я сбрасывал и стреляные гильзы. Почему-то не хотелось оставлять следов. Добравшись до своего жилища, первым делом почистил револьверы и зарядил их. Кажется, это становилось уже рефлекторным действием. Потом помылся, переоделся, перекусил немного и, достав из тайника лабораторный дневник, погрузился в записи и расчеты.

Сам процесс получения аспирина я восстановил всего за три дня. А вот дальше началось самое головоломное. Например, получить ангидрид уксусной кислоты можно было двумя разными способами. Один, через оксихлорид фосфора, был простым и надежным, но больно уж «грязным», давал много отходов. И потому не очень годился для роли «блестящей игрушки прогресса». А второй другой не давал твердых отходов вовсе, но зато использовал в ходе процесса фосген. Боевое отравляющее вещество, между прочим. Так что выбор был вовсе не простым.

И, к сожалению, это была далеко не единственная «развилка». Надо было сравнить между собой два разных варианта получения бензола, три варианта — ацетилена и еще два — уксусной кислоты.

Причем сравнение я проводил не только по себестоимости. Нет, предстояло учесть еще множество факторов. Например, доступность сырья. Сами понимаете, никуда не годится, если в какой-то момент тебя лишат большей части прибыли, просто взвинтив цены на «исходники». Кроме того, важным показателем были затраты человеко-часов. Чем меньше людей участвует в процессе, тем меньше шансов, что секреты от тебя утекут к конкурентам.

Ну и главное! Если я хочу сделать шоу, то мой процесс не может быть грязным, вонючим и давать много отходов! Идеальным был бы вариант, если бы он походил на фотосинтез у растений: тихо и бесшумно производил лекарство из углекислоты и воды, выдавая к тому же, кислород.

Чисто из любопытства я не пожалел времени и прописал такой процесс «на бумаге». Потом посчитал затраты, прикинул производительность и ужаснулся. Даже небольшая, чисто демонстрационная установка выходила от пяти до восьми кубометров размером, масса получалась больше тонны. И вот эта громадная дура, ценой не менее тысячи долларов, выдавала бы в сутки всего лишь около половины килограмма лекарства. Ко всему прочему (будто мало перечисленного!) после пары суток работы ее пришлось бы разбирать, мыть и чистить, а потом собирать заново. Да и электричество эта установка жрала бы, «как бегемот веники».

Я тут же усмехнулся. Совсем я тут адаптировался! Жалкий киловатт электрической мощности воспринимаю как нечто большое. Но, с другой стороны, в этом времени так и есть. Например, наша с Витьком[9] резиденция, достаточно роскошная, получала не более четырехсот ватт. Больше провода просто не пропустили бы!

Кроме того, как ни крути, а в главном местные правы. Цены на электричество в этом времени были высоки. При таком способе я, пока произведу килограмм продукта, сожгу электричества на шесть, а то и на восемь долларов. Да даже если бы все остальное было бесплатно, выручка никогда не окупила бы затрат.

Поэтому я с некоторым сожалением отложил этот «выставочный» процесс и продолжил прорабатывать другие, более грязные, но зато существенно более производительные и дешевые.

К счастью, я, кажется, нашел способ отказаться от самого грязного этапа — от синтеза карбида кальция. Нет, проделал-то я его дважды, вдоволь извозюкавшись в угольной пыли и молотом известняке, неизбежных спутниках этого процесса. А потом просто купил через Карена целых полтора пуда. Такому заказу никто не удивился, карбидные лампы были весьма распространены.

Крит, Ханья, 18 октября 1896, воскресенье

Воскресенье у Рабиновича тоже началось совсем не так, как было запланировано. Гольдберг вместо беседы о делах сказал, что с ним, Рабиновичем, давно рвется пообщаться местный купец по фамилии Дукакис. Причем откладывать это более не стоит, потому что Дукакис еще в пятницу, узнав, что Рабинович прибыл, начал, как акула вокруг добычи, кружить вокруг дома Яна. И никак не хотел понять, что шаббат есть шаббат, и, пока он не кончится, еврею нельзя никак заниматься делами. А ему, Яну Гольдбергу, с клиентами ссориться неохота, так что он просит партнера сначала уделить внимание критянину, а уж потом перейти к разговору о делах. Потом пригласил этого Дукакиса, представил их друг другу и сразу же убежал. Даже и не подумал остаться и принять участие в беседе. Совсем мозги от этой своей Сарочки потерял. Хотя нет, не совсем, приличия соблюдает, со свадьбой до годовщины смерти прежней жены не спешит. Но это и все, на что его хватило. А в остальном... Поселил ее у себя в доме, каждую свободную минутку к ней бежит... Это могло стать серьезным препятствием планам Рабиновича. Впрочем, об этом позже, сейчас надо побыстрее отделаться от этого Дукакиса.

Однако едва Дукакис покончил с цветастыми вступлениями и перешел к делу, стало ясно, что отделываться от него не надо. А заодно начал проясняться источник странных векселей, выданных непонятными и никому не известными критскими греками, с которыми ему, Рабиновичу, и предложили поработать. Кто предложил? Ну, как кто? Люди предложили. Простые такие, обыкновенные люди. Но не любые, а те, к просьбам которых принято прислушиваться. Вон, дедушка Моше однажды попытался с властями поспорить, так потом на всю жизнь зарекся. Так и тут, не стоит с ними спорить. И что с того, я вас спрашиваю, что люди эти не носят голубого мундира[10] и официально не имеют никаких постов? Все равно умному человеку понятно, чем они занимаются. И куда девается то оружие, которое через них проходит. Да, это-то понятно. Как понятно и то, что не ради денег указанные господа оружие поставляют. Интересы государства, только т-с-с-с!

А теперь, оказывается, что частичную оплату векселями берут не только те контрабандисты, которые на этих господ работают, но и простые, так сказать, «честные» контрабандисты. Впрочем, если схема Рабиновича заработает, то эти векселя, которые многие считают пустой бумажкой, обретут ценность. Так что никак нельзя отказывать Дукакису во встрече. Напротив, Рабинович его обнадежил, что он, а значит и компаньон его, Ян Гольдберг, такие векселя совершенно точно готов брать. С дисконтом, разумеется, но готов.

Нет, а что? Свою копеечку поднять с пола надо уметь. Вот те самые господа, к примеру, хоть «деньги для них и не главное», все же поинтересовались у «Полтора жида», не готов ли он взять векселя за половину номинала. Это ведь говорить, что деньги — не главное, просто, а отказаться от них — труднее. И он, Рабинович, лучше большинства людей это понимал. Видел, и не раз, на что люди за ради денег идут.

Так что он, конечно, насчет половины цены этим господам отказал, а вот про четверть или треть — обещал подумать. Поторговавшись, сошлись на сорока процентах. Причем чохом. То есть выкупает он у них по этой цене все векселя, не глядя на надежность векселедателя. И потом уж сам разбирается, как свои деньги с векселедателя получить. Где-то выиграет, а где-то и проиграет... Ну так за риск и дисконт такой большой.

С Дукакисом же такого финта не получилось. Договорились, что векселя Рабинович и Гольдберг станут брать по шестьдесят процентов от номинала, но только, если выписывать их станут старосты деревень. Впрочем, если расчеты Переса верны, то он и тут неплохо заработает!

Вот только... Присутствие этой самой Сарочки ломало все планы. Свои деньги в схему Рабинович вкладывать решительно не хотел, а чужие ему дадут только в том случае, если Гольдберг станет ему не просто компаньон, а родственник.

Крит, Ханья, 21 октября 1896, среда

Люди по своей природе недоверчивы к чужим. И это правильно, иначе не выжить. Доверять надо с большим разбором, иначе мигом лишишься денег, имущества, свободы, а возможно — и жизни. Но, с другой стороны, ничего нового не создашь, не доверившись чужаку в той или иной степени. Семья, спортивная команда, научный коллектив — все это начинается с того, что кто-то и в чем-то решает довериться малознакомым людям и делает шаг навстречу. В бизнесе же умение договариваться ценится особо. Поэтому деловые люди лучше многих других владеют приемами установления контактов. Тут ведь хитростей особых нет. Узнай о человеке, каков он, что его раздражает, а что — нравится, и проведи с ним некоторое время за совместным, не раздражающим занятием, например, за обедом. И лучше всего, чтобы на обед подавали то, что этот конкретный человек любит.

Перес Рабинович не пожалел времени, и многое узнал о том человеке, которого пригласил на обед. Поэтому и угощение выбрал соответствующее. Пилав с бараниной им готовил настоящий мастер своего дела, наверное, лучший на всем Крите.

За едой мужчины вели обычные, ни к чему не обязывающие разговоры и присматривались друг к другу. Наконец, когда с пловом было покончено, и они перешли к чаю, его сотрапезник, юзбаши местной Патриотической Сотни, сыто отдуваясь, сказал:

— Благодарю вас за прекрасный обед, уважаемый. А еще больше благодарю за интересные истории, которыми вы его приправили. Клянусь, они весьма забавны и поучительны. Однако я солдат, человек прямой, и скажу тоже без хитростей. Я не думаю, что столь занятой яхуди[11] поплыл за три моря только ради того, чтобы накормить меня обедом. Вам что-то нужно от меня, и я теряюсь в догадках, что именно? Говорите прямо, не стесняйтесь!

«Ага, так я тебе и сказал прямо, не стесняясь!» — усмехнулся про себя «Полтора жида». — «А ты, милый, человек вспыльчивый, обидишься, достанешь из ножен свою чудесную саблю, да тут же меня ей и напластаешь. И ничего тебе за это не будет. Нет, тут надо тоньше!»

— Понимаете, уважаемый, я человек небогатый... Кручусь, стараюсь, но своих денег у меня мало... Приходится крутиться: тут в долг возьмешь, там в рост разместишь, вот на разницу и живу...

«Презренный ростовщик!» — тут же прочел в глазах собеседника Рабинович. — «Ну, конечно, чего еще ожидать от иудея!»

«Что ж, одна из слабостей сотника подтвердилась!» — удовлетворенно отметил Перес. — «Человек негибкий, впитавший в себя все запреты ислама[12]!»

Ростовщик же тем временем продолжал «журчать»:

— Но своих денег у меня, повторюсь, мало, и терять их я ни в коем случае не могу. Однако, так случилось, что один из моих партнеров недавно прогорел, не рассчитавшись с долгами. Нам, его кредиторам, досталось его имущество.

Юзбаши всем видом показал, что он, конечно, сочувствует горю столь достойного человека, но все еще не понимает, причем тут он.

— И тут, к своему ужасу, я выяснил, что мой партнер по делам, казавшийся столь осторожным и рассудительным, буквально сошел с ума! Он зачем-то скупал векселя критских греков. А вы, уважаемый господин Мехмет-оглы, знаете, наверное, что критские греки доверия не заслуживают и в мирное время, за ними глаз да глаз, иначе обманут!

Сотник при этих словах энергично кивнул, подтверждая тем самым и вторую свою слабость — нелюбовь к аборигенам, доходящую до презрения.

— Вот видите? А что же они сделают сейчас, во времена, когда многие из них втайне поддерживают мятеж против законной власти? Разве есть шанс стребовать с них хоть что-то?

Карабарс, нахмурясь, кивнул.

«Вот и третья твоя слабость, дружок!» — улыбнулся про себя «Полтора жида». — «Ты любишь воображать себя опорой законности, хотя на самом деле, всего лишь любишь власть и не любишь аборигенов! А поскольку ты, кроме этого, еще очень нуждаешься в деньгах, на этих слабостях мы и сыграем!»

— К счастью, срок уплаты по этим векселям еще не скоро, — размеренно продолжил ростовщик, — по одним полгода, по другим и вообще год. И, когда я узнал, что в Ханье возникла надежная опора порядка в лице вашем, господин Мехмет-оглы, и вашей Сотни, ликованию моему не было предела!

С этими словами «Полтора жида» изобразил широкую улыбку.

— Уж вы-то, я уверен, сможете призвать этих негодяев к порядку и заставить расплатиться! А я, разумеется, оплатил бы расходы.

Карабарс немного обдумал сказанное, и уточнил:

— Но ведь сейчас, если я вас правильно понял, срок оплаты еще не наступил? Как же я могу требовать с них, чтобы они расплатились с вами сейчас? Это будет нарушением закона!

— Ни в коем случае! Ни в коем случае, повторю, я не говорю о нарушении закона, что вы! — живо отозвался Рабинович, и тут же немного польстил, — Я знаю, что вы — верный страж закона и порядка в этом городе! Я говорю не о востребовании сейчас, а лишь о том, чтобы вы выступили авалистом по этим векселям. Ваша блистательная репутация дошла и до России, так что кредиторы вполне согласятся ждать и полгода, и год, уверенные, что теперь-то с ними расплатятся сполна!

— Авалистом? — недоуменно переспросил сотник. — А кто это?

— Это тот, кто ставит свою отметку вот в этой части векселя. Вот тут, посмотрите! — размеренно рокотал Рабинович, одновременно ткнув в лицевую часть векселя. — Отметка называется «аваль». И тот человек, или организация, который ее ставит, гарантирует, что тот, кто выписал вексель, расплатится по нему полностью и в срок. Иначе авалист расплатится за должника. Ну, а потом взыщет эти деньги с лица, выписавшего вексель. Дело в том, что авалист, как правило, пользуется куда большим доверием на рынке. И имеет влияние, достаточное, чтобы проследить, что должник не будет уклоняться от оплаты.

Рабинович помолчал и вкрадчиво добавил:

— И вот за эту гарантию авалисту всегда платят за его отметку. Сразу, как только он ее проставил. Два процента, как правило. А поскольку авалист обычно пользуется уважением, то должники, как правило, платят. Так что эти деньги платят, фактически, не за то, что авалист делает, а за то, что ему ничего не приходится делать.

— Мне придется! — прервал его Карабарс. — Вы сами, уважаемый, отметили, что у нас на острове мятеж, и многие греки ему сочувствуют. Так что мне придется работать! Десять процентов, и ни одним пара меньше!

— Вы совершенно верно уловили суть, но ведь делать вам придется то, что вы и так должны делать — охранять закон и поддерживать порядок! Три процента!

— За этим идите к полиции! А наша задача — борьба с мятежниками и сепаратистами! Семь!

«Ага, к полиции!» — ехидно подумал «Полтора жида». — «А то я не с них начал. Увы, этот Дениз-оглы слишком осторожен! И делишки по выбиванию долгов числит „сомнительными“. А если и станет выбивать, то лишь по закону, то есть очень медленно. И авалистом он стать не рискнет... Нет уж, ты — основная кандидатура!»

Но вслух он сказал совсем другое:

— Увы, но судя по тому, что я слышал, полиция тут порой покрывает даже явных смутьянов. Так что ожидать от них помощи нельзя! Четыре!

— Это вы верно отметили. На полицию надежды нет. И я бы согласился работать даже за один процент. Но ведь вы сами сказали, уважаемый, что если должник не расплатится, то авалист платит за него. А вдруг кого-то из ваших должников убьют? Или он за срок, оставшийся до уплаты, обнищает? Платить ведь, как честному человеку, придется мне, верно? Так что шесть!

— Я уверен, что такой не только доблестный, но и умный человек, как вы, найдет, что взыскать даже с нищего и мертвого! — впервые за весь разговор показал зубы Рабинович. И весь его вид намекал: «Да, я знаю о твоих делишках. И знаю, кому ты сплавлял реквизированное имущество, и даже каким торговцам ты продал так таинственно „исчезнувших“ домашних Попандопуло. Да и не только их. Людей, братец, и их имущество всегда можно продать, если знать кому. А ты знаешь. И не просто знаешь, а продаешь. Так что мы оба можем быть уверены, что долг ты взыщешь, да еще и с лихвой!»

— Ладно! — уловив намек, оборвал торг Карабарс. — Пять процентов! Только для вас, такого приятного собеседника.

***

Получив на векселя аваль командира местной Сотни, Рабинович тут же пошел к тем самым загадочным «партнерам» свежеиспечённого авалиста и продал им векселя по семьдесят пять — восемьдесят процентов (в зависимости от срока погашения). А почему бы и нет? Эти люди знали, что юзбаши и его Сотня заставят расплатиться по векселям в срок и в полном размере. Заставит всех, даже нищих и мертвых. А деньги, как известно, никогда не бывают лишними.

Сам же «Полтора жида» был доволен. С учетом расходов, премия этого прохиндея составляла, в среднем, около двадцати процентов от номинала векселя. Или до половины от начальных вложений. Нет, решительно, такую выгодную схему терять нельзя! Но, чтобы эти люди продолжали брать векселя с его авалем, был нужен кто-то, кто, во-первых, эти самые векселя будет принимать у Дукакиса и его «коллег по бизнесу», во-вторых, будет проверять, действительно ли вексель подписан старостой деревни, а не каким-то проходимцем, ну и, в-третьих, поскольку российские «партнеры» соглашались работать только с самим Рабиновичем или его родней, будет Рабиновичу родственником.

Нет, решительно, надо заставить Гольдберга жениться на Софочке. Он не может и не должен ради какой-то там эфемерной «любви» жертвовать интересами дела. А Сарочку, если хочет, пусть содержит как любовницу!

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«...Постепенно нога проходила. И я договорился с Кареном, что в следующую субботу, предпоследнюю субботу октября, он проводит меня до синагоги и поможет поискать сестрёнку Розы. Он же, в свою очередь, настоял, чтобы я захватил оружие, так как в городе неспокойно. Пришлось обещать. И не просто обещать. Оба справленных мной костюма были совершенно непригодны для ношения револьверов. Поэтому я выпросил у Анны Валерьевны куртку, оставшуюся от моего предшественника, и, потратив на это вечерок, переделал карманы в карманы-кобуры[13]. Оба револьвера и так были полностью заряжены, но вдобавок к этому я рассыпал по карманам запас из двух десятков патронов. К этому времени я уже прочно усвоил, что патронов много не бывает, только очень мало, мало и «все равно мало, но больше не впихнешь». Кроме того, поскольку время стояло тревожное, я на всякий случай взял с собой полный дневник с лабораторными записями и комплект документов, приготовленный для меня начальником полиции.

До дома Данелянов, расположенного на самой окраине Ханьи (удобно как для контрабандистов, так и для заговорщиков, оценил я), я добрался самостоятельно. А вот до синагоги меня уже проводил Карен. Как и предупреждал Тед Джонсон, найти Сарочку было совсем несложно. Молоденькая симпатичная еврейка, до удивления напоминавшая жену самого Теда в молодости. Впрочем, что тут удивляться, сёстры же!

Вот только проку от этого не было. Девушка наотрез отказалась покидать Ханью, и повторила, что скоро выйдет замуж. После чего подхватила под руку своего спутника, молодого человека лет тридцати, и скрылась за воротами ближайшего к синагоге дома.

Кстати, как сказал Карен, дом этот принадлежал Яну Гольдбергу, одному из самых богатых менял Ханьи. Он и был тем самым спутником Сары. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы вычислить, кто жених. Впрочем, поскольку просьбу Теда я выполнил, сестру его Розочки нашел и убедился, что уезжать она не хочет, мне оставалось только вздохнуть с облегчением, откланяться и отправиться обратно в усадьбу Анны Валерьевны..."

Крит, Ханья, 24 октября 1896, суббота

Карабарс был вовсе не так наивен, как представлял себе Рабинович. Нет, он, разумеется, как и положено правоверному, не занимался ростовщичеством. И держался подальше от векселей. Но что такое аваль, как и любой житель Крита, занимавшийся в прошлом торговлей и контрабандой, знал. Пусть и в общих чертах. Но иногда бывает так выгодно представить себя невинной овечкой, обманутой хитрым прохиндеем.

Сейчас же правда заключалась в том, что ему действительно были нужны деньги. Именно ему самому, а не Сотне. Причем так, чтобы ребята из Сотни ничего о том, что деньги у него появились, не узнали. А то, что выданные авали на векселя потом, скорее всего, придется «отрабатывать», юзбаши не пугало. Напротив, в мутной водичке «наведения порядка» он рассчитывал получить при расчетах дополнительный куш. Ведь его «партнеры» имеют связи в верхах Империи османов. И, наверняка, сумеют прикрыть его. Так же, как прикрыли и в момент создания Сотни, и при последующих операциях.

А вот деньги, почти две тысячи лир, так неожиданно упавшие ему в руки, сотник посчитал просто подарком судьбы. Война вообще хорошее время для некоторых видов бизнеса, а для бизнеса, не совсем одобряемого законом — и вовсе золотая пора! Сотник оценил выгодность бизнеса «своих партнеров». И давно хотел заняться тем же самым. Нет, о равной конкуренции он не помышлял, но хотел хоть «ручеек» отвести от текущей к ним «золотой реки». При этом противозаконность его не смущала. Вернее, он ее не видел. Сейчас он был здесь высшим законом, его олицетворением. Он и его Сотня! А он считал, что древние правила османов, позволяющие обращать побежденных на войне в рабство, справедливы! Куда справедливее той бумажки, что утвердил несколько десятков лет назад султан, пытаясь не слишком раздражать своих европейских партнеров по торговле и политике.

Нет, ни противозаконности, ни аморальности в своих планах Арслан не видел ни крупицы. Его останавливала опаска, да нет, даже не опаска, а твердая уверенность, что его «партнеры» не потерпят конкурента. Поэтому его участие в схеме должно было быть тайным. Встретил кого-то, передал партию «живого товара», и снова занялся делами Сотни. А торгует пусть партнер. Такого партнера, готового рискнуть головой ради бешеной прибыли, Арслан давно присмотрел. Разумеется, среди евреев. А где ж еще? Работорговлю в Империи османов издавна держало именно это племя. И осторожно с ним переговорил. Схема представлялась Арслану крайне простой. У него есть товар, партнер находит каналы сбыта, прибыль делят пополам... Но оказалось, что все куда хитрее И, чтобы получить деньги, их сначала надо потратить. На взятки, на содержание «живого товара» во время пути, на транспортировку, кормежку, охрану... Нет, вложения были не так уж и велики, но проблема была в том, что потребной для начала бизнеса суммы не было ни у одного из партнеров. Теперь же эта проблема была решена. И сотник уже заранее пускал слюну, представляя размер грядущего барыша.

Но, поскольку оба партнера были заинтересованы в том, чтобы их связь оказалась не раскрыта как можно дольше, встретиться договорились за городом, подальше. И обязательно в субботу. Обсудить надо было многое, так что Карабарс отвел на беседу весь субботний день, целиком.

«И никаких подозрений! Ведь всем известно, что в субботу евреи не ведут никаких дел!» — зло усмехнулся про себя Карабарс.

***

Янычар не привык терять времени, поэтому, хоть вся Сотня постаралась воспользоваться отсутствием начальства, и занималась в эту субботу своими делами или просто расслаблялась, как могла, он погнал своих молодых бойцов учиться.

Но даже его немалому запасу сил существовал предел, и потому, когда они возвращались в казарму, чавуш мечтал о том же, о чем и его бойцы — напиться водички, умыться да сытно, вволю перекусить. А там и вздремнуть пару часиков, прогоняя накопившуюся усталость. Но, видно, не судьба. На самой окраине города их встретил Чернильница. Подбежал к ним, и визгливым, срывающимся от долгого бега голосом прокричал:

— Янычар! Он — в городе! Тот русский... Я его сам видел, возле синагоги... Стоял и с девчонкой какой-то разговаривал. А сейчас обратно в усадьбу идет. Задержать бы его, а? Жаль, сотника нет... Ну, я к тебе и рванул, офицеры-то не в курсе... А его точно стоит задержать!..

Янычар замел, оценивая ситуацию, а потом довольно, по-волчьи, осклабился. Молодые бойцы, разглядевшие выражение его лица, невольно попятились. Нет, верно его прозвали. Настоящий янычар и есть. Матерый, битый волчара. Жестокий, жёсткий.

— Молодец! Это ты верно сообразил! Ну что ж... Говоришь, он этой дорогой идет? Ну и хорошо!

Янычар быстро отобрал семерых бойцов, успевших хоть как-то понюхать пороху, а остальных велел Чернильнице отвести в казарму.

— И не вздумайте там болтать! Узнаю, что кто языком трепет, этот самый язык с корнем вырву! — пригрозил он.

А потом повернулся и погнал свой неполный десяток оборудовать засаду. Нет, в том, что восемь вооруженных бойцов легко повяжут одного прихрамывающего и невооруженного мятежника, Янычар не сомневался. Но место надо было выбрать такое, чтобы тот убежать не мог. И чтобы свидетелей не оказалось. Да еще так, чтобы русский точно прошел через это место. Тропинок-то хватало.

В итоге чавуш разбил своих бойцов на две тройки, засевших в кустах по обе стороны дороги, и выставил по одному бойцу в наблюдение впереди и сзади. Если по дороге кто пойдет, кроме русского, они, по ситуации, либо задержат ненадолго, либо сигнал подадут.

***

Я шел, не торопясь, и любовался окрестностями. Все же есть что-то такое в сочетании «горы и море», что заставляет любоваться им даже совершенно не склонного к сантиментам человека. Кроме того, спешить мне было некуда. К занятиям можно было готовиться завтра, основные молитвы я уже разучил, в прошлое воскресенье даже прошел исповедь и причастие, хоть слова для исповеди и пришлось подбирать тщательно. Кроме того, я отыскал Теду и Розе их драгоценную Сарочку, так что теперь можно никуда не спешить и поберечь ногу, снова начавшую побаливать.

— Стоять! — вдруг раздался окрик справа. Хорошо, что я все же начал учить турецкий, иначе и не понял бы.

— Ни с места! — раздалось и слева.

Я огляделся. Для патруля место было не очень подходящее. Да и не походило это на патруль. Место глухое, потаенное, что захотят, то со мной и сделают. Памятная же рожа их старшего и вовсе не оставила сомнений, что ничего хорошего от этой встречи меня не ждет.

Следующую фразу я не понял, она была для меня слишком длинной и быстрой. Но — что ж тут понимать? Подойти требуют, и предостерегают от «глупостей». Я осторожно, стараясь ничем их не встревожить, приблизился, одновременно с бешеным темпом прокачивая ситуацию. А ситуация, похоже, дерьмовая. Они тут, судя по поведению старшего, ждали именно меня. Но зачем? Я же не скрывался. Меня сегодня видели в городе. А в усадьбе меня можно было найти вообще в любое время. Но нет, не искали. Ждали тут, где факта их «беседы» со мной никто не заметит. А это может означать только одно: ничего хорошего от этой «беседы» меня не ждет. Впрочем, как они могут «беседовать», я наслушался. И в этом времени, и там, у себя, в «лихие девяностые»... Так что, если я ничего не предприму, впереди меня ждала только пытка да мучительная смерть.

Вот только расклад для боя не лучший. Нога снова разболелась, точность моей стрельбы от долгого перерыва в тренировках снизилась, так что стрелять придется в корпус, а не «отключать конечности»...

«А ведь просто поранить их и убежать не годится!» — с сухостью во рту внезапно сообразил я. — «Эти ведь не сами по себе бандиты! Они из местной Патриотической Сотни. И пусть их начальство в прошлый раз встало на нашу сторону, но теперь, если я их постреляю, даже без трупов, мне точно хана. А сбежать с острова я просто не успею. Скорость не та, да и судна подходящего нет. Нет, только валить. Всех и наглухо. Тогда, возможно, тревогу поднимут не скоро, и сбежать удастся. Впрочем, сейчас не до этого. Сначала надо пережить этот бой!»

Ну что же... Пришла пора вспомнить уроки Генри Хамбла. ВСЕ его уроки.

***

Янычар внимательно наблюдал, как этот русский ковыляет к ним. И затвор передернул, и солдатам приказал. Долгая служба приучила его, что лучше ожидать неприятностей даже от гражданской «овцы», и тогда неприятные неожиданности обойдут тебя стороной.

Русский же подошел шага на четыре, и вдруг... Глаза у него закатились, он издал невнятный полувсхлип-полустон и осел на землю. Через мгновение тело его выгнулось дугой и забилось в припадке падучей.

— Ыыы... — мычало это отродье шайтана. — Ыыы...

Бойцы растерянно поглядывали на Янычара. И вот ЭТО им придется сейчас волочь? Может, лучше оставить его от греха? Или пристрелить, да и пойти подальше?

Янычар хотел рявкнуть на бойцов, но не успел. От земли прогремел выстрел, и мир для чавуша померк.

***

Генри немало времени потратил, обучая меня искусству селекции целей. «Первыми надо вырубать самых опасных!» — наставлял он. Именно поэтому, расслабив турок отработанной, по его же советам, клоунадой[14], первый выстрел я сделал их командиру в сердце. Расстояние было всего шагов пять, с такой дистанции я не промахивался даже в самом начале занятий.

«Начал стрелять, не тормози!» — учил меня Генри, и я не тормозил. Перекат, руку с оружием достаем из левого кармана, выпрямиться и еще пара выстрелов. Так, ближайшие готовы. Обоим пуля в лоб. Теперь отпрыгнуть вправо и извлечь револьвер из правого кармана. Хм, а может и зря... С двух рук даже Генри стреляет не всегда точно, а эти уроды, хоть и подошли поближе во время моей клоунады, но до них метров десять-двенадцать.

Хотя нет, не зря. Патроны у них уже досланы, вот и винтовки вскидывают, так что сейчас главное их упредить. Так, пять выстрелов в быстром темпе с обеих рук. Работать в корпус! И движемся, движемся!!! Для меня сейчас только в движении вся надежда!

Ага, перекат и еще по выстрелу с каждой руки в корпус. Все, левый револьвер можно бросать, он пустой. А в правом еще один патрончик остался.... Впрочем, и противник на ногах остался только один. Так, снова отпрыгнуть, подпереть правую руку левой и, взмолившись про себя Всевышнему, последний выстрел. Попал. Эх, везет же дуракам, попал. И зачем, спрашивается, в лоб целился? Надо было в центр корпуса, тогда бы точно не промазал. А так, считай, везение.

Я присел на ближайший камень и стал торопливо рыться в карманах. В такой ситуации первым делом надо перезарядиться, а то мало ли кто еще набежит. Нет, не успел... Вон, бежит боец, орет что-то, винтовкой размахивает. Ну что ж... Я подобрал винтовку, вскинул ее и выстрелил. Промах! Ну а чего вы хотели? Оружие незнакомое, а до противника метров тридцать... Хотя нет... Пробежав пару шагов солдатик как-то тихо лег. Я торопливо продолжил заряжать револьверы. Ага, все, последний, десятый патрон на месте. Что ж, теперь, как это ни противно, «контроль». Мне нельзя допустить, чтобы они дали показания. Так, готов, готов, готов... Этот тоже готов... Нет, Генри мог бы мной гордиться: раненных оказалось только двое, причем одного из них я «уработал» из винтовки, а это не считается. На винтовку он меня не тренировал. Осуществить контроль оказалось непросто. Все же меня слишком долго учили, что нехорошо поднимать руку на беззащитного человека. Но я понимал, что поддавшись сейчас чувству жалости, я подвергну опасности всех, кто меня здесь тепло принял: Анну Валерьевну, приют, начальника полиции, возможно, даже Дукакиса и Карена. Так что я просто собрался и дважды нажал курок.

Так... теперь снова перезарядиться и... Ну да, к Карену. От его дома я отошел всего метров на четыреста-пятьсот, а вот до приюта еще верных километра четыре, а то и пять. Если идти к приюту, то, пока я дохромаю, не только тревогу успеют поднять, но и меня обгонят. А Карен сможет снова предупредить начальника полиции, и тот прикроет Анну Валерьевну. Опять же, если я верно угадал насчет занятий господина Данеляна, ему не составит труда помочь мне спрятаться, а потом и покинуть остров.

Поэтому я быстренько перетащил трупы в ближайшие кусты, побросал туда же винтовки (глядишь, и задержит начало расследования... По крайней мере, случайные прохожие тревогу не поднимут) и похромал обратно к окраине Ханьи.

***

Ахмет из-за куста осторожно наблюдал за хромающим мимо русским. Пальба, начавшаяся некоторое время назад, сильно удивила его. Кому там стрелять-то? Ребят шестеро, руководит ими сам Янычар, а это такой волк, что любого и в одиночку одолеет... Поэтому стрелять было решительно некому. Но бежать на подмогу он не спешил. Чавуш Янычар поставил его здесь, и спросит, если он оставит свой пост. Спросит так, что пожалеешь. К тому же, стрельба скоро стихла. Когда через некоторое время опять загремели выстрелы Ахмет, на всякий случай, спрятался за куст. Если противник так силен, что с ним не смогла быстро справиться пятерка бойцов под командованием самого Янычара, глупо торчать тут, как мишень. Впрочем, стрельба снова быстро стихла. А потом раздались еще два выстрела. Тихие, не винтовочные, из пистолета, это даже Ахмет понимал.

Когда же через некоторое время со стороны засады появился, сильно прихрамывая, этот русский, боец Сотни и вовсе замер в испуге. Нет уж, с таким противником он связываться не станет. Такой даже на звяканье винтовки может успеть выстрелить первым. Так что турок сидел неподвижно и молился, стараясь дышать потише, пока этот русский, явный подручный самого шайтана, не скрылся за поворотом. И лишь после этого он побежал к месту засады. Обнаружив неподалеку семь трупов, он почувствовал приступ рвоты. А очистив желудок, собрался и обходными путями побежал в казарму. Надо срочно поднимать тревогу! Сотня убийства своих не прощает! Они отомстят этому русскому и остальным гяурам, прикрывавшим его! Отомстят так, что даже аду станет жарко!

***

— Так, Юра-джан, наследил ты, похоже. На улицах полно патрулей, в окрестностях города тоже. Могут и ко мне с обыском прийти. Так что, давай, мы тебя получше спрячем. А потом я к начальнику полиции сбегаю, постараюсь предупредить. А уж он знает, как не дать этим головорезам слишком безобразничать.

С этими словами Карен повел меня в тайник. Вернее не тайник, а целую систему тайников и потайных выходов, оборудованную в подвалах этого дома.

— Послушай, Карен, а зачем ты это делаешь? Почему прячешь? Опасно же это!

Карен задумчиво поглядел на меня, как бы решая, стоит ли мне довериться, а потом ответил:

— Я, Юра, сюда с озера Ван приехал. У вас в России эти места турецкой Арменией называют. Давно приехал. Дом этот поставил, рыбу ловил, в лавке торговал. И жил себе спокойно. Случалось, меня в контрабанде подозревали. Но никто не думал, что армянин может быть членом греческого подполья. А я прятал у себя нелегалов с материка, оружие, листовки... В доме для этого, как видишь, несколько тайников сделал... Вот пойдем, я говорить буду, да заодно и покажу... А в мае этого года восстания начались. Подпольный комитет действовать решил, подбил народ на турецких солдат напасть. Оружие раздали, боеприпасы... Но из греков тут не солдаты жили, а так, рыбаки простые... Заходи сюда, смотри... Видишь, жму сюда. И кусок стены отходит. Фальшивая она. А там — тайник. Из него и в подвал ход есть, и на задний двор... Ладно, по лестнице спускаться не станем, крутая она, а у тебя нога болит, пошли через двор пройдем...

И мы пошли через двор.

— Так вот, турки от нас тогда отбились. И начали мстить. Резня была страшная. Греков резали, да... Евреев тоже немного прихватили, этих всегда режут, при любой сумятице... Могли и за армян взяться... Так что я в этот момент всю семью в Грецию и отослал. А сам здесь остался.

Мы вошли в подвал.

— Подожди немного, Юра-джан, пока глаза привыкнут... так вот, семью отослал, а сам — остался. Эта земля для меня, Юра, уже своя, я в нее много пота пролил, я в нее можно сказать сердце вложил...

Я вдруг понял, что Карен какое-то время говорит не для меня. Нет, обращается он ко мне, вот только адресует речи кому-то другому. Себе самому? Еще кому-то? Не знаю. Впрочем, моя задумчивость не ускользнула от Карена, и он снова обратился ко мне:

— Пошли, дорогой, пара шагов осталась... Смотри, вот тут жму, там тяну, и стена тоже отходит... Тут тайники у многих есть, но у меня — один из самых хитрых... Да... К тому же, дела у меня тут, связи... И товарищей не мог бросить. И землю оставить не мог. Семью отослал, а сам остался. И воевать стал. Принимал людей из «Этерии», оружие возил... А чтобы вопросов не было, прикидывался контрабандистом. Опять же, если за оружие деньги брать, потом имеешь, на что новое покупать. И, как ни странно, меньше вероятность попасться... На контрабандиста тут даже турки не всегда властям донесут, профессия почтенная, древняя... Ладно, проходи, смотри.

Этот тайник, в который мы вошли из подвала, был куда основательнее. Откуда-то сверху, от самой крыши двухэтажного дома Карена поступал солнечный свет. Так что совсем темно не было. Да и вентиляция явно была в порядке. Вот только с температурой было не очень. Холодно под землей...

— Понятное дело, добровольцев хватало. Греки были, они из армии в Этерию перешли. Им хорошо, они открыто ходят, вид у них, как у местных, язык они знают, а сами местные их туркам не выдадут... А вот тебе придется тут, в подполье пока прятаться. Или в горы уйти. Это тоже можно...

Наверное, несмотря на то, что в тайнике было не очень светло, лицо отразило мои чувства, потому что Карен перебил себя:

— Что, Юра-джан, не любишь войну?

— Не люблю, Карен, — ответил я честно и серьезно. — Война, она души уродует. Я еще ребенком был, когда моя семья от войны убежала, но место, где я вырос, которое любил, стало чужим. Моего отца искалечили за то, что он просто нес в те края прогресс. Нам пришлось бежать, бросая все. Так что, Карен, я не люблю войну.

Карен помолчал. Пожевал губами. И продолжил еле слышно:

— Так ведь и я не люблю, Юра. И мне тоже пришлось все бросить и бежать. Но я свое место нашел. Вложил сюда душу, вложил труд, и — нашел. Своей, Юра, земля может стать. Но — не любая. Каждому свое подходит...

Мы помолчали, потом он повернулся, и жестом поманил за собой. На какое-то время любые слова стали лживы.

Коридор оказался неожиданно длинным, с поворотами. Впрочем, света от лампы вполне хватало, так что проблем у нас не возникало.

Так же молча Карен открыл очередной тайный ход, и мы снова оказались в подвале.

— Это подвал флигеля, — нарушил он молчание. Здание отдельное от дома, да еще за сараем. На окраине города. Так что, Юра, иногда сможешь выйти погулять. Ночью. А днем, извини, нет! Приметен ты слишком!

— Ну, все, Юра, пора мне к начальнику полиции бежать. А ты пока в подвале посиди.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«... Нам не повезло, просто не повезло. Для начала, моя нога так разболелась, что до дома Карена я добирался добрых полчаса. Во-вторых, как выяснилось потом, один из участников засады затаился и выжил. Так что тревога поднялась даже почти моментально, патрули наводнили улицы и окрестности города всего через несколько минут после того, как я вошел в дом Карена. Ну, а в-третьих, и это главное, в казармах сотни в этот момент не было Карабарса. А раз не было его, то и все остальные офицеры тоже разбрелись по разным местам для «активного отдыха».

Так что командовали Сотней в этот момент чавуши. Они «тряхнули» Чернильницу, расспросили, что за человека он заметил, и тот торопливо выложил им все, что знал. Нет, может, в нормальной части и после этого младшие командиры ограничились бы выставлением постов. Но это ж были иррегуляры, привыкшие больше «разбираться» с безоружным населением, устраивать погромы, самосуды и вешать... А Янычара, самого боевого чавуша Сотни, они очень уважали. Поэтому, услышав, что его убил русский, которого приютила у себя в усадьбе госпожа Беляева, а покрывал начальник полиции, они, ничтоже сумняшеся, арестовали начальника полиции и заперли его у себя в подвале, предварительно крепко побив во время «допроса». Кое-кто из горячих голов даже предлагал его вздернуть, но их быстро остудили. Мол, вешать рано, сотник, как вернется, захочет еще допросить «предателя».

К сожалению, на этом «блюстители закона и порядка», не зная, кому еще отомстить (меня-то не было), не остыли, а только еще пуще расходились. Когда накал страстей достиг пика, они собрали толпу и отправились громить усадьбу Анны Валерьевны.

Я там не был, и описывать, что происходило, не могу. Но, похоже, что кто-то из мужчин выстрелил пару раз, надеясь остудить погромщиков. Те же еще больше озверели. В живых не оставили никого. Вообще никого. Кого забили, кого мучали до смерти, а ту часть обитателей усадьбы, которая заперлась и выстрелами не подпускала к себе, просто сожгли заживо.

Когда я услышал об этом, я выл целый вечер, просто выл и винил во всем себя. Потом рвался мстить, чуть не подрался с Кареном. Потом тупо накачался узо[15] и провалился в черноту..."

******************************************************************************************************

Сноски и примечания к главе 2:

[1] По инициативе «Критского комитета», созданного христианами, 18 мая 1896 года в округе Вамос были окружены около полутора тысяч турецких солдат и блокированы в казармах. Только чудом туркам удалось спасти большую часть гарнизона. В ответ в мае же была устроена резня греческого населения

[2] Mülâzımı evvel (читается как Мюлязымы̒ эвве̒ль. Использовалось в то время, сейчас не используется.) — старший лейтенант

[3] Çavuş (Чаву̒ш) — старшина

[4] Ажио — финансовый термин, означающий прибавочную стоимость или излишек, который в некоторых случаях платят за монету, денежные знаки или государственные облигации сверх их номинальной цены

[5] Инквизиция — это «гвоздь от другой стенки», от католической... Но, во-первых, и в православии неумение перекреститься и незнание основных молитв и символа веры вызвало бы недоумение. А во-вторых, Воронцов на тот момент был настолько «не в теме», что даже это путал

[6] Пара — два академических часа, т.е. полтора обычных часа. В вузах принята именно такая продолжительность одного занятия. А поскольку предшественник Воронцова был университетским преподавателем, ему дали учить так, как он привык

[7] Шаббат — седьмой день недели, суббота. В этот день иудеям предписывается воздержаться от всякой работы. Отказ евреев от работы в шаббат является, согласно Пятикнижию, напоминанием о седьмом дне творения и провозглашением Бога творцом мира

[8] Реальная история. Император не стал финансировать греков-беженцев, поднимавших восстание против османов. Но вместо этого уплатил за поставленные ими к его двору три тысячи апельсинов десять тысяч рублей, совершено неимоверную сумму по тем временам. Эти деньги греки разместили в бюджете Одессы в долг под очень выгодный процент

[9] Виктор Суворов — друг Воронцова в США, с которым они вместе снимали апартаменты. Погиб, вытаскивая Юрия из горящего дома. Именно именем Воронцову пришлось назваться на Крите

[10] Голубой мундир носили жандармы

[11] Яхуди (с ударением на второй слог) — (турецк.) еврей

[12] Ислам запрещает мусульманам заниматься ростовщичеством. Поэтому даже банки у них кредитуют клиентов своеобразно, не давая деньги в долг, а, скорее, участвуя в бизнесе, как соинвестор. Сужением же денег под процент в мусульманских странах исстари занимались евреи

[13] Карманы-кобуры были необходимы Воронцову для скрытого ношения оружия. Подробнее о карманах-кобурах см. в книге «Американец»

[14] Подробнее о том, как Генри Хамбл наставлял Воронцова в искусстве ведения огневого контакта можно прочесть в книге «Американец»

[15] Самый популярный в Греции крепкий напиток, около 40 градусов

Глава 3 «И языком поступка говори!»

Крит, Ханья, 26 октября 1896, понедельник

Карабарс не раз проклинал своё невезение! Это ж надо так, стоило ему на денек отлучиться, так именно в этот день русский устроил его сотне настоящее побоище, а потом как под землю канул. Так этого мало, все офицеры, разумеется, отсутствовали, а недоумки-подчиненные не придумали ничего лучше, как разгромить усадьбу одной из самых уважаемых гражданок города, в придачу арестовав и избив начальника полиции.

Разумеется, кади устроил самое жёсткое разбирательство. Спасло только то, что каймакам Паша-заде, не менее уважаемый человек, в этом случае принял сторону Сотни. Ведь семь трупов налицо. И напал этот русский на патруль в глухом месте, что, конечно же, выдавало злой умысел. А начальник полиции его, это исчадье ада, покрывал, и даже допросить не давал.

Так что отбиться от нападок и обвинений удалось. Власти и начальство даже соизволили вынести официальную благодарность за борьбу с мятежниками. Погибшую семерку хоронили как героев, а их имена, как обещал Паша-заде, будут навечно написаны на стенах казармы. Начальника же полиции кади отпустил, но отстранил от службы, приказав, к тому же, не покидать город.

Однако в обстановке неофициальной и кади, и каймакам высказали сотнику много неприятного. И сказали, что им надоело прикрывать его задницу от неприятностей. Так что еще одна такая выходка...

Карабарс же, как и положено у служивых, донес недовольство начальства до подчиненных, причем с существенным усилением. Сотня моталась в маршах и погибала в патрулях.

А он еще раз обдумывал результаты допросов своих подчиненных. Русского надо разыскать и наказать, это даже не вопрос. К нему вели две ниточки: начальник полиции и та еврейка, с которой его видел Чернильница.

Но начальника полиции сейчас трогать себе дороже. Гибель госпожи Беляевой он воспринял нервно, даже у кади порывался на Карабарса с саблей наброситься, еле угомонили. Да и взять его тихо не получится, а шум сейчас сотнику был совсем не нужен. А вот евреечка... Нет, и ее без шума не возьмешь, но кто сказал, что ее арестуют именно ребята его сотни? А если «неизвестные грабители»? Евреев всегда грабят, при чем тут он и его Сотня? А еврейку потом можно и продать, она девчонка симпатичная, за нее дорого дадут... Тройная польза выйдет: и она никому ничего лишнего не расскажет, и деньги за нее хорошие дадут, и он, что ему надо, узнает... Ну и ей польза, поживет еще... Да еще и в достатке поживет, такую красотку только в гарем и продадут... Только вот ребят надо отбирать как можно более толковых, чтобы не наследили. И предупредить их, чтобы грабили бы по-настоящему, но мужиков не убивали, и даже не особо калечили. Жених-то этой Сарочки, оказывается, в городе человек известный, если убьют, лишний шум выйдет...

А его ребятам лишнее поощрение выйдет. У евреев всегда ведь есть чем поживиться.

Крит, Ханья, 27 октября 1896, вторник, вскоре после полуночи

— И все-таки, какая же ты смелая! — восхищенно округлив глаза, прошептала Софочка Саре.

Потом, не дождавшись ответа, приподнялась на кровати, и уже громче продолжила:

— Нет, правда, я бы струсила вот так как ты, отстать от родных и остаться в Ханье одной!

— Так я не одна осталась! — польщено улыбнулась Сарочка. — А с Яном. С моим Янчиком!

При этих ее словах Софочка еле удержалась, чтобы не врезать этой дурре. Нет, ну надо же! Вот почему так? Ей, бедной сироте, выбора за кого идти замуж, не было. За кого «Полтора жида» велит, за того и пойдет, потому как иначе приданого не видать. А кому она нужна — без приданного? Только босяку какому-нибудь. Или шаромыжнику, который в Турцию потом продаст![1]

Нет уж! Пусть бреднями про любовь другие себе голову дурят, а ей, дочке выкреста[2]-лютеранина, за любого приличного жениха держаться надо двумя руками, а не взбрыкивать. Тем более, что она — сирота, и в Одессе — пришлая. Всех достоинств, что у себя в Данциге[3] неплохо немецкий изучила.

Она, пока на Крит плыли, от счастья себя не помнила. Ну как же! В Одессе все знали, если «Полтора жида» возьмется уговаривать — кого хочешь уболтает! Так что Ян, можно сказать, почти что ее жених. И какой завидный жених! Молодой еще, богатый, хорош собой, в Ханье этой его уважают, почти как в Одессе — дядю Переса. Да и дядя, несомненно, при такой свадьбе хорошее приданое даст. Казалось, вот оно — счастье, рукой подать!

И тут на тебе! Появилась эта Сарочка и все испортила! Как же «Её Янчик»! Но ведь, и правда — её. Видела она, как Ян Гольдберг на эту Сарочку смотрит, слышала, как разговаривает. Нет, шансов у нее, у Софы, совершенно точно не осталось. Так что лучше отношения не портить, тем более, что поселили их обеих в одной комнате.

— И все равно! Смелая ты! И счастливая! И я тебе ужас как завидую! — продолжила щебетать Софочка.

Тут снизу раздался какой-то шум и девушки замерли прислушиваясь. Минуты две с низу раздавались непонятные Софе крики на турецком, а потом по лестнице гулко затопали.

— Это погром! — испуганно зашептала Софа. — Погром, я знаю! Прячься скорей!

И быстро спряталась в платяной шкаф. Сарочка, промедлив секунду-другую, юркнула за ней и прикрыла дверцу шкафа изнутри. Буквально через несколько мгновений дверь с треском распахнулась, и в комнату ввалилось несколько мужчин с замотанными лицами.

Девушки испуганно замерли в своем укрытии. Но это не помогло, не прошло и минуты, как их нашли и, преодолев недолгое сопротивление, завернули в одеяла и куда-то поволокли.

Крит, Ханья, 27 октября 1896, вторник

— Что нового слышно в городе, Карен?

— Да ничего, Юра-джан, все по-старому. Начальника полиции кади пожурил, мол, нехорошо преступников покрывать, но ограничился тем, что отстранил от должности. А тот, говорят, очень уж на Карабарса зол был. Ругался на него черными словами, прямо при кади, саблю со стены хватал, зарубить пытался... Верно, очень он Анну Валерьевну любил.

Я помрачнел. А Карен, как бы не заметив этого, бодро продолжал:

— На улицах патрулей по-прежнему полно, в окрестностях тоже. В порту всех досматривают. Так что тебе тут посидеть надо. Что еще? Погром списать не получалось, но власти все перевернули так, будто в усадьбе полно мятежников было, при аресте сопротивлялись, а потом, как увидели, что не справляются, сами себя и подожгли. Так что Сотне официально благодарность выразили, а погибших всех в герои записали...

Я молчал. А что говорить? Такое и у нас, вроде бы в прогрессивном будущем встречалось. А уж тут и вовсе числилось в порядке вещей.

— Яна Гольдберга ночью ограбили. Помнишь, жених твоей Сарочки. Ну, да денег у него в доме мало было, все в конторе хранится. Так грабители ему с досады морду набили, и утащили обеих девушек, что были в доме, и Сарочку, и вторую, родственницу партнера Гольдберга. Гольдберг и партнер его убиваются, награду обещали, если девушек вернут. Или хотя бы укажут, где искать.

Карен все продолжал трещать, старательно не глядя на меня и раскладывая по тарелкам сыр, зелень и помидоры. Мол, с базара принес, перекусить самое время, да винцом запить, а не узо... Он делал все, чтобы вытащить меня из той черной тоски, в которую я впал. Но на меня не смотрел. И потому даже вздрогнул, услышав мой холодный и полный злобы голос:

— Это не грабители, Карен. Он это, Карабарс! Я чую, он! Кто-то ему доложил, что я с Сарочкой говорил, вот он ее и выкрал. Меня он ищет, Карен. Чтобы перед своими бойцами похвалиться, что за своих мстит. Ну, и на репутацию работает.

— Может и ищет... — задумчиво отозвался Карен. — Только ведь не найдет. Сара ведь знает, что ты у Беляевых остановился, а про меня — не в курсе.

Я молчал, не в силах сформулировать ответ. Новые чувства переполняли меня. Но я еще не мог их выразить. Не знал, как объяснить Карену, что после того кошмара, что по моей вине учинили с обитателями приюта, я не могу, просто не в состоянии жить как прежде. Что я не готов радоваться тому, что девушка не знает, где меня искать. И не согласен просто соотнести свои силы и возможности с возможностями Сотни, и, лицемерно вздохнув, отступить.

Я не знал, как это рассказать, но точно знал одно: мои понятия о том, что правильно, а что — нет, что допустимо, а что не очень — сильно изменились. И я просто не смогу жить дальше, если не спасу этих девушек. Но надо было отвечать, и я сказал так, как мог:

— А раз ищет, то надо ему это дать. Так дать, чтобы зубами подавился. Он ведь Сарочку отпустить не может, Карен. Девушек, как считается, грабители похитили. А допрашивать ее, наверняка, он сам будет. Так что не отпустит...

Я помолчал, а потом решительно закончил:

— Я их вытащу, чего бы мне это не стоило! И с Карабарсом посчитаюсь. Иначе просто жить дальше не смогу. Помоги мне, Карен!

Теперь уже замолчал Данелян. Но ответ его был твердым:

— Хорошо, Юра-джан, я помогу. Вернее, мы поможем, я и мои ребята.

Из мемуаров Воронцова-Американца

"...А на следующий день к Карену пришел Дениз-оглы, отстраненный от дел начальник полиции. Пришел, потому что был уверен, что именно у Карена я и прячусь. Ну, а куда мне еще идти, если подумать? Я в городе знал только обитателей приюта, его самого, Карена и бойцов сотни. К тому же Дениз-оглы видел меня в тот день с Кареном. Так что он все правильно вычислил. И, главное, он хотел отомстить. А нам сейчас любой боец пригодился бы.

К тому же, польза от него оказалась немалая. Когда ему сказали, что мы хотим не просто отомстить, но и отыскать и спасти девушек, он попросил пару дней и поднял всех своих осведомителей. Хорошие полицейские бывшими не бывают. Так что уже к четвергу мы знали, что девушек держат в отдельно стоящем флигеле, неподалеку от казарм Сотни.

Он же нарисовал нам план казарм. Он-то дом Попандопуло хорошо знал, не раз навещал. А про все произведенные изменения разузнал у строителей. Карен вызвал откуда-то пятерку своих земляков, и мы начали планировать операцию...»

Крит, Ханья, 28 октября 1896, среда

— И все же, Карен, я сомневаюсь, а вдруг это провокация? Ты ж сам говоришь, господин Дениз-оглы, хоть и брал взятки, но за порядком всегда следил! И туркам служил не за страх, а за совесть. А тут он напрашивается вместе с нами турок убивать. И помощь предлагает. Ну, сам подумай, сомнительно ведь!

— Эх, Юра, — вздохнул Карен, — молодой ты пока, и не понимаешь, что женщина с нашим братом, мужиком, сделать может. Если любовь настоящая, то порой так корежит, что весь мир наизнанку!

Я вспомнил, как меня корежило из-за измены Юли, вздохнул и сказал:

— Почему же? Понимаю. Забыл просто, как это бывает...

— Ну, тогда тем более. Любил он ее. Может и сам не понимал, как сильно любил. Тут ведь, Юра, Восток. И мужику неприлично признавать, что женщина им вертит. Так что он, может, и от себя скрывал, как сильно ее любит. И понял лишь тогда, когда потерял ее навсегда. Я, Юра, ему в глаза смотрел. Пусто ему теперь. Пока не отомстит, дальше жить не сможет.

Карен помолчал немного, а потом продолжил:

— Других турок ты прав, он не тронет. И нам не даст. Но этим, из Сотни, он мстить будет, пока жив. Или пока они живы.

Крит, Ханья, 29 октября 1896, четверг, утро

Карабарс не очень хотел снова встречаться с этим одесским ростовщиком. Необходимые ему деньги уже получены, бизнес закрутился... А новая ответственность ему не нужна. Да и мало ли, вдруг он вычислил, кто и зачем на самом деле их грабил? Но и отказаться было нельзя, подозрительно. Поэтому пришлось идти.

Как оказалось, не напрасно.

— Господин Мехмет-оглы! — довольно жёстко начал Рабинович, намеренно опустив слово «уважаемый», — ваша выходка с ограблением поначалу разозлила меня. Неужели я недостаточно ясно дал понять, что многое знаю о ваших делишках? Но, так случилось, что ваша выходка может быть мне полезна. И потому я готов не только закрыть на нее глаза, но и доплатить вам еще тысячу лир.

— Золотом! — жестко уточнил он, увидев, что сотник пытается возражать. Подождав немного, и убедившись, что возражений не последует, он развернул свою мысль:

— Дело в том, что одна из ваших пленниц, эта Сара, здорово мешала моим планам. Я привез сюда свою троюродную племянницу, чтобы выдать ее замуж за Гольдберга. И по-прежнему планирую так поступить. Поэтому, будет хорошо, если примерно через недельку вы, господин сотник, «героически освободите» мою Софочку из лап рабовладельцев. А вот другая, наоборот, должна в этих лапах и пропасть. Мы поняли друг друга?

Из мемуаров Воронцова-Американца

«... Как обычно, больше всего времени заняла разработка плана и подготовка. Согласитесь, трудно выработать толковый план, если вас всего восемь человек, а у противника бойцов больше сотни. Нет, всяческие там спецназы и разведывательно-диверсионные группы занимаются этим и в жизни, и в кино, причем в кино, как правило, побеждают. Только вот мало кому известно, что в жизни эти самые спецназы проигрывают не сильно реже, чем побеждают. А уж потери у них... Даже знаменитая американская «Дельта», и та в Иране облажалась по полной[4], а у них и техника — закачаешься, и подготовка куда лучше нашей...

К тому же, как диктовал мне здравый смысл, большая часть успешных рейдов спецназа обеспечена их умением тихо подкрасться и не менее тихо уйти. А шум они, если нужно, поднимают уже потом, когда все подготовлено, и только чтобы прикрыть отход.

Поэтому основную ставку мы решили сделать на явную недисциплинированность бойцов Сотни и на раздобытые начальником полиции сведения, что в бывший дом Попандопуло вел подземный ход. Ход удалось обнаружить. Только вот вел он, увы, не к пристройке, где держали девушек, а в подвал, расположенный прямо под основными казармами Сотни. Причем конец этого хода строители заделали несколькими рядами кирпичей. Так что тихо в эту казарму нам не проникнуть. Но, впрочем, и не надо.

Дениз-Оглы страшно удивился моей просьбе навестить пепелище, оставшееся от приюта и принести мне остатки карбида кальция, килограммов двенадцать-тринадцать. Нет, он мне поверил, что карбид не горит, и потому, скорее всего, уцелел. Но зачем?! И что я ему мог ответить? Только сказать, что «так надо». Что из карбида при реакции с водой получается горючий газ, он и так знал, что газ называется ацетилен, ему неважно. Ну, а как получать взрывоопасную смесь ацетилена с воздухом, да еще как сделать, чтобы она взорвалась не сразу, а в нужный момент, я его учить не собирался. Главное, что я сам это представлял...»

Крит, Ханья, 1 ноября 1896, воскресенье, ночь и раннее утро

Так что в предрассветный час мы просто таились неподалеку от казарм Сотни и ждали, когда же «ахнет» в подвале казарм эта самая смесь.

Честно говоря, я сильно нервничал. Мог подвести мой запал, могли найтись дырки, и концентрация ацетилена уменьшилась бы ниже взрывоопасной. Слишком многое было поставлено на этот, пока еще не опробованный мной способ.

Но других вариантов не было. Одолеть целую сотню в «честном бою» нам не светило.

Армяне, все поголовно, вооружились дробовиками, я был со своими любимыми револьверами, а шеф полиции — с винчестером «сорок четвертого калибра», в двенадцатизарядном варианте[5]. И где он его только раздобыл?

Наконец, когда восток уже порозовел, вдруг ахнуло. Нет, должен вам сказать, что мои детские эксперименты, когда масса взрывчатки измерялась десятком-другим граммов, совершенно не давали впечатления о том, что это такое, когда «жахнет» почти треть центнера тротилового эквивалента. Тем более, что «жахнуло» оно внизу казармы. Уцелевших ТАМ не было, и быть не могло!

Мы выскочили из своего укрытия, преодолели забор и торопливо, пока противник не очухался от звона в ушах, пристрелили нескольких часовых. Потом оставалось только добежать до флигеля, схватить обеих девушек, натянуть на них прихваченные балахоны (вот уж до сих пор не знаю, как их мусульмане называют) и рвануть к берегу. А там уже ждала лодка...

***

Софочка проснулась незадолго до рассвета. Она не могла понять, что ее разбудило, но тревога витала в воздухе. Поэтому она оделась сама, и растолкала Сару, пыталась даже заставить ее одеться, но без толку. И тут вдруг — БУУММ! — раздался неимоверный грохот. Потом в стены и по ставням застучали какие-то обломки, раздались выстрелы... А дальше дверь распахнулась и в дверях появились какие-то странные фигуры, все одетые в черное. Даже лица были прикрыты черными повязками. Софа в ужасе закричала!

Однако пришельцы не собирались их убивать. Напротив, они заставили Сару быстро одеться и потащили девушек куда-то к морю.

***

Уйти нам не удалось. Уж не знаю, как Карабарс уцелел при взрыве, но он быстро организовал настоящую погоню. Нет, мчалось за нами не так уж много, десяток-полтора бойцов. Но, если учесть, что армяне и Дениз-оглы расстреляли боезапас «в ноль», встретить нам их было нечем. В одиночку же, как бы я ни был крут, с таким количеством мне не справиться.

Но и добежать до поджидавшего нас парусника мы не успевали... Так что я с бывшим начальником полиции, совершенно как в фильмах про Великую Отечественную, остался прикрывать отход. Безо всякой надежды на победу, просто чтобы задержать, пусть и ценой своей жизни.

Скорее всего, мы бы оба погибли. Но первым в цепочке врагов бежал главарь Сотни. Увидев его, мой напарник взревел, как берсерк, выхватил саблю и побежал. Я видел, что преследователи стреляли в начальника полиции, но тот все равно продолжал бежать. И только добежав и рубанув своего врага, он рухнул.

И тогда в бой вступил я. Так же нагло и безбашенно. Не уворачиваясь и даже не пытаясь прикрыться камнями. Я просто в бешеном темпе стрелял с обеих рук. Десять пуль — десять тел, валяющихся на земле. А на мне — лишь пара царапин.

Впрочем, гнавшихся за нами оказалась ровно дюжина. Десятерых положил я, главаря зарубил Дениз-оглы. Двенадцатый же, последний из оставшихся в живых, успел за время погони и стычки расстрелять все патроны, и теперь он лишь бесполезно жал на спусковой крючок. Поняв, что патронов больше нет, он взревел и бросился на меня, размахивая прикладом. А у меня из оружия оставалась только бритва, спрятанная в кармане...

В своей жизни мне не так уж часто приходилось драться. Я имею в виду не перестрелку, а драку руками, ногами и подсобными предметами. Фактически, единственное, что имелось в моём багаже — это драка с Томом О’Брайеном. Поэтому я совершенно не представлял, как защищаться от ударов прикладом, если нет возможности достать револьвер и пристрелить противника.

Турок между тем, ухватив винтовку за ствол и цевье, нанес размашистый удар, целясь мне в голову. Моё тело, натренированное уклоняться от выстрелов, отреагировало само, нырнув под удар.

Я попытался разорвать дистанцию, но противник развернулся, перехватил свое оружие и нанес второй удар, на этот раз сделав длинный выпад и пытаясь ткнуть стволом винтовки мне в солнечное сплетение.

Я никак не ожидал, что меня можно достать на этом расстоянии и пропустил удар. Единственное, что мне удалось, — это слегка повернуть корпус, чтобы удар вышел скользящим. Это мне удалось, но, тем не менее, хватило и того, что «прилетело». В глазах потемнело, дыхание сбилось.

Что ж, похоже, дистанцию придется увеличить еще сильнее. Я повернулся и попытался убежать. В конце концов, стрелять ему нечем, ноги у меня длиннее, так что можно рассчитывать, что он меня не догонит, а у лодки меня поджидают соратники, которые помогут справиться с этим маньяком. С этой мыслью я повернулся и побежал.

Похоже, мой противник тоже невысоко оценивал свои шансы догнать меня. Во всяком случае, он и пробовать не стал. Он просто широко размахнулся, и бросил винтовку, как биту при игре в "городки«[6].

И, вот ведь сволочь, попал. Прямо по больной ноге. Я с воплем покатился по земле. Однако этот маньяк не остановился, подскочил ко мне, схватил обеими руками за горло и, навалившись всем телом, начал душить.

Я попытался вырваться или разжать его хватку, но не преуспел. В глазах уже начало темнеть, а легкие горели, требуя притока кислорода. Тогда я сунул руку в карман, достал бритву, раскрыл ее, и наудачу, не видя уже своего противника, полоснул его по горлу...

***

Софочка в ужасе смотрела на этого странного русского. Он приплелся весь в крови. Кровь была на куртке, на штанах, на пробитой голове, на раскрытой бритве и на винчестере, которые он сжимал в руках...

«Это же монстр какой-то!» — в ужасе подумала она. — «Он в одиночку перебил десятки людей!»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«...Спасенных девушек Карен следующей же ночью отправил в Грецию. А еще через три дня Софочка уже плыла на каком-то паруснике обратно в Одессу.

С Сарочкой же оказалось сложнее. Возвращаться на Крит она не хотела ни в коем случае. Но и в Нью-Йорк, к сестре и прочей родне категорически отказывалась плыть без «своего любимого Янчика». В конце концов, я плюнул на конспирацию и навестил Яна Гольдберга. Что вам сказать? Пообщавшись с ним, я начал понимать, почему ради него сестрёнка Розы бросила родню и осталась на Крите посреди тлеющего восстания. Ян ее действительно любил. Осознав ситуацию (что заняло «всего» четверть часа расспросов и охов), он твердо наказал, чтобы она его дождалась, и в Штаты они поедут вместе.

На вопрос, а долго ли ей ждать, заверил, что сущие пустяки, месяц-полтора, не больше. Ему надо продать имущество и завершить дела, чтобы не приехать в Америку с голым задом. Впрочем, он тут же реабилитировался в моих глазах. Во-первых, тем, что попросил передать для своей невесты деньги, в количестве, достаточном для того, чтобы, не особо ограничивая себя, прожить не полтора месяца, а верных полгода. Во-вторых, попросив немного подождать, он написал для невесты письмо. И тоже попросил его передать. А в-третьих, он поразил меня своей наблюдательностью. Он видел меня мельком. Всего раз в жизни, когда я подходил к Сарочке возле синагоги. И тогда это был тихий интеллигентный молодой человек. Сейчас же к нему явился громила в рабочей куртке, про которого нетрудно было догадаться, что на нем сотня трупов бойцов Сотни. Тем не менее, он меня узнал, и вежливо поинтересовался, не хочу ли я передать Теду весточку.

Разумеется, я отказался. Хоть Ян Гольдберг и вызвал во мне симпатию, но канал связи через Фань Вэя был надежнее. Да и нечего мне пока было сообщать.

Напоследок, припомнив кое-что из кошмаров острова Эллис[7], я посоветовал Гольдбергу сыграть свадьбу до их приезда в САСШ. На его молчаливое удивление, с чего это я лезу в его личную жизнь, пояснил, что одиноких женщин в США впускают неохотно, опасаясь, что они займутся проституцией...»

Крит, окрестности Ханья, 7 ноября 1896, суббота, вечер

— А вот скажи мне, Юра-джан... — заговорил вдруг Карен, закончив, по-видимому, вдумчивое, растянувшееся на полчаса поглощение хаша[8] из миски, потрясающей своими размерами, и взамен, как он любил выражаться, «возжаждав роскоши человеческого общения»...

— Скажи мне, — продолжил он, дождавшись, когда я оторвусь от очередной серии расчетов «презентационного процесса» — а почему ты не уплыл вместе с девушками? Хоть в Грецию, хоть в Одессу, хоть обратно в эти свои любимые Соединенные Штаты.

— В Штаты мне нельзя! — скупо ответил я. И уточнил. — Пока что — нельзя! А в остальных местах мне будет ничем не лучше, чем здесь.

Карен помолчал немного, видимо прокручивая в голове сказанное мной и додумывая то, о чем я умолчал, а потом, что бывало не так уж часто, перейдя от привычного тона записного балагура к серьезности, сказал:

— Ты извини, Юра-джан, я прямо скажу. Как другу и боевому побратиму. Ты хорошо стрелял тогда. И храбро бился. И Криту сильно помог, когда эту Сотню гадскую истребил... Только вот, не воин ты. Не твое это дело — людей своими руками убивать. Разве что только защищаясь. Или защищая тех, кто тебе дорог! Сам знаешь, когда ты перебил засаду, что Янычар на тебя устроил, я тебя в своём доме спрятал... — Он снова помолчал, а потом рубанул рукой воздух и повторил. — Спрятал, да! И когда ты девушек спасал, я тебя разве отговаривал? Нет! Больше того, я и сам с тобой пошел, и ребят своих на помощь взял...

С этими словами он наклонился ко мне, посмотрел в глаза и тихо спросил:

— А сейчас ты кого спасаешь, а Юра-джан? Кто тебе тут дорог, скажи? Я тебя как друг спрашиваю! Потому что, если нет тут никого и ничего, что тебе дорого, а ты воевать останешься, то всю душу себе искалечишь!

И я вдруг почувствовал, как это его простое «как друг спрашиваю» вдруг согрело и наполнило мою душу, заполнило в ней ту черную пропасть, что образовалась после погрома в приюте, устроенного Сотней. И что именно поэтому, из-за того, что здесь был мой друг, и его жизнь была в опасности, я и не захотел отсюда уплывать, а вовсе не потому, что «в других местах будет не лучше».

Только вот сказать я об этом еще не умел. Да и вообще, нам, мужикам, почему-то невероятно трудно сказать о дружбе. Вернее, как раз, если сказать об этом просто, то это первый признак. Что дружба — не настоящая. Поэтому я сказал о другом:

— Ты правильно все говоришь, Карен! В Штатах был у меня друг, так он меня «братцем-кроликом» называл. Мол, я не хищник. И побеждать других умом должен, а не зубами и когтями!

— Братец-кролик? — оценивающе протянул Данелян, потом хохотнул и согласился: — Точно! Тебе подходит!

— Мы с тобой... И с парнями твоими, как раз стаю хищных зверей истребили. И это было правильно, так ведь?

— Ну да... — согласился со мной Карен, не совсем понимая, к чему я клоню.

— Только вот были эти парни раньше простыми обывателями, Карен. Даже Карабарс был всего лишь обычным контрабандистом, а не предводителем банды отморозков. И не сами по себе они взбесились. Нашлись люди, которые подсказали им, что делать то, что они творили — МОЖНО. И не просто можно, а достойно. Что это и есть патриотизм и борьба с сепаратистами.

— Их много кто учил! Султан, министры, генералы, офицеры, муллы... И что, теперь ты хочешь всех их перебить? — насмешливо перебил меня Карен.

— Нет! — просто ответил я, — всех — не хочу! Но вот тех, кто подсказал им зарабатывать деньги, торгуя людьми... Тех, кто эти делишки покрывал, — хочу. Иначе пройдет два-три месяца и тут новая Сотня вырастет.

Карен вскинулся было, потом подумал и замолчал, нахохлившись.

— Вот так вот, друг мой! Найдем тех, кто Сотню подучил рабами торговать, разберемся с ними, так я тебе обещаю — на следующий же день уеду! Если в Штаты нельзя будет, уеду, куда скажешь. Хоть в Одессу! — с улыбкой закончил я, хоть Одесса, да и вообще Российская Империя, были последним местом, куда я мог собираться.

***

Разговор тот давно закончился. И Карен уже давно спал, выводя заливистые рулады. А я все не мог заснуть, лежал и думал. У себя дома, в своём времени я был достаточно обычным человеком. Пусть чуть более образованным, чем большинство, чуть более умным, но в целом — обычным. Единственное, чем я мог там гордиться — это решением во что бы то ни стало сохранить фирму отца.

Я усмехнулся. Нет, пожалуй, решением гордиться еще нельзя. Мы там все мастера «принимать решения». Сколько раз я или мои знакомые говорили себе: «С завтрашнего дня начинаю новую жизнь!» И не так важно, что мы себе обещали — начать ежедневно делать гимнастику, изучать языки, пойти заниматься единоборствами, начать борьбу с лишним весом или даже «просто бросить курить». Заканчивалось все обычно, как в том анекдоте: «Бросить курить проще простого! Я сам это делал тысячи раз!»

Но я в тот раз не просто «решил», но и сделал. Стиснув зубы. Преодолевая себя. Через «не могу» и "не хочу" осваивая новые умения.

И это умение, вот ведь удивительно, пригодилось мне и тут, в прошлом. За каких-то полтора года, проведенные в этом мире, мой привычный и устоявшийся мир рушился трижды. Провал в прошлое и судьба никчемного гастарбайтера. Коварство Моргана и трагическая гибель Витька. И наконец, нелепая стычка с ирландцами, приведшая к поспешному бегству из страны моей мечты.

Есть такая русская поговорка: «Посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу!»

Мудры были предки! Моя привычка стискивать зубы и выбираться из любой задницы начала становиться характером. Каждый раз из задницы, в которую попадал, я выбирался все более привычно. Настолько привычно, что люди вокруг начали тянуться ко мне. Недаром и Стелла, и Генри Хамбл говорили, что я меняю людей вокруг себя, что окружающие тянутся ко мне...[9]

Так что в том, что я и в огне критской войны продолжал думать над своим проектом, вести расчеты и перебирать варианты, нет ничего удивительного. Я снова улыбнулся, вспомнив подходящий к случаю анекдот из своего времени: «Если человек упал с высокой колокольни и остался цел и невредим, как это называется?» — «Случайность!» — «А если он снова упал, и во второй раз тоже остался без царапины? Как тогда это назвать?» — «Везение!» — «Ну а если он и третий раз упал, и снова уцелел, тогда это что?» — «А тогда это уже привычка!»

Да, улыбнулся я. Даже выбираться раз за разом из глубочайшей задницы может стать привычкой. Я лежал, любовался звездным небом и продолжал лениво думать о всякой всячине.

Припомнились мне и рассказы Джека Лондона. Если я правильно помнил, в будущем году ему предстояло отправиться на Аляску, мыть золото. Может, когда все тут закончу, податься туда? Испытать на своей шкуре все то, о чем, захлебываясь от восторга, читал в любимых с детства рассказах? Как Смок Белью[10] постепенно учиться таскать тяжести, делать длинные переходы и выживать в условиях Севера?

И постепенно меняться в ходе пути на север? Нет, пожалуй, не стоит. Это в рассказах все выглядит романтично. А в жизни на одного преуспевшего золотоискателя приходись тысячи тех, кто был ничем не хуже, но им просто не повезло найти свою золотую жилу. Так что лучше мне прикладывать свои силы там, где я точно знаю, что «золотая жила» — есть. Например, в мой «аспириновый проект».

Но сейчас мне нужно оставаться здесь. Просто потому, что я в достаточной степени изменился, чтобы понять: в этом мире есть вещи, которые нельзя терпеть рядом с собой. И надо их устранять из этого мира. Иначе потеряешь себя!

Так что, друзья, мой «путь на север» давно начался. Пусть и в переносном смысле слова. А сейчас он просто продолжается!

Из мемуаров Воронцова-Американца

"...В Ханье мне было опасно оставаться, так что я с ребятами Карена переместился в горы, и примкнул к восставшим аборигенам. После разгрома Сотни (там из ста тридцати человек уцелело пятеро, причем единственным, избежавшим ранений, оказался все тот же вездесущий писарь Искандер по прозвищу Чернильница) рекомендаций нам не требовалось. И прием нас ждал самый радушный. Карен же, хоть часто навещал отряд, основную базу, по-прежнему, имел в городе, как ни в чем ни бывало!

В отряде меня почему-то прозвали «Суворов-паша». Нет, почему Суворов — понятно. Я здесь жил под именем Витька. А почему «паша», кто б мне объяснил?

А чуть позже армяне из моей группы (ну хорошо, моей с Кареном) рассказали мне, что по отрядам про меня ходят романтические легенды. Первая утверждала, что Суворов-Паша, сбежав из приюта, попал к работорговцам. И провел в рабстве несколько лет. Потому, мол, так и ненавидит работорговцев, и вообще, угнетателей. А вторая была еще прикольнее. Критяне приметили, что я вечно с лабораторным дневником таскаюсь, что-то перечитываю, думаю, а потом снова считаю.

Так они и этому придумали «объяснение». Мол, Суворов-паша считает окончательный план освобождения Крита. И, как досчитает, туркам тут же карачун придет. А Крит свободным станет!

Я, услышав это, только хмыкнул, но разубеждать никого не пытался. Пусть себе сочиняют! Не будут голову ломать, что я такого считаю. А работорговцев мы, и в самом деле, искали...»

***

«... А в январе туркам надоело. Они снова начали резать. К 18 января добрались до Ханьи. И пять суток „зачищали“ там все. Не только греков, всех христиан резали, а дома их — сжигали. Европейские консулы просто ушли из города на европейские же корабли, стоявшие в гавани. И оттуда — смотрели. Пять дней смотрели, как жгут город и режут людей. Но новости отсюда в Грецию просачивались. И народ Греции возмутился. А греческий король приказал вмешаться.

В ответ, в свою очередь, возмутилась „Мировая общественность“. Я тогда еще удивлялся. Мол, надо же! Век прошел, а только и разницы, что в нашем будущем винили сербов, оправдывая албанцев, а в этом прошлом — винили греков, оправдывая турок. Британцы целый скандал в Парламенте своем закатили...

В феврале на остров высадилась греческая армия. Недалеко от города, в заливе Колимбари, это день пешего пути примерно... Только вот пройти этот „день ленивого перехода“ им не дали. Опять „мировая общественность“ вмешалась. Не газетами, нет. Корабельными пушками и войсками. Как говорил Экклезиаст: „И ничего нового нет под солнцем“... Так эти события историю с маршем наших десантников на Приштину напоминали, что просто жуть! И еще одна вещь изменилась. Там, в будущем, я был за США. И против Сербии. А здесь, я просто не мог не болеть сердцем за греков.

Что удивительно, Россия, как и в нашем будущем, с „мировым сообществом“ тоже не согласились. От того, что „мировое“ сообщество» называлось «Державами» и не включало в себя Штаты, менялось ведь немногое, правда? Напрямую спорить русские не смогли, но предложили дать Криту автономный статус[11]. Типа, часть империи Османов, но — автономная. Под управлением местных греков. Ну и французы, которые русских очень обхаживали со времен проигрыша во франко-прусской войне, тоже такое же предложение выдвинули.

И что удивительно, их не послали. Нет, русских, как оказалось, и здесь ни англичане, ни немцы, ни австрийцы не любили. Так что, похоже, не все от «тоталитарности» зависит. Но решали все-таки турки. А они — согласились!

Меня во время этих событий обуяли очень противоречивые чувства. С одной стороны, я никогда не был патриотом России, мечтал из нее уехать, и в конце концов — эмигрировал... А с другой стороны, — то, что николашкина Россия[12] смогла на своем настоять, да еще одна против трех Великих держав — это внушало! Ведь Россию моего времени не то, что США и НАТО, но уже даже поляки с прибалтами и грузины с молдаванами в задницу посылали.

Корпус греков, что высадился на Крите, все эти соглашения чуть не пустил коту под хвост. Почему — не знаю. Ведь руководил им адъютант короля. И теоретически он должен был делать то, что короля Георга устраивало. Но на практике он снова двинулся к Ханье. Взял одну крепость, разбил отряд турок в несколько тысяч человек. Правда, и турки в долгу не остались, и корабельной артиллерией обстреляли лагерь других греческих повстанцев. На свою голову. Вместо того, чтобы разбежаться, обстреливаемые повстанцы двинулись в атаку. И тоже отбросили турок до самого города, чем плюнули в лицо «мировой общественности». Так что за турок вступилась уже артиллерия европейских кораблей...

Деньги, все проклятые деньги... Не знаю, чем уж там действовали «денежные мешки», и на какие пружины они жали, но по грекам в этот раз стреляли и с российского корабля...

Время шло, цирк продолжался. Греческому корпусу подкреплений не присылали, но и отзывать не торопились. У короля Греции были свои игры с «денежными мешками». И, в конце концов, «мировому сообществу» это надоело. В разных частях острова были высажены европейские десанты. Но моя группа не дремала, и пару раз мы потрепали и европейцев...»

Крит, Ханья, 27 марта 1897 года, суббота

— Герр майор! Герр майор! — вдруг проорали из-за спины.

Вальтер Кох, не оборачиваясь, отмахнулся и продолжил стрельбу. Хм... Пять мишеней с шести выстрелов. Для дистанции полсотни метров — совсем неплохо! Все же этот новый пистолет был чудо как хорош!

Майор любовно погладил свой К-96[13]. Да, это машинка как раз для него! Как настоящий пруссак, Вальтер Кох не выносил промахов и осечек.

— Ну что еще там? — спросил он, обернувшись.

— Вас в порт зовут, герр майор! Снова наш патруль в засаду попал. И, похоже, опять этот Суворов-паша со своей бандой. Напали в городе, четверо. Трое с дробовиками и один с револьверами. И наших, всех шестерых, — наповал! А наши даже ответить не успели...

Кох нахмурился. Почерк, действительно, указывал на этого бандита. И его бесчинства обходились немецкому корпусу слишком дорого. Одиннадцать убитых и трое тяжело раненных. Нет, положительно, этим бандитом ему придется заняться лично!

***

— Таким образом, господа, единственный способ покончить с бесчинствами этого бандита — это организовать на него засаду!

Толстый турок, присутствовавший на совещании, шумно фыркнул.

«Паша-заде, подполковник[14], командир местных патриотов!» — припомнил Вальтер. Впрочем, насмешек над собой он не потерпел бы ни от кого из присутствующих.

— И что вас насмешило в моих словах, господин подполковник? — вкрадчиво спросил он.

— Ничего! Кроме того, что этот бандит сам выбирает, где ему напасть! А всюду поставить засады мы не можем!

— Вы правы, выбирает он сам. И потому нам нужен свой человек в его отряде, который сообщит, куда он собирается. Есть у вас такой человек?

— Такого человека у нас нет, — признал, шумно пыхтя, Паша-заде. — Вернее, у нас есть человек в отряде, но толку от него мало. Он — рядовой боец, о планах руководства ничего не знает, и сообщения от него идут медленно, так что мы просто не успеваем реагировать...

Он помолчал и обреченно добавил:

— К тому же, как он докладывал, о планах банды Суворова-паши не знает даже руководство отряда. Их группа действует самостоятельно.

— И тем не менее! — твердо сказал майор, — я настаиваю, чтобы вы немедленно делились с нами всей, я подчеркиваю — ВСЕЙ — полученной от него информацией.

Санкт-Петербург, 23 июня 2013, воскресенье, половина второго ночи

Алексей лениво сидел перед компьютером и шарил по Сети. Захотелось проверить свою память. И сверить с прочитанным в тетради. Конец 1896 года и начало 1897 в официальных биографиях Американца описывались коротко: «...много путешествовал. Покинул Соединенные Штаты. В апреле прибыл в Одессу. По косвенным данным — из Греции». И всё!

Однако в Сети всегда есть «гуру» и «разоблачители тайн». И, полазив по разным дискуссиям и писаниям самозваных аналитиков, Леша убедился, что предположения, что Американец участвовал в критском восстании, озвучивались. И что знакомство, с «Кареном, армянином, который спас жизнь Американца от бандитов», ряд авторов еще с двадцатых годов связывают именно с критским восстанием.

Так что тот отрывок из рукописи Американца, где описываются критские события, ложился в эти, пусть и не канонические, но старые версии его биографии, как патрон в обойму.

Крит, Ханья, 1 апреля 1897 года, четверг

Бах! Бах! Ба-бах!!!

Винчестер был чудо как скорострелен. Серию из трех выстрелов я сделал примерно за две с половиной секунды. И поразил все мишени. Ну да, с тех пор, как мне подсказали, что, в отличие от пистолета, тут важно фиксировать две точки, т.е. плотно прижимать приклад к плечу, моя меткость существенно возросла. Нет, снайпером я не стал. Чего-то не хватало. Но уверенно поражал ростовую мишень на расстоянии до двухсот метров. А на расстоянии до сотни метров ухитрялся делать это еще и быстро. Очень быстро. Почти как из пистолета на малых дистанциях.

И это меня невероятно радовало. Потому что первое, что я понял в горах, это то, что мои любимые револьверы здесь не годились. Слишком уж на коротких дистанциях они могли «работать». Пока что я поддерживал свою репутацию среди восставших, организуя налеты на патрули. Не в одиночку, конечно. Потому что второе, что я осознал, попав на войну, так это то, что одиночка хорош только в вестернах. А в реальной жизни нужна организация. Прежде всего — разведка, которая подскажет, где цели, и нет ли засады. Затем прикрытие, которое прикроет при отходе. Укрытие или средство эвакуации. Да и просто огневая поддержка. Каким бы неплохим стрелком я ни был (а я действительно оказался неплох на местном уровне), но стоять одному против пяти или шести стволов — это перебор. Лучше, если противник распределяет огонь по многим целям.

В общем, хотя громкая слава доставалась мне, а вернее, Суворову-паше, реально мы действовали исключительно группой. Ядром группы были, разумеется, и армяне Данеляна (а порой и он сам участвовал), но и кроме них, в разведке и прикрытии участвовало еще семеро критян. А поскольку терять мне их не хотелось, приходилось много и усиленно думать. Ну и тренировать всю группу, разумеется. И на стрельбу, и на бег, и на умение укрываться...

Причем в результате первых же тренировок выяснилось, что без меня наша группа сильно теряет в огневой мощи. Нет, стреляли все, и даже быстро, но вот по части «попадать» у них были проблемы. Черт, опять не так сказал... Нет, они попадали, разумеется. Особенно армяне. Попробуй-ка из дробовика промажь! Вот только дробовик — оружие ближнего боя. Тоже метров на тридцать, не дальше. А вот с дальнобойным оружием у нас было много хуже. Одни стреляли быстро, но садили при этом в белый свет, как в копеечку, другие вполне себе неплохо поражали цель, и даже точнее, чем я, но... Только в идеальных условиях. Если дадут улечься, не торопясь, прицелиться и ничем не отвлекают...

И как с такими воевать, скажите на милость? Ведь, если мы не сменим тактику, рано или поздно, но патруль нас обязательно засечет на более длинной дистанции, тут нам и настанет карачун. Какими бы ни были посредственными стрелки противника, положат всех. А мы и ответить не сможем!

Поэтому я и тренировался с винчестером. И группу свою, как мог, натаскивал. Вот только результаты у них пока были скромнее.

Так, а теперь серия из пяти мишеней. Бах-бах-бах, полусекундная пауза для переноса огня на более далекие мишени и снова — бах-бабах!

Хм... А что, неплохо! Даже с учетом паузы, из пяти секунд я точно не вышел. А все пять мишеней поражены.

Ну что ж, шабаш...

Ого! А это что? Возле мешка с припасами меня поджидал Карен. Хм... Какие-то срочные новости?

— Здравствуй, Юра-джан, здравствуй, дорогой! Смотрю, как ты стреляешь, и сердце радуется.

— И тебе не хворать! — улыбаясь, ответил я. Ну вот не мог я с ним говорить без улыбки. — Случилось что-то?

— Новости хорошие, Юра-джан! Очень странные!

— Ты давай рассказывай! А я сам решу, что там хорошее, а что — странное! — перебил я его, карикатурно изображая грозное начальство.

Я послушал. Новости, и правда, были хорошие. Этой ночью Карен с парнями ухитрились Чернильницу поймать. Дело было на другой стороне Ханьи, до дома Карена его вести было далеко, вот они «добычу» и поволокли в отряд. Чтобы, значит, тут, на месте, спокойно и с чувством писаря порасспросить о всяком-разном.

Довели только к утру, я как раз на тренировку умотал, поэтому Карен меня ждать не стал, и вопросы писарьку в одиночку задавать стал. Ну, какой этот Чернильница «герой» — всему Криту, наверное, известно. Так что пары грозных взглядов хватило, чтобы он раскололся и начал «петь».

На бывших бойцов Сотни мы охотились давно, еще с того памятного разговора, когда я Карену сгоряча пообещал, что уеду с Крита сразу, как только выкорчуем работорговцев, с которыми Сотня работала.

Вот только везло нам не особенно. Выжило их всего пятеро, причем четверо — раненых. Один из них от ран и умер. Еще одного, так и не оправившегося от ран, родня вывезла куда-то в метрополию. Третьего мои ребята случайно пристрелили, когда пытались его взять. Четвертый же, которого удалось взять живым, рассказал много интересного, но о том, кому Сотня продавала награбленные вещи и рабов, даже не догадывался. Он вообще был немного туповат, и даже о том. Откуда Сотня берет деньги, особо не задумывался.

Единственное, что он смог сказать по интересующему нас вопросу, было: «Чернильницу расспрашивайте! Он все время при штабе был, да и бумажки для сонника тоже он все вел. Так что, если такое было, то только он и знает!»

И Чернильница, как оказалось, знал. Ох уж эти писари! Как часто в истории оказывалось, что они знают многое из того, что их боссы настойчиво скрывали!

В общем, бывший писарь сдал Карену не только работорговцев, с которыми сотрудничал Карабарс, но и новых поставщиков «живого товара». И рассказал, что завтра вечером, за полчаса до заката, поставщики заказчикам в условленном месте «живой товар» передавать будут. И место назвал!

— И вот ведь наглость, — кипятился, рассказывая, Карен, — место они всего метрах в трехстах от окраины Ханьи выбрали. До моего дома вообще рукой подать!

Я подумал. И уточнил:

— А что в этом странного?

— В этом-то ничего, — понурился Карен. — Вот только, когда мы Чернильницу этого допрашивать закончили, да завтракать отошли, зарезал его кто-то. Мы с кухни вернулись, а он уж остывший лежит!

— Что?! — аж захлебнулся я.

— Что слышал! Зарезали его! А боец, которого я оставил Чернильницу стеречь, сбежал. Не иначе, предатель у нас в отряде был, — грустно окончил он.

Я помолчал, обдумывая ситуацию, а потом вслух подвел итог своим размышлениям:

— Прав ты, друг. Странные это новости. С одной стороны, нам повезло. И работорговцев мы нашли, и их новых партнеров. И время их встречи нам известно, и место, как на удачу, просто идеальное, чтобы с теми и другими покончить. Судьба, будто специально, предлагает нам место, где можно действовать в нашем любимом стиле: выскочить из кустов, и быстренько всех их пострелять. Красота! — и я аж зажмурился, демонстрируя, насколько красивое предложение нам делает нам Случай.

— Еще какая красота! — улыбнулся Карен. — Вот только подкрасться и выскочить там можно лишь в одном месте. А шагах в семидесяти от него очень удобно стрелков с винтовками в засаде оставить. А предатель всю нашу беседу слышал, да к туркам убежал. Так что они теперь в курсе, где и когда мы собираемся напасть. И могут устроить засаду уже на нас. Понимаешь? В этом случае, как только мы из кустов выскочим, они из нас решето сделают.

Мы еще немного помолчали...

— Значит, так! — начал я подводить итоги, — во-первых, от таких подарков Фортуны отказываться нельзя. Она дама капризная, может и обидеться! Поэтому нельзя нам такой случай упускать, надо к этим нехорошим дядям в гости наведаться.

— Но...

— А во-вторых, — не дал себя перебить я, — нам разделиться придется. Я сверху подкрадусь, и займусь засадой. Для винтовки там расстояние нормальное, так что справлюсь. В том месте больше семерых в засаду не поставить, а стреляю я быстро, ты сам видел... Они и ответить не успеют! Ну, а ты с ребятами, займешься этими самыми «нехорошими дядями». Вот как только я стрелять начну, так и займешься. Не годится, чтобы эта погань и дальше землю топтала.

Помолчал и добавил:

— Только учти, Карен, их там, скорее всего больше, чем вас будет. Так что вам шустро работать придется. Да еще и думать о том. Как бы пленников не зацепить. В общем, прошу тебя, как друга, если их слишком много окажется, на рожон не лезьте, отступайте!

Крит, неподалеку от Ханья, 2 апреля 1897 года, пятница, вечер

Вальтер Кох не отказал себе в удовольствии взять с собой турецкого толстяка-подполковника. Нет, разумеется, не в засаду. Не годится старшим офицерам так глупо рисковать собой. Вальтер вдвоем с турком забрались наверх, чтобы со скального карниза понаблюдать, как захлопнется мышеловка.

И обоснование подобралось простое: «Только благодаря сведениям вашего человека, герр подполковник, мы имеем возможность поймать этого бандита Суворова. И никак не можем лишить вас вашей доли славы!»

На место они прибыли заранее, чтобы не мельтешить перед глазами возможных наблюдателей работорговцев или мятежников, поэтому теперь просто наблюдали. Место майор выбирал с привычной тщательностью, так что им было прекрасно видно и работорговцев на берегу, и пленников, и шестерку стрелков в засаде.

Этот дурак Паша-заде пытался настоять, что можно и восемь человек посадить, но Вальтер ответил ему английской поговоркой: «Если на корабль, предназначенный для восьми пушек, засунуть десять, стрелять смогут только шесть из них» и турок заткнулся.

Майор Кох также настоял, чтобы из окрестностей убрали все патрули. А то мало ли, спугнут еще... Вальтер улыбнулся. Да, все было готово, теперь оставалось только сидеть и ждать.

Ба-бах! — гулко и неожиданно прогремел винтовочный выстрел. Прогремел совсем рядом, на скальном гребне, и буквально метрах в тридцати от майора. И один из стрелков, оставленных в засаде, вдруг уткнулся головой в камни.

Бах-бах, ба-бах! — прогремело снова.

Как ни обидно, но первым сообразил, что делать, не сам Вальтер, а этот жирный турок. Он выхватил из кобуры свой «Смит-вессон» и начал заходить неведомому стрелку в тыл. Вальтер, достав маузер из лежавшей неподалеку кобуры, рванул за ним.

Бах-ба-бах! — выстрелил стрелок еще дважды и остановился.

«Похоже, с засадой покончено!» — мелькнула мысль у Коха. — «И быстро как! Похоже, этот швайнехунде[15] Сувовов-паша снова нас перехитрил. Ну, ничего, ничего, дай мне тебя только увидеть!»

Тут со стороны берега загремели выстрелы винтовок. «М-да, часто бьют. И уверенно. О! А вот, наконец, „голос“ другой винтовки. Видимо, турки только сейчас отвечать начали. Не быстро же они очнулись! Нет, я на этих работорговцев и пфеннига не поставлю. Перебьют их мятежники...» — мысль вышла ленивая и как бы медленная, словно не в бою. И тут же Вальтер успокоил себя: «Ну, ничего, Суворов-то этот тут, на гребне, один! И нас он не ждет, так что еще посмотрим...»

И тут же, обогнув камень, увидел мятежника. Стрелок шел спиной к ним, и было до него всего метров двадцать, плевое расстояние для умелого стрелка с маузером. Вальтер остановился, задержал дыхание и, уперев рукоять маузера в валун, прицелился. Негодяю оставалась секунда жизни, не более, но... Этот тупой турок увидел русского одновременно с ним. И, разумеется, стал палить. К удивлению Вальтер, турок даже ухитрился вторым выстрелом прострелить левую руку противника. Однако на этом его удача и закончилось. Русский моментально бросил винтовку и перекатом ушел влево, одновременно разворачиваясь...

***

Одним из недостатков того места, где я обосновался, было то, что, людей на берегу я не видел. Зато до засады было просто рукой подать. Метров сорок пять — пятьдесят. Отсюда я их точно сниму раньше, чем они успеют открыть ответный огонь. Ну, а работорговцев и их поставщиков я оставил Карену с его ребятами. Должны справиться.

Сама по себе «работа по цели» оказалась проще простого. Дистанция детская. Так что я, отработав, просто торопливо зашагал к оговоренному месту встречи.

И тут вдруг за спиной прогремело выстрел, затем другой. Левую руку ожгло дергающей болью, и я выронил винчестер.

Но уроки Генри выручили. Я еще тихо офигевал, а тело, будто автономно от меня, ушло в кувырок.

Уаууу! Как больно-то! Раненная рука снова прострелила болью все тело. В глазах потемнело от боли, но даже ничего не видя, я все равно отработанным движением качнулся вправо и одновременно извлек из кармана кобуры верный «сейфети-аутомэтик».

М-да-а... Дистанция великовата, метров двадцать примерно... А стрелков даже двое. И второй, который с маузером или чем-то похожим на него, выглядит опаснее... Что ж, с него и начнем...

Ба-бах! — мы с владельцем маузера выстрелили одновременно. Я, к своему счастью, попал. Он, увы, тоже. И опять в левую руку! Да что ж это такое?!

Я мотнулся влево, сбивая прицел толстому турку, и снова выстрелил. Похоже, только «царапнул». Он выстрелил еще дважды, и тут я, наконец, его достал.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«... Да, эта схватка досталась нам тяжело. Как я позже выяснил, Карен и еще двое парней из его группы тоже были ранены. Без меня им просто не хватило огневой мощи задавить противника прежде, чем он соберется с духом и начнет отвечать прицельно.

Я с двумя ранами тоже был не в форме. Но маузер немца я все же подобрал. Жаба задавила. Я еще в своем времени читал, что наши комиссары маузеры не просто для форсу таскали. Очень уж точная и безотказная это была машинка...

Так что, несмотря на рану, я побрел до трупа немца и прихватил маузер, как трофей. Вместе с кобурой и остальной сбруей, валявшимися неподалеку. Не разглядывая, бросил маузер и кобуру в сумку, где лежала загадочная „сбруя“, и побрел себе. Тут окончательно стемнело и я, как ни глупо звучит, заблудился. Да, заблудился, причем всего в трехстах метрах от дома Карена. И совсем неподалеку от места, где Янычар в свое время устроил на меня засаду. Днем казалось, что я тут все знаю. А вот ночью я выйти к месту встречи не смог.

Подумал немного и стал пробираться к дому Карена. Решил, что в тайнике пока спрячусь...»

Крит, Ханья, подвал дома на окраине, 4 апреля 1897 года, воскресенье, утро

Хотя, добравшись до тайника я, как умел, постарался обработать обе свои раны и перевязал их чистой тряпкой (в отряде повстанцев видел со стороны, как это делается), они, тем не менее, воспалились.

В субботу приходил Ашот, самый молодой из армян Карена. Оказывается, он и Рубен, единственные члены нашей группы, которым повезло в ходе схватки с контрабандистами не получить пулю, еще затемно вернулись к месту боя и, едва рассвело, стали искать меня.

Когда поняли, поняли, что я жив, но ушел в Ханью, вернулись в отряд и доложили Карену. Карен и прислал Ашота, а с ним немного еды, вина, материал для перевязки и мой лабораторный дневник. В письме он успокаивал меня, что с ним и остальными все нормально, а не пришел только потому, что в ногу ранен. И советовал пока рану не беспокоить, отлежаться в тайнике. А он что-нибудь придумает. Напомнил, кстати, и про моё обещание, мол, как с контрабандистами покончим, я с Крита уеду. Ну да, ухмыльнулся я, именно сейчас мне самое время уезжать. С двумя воспалившимися ранами.

Так что, начиная с утра субботы, в бреду я проводил большую часть времени. Когда приходил в сознание — ел, несмотря на полное отсутствие аппетита. Старался пить вино, разбавленное водой, чтобы возместить кровопотерю.

Если же бодрствование приходилось на светлое время суток, то обихаживал оружие. С маузером более-менее разобрался, благо кроме самого пистолета и кобуры, в сумке оказалась масса причиндалов к нему. Были там и две каких-то странных металлических полоски, каждая из которых удерживала десять патронов. Ровно по емкости магазина. Как позже выяснилось, именно это и есть «обоймы». А то, что я привык называть таким словом, правильно называется «отъемным магазином».

Кроме этой двадцатки, еще четыре патрона остались в самом маузере. Странно, мне казалось, что шести выстрелов немец сделать не успел. Впрочем, в бою многого просто не замечаешь. А может, он их и раньше выстрелил? Не помню.

Чтобы научиться, как с помощью этой полоски патроны в магазин маузера загонять, и как их выщелкивать, пришлось немного помучиться. Подумав, решил маузер решил держать заряженным. К маузеру прилагались также кобура-приклад и куча разнообразной кожаной «сбруи».

Кроме того, читал свой лабораторный дневник и петербургские «Ведомости» за январь позапрошлого года, невесть как попавшие на Крит. Надо было продолжать тренироваться в местной орфографии, со всеми этими «ятями», «ерами» и «фитами». Причем тренироваться так, как будто ни ранение, ни война не могли помешать мне.

А вообще-то, Карен прав. Расчеты закончены. Во всех смыслах. И по «аспириновому шоу», и с местными «плохишами». Правда, со вторыми пришлось применить "калькулятор для окончательных расчетов«[16].

Наверное, пора подумывать об отъезде. Все же «любая война кончается миром».

***

Как я узнал гораздо позже, Ашоту моё состояние очень не понравилось. И Карену, которому он все описал, тоже. Но, на моё счастье именно в воскресенье в Ханью прибыл куратор Карена, Николай Иванович. Причем прибыл не тайком, а почти официально с предписанием посетить российскую часть вооруженных сил Великих держав. И Карен сумел как-то передать ему записку. А в записке, не жалея превосходных эпитетов, обосновывал мои заслуги перед восставшими Крита и потенциальную ценность. Если, конечно, удастся меня вытащить из той задницы, в которую я попал, и вылечить.

Первая встреча с Николаем Ивановичем, куратором Карена, вышла односторонней. Когда он открыл тайник и проник в подвал, я в очередной раз валялся без сознания. Так что у него были все возможности и бред мой послушать (если я бредил), и бумаги посмотреть.

Николай Иванович привел с собой четверых здоровенных матросов с носилками. Те положили меня на носилки, тщательно упаковали все вещи, и понесли меня и вещи в порт. Изредка приходя в себя, я видел, что останавливавшим нас патрулям Николай Иванович показывал какую-то бумажку, и нас всюду пропускали, хоть и без особой радости. Флаг парусного кораблика, на который меня доставили, я ни опознать, ни запомнить не сумел.

Потом Николай Иванович, мой спаситель и благодетель, попытался меня расспрашивать, но помешали ему даже не мои увертки, а приход врача. Тот осмотрел меня, дал обезболивающее, и я снова провалился в сон.

Санкт-Петербург, 23 июня 2013, воскресенье, третий час ночи

Тщательное изучение Сети убедило Алексея, что название и тип судна, на котором Американец прибыл в Одессу, история не сохранила. Равно как и дату его прибытия. Зато удалось найти косвенное упоминание в его биографии, что по прибытии в Одессу он длительное время лечился. Похоже, предок и в самом деле в рукописи открыл часть своей реальной биографии.

Упоминание маузера тоже было не слишком удивительно. Немцы выпускали его как раз с 1896 года, так что у офицера высокого ранга он мог иметься. Хотя пистолет этот и был по тем временам, как утверждает Сеть, невероятно дорог.

Алексей помолчал, мысленно перебирая прочитанное в рукописи. Значит, так...

Что-то в произведении Американца напрягало. И это было не просто впечатление, что Американец добавил в вымысел ряд подробностей реальной биографии. Нет, что-то там было еще...

Одесса, 14 (26) апреля 1897 года[17], понедельник, утро

Плавание я переносил тяжело. От качки раны разбередило, и доктору то и дело приходилось давать мне обезболивающее. Так что в пути Николай Иванович так и не смог со мной пообщаться.

По прибытии же меня перевезли куда-то на квартиру, и лечили уже там. Сиделка, ежедневный осмотр приходящим врачом, регулярные перевязки, все это скромный Николай Иванович как-то смог решить. Более того, он сделал так, что у властей, полиции, пограничной стражи и прочих, кто по долгу службы мог мною заинтересоваться, никаких вопросов и претензий к Юрию Воронцову не возникло. Или, если претензии и были, то их решили не высказывать. А мною занялись медики.

Но вот сегодня, к его большой радости, врач сказал, что я достаточно окреп, чтобы выдержать любой разговор. И поводов отвертеться больше не оказалось.

Впрочем, я тоже не терял времени, и готовился к этой беседе. Потому прошла она достаточно успешно для нас обоих. Свою биографию после переноса в август 1895 года я излагал правдиво, но строго в рамках заданных вопросов. А вот историю "до того" пришлось сочинять. В итоге она выглядела так: вырос в небольшой русскоязычной колонии, которая располагалась на одном из островов, принадлежащих Великобритании. Люди в колонии подобрались немного чудные. Друг друга называли явно вымышленными именами. Например главным там был "капитан Немо". Или просто Немо. Сам остров они называли островом Линкольна. Ярыми атеистами не были, но и православных обычаев не придерживались. Не соблюдали пост, мало кто носил нательные крестики, икона была только в одной комнатке, где жила кухарка колонии.

Но зато все были широко образованы, имели роскошную общую библиотеку. Своим образованием я обязан именно им. И оно вполне соответствует университетскому курсу химического факультета, как я убедился в Ханье.

При этом основным их занятием были диспуты о путях прогресса. А также научные и инженерные разработки. Летом 1895 года у нас началась эпидемия, в ходе которой вся колония, кроме меня, погибла. Сам я тяжело болел, что несколько сказалось на воспоминаниях о прошлом. Спасли меня двое рыбаков, занимавшихся снабжением колонии.

Потом, ещё не совсем оправившегося вывезли с острова и высадили в порту Квинстаун, после чего исчезли, не прощаясь и ничего не объясняя. Денег не дали, только немного сухарей.

Когда я услышал, что этот порт в Ирландии, из которой даже местные бегут в Америку, пробрался на пароход "Девоншир", который и довёз меня вместе с легальными иммигрантами до Нью-Йорка. Ну а там...

Да, разумеется, я ещё будучи на острове Эллис я выяснил, из какого именно порта прибыл пароход, которым я якобы прибыл. Так что и рассказ свой сделал максимально достоверным и минимально проверяемым. Всяких мини-колоний в этом мире тысячи. И островов вокруг Англии, Шотландии, Уэльса и Ирландии - тоже много тысяч. А к тайне частной жизни, как и к причудам в "старой доброй Англии" пока относятся весьма добродушно. Так что пусть ищут, если захотят проверить!

А возможности для поиска у них были! За это время я успел догадаться, Николай Иванович занимался той частью русской политики на Крите, которую, с одной стороны, здесь и сейчас нельзя было ни признать, ни озвучить публично, но с другой стороны, она поддерживалась большей частью русского общества.

Если еще проще, то Карен, похоже, был не просто членом греческого подполья и контрабандистом, но еще и русским агентом на Крите.

То, что я не Суворов, а Воронцов, он уже знал. И сказал, что это очень кстати, потому что к Суворову у Великих Держав накопилось немало вопросов. А теперь Суворов просто исчезнет. И по Криту станут распространять слух, что он умер и похоронен.

А на меня просто оформят документы, как на Юрия Воронцова, приехавшего из САСШ и попросившего российского подданства. Мол, мало ли, где я мог столько времени плавать.

— Ну что же, Юрий! — бодро подвел он итог нашему разговору, энергично потирая руки, — вы хорошо постарались, и могу вас порадовать, автономия Крита — дело почти решенное. А сами вы идете на поправку, и через месяц-другой сможете решать, чем заняться дальше.

— Автономия? — достаточно кисло спросил я. Эмоции по этому поводу еще были живы в моей памяти.

— Да, автономия. Но вы не волнуйтесь, автономия будет так широка, что фактически от османов там останется только флаг. А большего сегодня добиться нельзя.

— То есть, все прошло по «русскому» варианту?

— Ну, не только российскому, — мягко поправил он меня. — Такое же предложение делали и французы. Но вы, Юрий, правы, авторитета Российской Империи это прибавит. Особенно — в том регионе.

Затем он распрощался, заверил, что все оплачено до середины мая, и мне не стоит ни о чем беспокоиться, и что он еще всенепременно навестит «такого самоотверженного молодого человека». Вот в последнем я не сомневался. Навестит. И вопросы еще у него будут, а если вопросов не останется, то молодой человек вроде меня (ну, как они могут думать) — подходящая кандидатура для вербовки.

Меня же вербовка не прельщала совершенно. Во-первых, мне с избытком хватило крови и схваток. Скольких убил я, сколько раз пытались убить меня... И чуть в этом не преуспели. А я ведь, как правильно заметил в свое время Генри Хамбл — не убийца по натуре. Я — «братец-кролик», который воюет только для защиты. Да и Карен мне о том же толковал... А во-вторых, что не менее важно, агентов вербуют для активных действий. А с моим «знанием» текущей реальности, шанс спалиться, активно действуя, вырастал до ста процентов. Причем, скорее всего, еще в ходе подготовки меня, как агента.

Потому принимать любезное предложение Николая Ивановича я не собирался совершенно. Как и пытаться уехать из страны. Нет, в отличие от той, будущей реальности, здесь меня не держало ничего. Так что я планировал со временем вернуться в Штаты. А что? Страна эта развивается невероятно бурно, наука и техника там в почете. Да и войн особых, на которые меня могли бы призвать, вроде не предвидится. Ну, после войны за Кубу. Только вот, не отпустят меня коллеги Николая Ивановича. Да и в других ведомствах может возникнуть вопрос, зачем же я так рвался в Россию... Рвался, ха! Будто меня спрашивали! Тушкой притащили, причем почти контрабандно! Только вот Николай Иванович уже донес до меня, что для всех осведомленных лиц он выполнял моё САМОЕ ГОРЯЧЕЕ ЖЕЛАНИЕ. И настоятельно просил не дезавуировать его слов перед коллегами и начальством. А поскольку я не знал, кто тут его коллегам «стучит», то поддерживать эту версию предстояло перед всеми. И самому запомнить крепко-накрепко, что да, рвался. И никак иначе!

Однако в Штатах меня по-прежнему ищет полиция. Или, точнее, у меня нет сведений, что розыск снят. Да и взаимоотношения с семейством Мэйсонов — далеки от приемлемых. А к остальным «Великим державам» у меня за время войны на Крите накопилось слишком уж много претензий. Как, впрочем, и у них ко мне.

Я еще усмехнулся, вспомнив свои мысли про Джека Лондона и свой «путь на Север в переносном смысле этого слова». Вот уж действительно, «нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется»! Север из переносного смысла стал, неожиданно, самым, что ни на есть, буквальным. И меня занесло в Одессу! Впрочем, какая разница? Не все ли равно где исполнять намеченное?

Поэтому я решил, пока буду выздоравливать, внимательно осмотреться и, если сочту условия подходящими, начать свой «аспириновый проект» здесь, в Одессе.

Для начала постановил скромно — заработать миллион рублей. Скажете, нагло? Ну, так до д’Артаньяна и де Тревиля, готовых вызвать на дуэль всякого, кто скажет, что они за пару серебряных монет не смогут купить Лувра, мне все равно далеко. У меня был маузер, а он, как я выяснил, стоил две с половиной тысячи марок. Кроме того, что-то должно было «капнуть» и от Теда Джонсона, если он успел, как планировал, продать патент. Мы с ним, помнится, рассчитывали выручить от десяти до тысяч долларов на брата. Если я правильно представлял себе текущие курсы валют, увеличить свои капиталы мне предстояло «всего» раз в пятьдесят.

Так что я принялся составлять планы. Для начала уговорил сиделку послать кого-то, чтобы купили мне газет. Разных. Побольше. Буду учиться бегло читать. Ну и узнавать, о чем спрашивать дальше. Планы требуют информации, это аксиома!

Санкт-Петербург, 23 июня 2013, воскресенье, половина четвертого ночи

С улыбкой Алексей решительно закрыл тетрадь. Пора спать. Иначе завтра к Лене придет зеленый зомби. И она его упокоит. И будет права! Нечего девушек обижать. Тем более, что, похоже, пусть и в завуалированном виде, через метафоры, но Американец тут, и правда, решил рассказать часть своей реальной истории. И реальной своей мотивации. Почему в таком фантастическом виде? Мало ли. Спецслужбы, к которым, похоже, относился загадочный Николай Иванович, не любят, когда раскрывают их секреты. А вот в таком виде — не придерешься. Фантастика же! И попробуй, отдели правду от вымысла!

Тем более что к последнему прочитанному Алексеем эпизоду он уже довел дело до момента, который знают все. Возвращение Американца в Одессу.

Там, наверняка, ждут не менее интригующие открытия. Только вот пора на боковую. И сейчас самый удобный момент, чтобы прерваться.

Впрочем, перед тем, как пойти на боковую, Алексей припомнил, как аккуратно и бережно прятали эту тетрадь. Сейфа у нег здесь не было, но и бросать ее на столе не стоит. Он взял ее с собой в спальню и спрятал в прикроватную тумбочку. Все, поставить будильник, и — спа-а-ать!

*****************************************************************************************************

Ссылки и примечания к главе 3:

[1] Реально процветавший в Одессе XIX века бизнес. Девицам признавались в страстной любви, уговаривали бежать из дома и тайно венчаться, потом увозили в «свадебное путешествие» по Черному морю и где-то в Турции продавали перекупщикам. Причем, как правило, аферисты действовали не в одиночку, фактически это были первые ростки организованной преступности в Одессе

[2] Выкресты — перешедшие в христианство из другой религии; чаще всего употребляется по отношению к крещёным евреям. У Софы же случай для России совсем тяжелый — ее папа принял не православие, а лютеранство, т.е. другую ветвь христианства

[3] Данциг (ныне — Гданьск) располагался в той части Польши, что отошла Германии. Поэтому неудивительно, Софа знала немецкий язык, а её отец принял именно лютеранство

[4] Воронцов упоминает, операцию «Орлиный коготь», проведенную 24 апреля 1980 года вооружёнными силами США на территории Ирана с целью спасения 52 заложников из посольства США в Тегеране. Операция представляла собой целую цепь провалов, в результате в пустыне были брошены все, трупы пилотов и других членов экипажей, вся секретная документация по проведению операции и книги радиокодов. К освобождению заложников даже не приступили

[5] Калибр примерно 11.2 мм. Один из самых популярных на то время. Двенадцатизарядными, как у начальника полиции, делали винтовки с заряжанием «через боковое окошко». Модель славилась высокой скорострельностью. Рекламные материалы компании, говорили, что опытный стрелок способен выпустить весь магазин за 15 секунд. К тому же, дюжина патронов в магазине — солидное по тем временам, преимущество. Что же касается «где добыл», Воронцову неоткуда знать, «винчестеры» состояли на вооружении турецкой армии еще со времен Плевны

[6] Городки — русская народная спортивная игра. В этой игре необходимо с определенных расстояний «выбивать» метанием биты «города» — фигуры, составленные различным образом из пяти деревянных цилиндров (чурок), называемых «городками» или «рюхами»

[7] Подробнее о пребывании Воронцова на острове Эллис и подробностях пропуска через эти «ворота для иммигрантов» см. в книге «Американец»

[8] Хаш — жидкое горячее блюдо, суп, получившее распространение по всему Кавказу и Закавказью. Иградиенты: говяжьи ножки, рубец, чеснок

[9] Речь идет о событиях и героях книги «Американец». Подробнее см. там

[10] Один из героев «северных рассказов» Дж. Лондона. Прошел путь от абсолютно неприспособленного к северу новичка, «чечако», как их там называли, до уважаемого и авторитетного старожила

[11] Нам нечем доказать, но данный отрывок написан не только задолго до Минских соглашений, но даже и до начала «евромайдана» в Украине«. Похоже, некоторая преемственность в политике существует. И под солнцем, в самом деле, случается мало нового

[12] На самом деле, со времени коронации Николая II не прошло и года, так что заслуга, скорее всего, не его, но Воронцову, жившему в отрыве от России, простительно пренебречь такими деталями

[13] «Mauser C96», он же Маузер К-96, знаменитый «маузер», разработанный Паулем Питером Маузером совместно с братьями Федерле и старшим мастером Гайзером. Для своего времени пистолет поражал как техническими характеристиками, так и ценой. Продавался с конца 1896 года и стоил две с половиной тысячи золотых марок. Но, несмотря на высокую цену, первое время была очередь, т.е. желающих купить было больше, чем могли произвести

[14] Нами намеренно употреблен европейский эквивалент. Для немца логично переводить звания в привычную шкалу.

[15] Швайнехунде — свинособака, свинская собака — немецкое ругательство

[16] Намек на анекдот. Гаишник задержал «нового русского», осматривает машину. В багажнике обнаруживает автомат Калашникова. Тычет в него и спрашивает: «Это что такое?» — «Это? Калькулятор!» — «Да нет же. Я знаю, калькулятор, он маленький такой, с кнопочками!» — «То калькулятор для предварительных расчетов! А этот — для окончательных!»

[17] Напоминаем, в Российской Империи в то время действовал юлианский календарь, поэтому, если действие происходит на территории Империи, дата указывается по обоим календарям

Глава 4 «Мать изгнанных»

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, утро

И снова Алексею «не судьба» была проснуться по будильнику. Ровно в девять динамик компьютера загудел, вызывая Алексея на разговор по Сети. «Интересно, кто это в такую рань?» - вяло спросил он сам у себя, бредя к компьютеру. Оказалось, что звонок из Нью-Йорка. Кузен пытался выйти на связь и раньше, но выбранные настройки не позволяли в выходные громких сигналов до девяти утра, а тихого мурлыкания Алексей просто не слышал сквозь сон.

Поняв, что отвечать придется, он нажал на иконку «соединить» и спросил, перейдя на английский:

- Привет, Майкл, что за нужда заставила тебя звонить мне посреди ночи[1]?

- Твоя безалаберность, Алекс! – криво усмехнулся тот.

- В смысле?

- Ну, во-первых, - с привычной педантичностью начал отвечать кузен, - отчет нашего Фонда с пометкой «весьма срочно» лежит у тебя в почте уже третьи сутки. Прости, но ты член нашего Наблюдательного Совета, а активы клана Воронцовых составляют около двух третей от размера Фонда, поэтому мне желательно узнать твое мнение до обсуждения отчета на Наблюдательном Совете, а не во время!

- И?

- Что и?

- Ну, - начал Алексей, передразнивая нудноватую манеру ответов кузена, - меня учили, что, если кто-то сказал «во-первых», то должно быть и «во-вторых»!

- А во-вторых, не дождавшись ответа от тебя, я потревожил деда. Все же он – глава нашей большой семьи. И выяснил, что он тоже не может до тебя дозвониться. Мобильный отключен, а на вызовы по Сети ты поставил запрет…

Алексей виновато потупился.

- Не верю! – обличающее повторил Майкл вслед за Станиславским. – Впрочем, ладно… Дед рассказал, что у тебя какие-то заморочки в личном плане…

- Так и было, дружище, прости, замотался, ей Богу! Не до почты было! Да и не ждал я ничего от тебя, ваши отчеты обычно рутинные, я обычно только за «одобрить» голосую.

- Сейчас не так! – проникновенно сказал кузен. - Там пара тонких и спорных моментов есть. И как раз по твоей специальности. Так что тебя непременно захотят заслушать. И, скорее всего, проголосуют в зависимости от твоей позиции.

- Что, и тётя Мэри? – не удержался от подколки Алексей. Тетя Мэри, мать Майкла, была известна своей упертостью. Она приходила на все собрания с уже готовой позицией, и не было случая, чтобы она ее изменила.

- И она! – вопреки ожиданиям Алексея, подтвердил Майкл. – Если, конечно, ты ответишь мне сегодня. Сам знаешь, твой дед для нее – безусловный авторитет! А он сказал, что лучше тебя никто в мире тему не знает.

Хм… А вот такое заявление – уже серьезно! Дед словами разбрасываться не привык. И если сказал, что никто в мире, то так и есть, именно что никто в мире. Но что такого важного может сказать он, Алексей, в мире больших финансов и фондового рынка? Да ничего! Хоть у него и есть звание магистра по деловому администрированию, но в мире есть сотни тысяч человек, разбирающихся в данных вопросах, как минимум, не хуже. Да уж, заинтриговал дед! Умеет! И Алексей о души улыбнулся. Как же дед его чувствует. Всего пара слов, и он уже не успокоится, пока не разберется в проблеме, не сделает все наилучшим образом.

- Улыбками ты меня не подкупишь! – неправильно воспринял кузен его улыбку. – Ты давай с отчетом разберись и позицию обоснуй! Мама ждет ответа завтра к обеду, так что я должен получить от тебя ответ не позднее полудня.

- ОК! Я все исправлю. Ложись спать, а я ознакомлюсь с материалами и все тебе подробненько отпишу.

С этими словами Алексей дал отбой связи. Пять минут душа, чашечка кофе, приготовленная автоматом, и вот он уже просматривает отчет. Хм.. И из-за чего Майкл так всполошился? Всё как обычно… Капитализация, доходность, прогнозы тенденций рынка… В целом все удовлетворительно. И рутинно. Рутинно-удовлетворительно! Что же волновало Майкла настолько, что он, известный всем «жаворонок», не ложился спать до двух часов ночи?

О! Вот оно что! Ну да… Понятно теперь, почему Майкл беспокоился. Скорее неясно, почему беспокойство выразил только кузен. Ведь, если тревога не ложная, то вся, именно вся, целиком, американская ветвь клана Воронцовых и все их союзники лишатся значительной части своего политического влияния и денег. Да и остальные Воронцовы понесут крупные потери.

«Ха!» - сказал Алексей сам себе. - «В том-то и дело! Они понимают, что дед в курсе, что он не мог не сделать те же выводы, но при этом спокоен, как удав в холодильнике! А значит – тревоги пустые. И, черт побери, логика наших американских родственников не подводит. «Все идет по плану». И тревоги действительно пустые!»

Вот только теперь, ему, Алексею, уважая терпение и доверие родни, придется подробно и доступно для непрофессионала объяснить, в чем именно ошиблись аналитики Фонда.

Алексей глянул на часы. Почти половина десятого. А к родителям Леночки он зван на пять часов. Времени уйма. Может, сначала позавтракать? Нет, с недосыпа что-то не хочется. Но и сон он себе уже перебил. Ну что ж, тогда – за дело! Пишем подробный комментарий к отчету!

Всего две опасности стоят перед любым профессионалом, пишущим отчет для большого начальства или владельцев бизнеса. Первая – начать сыпать терминами, углубляться в тонкости, не обязательные для понимания проблемы, замусорить объяснение деталями. И всё! Его не поймут. И, если дело не очень важное, на всякий случай – откажут в том, чего он просит. В деньгах на ремонт, в открытии направления исследований, в увеличении фонда оплаты труда для всего коллектива или модернизации производства… Откажут просто потому, что их задача – беречь деньги. Раздать и потратить их желающих много. А вот последний рубеж сохранения денег, причем крупных, значимых для компании денег, это вот эти люди. И, следовательно, специалист свою работу запорол. Не справился. Не убедил! Причем не убедил именно на своем поле, а не на их!

Вторая опасность – начать слишком обобщать и упрощать. Если перейти черту, то в результате, вместо объяснения сути проблемы такой эксперт, фактически предлагает: «Просто поверьте мне! Я – специалист! И деньги действительно нужны!»

Нет, жизнь есть жизнь, иногда такому эксперту действительно верят. И выделяют требуемый ресурс. Вот только в этом случае получается, что своих обязанностей не выполнили ЛПР[2], то есть «лица, принимающие решения».

Потому что, ЕСЛИ вопрос положено вынести на их рассмотрение, то это означает, что системно выделение требуемого ресурса данному лицу находится за пределами его компетенции. И потому, по настоящему, они должны возмутиться: «Да он что, нас за детей считает?! А себя он кем возомнил? Пусть объясняет нормально! А чего не поймем, то у независимых экспертов уточним!»

Результат, как ни странно, в этом случае должен быть тот же: отказ!

Хоть в данном случае Алексей не был наемным работягой, и имел все основания надеяться, что ему просто поверят, но… Во-первых, это был не только вопрос уважения. Хотя американская родня выказала высочайшее доверие как деду персонально, так и всей своей российской родне, но доверие надо поощрять. Нет, не только оправдывать, это само собой, но и, как только выдастся возможность, прояснить все моменты, которые могли бы вызвать сомнение. Тогда и шанс, что в следующий раз тебе будут доверять, тоже растет. А во-вторых, вопрос личных отношений. Не тот человек тетя Мэри, урожденная Мэри Морган, чтобы спустить лично ему, Алексею, снисходительное «вы просто мне поверьте». Не так ее воспитали. Семейное предание гласит, что в этом она целиком пошла в своего прапрадеда, знаменитого Фреда Моргана. Вот уж кто был помешан на иерархии! И не дай бог кому-то, даже родственнику, проявить недостаточную степень почтительности, если он в иерархии стоит ниже. Фред таких буквально «рвал, как Тузик грелку». Вот и тетя Мэри такая же. Нет, сразу она ничего не выскажет, но запомнит. И найдет случай «воспитать».

И ведь, что характерно, в данном случае будет совершенно права.

Но Алексей и не тревожился. У него существовала простая методика для таких случаев. Для начала, надо представить, что суть проблемы вам надо объяснить «человеку с улицы». Не абстрактному, а конкретному, к которому ты, к тому же, испытываешь симпатию. Малолетнему племяннику, любимой девушке, другу в кухонном споре… Причем объяснить не лицом к лицу, в живом общении, а, например, в записи. И представить это надо по-честному, без дураков, «вжиться в роль», как говорят актеры. А потом взять, да и наговорить этот файл.

Вот так вот просто. И, если получилось, и воображаемый собеседник поверил, то дальше все просто, берешь эту запись, кладешь а бумагу, вычеркивая только обращения типа «милая» и прочие вольности. Потом даешь бумаге «отлежаться», не менее двух часов, еще раз читаешь, правишь и отсылаешь. Ну, иногда, при нужде, вставляя графики и таблицы. Но – именно при нужде.

Так что Алексей сосредоточился, представил, что объясняет суть проблемы Леночке. А потом, переводя свой рассказ в сухой, официальный текст, подготовил пояснительную записку для Наблюдательного Совета.

Потом Алексей сделал перерыв и сбегал в парикмахерскую подровнять прическу. Все же событие предстояло важное, и явиться к родителям Леночки он собирался в самом лучшем виде.

Вернувшись, посмотрел доклад, еще кое-что поправил, и дописал аннотацию для Майкла: «Дорогой кузен, понимаю ваши страхи. Мы все крупно вложились в программу «лунного гелия». И вдруг вы узнаете, что в Сосновом Бору Воронцовы запустили реактор нового типа. И что этот реактор снизит цены на гелий-3 настолько, что вся наша программа – псу под хвост.

Так вот, не волнуйся сам, и успокой тётю Мэри! Сам знаешь, есть два способа обеспечить прибыль. Первый – добиться увеличения выручки. Второй – сократить расходы. Так вот, мы нашли способ идти по второму.

Дед потому и отослал тебя ко мне, что это - мой проект. Еще тринадцать лет назад, пацаном, я предложил, во-первых, перейти от использования в качестве рабочего тела водорода к использованию кислорода. Благо кислорода в космосе много, почти любой камень наполовину из него состоит[3]! Поэтому, в отличие от водорода, легко организовать дозаправку на орбите. А во-вторых, я предложил отказаться от торможения об атмосферу. И взял за основу обычный «Белый лебедь»[4]. Помнишь? Тот, который прадед переделывал под тот еще, первый термоядерный реактор.

Если ты поищешь в Сети, увидишь, что специалисты тогда на мне круто потоптались. Мол, при нынешнем уровне развития техники это невозможно. А прадеду моя идея понравилась. Именно перспективностью и потенциальной дешевизной. Да и просто красиво это. Переход к кислороду позволил до самой стратосферы подниматься, не расходуя запас рабочего тела. Получался «корабль одной ступени».

Причем мой проект понравился прадеду настолько, что меня, четырнадцатилетнего сопляка, взяли на работу в «Русский космос». Не потому, что прадед – основатель, а Воронцовы – владельцы крупнейшего пакета, хотя многие считают именно так. Нет, Михаил Юрьевич просто поверил в меня. И посадил разрабатывать этот проект. Сказал, что идея очень перспективная, а уровень развития техники до нужного когда-нибудь дорастет.

Так вот, в сентябре этого года будут летные испытания. Но и сейчас уже ясно, что доставка до Луны упадет в себестоимости почти втрое.

Так что, повторяю, не волнуйтесь. Всё в моих крепких и надежных руках!»

Написал, но отсылать не стал, отложил еще на два часа. А сам решил пока позавтракать. Потом посмотрел на часы, и понял, что вместо завтрака придется обедать.

Взял тетрадку с мемуарами Американца и отправился на лифте на верхний, двадцать пятый этаж. Да, немного дороговато, но зато можно сэкономить время и почитать пока творчество предка. Но, что ни говори, захватывало.

Одесса, 30 апреля (12 мая) 1897 года, среда, вечер

Перес Рабинович, по прозвищу «Полтора жида» обожал сюрпризы. Хотя, нет, не так. Он обожал устраивать сюрпризы другим. Скажете, глупо? Глупо для человека солидного и пользующегося среди деловых людей Одессы немалым авторитетом? Ну, это как сказать. Перес прожил на этом свете уже сорок семь лет… Ну ладно, хорошо, если вы такой зануда, то уточним, завтра Перес проживет на этом свете уже сорок семь лет… Дедушка Моше, когда был в плохом настроении, все попрекал: «Ой, вэйзмир! Гоем растёшь! Впрочем, о чем это я? Разве можно ждать от ребенка толка, если в самый день его рождения евреям в России запретили быть евреями[5]?!»

Сорок семь лет, это ведь уже почти старость! Тебе надлежит все делать важно, ходить и говорить степенно, уважать свой возраст самому и учить тому же молодежь, на этом держится мир, не так ли?

И «Полтора жида» соглашался, что да, надлежит. Но что еще остается делать бедному еврею в нашем жестоком мире? Ведь уже сорок лет, с тех самых пор, как он, Перес, остался сиротой и был взят дедом на воспитание, ни одна копейка не досталась ему легко. Вы слышите, люди? Ни одна копейка! А ведь их, копеечек этих, через его руки прошло немало, ой немало! На миллиарды счет идет! И каждую, буквально каждую копейку ему приходилось у мира выгрызать буквально с мясом.

И очень быстро, задолго до того, как его прозвали «Полтора жида», он понял, что гораздо легче получить эту самую копеечку, если твои действия – сюрприз для того, кто по глупости считает, что эта копеечка принадлежит ему, а не тебе. И дедушка это заметил. И оценил. И именно поэтому первый крупный сюрприз Перес преподнес родне: перед смертью дедушка Моше передал дело и большую часть капитала ему, Пересу, немало удивив всех своих детей и прочих внуков.

Так что сюрпризы «Полтора жида» любил. Те сюрпризы, которые сам готовил.

К другим сюрпризам, которые нам всем преподносит жизнь, он старался относиться стоически. Получалось, скажем честно, не всегда, но… Он старался. Прав был дедушка Моше, когда говорил: «Запомни, внучек, в этом мире зло человеку делают только другие люди! А Всевышний зла не делает. Он может быть добр к нам, может быть равнодушен, может даже злиться на нас. Но зла он нам не делает!»

Перес по молодости да по глупости не понимал тогда, что его дед прав, как всегда. Вслух не возражал, нет, слишком он для этого уважал старого умника Моше. Но и согласия в душе не было. Как это, зла не делает? А когда его родители в море утонули, это что, добро, что ли, было?! Да если б дедушка Моше не разжалобился и не согласился приютить «отродье своей непутевой дочки и этого тупого амбала[6]», он бы с голоду помер!

И лишь много позже, пожив на этом свете и заработав за свой ум и знание жизни прозвище «Полтора жида», понял Перес Рабинович, о чем дедушка толковал. Да, смерть родителей благом не назовешь. Это горе, и не о чем тут говорить. Но именно это дало ему шанс. Дедушка разрешил жить ему в своем доме. И только поэтому смог за широченными плечами и бычьим телосложением внука разглядеть его ум. И феноменальные способности к счету. Потому и начал учить.

А что ждало его в ином случае? Только в грузчики и пошел бы. Но и там счастья не было бы. От отца ему досталась только ширина плеч и длина рук. А вот ростом он был в деда, низковат. Да и лысина появилась рано. Да его в порту матросы постоянно дразнили бы! А обиды Перес сносить не привык, так что дрался бы каждый день. А потом, понятно, в кабак, отпраздновать победу. Ну, или зализать раны. Так что, даже если бы ему сильно повезло, и он его не посадили на нож в портовой драке, годам к тридцати пяти он, как большинство грузчиков, уже перебрался бы на кладбище, оставив вдову и выводок из пяти-семи ребятишек прозябать в нищете.

Так что в каждой неприятности, и даже в настоящей беде всегда есть не только шершавая сторона. Это всегда еще и возможность. Только не всякий умеет ее разглядеть использовать. Он вот, к примеру, использовать-то использовал, но осознал, что это была именно редчайшая возможность только годам к тридцати. Эхх…

Но были и сюрпризы, которых «Полтора жида» не выносил. Как там говаривал дедушка Моше? «Все зло, внучек, от людей!» Ох, мудр был старик, правильно говорил!

Не любил Рабинович те сюрпризы, что делали ему люди. Даже когда сюрприз делался с любовью. Все равно – не любил! Слишком уж часто от сюрпризов неприятности бывали. Ох, часто!

Домашние, зная эту его нелюбовь, даже подарки ко дню рождения и те с ним заранее согласовывали. Нет, потом дарили, будто бы сюрприз делали. Для порядка. И Рабинович, будто бы для порядка. Удивлялся, охал и благодарил. Но все знали. А тут…

- Ну и вот как это понимать, Эсфирь? – громко вопросил он, потрясая бланком телеграммы, и зачитал: «Ждите завтра утром тчк стараемся успеть дню рождения тчк ян гольдберг сара гольдберг».

Серая кошка, блаженно дремавшая на коленях Рабиновича, приоткрыла один глаз, внимательно оглядела недовольного хозяина дома и, неопределенно дернув хвостом, улеглась поудобнее и снова прикрыла глаза.

«Полтора жида», будто извиняясь, что потревожил, почесал красавицу за ушком. Ухо дважды дернулось, намекая, что ласка принята благосклонно, но все же лучше дать подремать. А Рабинович и не настаивал. Кошку свою, подброшенную им пару лет назад слепым котенком, он почитал редкой умницей и красавицей, часто высказывал ей свое возмущение несовершенством мира, но ответов не требовал. Ему было достаточно, что она его слушала. Особенно сейчас, когда Марк, любимый внучек, уже третий год отсутствовал, и других толковых слушателей у «Полтора жида» просто не было. По Марку он тосковал, хоть никому в этом бы и не признался. Но ничего не поделаешь, времена изменились, без стажировки за границей финансист нынче авторитета не получит. Слишком уж отставала Российская империя в плане новых технологий. Вот и пришлось внучку любимому да перспективному трехлетнюю стажировку устроить

- А что? Аристократы в четырнадцать лет своих оболтусов в Пажеский корпус отдают. А мы чем хуже? Ничем, верно, Эсфирька? – с улыбкой потребовал Рабинович подтверждения от кошки. – Мы своих тоже учиться посылаем! Учиться и работать. Чтобы не упустил дело из рук, когда время придет

«Ха, не упустил!» - язвительно оборвал сам себя Рабинович – «Так это Всевышнего благодарить надо, что осталось, что перенимать!»

Уловив его недовольство, Эсфирь приоткрыла оба глаза, потом успокаивающе «поворожила», поочередно выпуская и втягивая когти на передних лапах, широко зевнула и снова задремала.

- Да, Эсфирька, права ты! – вслух, хоть и негромко, согласился с ней старый ростовщик. – Не стоит нервничать. Но ведь это именно из-за них! Партнер нашелся, тоже мне! Любовь у него, видите ли! Все бросил, на всех плевать, из-за бабы совсем ума лишился! А теперь еще и «встречайте, плывем». Тьфу!

Но как бы ни шумел Рабинович вслух, про себя он признавал, что неожиданная любовь и дикое упрямство партнера, как ни странно, спасли его, Рабиновича, от неприятностей. Нет, начиналось все хорошо. Придуманная им схема позволила пристроить совершенно туфтовые[7] векселя по приличной цене. На первой операции он заработал около шестидесяти тысяч рублей. И оказал услугу господам из «Общества содействия прогрессу и гуманности»[8]. А таким людям услуги лучше оказывать, чем отказываться от них.

Нет, в массе своей общество было сборищем мечтателей-идеалистов. Читали Жюля Верна и Герберта Уэллса, ездили на Всемирные выставки, переписывались с учеными. Но это, так сказать, «часть, ответственная за прогресс».

Впрочем, и те, кто «отвечал за гуманность», в большинстве своем были им сродни. Люди, пользующиеся уважением и в Одессе, и во всей Новороссии. А некоторых наиболее видных членов Общества знавали и в Санкт-Петербурге.

Эти, как правило, страдали об угнетении «наших православных братьев» Османской империей, и по мере сил содействовали тем в освободительной борьбе. На Балканах, в Армении, в Греции, на Крите…

Как правило, содействие это ограничивалось лекциями, телеграммами и статьями в газетах. Регулярно проводились и сборы пожертвований, но как-то вяло, будто бы сборы эти были не самой важной частью денежных источников для деятельности Общества.

А вот дальше уже начиналось то, о чем в Обществе знали далеко не все. Пожертвования как-то быстро и легко превращались в поставки оружия и волонтеров. И вот тем, кто занимался этой частью деятельности Общества, покровительствовали, пусть и негласно, господа из правящей верхушки Российской империи.

Так что та операция оказалась для «Полтора жида» удачей. К сожалению, единственной. Откуда-то появился этот бешенный Суворов-паша и разнес Сотню по камешкам. Вместе с Карабарсом, выступившим авалистом по той операции с векселями. И через некоторое время работорговцы, выкупившие векселя, начали высказывать неудовольствие. Мало того, что операции прекратились, так и авалист умер. Кто теперь с нищих критских рыбаков деньги выколачивать станет, они что ли? Там ведь векселей почти на сорок тысяч лир получалось, сумма немалая!

Поначалу Рабинович успокаивал их недовольство, намекая, что «за долю малую» припряжет к этому Яна Гольдберга, своего критского партнера. Но Ян, вот ведь досада, из дела вышел, все продал и под Новый год свалил со своей невестой в Штаты.

Разбирательство с недовольными работорговцами грозило перейти в острую стадию, когда главным аргументом сторон являются «пушки», но тут и вправду «заговорили пушки». В январе в Ханье шли настоящие бои, и Рабинович сумел уговорить этих бешеных турок подождать немного, ссылаясь на форс-мажор. Мол, пока на Крит все ехать отказываются, подождем немного, ситуация поутихнет и вот тогда-а-а…

Под этим соусом «Полтора жида» удалось протянуть пару месяцев, но он не раз буквально кожей ощущал, что все висит на волоске. А что делать – не знал. Даже Эсфирь не оказывала на него обычного успокаивающего действия.

А в марте все неожиданно решилось само собой. Суворов-паша показал, что бешенством характера не уступал турецким работорговцам. Сведения, правда, были туманны. По некоторым рассказам, он не просто в одиночку перебил работорговцев и десятка три их людей, но и немецкий патруль, прибежавший на звуки перестрелки, тоже не пожалел. Впрочем, эта часть информации как раз подтверждалась. Немцы объявили награду за «Виктора Суворова, также известного как Суворов-паша, руководителя группы критских бандитов» живого или мертвого. И сумму назначили приличную, пять тысяч марок. Ну да неудивительно. Этот Суворов только немцев перебил больше двух десятков. И немецкого майора к ним прибавил. Правда, потом и сам пропал. Впрочем, оно и к лучшему. А то еще, не дай Бог, свою нелюбовь к тем, кто рабами торгует, на него, на «Полтора жида», перенес бы.

В общем, хотя все и устроилось, но «Полтора жида» затаил на Гольдберга обиду. И тут нате вам, «встречайте Ян и Сара Гольдберг!»

Кошка, поняв, что подремать спокойно ей так и не дадут, соскочила с его колен на пол, выгнула спину дугой, а потом укоризненно посмотрела в глаза. Мол, ты-то ладно, нервничаешь, а я за что страдаю?

- Не сердись, Эсфирь! – улыбнулся Перес. - Тебя я больше не побеспокою. Давай-ка лучше ты у нас рыбки отведаешь, а?

И кошка благосклонно согласилась, что да, рыбка - это куда лучше.

Одесса, 1 (13) мая 1897 года, четверг

Чета Гольдбергов объявилась часа за три до начала семейного обеда. Вещей у них с собой было на диво мало – умеренно набитый кожаный саквояж[9] пронзительно-апельсинового оттенка у Яна и небольшой чемоданчик у Сары. Между тем, они не производили впечатления внезапно обедневшей семьи, способной пересечь Атлантику со столь малым багажом. Напротив, одежда их была в большинстве своем новой и добротной, на миссис Гольдберг было недешевое колье, явно под нее купленное. Да и сама молодая жена явно лучилась довольством. Небольшой животик, соответствующий примерно третьему месяцу беременности, говорил о том, что у молодой четы все в порядке и на личном фронте.

- И где ж вы вещи-то потеряли? – добродушно поинтересовался Рабинович.

- Следом везут, - равнодушно бросил Ян, - целая телега набралась, едет медленно. Мы подумали, и решили не ждать, оставили телегу под присмотром пары родственников моей дорогой жены, а сами вперед поехали, спешили тебя, партнер, поздравить…

- Партнер! – проворчал «Полтора жида», раскатисто проговаривая обе буквы «р» и на глазах теряя добродушие. – Было партнёрство, Ян, да все вышло Нечем нам теперь вместе заниматься.

- А вот как раз об этом, Перес, я и хотел бы поговорить. Но сперва позволь презентовать тебе наш подарок ко дню рождения. С этими словами Гольдберг, не спрашивая позволения хозяев, распахнул окно. В этот же момент прозвучал сигнал рожка.

Семейство Рабиновича дружно ахнуло. Под окнами стоял и переливался новой краской красавец-электромобиль.

Одесса, 2 (14) мая 1897 года, пятница, после обеда

- Ну, а теперь поговорим серьезно, партнер.

- Как скажешь, Ян. Давай серьезно. Подарок твой, конечно, цены немалой. Я ж справился. В Америке такой экипаж от трех тысяч рублей стоит[10]! А у нас в Одессе и все пять за него спросят. И я понимаю, что раз ты в Одессу приехал, да еще сразу с семьей, жену беременную через океан потащил, значит, ты видишь дело, которым тут можно заняться. Раз выбрал именно Одессу, где старый Рабинович живет и все ходы-выходы знает, значит, бизнес твой непрост, и требует связей. А подарок такой дорогой ты подарил оттого, что вину чувствовать, и загладить ее решил. Все я понимаю, Ян, кроме одного.

- И чего же?

- Не понимаю я, зачем было такую здоровенную и ломучую дуру через океан волочь. Можно ж было и на месте подарок купить. Или привезти что-то компактное. Тем более, что ты прекрасно знаешь, я сюрпризы не очень люблю. Да и прогресс жалую лишь в небольших дозах. А дураком ты, партнер, никогда не был. У тебя умная еврейская голова! Так в чем же причина? А, Ян?

- Все просто! – широко улыбнулся Ян. – Это не только подарок. Это еще и демонстрационный образец. Именно на этих «ломучих дурах» я и планирую сделать бизнес. Понимаешь, партнер, по приезде в Нью-Йорк познакомился я с бизнесом своего brother in law[11] и оценил перспективы этого самого франчайзинга. Что такое франчайзинг? Чуть позже расскажу. Но придумал его, как говорят, партнер моего свояка, некто Юрий Воронцов.

При этих словах Рабинович дернулся. «И туда Воронцовы добрались!»

Гольдберг заметил странную реакцию партнера. Но рассказ прерывать не стал:

- Толковый, судя по всему, молодой человек. И в электричестве разбирался, и лекарство новое придумал, и даже новый способ ведения бизнеса. Вот только в исполнении моего свояка бизнес этот выходил копеечным. Нет, я ему помог по-родственному, конечно. Но единственное, чем я мог помочь – это подороже тот самый бизнес продать. За скромные комиссионные. Вот я и стал искать, куда бы этот самый франчайзинг еще приспособить. Понравился он мне. И оказалось, что не я там самый умный. Еще с прошлого года Фред Морган основал объединение по производству, продаже и обслуживанию электромобилей. И взял за основу принцип франчайзинга. Свояк мне потом нашептал, что Морган этот франчайзинг в его бизнесе подсмотрел. И даже обижался, чудак, мол «у него украли». Будто принцип ведения бизнеса можно объявить только своим.

«Полтора жида» вежливо и коротко хохотнул и показал рукой, мол, не стесняйся, продолжай.

- Ну, я к этому Моргану и подался. Еще тогда, в январе. А дела там развиваются нешуточные. Они за прошедшие полгода продали больше тысячи электромобилей. И это на старте! А цены ты сам знаешь! И контрактов на обслуживание, ремонты и зарядку заключили почти двадцать тысяч. Большое дело, партнер! Миллионы крутятся! Уже все Восточное побережье охватили. На Средний Запад и в Канаду зашли. И начали подумывать про Европу.

Тут он усмехнулся, но как-то так, с легкой грустинкой.

- Не поверишь, партнер, но и там этот Воронцов отметился. Морган в центре своего бизнеса поставил «Электрический клуб». Так на одном из заседаний клуба выступал Тесла. И рассказывал, как они удешевят электроснабжение. Так, по его словам, в основе принятой стратегии лежат предложения «молодого инженера из России, Юрайи Воронтсоффа». Да-да, партнер, я не поленился, узнал, того самого Воронцова, партнера моего свояка.

- Толковый молодой человек! – лениво прокомментировал Рабинович. – Привлечешь его в бизнес?

- Если бы! Потерялся он где-то… Как услышал, что на Крите воюют, так туда и рванул, свободу защищать. Кстати, именно он ко мне и приходил, чтобы рассказать, что наших девочек от этих бандитов спасли!

- Ты что-то путаешь! – рванув ворот, просипел «Полтора жида». – Не может этого быть! Софочку Суворов спасал.

- Ну, не знаю, партнер. Спасал, может, и Суворов, но не в одиночку же? Были у него соратники, наверняка. Воронцов, похоже, один из них. Но сейчас на Крите уже замирение. А от него ни слуху, ни духу. Наверное, все же погиб.

- Ну, так, по слухам, и Суворов погиб. Война все же… - протянул Рабинович.

Тут в дверь постучали, и прислуга внесла поднос с холодными закусками, парой стопок и запотевшим графинчиком, в котором плескалось граммов триста водки.

Гольдберг недоуменно посмотрел на партнера. Рабинович лукаво усмехнулся.

- Ты прав, Ян, во время делового разговора голову надо иметь трезвой. Но я считаю, пора выпить за встречу. И за то, что я на тебя больше не дуюсь.

Они выпили и, крякнув для солидности, закусили… Потом Гольдберг продолжил:

- Но, понимаешь, в самой конторе Моргана мне светило только место клерка. А серьезные деньги я мог заработать лишь как покупатель франшизы. То есть, серьезно же и вложившись. Я уж начал было подумывать от него уйти, как вдруг, в апреле, он начал подбирать генеральных представителей для Европы. Понимаешь, партнер?

В возбуждении он вскочил, пробежался по комнате, потом налил по второй и, не дожидаясь собутыльника, выпил.

- Понимаешь, партнер? Я убедил его сделать меня своим генеральным представителем в Российской Империи. Теперь я смогу быть тут эдаким «маленьким морганом». А это, партнер, миллионные обороты. Пусть и не сразу. Я уже привез контракт. Американские партнеры готовы поставлять комплектующие для сборки электромобилей здесь, в Одессе. Я уже и заводик под это присмотрел. Куплю, и буду собирать на нем электромобили под заказ. Так что с каждого проданного экипажа, партнер, можно полторы тысячи рублей иметь. И от трехсот до семисот рублей в год – с обслуживания.

«Полтора жида» одобрительно усмехнулся, но ничего не ответил, знаком предложив партнеру продолжить.

- И еще, что тебе интереснее, часть расчетов будет векселями. Среди ваших дворянчиков немало таких, что заканчивают проматывать состояние предков. Вот таким я и стану продавать машины за векселя. А требовать с них деньги мы будем уже вместе. Так, партнер?

- Верно, партнер! - ответил «Полтора жида», явственно выделив голосом второе слово. Выпил второй шкалик[12] водки, догнав тем самым Гольдберга, и продолжил:

– Вместе стребуем. И, я думаю, мы не только это сможем делать вместе. Я тебя с нужными людьми сведу. «Общество содействия прогрессу и гуманности» называется. Есть там нужные люди, они твой прогресс оценят. И продвигать станут. Так что ты правильно сделал, что ко мне обратился. А во-вторых… Ты вот говоришь, кусочек завода прикупить хочешь. Верно?

Ян только махнул подбородком, мол, зачем спрашивать об очевидном.

- Верно. А того ты, партнер не учел, что в Российской империи, чтобы иудей дело купил, ему разрешение от трех министерств получить нужно[13].

Гольдберг судорожно дернул кадыком и беззвучно прошептал какое-то ругательство.

- Но я тебе и в этом помогу, Ян! – торжествующе осклабился Рабинович. - Есть у меня одна ниточка наверх. К личным друзьям самого императора. Вернее двух императоров - и нынешнего, и прошлого.

Поняв, что сумел убедить Рабиновича, Ян разлил остатки водки из графинчика, и предложил тост:

- Ну, за успех нашего нового дела, партнер!

- За успех!

Одесса, 4 (16) мая 1897 года, воскресенье, утро

- Юрий Анатольевич, к вам Ольга Алексеевна с визитом! И с ней молодой человек! Ожидают в каминной зале! – чинно доложила мне фрау Марта. Все же, что ни говори, а порода есть порода! Вот сколько уж поколений живут в Люстдорфе немцы-колонисты? А все равно, привычку к порядку и чистоте из них не выколотишь. И самоуважение. Ведь, вроде бы социальные роли ясны: я – из господ, она – прислуга, а вот, поди ж ты, так и хочется каждый раз метнуться исполнять то, что она говорит. Впрочем, мы тоже не лыком шиты! Кое-чему и я выучился!

- Спасибо, фрау Марта! Подайте гостям чаю, пожалуйста, и скажите, что я выйду минут через десять-пятнадцать, как только приведу себя в порядок.

Да, именно так. В этом времени, как мне успели объяснить, во всех приличных домах Российской Империи было немыслимо выйти к гостям небритым. Да и одежду тоже стоило подобрать поприличнее. Зато заставить их ждать, хоть четверть часа, а хоть бы и час, вполне соответствовало нормам. Только лишь выстави питье и закуски в соответствии с полом ожидающего, его возрастом, рангом и временем ожидания.

Я, впрочем, был уже и выбрит, и одет. Но хотелось подвести итоги расчетам, которые я проводил. Увы, итоги печальные. Та самая «презентационная» технология аспирина окончательно накрывалась медным тазом. Производительность уж больно низкая выходила. Да и на окупаемость она выходила при ценах на электричество не выше трех копеек за киловатт. А такую цену можно было получить только от собственной мини-ГЭС, сидя где-нибудь в карельской тайге. Ну и кому, спрашивается, мне там презентации делать? Медведям да белкам?

А в городах крупных, где и обитала моя «целевая аудитория», электричество стоило много дороже. В Одессе, к примеру. Нынче его продавали по двадцать семь копеек.

Поначалу я сильно удивлялся тому, что Николай Иванович начал водить ко мне множество гостей. Не так я представлял себе подготовку к агента к освободительной борьбе, совершенно не так. А тут на тебе – кого ко мне только не водили! Инженеры, газетчики, литераторы, университетские профессора, театральные режиссеры и певцы, инженеры и заводчики. Впрочем, через некоторое время я осознал и причину. Свою деятельность Николай Иванович и его начальство легализовали через «Общество содействия прогрессу и гуманности», созданное в Новороссии еще во времена правления моего знаменитого однофамильца.

Собственно, именно щедрости одного из попечителей этого Общества я был обязан роскошным условиям, в которых оправлялся от ран. Сам господин профессор как раз отбыл в Европу на годичную заграничную стажировку[14], но не отказал в любезности предоставить свою квартиру для обихаживания раненного героя. Да какую квартиру. Десять комнат, водяное отопление, горячая и холодная вода. Канализация! Даже электричество было! И место козырное – на углу Дерибасовской и Преображенской, доходный дом генеральши Синицыной! Кто такая эта генеральша Синицына, я понятия не имел, но помнил, что Дерибасовская - это самый центр Одессы. Да и Преображенская, вроде, тоже…[15]

Мало этого, он был столь любезен, что взял на себя оплату услуг врача и на все время, необходимое для моего выздоровления, не только продолжал платить жалованье экономке, фрау Марте, но и велел кормить-поить из оставленных им средств, ни в чем не отказывая.

Как безо всякого смущения рассказал мне Николай Иванович, иного способа обеспечить мне столь же роскошные условия для выздоровления не существовало. Бюджет его конторы, как максимум, обеспечил бы мне койку в военном госпитале, в палатах для нижних чинов.

Естественно, господин профессор оказался не в силах молчать о своем альтруизме. Нет, не то, чтобы он разболтал всей Одессе, упаси Господь! Так, поделился с тремя-четырьмя приятелями по Обществу, замаскировав своё невинное, в общем-то, хвастовство под трогательную заботу о здоровье раненного героя. Но, разумеется, его просьбу «иногда заходить, и не узнать, не нуждается ли этот скромный молодой человек» (то есть я) в чем-нибудь еще, они выполнили с избытком. Людей всегда тянет узнать, «как оно там, на войне» от непосредственных очевидцев. По себе помню, как заворожено я слушал рассказы Лехи-десантника про Афган[16]. А уж если они ощущают себя сопричастными к этой борьбе, то желание становится нестерпимым. Однако трепать языком я не привык, да и не хотелось мне, чтобы по миру разлетелась весть, что Суворов-паша выжил и обитает нынче в Одессе. Поэтому рассказывал я достаточно общо, напирая, в основном, на героизм греков. И старался как можно быстрее перевести речь на прогресс, электричество и на мой опыт работы в Америке.

Хотя кое-что я все же поимел и с интереса к военным событиям. Одного из собеседников, показавшего себя ценителем оружия, я попросил помочь с продажей трофейного маузера. Тот долго меня отговаривал. И Николай Иванович ему вторил. Мол, пистолет редкий, деньги уйдут, а это – вещь, она останется….

Но деньги мне были нужнее. В Германии за К-96 просили две с половиной тысячи марок, что по курсу составляло около тысячи двухсот рублей. И стояли в очередь. В России его предлагали купить сходу за две тысячи рублей, но предложения не было. Больно уж он редок был, никто не спешил расставаться. Короче, итоге, этот самый ценитель заплатил мне за него две триста. Как он сам сказал, «пятнадцать процентов сверху, за историю».

Но это, повторюсь, было исключением. А, как правило, я предпочитал говорить о прогрессе. И, судя по всему, впечатление на любителей прогресса я произвел самое благоприятное. Потому что ко мне зачастили уже другие члены Общества, которые про гуманизм и освободительную борьбу не заикались, зато очень интересовались электричеством и прочими проявлениями прогресса.

Этот интерес я всячески поддерживал. Многое рассказывал так, «в общем», но не отказывался и от того, чтобы давать консультации. А уж когда речь дошла до произведений Жюля Верна, я вообще блеснул. Во времена моего детства в томиках Жюля Верна было модно печатать статьи, где давался разбор, в чем именно автор ошибся. Так что я, всего лишь немного напрягая память и общую эрудицию, сумел получить славу великого знатока творчества знаменитого современника[17], к тому же, «весьма тонко чувствующего цифры».

Надо ли говорить, что я всемерно старался укрепить это впечатление? Да слава «любителя прогресса» для моего «аспиринового проекта» была необходима, как воздух! Поэтому, кстати, в ближайший четверг на квартире, где я квартировал, должно было состояться первое заседание «Новороссийского Клуба любителей фантастики»[18]. На него я, если честно, особенно рассчитывал, так как именно на эту тему «клевали» фармацевт Гаевский [19]и его партнер Поповский.

Однако для этого надо было остановиться на каком-то варианте процесса. А получалось противоречие. Чтобы процесс «заиграл», мне нужно было дешевое электричество и некоторое количество обеспеченных зрителей. Зрители с деньгами имелись в «товарных количествах» только в крупных городах, если перечислять в порядке убывания, то в Питере, Москве, Варшаве, Одессе и Риге. А дешевое электричество можно было получить только где-нибудь в Карелии, Финляндии или на Северном Кавказе[20], но там нет зрителей.

Мой папа, увлекавшийся ТРИЗом[21], любил приговаривать: «Правильно сформулированное противоречие – это девяносто процентов решения!»

Ну, вот я сформулировал, и что? Где оно, решение? Хотя… Если подумать… Пожалуй, что через противоречие я получил путь к решению. Ведь эту самую мини-ГЭС придется строить, а у меня нет ни денег, ни времени. Так что исполнять свой проект мне надо в крупных городах. Нет, даже уже: делать его мне надо именно в Одессе! Таких стартовых условий, которые я имею здесь и сейчас, в любом другом месте может не сложиться. Или для этого придется совершать дополнительные усилия. И еще неизвестно, получится ли. Ну что ж, формулируем промежуточный результат: мне необходимо найти в Одессе дешевый источник электричества. От сотни киловатт до мегаватта. Желательно без капитальных затрат и очень быстро!

Я криво усмехнулся. Ничего себе задачка, верно?

Впрочем, пора идти, гости заждались, а гости нужные. Эта самая Ольга Алексеевна – она какая-то дальняя родня домовладельцев. Вроде как приехала погостить, но все не уезжает. Зато взяла на себя «бремя управления». Зачем мне с ней ссориться, если я тут на птичьих правах? Так что надо идти, пока оговоренные четверть часа не вышли.

Они обнаружились за столом. Чаю фрау Марта им не предлагала (тут я ступил, самовар так быстро не поспеет), зато налила по чашечке кофе и подала вместе с печеньем. Кстати, не прошло и секунды, как я вошел, отворилась другая дверь, и появилась фрау Марта с кофейником и третьей чашкой. Ну что ж, всё верно, будем втроем «!кофей пить», нечего гостей смущать!

- Знакомьтесь, господа! – тут же начала представлять нас друг другу Ольга Алексеевна, - это Воронцов Юрий Анатольевич, инженер, имеет большой практический опыт работы с электрическими и паровыми машинами. А это, извольте любить и жаловать, Тищенко Олег Викторович.

- Можно просто Олег! – тут же скромно уточнил представляемый.

- Тогда и я – просто Юрий! – ответил я, и мы обменялись рукопожатием. Я внимательно оглядел его. Ростом чуть пониже меня, но крепкий, бороду имеет аккуратную, «в чеховском стиле». Взгляд живой, глаза умные, голос звучный, уверенный, несмотря на проявленную скромность. Общее впечатление – очень располагающее. Ни грана той искусственности, что я отмечал во Фредди Моргане.

- Мы с Олегом Викторовичем, изволите ли видеть, за консультацией. Сам он образование имеет блестящее, сначала закончил физико-математический факультет нашего Новороссийского университета, потом ему мало показалось, так они с приятелем в столицу подались, в институт Корпуса инженеров путей сообщения. А в прошлом году Олег Викторович его окончил. И вернулся в родной город. Нашел тут работу по электричеству. У австрияка одного, по фамилии Юнгшуллер… - тут она неодобрительно поджала губы, - точно, что шулер оказался. Обещался в три дома, в наш и два соседних электричество провести, аванс взял, проводку протянул, котлы паровые к нам в подвал новые закупил, да машины… А неделю назад взял, да и сбежал. А оборудование стоит разобранное, электричество мы пока у других берем, по двадцати семи копеек, а хотелось-то свое иметь.

- Ну а я тут при чем? – несколько недоумевая, спросил я.

- Ну, так вам же доктор ходить разрешил! – воскликнула она с таким видом, будто это решало все ее проблемы.

- По квартире или по двору дома! – уточнил я.

- Ну, так а я о чем? – подивилась она моей бестолковости. –Электростанция-то эта у нас во дворе! Если с черного входа выйти, так вам всего один пролет пройти, и вы уже возле нее. Посмотрите ее, голубчик, душевно вас прошу. Может, какой-нибудь совет дадите!

- А что же господин Тищенко? – прищурился я. – Не может?

- Да все он может! – всплеснула руками моя собеседница. – Во всем он разбирается. Только машины эти дорогие, а котлы – и того дороже. Да и генераторы – не дешевы. А у Олега Викторовича, извиняюсь, опыта работы нет. Только голая теория. Я бы ему доверилась, да остальные, кто в машинерию эту вложился, иноземца требуют. Или хотя бы нашего, но чтобы с иноземными механизмами опыт работы имел! Вот как вы. Или как приятель его, Графтио…

- Графтио[22]? Генрих Осипович?! – потрясенно выпалил я.

За столом ненадолго повисло молчание.

- Вы знаете Генриха? – хрипло уточнил Тищенко.

- Мы же договорились: «просто Олег» и «просто Юрий». А значит, на «ты»! – выдавил я, просто, чтобы потянуть время.

- Хорошо, - переформулировал Олег, не желая, тем не менее, оставлять тему. – Ты знаешь Генриха? Откуда?

- Ну… - криво улыбнулся я, все еще е зная, что сказать, - не знаю, что вам рассказали об обстоятельствах моей жизни …

- Немногое! – успокоил он. - Но я понял, что вы пользуетесь популярностью в «Обществе содействия прогрессу и гуманности».

- Так вот, кое-кто из тамошних знакомых мне про вашего приятеля и рассказал. Мол, толковый молодой человек, далеко пойдет! – гладко завершил я. – а с самим Генрихом я не знаком.

- Ну что ж, вас информировали верно. Генрих – очень толковый. А после стажировки за границей будет и еще лучше! – тут он улыбнулся и продолжил, - Вроде вас!

- Ну, я думаю, раз вы вместе учились и приятельствовали, то и вы не хуже! – отвесил я ему ответный комплимент.

***

Осмотр их энергетического хозяйства привел меня в восторг. Нет, поводы восторгаться имел только я. А вот домовладельцы, вложившие средства, могли только горько плакать. Утешая себя, впрочем, тем, что котлы и генераторы им достались исправные, и смонтированы хорошо. Котлы даже прошли пуско-наладку. Электрические сети тут уже были, так что и с ними проблем не было. А вот на остальном австрияк постарался сэкономить. Купил три паровых машины американского производства. Машины, слов нет, неплохие. Компаунд трехкратного расширения[23], десять атмосфер на входе, две пятых атмосферы на выходе… Нет, по нынешним временам – хорошая машина. Не новейшая, уже опробованная, но КПД приличный, да и ломается относительно редко. Знал я эти машины по Штатам, и худого слова про них сказать не могу. Ну, разве что, ступень нижнего давления у них слабовата. Чаще всего из строя выходит. Вот на этом австрияк и погорел. Купил три ломанных паровика, надеясь из них собрать пару работающих, но раза в полтора дешевле, чем обошлись бы новые. Вот только не предположил, что поломки окажутся однотипные. А деньги израсходованы. Вот и сбежал.

- Ах, он мошенник! Ах, плут! – картинно восклицала Ольга Алексеевна, ругая сбежавшего австрияка. – И что ж, господин Воронцов, ничего нельзя сделать?

- Подождите! Это еще не все. Другая проблема мелкая, конечно, но и с углем он вам подгадил. Мелкий он очень, уголь этот. Почти сплошная пыль, а остальное – размером с семечку. Такой уголь, конечно, дешевле, не девять копеек за пуд, а две-три. Только он будет просыпаться. Чтобы то же самое количество пара выработать, у ваших кочегаров вчетверо больше угля уйдет. А то и впятеро. Так что экономии не будет, а кочегары ваши намаются, еще бы, столько угля да золы перетягать.

- Ой, батюшки-светы! – вдруг запричитала Ольга Алексеевна. – Семь с половиной тыщ на машины потратили, шестьсот рублей на уголь. А оно все дымом пошло, ой, лихо, лишенько-о-о…!

И тихо сползла на пол.

Когда мы, с помощью фрау Марты, прибежавшей на шум, все же привели ее в чувство и отпоили коньяком, картина прояснилась. «Экономию», оказывается, австрияк предлагал открыто, а не мошенничать пытался. Домовладельцы сомневались, но Ольга Алексеевна, соблазненная прибылью, их уговорила. А теперь, получается, ей ответ держать надо. А деньги для нее совершенно непредставимые.

И вот тут настал мой «звездный час»!

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«… Главного я им, к сожалению, объяснить не смог. До идеи когенерации, то есть совместной выработки тепла и электричества, тут еще не дошли. Нет, теоретические основы уже были, но от основ до повсеместного внедрения иногда десятилетия проходят. А между тем, перед третьей, последней ступенью, пар имел давление полторы атмосферы, и вполне годился для приготовления горячей воды и отопления. Вернее, когда я прикинул потребности этих трех домов в горячей воде и потери при транспортировке, получилось, что пара от двух машин как раз хватило бы на покрытие этих нужд. А отопление уж пришлось бы паром от котлов покрывать. А в третьей машине нижнюю ступень можно было и починить. В общем, я выдвинул предложение: берусь починить все три машины, и получить вместо планируемых восьмидесяти киловатт электрической мощности около девяноста. И все это с дополнительными расходами в полторы тысячи рублей. Да еще и на топливе предлагал им сэкономить.

Увы, несмотря на явные плюсы, господа-домовладельцы, как говорится, «обжегшись на молоке, дули на воду». И отказывались вкладывать еще хотя бы рубль без видимого результата. Тогда я обозлился, и выдвинул другое предложение: я за свои деньги провожу все ремонты и переделки, необходимые для выполнения моих предложений, но, во-первых, потом целых три года всю расчетную экономию топлива забираю себе. А во-вторых, в те моменты, когда мощность электростанции загружена не полностью, я могу ее дозагрузить, выработать больше пара, а потом, соответственно, и электричества. И потом это самое «дополнительное» электричество забрать себе.

Причем им я за него должен не двадцать семь копеек за киловатт час, а просто уплатить по две копейки за переработку. Ну и топливо поставить, потребное для его выработки.

Простейшие расчеты показывали, что топлива для выработки «своего» электричества мне покупать не придется. Все за счет экономии топлива отобью. Комбинированная-то выработка, как-никак!

Так что цена на электричество выходила просто сказочная! Такой и в карельской тайге не сыщешь, не то, что в самом центре Одессы. И поначалу, первые месяц-другой даже эти две копейки я буду не платить, а зачитывать. Из потраченных полутора тысяч рублей.

Необходимые деньги у меня были. От продаж маузера.

Так что с этого момента я, как обычно, погрузился в круговерть, привычную для начала проекта. Заказывал оборудование, как для электростанции, так и для своей демонстрационной машины, снова и снова следил за монтажом и ремонтом, чтобы не напортачили, многое делал сам…

Единственное, что я сообразил сделать, прежде, чем нырнуть в круговерть дел, это послать через оговоренный канал весточку Теду Джонсону. Мол, я в Одессе и очень нуждаюсь в деньгах. Не пора ли патент продать и рассчитаться?..»

Санкт-Петербург, Охтинская стрелка, 23 июня 2013 года, воскресенье, около полудня

Когда принесли заказ, Алексей оторвался от чтения. Украинский борщ с пампушками и салом, что ни говори, - это вещь! И читать, прихлебывая его, – кощунство.

Поэтому, наслаждаясь борщом, Алексей рассеянно любовался панорамой делового центра. «Кукуруза» «Газпрома», выстроенная в форме гигантского маяка башня «Росатома», «Электрический чайник» «Всероссийских электрических сетей», чуть дальше – выстроенная в форме старинной многоступенчатой ракеты высотка «Роскосмоса». Остальные высотки ему заслоняла расположенная через дорогу штаб-квартира корпорации «Русский космос», где он и трудился. Проект здания заказал прадед Алексея, Михаил Юрьевич Воронцов, основатель первой в мире частной компании, строящей космические корабли. Поэтому не удивительно, что здание напоминало по форме «космический челнок» на вертикальном старте[24].

Впрочем, в этом небоскребе многие квартиры выкуплены сотрудниками «Русского космоса». А что, удобно ведь! До работы пять минут пешком, причем, если погода не радует, можно пройти их под землей. А если надо в Центр, то вот он рядом Большой Охтинский мост, пересекай Неву, и ты уже неподалеку от Смольного.

Правда, не все решались на такую дорогую покупку, несмотря на высокий размер жалования и льготный процент по кредиту. Но Алексею ее подарил прадед. Как он тогда сказал: «Это тебе, Лёшка, вместо приза за конкурс! Комиссия ни черта не поняла, обошли тебя! Но ты меня, старика, порадовал! Есть, кому знамя подхватить!»

Алексей доел борщ и, в ожидании второго, снова погрузился в чтение.

Одесса, 25 мая (6 июня) 1897 года, воскресенье, середина дня

- Простите, Юрий Анатольевич, но я решительно не понимаю этих цифр, и подписывать их не намерен!

Олег Викторович был великолепен в своем гневе. Борода решительно выпячена вперед, глаза сверкают, тон – решительный донельзя.

- Мы же договорились, никаких «Анатольевичей», просто Юрий! – мягко поправил его я.

Тищенко немного сбился, задумался на пару секунд и, перестав сверкать глазами и агрессивно выпячивать бороду, перешел к безличной форме:

- И все же я не понимаю. Горячей воды мы отпускаем столько же, сколько отпускали. Электричества для наших домов отпускается столько же, сколь панировалось. Да еще этот ваш экспериментальный топливный участок электричество берет, и немало. Ваши работники берут и тот мелкий уголь, что Юнгшуллер закупил. Но по вашему расчету все равно получается, что это мы вам должны топливо, и задолженность эта все растет…

По мере того, как он говорил, запал Олега все спадал, но тут он вскинулся и снова повысил голос:

- Как это может быть?! А ведь мне предложат этот расчет подписать!

Так, все понятно! Я улыбнулся. Вообще говоря, Олег Викторович с каждым днем нравился мне все больше. И как профессионал, и как человек. Например, именно он подсказал мне заказать нужное оборудование для новой обвязки паровых машин не за границей, а в Николаеве. Нет, в целом логично. Мне ведь не что-то сложное требовалось, а так, пара теплообменников и один бак с теплоизоляцией. В Николаеве могли справиться, без вопросов. Только вот, хоть Черноморский судостроительный завод в Николаеве открыли еще осенью прошлого года, но паровых машин и оборудования для них он не делал. И не должен был! Для этого рядом строился завод «Наваль». И открыться этот завод должен был только осенью этого года. У кого заказывать-то?

Однако Тищенко оказался прав, а я - нет! Рабочих для завода «Наваль» уже начали потихоньку готовить. Открыли небольшой участок на судостроительном заводе и, чтобы они «руку набили», брали заказы на изготовление и ремонт небольших паровых котлов. И от ремонта паровых машин не отказывались. Вообще, я в своем времени, оказывается, просто недооценивал степени развитости паровых машин малой мощности. Их тут использовали для всего. Локомобили, то есть машины с паровым двигателем, паровые жатки, паровые катера, паровые сноповязалки и паровые мельницы… Кажется, не хватало только паровых кофемолок и паровых пылесосов.

Так что заказов на ремонт им хватало, квалификации тоже. Да и несложная, повторюсь, работа. За декаду управились, причем, вместе с доставкой, монтажом и пуско-наладкой. Да у нас оформление заказа и оплата и то неделю заняли.

Так что времени мы, благодаря идее Олега Викторовича сэкономили уйму. Месяца полтора-два, не меньше. Да и по деньгам вышло почти на триста рублей дешевле. Но такие вещи надо просто знать. Угадать их невозможно. И именно поэтому к любому крупному строительству стараются привлекать местных специалистов. Хотя бы в качестве консультантов.

Впрочем, не меньше мне понравилось и то, что Олег не понял (или сделал вид?) моего намека на комиссионные. Как и то, что в отчете для работодателей он отразил истинную сумму затрат, а не запланированную. Чистоплотность в делах была для меня важна ничуть не менее, чем квалификация. Да, я уже присматривался к нему, как к будущему члену моей команды. А как же иначе? В одиночку только книги писать хорошо, да философские идеи типа «как бы нам жизнь всего человечества справедливо обустроить» сочинять. А любое более-менее серьезное дело требует участия множества людей. Даже кооперативное кафе открыть на три столика или ателье по пошиву одежды и то в одиночку – не осилишь. А мои планы не просто были грандиозны, они еще и непрерывно росли.

В общем, Тищенко нравился мне, и он, как мне казалось, тоже по мере знакомства проникался ко мне все большим уважением и симпатией. И вдруг – такой афронт. С чего бы это? Впрочем, неважно. Сейчас важно ответить на вопрос, объяснить, причем приняв предложенный тон. Не с официальным «вы», но и не с дружеским «ты». Безлично. Тогда, если я сумею своими объяснениями снять напряжение, я смогу понять это по возвращению к «ты».

Ну что ж, я взял в руки карандаш и бумагу, и начал объяснять, попутно делая рисунки и записи. Хм… Еще и единицы измерений нужно местные давать, чтобы он не запутался.

- Если мы сожжем в наших котлах пуд хорошего угля, выделится около девяносто шести миллионов калорий[25]. Примерно четверть из них уйдет в потери – с излучением, с отходящими дымовыми газами, со шлаком и золой. То есть в пар мы переведем только семьдесят два миллиона калорий, верно?

Тищенко согласно кивнул. Пока что мы не выбрались за пределы его уверенных знаний, отлично! И я продолжил.

- Если мы пустим этот пар на снабжение горячей водой, то в тепловую сеть с пуда угля так и отпустим указанное количество. А вот если мы захотим произвести электроэнергию, то этот пар, содержащий семьдесят два миллиона калорий, мы пустим в паровую машину. Примерно восемнадцать миллионов калорий мы потеряем от трения деталей в самой машине, еще парочку – в генераторе, а около двенадцати превратится в электричество. Куда же денутся остальные сорок? – и я испытующе посмотрел на собеседника.

- Ну, знаете ли, Юрий Анатольевич! – возмущенно воскликнул он, - это вопрос для начинающих. Цикл Ренкина[26] мы еще на втором курсе проходили! Разумеется, они выделятся в конденсаторе![27]

- Верно! А если пересчитать двенадцать миллионов калорий в киловатт-часы?

- Четырнадцать киловатт-часов! – пренебрежительно фыркнул он.

- Именно! То есть, работая вашим старым методом, мы с пуда угля имели бы либо семьдесят два миллиона калорий, либо четырнадцать киловатт-часов.

И я крупно написал эти цифры на листе бумаги.

- Теперь смотрите сами. Предположим, что мы сожгли по моему методу не один, а три пуда угля. И направили по семьдесят два миллиона калорий в каждую машину. Первая, которую мы починили, выработает четырнадцать киловатт-часов, как и в стандартной схеме. Но при этом она направит сорок миллионов калорий на подогрев воды.

- Но ведь греть-то она сможет только до тридцати-тридцати пяти градусов! Кому нужна такая «теплая» вода? – немного ехидно спросил он.

- Никому! – спокойно согласился я, про себя любуясь им. Для времени, где слово «энергоэффективность» не только было пустым звуком, но еще и даже не звучало, он ловил на лету. Нет, положительно, надо вербовать его в свою команду, надо!

- Но у нас есть еще две машины. И в каждой из них из наших «эталонных» семидесяти двух миллионов калорий выработается не четырнадцать киловатт-часов электроэнергии, а чуть больше девяти. Ну, или, если считать в миллионах калорий, то не по двенадцать, а по восемь.

Тут уже он немного завис. Уточнил. Но достаточно быстро понял, что, раз последняя ступень не функционирует, то и полезной работы совершится меньше. И согласился, что да, в этом случае на выходе из машины будет не по сорок миллионов калорий с каждой, а примерно по сорок четыре.

- Вот! Причем пар на выходе со второй и третьей машин имеет давление полторы атмосферы, конденсируется при ста десяти градусах по Цельсию, а значит, позволяет греть воду хоть до температуры кипения. То есть мы можем использовать это тепло, которое в стандартном варианте сбрасывалось впустую, для снабжения горячей водой! – немного торжественно подвел я итог. И тут же выписал наши цифры: с трех пудов угля по предложенному мной циклу получалось не только тридцать два с половиной киловатт-часа, но и сто двадцать восемьмиллионов калорий.

Дальше Тищенко меня немного удивил. Но и сильно порадовал. Он самостоятельно сообразил, что нужно вычесть уголь, который пришлось бы расходовать на выработку этих самых ста двадцати восьми миллионов калорий, повозился с расчетами около минуты и выдал результат:

- В вашей схеме на тридцать два киловатт-часа расходуется всего лишь один пуд и восемь фунтов угля[28].

М-да! Молодец, что и говорить! Недаром он приятелем Графтио был! Хорошо в этом времени учили. Я вот не уверен, что сам так быстро сообразил бы. Но я решил прояснить вопрос до конца:

- Или, что означает то же самое, получится, что с пуда угля в предложенном мною способе мы получим не четырнадцать, а чуть менее двадцати семи киловатт-часов. Почти вдвое больше, чем старым способом. И распорядиться этой экономией мы можем, как хотим – можем меньше топлива сжечь, а можем – больше электричества выработать. Теперь понятно?

- Разумеется. Прошу простить меня за недоверие! – ответил Олег. А потом встал, протянул мне руку и тихо сказал:

- Когда тебе понадобится инженер-энергетик, зови меня!

В ответ я, молча, но с большим чувством пожал протянутую руку! Мы помолчали. А потом, наверное, чтобы сбить пафос, он сказал:

- А ты быстро в уме считаешь! Почти как Рабинович!

- А это кто такой?

- Есть у нас в Одессе такой уникум. По финансовой части. В расчетах он – непревзойденный мастер. Но вот дел с ним лучше не иметь. Скользкий и бездушный тип!

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«… Разумеется, это был далеко не единственный раз, когда мы с Олегом Тищенко обсуждали разные проблемы энергетики. Его интересовало все на свете. Зачем я поставил деаэратор[29]? Приходилось объяснять, что удаление кислорода из воды снижает скорость ржавления труб в сотни раз. А зачем экономайзер на котле? И я снова показывал, как именно и почему это повышает экономичность котла. И десятки подобных вопросов. итог этих бесед был неожиданным для меня. Уже осенью он вдруг сказал мне: «Я сильно завидую Графтио. Генрих за границей научится всему тому же, что и ты!»

А мне отчего-то стало неловко…»

Одесса, 31 мая (12 июня) 1897 года, суббота, после обеда

- Добрый день! Будьте как дома. Проходите к столу, самовар как раз поспел!

На этих словах Наталья Дмитриевна Ухтомская, хозяйка апартаментов, несколько замялась. Причин тому было две. Первая состояла в том, что из четы Гольдбергов, приглашенной ею в гости лишь супруг сносно владел русским, поэтому языком общения как-то сам собой стал английский. А она не помнила, как по-английски будет «самовар». В конце концов, так и сказала – «samovar». А во-вторых, Наталья Дмитриевна, хоть и выучилась по необходимости к своим девятнадцати годам лукавить, испытывала смущение, если приходилось прибегать к прямой лжи. А в данном случае имела место прямая ложь, хоть и не очень грубая – самовар вскипятили уж часа полтора назад.

Впрочем, за последний месяц госпожа Ухтомская немало потренировалась в искусстве вольного обращения с правдой. И все ради того, чтобы завести вот это самое знакомство. Да-с, и нечего хихикать! Нет, разумеется, странно, что Наталья Ухтомская, происходящая из древнего княжеского рода, восходящего к Рюриковичам, а по боковой ветви - родственная Гедиминовичам, да к тому же единственная дочь своих родителей думает не о выгодном и достойном браке, а о знакомстве, стыдно сказать, с торгашами, причем не православными, а из племени иудеев.

Сколько уж подобных речей она наслушалась от своего папеньки. Дмитрий Михайлович своим стремлением «не уронить честь рода» и постоянными поучениями на эту тему сумел проесть печенку и ей, и брату. Маменька, пока была жива, как-то ухитрялась эту его страсть сглаживать.

Но когда шесть лет назад она оставила этот мир, папенька развернулся вовсю. Впрочем, Алексу, её старшему братцу, терпеть не пришлось. Он еще при жизни маменьки поступил в Пажеский корпус. В результате, основные поучения папеньки доставались ей.

И как раз примерно в то время Натали «пошла в рост». До того она среди сверстниц ничем не выделялась, а тут на тебе – росла и росла. Доктора говорили, что «возможно, от нервов».

Папенька только огорченно крякал, понимая, что выдать замуж дочурку, при ее-то росте два с половиной аршина без дюйма и весе три пуда с третью будет трудновато[30]. «Гренадерша», «дылда», «каланча», «вобла сушеная» - вот самые «ласковые» термины, которыми награждали ее потенциальные женихи. А уж легкий рыжий оттенок волос и вовсе ставил крест на ее судьбе. «Рыжая-бесстыжая». «Леди рыжей не бывает!» и все такое прочее - получите в довесок и распишитесь.

Разумеется, приличное приданое могло бы поправить дело. Для молодых и блестящих гвардейских офицеров, обычным делом было поправить свои дела выгодной женитьбой. Да и с вопрос с накопившимися долгами они решали таким же образом, за счет приданого.

Вот только в приданое что давать прикажете? Помимо части доходного дома[31] на Фонтанке, у них, считай, ничего и не осталось. А доходы с того дома едва-едва позволяли папеньке вести тот образ жизни, который он почитал соответствующим их семейству.

Папенька в то время буквально разрывался на части. С одной стороны, жить скромнее, по его представлениям – урон для чести рода. Но и не выдать дочку замуж за достойного жениха – урон не меньший. Опять же, папенька собирался пристроить братца по окончании Пажеского корпуса в какой-нибудь полк Старой гвардии. А в любом полку «старой» гвардии, расходы, обусловленные «приличным» образом жизни, существенно превышали размер жалования.

В итоге, папенька по совету своего приятеля, Аристарха Лисичянского, собрал все активы, что имела семья (получилось тысяч восемь рублей) и начал играть на бирже.

Натали тогда впервые заинтересовалась финансами. И она же обратила внимание папеньки на то, что хоть он и заработал за первые три месяца около десяти тысяч, но и расходы его возросли почти на ту же сумму. А чего вы хотите? Деловые обеды, презенты партнерам, консультации…

Совету Натали стать скромнее в расходах, хотя бы на первых порах, папенька не внял. Еще и пробурчал, мол, «яйца курицу не учат!»

И много рассуждал о том, что это-де, не расходы, а «вложения в репутацию». Но прошло еще два года, а ничего не изменилось. Дмитрий Михайлович всё так же «играл по маленькой», то теряя, то выигрывая, но за все это время максимальный размер его активов на бирже составил всего семнадцать тысяч рублей. А порой опускался и до пяти.

Между тем, подошел 1894 год, братец оканчивал Пажеский корпус, а мечты папеньки отдать его в Старую гвардию так и оставались мечтами. Да и дочь уже входила в возраст невесты[32]. А с приданым было еще хуже.

И тогда папенька решил рискнуть. Как выяснилось позже, он решил увеличить доходы за счет увеличения размера ставок. И занял у своего приятеля Лисичянского ни много, ни мало сто двадцать тысяч. Под залог дома, разумеется.

В то время цены на бирже как раз качались то вверх, то вниз, самое время зарабатывать на биржевых спекуляциях. И папенька рискнул «по крупному». Поначалу ему везло, и он довел капитал до ста пятидесяти тысяч. А потом два удара кризиса, и они остались лишь с неполными тридцатью.[33]

Папеньку тогда удар хватил. Впрочем, Натали, только к этому моменту узнавшей подробности, пришлось не лучше. Не зная, что делать, Натали обратилась тогда за советом к крестному, Сергей Петровичу Беляеву[34]. И тот, задействовав весь свой авторитет, смог убедить папеньку бросить игры на бирже и заняться солидным делом. Почти год они выбирали, а в конце концов учредили солевой завод на берегу Белого моря. И взяли участок леса под вырубку дров.

Впрочем, Сергей Петрович и тут выручил. Сказал, что вырубкой займутся его люди, и деловой лес себе забирать станут. А им взамен сучья, опилки и прочие отходы да некондицию сдавать будут. В печах-то, выпаривающих соль, все равно, что сжигать. А он, Сергей Петрович, им разницу в стоимости выплатит. И всем хорошо будет. Беляевым – дополнительный лес для лесопилки, а Ухтомским – лишняя «копеечка».

Вот так они потихоньку и начали выбираться их долгов. Правда, тридцати тысяч на выкуп участка леса и на завод никак не хватало. Что-то пришлось векселями выплатить, дом перезаложить[35] да и завод тоже в залог отдать… Ничего своего у Ухтомских уже не осталось. Прибылей от заводика и платы от сдачи в наем квартир в доходном доме едва хватало на жизнь и на выплату по долгам.

Так что пришлось братику идти служить в полк попроще, куда-то в Туркестан[36].

Но это-то ладно! Русскому офицеру не привыкать. Как говаривал братец, «наше дело - стрелять и помирать, когда прикажут. А за что и почему – про то господин полковник знает!» И в том урона для чести нет. Карьеру можно сделать даже и в Туркестане. А вот ей, Натали, как быть?

Как раз с прошлого года, будто в насмешку, цены на соль упали. И все их расчеты, что лет за пять они выкупят из залога завод, а там, глядишь, расширятся, и еще лет за пять выкупят и дом, пошли прахом. Если за два года чуда не случится, у них отберут все имущество. Какое уж там приданное?!

Так что рассчитывать она могла только на кого-то обеспеченного, в возрасте, но соблазнившегося древностью рода невесты. Чтобы и ее без приданного взял, и тестя из долгов выкупил.

А вот тут на дыбы вставал папенька. «Как?! Чтобы мы, Ухтомские, да росточек нашей ветки отдали невесть за кого?!» - бушевал он, едва лишь кто-то, хоть бы и гипотетически начинал рассматривать подобную возможность.

Другая на её месте махнула бы на себя рукой. Или в монастырь ушла бы. А Наталья Дмитриевна не смирилась. Она, помогая папеньке, еще с четырнадцати лет финансами занималась. И увлеклась. Все новое в сфере финансов, ведения дел и денежного оборота не на шутку увлекало ее.

А когда прошлой осенью она прочла о Фреде Моргане, молодом миллионере из Америки, придумавшем и отладившем систему франчайзинга[37], она вдруг ощутила надежду. Этот самый франчайзинг, как показывали расчеты, позволял иметь высокий уровень доходов при относительно малых вложениях. Это же то, что ей нужно!

Нет, до писем своему кумиру она не дошла. И фотографию его имела всего одну. Да и ту хранила в конверте в ящике письменного стола. Но собирала любую крупинку информации обо всем, что касается франчайзинга или Фреда Моргана. И вот, в начале мая газеты написали, что его «Электрический Клуб» открывает свой филиал и в России. Прочтя это, Наталья вдруг начала реветь. От внезапного приступа надежды.

Отрыдавшись же и приведя себя в порядок, вернулась к чтению и несколько остыла. Оказалось, что филиал Клуба отчего-то открывается не в Санкт-Петербурге, что было бы логично, а в Одессе. Сорок два рублика на билет первого класса в одну сторону, не считая всего остального! А во-вторых, единственным представителем Клуба был некто Ян Гольдберг, явный иудей. И уж с ним-то папенька точно сочтет невместным общаться для «девушки из столь древнего и славного рода, как Ухтомские».

- Отведайте пирожных к чаю, свежайшие, только час как доставили! – гостеприимно сказала она, отгоняя прочь нежелательные воспоминания. В конце концов, она добилась своего, она здесь, в Одессе, общается с теми самыми Гольдбергами, и нечего позволять демонам прошлого портить настоящее! Но тут она увидела, как ласково, хоть и мимолетно Сара, госпожа Гольдберг, накрыла своей ручкой ладонь супруга, и снова ощутила бессильную зависть. Ну, надо же! Эта Сара, она ведь моложе ее на год, а то и более. И вот, уже не просто замужем, но и ждет ребенка. Да и мужа своего, это ясно видно, сильно любит. А ей, Наталье Ухтомской, пришлось интриговать и биться даже за простое право съездить в Одессу!

Впрочем, интрига, была славная. Есть чем гордиться. Наталья даже улыбнулась, вспоминая, как все провернула. Начала она с того, что тихонько разузнала, не собирается ли в ближайшее время кто-нибудь из ее многочисленных дальних родственников навестить Южную Пальмиру[38].

Выяснив, что Елизавета Андреевна, графиня Воронцова-Дашкова, планирует отбыть туда буквально через неделю-полторы по каким-то финансовым делам, сумела напроситься в гости на Миллионную[39].

И там, за чаем, в ответ на вопрос, как жизнь, очень натурально пожаловалась, что вот, научилась, на свою голову разбираться с финансами. Теперь папенька все взаимоотношения с ростовщиками, банкирами и прочими подобными деятелями свалил на нее. А потом и родня, узнав, что справляется она с этими делами очень неплохо, начала бесплатно грузить ее, горемычную, своими проблемами. Елизавета Андреевна тогда промолчала, но, видимо, справки навела. И через пару дней снова пригласила в гости. А потом душевно так спросила, не желает ли милая родственница составить ей компанию в поездке на юг, к морю. И заодно помочь по-родственному разобраться с одним деликатным вопросом из области финансов. Деликатным настолько, что ни другому финансисту, ни стряпчему доверить его не хотелось бы.

Наталья Дмитриевна очень натурально изобразила смущение, и сказала, что она бы с дорогой душой, но… Их денежные обстоятельства свету были известны, и потому графиня прекрасно все поняла. «Не тревожьтесь душенька!» - воскликнула она, - «Неужто я такую милую девушку не обихожу? Все будет по высшему разряду!»

А дальше все было куда проще. Разумеется, с такой родственницей папенька ее отпустил. Не прошло и недели, как они тронулись в путь. Именно что тронулись, то есть двинулись неспешно, как восточный караван и в таком же количестве. Елизавета Андреевна одна не ездила, обычно с ней следовала троица слуг, секретарь, парочка доверенных служанок и компаньонка. Теперь к этому сонму сопровождающих добавилась и «милая молодая родственница». Само собой, по дороге они на пару суток останавливались в Москве и Киеве. Там они «приводили себя в порядок с дороги», наносили визиты общей родне и даже посещали театры. Ровно таким же образом поступила графиня и по прибытии в Одессу. «Никаких дел, душечка!» - строго заявила она Наталье на ее робкие попытки немедленно заняться тем, ради чего приехала. Целые сутки они отдыхали, потом снова три дня визитов, вечером выходы в театр…

Словом, к делам Наталья Дмитриевна смогла приступить только в конце мая. Для начала она встретилась с Рабиновичем, с которым и имелись «щекотливые вопросы» у семейства Воронцовых-Дашковых.

Дело оказалось, и вправду, деликатное. Иван[40], старший из ее сыновей Елизаветы Андреевны, прошлой зимой нарушил, по невнимательности, правила Вексельного Устава. Ожерелье ему, видите ли, приглянулось. А наличных не оказалось, только вексель. Он векселем и заплатил. И все бы ничего, но вексель был с записью «платить Ивану Воронцову-Дашкову, не приказу», то есть содержал прямой запрет на дальнейшее индоссирование[41]. А Иван, не обратив внимания, сделал на нем следующую передаточную надпись, что давало повод обвинить его в мошенничестве.

К моменту, когда все это выяснилось, ювелир уже передал вексель «для погашения» этому самому Пересу Рабиновичу по прозвищу «Полтора жида», имевшему в Одессе славу финансовой акулы.

Было совершенно ясно, что ловкий адвокат в суде добился бы оправдания Ивана. Но не менее ясно, что обеим сторонам будет лучше, если дело будет улажено мирным путем.

Пообщавшись накоротке с Рабиновичем, Наталья Дмитриевна уяснила, что добивается он вовсе не суда и позора для молодого графа, а благодарности. Причем благодарности не денежной, а некоей услуги. Хотелось ему, чтобы одному американскому еврею разрешили купить некий заводик в Одессе. И расставаться с сомнительными векселями до оказания оной услуги не желал.

Елизавета Андреевна, услышав пожелание Рабиновича, только хмыкнула. Получить разрешение у «милого Ники» и ей, и самому Ивану, было, разумеется, нетрудно. Вот только для этого надо было вернуться в столицу, а это планировалось не раньше, чем через месяц-полтора. Но могло и затянуться немного.

В результате для Натальи Дмитриевны все решилось самым лучшим образом. Графиня выделила нужную сумму и попросила «милую молодую родственницу» задержаться в Одессе на месяц-другой, чтобы проследить за окончательным разрешением вопроса. Сама же она, увы, вынуждена следовать дальше – в Крым и на Кавказ, инспектируя необъятные владения Воронцовых-Дашковых.

В результате всего этого Наталья Дмитриевна оказалась с некоей суммой денег в апартаментах, снятых в знаменитом доме «генеральши Синицыной» на ее имя до самого конца лета. Папенька, у которого она письмом испросила разрешения задержаться в Одессе на лето, поначалу поворчал, но узнав, что это вызвано просьбой «самой Елизаветы Андреевны», дал согласие. Впрочем, не преминув прислать письмо на двенадцать листов, в котором напоминал, как ей следует себя вести, чтобы не уронить честь рода. Присланные ему пятьсот рублей – половину суммы, оставленной Елизаветой Андреевной «для достойного проживания и представительства» (ну и в благодарность, не без того), он величественно оставил без комментариев[42].

Сама же Наталья, покончив со срочными делами, начала искать выходы на «Электрический Клуб». Впрочем, как тут любили приговаривать, «Одесса – городок маленький, все всех знают!»[43]

Перес Рабинович, поняв, что именно Наталье Дмитриевне он обязан желательным для него решением вопроса, стал с ней очень обходителен. Узнав, что ей нужна помощница, желательно со знанием немецкого и английского языков (ее будущие гости, как она предполагала, еще не в совершенстве знали русский), моментально подобрал таковую, свою собственную дальнюю родственницу по имени Софа. Он же дал рекомендации насчет приличных кондитерских, аптек, магазинов платья, ресторанов. Прокатил на собственном электромобиле.

Совершив несколько пробных поездок на электромобиле, Наталья Дмитриевна выразила его владельцу своё восхищение экипажем, на этот раз, кстати, совершенно непритворное. Ход был мягким, и, в отличие от локомобилей и новомодных автомобилей, мало шумел и совершенно не вонял. Да и ход был плавным.

Так что госпожа Ухтомская вполне натурально спросила у Рабиновича совета, как бы ей приобрести такой же. С тончайшим намеком, что если ей понравится, она порекомендует «самой» Елизавете Андреевне приобрести такой же.

И вот – желанный результат! Не прошло и пары дней, как у нее в гостях сам Ян Гольдберг, председатель «Электрического Клуба Новороссии». Тот самый!

Разговор, как и приличествует культурным людям, начали издалека. Обсудили погоду, здоровье присутствующих, перешли к прогрессу вообще, и роли в нем электричества, в частности. Обсудили и электромобили. Господин Гольдберг рассказал, как помогают ему в благородном деле продвижения электрического транспорта господа из «Общества содействия прогрессу и гуманности».

Еще через некоторое время рассказал, что при Обществе этом проводят собрания, где обсуждают по четвергам творчество Жюля Верна и других подобных авторов. И что он зван на ближайший четверг, к шести часам вечера. Ян пояснил, что собрание оное состоится в этом же доме, в квартире номер два, и что звали туда всех желающих, так что милой Наталье Дмитриевне, наверняка, тоже будут рады.

На этом месте Сара, смущенно улыбнувшись и положив руку на свой животик, спросила, не найдется ли чего-нибудь солёненького. Ухтомская, промешкав буквально секунду, но смущаясь не меньше гостьи, заверила, что, конечно же, найдется и позвонила в колокольчик, призывая помощницу.

К удивлению Натальи Дмитриевны, когда помощница вошла, Сара Гольдберг приветствовала её доброжелательным кивком, а Ян Гольдберг даже вскочил со стула со словами:

- Софочка, солнышко, так вот вы где! А мы-то гадаем, отчего вас уже неделю не видно!

Ухтомская же, приняв к сведению, что ее помощница оказалась близко знакома с интересующими ее людьми, тем не менее, невозмутимо попросила:

- Нашей гостье захотелось солёненького. Сами понимаете, в ее положении это естественно. Будьте любезны, принесите нам что-нибудь в этом духе.

На кухне, кроме соленых грибочков и огурцов, сыскались и немецкие соленые крендельки. И, пока Сара выясняла, что же из этого ей более всего по вкусу, разговор продолжился. Уже без удивления Наталья Дмитриевна выяснила, что не только Софа знакома с Гольдбергами, но и Рабинович является старинным деловым партнером Яна. И более того, разрешение американцам на покупку предприятия оформляется именно для сборки электромобилей. Действительно, «Одесса – маленькая деревня, и все всех знают!»

***

Распрощавшись с четой Гольдбергов, и уговорившись о новых встречах, Наталья Дмитриевна передохнула немного, а потом начала пытать помощницу, как да откуда она знает Гольдбергов. Та поначалу робела, но под поощряющие оханья да аханья в нужных местах постепенно разговорилась, а затем и вовсе начала изображать события в лицах, то театрально закатывая глаза и будто падая в обморок, то испуганно ойкая и прижимая руки к груди. История в ее изложении вышла совершенно шекспировской – борьба двух девушек за сердце одного мужчины, разбойный налет, драка, похищение…

А в конце – романтическое освобождение и свадьба!

Правда, именно конец истории вышел у Софочки несколько отличающимся от канона. И спасителем был не жених, а некие молодые люди, говорящие между собой по-русски, и образ Воронцова, главного спасителя в ее изложении вышел совсем не героическим, а, скорее, пугающим – весь в крови, с десятками трупов за плечами…

Ничего удивительного, что ночью Наталье Дмитриевне снились кошмары. Воронцов в них, хоть и спасал ее, вида был совершенно разбойничьего, весь заросший бородой и залитый кровью. А откуда-то из-за спины звучал зловещий шёпот девушки: «Это страшный человек, поверьте мне, страшный!»

***************************************************************************************************

Сноски и примечания к главе 4:

[1] Из-за разницы часовых поясов, в Нью-Йорке в это время было два часа ночи

[2] ЛПР – лица, принимающие решения.

[3] Это не совсем так. В природе широко распространены сульфиды, а в космосе немало железо-никелевых астероидов и их осколков, в которых кислорода может вообще не быть. Но кислород в связанном виде, действительно, нетрудно найти на всех планетах Солнечной системы и даже на астероидах

[4] «Белый лебедь» - в нашем мире – сверхзвуковой стратегический бомбардировщик Ту-160. Наверное, альтернативном мире была аналогичная машина.

[5] 1 мая 1850 года (по старому стилю) вышел запрет на ношение еврейской одежды, а также на исполнение ряда других национальных обычаев. В частности, еврейкам запретили обривать голову. Наверное, это казалось престарелому Моше крушением основ

[6] Амбал – портовый грузчик. Как правило отличались крупным телосложением и большой физической силой. В середине XIX века, когда и родился «Полтора жида», роль грузчиков в Одессе делили между собой греки и евреи, старательно вытесняя представителей иных национальностей

[7] Никчемные. Ничего не стоящие.

[8] Данное общество является выдумкой авторов. Любые совпадения с реальностью являются случайностью. Но аналогичные общества в Российской Империи существовали и процветали

[9] Саквояж (фр. sac (de) voyage — буквально дорожная сумка) — багажная принадлежность, как правило, кожаная. Сумка среднего или чуть больше среднего размера с небольшой ручкой. Примерно в описываемое время до Соединенных Штатов докатилась мода на кожаные саквояжи, до того пользовались «ковровыми сумками», в буквальном смысле сшитыми из старых ковров.

[10] Нормальная цена. Автомобиль в США в начале XX века стоил от двух тысяч долларов, т.е. почти четыре тысячи рублей. И подешевел только после начала Фордом конвейерной сборки. Электромобиль мог стоить чуть дешевле

[11] Буквально «брат в законе». В данном случае - свояк

[12] Шкалик – мера объема, равная примерно 61.5 мл. Половина чарки

[13] Хотя в конце XIX века иностранные подданные и были в основном равны в своих правах на предпринимательскую деятельность с российскими подданными, существовал ряд ограничений. Например, в ряде регионов иностранцам запрещалось заниматься предпринимательской деятельностью или приобретать недвижимость. Кроме того, иностранцы еврейской национальности, чтобы "производить в империи торг, учреждать банкирские конторы и устраивать фабрики", а также приобретать недвижимость, должны были получить особое разрешение министерств финансов, внутренних и иностранных дел. Наиболее быстро эта процедура проходила для тех, кто был "известен по своему положению в обществе и по обширным торговым оборотам". Понятно, к Гольдбергу, который только что приехал, это не относится. И ему затруднительно получить разрешение на приобретение или открытие производства

[14] Распространенная практика в те времена

[15] Воронцов прав, это самый центр. В самом конце XIX века дом купил солидный одесский предприниматель Менделевич и построил на его месте знаменитый одесский Пассаж. В те годы его так и называли: «Пассаж Менделевича»

[16] Подробнее об этом можно прочесть в книге «Американец»

[17] Жюль Верн в то время еще был жив и продолжал писать. Причем невероятную популярность его творчества России отмечали очень многие творческие люди того времени. Спрос на его творчество был так велик, что порой переводы в России издавались раньше, чем оригиналы во Франции

[18] Название не имеет никакого отношения к городу Новороссийск. Просто Одесса была административным центром Новороссии, и многое в Одессе именовалось «новороссийским» - газета «Новороссийские ведомости», Новороссийский Университет и т.п.

[19] В указанное время Гаевский с партнером «жили на два дома». Аптека, которую Гаевский с партнером держали в доме «генеральши Синицыной», будет закрыта в 1898 году, сам дон продан и сломан, на его месте будет построен знаменитый одесский Пассаж. Но они уже начали строить знаменитую на всю Одессу «аптеку Гаевского» на улице Садовой, 21. В то время дом, в котором она будет расположена, как раз достраивался

[20] Это факт. Места, удобные для строительства небольших ГЭС, у нас сосредоточены в Ленобласти, Карелии, Мурманской области, на территории Финляндии и на Северном Кавказе. Ну, кроме того, есть еще удобные места и на Дальнем Востоке, но про него Воронцов забыл

[21] ТРИЗ – теория решения изобретательских задач

[22] Генрих Осипович Графтио (14 (26) декабря 1869, (Динабург) — 30 апреля1949, Ленинград) — российский инженер-энергетик, специалист по электрификации железных дорог, строитель первых гидроэлектростанций в СССР, академикАН СССР (1932), автор плана ГОЭЛРО. Окончил физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе в 1892 году и Петербургский Институт Корпуса инженеров путей сообщения в 1896 году, с 1896 года по 1900 год изучал гидроэлектрические станции и электрические железные дороги в Европе и США

[23] Компаунд-машина (англ. compound — составной) — паровая машина многократного расширения пара. Компаунд-машина имеет два (или больше) рабочих цилиндра разного диаметра. Свежий пар из котла поступает в меньший цилиндр высокого давления. Отработав там (первое расширение), пар перепускается в больший низкого давления. Такая схема работы позволяет более полно использовать энергию пара и повысить коэффициент полезного действия двигателя

[24] Авторы помнят, что большинство штаб-квартир указанных корпораций или их аналогов в нашей реальности располагаются в Москве, а «Кукурузный початок» запретили ставить на Охтинской стрелке. Но в альтернативной реальности столица осталась в Санкт-Петербурге. А Охтинская стрелка идеально подходит для размещения делового центра. В деловых же центах земля стоит дорого, и без небоскребов не обойтись

[25] Калория – единица измерения энергии, достаточная, чтобы нагреть один грамм воды на один градус Цельсия, равна 4,183 Джоуля

[26] Цикл Ренкина - термодинамический цикл преобразования тепла в работу с помощью водяного пара. Предложен в середине XIX века инженером и физиком У. Ренкином

[27] Из нашего времени коэффициент полезного действия котла в 75% и электрический кпд цикла в 12,5% смотрятся низкими, но для того времени, с учетом того, что котлы были небольшие, со слоевым сжиганием угля, а паровые машины – поршневого типа и с относительно низким давлением это очень высокие показатели, практически на пределе. Недаром Воронцов отзывался о них одобрительно

[28] Тищенко пришел к так называемому физическому методу разнесения топливных затрат при комбинированной выработке тепла и электроэнергии. Существуют и другие. Но в данном случае, когда тепла требуется все равно больше, применение физического метода разнесения затрат оправдано.

[29] В данном случае устройство для удаления растворенных газов из воды

[30] Аршин составлял 71.2 см, русский дюйм – 2.54 см, пуд – 16.3 кг, т.е. рост героини около 175-176 см, а вес около 54-55 кг. По меркам наших дней Наталья Дмитриевна была настоящей красавицей. Но в те времена был иной канон красоты. Средний рост мужчины был около 160 см, и мало кто соблазнялся невестой на полголовы выше. К тому же была мода на «женщин в теле».

[31] Доходный дом — многоквартирный жилой дом, построенный для сдачи квартир в аренду, а также тип архитектурного сооружения, сложившийся в европейских странах к 1830 — 1840-м гг.

[32] Наталье Дмитриевне в этом году исполнялось 16 лет. В то время выдать замуж в 16-17 лет было обычным делом.

[33] В 1894–1895 годах произошел серьезный биржевой кризис. К примеру, цены на паи товарищества «Нобель» в 1895 году поднимались до 13 600 рублей, и падали до 4800 рублей. Не менее резко менялись цены других бумаг.

[34] Сергей Петрович Беляев – известный лесопромышленник. Брат уже упоминавшегося в этой книге Митрофана Петровича Беляева., Анна Валерьевна Беляева, Вымышленный персонаж романа, приходится им дальней родственницей по мужу.

[35] Перезаложить - отдать в залог, заложить вторично или на новых условиях. В данном случае имеется в виду, что Ухтомские увеличили сумму долга и срок. Как правило, это сопровождалось увеличением процента по сумме, занимаемой под залог.

[36] Туркестан — «Страна тюрков» — название историческо-географического региона Центральной Азии в XIX веке и начале XX века. В состав этого региона входили территории следующих современных государств: Узбекистана, Туркмении, Таджикистана, Киргизии и Казахстана, Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая, тюркоязычные регионы юга Сибири, а также север Афганистана и Ирана. Во второй половине XIX века Туркестан условно делился на Западный (Русский), Восточный (Китайский) и Южный (северная часть Афганистана и Ирана)

[37] Разумеется, Морган еще не был миллионером, да и схему придумал не он. Но надо учитывать, как искажается информация. Пройдя через сито СМИ

[38] Неофициальное прозвание Одессы в то время. Подчеркивало родство Одессы с «Северной Пальмирой», то есть с Санкт-Петербургом – она тоже изначально строилась как административный центр, много общего было и в архитектуре

[39] Это должно было быть очень непросто. Достаточно сказать, что супруг Елизаветы Андреевны был близким другом императора Александра III, а Николай II буквально рос вместе с ее детьми, чтобы понять, что к этой властной и влиятельной женщине было не так-то просто пробиться. Особенно если учесть, что в те годы ее не раз обвиняли в том, что она принимает все решения за своего супруга на его службе

[40] Иван осенью того же года умер от заражения

[41] Вексель – ценная бумага и средство платежа. Вексельное право основано на принципе «чего не написано на векселе, то не существует». В частности, при передаче векселя новому владельцу, на нем (как правило, на обратной стороне векселя) делается передаточная надпись, иначе называемая индоссамент

[42] А мог бы и отметить, сумма была значительная. В то время за эти деньги можно было купить двухэтажный дом в Киеве, например

[43] И до сих пор так приговаривают. Причем имея на то основания.