Американец

Глава 1 «Отдайте мне… изгоев, страстно жаждущих свобод»[1]

Санкт-Петербург, 21 июня 2013 года, пятница, вече

Дверь хлопнула глухо. Алексей раздраженно открыл ее снова и попытался хлопнуть изо всех сил. Увы, но удар снова вышел глухим. Солидная столетняя дверь из дуба закрывалась тяжело, но гулкого удара, способного выплеснуть раздражение, все равно отчего-то не получилось. Дедова квартира как будто отторгала настроение Алексея, не пуская в себя ни капли мелкого и суетного.

Чертыхаясь про себя, Алексей пошел вглубь квартиры, на ходу сбрасывая туфли. Нервное, мутное раздражение не отпускало, не давая взять верх привычной аккуратности. Первая пуговица пиджака расстегнулась легко, однако вторая упорно сопротивлялась. Алексей почти уже решил вырвать ее с мясом, однако к этому моменту он наконец добрался до зала, что и спасло любимый пиджак от надругательства.

Если вся квартира была пропитана дедом, то здесь, в зале, все было куда древнее. Здесь уже более века царил дух легендарного Американца, основателя рода Воронцовых. Именно он в свое время купил и обставил эту квартиру. По сложившейся в роду традиции она передавалась по наследству, всегда старшему отпрыску по мужской линии, и тот обставлял ее в соответствии со своими вкусами. Дед был уже третьим владельцем, со временем и Алексею предстояло владеть ею. Нередко он рисовал себе, как изменит здесь все, но зала… Залу он представить иной не мог. Она, казалось, диктовала, как вести себя, нашептывала что-то такое, что выходит за пределы индивидуального и формирует ту загадочную сущность, что называют «родовые черты». В зале казалось невозможным бросать одежду, в зале невозможно было даже представить многое из того, что он делал, думал и говорил в течение недолгого пути от Зимнего до Миллионной.

Алексей повесил пиджак в шкаф, вернулся к центру залы и мрачно покосился на накрытый стол. Шампанское, фрукты, сыр, свечи… Ничего не пришлось бы говорить, набор все сам сказал бы Лене. «Эх, Лена, Леночка… — вздохнул он, — все так хорошо начиналось…»

Все еще находясь под магическим действием залы, затем пошел обратно к двери, подбирая брошенные вещи и аккуратно размещая их на положенные места. Затем вернулся в залу, налил из бара немного коньяку, неторопливо выпил, нервно пригладил волосы, затем, словно набираясь мужества, глянул в зеркало. В отличие от большинства сверстников внешностью своей он обычно был доволен. Предок оставил роду не только характер, но и правильные черты лица, широкие плечи, крепкую фигуру, уверенный взгляд, словом, то, что позволяло надеяться на успех у женщин. Однако сегодня этого оказалось недостаточно. От этой мысли сердце снова защемило, и захотелось немного добавить.

Тем не менее, вместо бутылки Алексей взял в руки мобильник. Нажатие пары кнопок, «быстрый вызов», и через пару мгновений в трубке раздались гудки. Два, три, пять, семь… Абонент не спешил отвечать. Алексей пал духом и почти уже дал отбой вызову, когда из микрофона раздался немного раздраженный и сильно удивленный старческий голос:

— Леша? Случилось что? Отдавая тебе ключи от квартиры, я никак не ждал, что вечером ты выберешь время пообщаться со стариком… Что произошло?

— Деда… — голос сорвался, — дед… Мы с Леной поругались…

— Скоро буду!

Дед, как всегда, решения принимал быстро и говорил твердо. Ни секундной заминки, хотя Алексей точно знал, что у деда не могло не быть своих планов.

Не прошло и четверти часа, как массивная дверь глухо бумкнула, из прихожей раздалась возня, и через пару минут в залу решительным шагом вошел дед. Окинул так и не убранный стол цепким взглядом, затем посмотрел на внука.

— Рассказывай!

— А что рассказывать? Начало ты и сам видел. Встретились с утра, да и пошли в Зимний. На юбилей. Четырехсотлетие династии, все торжественно…

— Ну да, но там, как я видел, у вас было все в порядке?

— Было. Лена, хоть и считает, что монархия — пережиток старины, но сам факт, что она приглашена на мероприятие такого уровня, ей льстил.

Санкт-Петербург, 21 июня 2013 года, пятница, середина дня

Да, Лене льстило, что она попала в число избранных. Именно избранных. Здесь, в Георгиевском зале Зимнего дворца, были, конечно, и те, кого пригласили «для мебели», представители бессмысленно-длинных, как она считала, аристократических родов, приглашенных только «за породистость». Но куда больше было военных, ученых, политиков и деятелей культуры, пробившихся самостоятельно. Хотя… вот дед Лёши, он, хоть и «из рода», но сам заслуг имеет побольше многих… Да и сам её Лёшик… У Лены мелькнула мысль, что, возможно, есть здесь и еще аристократы, которых пригласили за свои заслуги, но додумывать ее она не стала. Позже, позже… Пока же она впитывала атмосферу, почти не обращая внимание на речи.

Впрочем, для премьера она сделала исключение. Этот невысокий мужчина с невыразительным лицом, тем не менее, стоял у кормила власти уже около полутора десятков лет. И все это время, стоило ему начать говорить, все присутствующие невольно вслушивались. Была в нем какая-то магия личности.

Потом было шоу, награждение за различные заслуги, специально приуроченное к юбилею правящей династии, и, наконец — банкет. Нет, настолько большого зала, чтобы накрыть в нем столы для всех участников мероприятия, в Зимнем просто не было. Банкет состоялся в огромном плавучем ресторане, пришвартованном по такому случаю рядом с Зимним. Залы в нем были разной вместимости, но все декорированы по тематике «История и достижения России». Их паре досталось место в небольшом зале, посвященном исследованию Луны.

Между переменами блюд все и началось. С совершенно невинного вопроса Лены:

— А тот седой богатырь, которого награждали за успехи в разработке роботов-планетоходов, это ведь был твой дед?

Алексей отделался кивком. Лена, сделав несколько глотков шампанского, продолжила:

— Слушай, а твой дед… его заслуги и правда заслуживают этой награды? Или ваш род награждают просто «по совокупности заслуг»? Учитывая Американца?

На такие вопросы отвечал Алексей не впервые, так что долго думать над ответом не пришлось:

— Дед у меня недаром зам по науке в «Роскосмосе». Сейчас он, ты права, больше администратор, как и все последние десять лет. Но наградили его не за «руководство коллективом, разработавшим…» и т. п. Но и за то, что в основе робота, «разработанного коллективом», лежат те алгоритмы, которые он сам придумал. То есть его коллектив его же идеи и довел. Так тоже бывает… И вообще, звание членкора он заслужил сполна. Кроме роботов у него есть много всего… Одна из принятых в настоящее время физических моделей Солнца им предложена, он же и модель накопления гелия-3 в лунном реголите делал, причем пока что она изысканиями подтверждается, предсказание на ее основе коммерчески интересных мест для добычи… — Алексей замолк, не договорив. Достижения деда он чтил, но сейчас это звучало, как хвастовство. Да и не о том он хотел говорить с Леной.

Но та не унималась:

— Все так, но ведь как ученый он больше отметился в Штатах, а не у нас, верно? Отчего же награждают его в России? Здесь он что-то заслужил? — и, не дав собеседнику вставить слово, рубанула:

— Правильно мама говорит, в вашей семье все на Америке повернутые, ей и служат. А отсюда только деньги качают… Один ты у меня нормальный!

Это ее небрежное «у меня» заставило Алексея растаять, и почти примирило со всем остальным, но красавица отпустила еще одну шпильку:

— Впрочем, ты еще пока телок, а заматереешь, может, тоже по стопам Американца пойдешь.

— Что ты имеешь в виду? — медленно закипая, спросил он, — мои предки даже за границей России служили, и в науке, и в военном деле… и богатства, сколоченные Американцем, тоже в России остались, и служили для ее блага .

— То-то они, что ни поколение — удваиваются! — снова не удержалась Лена.

— Дура!

На громкий выкрик, казалось, обернулся весь зал. Но Алексей, не замечая недоуменных взглядов, выскочил из зала. Обида и непонимание душили его…

Санкт-Петербург, 21 июня 2013 года, пятница, поздний вечер

— Да, мой мальчик, не додумал ты… Да, именно ты, и не смотри на меня так! Как деда из квартиры выдворять да романтический ужин организовывать, так тут ты все до мелочей спланировал. И приглашения меня заставил на двоих раздобыть, хотя и тебе не по заслугам, род уважили… А уж про нее и речи нет. Но кто тебе сказал, что потом ты в сказку попал? И что можешь прекращать думать?

— Да я…

— Знаю я, что «да ты…»! Вижу ясно!

Алексей понурился…

— Почему ты разговор заранее не продумал? Нравится она тебе? Предложение хотел делать? Так тем более! Не надо было млеть возле своей зазнобы и позволять ей вести разговор. Она кто? Филфак, третий курс… Да это, если хочешь знать, детство еще! Жизни не знают, дисциплины мышления никакой, что в Сети прочли, то их мнением и будет! Прочла она сегодня с утра, что праздник этот — пустая трата средств, что олигархи нынешние давно в «америках» да «лондонах» живут, а отсюда лишь деньги да ресурсы тянут, вот это, прочтенное, ее мнением и стало. И об этом она и заговорила. А тебя это по больному ударило. По больному, да, Леша?

Тот снова только удрученно кивнул. Дед редко устраивал ему разносы, но уж если это случалось, то возразить обычно было нечего. Прав, во всем прав.

— А подумал бы ты, построил бы беседу сам, было бы тебе о чем рассказать. К примеру, про виртуальную реальность, что в Звездном еще только отлаживают, а ты попробовал уже. Про проект космического туризма ей узнать пока неоткуда, а ты мог бы порассказать… Да и помечтать, невзначай, как на орбиту вместе слетаете. Внешности ее польстил бы, сказал, что ты на ее фоне теряешься, это они все любят… А уж сегодня это и совсем правдой было. Расстаралась она для тебя. Такая красотка, что была бы она не твоя девушка, а чужая, отбил бы я ее. Стройная, высокая, глаза дерзкие… Нам, Воронцовым, такие всегда нравились…

- Так вот, раз она с тобой пошла, да еще расстаралась так, то ругаться и не думала. И в том, что вы все же поругались, вина только твоя. А отсюда следует что?

— Что? — послушно переспросил внук.

— Что завтра ты с букетом должен к ней поехать, да прощение вымаливать, ясно?

— А вдруг?..

— А чтобы не было этого «вдруг», ты ошибку сегодняшнюю повторять не должен. И готов ко всему. И в первую очередь — признавать неправоту свою, да ею восхищаться! Понял?

— Понял, деда…

— Ну а раз ясно тебе, то и я пойду. Планы у меня были, и менять их, получается, незачем…

Тут Иван Михайлович снова остановился, подумал о чем-то… Помедлил… Задумчиво побарабанил по столешнице… Еще подумал… Было видно, что решиться ему трудно. Впрочем, заминка длилась недолго, старому ученому нерешительность была свойственна не больше, чем трусость гренадерам.

— И еще вот что… Ты небось еще и потому на нее обиделся, что родом своим гордишься. Да не зыркай на меня, не сомневаюсь я, гордишься. Только вот…

Тут он пошагал в дальний угол, открыл фальш-панель, прикрывающую дверцу сейфа, потом, заслонив ее телом, набрал код, достал что-то и тщательно закрыл сейф обратно.

— Пригодится тебе. Почитай. Спать сейчас все равно не сможешь, так что почитай и поразмысли над прочитанным. Сам поразмысли! Написанное тут только для членов рода, не для всех… Ты вот, небось, думаешь, что Американцем предка прозвали за то, что он там впервые общее внимание привлек? Верно, и поэтому тоже. Но — не только. Есть в словах твоей Ленки и своя правда. Предок наш, понимаешь ли, все мечтал в Америке жить, бредил ею, вольностями ее да прогрессом…

— Да как же?..

— Не перебивай, мал еще! — прикрикнул дед. — Раз говорю, то знаю! Языком трепать не приучен… А прочтешь, и ты будешь знать! Тут не что-нибудь, тут Американца мемуары. С выдержками из дневника вперемежку… Для иллюстрации. Писал сам, почерк его, не сомневайся… Да и тетрадку эту у него сам, своими глазами видел. И как писал он в нее — тоже видел. Так сомнения прочь гони, настоящая она…

Дед снова замолчал. При его решительности и нетерпимости к неоправданным паузам это говорило о многом.

— Так вот, она — настоящая. И писал он нам, своим потомкам, чтобы мы силу и гордость свою не на лжи основывали. Как было, так и писал. Это нам с тобой уважать надо. Мог ведь и приврать, мог просто промолчать, красивого вранья о нем и так сочинили немало… Хотя и наветов — не меньше. Ну да не о том речь… Я тебе дневник этот почему именно сейчас даю? Чтобы, когда ты с зазнобой своей мириться пойдешь, ты правду знал. Не ей пересказал, но — знал для себя. И чтобы гордость твоя за род, за Американца, сколько ее у тебя ни останется после этого, на правде построена была. В правде, Лешка, и есть настоящая сила. На ней можно и жизнь выстроить, и семью. А на лжи, какой бы приятной она ни была, как бы красиво ни смотрелась, не выйдет. Так что, на, читай!

С этими словами Иван Михайлович положил тетрадь перед внуком, повернулся и твердым шагом вышел из квартиры. В двери он обернулся:

— Да, и еще, Леш! Ты это, не слишком зачитывайся… Тебе завтра еще мириться предстоит. Должен быть свеж, бодр и гладко выбрит!

Тут дед как-то лукаво подмигнул, отсалютовал на прощание рукой и вышел. Алексей же, не торопясь начинать чтение, прошел на кухню. Тетрадь выглядела толстой, заполнена была почти до самого конца, так что чтение обещало быть долгим. Значит, тарелка с бутербродами и чай лишними не будут.

Не затягивая, наделал самых простых бутербродов, с сыром и колбасой, заварил черного чаю и вернулся к столу. Раз дед считает, что нужно прочесть, прочтем. Если в чем Алексей и убеждался раз за разом, так это в том, что его дед жизнь понимает куда лучше. Итак, что там поведал предок? Алексей решительно открыл тетрадь и стал читать.

«Зовут меня Юрий Воронцов, и хотя я известен как автор нескольких фантастических рассказов, то, что я напишу дальше, самая, что ни на есть чистая правда. Родился я в 1976 году…»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Зовут меня Юрий Воронцов, и хотя я известен как автор нескольких фантастических рассказов, то, что я напишу дальше, самая, что ни на есть, чистая правда. Родился я в 1976 году в Молдавии, там же и вырос. Семья была счастливая, хотя это и странно, учитывая, что отец — из детдомовцев, а мать — из неполной семьи. Причем не просто семья у нее неполная, так еще и ее мать, а моя бабушка — тоже из детского дома, как и мой отец. По всем теориям семейного строительства, по всем прикидкам семейных психологов, семья наша должна была развалиться, отец запить, а я — вырасти троечником, от беспризорника отличающимся только тем, что родители в свидетельстве вписаны, да еще тем, что кормили бы чем-то домашним.

Не знаю, может, именно от страха такого исхода, но родители мои тряслись над семьей, как над драгоценной вазой, оберегали ее и друг друга, так что семейных скандалов я почти и не вспомню… Споры — те да, были. В основном на тему, кем я стану, когда вырасту. Родители у меня были самые настоящие фанаты своего дела. Отец — энергетик, мать — преподаватель химии. По моему, хоть и квалифицированному, но все же пристрастному мнению, она входила в пятерку лучших преподавателей химии в республике. Каждый из них мечтал, чтобы я, единственный их сын, пошел именно по его стопам, так что агитацию вели активно. И ревниво. Даже в школу меня отдали пораньше, еще в шесть лет. Учиться мне нравилось, так что я длительное время успешно уклонялся от окончательного выбора, равно преуспевая и в химии, и в физике, и в математике… Да и на прочие предметы тоже хватало…

Так что трудно сказать, кто бы из них победил, однако олимпиад по энергетике, увы, не проводят, а по химии — пожалуйста. И после того как я в седьмом классе выиграл на районной химической олимпиаде и стал готовиться к республиканской, а затем и к союзной, чаша весов медленно, но верно стала склоняться в сторону матери…»

Лесополоса неподалеку от Кишинева, 30 апреля 1986 года, среда

Праздник удался. Удался на все сто процентов. Родители ушли с работы еще в обед, по-быстрому заскочили домой, захватили ведро с маринованным мясом и меня и поехали к окраине. У вокзала пересели на другой автобус и долгие полчаса мотылялись по Мунчештской…[2] Я еще удивился, всего-то одну улицу проехать, а такая длинная. Остановка называлась «Мунчештская, 812». Неужели бывает на одной улице столько домов? И зачем?

Но потом было весело. Шли в гору не просто так, а напевая. На остановке нас ждал Леха-десантник. По жаркой погоде он снял с себя все, оставшись в одной десантной тельняшке. Леха решительно отобрал у родителей ведро, запихнул его в рюкзак, а рюкзак взвалил на плечи. На вопрос: «Не тяжело ли одному?» — буркнул: «За речкой и не такое тягали!»

Я уже знал, что «за речкой» это не за Днестром, это Леха так Афганистан называет. Леха там служил. Правда, рассказывать он про это не очень любит. Зато я много читал в газетах. Как наши школы в Афганистане открывают, электростанции строят и помогают воевать с тамошними капиталистами и их наемниками-душманами. А десантников там простые афганцы называют «шурави», что значит «друг».

Шли весело. Несмотря на тяжелый рюкзак и крутоватый путь вверх по склону, Леха задал такой темп, что мне и маме иногда приходилось переходить на бег. А Лехе все трын-трава, он еще и анекдоты травил.

Когда пришли, отец отошел в сторону, кулинарить. Над шашлыком он всегда священнодействовал — дрова подбирал, тщательно сортируя, потом пережигал их на угли, сам нанизывал мясо на шампуры, сам и жарил, время от времени поворачивая, и то раздувая угли, то давая им стать тускло-багровыми… Впрочем, результат оправдывал все затраченные усилия. Мясо трещало за ушами, и все съедали по два, а то и по три шампура, даже Маринка-практикантка с маминой работы, которая все остальное время тряслась над своей фигурой и соблюдала таинственную «диету».

Впрочем, сейчас ей, похоже, не до мяса. Она сидела у костра и слушала Леху. А Леха, непонятно с чего, вдруг изменил своей обычной сдержанности. То песни пел какие-то незнакомые, про чужие горы… то байки травил. Я, само собой, присел поближе и слушал, открыв рот. У этого разговорчивого Лехи получалась какая-то странная война. Странная, но… Манящая. Горы. Чужие, странные люди. Незнакомые слова. «Духи». «Зеленка». «Мангруппа». «Вертушка». Не сразу и поймешь, что к чему, но перебивать не хотелось. Хоть было и не все понятно.

И сразу было ясно, что Леха — настоящий герой. И молчал он от скромности. А сейчас вот открылся. Эх, если б еще Маринка куда-то свалила. А то все: «Ой, Леша, спой лучше… Ну и что, что «ваши» песни закончились? Ты Высоцкого спой. Или Визбора… Знаешь? Вот!» И подпевала: «Ми-ла-я моя, сол-ныш-ко лес-но-ее…» Эх-х, ну и дура! Можно подумать, про солнышко кто другой спеть не может! А тут герой под боком, с настоящей войны. Даже американского шпиона почти поймал…

Впрочем, может, и хорошо, что Леха перешел на Визбора и Высоцкого. Потому что тут как раз меня подозвала мама и отправила встречать тетю Люду. «Видишь, рюкзак у нее тяжелый, и идти вверх трудно! Вот и встреть, помоги…» Хорош бы я был, если бы в это время Леха о войне рассказывал. А Визбора пропустить не так жалко, его песни я уже не раз слышал…

Впрочем, когда я дотащил рюкзак тети Люды к костру (та и не подумала помочь или поблагодарить, побежала вперед, прилипла к маминому уху и начала что-то жарко шептать… Опять свои любимые сплетни небось) Леха уже закончил с песнями и читал какой-то стих. Незнакомый. Про поручика, который где-то на краю земли с маленьким гарнизоном. И про его гордый ответ адмиралу: «Нет, я не подпишу твоей бумаги! Так и скажи Виктории своей…»[3]

Эти слова легли мне в самую душу. Так им! Так и надо отвечать! Пусть у них целая эскадра, пусть! А все равно — «русские не сдаются!»

И тут сбоку диссонансом вполз противный шепот тети Люды. Разобрать удавалось не все, только обрывки: «Да, говорят, в Чернобыле реактор взорвался… Да, „Голос Америки“ сказал… Ну да, хуже атомной бомбы… Говорят, шведы панику подняли… Нет, наши-то молчат… А американцы говорят, что радиация такая, что ночью над Киевом аж небо светится…». Тут я даже отвлекся от Лехи. Про Чернобыльскую АЭС мне рассказывали, там однокурсник отца работал. Передовая станция, на ней всегда эксперименты ставили. Надежная, наверное. Что ж она врет-то? Ну, сейчас мама ей… Мама моих ожиданий не подвела. Твердым голосом прервала сплетницу, и сказала: «Постой, Люда, это сейчас не главное!» И отошла к папе. А что? И правильно! Папа-то про станцию куда больше знает. И уж точно объяснит врушке, кого надо слушать, а кого не стоит. Впрочем, папа, судя по реакции, не очень-то хотел ради какой-то балаболки отрываться от шашлыка, который как раз «дозревал»… «А что? — рассудил я про себя, — тоже верно! Сплетни и глупости эта тетя Люда каждую неделю приносит. А шашлык — он раз-другой в год случается. И портить его не следует».

Кажется, маме это не понравилось. Она начала, что случалось редко, что-то выговаривать папе злым, даже отсюда слышно, голосом. Послушав пару минут, папа сдался. Подозвал Бориса Львовича, второго заядлого «шашлычника» компании, и буквально навязал тому готовку. Потом отошел к остальным взрослым. Хм, странно… Не собрание же против «злостной антисоветчицы» папа устроить собрался?

А дальше было совсем странно. Разговор у взрослых был, сразу видно, коротким. И обескураживающим для всех. А затем родители, наскоро со всеми попрощавшись и так и не попробовав шашлык, поволокли меня обратно домой. Впрочем, домой мы поехали с мамой, папа отстал. А мама по приезде домой начала срочно обзванивать свое начальство и нашего завуча.

Затем были короткие, нелепые, суматошные сборы. И уже через час мы ехали в аэропорт. Каким-то чудом папа достал три билета до Москвы. Из Москвы на поезде уехали к бабушке в Карелию. В голове у меня все просто звенело от непонимания. Зачем? Куда бежим? Была бы радиация, так объявили бы! Неужели они поверили этой врушке? И «Голосу Америки»? Да там же враги, неужели неясно! Леха против них в Афгане воевал, шпиона ихнего ловил…

Впрочем… Дней через пять после приезда все лениво, нехотя, заговорили про аварию. Мол, да, была. Был пожар. И четвертый энергоблок отключен. Погибло два человека. И это «грузило» меня еще сильнее. Неужели «два человека погибло» — стоило того, чтобы панически, нелепо как-то бежать через всю страну?

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Надо сказать, что именно это был первый случай, когда я понял, что не всегда наша страна права. И не всегда американцы врут. Вернувшись домой, я узнал, что Леху услали на „ликвидацию последствий аварии“. И слова новые появились. „Ликвидатор“ и „сталкер“. Ликвидатор — так всех, призванных в Чернобыль называли. А сталкер — это вроде как у Стругацких, только Зона — в Чернобыле. Леха, вернувшись, долго этих самых сталкеров материл. Ему их там пришлось гонять от поселка. И замерять вынесенную ими радиацию. Вообще, про горы у него не слышно стало. Зато появились рассказы про мутантов. Про двухголовых зайцев и лопухи выше человеческого роста. А еще он часто стал пить. А в декабре 1986 он неожиданно слег. Рак. От Чернобыля. И уже в следующем марте мы его хоронили. Маринка все плакала. Тихо так, жалобно… Когда вернулись с кладбища, отец, что бывало редко, напился. Да и мама выпила. А я… Я достал радио и настроил «Голос Америки»...»

Кишинев, Молдавская ССР, 12 апреля 1988 года, вторник

— Юрка, догоняй, давай! — заорал Серега и побежал через перекресток, не оглядываясь. Уверен, что приятель догонит, никуда денется… А вот мест в видеосалоне может и не хватить. До сеанса всего 15 минут. И пофиг, что день рабочий, а времени только пять. Все равно на такое чудо народ набивается. Даже рубля за вход не жалеют. Эх…

Впрочем, мы давно решили, что День космонавтики отметим именно первым походом в «видик». Слово чудное, но прижилось быстро. А сегодня в пять как раз и фильм космический. «Звездные войны». Про будущее, конечно.

Завидев впереди группку студентов, человек в десять-двенадцать, Серега побежал сломя голову. Если этих не обогнать, мест может и не остаться. Уф-ф-ф успел…

— Мне два! — выкрикнул он, протягивая дядьке на входе два «олимпийских» рубля. Взял из коллекции. Все равно серьезно собирать не выходило, а так — на нужное дело уйдут.

Я появился минут через пять. Принеся в качестве извинения по паре эскимо и шоколадок «Аленка». Поесть-то мы не успели, и желудок начало сводить.

Тут свет погас, и из динамиков донеслись хриплое рычание льва и гнусавый до невозможности голос произнес:

— Киностудия «Метро-Голдвин-Майер» представляет…

Это был бонус. Если зал набивался заранее, фильм все равно начинали по графику. Но зрителей могли развлечь, показав пять-семь минут диснеевских мультиков. Пока шли мультики, мы с Серегой торопливо жевали мороженое. Потом, во время фильма, можно и забыть…

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Видеосалоны, появившиеся у нас с весны 1988 года, резко «приблизили» загадочную Америку для многих советских людей. Даже те, кто считал их врагами, все равно бегали посмотреть забавные мультики про кота Тома и мышонка Джерри, романтичную фантастическую комедию «Короткое замыкание», или брутального Шварценеггера. Другие ломились на «Звездные войны», «Полицейскую академию» или на трюки Брюса Ли и Джеки Чана. Видеосалоны захватывали. Но стоили они недешево, и мне пришлось искать способы зарабатывать.

Я смотрел и смотрел их… Теряясь в мире голливудских фантазий. И выпадая порой из мира реального. Поневоле сравнивал их с нашими «боевиками». И закрадывалась мысль: «А наши-то только муть всякую гнать способны!»

Кишинев, Молдавская ССР, 17 июля 1989 года, понедельник

Серега воровато огляделся по сторонам. Нет, показалось. За те две-три минуты, что он загляделся на работу Юрки Воронцова, никто не появился. И это хорошо, потому что иначе у любого, даже самого невнимательного, прохожего действия мальчишек вызвали бы вопросы. Нет, ну, в самом деле, кто поверит, что они возятся с этим железным ящиком просто так, не имея в виду ничего плохого? Идея была его, Сереги. Они на днях фильм про Бони и Клайда посмотрели, ну и захотелось ему поиграть в американских гангстеров, взрывающих сейф. Сам же и нашел этот железный ящик на пустыре. Не сейф, конечно, замка не было… Для красоты и форсу они навесили амбарный замок, который Серега нашел у бабушки в сарае. Внутрь положили кучу резаной бумаги с надписями «100$», все в пачках, перетянутых резинками для бигуди. Юрка настоял. Сказал, что хочет проверить, останутся ли бумажки после взрыва целы или пострадают от взрыва.

Юрка он такой. Свой парень, конечно, но какой-то не от мира сего. Даже и играть не хотел. Пока Серега не произнес волшебное слово «американских». Все! Дальше Юрка и загорелся. На Америке у него «пунктик» с недавних пор. Но и играет он как-то… Не как все. По поведению — классический «очкарик-зубрилка». И игру в эксперимент превратит! Экспериментатор, маму его… звать по имени-отчеству. А как в футбол погонять или там, на соседний район идти, мстить за то, что они Сашку Рыжего побили, так нет. «Не пойду! — сказал, — глупо это! Пусть Сашка тех пацанов найдет, мы их потом подловим и отомстим именно обидчикам, а не первым встречным с района…» У-у-у, умник! И ведь не объяснишь ему, что мстить надо именно так, всем. Чтобы по всему городу потом закаялись пацанов со Старой Почты трогать!

Тут Серега спохватился и снова огляделся по сторонам. Никого не было. И ведь самого Юрку тогда чуть не побили за такие слова. Хорошо, Серега там был, вступился. Юрку бить не надо, от него пользы немало. Фантастику перескажет, которую самому читать лень. Или те рассказы про Холмса с Ватсоном, что в фильмы не попали. Или вот как сейчас… Игру-то придумал он, Серега, но разве он сам смог бы сделать динамит? Юрка, правда, настаивал, что никакой это не динамит, а «киса»,[4] но «динамит» звучит лучше. Благороднее.

А Юрка не только динамит приготовил, но и взрыватель, и сам прикинул форму заряда так, чтобы «сейф» взорвался, а «деньги» не пострадали. Клевое выйдет приключение. Хвастаться потом не один год можно будет. И не забыть сказать, что сам придумал, сам сейф нашел. Да еще приврать, что в сейфе том деньги настоящие нашлись. Немного. Рубля три…

— Атас! — оторвал Серегу от мечтаний крик уже бежавшего прочь Юрки. — Ща взорвется!! В укрытие!!!

До бетонной будки, за которой они укрылись, было всего метров десять, а взрыватель рассчитан на пятнадцать секунд, так что можно было и не торопиться, но Юрка трижды предупредил, что взрыватели иногда и раньше срабатывают, потому бежать надо со всех ног, а лучше, добежав, еще и залечь. А то мало ли…

Добежав до укрытия и повалившись на землю, Серега стал ждать взрыва, но того все не было. Он уже начал открывать рот (о предупреждении Юрки, что взрыва лучше с открытым ртом и ждать, он от волнения забыл), когда донесся странный, ахающий звук. Удивительно негромкий и с каким-то взвизгивающим окончанием…

— Чего лежишь? — напряженным голосом спросил Серегу приятель. — Кончилось уже все! Вставай, пошли смотреть.

Подождав, пока Серега встанет и присоединится, Юрка уже в третий раз глянул на секундомер и похвастался:

— Кстати, взрыватель сработал нормально. Четыре десятых секунды отклонения всего! Так что все у меня в порядке. Не то что у…

Тут они как раз дошли до железного шкафа, возведенного в ранг сейфа, и он потрясенно замолчал. Вместо того чтобы аккуратно перебить дужку замка, взрыв буквально разворотил шкаф. Навесной замок исчез неизвестно куда, в дверце зияла неровная вмятина величиной с ладонь, задняя стенка и внутренности шкафа были посечены осколками. Впрочем, бумага, лежавшая на дне шкафа, почти не пострадала. Юрка криво усмехнулся и, повернувшись к Сереге, сказал:

— Да, над зарядом нам еще работать и работать… Но «добыча» уцелела. Предлагаю отметить!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Химия захватила все мое время. Олимпиады, синтезы, кружок юного пиротехника. Жизнь была увлекательна и прекрасна, на последних летних каникулах я впервые влюбился…»

Кишинев, Молдавская ССР, начало августа 1991 года

Купаться мы пошли на Чевкарское озеро. А что? Очень удобно! С одной стороны, тут же, на Старой Почте, идти всего полчаса, а с другой — если отойти от пляжа метров на сто, то никто нас и не увидит. И не обратит внимания, что компания из четырех парней и двух девушек «по-взрослому» иногда прикладывается к пивку. К тому же в тени деревьев не так уж и достает августовское пекло. Угощал сегодня я. Проставиться я обещал давно, еще с весны, когда занял третье место аж на союзной олимпиаде по химии, да вот все случая не выпадало.

Зато, и это могли оценить все, проставился я по высшему разряду. Сгонял в Одессу и прикупил у фирмачей упаковку баночного «Туборга». Так что каждому по банке. И пара непочатых пачек «Мальборо».

— Хорошо сидим! — задумчиво произнес Серега, отхлебнув еще пивка.

Сидели действительно хорошо. Я напихал в сумку еще и запаянных пакетов со льдом, так что пиво было ледяным, и в такую погоду принималось организмом с особенной охотой. Даже Вера с Юлькой пили, хотя Юлька вроде не особая охотница.

— И правда хорошо! — поддержал его Генка. — Только вот откуда у тебя, my dear friend[5] Юрий, такие деньги? Цены я знаю, «Мальборо»-то натуральный, американский, тут по червонцу за пачку, а то и за пятнашку, партия-то мелкая… Да и «Туборг» в банках — тоже по червонцу. А то и по двенадцать. Итого имеем сколько? Правильно, от семидесяти рублей до стольника. Ты столько за всю жизнь не заработал! Так откуда бабки? Предки расщедрились, что ли?

Тут я подумал, что вместо хорошей посиделки события могут дойти до драки. Очень уж Генку задевает то, что я в последнее время на Юлю по-особому смотрю. К счастью, Серега поспешил вмешаться:

— Это ты, Гена-крокодил, столько не заработал. А Юрок наш — как раз наоборот!

— И на чем это, интересно? Химией своей бесполезной, что ли?

— Ну, для нас с тобой, она, может, и бесполезная, а Юрок на ней бабло поднял. Грузину какому-то с рынка эссенцию сварил. А тот дыни свои этой жидкостью обрызгал, они пахнуть начали. Ну и продаваться, само собой. Ну и с Юрком нашим головастым, поделиться не забыл. Так что у Юрка все честно!

Юля отставила банку с пивом и как-то задумчиво посмотрела на меня. От этого взгляда у меня все внутри перевернулось и почему-то заныло в паху. Но я постарался не подавать вида и вступил в беседу:

— Я просто с Америки беру пример. Там тинейджеры… — это недавно вычитанное название подростков я произнес, выделяя голосом, как и все, что относилось к Америке, — в каникулы сами зарабатывают. Чтобы на кино хватило и девушку в кафе сводить… Придет время, у нас все так делать станут. Ну а я сейчас уже начал!

Тут я для большей солидности сказанного сделал паузу, в точности как отец, прикурил сигарету и выпустил дым через ноздри. В исполнении героев американских боевиков это всегда выглядело очень круто. Но, наверное, из-за отсутствия практики, все мои усилия ушли на то, чтобы не закашляться.

— Ну, раз ты такой поклонник Штатов, то курить не должен! — снова «подколол» меня Генка, — всем известно, они сейчас за здоровый образ жизни!

Выпад был неожиданным, и я промолчал.

— А молодцы американцы! Мне, кстати, больше нравится, когда парни не курят! — высказалась Юля.

Я помолчал, взвешивая решение, а потом вынул сигарету изо рта, забычковал ее и решительно сказал:

— А я брошу! Вот эта сигарета — последняя! Мое слово вы знаете!

Юля, до того сидевшая напротив меня, встала и пересела совсем рядом.

— Нам, некурящим, надо держаться рядом! — с улыбкой пояснила она.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…С этой влюбленностью я почти не заметил путч, случившийся в августе 1991 года. Тем более что он был быстро подавлен, и позиция политиков, лояльных к Западу, резко укрепилась, так что я не видел поводов для волнений. Да и другая жизнь началась. Я стал готовиться к поступлению в университет. В Московский, конечно же. Так что в моей жизни количество учебы только увеличилось и появились новые учебники…»

Кишинев, Молдавия (уже объявившая независимость, но все еще в составе СССР), 1 сентября 1991 года, воскресенье

Смешно, но даже в воскресенье наша школа решила выпендриться, и День знаний провели все равно 1 сентября. Собрались, нас всех поздравили… Приперся какой-то «независимый», толкавший речь на молдавском. Поняли его немногие. Было видно, что даже те, для кого молдавский был родным, терялись среди его закрученных пассажей. Тем не менее, памятуя, что путчу они не поддались[6], шуметь никто не стал. Да и закончил он быстро, минуты через две. По окончании линейки нас мариновать тоже не стали. Провели в класс, продиктовали расписание на первые два учебных дня и сообщили, что форма теперь необязательна, потому как свобода наступила и тоталитаризм прогнали.

А вот дома меня ждал сюрприз. Мама с папой, какие-то торжественные, ждали меня за столом.

— Ты сядь, Юрочка, и успокойся! — сказала мама, и нервным, дерганым жестом провела по подолу юбки. Хм… Тут и буддист занервничает. Что за сюрпризы-то? Братика они мне сделали, что ли?

— Садись, садись, и на вот, водички выпей! — бодро поддержал ее папа.

Да, похоже, придется пить. Причем медленно, чтобы они успокоились. Пока я пил, мама с папой вышли в свою спальню и вынесли оттуда небольшой сверток. Так, похоже, братика не будет. Что тогда?

— Ты уже большой, пора тебе, сына, решать, чем заниматься станешь! — продолжила мама.

— Так я и решил. Химфак МГУ, что тут еще думать?

Папа при этих словах посмурнел. Да, похоже, хоть и два года прошло, как я окончательно определился, его это все еще «цепляет». Я уже понял, что по-настоящему расстраивали его всего две вещи: то, что других детей у них с мамой не вышло, да то, что я химию предпочел… И чего они приемыша не взяли? Пустили бы одного в энергетику, второго — на химию. И не парились, да?

— Вот и славно. Но к нему еще готовиться надо!

— Я и готовлюсь, вы знаете!

— Знаем! — решительно вступил в беседу папа. — И решили тебе еще помочь. Учебники хорошие прикупили. — Тут он отобрал у мамы сверток. Развернул его, и протянул мне пару томов.

Хм, и что тут у нас? Чего они так нервничали-то? Терней, «Современная органическая химия». Два тома. Угу, понятно… Тут папа достал с пола второй сверток, побольше, и протянул еще десяток томиков. Это еще что? «Фейнмановские лекции по физике».[7]

— Ну и зачем это? Мам, пап, мне ж хорошие учебники нужны. Хо-ро-ши-е! — четко повторил я, выделяя каждый слог. А переводные разве хорошими бывают? Вы слышали, как фильмы при переводах курочат?

У мамы дернулась щека. Папа немного посуровел и добавил в голос строгости:

— Это еще что такое?! Яйца курицу учат! Родители старше, опытнее. И на ерунду какую-то столько денег тратить не стали бы!

Столько денег? О чем это он? Да даже самые ходовые книжки по трояку купить можно! А учебникам вообще красная цена копеек пятьдесят-шестьдесят![8]

Тут я аккуратно перевернул пару томиков. В углу, рядом со старой ценой, был наклеен кусочек бумаги с ценой новой. Что?! Тридцать рублей за том «химии»?! Я быстро глянул на фейнмановские лекции. Да, тут четвертной, тоже не кисло. Это что же, они почти всю свою месячную зарплату ему на книжки угрохали? Но зачем?!

— Юра, ты почитай лучше, — мягко попросила мама. — Почитай, и поймешь, почему денег на них не жалко. Это как репетиторы. Только еще лучше.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Терней и Фейнман действительно оказались чудом. Тому же советскому Перельману или Некрасову было до них как до неба.[9] И тут в одном из предисловий к Чейзу я нашел объяснение. Там было сказано просто: „Пока советские детективщики пытались поразить читателя умом, Чейз создавал коммерческий продукт. То, что найдет отклик у миллионов самых разных людей, „зацепит“ каждого.“ „Вот! — понял я. — Вот поэтому у нас так и не могут! Наши „умом поразить тщатся“. Сделать хоть что-то непохожее. Пусть и хуже, а свое! А у них молоток каждый раз не изобретают. И делают так, чтобы удобнее было читать, понимать, пользоваться…“ И для себя сделал вывод: от американского ПРОДУКТА можно ЗАВЕДОМО ожидать качества».

Кишинев, Молдавская ССР, 10 ноября 1991 года, воскресенье, вечер, квартира Юли

— А теперь белый танец, дамы приглашают кавалеров!

Через комнату, по диагонали, ко мне двинулась Юля. Сегодня она была особенно красива. Еще бы, день рождения, семнадцать лет… И семнадцать белых роз, которые я притащил. И белый танец был наш, только наш. Нет, кто-то еще крутился рядом, но для нас весь остальной мир куда-то поплыл.

Меня несло. Я фонтанировал анекдотами, читал стихи, снова и снова танцевал с Юлей… И вдруг… В какой-то момент понял, что мы остались вдвоем. И вдруг заробел. Юля была совсем близко, а я не знал, что сказать.

— Поцелуй меня, дурачок! — нежно сказала она.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Тогда мне казалось, что все вокруг смотрят на нас с Юлей и шепчутся. Что ничего важнее нет для всего мира, чем наша любовь. Мы были первыми друг у друга. И тогда я верил, что останемся единственными. Глупо, да? Ну, так часто бывает. Все люди мнят себя уникальными.

Однако из сладкой эйфории первой любви меня выдернула начавшаяся с нашей семьей череда несчастий. „Черная полоса“. В декабре умерла бабушка. Пришлось ехать в Карелию на похороны. Мама погрузилась в себя, у нее как будто выключили свет в глазах. Так что мы с отцом ходили вокруг нее на цыпочках… И за всем этим не сразу заметили развал Союза. Независимая Украина, Россия, суверенная Молдова, румынский язык в качестве государственного — все это было для нас как бы за толстым матовым экраном. Тем более что паспорта оставались те же, деньги поначалу тоже, границы были формальными… Но в марте эта сосредоточенность на своем горе и нежелание замечать внешний мир были грубо нарушены…»

Кишинев, Молдавская ССР, конец января 1992 года

— Я тебя, Серега, почему к нам позвал? Потому что ты — правильный пацан! И правильно жизнь понимаешь! — Аурел остановился, глотнул пивка из бутылки и продолжил: — Это ведь система! Вот торговлю посмотри, кто там заправляет? Правильно! Русские да евреи! Но евреи, те хоть головастые. А русских почему больше, чем нас? Не знаешь?

Серега промолчал, но в беседу вступил третий парень, имени которого Серега не знал, звал, как и все в их тусовке, Цараном:

— А потому, Серега, что наш язык нам запретили! Да хитро так, с вывертом, мол, «хотите, учитесь на родном, молдавские классы никто не отменял»… Ага, как же! Только вот потом куда поступишь? В сельхоз, что ли? А кто на русском учится, те в Москву могут поехать, в Питер, в Одессу… Вот и получается, что они самых умных подкупают. Те там и остаются. Манкурты![10]

— А если и возвращаются, то преподают тем, кто по-русски учился, — вступил в разговор Аурел, у которого язык был подвешен получше, — потому что терминов на родном языке не знают. А на молдавском, получается, преподают те, кто в хороший вуз поступить не смог. И учителей они готовят похуже. Вот и выходит, что всюду у них своя русская мафия. И даже с тобой, нашим парнем, мы сейчас на их языке говорить должны! Все они за счет языка контролируют! — тут он с демонстративной злостью врезал кулаком по стене.

— Но мы им теперь покажем! — прогудел Царан. Прозвучало это достаточно грозно, особенно — учитывая его мрачную внешность, короткую, «спортивную» прическу и вечную привычку чуть что, рваться в драку. Даже над прозвищем никто не решался смеяться, хоть оно и было до недавнего времени весьма обидным.[11]

Сергей промолчал. И это очень не нравилось Аурелу. В его группе уже хватало «кулаков», не хватало «голов» и «языков». Агитаторов. Таких, чтобы новых людей убеждали и приводили. Не все ж ему, Аурелу, самому возиться. И на эту роль Серега вроде подходил. Надо было только испытать его. Да и просьбу одного «уважаемого» человека заодно выполнить.

В этот момент тот, кого они поджидали, появился из-за угла. «Черт, здоровый какой! — с легкой опаской подумал Аурел, — может, ну его? Для проверки Сереги кого другого подыщем? А то ведь Серега и зассать может… А этого потом впятером встретим, не отмашется…»

Но Царан, который тоже был в курсе, кого они тут ждут, уже двинул навстречу запоздалому прохожему.

— Бунэ сяра! — поздоровался он с поджидаемым ими мужиком.[12]

— Добрый вечер! — отозвался тот, спокойно глядя на троицу молодых людей.

И это спокойствие Аурелу не понравилось больше всего. Мужик, несмотря на возраст слегка за сорок, был крупным, но здоровым. И уверенность его при встрече в безлюдном переулке была не напускной, это Аурел чувствовал, что называется, нутром. Но остановить уже «легшего на боевой курс» Царана было невозможно.

— Невежливо это! — перешел на русский Царан, одновременно надвигаясь на мужика. — Мы к вам на языке этой страны обратились. Его уважать надо. И отвечать на нем же!

Аурел понял, что остановить Царана не удастся, и привычно зашел с другой стороны, одновременно присоединяясь к «наезду»:

— Или страну не уважаете? Суверенную, между прочим!

— И нас ты тоже не уважаешь? — перешел «на ты» Царан, — мы для тебя лишь тупые царане, да? А ты знаешь, падла, что «царане» — это значит крестьяне? Что именно царане вас всех, оккупантов, и вашу Россию сраную кормят? Знаешь, нет?

Он уже почти перешел к действиям, когда неожиданно вмешался почти забытый им Сергей:

— Стойте, парни, вы чего? Это ж отец Юрки, кореша моего!

Но у Царана уже «упала планка», и остановить его было невозможно:

— Манкурт! — со злобой выкрикнул он и ударил Серегу в пах, потом, когда Серега скрючился от боли, добавил коленом в лицо, а затем, уже упавшему, зарядил ногой в живот. Эта серия была его «коронкой». Царан, не останавливаясь и явно забыв о планах Аурела на Серегу, собирался продолжить избиение, однако позабытый им мужик сделал короткий шаг, сближаясь, и всего одним ударом остановил избиение.

«Хороший крюк, ставленый!» — невольно восхитился про себя Аурел. Мужик и правда имел основания для спокойствия. Царан в нокдауне, пока он придет в себя, мужик явно успеет справиться с ним, Аурелом. Царана все равно увести не удастся, вон сидит, головой крутит… А даже и удалось бы, свидетель у мужика все равно имеется. Аурел вздохнул. Нет, менты их не посадят, ведь конфликт с «оккупантом» был на национальной почве… Но вот авторитет его группы и его лично упадет.

— Вставай, Царан, пошли! — обратился он к подручному, скорее для демонстрации мирных намерений мужику, чем реально рассчитывая, что тот его услышит.

Так и оказалось. Пришлось наклониться, обхватить покрепче и подымать практически самому. Мужик посмотрел, как Аурел, приобняв за плечи, тащит Царана прочь, затем склонился над Серегой:

— Парень, как ты?

Тот только глухо застонал.

— Что ж ты с дрянью-то такой связался? Это ж нацики, хуже фашистов…

При этих словах у Аурела от бешенства свело скулы. Их не могут, не смеют сравнивать с фашистами! У него дед погиб, с фашистами сражаясь! А они не фашисты, они — патриоты!

В бешенстве, уже ни о чем не думая, он достал из левого рукава телескопическую дубинку и с разворота, всем телом, ударил ею мужика по голове. А затем, когда мужик упал, ударил еще раз, и еще, не разбирая, куда попадают удары, и вообще, по кому из двоих лежащих он бьет. Они не смеют, не смеют ТАК называть их, патриотов своей страны…

Просьба «уважаемого человека» — побить, но не калечить, была им забыта напрочь. Он бил и бил, пока немного оклемавшийся Царан не оттащил его от жертв и не поволок прочь.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Отца избили до полусмерти. Череп проломан, множественные ушибы и переломы… Нам сильно повезло, что Серега, которого отец прикрыл собой, так что и перепало ему всего пару ударов, довольно быстро пришел в себя и вызвал „Скорую“.

Однако дальше начался кошмар. Серега давать показания не стал. Хотя нам и признался, как дело было. Милиция явно не хотела брать в производство дело, касающееся „национального вопроса“. Вот если бы наоборот, отец избил этих парней, тут бы они развернулись… Те два придурка, что напали на отца, временно скрылись. Но вот их дружки регулярно звонили нам и угрожали. На третий день мама не выдержала и забрала заявление.

Я тогда окончательно решил для себя, что нам необходимо перебираться в Штаты. Не сейчас, понятно. Надо еще в универе отучиться. Поднять свою „рыночную стоимость“. Но — валить отсюда! Обязательно! И именно в Штаты! Там страна всех рас и национальностей, ее строили эмигранты. И такого там произойти не могло! Нет там нациков! И быть не может! И обычных грабителей тамошняя полиция уж точно арестовала бы. А нас защищали бы по программе защиты свидетелей!

Однако поехали мы не в Штаты, а в Карелию. Едва отец немного оправился, мать устроила ему „серьезный разговор“ и настояла на отъезде к ней на родину, в Петрозаводск, тем более что от бабушки нам осталась квартира. Она так торопила нас, что мы переехали, даже не дожидаясь, пока я закончу школу. Хотя, если вдуматься, и в этом было везение. Во-первых, нас миновали события войны в Приднестровье, а во-вторых, мать сумела устроиться в одну из первых коммерческих контор и в одиночку тянула содержание семьи. Зарплата в восемьдесят долларов, которую ей дали „со старта“, для 1992 года казалась манной небесной.

Отец постепенно выздоровел, и через год сумел устроиться по специальности в Петрозаводске, что тоже давало прибавку семейному бюджету. Так что я смог спокойно поступить на химфак МГУ и учиться, не волнуясь за семью…»

Москва, Ломоносовский проспект, общежитие МГУ, 29 августа 1992 года, суббота

— Привет! Меня Володей зовут! А фамилия Романов, как у царской семьи! — представился вошедший и, не давая мне вставить ни слова, продолжил: — Так что придется тебе, в знак уважения, койку у окна мне уступить!

— Обойдешься! — спокойно возразил я. Настроение у меня было ни к черту, Юля не отвечала уже на седьмое письмо, так что мне было все равно, обратит ли он все в шутку или полезет драться. — Романовы твои так демократии боялись, что аж империю просрали! Так что их уважать мне не за что! Это, во-первых! Ну а во-вторых, первокурсники живут вчетвером, так что мест у окна тут два и ты вполне можешь занять второе!

— Как это вчетвером? — недоуменно оглядел он комнату с двумя кроватями.

— А очень просто! До нас тут третьекурсники жили. Им можно и вдвоем. Но нам пока такой роскоши не положено. Так что давай, занимай вторую кровать, и передвинем ее к окну. И тумбочку со стулом тоже занимай. А опоздавшие пусть таскают себе все из самого подвала на пятый этаж!

Тут я все-таки улыбнулся, протянул руку и представился, подражая ему:

— Юра! А фамилия Воронцов, как у генерал-губернатора Новороссии!

— Новороссийска? — переспросил он, явно не расслышав.

— Эх ты, монарх недоделанный! — засмеялся я! — Не Новороссийска, а Новороссии! В пушкинские времена туда и Крым входил, и Одесса, и Кишинев… А Воронцов, кстати, сделал для тех мест столько, что ему в Одессе памятник горожане поставили. За заслуги! Не то что твои Романовы! Из них только Петр I и Екатерина II и были приличными… Да и то, Екатерина — Романова только по мужу…

— Ладно, сдаюсь, сдаюсь!

И он действительно поднял руки вверх, будто сдаваясь… Мне явно повезло хотя бы с одним из однокомнатников. Легкий у человека характер, люблю таких.

Эх, жаль Юля не поступила. Никуда. И возможности взять ее сюда не было никакой. Но ничего! Я что-нибудь придумаю. И тогда жизнь наладится окончательно!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Ситуация с Юлей устроилась вне зависимости от нас. Тогда вся страна „челночила“. Миллионы людей стали мелкими торговцами, которые ездили между двумя точками, покупая и продавая какие-то товары и заменяя распавшуюся систему снабжения. Деньги они зарабатывали копеечные, но тогда люди довольствовались и этим. Стала челноком и Юлина тетушка. И „челночила“ между Москвой, Кишиневом и Румынией. Она пристроила Юльку помогать себе. Так что два, а то и три раза в месяц Юля появлялась в Москве. И бежала „в гости к подружке“. Не скажу, что нам хватало, но… Многие не имели и такого.

К третьему курсу, однако, инфляция сделала свое черное дело, денег, высылаемых родителями, мне стало не хватать, так что пришлось устраиваться на подработку. На рынке поработал, на Лужниках тогда студентов много торговало… А чуть позже устроился в ночную смену в маленьком авторемонте. Аккумулятор зарядить или даже починить, электролит приготовить (а что в этом сложного для химика с неполным высшим образованием?), мелкие неисправности проверить… ну, и „замеры СО-СН“, само собой, это тогда наш „кормилец“ был… Стоит прилично, а усилий почти никаких.

Мама, кстати, помогала не только деньгами. Иногда подкидывала возможность заработать „по профилю“. Для ее фирмы нужно было тексты писать, обзоры про разные химкомбинаты, препараты, историю химической технологии… Последнее я любил особенно. Как говорила моя наставница, „химическое предприятие — это небольшой реактор, весь опутанный теплообменниками и насосами“. Так что история технологии — это химия пополам с энергетикой. Неудивительно, что я ее любил. Ну а мамины задания позволяли немножко денег за „художественное изложение имеющихся знаний“ получить…»

Москва, Главное здание МГУ, зона «В», общежитие, 2 января 1995 года, понедельник, позднее утро

В дверь кто-то упорно пытался вставить ключ. Уже минут пять. Романов недовольно поморщился.

— Ну что за чмо там двери перепутало?! — недовольным басом проорал он. — Ща быстро хлебальник на левую сторону выправлю, чтобы похмельное косоглазие не мешало!

За дверью что-то жалобно простонали, но попыток не прекратили. Блин, что за невезение, а? Единственный сокомнатник, Воронцов, укатил к своей крале в Кишинев. Предложение делать собрался… Второй полублок тоже вымер до Рождества. Так что он честно и обоснованно рассчитывал наверстать вчерашний новогодний недосып. И никто не должен был помешать. Нет же, нашелся какой-то убогий…

В дверь снова начали скрестись. Черт! Пришлось вставать и идти разбираться. Надевать что-либо Вовка не стал, справедливо полагая, что созданию, набравшемуся до нераспознавания номера комнаты, будет абсолютно индифферентно, как именно он одет. А послать страдальца можно и так. И завалиться спать без промедления.

Однако планы по вразумлению и свершению жестоких кар были сорваны. В распахнутую дверь ввалился именно его товарищ по комнате. Воронцов. И был он, что называется, пьян до синих соплей. В зюзю. Ни-ка-кой!

А ведь Юрка обычно пил крайне мало, и контроля над собой не терял никогда. М-да-а… Похоже, с матримониальными планами Юрке вышел крутой облом. ОЧЕНЬ крутой.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…История была банальна, но это не утешало меня ни капли. Самовлюбленный осел, я не хотел замечать, что бывает Юля в Москве все реже. И что в разговорах все чаще мелькают деньги. Причем суммы, о которых она мечтает, все растут и давно вышли за пределы не только моих заработков, но и доходов с „челночного бизнеса“. Хотя… может, это и не ударило бы меня так, но я приехал сделать сюрприз. Вот и получил его сам. Юлю я встретил на их лестничной площадке. Она целовалась. И не с кем-то, а с Аурелом. С тем подонком, банда которого изувечила отца… Как я покупал билет на поезд, как напился — я просто не помню. Все исчезло из памяти. И слава богу!

Чуть позже от Юли пришло письмо. Я не стал его рвать или жечь. С каким-то ленивым, отстраненным любопытством, как будто препарируя труп своей любви, я пробежался по тексту… „Ты сам говорил, нужно все планировать… Я детей хочу, а на это деньги нужны… Он теперь не такой, он помощник депутата, и работает на страну…“

Тогда я решил, что больше женщин в моей жизни не будет. Слишком это больно!»

Москва, Главное здание МГУ, 25 января 1996 года, Татьянин день, четверг, вечер

Хорошо все же быть студентом! Нет, правда, здорово. Даже в этой нищей стране! Все равно, в повод для пьянки и праздника может превратиться все что угодно. Вот сейчас, например, я сидел в гостях у пары негров. Нет, не так… Мелесе не негр. Он из Эфиопии и не устает всех поправлять, что он — амхарец. Амхарцы себя к неграм не относят. Его подруга тоже себя негритянкой не считает. Хоть и черная. Она из Йемена. Папа ее был важной шишкой в их правительстве. Так что учиться она приехала за счет казны. Договор был международный, еще при Союзе валютой заплатили. А потом что-то там у них случилось, страны той уже нет, возвращаться ей некуда… Но все равно, считает она себя арабкой, а не негритянкой.

Впрочем, меня куда-то занесло. Важно другое. За учебу-то заплатили, а вот на жизнь ей брать неоткуда. И никого у нее нет. Потому что той страны уже нет, а если она в новое посольство придет, то может и не выйти. Вот и прибилась к Мелесе. Живут как-то вместе. Болтают то на английском, то на русском. Но ничего, у них весело!

А сейчас мы варим какой-то национальный перцовый суп. В честь Татьяниного дня. Ну и чтобы подлечить меня от начинающейся простуды. А пока суп варится, тихо выпиваем и играем в карты. Вернее, не играем, они пытаются меня учить какой-то африканской игре. Учиться мне лениво, но весело.

— Юра, — вдруг спрашивает меня Мелесе, — а что ты знаешь про адсорбционные холодильники?

— Про абсорбционные холодильники, друг мой, я знаю все! — отвечаю я ему, перефразируя известную фразу из фильма. — Я даже знаю, что впервые их построили в Баку, в 1931 году, для экономии электричества.[13]

— Вот и хорошо! — радостно скалясь, ответил Мелесе. — Раз ты уже все знаешь, то я могу тебе не платить.

— За что?

— За работу! Мне нужна презентация. Вернее, не так. Для фирмы моего отца надо сделать презентацию. На английском. И я даже нашел второкурсницу, которая старательно набрала материал и перевела. Но девочка совершенно не «шарит» в том, как надо готовить презентации. Помоги ей, а? Проект интересный, на стыке химии и энергетики, ты такие любишь, я знаю…

Вместо ответа я демонстративно уставился на его подругу. Та как раз наклонилась над кастрюлькой, соблазнительно оттопырив попку, так что посмотреть было на что.

— И прекрати пялиться на мою женщину! — преувеличенно грозно сказал он. — Если тебе женского внимания не хватает, обрати внимание на эту второкурсницу. Ирочка обожает коллекционировать мужчин. И ты ей понравишься. Только намекни. А сама очень даже ничего внешне. И смешная, угу!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Самое смешное, что этот маленький эфиоп угадал во всем. Во-первых, проект был интересный. Опреснение воды в пустыне с использованием тригенерации. Соль и вымораживали, и выпаривали, и удаляли электроосмосом, причем все вместе сопрягалось и было дьявольски выгодно и экономно. На бумаге. Но я не верил, что нищая Эфиопия найдет деньги на оборудование.

Во-вторых, не заплатил он мне в итоге ни копейки. Сказав, чтобы я с Ирочки брал. Хоть деньгами, хоть натурой.

В-третьих, даже в том, что Ирочка очень смешная, и то угадал. Верно подобрал слово! Она была из тех, про кого говорят: „Прелесть, какая дурочка!“

Ну и, в-четвертых, главное, он угадал, что я ей понравлюсь. Еще как! Мне не то что не пришлось проявлять инициативу (я и не собирался), напротив, она сама взяла меня штурмом. Потом, „после всего“, призналась, что ей всегда нравились такие, как я — „рослые, широкоплечие и умные“.

И еще — с ней было легко. Ей от мужчин не было нужно ничего. Ни денег, ни брака, ни детей. Только время, внимание и секс. Деньги, ребенка и брак ей обеспечил муж-геолог. Который, как я понял, сейчас умотал куда-то в экспедицию. И появляется не чаще раза в год.

Сейчас я очень благодарен ей. Она излечила меня от женофобии. И напомнила, что цепляться за жизнь стоит всегда. Даже если кажется, что жить незачем. „Смысл появится потом“, — любила говорить она, написав очередной бред. Самое смешное, что часто так и случалось…»

Москва, лаборатория предприятия «Стирол», 1 июля 1996 года, понедельник

— Ну, ты же сам видишь, Юрочка, предприятие у нас только по названию осталось! А производства нет уже. Стирол весь еще полтора года назад распродали, кислоты тоже не завозят, про вспенивающий агент уж вообще молчу! У нас изопентан использовали, так то, что оставалось, работники научились в зажигалки заправлять! Так что он, считай, «испарился» давно… Я тебе больше скажу, то оборудование, что прежнему руководству продать не удалось, тоже уже разворовано. На металлолом работяги растащили. И половину территории в аренду сдали. Что, ну что, скажи на милость, ты тут изучать собрался?!

Юлия Сергеевна опустила взгляд на своего «практиканта». Тот стоял спокойно, будто и не слышал ее «плача Ярославны». И ведь не выгнать его. Вот ведь настырный!

Она знала, что всю группу этого Юры направили на практику в Воскресенск. Однако этот как-то выбил в учебной части разрешение, чтобы его направили сюда. Те и направили «по согласованию с предприятием». Руководство все отсутствовало, так что охрана направила его к ней в лабораторию. Одновременно как к самой старшей из оставшегося начальства, и единственной, кто может провести практику, если что… Учитывая все изложенные ей обстоятельства, думать тут было не о чем, отказать в практике, и все! Однако Ирочка, дочурка непутевая, за него тоже очень просила. Вот и пришлось согласиться. Чтобы посмотреть на таинственного «Юрочку-умницу» поближе, на всякий случай.

— Нет, я понимаю, лето, в Воскресенск ехать не хочется, тянет остаться в Москве. Так я ж не против! Боже мой, в чем проблема-то? Берешь наши работы, компилируешь[14] дня за два, делаешь отчет по практике, я тебе его утверждаю, и все. Ты занимаешься своими делами, а я — своими. Годится?

— Конечно, Юлия Сергеевна! Только вот пары дней мне не хватит. Я привык все тщательно изучать. Давайте так, вы дадите мне все материалы, сколько унесу, и фотографии тоже. Это мой фирменный стиль такой, работу фотографиями иллюстрировать. А у вас сейчас и снимать-то можно одни руины… Так что я старые фотки скопирую… Ну и неплохо бы все же сейчас по корпусам пройтись… Производство стоит, все растащено, но здания-то производственные на месте остались! Хочу представить то, о чем писать буду!

Заведующая лабораторией слушала Юрочку и с грустью думала, что такого головастого и деятельного практиканта ей бы лет пять назад, она б его сама никуда не отпустила. И водила бы по корпусам, и работать заставляла бы с утра до ночи… И не «для доченьки», а так. Парень, похоже, и вправду умница. Но времена изменились, и этот головастый Юрочка, скорее всего, через год, получив диплом, постарается уехать на Запад. Что-то такое в обрывочных рассказах Ирочки мелькало…

— Как у вас с английским, Юра? — уточнила она.

— С устным не очень хорошо. Акцент сильный, и, если надо говорить, бывает, в ступор впадаю, все слова куда-то вылетают. А вот тексты перевожу хорошо. Пишу неплохо. Фильмы, когда на английском смотрю, почти все понимаю. Только переводить не успеваю… Пока одно предложение переведешь, следующее прослушаешь!

— Это хорошо. У нас половина текстов на английском, вот я и спросила… А устный вы еще подучите!

— Подучу! — попался он на незамысловатую проверку. — Вот диплом получу, в Штаты перееду, и подучу. На месте-то всегда легче!

— Значит, вы тоже в Штаты? — несмотря на все ее догадки, стало грустно, когда они подтвердились.

— Ну, не здесь же оставаться, верно? Сами видите, что с вашим предприятием стало. А лет через пять со всеми такое будет. И кому тут будет нужна моя химия? Так что ехать нужно, обязательно ехать!

— А если девушка ваша туда не захочет?

— Это ей решать. Но, если вдруг у нее ко мне серьезно, придется ей ехать со мной. И вам, Юлия Сергеевна, тоже советую — бросайте все и уезжайте! Как говорится, «хоть тушкой, хоть чучелком»! Эта страна уже ничего хорошего не даст, поверьте мне. А вот в Штатах химики нужны!

Юлия Сергеевна оторопела от такой убежденности, она уже жалела, что завела этот разговор, и, чтобы прервать его, встала и решительно пригласила:

— Ну что ж, пойдемте изучать останки нашего предприятия.

И я пошел за ней, то и дело задавая уточняющие вопросы и конспектируя все сказанное. Предстояло писать не только отчет о практике, но и первый отчет для руководства маминой фирмы. Первый — на английском языке. Для американского руководства. За своей подписью. Это была «работа на репутацию», и я собирался выполнить ее только на «пять с плюсом».

Санкт-Петербург, 21 июня 2013 года, пятница, поздний вечер

Алексей отложил дневник в сторону. И удивился тому, что потрясения в его душе нет. Абсолютно нет! Не воспринимался этот текст как часть реальности. Нет, деду он верил. Раз дед сказал, что сам видел, как Американец эту тетрадь писал, значит, так и было. Вот только… Американец же сам напомнил, что фантастику писал. Вот так текст и воспринимался. Как фантастика. Правда, написанная от души, с размахом. Эвон как предок размахнулся: тут тебе и загадочный Союз (наверное, намек на Европейский союз, тот в сороковые как раз зарождался… Правда, непонятно, с кем Российской империи в Союз вступать? С Турцией, что ли? Или с Китаем?), и суверенные Молдова с Украиной…

Но картина краха империи и выживания на осколках дана была предком ярко, очень ярко… Аж зазнобило! «Интересно, а сколько из реальных причин своей любви к Америке перенес сюда предок?» — мелькнула вдруг у Алексея мысль.

****************************************************************************************************

Примечания и сноски к главе 1:

[1] Название главы, как и остальных глав данной книги, — это часть литературного перевода надписи на статуе Свободы. Надпись сделана по сонету Эммы Лазарус «Новый колосс» (здесь и далее — прим, авторов).

[2] Одна из самых длинных улиц Кишинева.

[3] На всякий случай уточняем — речь идет о стихотворении Константина Симонова «Поручик». Авторы знают, что в действительности во время Крымской войны там командовал вовсе не поручик. И в гарнизоне была вовсе не «сотня егерей». Но все же стих берет за душу!

[4] «Кисой» на жаргоне юных пиротехников называли триперекись ацетона, одну из самых простых в синтезе взрывчаток. Только вот жутко нестойких. Так что юные пиротехники в результате часто ходили без пальцев.

[5] «Мой дорогой друг» (англ.).

[6] Руководство Молдовы не подчинилось требованиям ГКЧП.

[7] Авторы знают, что «Фейнмановские лекции» состоят из трех частей. Но в русском издании их разбили на девять томов, да еще добавили десятый том, задачники.

[8] Герой немного ошибается. Нет, в целом учебники, да и вообще книги в Советском Союзе и правда стоили неприлично мало. Однако несколькими годами раньше один из авторов, к примеру, купил книгу за 25 рублей, это была цена хорошей посиделки в ресторане, с вином, на четверых. Так что случались и тогда дорогие книги.

[9] Книги, действительно, хороши. Хотя герой немного перебирает. Перельман просто старался изложить для другой аудитории. Более завязанной на технику. На вчерашних выпускников рабфаков и вечерних школ. А Некрасов, наоборот, делал настоящий справочник по химии. Фактографии там уйма.

[10] Манкурт, согласно роману Чингиза Айтматова «Буранный полустанок» («И дольше века длится день»), — это взятый в плен человек, превращенный в бездушное рабское создание, полностью подчиненное хозяину и не помнящее ничего из предыдущей жизни. Молдавскими националистами тех времен термин использовался в значении «предатель».

[11] Царане — лично-свободные, но феодально-зависимые крестьяне. В Молдавии того периода это слово использовалось в том же смысле, что и «деревня» в русском языке или «реднек» — у американцев.

[12] «Добрый вечер» (молд.).

[13] Герой ошибается. Вернее, введен в заблуждение одним из прочитанных им учебников. Абсорбционные аммиачные холодильники придумали вовсе не у нас, и гораздо раньше. А в Баку был построен первый промышленный абсорбционный холодильник в СССР.

[14] Компиляция — сочинительство на основе чужих исследований или произведений.

Глава 2 «У широко распахнутой двери»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…В общем, доучился. Диплом защищал на кафедре химической технологии, большая часть курсовых и дипломных работ — по полимерам. Однако в Москве зацепиться и не пытался. Незачем. Пора было ехать в Штаты. Тем более, что Иришка уехала куда-то в Сибирь к своему мужу.

На второй день по приезде домой устроил разговор с родителями. Убеждал, звал в США. Но они отказались. Решительно и бесповоротно. „Здесь наш дом, сынок! Езжай сам, если хочешь…“ Ага! Сейчас! Даже два раза! Они что, не понимают, что если чем я от них и заразился, так это трепетным отношением к семье. А тут они предлагают их бросить! Ну, уж нет! Останусь! Не удалось взять штурмом, возьму измором. Но уговорю!

Так что остался я с ними. Работой по специальности не увлекся. Времена изменились, и зарплаты в фирме матери не соответствовали уровню требовательности работодателей. Вкалывать по шесть дней в неделю с утра до вечера за триста долларов в месяц, причем заниматься в основном тупой компиляцией чужих работ — слуга покорный!

В меру помыкавшись, подался я в фирму, которую создал мой отец на пару с коллегой. Занималась фирма всем подряд — поставки оборудования, скупка металлолома, наладка. Но самые легкие деньги они рассчитывали поднимать на энергетическом консалтинге и рекомендациях по повышению энергоэффективности.

Неожиданно увлекся. Работа была творческая, требовала изучать особенности оборудования предприятий, применяемых технологии, сезонных изменений в выпуске продукции и т. п. Мозги приходилось напрягать от всей души, все время учиться, общаться с людьми… Хотя с зарплатой было плохо. Поначалу зарплату мне только обещали…»

Карелия, г. Костомукша, ресторан «Медведь», 4 марта 1998 года, среда, ранний вечер

— А этот тост, дорогой Артур Николаевич, я хочу поднять за вас! За вашу любовь к предприятию! И за ваш Костомукшский ГОК![15] За его процветание!

Допив, я просигналил взглядом своему коллеге, Антохе Дымову, мол, все, еще немного — и я спекусь тосты поднимать, перехватывай инициативу. Однако инициативу перенял угощаемый ими Артур Николаевич:

— Вот ты говоришь «за процветание», Юрок… И я на него всем сердцем надеюсь. Только вот какое процветание? Слухи ходят, продавать наш ГОК скоро будут. И хорошо еще, если своим олигархам или финнам, к примеру. Те рядом, может, хоть что-то и отдадут на развитие предприятия да на «поддержание штанов». А ну как американцам продадут? Налетят сюда как саранча, да и сожрут все. И в Америку повывезут. Была тут у нас деревня Контокки, а станет — филиал штата Кентукки!

Антон с тревогой посмотрел на меня. Ещё бы! Раньше при таких речах я всегда взрывался. Сейчас это было бы особенно некстати, потому что этот самый Артур Николаевич не только дал нам всю исходную информацию, но он же, судя по всему, и был тем экспертом, который будет принимать наш отчет. И сейчас целью посиделок было не только отблагодарить его (эту задачу решил бы и конверт, переданный ими в начале застолья «от руководства компании с благодарностью за сотрудничество»), но и позитивное впечатление от сотрудничества. Все же деньги — деньгами, а выказанное уважение и благодарность в нашей стране значат не меньше. Вот Антоха и волновался, как бы я со своим «пунктиком» на США все сейчас не испортил.

Но ничего, и я чему-то научился. И непринужденно «съехал» с опасной темы:

— Эх, Артур Николаевич! Да зачем американцам сюда ехать-то? Наши правители сами туда все привезут!

— Это верно! — грустно согласился тот, и пьянка продолжилась, миновав опасную тему.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Потом нас снова накрыло „черной полосой“. В мае 1997 года неожиданно умерла мама. Обычная простуда дала осложнения, и матери не стало в течение недели. Отец после этого совсем сдал, и несколько лет не вставал с постели. А мне пришлось вкалывать на прокорм нас обоих, да еще и на сиделку.

В августе ударил дефолт, фирма наша стала загибаться, и компаньон отца (я-то в управлении не участвовал, а отцу было решительно не до того) решил ее банкротить. И тут я уперся. Убедил его подождать. Чувствовал, что это отца убило бы. Продал квартиру, выкупил вторую половину фирмы, жалкие остатки денег вложил в поддержание бизнеса.

Тяжело пришлось. Приходилось крутиться, вкалывать изо всех сил, жить в дальнем пригороде… Пару лет хитрил, обходясь без офиса.

Весной 2000-го отец все же умер. Тихо, без мучений, как будто выключили лампочку. Все же он очень любил маму. Пару недель я ходил не в себе. Не пил. Не тянуло почему-то… А потом вдруг решил, что раз единственное, что осталось от родителей, кроме памяти, — это отцова фирма, то мне надо ее „вытащить“. На деньги, раньше уходившие на жилье и сиделку, снял совсем скромный офис на окраине. Там же, в офисе, и жил.

За следующий год постепенно набрал еще несколько таких же, как я. Умных, молодых, но никому особо не нужных. Научился я за этот год стольким вещам, что иногда казалось, что пять университетских лет вместили меньше. Причем я говорю не только о знаниях и умениях. Пришлось еще учиться ладить с государством, с людьми, с чиновниками… Иначе фирму „приподнять“ не удалось бы…»

Петрозаводск, ресторан «Петровский», 8 июня 2000 года, среда, обед

— За эту херню я платить не буду! За нее еще вы мне, ребятки, доплачивать должны! — решительно рубанул Сергей Александрович и оттолкнул от себя ноутбук, на экране которого была наша презентация. Ноут проскользил по столешнице и едва не упал на пол.

— Но текст согласован вашими сотрудниками и доработан с учетом их комментариев. Не понимаю, что вам не нравится? — вежливо уточнил я. Этот «большой босс» меня с самого начала раздражал. Но — «клиент всегда прав». Особенно если клиент не только еще не заплатил ни гроша за уже проделанную работу, но и предъявляет претензии на нечто большее. В телефонном разговоре он уже обозначил свое недовольство, так что я пригласил сюда свою «крышу» от администрации.

— И шо вам ни нравицца?.. Согласован с сотрудниками! — передразнил меня собеседник. Потом, изображая снисхождение к моей тупости, пояснил:

— Ребята, если бы мои сотрудники могли сделать эту работу так, чтобы я был ею доволен, на хрен бы вы мне сдались? У меня что, на лбу слово «сладкий» написано? Или вы думаете, мне деньги деть некуда и я вам их подарить решил?

Я угрюмо промолчал. Спорить было бессмысленно, заказчик был прав. Не в форме претензии, хотя на эту хамоватость, столь свойственную многим российским чиновникам и бизнесменам, я и не обратил особого внимания, а по сути. Только вот соглашаться не стоило. Российский бизнес стал жить по понятиям криминала, и теперь еще долго будет по ним жить. А в том мире правило простое: «Согласился, что виноват, значит, должен». Так что молчать пока было выгоднее всего. Если я сам не дам слабины, то мой спутник, тот самый, который «крыша», все разрулит. Но пока надо молчать.

— Мне ведь что от вас надо было? — продолжил Сергей Александрович, поняв, что ответа не дождется. — Мне надо было покупателю показать, что у меня в руках карьер по добыче шунгитов.[16] И что нигде, кроме Карелии этот минерал не водится. Что на него спрос будет…

— Оценка запасов и перспективы рынка там даны, — ответил я абсолютно ровным голосом. — Как и рыночная оценка. Нами выбран метод оценки «по доходам», как показывающий наиболее высокую стоимость. В закрытых приложениях есть оценки по расходному методу и по сравнительному, для сведения… все с формулами, ссылками, обоснованием…

— Замечательно! — язвительно произнес Сергей Александрович. — Но к этому у меня и претензий нет. А вот откройте раздел «предыстория»…

— Этот раздел, повторюсь, был введен по настоянию ваших сотрудников!

— Да срать я хотел на «настояния моих сотрудников». Вы чуть всю «тему»[17] мне этим разделом не убили!

— А подробнее?

— Чего «подробнее», чего «подробнее»? На хрена вы там написали, что эти самые шунгиты почти полтора века пытались, как угли, сжигать? И лишь когда не получилось, начали для фильтрации использовать?

Я уже понял суть претензий и постарался выиграть время на обдумывание ответа, и для этого «переключил» заказчика, изобразив предельную тупость:

— Не совсем так, уважаемый Сергей Александрович! Мы специально отметили, что как минимум три метода сжигания шунгитов первой и второй групп оказались успешны. И даже предложили свою методику сжигания, перспективную, для шунгитов третьей группы…

— Ты что, совсем дурак, что ли?! — взорвался тот. — Ты не понимаешь, как это прочтут? Это прочтут как: «У нас тут уголь добывали, но такой херовый, что сжечь никак не получалось. Полвека мучились, потом еще век — все равно не получалось. Но с рудником что-то делать надо, вот мы и ищем лохов, чтобы впарить этот недоуголь по цене серебра… Вам, кстати, не нужен?» И много ты видел людей, что себя сами лохами признают? Особенно среди иностранцев?

Закончив орать, Сергей Александрович помолчал и совсем другим, тусклым тоном закончил:

— Так что, получается, ребятишки, ваш это «косяк». И вы мне теперь должны. Осталось решить — сколько именно.

— Значит, вы, Сергей Александрович, говорите, что среди иностранных инвесторов лохов нет? — переспросил я. И, не дожидаясь новой порции криков, продолжил: — И я с вами согласен. Абсолютно согласен! Только вот вы, похоже, не совсем понимаете, что означает сегодня «быть не лохом» в той же Америке, к примеру. А я вам поясню. В Америке сегодня самая «тема» — это Интернет! Заплати за год Интернета, и компания тебе в придачу к контракту компьютер всего за один доллар продаст.

— При чем тут это? — Сергей Александрович, похоже, не ожидал такого «захода издалека».

— А при том, глубокоуважаемый Сергей Александрович, — тут я позволил себе подпустить в голос немного яду, — что в Штатах лохом считается тот, кто информацию «по Сети» не «пробьет». И русских там, как понимаете, хватает. А если залезть в Сеть и запустить поисковик по словам «шунгиты история», то все, что мы тут написали про сжигание, выскочит на первой же странице. И как вы думаете они отнеслись бы к вашим материалам, если бы там НЕ БЫЛО этой части?

В этом месте я позволил себе небольшую паузу и продолжил:

— Они отнеслись бы к ним именно так, как вы пытались нам сейчас изобразить. Как к поиску лохов. К попытке их «кинуть». Потому мы и изложили этот материал так, чтобы было видно, мол, да, было дело, пытались сжигать, сразу недооценили уникальности такого минерала. Но потом-то — пересмотрели! Оценили!!! И «затачивали» мы этот материал именно как «была ошибка, которую исправили»! И все! Покупатели чувствуют себя знатоками и относятся к материалу с большим доверием!

— «Заточили» они! — проворчал Сергей Александрович, явно сдаваясь, — плохо «заточили», значит, раз вас не так понять можно!

— Ну что вы! Это ж вы русский текст читали. А затачивал я больше перевод на английский. Впрочем, если у вас есть конкретные предложения, как усилить этот аспект… Тем более что усиливать есть что, пишем мы только правду, и шунгиты — действительно уникальный и экологичный минерал!

* * *

Все собеседники уже давно ушли, а я все сидел и вносил в презентацию и отчет оговоренные правки. Убирая упоминание про нашу методику сжигания (тем более что она пока не отработана) и расставляя как можно больше слов «уникальный», «экология», «недооценили свойства» и тому подобное… А перед моим мысленным взором стоял оттопыренный большой палец, украдкой показанный мне уходящей «крышей». Мы выкрутились! А я хоть немного научился не теряться при наездах и вести сложные переговоры.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Кризис продолжал давать о себе знать. Да и Сергей Александрович, похоже, немного подгадил. Рынок был узким, платили мало, так что приходилось и за пределы региона выезжать. Порой даже без заказа. „Самопально“, так сказать. В расчете, что заказчиков удастся приманить уже возникшими идеями…»

Бокситогорск, административный корпус Бокситогорского глиноземного завода, 11 сентября 2000 года, понедельник, после обеда

— Ну и зачем мы сюда приехали? — демонстративно недовольно задал вопрос Антоха, — три дня тут сидим, деньги проедаем.

— Ничего, зато мы все тут изучили. Город посмотрели, историю открытия первого в стране бокситного рудника выслушали, храмы посмотрели… И монастырь имени тебя… — не удержался я от «подколки».[18]

— А что? — поддержал шутку Антоха, — мы, Дымовы, фамилия древняя, родословную еще до нашествия татаро-монголов знаем, могли монастырь этот основать![19]

Мы посмеялись. «Древность» рода Дымовых была новым увлечением дяди Антона. Тот не пожалел денег, заплатил каким-то жуликам, немедленно «разыскавшим в архивах» все подтверждения.

— Ладно, что ты мне баки забиваешь? Мы тут время зря теряем! — вернулся Антон к своей теме. — Три дня в городе торчали, теперь тут два часа приема ждем. Кто ж в командировки без заказа ездит? И даже без твердого контакта? Я начинаю чувствовать себя попрошайкой на паперти. И это, знаешь ли, меня терзает!

— Похмелье тебя терзает! Нефиг было портер коньячком «заполировывать», — ответил я чисто для поддержания разговора. — И вообще, где ты видел нищих, ужинающих в ресторанах, пьющих Гиннесс литрами, да еще и полирующих его «Хеннесси»?

— Жизни ты не знаешь, Юрок! — тут же встрепенулся Антоха. Тема про «знание жизни» у него была популярной — в начале лета вышел на дембель его младший брат, и много про данную тему рассказывал, — настоящие, профессиональные нищие как раз спокойно могут себе это позволить. Конан Дойля, к примеру, почитай. У него описано, как джентльмен нищенством на жизнь зарабатывал. И побольше, чем средний класс в то время!

— Ладно! Уболтал, чертяка языкатый! — я улыбнулся и продолжил: — Только имей в виду, что, если мы тут потерпим неудачу, тебе как раз и придется в нищие подаваться. Потому что доходов у нашей компании, чтобы платить тебе зарплату и налоги государству, у нас просто не хватит. Спасибо Сергею-свет-Александровичу, кстати…

— Думаешь, он подгадил?

— Не думаю, Тоха, а знаю. Шепнули люди. Так что в родной Карелии нам сейчас трудновато будет работу найти. А «на местах», сам знаешь, есть и свои фирмы. Прикормленные. Так что звать нас сюда никто не будет. Одна надежда, что дадут хотя бы «за так» поработать, а потом и купят наработки, если их впечатлит.

— Хилая она, надежда-то, Юрок! — неожиданно серьезно сказал Дымов.

— Знаю! Но другой у меня нет.

— Ну, можно было налоги не платить, да зарплату «в конверте» выдавать. Уже почти вдвое расходы уменьшил бы! Сам не понимаешь, что ли?

— Считать, Тоха, я умею. Только вот, видишь ли, я и законы немного знаю.

— Ты это к чему?

— А к тому, что по налоговым вопросам, Антон, срока давности нет. И многие из тех, кто сейчас «черным налом» балуется, дают власти «крючок» на себя. А я не хочу, чтобы меня на крючке держали. Да и противно… В Штатах, к примеру…

— Ну, все! Туши свет, бросай гранату! Воронцов опять про свою обожаемую Америку пластинку поставил!

Я улыбнулся. Если чему и выучил меня бизнес, так это не обижаться на такие вот «заходы». Или как минимум не показывать обиду.

— Ладно, не в том дело! Но зарабатывать мы будем честно! Грош цена нашим головам, если мы даже на зарплату себе не наработаем!

Бокситогорск, административный корпус Бокситогорского глиноземного завода, 11 сентября 2000 года, понедельник, конец рабочего дня

— Простите, господа, что заставили вас ждать, но больно неожиданным оказался ваш визит. Главный энергетик вас принять не сможет, так что попросил меня пообщаться с вами. Зовут меня Ренат, я представитель хэд-офиса,[20] как раз приехал программу по энергосбережению проверять. Так что вы ко времени. Только вот я не пойму, что именно вы предлагаете?

— Очень просто, Ренат! — сказал я, одновременно протягивая ему свою визитку. — Мы уже имеем опыт обследования Пикалевского глиноземного и Надвоицкого алюминиевого.[21] Так что в курсе особенностей потребления энергии на предприятиях вашей отрасли. Больше того, шаблоны для расчетов у нас готовы, так что реальные затраты будут невелики. Ну а вы платите только, если вам понравится результат.

— Что ж! Очень честно. Даже не ожидал!

При этих словах Ренат должен был, просто обязан был улыбнуться. Но он продолжал смотреть спокойно и холодно. И продолжил:

— Вот только, ребята, все, что вы насчитаете, я и сам предложить могу. Меры-то банальные. Предложите вы вместо трехкорпусных выпаривателей поставить пятикорпусные.[22] Так?

Я промолчал, но глянул на него с интересом. Нет, эта мера, и правда, была очевидной, но что он еще предложит?

— Еще предложите на ТЭЦ вместо паровой турбины ПГУ[23] поставить, — оправдал он мои ожидания.

— Точно! — подтвердил я. — ПГУ на вашей ТЭЦ позволит вместо того, чтобы вырабатывать 40–45% потребляемого вами электричества выработать почти все. А расход топлива при этом увеличится незначительно!

— Все это так, ребята, все так! — вот теперь Ренат улыбнулся. — И это было первым, что я предложил, устроившись сюда на работу. Вот только, видите ли, нет у нашего холдинга на это денег.

— Это как это?[24]

— А вот так! У нас внутри холдинга конкуренция по инвестпроектам. Причем те, что не дают окупаемости за пять-семь лет, вообще в список не попадают. Ваше же предложение окупится хорошо, если за десятилетие. Так что, сами понимаете, оно мне не интересно.

— Но зачем вы тогда с нами вообще встречались? — глухо спросил Дымов.

— А затем, ребята, что мне другое нужно. Мне нужен тариф пониже. А чтобы РЭК[25] такой тариф установил, мне нужно иметь, чем его испугать. Пока у меня альтернативы нет, они мне за тепло, что я городу отпускаю, копейки платить станут, а за электричество, что я из сетей беру, наоборот. «Ленэнерго» им родное, свое. Его обижать они не станут. Население тоже. Нет, может быть, население они и ограбили бы, да не платит оно, население-то…[26]

— Ну, тарифы — это не по нашей части! — разочарованно протянул мой коллега.

— Точно! Не по вашей! Тарифы обосновывать мы и сами умеем. Только вот, чтобы они не слишком жадничали, неплохо бы им альтернативу показать. Сейчас по Северо-Западу бегает множество мелких контор, которые предлагают не только рекомендации, но и контракт на строительство ТЭЦ с разными западными компаниями. Если такой контракт заключить, я РЭК смог бы убедить.

— То есть, Ренат, вам нужны не наши рекомендации, а контракт? Причем такой контракт, которым можно пугать РЭК, но выполняться он не будет?

— Именно! Только контракт должен быть настоящим! От серьезной и «живой» западной фирмы.

— Давайте вашу визитку, Ренат. Полтора-два месяца, и я вам такой контракт привезу. От самой что ни на есть «живой» и солидной американской конторы!

Санкт-Петербург, 21 июня 2013 года, пятница, начало ночи

Алексей нехотя отложил чтение в сторону и сладко потянулся всем телом. Так, надо бы чайку выпить, взбодриться. Заваривая чай и мастеря к нему парочку бутербродов, Алексей возвращался в мыслях к творению предка. Надо же, какой-то загадочный дефолт придумал… Это кто ж, интересно, сумел так экономику империи подкосить-то? Хотя нет, не империи, и не Союза даже… тот в этом придуманном мире распался на составляющие. А что? Деталь интересная. Экономика России, от которой откололись бы все части, кроме исконно русских, пошатнулась бы сильно. Мог и дефолт случиться… Да и криминализация страны тогда была бы объяснима… Да, детали предок продумывал тщательно, тут он мастер, оказывается.

Хотя… Про шунгиты, энергетику и химию с алюминием брал все из нашей, кондовой реальности. Да, тут уж не придумаешь! Алексей посмотрел на шунгитовую пепельницу на столе. Яркая деталь из реальной жизни может раскрасить любую выдумку!

Где-то между Бокситогорском и Петрозаводском, придорожный ресторанчик, 11 сентября 2000 года, понедельник, поздний вечер

— Так что, господин Воронцов, вы все же решили нас бросить да в Америку податься? — наконец-то спросил меня Дымов.

Уважаю! Выдержка из титанового сплава!

— Нет, Антоха. Я решил, что в Америку пора ехать тебе!

Мой ответ поразил его настолько, что газировка стала Дымову поперек горла. Откашливался он долго, со вкусом…

— Почему это я? В отличие от тебя я туда никогда не рвался! Да и переговорщик из меня неважный. Кого я тебе там найду?

— Сам я поехать не могу, Тоха. За фирмой пригляд нужен. Да и никого искать не надо. Фирму, где мы с тобой вкалываем, основали на пару мой отец основал на пару с дядей Леней? Ну так вот, дядя Леня пару лет назад, как долю свою мне продал, подался в Штаты. И устроился как раз в фирмочку, которая ТЭЦ да котельные по всему миру строит. Самое то, что этому Ренату от нас нужно!

— А зачем тогда мне ехать? Может, пусть твой дядя Леня и договаривается?

— Нет, Тоха! Он договорится, вопросов нет. Но тогда и вся наша прибыль ему уйдёт. За эту работу. - тут я усмехнулся, а потом пояснил: - Я бы его привлёк, если бы контракт был реальный. Мы бы тогда на сопровождении стройки заработали. Но нам нужен туфтовый, который исполнять не станут. Так что и делать придётся самим. Ты там, я - отсюда.

— Думаешь, я потяну?

— Надо, Тоха, надо! Пора тебе расти! А справишься — двадцать процентов от прибыли — твои.

Дымов минуты три смотрел на меня, потом молча кивнул.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Особенно выручила затеянная Чубайсом реформа энергетики. Карельская энергетика — в основном ГЭС. А это — сладкий кусочек. ОЧЕНЬ сладкий. Себестоимость электричества с уже построенной ГЭС была всего две с половиной — три копейки за киловатт-час. А модель показывала, что узловые цены ниже шестидесяти копеек не будут. Посчитайте-ка сами доходность!

Так что я понимаю тех, кто решил за это побороться! Но хотеть мало, надо еще суметь изложить все ребятам из РАО ЕЭС, а потом и их консультантам, причем — на языке привычной им математики. И графики красивые нарисовать, и текст. В общем, мне пришлось немало попотеть, вспоминая университетский курс. Но оно того стоило. Заплатили мне настолько неплохо, что впервые замаячил просвет. Так что, когда в конце июля фирма получила вожделенный гонорар, хватило не только дыры залатать, но и побаловать себя, любимого. И, увы, единственного.

Мало того, этими наработками заинтересовались и в Штатах…»

Телефонный разговор Лос-Анджелес — Петрозаводск, 20 июля 2001 года, пятница

— Юра, привет, не разбудил?

Антоха, как всегда, был в своем репертуаре.

— Ты что, опух там в своей Калифорнии? Кто ж ложится в десятом часу вечера? Да еще в начале выходных?

— Ну, мало ли… Вдруг ты не один в постель лег?

Мы посмеялись.

— Так что ты хотел? — подстегнул я разговор.

— В общем, так, старик, колись, кто тебе работку по модели рынка подкинул?

— А тебе зачем?

— Надо, старик, надо! Тут «тема» светит конкретная! Только надо понять, есть ли у тебя обязательства. Так как, кто подкинул?

Я прикинул. Заказчик сам факт заказа в секрете держать не требовал, так что…

— «Карельский окатыш». Были у меня там старые контакты, от отца еще. Ну ты ж и сам помнить должен. Артур Николаевич… Ну, тот, что еще боялся, что «были мы Контокки, а станем Кентукки».

Мы снова посмеялись…

— Ну и как он? — спросил Дымов, — успокоился?

— Сейчас уже успокоился. Ну а с заказом еще проще. У ГОКов, сам понимаешь, электричество в себестоимости значительную часть составляет. Вот им и желательно убедиться было, что оно в цене не слишком сильно вырастет.

— То есть обязательств у тебя перед ними больше нет?

— Нет, пока никаких.

— Ну, вот и славно! Тогда вот что, старик, бросай все, оформляй бизнес-визу по-быстрому и лети сюда. Не позднее начала августа! «Тема» светит конкретная, но времени терять нельзя. Есть тут серьезные ребята, которым тот рынок приглянулся. Так что бери билеты и лети! Быстро, понял?

— Что за спешка? Объясни сначала! А то бросать все и лететь за половину земного шара просто так я себе позволить пока не могу.

— Надо же! Бывают в жизни чудеса! А я не верил! Воронцова зовут в Штаты, а он, вместо того чтобы подпрыгнуть и помчаться, выспрашивать начинает, почему да зачем…

— Тоха, ты меня знаешь! Раз спросил, значит, пока не объяснишься, с места не стронусь!

— Эх… Ну ладно! Контакт я тут нашел. Компания «Энрон».[27] Крупная, солидная. И зарабатывает она на рынке электроэнергии. Неплохо зарабатывает. Почему? Потому что модель имеет. А ваша модель — почти такая!

— Наша модель сильно отличается! — задумчиво произнес я, уже прикидывая про себя возможный профит. — В нее предохранители встроены против манипулирования. Да и мощности в любом регионе у нас поменьше…

— Тем более, Юрок! — вкрадчиво подхватил Дымов. — Ты — сейчас «в теме». А у «Энрона» большое желание еще и Россию порастрясти. Там сейчас впервые после дефолта стали деньги появляться, они считают, что грех не пощипать… И нас с тобой зовут участвовать. Пусть и не в директора филиала, но… нас тоже не обидят, поверь! Так что давай, бросай все — и к нам, в Калифорнию! Пулей!

Санкт-Петербург, 21 июня 2013 года, пятница, первый час ночи

Алексей даже на миг пожалел, что не читал раньше рассказов Американца. Наверное, тот и там все продумывал от души. И, кстати, вот такая деталь — зарплата в долларах. Да еще такого размера, что сегодня и в ресторан сходить не во всякий хватит. Бедная, значит, страна…

Но, с другой стороны… Своего прототипа предок описал именно таким, как Леночка говорила. Позвали в Штаты, чтобы Родину «немножко подраздеть» — поехал моментально, да еще и с радостным привизгиванием. Возможно, дед именно потому и советовал ему почитать творения предка? Считает, что Американец часть правды о себе тут писал?

Ну что же, читаем дальше!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…К моему безмерному удивлению, дела удалось привести в порядок в считаные дни. Долго выбирал маршрут. Дела делами, но и посмотреть на Америку тоже хотелось. В конце концов, решил лететь из Москвы через Нью-Йорк. Вылет поздно утром, почти в обед, а прилечу, учитывая поясную разницу, сразу после обеда. Будет время по городу пошляться. Хоть до поздней ночи. Потом в отель, переночую, а в шесть утра снова в полет. Рейс снова длинный, через весь континент, так что отоспаться можно будет и в самолете. А прилечу все равно утром. Вот ведь парадокс!

Слетал в Москву, зашел в нужную фирму, заплатил, и на следующий день уже бумаги в посольство сдавал. Ребят своих разогнал в отпуска, все равно денежных тем у нас, кроме рынка электроэнергии, не было, а там тоже как раз все в отпуска до сентября убежали. Заместителя назначил. Для поездки завел на всякий случай аж три долларовые карточки в разных банках… С нашими банками — нелишнее. В очередной раз появился повод удивиться нашей дикости. Во всем мире карточки выдают кредитные. И зарабатывают на этом. И только у нас — дебетовые, да еще и с неснижаемым остатком,[28] эхх…

Через неделю снова пришлось в Москву лететь, получать визу. Подумал и решил оставшиеся до вылета несколько дней в Москве побыть. Заодно начал суточный ритм перестраивать. Ложился специально попозже, вставал к обеду, день гулял по городу, вечерами сидел в баре, болтал с иностранцами, практикуясь в английском.

Очень удивляли местные цены. В Карелии я как-то не привык иметь в кармане больше пары-тройки тысяч рублей. И хватало. А тут они улетали просто моментально. Карточки же нигде не принимали. Вообще нигде! Даже в „России“, где полно иностранцев и где просто обязаны принимать карточки, я наткнулся на объявление: „Извините, прием карточек временно невозможен“.

Так что то и дело приходилось искать банкоматы…»

Москва, бар гостиницы «Россия», 5 августа 2001 года, понедельник, третий час ночи

— Урри! Встрёххнем!

— Вздрогнем, Стив! — Я вздохнул, но поднял свою рюмку.

Стив, сорокалетний австралиец, очень полюбил русский обычай тостов. И отказывался пить без них. А без выпивки он отказывался общаться. Я же не видел повода терять такого общительного собеседника. Тем более что кроме нас со Стивом в баре остался лишь один грузин, во всю ивановскую угощавший парочку путан. К счастью, остальные «ночные бабочки» поняли, что тут им не светит, и куда-то разбрелись, не мешая мне общаться со Стивом.

— С девушкой отдохнуть не желаете, молодые люди? — тут же раздалось сзади. Ну вот, сглазил! Какая-то новая подкралась.

— Нет, не желаем… — начал было я, но тут Стив остановил меня:

— Урри, stop talking! She is the very nice girl![29]

Красивая, ха! Ноги кривые, грудь, как арбуз… Просто выпил Стив столько, что внешность роли не играла. В общем, не прошло и пары минут, как он увел эту мымру наверх. Немного погодя, видимо решившись, грузин тоже поднялся в номер с одной из «красоток». Ну вот! И что мне теперь делать? Не спать же! Столько времени «смещал» себе график с московского на время Нью-Йорка хотя бы, а прямо перед поездкой — обратно верну? Нет уж! Может, кофе заказать?

— Двойной эспрессо, пожалуйста!

К моему удивлению, принес кофе не бармен, а оставшаяся «ночная фея».

— Не возражаешь, если тут посижу? — спросила она. — А то до метро еще долго, заняться нечем. Да и ты, я вижу, никуда не спешишь. Как раз время и скоротаем.

— Ну и о чем будем говорить? — саркастически спросил я.

— Да о чем хочешь! — беззаботно ответила она. — Хочешь, можешь и со мной в английском попрактиковаться. У меня акцент абсолютно точно не сильнее, чем у этого ozzy,[30] с которым ты болтал.

— Оззи?[31] Разве он из ГДР?

— ГДР, парень, нет уже десяток лет! — весело сказала она. — Где ты их проспал? Ну а в остальном… Австралийцев тоже зовут ozzy, не только восточных немцев. Почему так схоже, честно скажу, сама не знаю. Но по мне, так австралийцы прикольнее.

— Больше платят, что ли?

— А хоть бы и так! Не твой же хлеб отбиваю, верно? Чего ж тогда «быкуешь»?

— Ладно, извини. Как звать-то тебя?

— Ланой зови. Сам-то куда летишь? И как к тебе прикажешь обращаться?

— Юра. А лечу… — тут сердце вдруг сбойнуло, и вышла какая-то торжественная пауза, — лечу в Штаты!

— Чего так торжественно-то? Первый раз, что ли?

Я смутился. Действительно, вышло излишне пафосно. А с чего вдруг? Ведь в этом нет ничего особенного. Рядовое событие. Знакомство не с чудом каким-то, а нормальной жизнью. Именно что — с нормальной! И пафос тут неуместен. Пришлось оправдываться:

— Да нет, сделка просто интересная светит. Да и вообще — новый уровень работы. Международный. Вот и волнуюсь…

— И зря! — Лана снова улыбнулась и продолжила: — Ты, Юра, мне поверь! Все у тебя нормально будет! У меня глаз на людей верный.

Слышать такое было приятно, и я поневоле посмотрел на нее с приязнью. Хм. А ведь и ничего так из себя. Может…

— Слушай, а давай и правда пойдем ко мне. Часика два у меня точно еще найдется… Выпивку брать?

— Если мне — то ром, лед и колу. По раздельности. Сама смешаю.

Я послушно пошел к бару и взял все перечисленное на двоих. В номере Лана скинула обувь и начала колдовать с напитком, видимо, добиваясь неведомых мне нюансов вкуса. Ни дать ни взять — заправский бармен.

— Слушай, а если у тебя так с языком хорошо, что ж ты сама в Штаты не поедешь? Там жизнь-то всяко лучше!

— А это, Юра, смотря кому. Другая бы наврала, что ее мама тут держит больная или дочка там маленькая… Да и я в другой раз наврала бы. Но сейчас мне просто лениво сочинять. Потому просто скажу: там я только тем же самым могла бы заняться. Только классом пониже. Обслуживала бы шоферов у дороги…

— Это почему же? — напрягся я. Все эти рассказы про несчастную жизнь наших эмигрантов меня уже начали доставать. Есть, конечно, есть те, кому и в раю будет плохо. А есть просто те, кто пальцем пошевелить не готов, чтобы жизнь свою улучшить. Но обвиняют они в своих бедах отчего-то не себя, а страну, которая их приютила. И, между прочим, кормит, пока они «ищут свой путь».

— Да потому, Юра, что жизнь человеку не страна определяет, — неожиданно подтвердила она мои мысли, — язык знать мало, еще вкалывать надо. Но если руками вкалывать, то я здесь больше имею. А головой работать — лениво мне.

Я помолчал. Не хотелось спорить. Женщины у меня не было давно, а она своей простотой чем-то напоминала Иришку.

— Иди сюда! — позвал я ее. — Два часа — это не долго!

Хотя, мысленно спошлил я полчаса спустя, вышло как раз долго. И — неожиданно бурно.

Лана умчалась в душ, а потом снова стала готовить свой коктейль. А я снова любовался ею. И — поневоле вернулся мыслями к ее словам про эмигрантскую долю.

— Вот ты говоришь, от человека самого многое зависит! Правильно говоришь, my darling![32] Только это не вся правда! От страны тоже зависит многое. Страна должна обеспечить человеку возможность спокойно ходить по улице, не боясь, что ограбят. Возможность жить и работать, невзирая на расу или национальность. Тем, кем он может! И чтобы бандиты от закона прятались, а не свои законы всем устанавливали — тоже дело страны. И чтобы бизнес свой мог открыть кто угодно, а не только тот, кто с чиновничьей крышей договорился. Видишь, сколько от страны зависит? Вот потому я туда и лечу. Что здесь все это я имею с трудом и вопреки власти. А вот там… Там такие, как я, это получают легко! И даже я могу туда приехать и устроиться! Потому что эту страну создали эмигранты, понятно? И потому что в ней свобода бизнеса — основа основ. Только работай, старайся, и все получится…

Я замялся, не зная, что еще сказать. Но девушка пришла мне на помощь:

— Хороший тост получился! Наливай, выпьем за него! Я тебе уже сказала, у меня глаз верный. Все у тебя получится, все нормально будет! За твою мечту! Чтобы сбылась побыстрее!

— Ну! За сбычу мечт! — присоединился я.

Нью-Йорк, 1 августа 2001 года, среда, день

— Wow! Круто-то как!!!

Это было нереально! Нет, это вовсе не походило на сон. Притом что Нью-Йорк оправдывал все ожидания, реальные события были чуть другими. С привкусом реальной жизни.

К примеру, таксист, который вез меня из аэропорта Кеннеди в отель, оказался типом угрюмым и неразговорчивым. Да и в пробках пришлось немного постоять, что меня сильно нервировало. Обидно было терять на это время. Но зато ритм Манхэттена, ритм современной Америки чувствовался даже из салона такси. Голова от обилия впечатлений шла кругом. К тому же, в отличие от нашей отсталости, здесь можно было расплатиться кредиткой даже за такси. И за отель. И за обед. И за экскурсию к статуе Свободы. Так что наличных баксов я так и не снял.

Хотя выбранный мной отель Holiday Inn Express вполне соответствовал уровню три звезды (приемлемо, но без лишней роскоши), номера в нем стоили на все четыре. Впрочем, знал, на что иду. Зато — Уолл-стрит. И всего километр до фондовой биржи. Пешком можно дойти до пристани, откуда к статуе Свободы катера отправляются.

Что я и решил сделать. Музеи меня подождут. А вот эти два символа Соединенных Штатов — нет. Почему два? Да потому, что я обязательно решил посетить еще и Ellis Island.[33]

Однако оказалось, что похожую программу имел не я один. Хотя я заказал и оплатил билеты на экскурсию заранее, по Интернету, тем не менее, оказалось, что это не избавляет от стояния в очереди. До Battery Park, откуда отправлялись паромы, я добрался за целых пятнадцать минут до отправления последнего парома. И вот там-то и выяснилось, что я — лох. Лох конкретный, волосатый. Не учел, что Америка — не Россия и тут никто людей за убогих не считает. Сами должны думать. А я не подумал. Не учел, что, хотя билет до Ellis Island у меня был, но вот последний паром, который отправлялся в половине четвертого, как выяснилось, на этот остров уже не идет. Так что я — в пролете. Но это еще полбеды. А настоящая беда была в том, что не я один на символы самой свободной и передовой страны мира посмотреть хочу. Так что билет-то у меня был. Но передо мной была очередь такой длины, что надежды попасть на этот последний паром не оставалось.[34]

В очереди я стоять не стал. Смысла не видел. Отошел в сторону и попытался скорректировать планы.

— Хей, бро! — раздался сзади тихий голос. Обернувшись, увидел классический персонаж «толстого негра», растиражированный Голливудом.

— Тихо! — предупредил он, — не дергайся! Что, на экскурсию не успел?

— Да! — уровень моего английского не позволял ответить так цветасто, как хотелось.

— Не переживай, бро! В «Большом яблоке»[35] народ гостеприимный. И деловой. Заплатишь полтинник, чтобы я решил тебе проблему? Попадешь на паром и посмотришь на остров.

Думать пришлось быстро. Отказываться глупо. С другой стороны, глупо и соглашаться, преступность-то здесь есть, и немалая. Причем негры составляют значительную часть криминального сообщества.

— Поехали, но у меня только кредитка. Да и на той всего сотня баксов, — подумав, сформулировал я ответ.

— Бро! Я же сказал, решу проблему за полтинник. И кэш не обязательно. Платить ты будешь за такси, а там аппарат для карточек есть. Ну что, поехали?

— Поехали! — согласился я. А что еще мне оставалось делать?

В начале поездки он пытался отвлечь меня разговором, но я был полон мрачных предчувствий и не поддавался. Впрочем, длилось это недолго. Поездка была короткой и никак не могла стоить пятьдесят долларов, но чек, который он мне выдал, был именно на такую сумму.

— Пошли, бро, не сомневайся, я часто так приезжих выручаю! — вещал он, продвигая меня куда-то вперед. — Вы все к компаниям обращаетесь, а там одни жулики. Они с тебя и за экскурсию денег возьмут, и за паром… А отсюда, из South Ferry, паром бесплатный. Идет до самого Staten Island, от статуи Свободы всего в сотне-другой ярдов пройдете, так что насмотришься. Да еще и обратно когда пойдешь — тоже посмотришь.

— Так с экскурсией ты меня надул, получается? — спокойно спросил я. Возмущаться что-то не тянуло.

— Как это так «надул», бро? Все по-честному. Что я обещал, то ты и получаешь! Обещал я, что на паром попадешь, вот, пожалуйста, тебе паром. Причем денег платить не надо, оцени! Обещал, что статую Свободы ты увидишь, так и это будет. Увидишь, совсем вблизи, и даже дважды, так что я деньги честно отработал! — с этими словами он повернулся ко мне своей необъятной кормой, и, уже удаляясь, весело прогудел:

— Пока, бро! Have a nice day![36]

****

Паром был достаточно велик. Кроме меня на нем нашлось еще несколько группочек туристов, которым, похоже, тоже подсказали этот способ посмотреть на символ Нью-Йорка поближе. Ясно было слышно немцев, выделялась группа вездесущих японцев с фотоаппаратами, были и китайцы с поляками… И все они во весь голос делились впечатлениями! Так что хотя паром и не был заполнен, как тот, штатный, голова у меня ощутимо трещала.

Затем все наладилось. Воды Гудзона были спокойными, мотор парома негромко рокотал, солнце уже не припекало. Мы прошли по Гудзону мимо острова Эллис (впрочем, там смотреть со стороны особо не на что) и постепенно приближались к статуе Свободы…

Когда до берега острова Свободы оставалась сотня-другая метров, как и обещал негр-пройдоха, японцы с китайцами стали щелкать фотоаппаратами. А мне было не до того. Даже мобилу из борсетки не достал, чтобы сфотографировать, хотя камера у меня там была, и довольно приличная. Не до того мне было. Я впитывал этот момент в себя.

Тут-то все и произошло!

В фильмах отчего-то любят роковые события и аварии изображать ночной порой, чаще в грозу, в шторм или проливной дождь, и почти обязательно — в каком-нибудь захолустном и таинственном местечке. У меня все было не так: яркий солнечный день, насквозь деловой Нью-Йорк, устье Гудзона, исхоженное миллионами судов и на глазах миллионов людей.

Началось все, как при полном солнечном затмении. Два года назад такое было. Я даже плюнул на свою антипатию к молдаванам и румынам да слетал в Бухарест, чтобы посмотреть. Вот сейчас было очень похоже! Свет стал меркнуть, стал каким-то немного нереальным… кроме того, постепенно глохли звуки… Несколько ударов сердца — и наступила полная тишина.

С востока с невероятной быстротой наползала какая-то черная туча. Оглядевшись по сторонам, я понял, что затихли не только звуки, замерло все вокруг меня — волны, корабли, люди…

Борсетка тоже зависла в воздухе, причем ручка ее замерла в совершенно неестественном положении — свободная, не натянутая, но почти горизонтально. При попытке стронуть ее осталось впечатление, что тащу цепь, прикрепленную к скале, — ремень, удерживаемый в моей руке, шевелится, а вот борсетка — нет.

Мелькнула шальная мысль, что в Голливуде так изображают остановку времени для главного героя. Странно, но на меня внезапно снизошло спокойствие. А может, меня просто «переключило». Вместо потрясения происходящим осталась сухая и прагматичная готовность бороться за свою жизнь. Я стоял и спокойно ждал развития событий.

Однако действительность превзошла все ожидания. Вдруг ударила молния. Затем еще одна. И снова, все чаще. Наконец одна из них ударила совсем близко, так что меня, похоже, контузило. Немного покрутив головой, заметил еще одну странность: все вокруг как-то призрачно светится. Впрочем, насчет того, что «все замерло», я поспешил судить. Туча, наползавшая с востока, продолжала двигаться. По мере приближения цвет ее менялся, и она обернулась зеленовато-черным туманом. По мере приближения тот все замедлялся. Или я еще больше ускорялся, не знаю. Все относительно.

Свечение тумана было нехорошее, мертвецки-зеленоватое. Таким обычно всякую нежить в фильмах раскрашивают.

Мне трудно рассказать, что было дальше. Наверное, если бы собаки умели говорить, они точно так же затруднились бы рассказать, почему их пугает ранее никогда не слышанный рык льва. Или совершенно незнакомое шипение змеи. Или откуда они знают, что будет землетрясение, и почему нервничают, если ни разу не переживали его. Так и я не могу объяснить, откуда ко мне пришло четкое, хрустально-ясное осознание, что если эта призрачная зелень коснется меня, то я умру. Нет, даже не умру, а исчезну. Меня не будет больше в этом мире. Причем именно меня, я так же абсолютно был убежден, что те, для кого время остановилось, ничем не рисковали. И, помнится, тоскливо им позавидовал. Наверное, это знание, шло откуда-то из генной памяти, не знаю.

По мере приближения цвет тумана продолжал меняться. Чернота из него исчезла совершенно, он не только зеленел, но и становился прозрачнее. Когда расстояние сократилось метров до тридцати начало становиться прозрачным и море. Тревога все сильнее охватывала меня, но я не понимал, как можно уйти от этого тумана.

Когда до тумана осталось метров пятнадцать, в этой мерцающей прозрачности моря мне удалось разглядеть рыбу. Так вот — рыба тоже стала прозрачной. Сквозь чешую виден был костяк. Не знаю почему, но приближение этой «зоны призрачного рентгена» испугало меня еще сильнее. Испугало настолько, что я сиганул за борт и… побежал. Да, именно побежал. Вода под ногами лишь слегка пружинила, но в целом бежалось, как по теплому асфальту. Если бы, конечно, нашелся оригинал, который откатал бы асфальт в виде морских волн.

Первый рывок позволил отбежать от мерцания метров на сорок. А потом вдруг накатило удушье. В этом странном, измененном мире воздух, казалось, тянулся, как сироп. И был куда беднее кислородом. Скорость бега упала сама собой, и я тут же начал увязать в том желе, в которое превратилась вода подо мной. Пришлось собраться, вырваться из «желе» и продолжить бег по волнам, одновременно сосредоточившись на дыхании. Скорость упала, а мерцание, казалось, напротив, поднажало.

Субъективно этот безумный бег продолжался долго. Очень долго. Поэтому я вяло удивился, когда впереди показался остров Эллис. Ведь от него мы отошли совсем чуть-чуть. Однако мне казалось, что я бегу уже вечность.

И вдруг понял, что угодил в ловушку. Сзади меня подпирала смертельная стена зеленого тумана, а впереди и по бокам виднелась высокая стена набережной. Она была не слишком высока, но запрыгнуть на нее я не смогу. И не смог бы даже в те времена, когда был на пике формы. Больше того, думаю, что запрыгнуть на него не смог бы и чемпион мира по прыжкам в высоту. Хотя, если с шестом…

Почти физическим усилием заставил себя не паниковать и изгнать из головы дурацкие мысли. Не может быть, чтобы выхода не нашлось. Но времени на поиск почти не оставалось, проклятый туман все приближался, я чувствовал это затылком.

С хриплым криком, теряя остатки кислорода в крови, я рванул вперед, только немного наискосок. Там стоял какой-то пароходик с низкой кормой, на которую к тому же в «миг остановки мира» как раз плеснула волна. Подъем на эту волну довел ощущение нереальности происходящего до градуса полного абсурда. Я, казалось, одновременно и несся быстрее пули, и полз, задыхаясь и хрипя, продирая пружинящую поверхность под ногами.

Но одно остается несомненным: с каждым дециметром подъема на волну скорость моя все уменьшалась, и в момент, когда я достиг вершины, я, казалось, замер, как и все остальные. В этот момент лопнул браслет на руке, и часы исчезли где-то там… Долгий, бесконечно долгий миг ужаса, и вот — я делаю шаг на корму пароходика. Шаг, другой, третий…

Потом я обернулся, увидел, что мерцание ползет за мной всего лишь в паре шагов, и, уже не оборачиваясь больше, снова рванул вперед, уже не пытаясь дышать, на остатках кислорода. Хватило их метров на пятнадцать-двадцать, как я потом оценил. Как раз, чтобы вдоль борта, а кое-где — и по ограждению палубы добежать до сходней и буквально спрыгнуть по ним на берег острова Эллис.

Тут в глазах потемнело, и я вырубился. Однако прежде чем рухнуть на землю, я осознал, что выбежал из этой «зоны неподвижности». Дул ветер, слышны были звуки порта, и по луже, в которую падало мое лицо, пробегала рябь…

***

Пришел в себя я от деликатного похлопывания по плечу и слегка насмешливых слов:

— Эй, парень, я понимаю, что в своей вонючей Европе ты мечтал о земле Америки! Но целовать землю все же лишнее. Поверь, тебя здесь примут не за это! Эй, вы двое! Да, вам говорю, обломы ирландские! А ну, помогите парню подняться! И тащите его вон туда. Времени нет, через двадцать минут следующая партия пойдет. К медикам его тащите. Это вон туда. Заодно и проверят, не припадочный ли! И остальных тоже касается! Не стоим, не стоим, марш за ними! Ярлыки не теряем![37]

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, час ночи

А вот описание «перехода» Алексею понравилось. Вроде бы ничего похожего он ранее не читал и в фильмах не видел. Хотя… Ну да, «Филадельфийский эксперимент». Там тоже было свечение, замерший мир и путешествие во времени. Правда, не назад, а вперед, но это уже не важно.

Нет, это все воспринималось именно как начало фантастического романа. И никак иначе. Но роман был хорош. Мощный старик был Американец, ничего не скажешь.

***************************************************************************************************

Примечания и сноски к главе 2:

[15] ГОК — горно-обогатительный комбинат. В 1999 году, год спустя, Костомукшский ГОК был приобретен «Северсталью» и переименован в «Карельский окатыш».

[16] Шунгит — горная порода, занимающая по свойствам промежуточное положение между графитом и антрацитом. Первоначально выделялось два типа шунгитов, различающихся цветом и содержанием углерода. Однако сейчас принято выделять до пяти групп. В описываемый период начала разгораться мода на «экологичность» фильтров из шунгита. Также применяется для изготовления строительного материала «шунгезит». Впрочем, фильтрующие свойства шунгита и правда уникальны. В промышленных количествах шунгиты добываются только в Карелии, в основном в окрестностях г. Повенец.

[17] Жаргонное обозначение бизнеса, бизнес-проекта. В те годы было особенно популярно в Санкт-Петербурге и на северо-западе России.

[18] В 10 км от Бокситогорска, в деревне Сенно, в окрестностях которой и был впервые обнаружен боксит, находится Свято-Троицкий женский скит. А в 20 км от Бокситогорска находится Антониево-Дымский мужской монастырь — старейший монастырь Санкт-Петербургской епархии, по преданию, основан преподобным Антонием около 1243 года. В описываемое время как раз началось восстановление главного собора монастыря. Сходство названия монастыря с именем коллеги не могло не вызвать шуток.

[19] На самом деле монастырь называется так в честь Дымского озера.

[20] Хэд-офис — головной офис компании. Бокситогорский глиноземный завод на то время входил в холдинг «РУСАЛ».

[21] Предприятия алюминиевой отрасли, первое, получает глинозем, второе, делает из него алюминий. Надвоицкий алюминиевый завод расположен в Карелии, так что, вероятно, герою удалось получить заказ на обследование. Тем более что в описываемый период там как раз строилась большая котельная. Ну а с Пикалевским глиноземным заводом, находящимся в Ленобласти, он мог навести контакты «по-родственному». Значительная часть продукции Пикалевского как раз шла на НАЗ. Впрочем, он не только глинозем делал…

[22] В ходе производства бокситов выщелачивающий раствор разбавляется за рабочий цикл почти вдвое. Водой, содержащейся в бокситах, конденсатом от прогревающего пара и т. п. Поэтому одной из самых главных затрат тепла является подача пара на выпариватели, где эту лишнюю воду выпаривают. Для экономии тепла давным-давно додумались пар, образующийся в первом корпусе выпаривателя, пускать на нагрев второго, пар из второго — на третий и т. п. Однако количество корпусов, греющих друг друга, ограничено уровнем технологий. К описываемому моменту самыми старыми были трехкорпусные выпариватели, самыми актуальными — пятикорпусные.

[23] ПГУ — парогазовый цикл. Комбинация из газовой и паровой турбины. За счет того, что тепло, сбрасываемое из газовой турбины, идет на вырабатывание пара, который потом работает в паровой турбине, в описываемый период удавалось поднять КПД до 48–54%, притом что паровые турбины с отборами пара давали едва 25–30%, а газовые турбины четвертого поколения — 36–39%.

[24] В описываемый период алюминиевая отрасль имела очень высокую доходность, которая благодаря СМИ была невероятно раздута. А РУСАЛ производил почти три четверти российского алюминия. Так что чего-чего, а денег в представлении героя у них должно было быть много.

[25] РЭК — Региональная энергетическая комиссия, в описываемый период устанавливала тарифы на тепло и электричество.

[26] В описываемый период собираемость за тепло в среднем по стране составляла 50–60%, да и за электричество составляла около 70–75%. Причем при любом резком росте тарифа собираемость так же резко снижалась. Единственным надежным плательщиком были промышленные предприятия.

[27] Компания «Энрон» — крупный оператор американского оптового рынка, получавший в тот период баснословную прибыль на спекуляциях и манипулировании рынком. В период 1999–2001 годов это трижды приводило к «гашениям». Осенью того же 2001 года «Энрон» обвинили в подтасовке отчетов и мошенничестве.

[28] Авторы знают, что сейчас ситуация изменилась. И банки вовсю выдают кредитные карточки. Но тогда было так.

[29] «Юрий, замолчи! Она очень красивая девушка!» (англ.).

[30] Прозвище австралийцев.

[31] Восточных немцев принято звать «осси» или «оззи», что созвучно.

[32] «Моя дорогая» (англ.).

[33] Небольшой островок рядом с островом Свободы, на котором и находится статуя Свободы. Входит в состав монумента статуи Свободы и находится неподалеку от нее. Знаменит, как «ворота для эмигрантов», действовал с 1892 по 1954 год, пропустил более 12 млн. эмигрантов.

[34] Авторы знают, что на самом деле Воронцову как купившему билет через Интернет, был положен проход через отдельный вход и вне очереди. Но он вполне мог не разобраться. С приезжими это частенько случается, особенно в чужой стране и в крупном городе.

[35] «Большое яблоко» — прозвище Нью-Йорка.

[36] «Хорошего дня!» (англ.).

[37] В 1895 году иммигрантов, прибывавших первым и вторым классами, досматривали прямо на пароходе. Однако третий класс и показавшихся подозрительными сжали на паромы и везли на остров Эллис. Для упрощения контроля еще на пароходе всех переписывали и вешали на одежду ярлык с обозначением судна, на котором прибыл данный иммигрант. «Зайцев» и подозрительных приравнивали к обычным пассажирам, но проверяли особо тщательно.

Глава 3 «Бездомных и замученных приемли»

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, час ночи

За творческую находку предка стоило выпить, так что Алексей снова сходил к бару и плеснул себе немного «Шустовского».

Коньяк согрел язык, теплой волной прошел по пищеводу. Сама собой родилась улыбка. Повествование предка так захватило его, что на какое-то время он позабыл о своих неприятностях. Ну что там дальше?

Из мемуаров Воронцова-Американца

«… Должен отметить, что после этого фантастического события в голове у меня не было ни одной мысли. Голова просто раскалывалась, как с самого жуткого похмелья, которое я когда-либо испытывал, глаза почти ничего не видели, ноги подволакивались… Наверное, если бы не школа выживания, пройденная мной в конце „лихих девяностых“, я бы дал организму волю. Но вколоченная в кровь и плоть привычка требовала срочно взять события под контроль. Не показывать никому, насколько мне плохо…»

Нью-Йорк, остров Эллис, 1 августа 1895 года, четверг

— Оставьте меня, парни! — прохрипел я, буквально выдавливая слова из себя. — Сам пойду, я в порядке!

Мое утверждение, пожалуй, было слишком оптимистичным, но волочившие меня дюжие ирландцы исполнили просьбу моментально, будто приказ сурового сержанта в армии. Я пошатнулся, но устоял, покачиваясь… Тут меня сильно толкнули в спину. Поток был слишком плотным, чтобы окружающие меня простые парни стали деликатничать. От толчка я полетел вперед, но снова сумел выправиться и, уже не останавливаясь, похромал вперед, едва видя, куда ступаю. Постепенно, шагов через двадцать, зрение стало возвращаться ко мне, так что я огляделся, не переставая идти вперед.

Посмотреть было на что. Это был, вне всяких сомнений, остров Эллис. Только вот вместо каменных строений стояли деревянные, и их явно было меньше. Пирс, мимо которого я недавно проплывал в эйфории, был построен только частично. Кроме того, в окружающем пейзаже не хватало ряда привычных «мелочей», таких как теплоходы и современные катера, линии электропередачи, Башни-близнецы,[38] антенны, современные одежды на людях и мобильные. Впрочем, под ногами не было и привычного асфальта. Зато неподалеку наличествовали рабочие с тачками, а по Гудзону парусники и пароходы в стиле ретро. Два пароходика даже были колесными.

На ходу я лихорадочно обдумывал ситуацию. И нашел всего три возможных объяснения. Либо это все бред, либо я провалился во времени, либо попал в параллельный мир, где многое похоже на нас. Классические параллельные миры-отражения, которыми переполнены фантастические романы.

Первый вариант решил отмести как негативный. Если это и бред, то узнаю я об этом, когда он у меня пройдет. Или не узнаю, если меня так и не вылечат.

По поводу остальных двух — мне не так уж важно, какой из них верен. Не спасет меня и их комбинация, если я попал в параллельный мир, похожий на наше прошлое.

Зато, если это наше прошлое, или что-то очень близкое к нему, то я мог уже сориентироваться во времени. На остров Эллис, как я запомнил, эмигрантов стали привозить всего за несколько лет до начала XX века. Причем к 1900 году, судя по фотографии, которую я когда-то нашел в Сети, пирсы уже были достроены. Так что получается, последнее десятилетие XIX века.[39] Ну, если я прав, конечно.

Тем временем мы дошли до большого здания, и мне пришлось напрячься, так как впереди была лестница. Не слишком крутая и очень широкая, но мне пришлось собрать все силы, чтобы пойти по ней со скоростью толпы и не вызвать новых толчков в спину.

Подъем закончился, и тут мы, к моему счастью, резко замедлились. Перед нами были распахнутые настежь двери в два человеческих роста. Зал, видневшийся за ними, с этого ракурса казался просто огромным. На входе в зал стояли два человека в синей форме и кепке и регулировали движение, заставляя толпу входить в зал непрерывно, но не создавая затора внутри. Это и было, как я понял, причиной снижения скорости движения.

Оглядевшись по сторонам, я заметил несколько врачей и медсестер, наблюдавших за толпой. Время от времени они подавали знаки другим людям в синей форме, показывая им на кого-то в толпе. Указанную «жертву» немедленно выдергивали из нашего стада и отводили в сторону.

Наконец, медленно двигаясь вместе с толпой, добрался до зала и я. Внутри тоже стояли люди в форме, распределяющие наш поток по нескольким очередям.

Человек в форме знаком показал мне, чтобы я приблизился. Когда я остановился в шаге от него, он, в нетерпении, рванул меня за руку, заставив сделать еще полшага вперед. Затем он зачем-то полез пальцами мне в правый глаз и внимательно осмотрел его. Потом аналогичную операцию он проделал и со вторым глазом. Мне стало противно, очень противно, как бывало только на медкомиссии в военкомате. Радовало только, что не заставили раздеться и раздвигать ягодицы.

Затем инспектор схватил меня за волосы и заставил наклонить голову. Но, учитывая нашу разницу в росте почти в полголовы, этого ему оказалось мало для осмотра, и он рванул еще раз. Пришлось присесть на корточки. Он внимательно осмотрел мою голову, видимо отыскивая паразитов.[40]

Удовлетворившись результатами осмотра, мужчина толчком задал мне направление движения «по конвейеру», одновременно скомандовав: «Пошел!»

Следующий, наоборот, жестом остановил меня. Когда я был еще в шагах трех от него. Внимательно осмотрел меня, явно чего-то не увидел, нахмурился и задал вопрос:

— Do you speak english?

— Yes, I do! But my english is not very good, sir![41]

— Ничего, парень, он у тебя гораздо лучше, чем у большинства проходящих здесь. Где ты потерял бирку с названием парохода? И почему так потрепанно одет?

Тут я глянул на свой внешний вид. М-да-а… После «остановившегося времени» и пробежки по волнам мой костюм и обувь выглядели невероятно потрепанными. Позже, обдумав случившееся, я нашел только одно объяснение: чем дальше от тела, тем выше была разница моего личного времени и субъективного времени вещей. Потому там они реагировали так, как реагируют нормальные вещи на слишком быстрое воздействие. Подошвы совершенно новых, всего пару дней назад купленных кроссовок сносились до дыр, на джинсах появилась бахрома, ремень покрылся трещинами, футболка была вся в дырках… А в результате финального падения в лужу моя физиономия и костюм были к тому же заляпаны грязью.

— Бирка, сэр? Но у меня ее не было!

— Парень, не ври. На том корыте, что доставило тебя к нам, бирку дали каждому пассажиру, без этого тебя просто не пустили бы на паром.

Ответ, казалось, родился сам собой:

— Сэр, дело в том, что я плыл без билета. И на паром пробрался мимо проверки. Боялся, что компания потребует возместить ущерб. А у меня нет денег, сэр!

— Хм… Заяц, значит. Ну что ж, давай продолжим проверку.

С этими словами он протянул мне листок с несколькими рожицами.

— Выбери тех, кто хмурится.

Я удивился простоте задания, но, памятуя, что американцы не вводят инструкций просто так, и уж если что приняли, то требуют соблюдения, честно указал на все хмурые рожицы.

— Понятно. Теперь на, сложи из этого кораблик.

Так, понятно, интеллект проверяют. Но мне бояться нечего. Задумался на пару секунд и собрал. Всего-то пять деталей, было бы что собирать.

К моему удивлению, быстрый успех не очень-то понравился проверяющему. Он снова внимательно оглядел меня и задал следующий вопрос:

— Читать умеешь?

— Да, сэр, но знаю не все слова. Английский мне не родной.

— Ладно, парень, не тушуйся, продемонстрируй навыки!

И он протянул мне свежую газету. «Нью-Йорк Геральд трибьюн», датированную 1 августа 1895 года. Все-таки прошлое!

Справившись с собой, я выбрал статью попроще и начал читать. Боюсь, что не все слова мне удалось прочесть правильно. Но, тем не менее, после второго абзаца он прервал меня, отобрал газету и задал новый вопрос:

— Какое у вас образование, сэр?

Это «сэр» было довольно неожиданным. И прозвучало колюче. Как у смершевца,[42] разоблачающего немецкого диверсанта. Тем не менее все инстинкты говорили мне, что отвечать надо быстро. И желательно — правду. Ту правду, после которой меня не упрячут в сумасшедший дом.

— Сэр, я закончил химический факультет университета.

— Какого именно?

— Московского университета, сэр! Это в России.

— А как тебя звать? — снова перескочил он на «ты». Да, похоже, русские и в этом времени не внушали американцам особого почтения.

— Юрий Воронцов, сэр!

— Юрайя Воронтсофф! — повторил он, начиная что-то строчить на бумаге. — Ну что же, осмотр ты прошел, парень! Постой пока. Я тут напишу быстренько!

Ну что же, по крайней мере, мне ничего не стали писать мелом на одежде,[43] улыбнулся я.

Закончив писать, он отдал мне бумаги и скомандовал:

— Парень, теперь ты двигаешь вон на ту лестницу.[44] Там идут в разные стороны, так тебе ни направо, ни налево, а только прямо. Понятно? Смотри, не перепутай, а то будут проблемы! Понял меня?

— Конечно, сэр! — улыбнулся я и зашагал в указанном направлении. Головная боль к этому моменту почти прошла, и лишь ее глухое эхо мешало мне начать улыбаться во все тридцать два зуба. Я — прошел. Похоже, сбылась моя мечта, и я стану американцем.

Пройдя, куда было сказано, я попал к очередному «синемундирнику», бывшему частью этого конвейера. Он жестом попросил у меня бумаги и бегло их просмотрел.

— Мистер Юрайя Воронтсофф?

— Да, сэр!

— Пройдите вот туда и ждите, пока вас не вызовут для дополнительного собеседования. И поживее!

Я прошел вперед и стал ждать. За годы предпринимательства я дважды попадал в «обезьянник» и успел убедиться, что «качать права» в этих случаях бесполезно. А зачастую даже и вредно. Лучше просто подождать. Все рано или поздно разъяснится.

Так что я прошел в тот закуток зала, что мне указали. Присел на жесткую деревянную скамью и настроился на ожидание. Ждать вызова пришлось довольно долго, я даже успел слегка задремать!

— Воронтсофф! Воронтсофф! — настойчиво и громко выкликал кто-то. Я встрепенулся, вскочил и побежал на голос.

— Бумаги! — и очередной «синемундирник» требовательно протянул руку. Получив требуемое, он не стал бегло проглядывать их, как было раньше, а тщательно изучил. Я обратил внимание, что он дважды возвращался к уже прочитанным листочкам. В груди снова зашевелились нехорошие предчувствия. Впрочем, поделать я все равно ничего не мог, так что терпеливо ждал вердикта.

— Пошли, — буркнул он, и сам быстро пошел вперед, не глядя, успеваю ли я следовать за ним. После нескольких поворотов и подъемов он завел меня в какой-то тесноватый кабинет. Единственный обитатель кабинета, белый мужчина, на вид лет на десять постарше меня (хотя… учитывая время, они все тут старше меня, наверное, на век), с жестким, но умным лицом.

— Вот, Вилли, — обратился мой сопровождающий к обитателю кабинета, — случай сложный, специально для твоих немецких мозгов. В бумагах все написано, так что ты читай, а я побежал. Но гляди, как решишь что по этому парню, сперва со мной согласуй.

И не дожидаясь ответа, вышел из кабинета. Вилли же, жестом предложив мне присесть, принялся за изучение моих бумаг. Дочитав, он задумался, что-то уточнил в лежавшем на столе журнале, затем снова полез в мои бумаги. Посмотрел, потом встал, прошелся по кабинету. Снова сел. Когда я уже устал гадать, что же ему не нравится, он, наконец, обратился ко мне:

— Вы — мистер Воронцов, верно?

— Да.

— И вы сегодня, 1 августа 1895 года, прибыли на пароходе «Девоншир», но без билета?

— В точности так, сэр! А что, это может помешать мне стать гражданином Соединенных Штатов? Но почему?

— Видите ли, мистер Воронцов, пять лет назад в соответствии с законом контроль за потоком иммигрантов перешел к Федеральному правительству. И были приняты ограничения на въезд. Именно поэтому три года назад на этом острове и был построен наш центр.[45]

— Сэр, но я все еще не понимаю… — ошарашенно начал бормотать я.

— Наше общество стало достаточно богато и цивилизованно, чтобы не бросать на улице тех, кто не может прокормиться сам. Это понятно?

Я только кивнул.

— Тем не менее, это не означает, что нам нужны здесь те, кого придется содержать. Или те, кто будет доставлять проблемы. Проститутки. Нищие. Преступники. Или те, кто не будет иметь другого выбора, как стать преступником или проституткой. Поэтому мы здесь проверяем на здоровье. И вы, Урри… Вы ведь не против, если я буду звать вас по имени?.. Так вот, по этим критериям вы, Урри, проходите. Вы — здоровый молодой человек, полный сил. Кроме того, вы сносно говорите по-английски, пусть и с акцентом. И вы достаточно образованны, чтобы найти работу и содержать себя.

— Тогда в чем проблема, сэр?

— Проблема, Урри, в том, что милые молодые люди с хорошим образованием, вроде вас, обычно прибывают первым или вторым классом. С приличным багажом, запасом платья, набором документов и рекомендательными письмами. А также — с некоей суммой, позволяющей им достаточно долгий срок прожить на привычном им уровне.

С этими словами он демонстративно оглядел меня с головы до ног, после чего продолжил:

— Вы же, Урри, прибыли зайцем, в истрепанной одежде и обуви, и даже без головного убора. Также у вас нет при себе ни каких-либо бумаг, ни средств к существованию. Вы не сможете купить себе билет. Вас никто не встречает. У вас нет даже двух долларов на въездной налог![46]

— Опыт говорит нам, Урри, что люди, подобные вам, прибывают без билета и денег только в случае больших проблем. Если они скрываются от полиции, к примеру. Что вы можете сказать на это?

Я изобразил смущение. Потупил взор, попытался оправить остатки футболки, спрятал под стул потрепанные кроссовки… А сам в это время быстро обдумывал ответ.

— Сэр, вы правы, я не подумал, все это выглядит подозрительно. Однако объяснение на самом деле простое. Я с самого детства восхищаюсь вашей страной, сэр, и почитаю ее за образец, по которому должны быть перестроены и остальные страны. Несколько лет я просил родителей отпустить меня сюда хотя бы с кратким визитом. Но они не желали об этом и слышать. Однако помог случай. Моему дальнему родственнику вздумалось взять меня с собой в вояж. И вот, в порту я случайно увидел «Девоншир». И услышал, что он вскорости отплывает в Нью-Йорк. И я сбежал. Сбежал, как был. В домашней одежде, без документов, денег. На пароход пробрался «зайцем», — тут я глянул на него и с жалобными интонациями закончил:

— Мне просто очень хотелось попасть сюда, сэр!

Помолчав, Вилли сказал:

— Да, Урри, согласен, это объясняет ваш вид, отсутствие денег и документов. Но, согласитесь, только в том случае, если вы говорите правду. Впрочем… Это решать не мне. Я ваш ответ зафиксирую и передам начальству. Оно и будет решать. Вы же пока ответьте мне еще на несколько вопросов. Предупреждаю, отвечать вы должны правдиво и серьезно, без шуток!

Какие уж тут шутки! Если меня сейчас «вернут» в Европу, я вообще сдохну. Тут хоть шансы есть. Хотя пока что Америка и встречала меня довольно сурово. Больше всего это напоминало странную помесь военкомата и следственного изолятора. Ну, как мне его описывали побывавшие там. Вопросы были и правда странными.

— Вы многоженец? Вы анархист? Вы поддерживаете насильственное свержение американского правительства?

Всего вопросов было несколько десятков, я же, предупрежденный Вилли, предельно коротко отклонял подозрения в своей нелояльности.[47]

— Что ж, мистер Воронцов, спасибо! — сказал Вилли, закончив задавать вопросы и снова чиркнув что-то в моих бумагах. Желаю вам удачи и терпения.

— Простите, инспектор, а долго ли мне придется ждать решения?

— Решение по вашему вопросу может быть принято и сегодня. Но этого мало. Люди без денег должны ждать, пока не найдется кто-то, кто обяжется содержать вас первое время. Обычно это бывают родственники или друзья. В вашем же случае, Урри, стоит надеяться лишь на вербовщика. И, Урри, я советовал бы вам цепляться за первого, кто согласится вас взять. Потому что за химиками сюда не приходят… Ладно, хватит болтать, пойдемте-ка!

В коридоре он подозвал очередного «синемундирника», в сопровождении которого я и попал на третий этаж.

— Ищи свободное место, где спать, и располагайся! Вещи держи при себе, если что оставишь — пропадет, и следов не найдешь. Распорядок написан на стене. Если не умеешь читать — спросишь у соседей. Им все равно заняться нечем! — привычно оттарабанил тот, не думая о том, что у меня никаких вещей нет. После чего повернулся и предоставил мне возможность собраться с мыслями.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Надо сказать, что чем дольше я был на острове Эллис, тем чаще вспоминал рассказы людей, побывавших в тюрьме. Помещение представляло собой длинную узкую казарму, с трехъярусными деревянными нарами. Нижние нары все были заняты, второй ярус тоже, так что лезть предстояло под самый потолок. Никакой постели не было, люди спали прямо в одежде, на голых досках, укрываясь пиджаками, пальто, одеялами — у кого, что было с собой. Некоторые бедолаги, подобно мне, ночами мерзли, так как укрыться было совершенно нечем.

Кроме того, меня, как и всех тут, „пробирковали“, заставив изготовить и нашить на футболку бирку с надписями „Воронтсофф“ и „Девоншир“.

Еще больше заставляло вспомнить тюрьму и казарму то, что в одном помещении собраны были только мужчины, женщин держали отдельно.

Впрочем, были и отличия. Так, с некоторыми мужчинами были и дети. Кроме того, за режимом особо никто не следил. Спать можно было в любое время, хоть днем, и многие этим пользовались. Кроме того, на половине крыши были оборудованы места для прогулок, и можно было, поднявшись, подышать свежим воздухом.

Гвоздями, на которых держался распорядок, были приемы пищи. В обед и на ужин собирались все. Завтрака не было. Рацион заставлял вспомнить старый анекдот про армию: „На первое капуста с водой, на второе — капуста без воды, на третье — вода без капусты“. Так и тут. На обед давали похлебку из бобов или бобов с картошкой. На второе — несколько картофелин, сваренных „в мундире“, третьего не было. Излишествами нас не баловали. Воду можно было пить из специального бачка, установленного у входа в казарму, в любое время. А на ужин были либо вареные бобы, либо картошка в мундире. И так день за днем. Правда, должен отметить, что, хоть питание не было разнообразным, оно позволило не протянуть ноги с голоду.

Всех нас, задержанных, мучили тоска и неизвестность. Мне, одинокому, в этом смысле было чуть полегче, а вот семейные не имели шанса увидеться с семьей ни в столовой, ни на прогулке. Пуританские правила тут соблюдались строго, так что кормили и „выгуливали“ нас и женщин в разное время.

Впрочем, „в порядке компенсации“, недостаток душевных страданий мне возместился телесными. В отличие от сотоварищей по изолятору, я совершенно не привык ни к грубой еде, ни к ночевке на деревянных нарах в одежде. Не было у меня также и привычки к столь длительной праздности. Потому я использовал все время, когда были разрешены прогулки, и наматывал круги по крыше, думая о разном.

Во время прогулок взгляд то и дело упирался в кипучую жизнь Манхэттена. От этого хотелось выть. Потому я старался больше спать…»

Нью-Йорк, остров Эллис, 5 августа 1895 года, понедельник, незадолго до обеда

Бенджамин Спаркс тщательно раскуривал кубинскую сигару. Прикуривать ее от спички означало портить вкус. Так что он сначала разжег специально заготовленную для этого щепку, и уж от нее прикурил. Да, раз уж все равно нужно производить впечатление, то почему не делать это так, чтобы и самому иметь удовольствие? Человек, которого он пригласил сюда, на набережную острова Эллис, уже показался в дверях, так что он успеет оценить уровень доходов Спаркса по одной сигаре, которую тот курит.

— Мистер Спаркс?

— Да, это я! А вы — мистер Хаммерсмит? Добрый день!

— И вам доброго дня. Так зачем вы хотели меня видеть?

Прежде чем ответить, Спаркс со вкусом затянулся. Потом подождал, и выпустил струю дыма.

— Наша компания, мистер Хаммерсмит, решила помочь бедолагам, у которых недостаточно средств, чтобы заплатить въездной налог. Мы готовы взять сколько-то из них на содержание на первое время. И дать им работу.

— Это очень благородно с вашей стороны, сэр!

— Да! Кроме того, мы придумали систему, которая позволит со временем развить объем помощи, оказываемой таким бедолагам. Все очень просто. Они должны будут из жалованья возместить сумму, потраченную на них компанией. И она пойдет на помощь новым бедолагам!

— Да, сэр, это очень остроумно! — подтвердил чиновник. — А многим ли вы сможете помочь?

Ему все было ясно. Такие дельцы время от времени появлялись здесь и вербовали работяг за гроши. К тому же, согласно их договору, все вложенное в вербуемых, тем приходилось возмещать, да еще с процентами. Да и за питание с проживанием можно было вычитать. Опять же, практиковались штрафы, уменьшающие доход. Так что отрабатывать начальные вложения в них иммигрантам приходилось долго. Впрочем, это не его забота.

— Всем крепким, физически здоровым и одиноким мужчинам, которые у вас есть! Сколько бы их ни было! — солидно ответил Спаркс. И, подумав, добавил:

— Разумеется, если у вас нет к ним иных претензий.

Чиновник достал блокнот, сверился с записями, посчитал про себя и сказал:

— Что ж, хорошо, что у вас имеются средства! Таких у нас на сегодня немало, ровным счетом девяносто восемь человек!

— Всего? — охнул Спаркс, позабыв о сигаре. — Я рассчитывал сотни на полторы-две, не меньше…

При этих словах "синемундирник" по-волчьи ухмыльнулся ему, но тон его остался участливым:

— Это ничего, сэр! Господь видит намерение в вашем добром сердце и оценит его. Помогите хотя бы этим! Или, если вы твердо намерены реализовать свои изначальные намерения, подождите недельку. Каждый день здесь проходит по семь-восемь сотен человек, под ваши требования подходит не менее дюжины, так что как раз за неделю вы еще полсотни-сотню человек наберете.

— Но почему их так мало? — тоскливо спросил Спаркс в пространство.

— Увы, сэр! — с начавшей пробиваться иронией ответил Хаммерсмит, — вам просто не повезло. За эту неделю из Европы было три «парохода невест».[48]

Бизнесмен почувствовал эту иронию и решил, что настала пора быть откровеннее:

— Я не могу ждать неделю. Через три дня минимум полторы сотни рабочих должны попасть на нашу стройку. У нас контракт! — тут он посмотрел собеседнику прямо в глаза и тихо спросил:

— Возможно, ваша служба может снять претензии к части людей, подходящих под остальные мои требования? Понимаю, что это потребует дополнительной работы, но мы готовы компенсировать…

Теперь уже чиновник взял паузу на обдумывание. Секунда шла за секундой, а он все молчал.

— Ну, и что вы скажете? — не выдержал Спаркс.

— Я скажу, что, раз они вам так нужны, то мы это сделаем. Но они вам обойдутся в дополнительную десятку за каждого, к кому у нас нет претензий. И по двадцатке — за тех, к кому претензии были, но их удастся снять.

Бенджамин еще открывал рот, чтобы выразить свое возмущение, но Хаммерсмит перебил его:

— Да, сэр, и еще одно хочу сказать: за тех парней, чей рост превышает шесть футов,[49] вы платите премию. Пять долларов сверху.

— И учтите сэр, — продолжил добивать бизнесмена чиновник, — для вас это — не траты. Это — кредит! Ведь всю эту дополнительную сумму вы взыщете с них до последнего цента! К тому же все время, пока они их не вернут, они не смогут от вас уволиться. Так что вы запросто сможете дольше платить им пониженное жалованье.

Воцарилось молчание. Спаркс возмущено пыхтел, но не отвечал. Хаммерсмит ждал. Потом уточнил:

— Ну что, сэр, по рукам? И я иду вдохновлять наших парней на внеурочную работу? Или надо сделать так, чтобы проблемы появились и у тех, кто уже есть?

— По рукам! — тяжело прохрипел вербовщик.

— Тогда встречаемся здесь же в четыре. Готовьте деньги, сэр!

Нью-Йорк, остров Эллис, 5 августа 1895 года, понедельник, после обеда

После обеда началось какое-то оживление. То и дело входили «синемундирники», выкрикивали десятка два имен и, забрав вызванных, удалялись. Как я успел заметить, вызывали в основном молодых и крепких мужчин. Но, увы, я уже догадывался, что надеяться мне не на что. Моя персона вызвала недоверие, так что Америка, в лице чиновников, не желала меня впускать. Потому я забрался на освободившееся место на нижних нарах и решил вздремнуть.

— Эй, ты! — удар по почти развалившимся кроссовкам привлек мое внимание. Возле нар стоял очередной «синемундирник» и смотрел на меня начальственным взором.

— А ну-ка, привстань!

Я послушно встал и расправил плечи. Лучше бы я этого не делал! Футболка треснула. «Синемундирник» ухмыльнулся.

— Да уж! — фыркнул он. — Красавец! Но шесть футов в тебе есть. Как тебя зовут? — тут он всмотрелся в бирку, прикрепленную к моей груди. — «Воронтсофф»? Ага, ага… — бормотал он под нос, сверяясь со списком. — Ну что, парень, кончилось твое ожидание. Пошли! Сбылась твоя мечта! Гостеприимная земля Америки ждет тебя!

Не знаю отчего, но в этот момент я услышал эхо своего тоста, поднятого в «России». Как будто мой голос. Искаженный так, как всегда искажается в записи, негромко и слегка издевательски повторил мне на ухо: «Ну! За сбычу мечт!»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Меня отвели в столовую, как и остальных кандидатов. Там очередной „синемундирник“ очень коротко объяснил мне ситуацию. Либо я подписываю контракт со строительной компанией, беру у нее кредит на ту сумму, что нужна на улаживание всех моих вопросов и выплату взяток (этот момент обозначили деликатно, но так, чтобы поняли дебилы), плачу эти самые „взятки и взносы“ и получаю работу и разрешение на въезд. После чего еду строить железную дорогу куда-то в окрестности Балтимора и там отрабатываю, по расписке, займ с процентами… Либо мне пишут отказ и завтра же высылают в Европу.

Получив вполне ожидаемое согласие, „синемундирник“ сначала провел к ближнему концу длинного стола, где я поставил подпись в какой-то ведомости, а затем направил к остальным завербованным.

Там, кстати, мне и пояснили, что, судя по сумме „взяток и взносов“, я был в самой дорогой категории „отказников ростом выше шести футов“. И откуда всегда находятся вот такие знатоки?

Нас небольшими партиями вызывали в другой зал, где чиновники наскоро поздравили нас с получением разрешения на въезд и приводили к присяге. Затем выводили на пирс, где пришлось дожидаться остальных.

Ну что ж, вот и сбылась мечта. Америка приняла меня. Я стал ее гражданином. Только вот отчего на душе тоскливо-то? От малой торжественности? Так я понимаю, что народ прет валом, им просто некогда.

А что до этой почти неприкрытой коррупции, то я точно знаю, что она пройдет. Так что же, получается, меня просто угнетает, что я попал в непривычную мне роль гастарбайтера? Что придется сначала землю покидать? Причем, как мне сказали, отрабатывать потраченную на меня сумму придется почти год, даже если экономить. Ну и что? Что это со мной? Отставить нюни! Я — справлюсь! Я — сильный!

Так я рассуждал сам с собой. И все гнал от себя мысль, что тоска вызвана не трудностями, а просто неласковым приемом моей новой родины».

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, второй час ночи

На этот раз чтение пришлось прервать по абсолютно независящим от Алексея причинам. Выпитый чай стал проситься наружу.

Возвращаясь в гостиную, он неожиданно задумался. Было понятно, что «неласковый прием „новой Родины“» Американец описывал, что называется, «с натуры». Но тогда почему же он продолжал с добром относиться к Штатам и позже, до самого конца своей жизни?

Впрочем, зачем гадать? У него под рукой источник. Если правильно читать, кусочки реальности, упакованные в обложку фантастики, легко можно распознать.

Между Нью-Йорком и Балтимором, 5 августа 1895 года, понедельник, вечер

Мне было очень интересно, как же мистер Спаркс будет защищать свои инвестиции. Ведь, судя по тому, что у нас было около сотни «беспроблемных» (тысяча долларов по тарифу), примерно столько же - проблемных (еще две) завербованных, и, к тому же, около трех четвертей здесь были ростом за шесть футов (еще около семисот пятидесяти долларов премии), вложился он основательно. Если же вспомнить, что на его средства покупались билеты для нас и выплачивался въездной налог, то сумма его затрат вообще подходила к восьми тысячам. Такая сумма была значимой даже в нашем времени, здесь же она была небольшим капиталом! А потерять ее он мог легко. Как минимум половина из нас не испытывала к нему какой бы то ни было благодарности за решение проблем и не горела желанием отрабатывать вложенные в них средства. И способ имелся, всего-то и надо по дороге на вокзал выбрать время и «сделать ноги».

Однако все оказалось предельно просто. На пароме, на который нас отвели, нас ожидало несколько полисменов и человек двадцать громил.

— Парни, — обратился к нам их старший из полицейских, — мы знаем, что вы все не местные. И потому можете потеряться. Так вот, компания заботится о вас. И попросила нас проследить, чтобы вы не потерялись. А чтобы вас никто не мог обокрасть, она также пригласила этих ребят. Если что, они просто всех бандитов перестреляют. «Пушки» у них имеются, не сомневайтесь! Так что вам ничего не грозит, только смотрите, не отставайте!

С этими словами он громко заржал. Затем выступил вперед один из громил.

— Прочистите уши и повторите тем, кто не слышит. Как уже было вам сказано, мы проводим вас до самого места. Платят нам только в том случае, если вы доедете до места все, и без происшествий, поэтому я очень советую вам не пытаться потеряться или расстроить нас! — с этими словами он отодвинул полу своей куртки и коснулся рукояти револьвера, лежавшего в показавшейся кобуре. — очень не советую, понятно?

— И еще одно! — продолжил он после небольшой паузы. — До места нам добираться еще почти шесть часов. Возможности облегчиться у вас не будет. Если же кто-то нагадит в вагоне, пожалеете все! Так что решите эту проблему сейчас!

На пристани полицейские и часть громил высадились первыми и образовали «живой коридор». К концу этого коридора подъехал крытый фургон, задние двери открыли, и только тогда нас начали жидкой струйкой спускать с парома, прогонять через «живой коридор» и грузить в фургон. Когда первый фургон набили «под завязку», его закрыли снаружи на здоровенный навесной замок, и он отъехал. Затем был подан еще один фургон, и цикл повторился. В третий фургон попал я. Судя по черноте стен и пола, обычно его использовали для перевозки угля.

На вокзале процедура повторилась в обратном порядке, только грузили нас в вагоны. Полицейские остались на перроне, а вот громилы сопровождали нас. Они разместились в тамбурах вагонов, причем револьверы и дубинки держали уже наготове.

— Внимание, придурки! — снова обратился к нам один из громил. — Вам сказали, чтобы вы все свои нужды уладили еще на пароме. Но зная вас, не сомневаюсь, что сделали это не все. Так вот, у каждого тамбура будет стоять по ведру. Делайте свои дела туда. Но не вздумайте на пол, ясно?! — и он врезал дубинкой по сиденью ближайшей скамьи. Ухмыльнулся, глядя, как шарахнулись сидевшие на ней, и вышел.

Надо ли говорить, что на станциях нас не выпускали?

Из мемуаров Воронцова-Американца

«… Позже, гораздо позже, когда я обдумывал действия компании „Спаркс & К°“, я не мог не признать логичности и рациональности их действий. Более того, не скажу, что нас так уж и угнетали по сравнению с обычными в то время отношениями работодателя и рабочих. Просто мистер Спаркс действовал чуть более открыто, чем иные воротилы капитала этого времени, но и только…»

Неподалеку от Балтимора, барак строительных рабочих, 5 августа 1895 года, среда

Балтимор мы проехали. Остановка вышла посреди ночи, когда все уже придремали. Полустанок, где нас высаживали, был полутемным. Электрические фонари стояли, но не светили, похоже, монтаж еще не был завершен. Нас высадили, пересчитали, убедились, что все в наличии, и после этого партиями десятка по два стали уводить куда-то.

Оказалось, что это «куда-то» было отдельным бараком. С привычными уже голыми нарами, только двухъярусными.

Утром нас разбудили очень рано и вытащили на завтрак. Опостылевшие уже вареные бобы в этот раз выдавали с небольшими вкраплениями мяса. Кроме того, можно было подходить за добавкой, так что наелись и самые голодные из нас. Также каждому выдали по маисовой лепешке, вареному яйцу, паре кусков сахара и жестяной кружке. В отдельном баке был горячий чай. Нет, положительно, «жизнь налаживается»![50]

Затем меня и других пообносившихся повели на склад, где выдали одежду и обувь, позволив выбирать из кучи по себе. Все было секонд-хенд, конечно. Но все равно, переодеться было сущим удовольствием. Если бы не одно «но». В спине робы и рубашки, подобранных мной, имелась аккуратно зашитая прореха, а возле нее — явно не до конца застиранное, хоть и бледноватое пятно. Кровь?

— Не нравится, бери другое! — благодушно разрешил кладовщик. — Тут подходящего много! Хиляков сюда стараются не брать, так что размеры у вас у всех близкие…

— Но… Это же кровь, да? Ведь кровь же?

— Ну, говорю же, не хочешь брать от зарезанного, бери другие. Тут разные есть, кого током убило, кто от горячки окочурился, есть и которые от дизентерии, и отравившиеся…

— Так это что, все вещи с покойников, что ли? — не мог поверить я в очевидное.

Он посерьезнел.

— Ты, парень, на стройку попал. И радуйся, что не на очень большую. На тех народ вообще пачками мрет и в штабеля сам укладывается! Вот французы, люди говорят, на строительстве Панамского канала, тысяч двадцать человек положили. А ведь и трети не построили.[51]

Так что, дружище, радуйся. На не очень больших стройках, типа этой, выжить-то шансов много. Эпидемий почти не бывает, поножовщины реже, опять же… С прошлого воскресенья, к примеру, всего шестеро и преставилось. И я бы на твоем месте вещи с порезанного взял. Примета счастливая, да и заразы точно не осталось! Бери, бери, да и беги, а то в баню опоздаешь! Десятники тебе за это знаешь как… Беги, говорю!

Да, на улице меня уже поджидал дюжий десятник.

— Туда, бегом! — заорал он и придал тычком руки ускорение в нужном направлении.

Следующим этапом была баня. Нам всем выдали по куску мыла, велели простирнуть свою одежду и закинуть ее на сушку и прожарку. Чтобы, как домоемся, одежда была уже готова.

С мытьем, на удивление, не торопили. Так что я, впервые за четверо суток смог не только привести себя в порядок, но и собраться с мыслями. Ясно стало, что мне очень не хватает информации. Что ж, это поправимо!

— Надо же, совсем как в армии! — громко удивился я.

Мужик, мывшийся неподалеку, обернулся, и ответил:

— Ты, парень, компанию «Спаркс & К°» еще не знаешь. Да, жлобы они там редкие, за копейку удавятся. Штрафами душат. Ну и вербуют тех, кого подешевле. Десятников — из ирландцев, рабочих — из иммигрантов, кому деваться некуда, ну а руководство у них все из офицеров. Первых Спаркс еще из южан подбирал, тоже, значит, чтобы подешевле. И сейчас еще такие остались. Ну а новых уже и янки берет, куда ж деваться… Но вот во всем остальном у компании порядок! Как они говорят: «На каждую нужду сотрудников у нас предусмотрена клетка в расписании!» И таки да, она у них предусмотрена! Бани ввели, со вшами борются, кормят хоть и дешево, но нормально, без гнилья…

Тут я заметил, что к нашему разговору прислушиваются и другие завербованные.

— И что же, не бегут отсюда, что ли?

Он усмехнулся.

— А куда бежать-то? Вас, кто первый контракт мотает, в самый центр стройки засунули. Здесь на десятки миль вокруг полиция от стройки кормится. За каждого, кого вернут, премию им дают. Так что идиотов, конечно, хватает, бегут… Но возвращали пока почти всех.

Он оглядел нас и продолжил:

— Да и незачем бежать, парни. Здесь у вас работа. И кормежка от души. И врач смотрит каждую неделю. Баня опять же. В других местах не сильно и лучше. Только до них, до мест тех, еще добраться надо. А без работы вас живо определят как бродяг и упекут на тридцать суток в тюрягу.

— А делать-то что надо? — спросил кто-то из толпы.

— А вот это, парни, самая красота и есть. Компания наша взяла субподряд. Э-лек-три-чес-тво, — выговорил он по слогам, — проводим к железной дороге! И дорога эта, Балтимор — Огайо, самая старая в стране! Так что здесь только начало, верно вам говорю, парни, дальше на таких, кто умеет, спрос пойдет. Деньги зашибать будете, по каждому штату расползетесь, да не рабочими, а мастерами, вот как!

«Его разговорчивость вряд ли была случайной! — сообразил я. — Видимо, он только и ждал повода все это рассказать. Так что я со своим вопросом ему вовремя подвернулся».

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…На строительстве у компании и правда все было продумано. Был свой „штаб“, в котором планировали движение денег, материалов и выполнение работ, были и „полевые офицеры“, руководившие отдельными отрядами. И каждая нужда действительно удовлетворялась регулярно. Питание было куда более разнообразным, дважды в неделю давали овощи, по воскресеньям — масло и яйца. При желании можно было докупить что-то в местной лавке, хотя цены там и были выше, чем в обычных лавках и магазинах.

Каждую неделю была баня и прожарка одежды, раз в месяц прожаривали и матрацы, регулярно были досмотры врачей. Кроме того, по субботам, после бани, прибывал и передвижной бордель.

Работников старались собрать в бригады с единым языком, чтобы снизить национальные трения. Только вот совсем избежать их не удавалось. И в бараках порой вспыхивали потасовки, а то и поножовщина…»

Неподалеку от Балтимора, 11 августа 1895 года, воскресенье

— А теперь, друзья, давайте возьмемся за руки в знак единения и вознесем хвалу Господу нашему за все дары его! — профессионально громким голосом обратился к нам проповедник.

Я немного помедлил, потом, подчиняясь команде, взялся за руки с соседями справа и слева. Молиться мне совсем не хотелось. Тем более — так. Непривычно как-то.

Кроме того, после сытного завтрака очень тянуло спать. Пятница и суббота дались мне непросто. Все же я был типичным «человеком умственного труда». И хотя от этого труда случалось уставать смертельно, но с десяти-, а то и двенадцатичасовым копанием траншей, забиванием свай и переноской тяжестей это никак не сравнить. У меня ныли все мышцы, сон наступал, едва удавалось шмякнуться в койку. Думаю, если бы мне не выдали матрас, подушку и пару одеял, то и на голых нарах я засыпал бы так же моментально.

И даже то, что в субботу мы работали всего половину дня, выручало не сильно. Потом мы все равно не отдыхали, занимались наведением порядка. Выбивали матрасы, меняли постельное белье (к счастью, хотя бы его стирали прачки), мели пол в бараке, выносили мусор. Кто-то что-то подкрашивал… Потом, в точности как в день приезда, была большая стирка с отправкой одежды в сушку, совмещенную с прожаркой, а нас отправляли в баню.

Мне вспомнились рассказы отца про ПХД[52] в армии.

Впрочем, было и отличие. Приехало несколько цирюльников с помощниками. Так что после бани, кто хотел, мог постричься и привести в порядок бороду. Кроме того, можно было и побриться. Но этим занимались только отдельные щеголи. Причиной тому была не мода, а обычная экономия и здравый расчет. Бриться самостоятельно опасной бритвой довольно трудно. Да и не было у нас на это ни времени, ни возможности разжиться зеркалом или горячей водой. А у цирюльника бритье стоило семьдесят центов. Ровно столько же, сколько и стрижка. И вдвое дороже стрижки бороды. Но стричься можно раз в три-четыре недели, а вот бриться надо не реже двух-трех раз в неделю. Так что брились только те, кто собирался вечером на танцы. Ну или отращивали усы, бородку и баки. Так выходило дешевле.

Впрочем, меня это не касалось. Мне заплатить за билет на танцульки было просто нечем. Так что я после ужина завалился спать и просто проспал весь вечер субботы. В воскресенье нас подняли на час позже, но торопили так же, как и в рабочие дни.

Завтрак был даже обильнее обычного, каждому добавили по ломтю жареного бекона, паре вареных яиц и куску масла. Кроме того, на каждый десяток, а пищу мы принимали, так же, как и работали, по десяткам, выдали небольшую тарелочку с сиропом и оладьи.

На фоне хоть и сытного, но довольно скромного питания в обычные дни это выглядело настоящим пиром. Я уже нацелился было пойти в барак и еще немного подремать, но на выходе нас всех начали заворачивать направо.

— Куда это нас ведут? — лениво поинтересовался я у Яна Новака, своего соседа по нарам.

— На богослужение.

— Но я не католик!

— Как и они! — широко улыбнулся Ян. Можно было подумать, что предмет беседы доставляет ему огромное удовольствие. — До католического храма ехать тут довольно долго. А эти — какая-то местная секта. Поют, орут, даже танцуют на службах.

— Подожди, Ян! — я даже остановился в удивлении. — Но у нас большинство работяг — из католических стран!

— Ну, да! — согласился тот, ухмыляясь еще шире. — А ты думаешь, местных это хоть сколько-нибудь волнует? У них своя вера, свои службы. И зовут они именно сюда.

— Хорошо. Про них — понятно. А ты, к примеру, почему к ним ходишь?

— Ну-у… — ухмыляться Новаку явно расхотелось. — Во-первых, наш бригадир — из их конфессии. И он очень настойчиво зовет.

— Но это не повод…

— Во-вторых, Юр-ра, — раскатисто выговорил он мое имя, — если кто-то не идет, он расстраивается. И потом тому, кто его расстроил, достается самая мерзкая и трудная работа. А за неисполнение норм он начинает штрафовать с куда большей охотой.

— Подожди, но в Соединенных Штатах — свобода совести. Это — Конституция. Здесь — это история! И никто и никому не может навязывать свою веру! Они бежали сюда от такого! Это — их закон!

— А никто и не навязывает, Юр-ра! — мое имя упорно не давалось чеху. — Бригадир Езекия тоже не навязывает. Если у тебя иная вера, ты можешь не ходить на его службы. Но на какие-то ты ходить обязан. Иначе расстроишь его. А ближайший католический храм, повторюсь, ты найдешь только в Балтиморе. Доллар и двадцать центов туда и обратно. Да и вставать надо пораньше, так что останешься без завтрака. И без обеда. Ну и без этих денег, само собой. Зато, если ты к нему на службу сходишь, то в конце у них угощение — чай с кексами. Да и девчонки туда приходят. Заигрывать с ними нельзя, но — хоть поглядим! — сказал он и подмигнул.

Вот так я и попал на эту службу. Не скажу, что меня сильно напрягало. Как у многих людей, родившихся в СССР, у меня были смутные убеждения в области религии. Родители были атеисты. И в церковь не ходили никогда. А вот меня бабушка в детстве крестила. Но этим мое православие практически и ограничилось. Времени не было. Да и не очень-то тянуло, если честно.

Молитва давно закончилась, и теперь на сцене «зажигал» проповедник. Но для меня вся его театральность пропадала втуне, тянуло в сон. Да и английский «Библии короля Якова»[53] тоже отличался от современного, так что некоторых выражений я просто не понимал, отчего шансы на то, что меня заденет пафос проповеди, снижались до неразличимых без микроскопа.

Но заснуть было никак нельзя, так что я пытался развлечься разглядыванием девушек. Увы, но они сидели достаточно далеко и спиной. Кроме того, для человека XXI века все эти капоры выглядят больно уж чуждо. Ощущение, что рассматриваешь кукол.

— А теперь, братья и сестры, вознесем хвалу Господу нашему в гимне! Я попрошу прелестную мисс Мэри помочь мне!

Девушка, сидевшая с краю первого ряда, при этих словах встала и пошла на сцену. Моя голова повернулась в ее сторону. Как притянутая мощнейшим магнитом. Все же для меня в женщине главное — грация. Куда важнее, чем большая грудь, голубые глаза или размер… хм… бедер. А уж когда ее нежный голос завел: «Оте-е-ец свя-а-а-а-то-ой, да-ай на-а-ам ми-и-ир…», я понял, что погиб. Погиб окончательно и бесповоротно. И еще я вспомнил, как отец рассказывал о знакомстве с мамой. Мол, сначала он ее и не заметил. А потом она как-то повернулась, и его как молнией стукнуло. Он сразу увидел в ней свою будущую жену, мать своих будущих детей. Наверное, я все же слишком много взял от него. Но в Мэри я точно так же ясно увидел свою жену. Не объект для заигрываний и флирта, не героиню романа, а ту женщину, с которой я проведу вместе жизнь, которая родит мне детей. И не имело значения, что у жалкого гастарбайтера-землекопа шансов добиться взаимности у дочери кого-то из местной общины не было никакого.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, второй час ночи

В этом месте Алексей одобрительно кивнул, вспомнив, как аналогичное чувство появилось и у него при виде Леночки. Похоже, это у Воронцовых семейное.

Впрочем, он тут же вспомнил, что ответил ему на восторженный лепет дед. Мол, наше подсознание формирует образ идеального партнера для воспроизведения потомства, и там, в образе этом есть все — рост, размер бедер и талии, цвет глаз и волос. И потому не стоит верить только этому чувству, надо и на характер смотреть, и на интеллект, и на совместимость… И что жизнь — она долгая, и на одной подходящей внешности крепкую семью не построишь!

Вспомнив о своих проблемах, Алексей вздохнул. Впрочем, у предка-то проблемы, если он этот момент не приукрасил, куда покруче были…

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Позже я не раз рассказывал историю про Мэри. Акцентируя внимание своих учеников и соратников на двух выводах: во-первых, что мотивация — великая сила! „Если кто-то чего-то очень сильно хочет, — учил я их, — отнеситесь к этому со всей серьезностью, невзирая на его нынешнее состояние. Завтра он может найти возможность“. И во-вторых, многое зависит от того, какими глазами ты смотришь вокруг. То, что для кого-то — бесконечные трудности и препятствия, для другого является возможностями. Во всяком случае, я увидел возможность буквально на следующее утро!»

Неподалеку от Балтимора, 12 августа 1895 года, понедельник, около восьми часов утра

— Мистер Спаркс, мистер Спаркс! Вам бы на перрон подойти! — заорал еще футов с двадцати посыльный Тони и, дождавшись, пока Спаркс повернется, продолжил:

— Там подрядчик на нас сильно ругается, мол, криво лампы смонтировали… Десятник Додсон за вами послал, он там от нас один, а вы его знаете, словами отвечать он плохо умеет, боится, что до драки дойдет!

Спаркс только вздохнул. Нет, вообще, как истовый протестант, он любил понедельники. Потому что именно в понедельник ты чаще всего получаешь новую работу, новые задания, а значит, и новые деньги! Если хорошо сделаешь работу, конечно. Но за этим Спаркс следил тщательно! И сам не волынил, и другим не давал. Его девизом, которому он учил и детей, было: «Хорошие деньги за хорошую работу!»

Жена, правда, ворчала, мол, не морально, не тому детей учишь, про Бога надо… Не понимает, глупая женщина, что именно деньги — знак благословения Господа. Знак того, что он доволен тобой!

Так что обычно по понедельникам Спаркс вставал пораньше, молился дольше обычного, пел какой-нибудь гимн и подъезжал к месту работ на четверть часа раньше обычного. Чтобы подстегнуть работников своим примером и хозяйским надзором. Он выезжал, проводил осмотр места работ, затем планерки… Да, Спаркс обычно любил понедельники. Но, увы, — не сегодня.

Утро началось с того, что выяснилось, что в выходные поломался насос, и котлован, который копали рабочие Спаркса, превратился в маленький пруд. Затем выяснилось, что Ганс Манхарт, инженер, представляющий Заказчика, недоволен тем, как установлена резервная паровая машина, и винит в этом монтажников Спаркса… А теперь еще и фонари! Нет, Господь определенно почему-то хочет наказать его. Понять бы еще — за что? Ну, чтобы больше не подставляться.

За этими размышлениями Спаркс успел обойти здание вокзала и сразу услышал разъяренные вопли Вильяма Мэйсона, которого почти в глаза звали «дядя Билл». Ну а как его еще звать, если у человека всего три достоинства: первое, что любит и умеет орать, второе, что он приходится дядей владельцу фирмы, отхватившей подряд на этот участок строительства, и третье, — что он без ума от охоты и, кажется, заработал в этой области изрядный авторитет? Да, Тони был прав, Додсон вот-вот взорвется, надо срочно вмешиваться…

— Мистер Мэйсон! — прокричал Спаркс футов с тридцати, — у вас какие-то проблемы?

«Дядя Билл» осекся… Все же орать на десятника одно, а на владельца и руководителя компании, пусть и помельче той, в которой ты работаешь, другое. Он начал медленно и всем телом, что характерно для дородных людей, поворачиваться к подходящему Спарксу, одновременно перестраиваясь на иной стиль общения. Спаркс тем временем, пользуясь тем, что «дядя Билл» его пока не видит, сделал Додсону знак исчезнуть.

— Да, мистер Спаркс, проблемы! — начал он существенно тише и почти вежливо, — но не у нас, а у вас. Ваши безрукие работники своими кривыми руками установили фонари так, что часть из них вот-вот перегорит, а вторая — еле светится. И такое качество не устроит ни нас, ни железную дорогу, ни муниципалитет. Нет, сэр, не устроит, и не надейтесь! Так что придется вам переделывать!

— Вильям, зачем вы со мной так официально? И потом — я ничего такого не вижу. Лампы не горят. А прежде чем отдать команду переделывать, мне хотелось бы убедиться в низком качестве работы, сами понимаете.

Возражение было логичным, так что «дядя Билл» знаком подозвал к себе Тони, присевшего неподалеку, утер покрасневшее от спора лицо и зычно распорядился:

— Тони, видишь будку в конце платформы? Сгоняй-ка туда, да скажи этим бездельникам, что я распорядился снова включить свет. А как включат — стой рядом и смотри на меня в оба глаза. Махну рукой — пусть тут же выключают, от беды подальше. А то еще сгорит что…

Такая предусмотрительность была не слишком свойственна «дяде Биллу» и наглядно показывала, что работу, похоже, придется переделывать. Да еще и за свой счет, что вдвойне расстраивало Бенджамина Спаркса. Но он продолжал надеяться.

Минут через пять, увидев, насколько неравномерно горят фонари на перроне, он уже был готов признать свою очередную за сегодняшний день неудачу, как вдруг сбоку раздался на удивление спокойный голос десятника Додсона:

— Да, сэр, лампы горят «криво». Но тут один парень, хорошо понимающий в электричестве, говорит, что вина в том не наша.

— Хорошая новость, Додсон! — медленно произнес Спаркс, боднул Додсона взглядом и продолжил: — И для тебя же лучше, если она окажется правдой. Так что удиви меня! И расскажи, откуда ты взял «парня, хорошо понимающего в электричестве»? Они сейчас — товар редкий, на дороге не валяются… И по стройкам без дела не шастают!

— Обычно не валяются, сэр. Но этого нашел не я, а вы, сэр! Он новенький, из той партии, что вы привезли с острова Эллис. У себя дома он выучился на ученого, и в электричестве понимает хорошо. Но, нам так повезло, что добрался он без гроша, вот и мурыжили его, пока вы не выкупили.

— Да? Ну, зови своего «специалиста» из барака, посмотрю на него! — недоверчиво пробормотал Спаркс, борясь с надеждой, вспыхнувшей в душе.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Утро понедельника было хмурым. И работа не ладилась. Меня и еще с полдюжины работяг пригнали на перрон, где десятник Додсон должен был дать нам работу. Но Додсона все не было. Так что мы отошли подальше от выхода с вокзала на перрон, устроившись возле аптеки, притулившейся сбоку. Кое-кто даже сбегал в аптеку, прикупить кофе,[54] я же оглядывался по сторонам. За путями виднелась трансформаторная будка, а за ней начинался лес. Город был только по эту сторону путей.

Тут из вокзала показался десятник Додсон, сопровождающий какого-то здоровенного толстого и краснолицего старика. Судя по тому, что толстяк орал на Додсона, распаляясь все больше, а Додсон угрюмо слушал и лишь изредка коротко отвечал, красномордый, определенно, был начальством. И немаленьким. И тут меня толкнуло. Если я вчера решил, что буду менять жизнь и свое место в ней, то неплохо было бы подслушать, чем тут начальство недовольно. Вдруг да пригожусь?

В общем, подошел я и понял, что не устраивает старика то, как горят лампы. Слишком неравномерно. Хм… Неудивительно. Лампы, похоже, невысокого напряжения, а провод „перетяжелили“, взяли слишком длинный и тонкий. Вот напряжение к концу и падало…»

Неподалеку от Балтимора, 12 августа 1895 года, понедельник, около девяти утра

Выслушав меня, Спаркс настоял, чтобы вызвали Ганса Манхарта. Этот худощавый немец, похоже, знал себе цену и не очень спешил, так что появился он минут через тридцать, не быстрее. Ганс сначала внимательно выслушал этого краснолицего, которого, как выяснилось, звали Уильямом Мэйсоном, затем Спаркса и, наконец, обратился ко мне:

— Ну, молодой человек! Вы говорите, что проблема не в качестве монтажа, а в дефекте проекта, так? Вы способны обосновать ваше утверждение?

— Пожалуйста, мистер Манхарт! Если память не изменяет, напряжение тут, в САСШ, принято сто десять вольт, так? — дождавшись подтверждающего кивка Манхарта, я продолжил: — Судя по яркости ламп, при таком напряжении они имеют внутреннее сопротивление около трехсот ом каждая… Длина перрона около двухсот ярдов,[55] и каждые десять ярдов стоят фонари, то есть двадцать один фонарь… На каждом фонаре установлено по полдюжины ламп Эдисона, всего, значит, сто двадцать шесть ламп… И подключены они параллельно…

— Из чего вы это заключили, молодой человек? — перебил меня Манхарт.

— Так делают всегда, сэр, потому что так надежнее, иначе перегорание одной лампы погрузит весь перрон в темноту. И тут сделано так же, поскольку я сам, своими глазами видел, что при выкручивании нескольких ламп остальные продолжали гореть.

Интересно было видеть, как менялись лица Спаркса и Мэйсона во время этого короткого диалога. К Спарксу явственно возвращалась надежда. А Мэйсон становился только угрюмее. Впрочем, сейчас мне важнее Манхарт. Продолжим убалтывать его.

— По законам электротехники сопротивление параллельно подключенных резисторов одного номинала равно сопротивлению единичного резистора, поделенному на их количество. То есть сопротивление всех ламп равно примерно двум с половиной омам.

— И что с того? — тон Манхарта был доброжелательным. — Продолжайте вашу мысль!

При этом взгляд его начал обшаривать меня. Ну да, я бы и сам немного обалдел, услышав материал университетского курса[56] от небритого бича в потрепанном тельнике. Причем мне-то доводилось хотя бы слышать про бичей с университетским образованием. После краха Союза не все «вписались в рынок». Но и я удивился бы. А тут, сейчас, где получить высшее образование куда как непросто… Да, его удивление понятно.

— Я к тому, сэр, что закон о параллельных цепях в данном случае можно применить, только если сопротивлением проводника можно пренебречь. Однако, — тут я протянул ему обрезок кабеля, — вы можете видеть, что кабель медный, а толщина жилы — около одной шестой дюйма.[57] Учитывая, что длина его — дважды по двести ярдов, сопротивление должно быть около… — тут я прикрыл на пару мгновений глаза, пересчитывая повторно, — около восьмидесяти восьми сотых ома. Легко видеть, сэр, что сопротивление проводника составляет чуть около трети суммарного сопротивления ламп, так что пренебречь им никак нельзя!

— И как бы вы рассчитали такое сопротивление, уважаемый?

— Рассчитывать сопротивление такой цепи, вообще-то, нужно как для распределенно-параллельных цепей, но там очень сложная математика, сэр. А главное, это совершенно не нужно. И так можно сказать, что падение напряжения в цепи превышает рекомендуемые десять процентов.[58]

Тут Ганс Манхарт встал, жестом прервал меня и сказал:

— Ну что ж, джентльмены, подведем итоги. Первое, мистер Мэйсон, ваш любимый внук облажался с расчетами. Как нам только что, и удивительно просто, буквально на пальцах, показал молодой человек, с выбором толщины провода он напутал. И его «экономия» обернется для нас лишними расходами.

Я потупился. М-да, интересно я начал «строить отношения с власть имущими». Публично окунул в дерьмо внука второго человека стройки. Да и сам Мэйсон, похоже, «брызгами заляпан». Судя по слегка ехидной интонации немца, проталкивал он любимого внучка интенсивно. Ганс же продолжал:

— Второе. Это для вас, мистер Спаркс. Работу придется переделывать. Не сейчас, новый кабель быстро закупить нельзя, но переделывать придется. Это плохо, так как мы и так с трудом укладывались в график. Третье, хорошее для вас, Спаркс, и плохое для нас, заключается в том, что переделывать вы будете за счет подрядчика. Ошибка наша, так что претензий избежать не удастся. Ну и четвертое, главное, пожалуй. Митинг на перроне вокзала в свете электрических фонарей мы нашему мэру «обломали». За два дня раздобыть четыреста ярдов более толстого кабеля и переделать все мы не успеем. Так что, и это пятое, вы, мистер Мэйсон, сами объясните своему племяннику, как по вине вашего внука наша компания расстроит мэра…

— Простите! — прервал его я. На меня удивленно посмотрели все. Да, забыл я о том, что младшим здесь не подобает прерывать старших, даже при равенстве в положении. А уж когда это делает бич со стройки, практически «кули»,[59] да еще и «чечако»,[60] это вообще из ряда вон… Но Манхарта оказалось не так просто сбить:

— Да, молодой человек?

— Простите, но, возможно, другой кабель и не понадобится!

Взгляды всех троих сделались непонимающими.

— Почему? Вы же только что убедительно доказали, что сопротивлением такого кабеля пренебречь нельзя? И, наверное, можете подтвердить это и письменными расчетами, так?

— Так, сэр! Расчеты я могу проделать письменно, но результаты вряд ли будут отличаться больше, чем на несколько процентов. И тем не менее… Этот расчет верен, если подключение трансформатора проводить с конца перрона. Если же передвинуть точку подключения в центр, то сопротивление уменьшится вчетверо и будет всего двадцать две сотых ома. Поэтому падение напряжения будет куда меньшим. И к тому же наиболее заметно оно будет на дальних концах перрона, а мэр, готов спорить, выступать станет по центру. Так что тускло светить станут только дальние от него фонари. И последнее, если крайние фонари будут слишком тусклыми, мы просто выкрутим там лампочки.

Я ждал оваций. Но… Видно, это были не те люди.

— Ганс! — обратился Мэйсон к немцу. — В том, что говорит этот… м-м-м… молодой человек, есть здравое зерно?

Манхарт, прежде чем ответить, поразмыслил некоторое время и потом кивнул.

— Да, это звучит разумно. Ваш внук — тут он снова подпустил в голос яду, — ошибся не только с расчетами, но и с выбором точки подключения. Кажется, нам повезло, и одна ошибка поможет нейтрализовать другую.

— Но, если это так, то, Ганс, возможно, не стоит сообщать об этом кому-то еще, верно?

Инженер помолчал. Потом встал, прошелся… После чего медленно и жёстко произнес:

— Да, мне будет достаточно, чтобы ваш внук больше не появлялся на стройке. Ни лично, ни для выполнения каких-то работ.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Мое решение понравилось Гансу. И уже вечером, посмотрев эскизы и огрубленные сметы, а главное — результаты „натурного эксперимента“, он предложил мне место своего помощника. Двадцатка в неделю! С того самого дня. И обещание, что если я и дальше не разочарую Ганса, то будет тридцать. Месяца через два.

Спаркс тоже расщедрился. Он не только отпустил меня к Манхарту и простил долги, но и выдал пятьдесят долларов дополнительно. Как он сказал, бухтя что-то там про „Господь, благословляя, дает нам деньги“, на первичное обустройство и обзаведение костюмом. Так что уже вечером я переехал из барака строительных рабочих, стоявшего далеко за городом, в другой, поменьше, построенный для „блатных“ — одиноких десятников, писарей, кладовщиков и мастеров редких специальностей. Причем меня, подчеркивая выросший статус, поселили не в комнате на шестерых или на четверых, а вдвоем. У нас даже кровати были в один ярус, а не в два. И стояли письменный стол, шкаф для одежды и по тумбочке на каждого. Дверь — запиралась!

Понимаю, это звучит не очень круто, но по сравнению с бараком на две сотни рыл и нарами в два яруса — я очень резко „поднялся“ буквально за один день! И, получается, что подвигло меня на этот перелом судьбы чувство, вспыхнувшее к Мэри. „Не может же это быть просто так“, — решил я…»

Неподалеку от Балтимора, 13 августа 1895 года, вторник, 8 утра

Я пришел к вокзалу минут за пять до восьми. И ходил кругами, не в силах унять возбуждение. Надо же, у меня получилось. Получилось! С самого дна я приподнялся до уровня офисного планктона. Теперь бы не оплошать. А, вот и Манхарт показался!

— Доброе утро, сэр! — поспешил поздороваться я.

— Доброе, Юра, доброе… — добродушно и как бы рассеянно пробурчал тот в ответ, — и перестань говорить мне «сэр». Ты — мой помощник. Смею заметить — единственный. Так что нам работать вместе, я думаю, долго. И излишняя почтительность только отнимет время.

Дождавшись, пока я кивну в ответ, он продолжил:

— Ну что, пошли отрабатывать жалованье? Чтобы завтрашнее мероприятие прошло совсем без проблем, нам бы надо еще и паровик запустить. А то вдруг где авария?

И мы пошли.

Паровик представлял собой довольно обычный, по моим представлениям, компаунд с трехкратным расширением пара. Я такие на «Авроре» видел, когда был там с экскурсией. Ну те, конечно, были побольше. А этому достаточно было снабжать электроэнергией освещение, вентиляцию и насосы станционной водокачки.

И мы стали разбираться. По порядку. Уголек в топке горел, пар вырабатывался, и приборы показывали нормальное давление в котле и температуру. Машина тоже работала. А вот генератор нужной мощности не выдавал.

— А где измеряется расход пара, сэр… Ой… То есть мистер Манхарт?

— Нигде, — коротко ответил тот. — Видишь ли, Юра, обычно это совсем не нужно. Но я понимаю ход твоей мысли. Если в порядке давление и температура пара, то либо пара поступает недостаточно, либо проблема в машине. Но измерение объема пара здесь не ведется. Что будем делать? — посмотрел он на меня испытующе.

Ах да, он вел себя так мило, что я и забыл, что нахожусь на испытательном сроке. А впечатление нужно поддержать.

— Тогда, возможно, тут есть счетчик расхода конденсата? Или расхода подпитки котла? Ведь массовые потоки примерно равны…[61]

— Верно, — одобрительно глянул он на меня. — Есть счетчик расхода подпитки. Вот там установлен! — и он показал пальцем, где.

Да, место выбрали не очень удобное. В узком промежутке между паровиком и стеной. Но ничего, слазил, посмотрел. Расход оказался нормальным.

— Вот на этой точке я вчера и остановился! — весело доложил Манхарт. — Позвали с лампами разбираться. — Что предлагаешь делать дальше?

— А дальше все просто! Если мощность в паровик подходит в нужном количестве, а снимается ее меньше нормы, значит, где-то она выделяется в виде тепла. Берем термометр, и смотрим, что нагрето выше нормы.

И мы стали искать. И нашли, разумеется. Конденсат выходил не с положенной сотней градусов по Фаренгейту, температура была чуть выше двухсот.[62] Он почти кипел. Естественно, мощность была понижена.

— Мистер Манхарт, — обратился я к нему, не дожидаясь понуканий, — если конденсат не удается достаточно охладить, то проблема у нас либо с подачей охлаждающей воды, либо трубки конденсатора заросли и мешают отводу тепла.

Мы проверили. Расход охлаждающей воды был в норме, сама вода — достаточно холодная… Тогда мы приступили к последней проверке. Манхарт дал команду остановить паровик и заглушить котел.

— Теперь надо часа два ждать, пока он остынет. Прохлаждаться нам некогда, так что пойдемте пока обойдем площадку.

Надо сказать, мне было что посмотреть. Стройкой я никогда не занимался и крайне редко их посещал. Так что охотно мотал на ус.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Естественно, все дело оказалось в зарастании трубок конденсатора. Но, к моему удивлению, Манхарт планировал решить это заменой самих трубок. Я, проверив состав накипи и убедившись, что это почти на 100% карбонаты кальция и магния, растворимые в кислотах, предложил ему химическую промывку. Он упорствовал, что кислоту заказать тоже долго. На предложение обойтись обычным уксусом из столовой — удивился. Да, это все же не Сайрес Смит из романа Жюль Верна.[63] Про то, что столовый уксус — это раствор уксусной кислоты, он просто не помнил.

А когда я к этому потребовал еще и соду с весами, чтобы приготовить буферный раствор,[64] Манхарт и вовсе „завис“. Тем не менее, промывку мы успели провести. И буферным раствором, и чистой водой. Закончили поздно вечером, так что пробный пуск проводили уже ночью. Но и тут мне снова повезло. Эта неисправность была единственной, и паровик выдал нужную мощность…»

Неподалеку от Балтимора, 14 августа 1895 года, среда, позднее утро

Ганс Манхарт оторвался от листка с расчетами и снова посмотрел на русского. Было в его новом помощнике что-то странное. Более того, странностей в нем было множество. Явно выраженный интеллект, разнообразные знания и — полное отсутствие школы. Вернее, школа была, но какая-то дикая. Например, умея хорошо считать про себя, он совершенно не помнил таблицу квадратных корней или приближенные значения синусов разных углов. Физические формулы он записывал совсем не так, как принято в Германии или в САСШ. И говорил странно. Но… Какой живой ум у парня! Вчера, к примеру, не просто определил причину пониженной мощности, выдаваемой паровиком, но и предложил решение. Неожиданное. Манхарт не слышал, чтобы так делали…[65]

— Откуда вы так хорошо знаете химию, Юра? Я так ничего и не понял про эти ваши «константы диссоциации», «буферные растворы» и «химические равновесия». А вы говорите об этом как об очевидном.

— У себя на родине, мистер…

— Ганса будет достаточно, Юра! — прервал он меня. — Наедине — достаточно. Понимаешь?

— Хорошо! — я стал говорить чуть медленнее, тщательно подбирая слова. Врать не хотелось, но и удивлять сверх меры — тоже. Приходилось думать, как и что сказать. — Так вот, Ганс, у себя на родине я изучал именно химию. Все остальное было попутно. И математика, и химия. И электротехника. К тому же, как говорили мои преподаватели, я способный.

— Но ты сбежал сюда? Без денег, без документов?

— Да, это был, возможно, не самый разумный поступок! — согласился я. — Но я, видишь ли, романтизировал САСШ.

— Романтизировал? — ухватился он за мою обмолвку. — А теперь?

— А теперь я понимаю, что хоть страна эта действительно будет бурно развиваться и дает много свобод, но… — я замялся, подбирая слова, — жизнь тут все равно не мёд и патока. И что кроме свободы тут есть жесткая борьба. Предприниматели используют бандитов, чтобы рабочие не возмущались, рабочие режут друг друга… По своей романтической дури я мог вообще погибнуть, не выбравшись из барака. Или быть высланным из страны. Но это — моя вина, Ганс. Не страна оказалась не той, а я плохо представил себе ее. Понимаешь?

— Понимаю. И вот что, Юра. Меня раздражают твой неопрятный вид и небритость. Работать, пока мэр толкает речь, мы не сможем, так что мы сейчас пойдем и потратим твою премию на новый костюм, шляпу, обувь и — самое главное — бритву.

Как ни удивительно, нам и правда хватило. Пара хороших ботинок стоила тут всего два доллара. Шляпа — полтора. Костюм-тройка — восемь. Пара сорочек — еще пять. Дороже всего стоила золлингеновская бритва. Целых двадцать четыре доллара.

— Кстати, Юра, — сказал мне Ганс, когда мы вышли из магазина, — советую тебе делать как я — носить бритву в кармане пиджака! — И он, достав из кармана пиджака бритву, продемонстрировал ее мне. — Во-первых, так она всегда под рукой, а мы не всегда имеем возможность вернуться домой и побриться. Во-вторых, так ее точно не украдут. Вещь дорогая и компактная, поэтому для вора — соблазнительная. Ну и, в-третьих, ею, если что, можно обороняться. Или хотя бы пригрозить…

За беготней по магазинам подошло время обеда. Оказалось, Ганс, как и прочее руководство, обедал в отдельной столовой. Мне теперь тоже полагалось питаться там. Все было сытно. Недорого. И, что приятно, за еду насчитывали и вычитали с жалованья в конце недели.

На выходе нас встретил Уильям Мэйсон.

— Господин Манхарт, можно вас и вашего помощника на пару слов?

— Разумеется! — любезно ответил тот. Мы подошли. Хотя Ганс, как я уже понял, не очень уважал «дядю Билла», тот был старше по положению. — Что вам угодно?

— Хотел сказать, что мэр остался доволен. Очень доволен. И строительством вообще, и митингом, в частности. Так что руководство фирмы очень благодарно вам за столь своевременное решение проблем.

Ганс поблагодарил его кивком и знаком предложил продолжать.

— Однако… Вы правы, ошибка моего внука была досадной. Я вчера попытался объяснить ему это и… Увы, наткнулся на недостаток собственных знаний. Он просто не понял… А я так за него переживаю. Ребенок в раннем возрасте остался без родителей, так что воспитывали его мы… Он так раним и так замкнут…

— Простите, мистер Мэйсон, мы понимаем вашу тревогу, но — что вы хотите от нас?

— От вас, мистер Манхарт, ничего. А вот молодого человека я попросил бы заглянуть ко мне в особняк в субботу. На обед. И там разъяснить моему внуку Фредди суть его ошибки.

Я коротко глянул на Ганса. «Не очень приятно. Юра, но отказываться не стоит!» — ясно говорил его взгляд. Разумеется, я согласился.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Я потом нередко думал, что судьба могла пойти совсем другой дорогой, если бы я не согласился тогда и мой жизненный путь не пересекся бы с путем Фредди Моргана. Да, он был Морган, а не Мэйсон, внуком Уильяму Мэйсону он приходился по матери. Впрочем, гадать об этом можно долго. И бессмысленно. „От таких предложений не отказываются!“»

Неподалеку от Балтимора, 17 августа 1895 года, суббота

Естественно, к особняку Уильяма Мэйсона я подошел «одетым с иголочки, гладко выбритым и минута в минуту». Встретивший меня слуга принял головной убор и провел меня внутрь дома. Внутри все стены были увешаны охотничьими трофеями. Сразу видно, что хозяин дома без ума от охоты. Ну и отлично, вот и тема для застольной беседы образовалась.

— Здравствуйте, мистер Воронтсофф! — вышел навстречу хозяин дома. — Хорошо, что вы вовремя. Знакомьтесь — это мой внук Фред.

Рукопожатие у Фреда было твердым, взгляд — открытым, улыбка — широкой. В этом времени, где Карнеги еще не научил американцев всегда улыбаться, именно он, а не я, казался пришельцем из будущего. Впрочем… У меня, видевшего обкатанные образцы, эта «тестовая версия» вызвала легкое раздражение. Глаз невольно замечал слегка наклоненную голову и прочие мелкие приметы дискомфорта. Он старался быть открытым, изо всех сил старался, но… Это не его стиль. И от этого, похоже, бедняга чувствовал себя немного не в своей тарелке. Я невольно посочувствовал ему. И улыбнулся в ответ.

— Ну, проходите за стол, молодежь! — громко, как привык на стройке, распорядился Уильям Мэйсон. — А уж потом и поговорите!

Неподалеку от Балтимора, 17 августа 1895 года, суббота, несколько позже

Разумеется, перед обедом, они все, взявшись за руку, помолились. Причем Фредди пришлось браться за руку этого русского. Он с трудом терпел, чтобы не раздражать деда, но когда прозвучало финальное: «Аминь!» — с облегчением отпустил ее.

Памятуя вчерашнюю беседу с дедом и его просьбу не раздражаться раньше времени, а выслушать и постараться понять, Фредди изо всех сил старался не показать окружающим, насколько этот русский раздражает его. Да и вообще — задавить это раздражение. Недостойно ему, чьи предки живут на Восточном побережье уже шестое поколение, и все это время занимали в местном сообществе видное положение, обращать так много внимания на дикаря, только что с парохода. К концу обеда он почти справился с собой и собрался сказать этому русскому какую-нибудь любезность. Дикари любят, когда что-то лестное говорят об их дикарской родине. Но дедушка и тут успел раньше:

— Кстати, Юрий, вас, наверное, должен вдохновлять опыт мистера Хилкова?[66]

— Кого, простите?

Дядя несколько смешался… Но долго смущаться он не умел, поэтому продолжил несколько преувеличенно бодрым тоном:

— Ну как же, Майкл Хилков! Его в самом начале этого года назначили вашим министром железных дорог. А начинал он тут, у нас, от простого кочегара пошел вверх. Об этом много писали в газетах!

«Разумеется! В их дикарской стране любому нашему кочегару министром стать — раз плюнуть! Только кто ж туда добровольно поедет?» — мелькнула у Фредди ядовитая мысль.

«Вот она — разница! Здесь можно набраться такого опыта, что у нас в России тебя и министром сделают. Ну, не сразу из кочегара, конечно, но если дорасти до начальника — легко!» — синхронно подумал я и ответил:

— Простите, сэр! Но я давно не был на родине. Путешествие вышло небыстрое, с множеством пересадок. Так что эта новость промелькнула мимо меня!

— А жаль, жаль… Романтическая история. Князь прибыл под чужим именем, начал простым кочегаром, дорос до начальника службы движения… Потом еще Аргентина, Болгария… И всюду — очень быстрый рост.

— Да, любопытно, я обязательно найду газеты и почитаю, — дипломатично согласился я.

— Именно, молодой человек! Я вижу в вас большой потенциал! Старайтесь, старайтесь изо всех сил! Будьте полезны компании, и вы повторите его успех!

Минутку помолчал, видимо, ожидая ответа, затем, не дождавшись, сказал:

— В моем возрасте доктора рекомендуют отдыхать после обеда. А вы, молодые люди, идите-ка в библиотеку. Там есть бумага, ручки, чернила и стол. Так что вы сможете изучить всю вашу электротехническую премудрость. И вот еще что, я надеюсь, в час вы уложитесь. Поэтому, мистер Воронтсофф, жду вас через час в своем кабинете.

Разыгрывая из себя любезного хозяина и непрерывно улыбаясь, Фредди провел русского в библиотеку, усадил за стол и сделал вид, что внимательно слушает.

Поскольку объяснять пришлось уже в третий раз (первый раз у вокзала, второй — письменно — для Манхарта), я изложил все очень просто. И даже формулы писал так, как к этому привыкли в Америке этого времени. В общем, объяснение вместе с аккуратной и подробной записью заняло всего четверть часа.

— Понятно? — спросил Воронцов у Фреда в конце.

— Более чем! — ответил Фредди. — Вы все так ясно изложили.

Ему действительно все было понятно. Этот русский ловко использовал предрассудки в обществе. Увы, но современное общество полно предрассудков. Вот, казалось бы, — ситуация яснее ясного! Он, Фредди, выдал гениальную идею, как уменьшить расходы, поставив более тонкий кабель. И она оказалась верной — все работает! И все эти глупости про «точку подключения» — не его, Фредди, забота. На этот случай как раз и нужны все эти «дрессированные головастики», ловко жонглирующие формулами. Все эти манхарты и воронтсоффы. Ведь ясно же. Любому здравомыслящему человеку ясно, что каждый должен заниматься своим делом. Они, васпы, должны давать идеи. Говорить, чего добиться. А эти «головастики» обязаны довести их до ума. Это не заслуга их, а обязанность,[67] понятно?! Но общество, к сожалению, очаровано недоступными большинству умениями этих «головастиков». И считает, что в их умениях что-то такое есть. А с чего вдруг? Ну, взять вот хоть этого русского. Да, он ловко сыпал цифрами и формулами, которые самому Фреду никак не давались, несмотря на годы обучения у лучших преподавателей. Но мало ли что и кому дано. Вон итальяшки ловко стряпают, а мексиканцы — поют, танцуют и играют на гитаре. Негры хорошо пляшут. И ему так не выучиться. Так что теперь, и негров с итальяшками в общество принять? Эдак много до чего договориться можно! Ведь и осел выносливее человека, а конь — быстрее. Может, и их к людям приравняем на этом основании!

Нет, господа хорошие, вы как хотите, а он, Фредди, четко помнит, кто для чего предназначен. И другим забыть не даст, даже если пока они не хотят его слышать. Главное — дать правильную идею. И он, Фред, ее дал. Ведь провод-то и в самом деле, оказалось, можно сделать тоньше!

А этот негодяй, этот дикарь… Он ведь вывернул ситуацию. Сначала убедил всех, что его, Фредди, решение никуда не годится. И уже потом — потом — нашел «спасительное» решение. И все теперь ему ура кричат. Хитер. Присвоил его идею, да еще и требует за это благодарить…

— Кстати, Фредди, в вашей библиотеке нет, случайно, газет, где писали о мистере Хилкове? — прервал его мысли голос Юрия. — Я бы с удовольствием почитал. Я ведь тоже преклоняюсь перед САСШ, и мне интересно почитать о соотечественнике, делавшем здесь карьеру.

— Сейчас поищу! — с деланой любезностью ответил Фредди. — Это меньшее, чем я могу поблагодарить вас за консультацию.

Между тем, пока он искал газеты, мысли его приняли иное направление. Похоже, этот дикарь в целом понимает свое место. Ценит их страну, готов учиться. Пожалуй, этот «русский медведь» просто не понял, что натворил. Да, возможно, правильнее будет попытаться приручить его.

Решено! Надо его изучить, подпустить поближе. И, если окажется, что этот Воронцов действовал ненамеренно и может быть полезен, он, Фред Морган, приручит «русского медведя». И сделает своим инструментом.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, половина второго

Алексей попробовал себе представить Американца в роли полунищего гастарбайтера, зависящего от милости руководителей какой-то американской строительной компании средней руки. Выходило плохо.

Но, похоже, как раз эту часть предок вписывал из реальности. Да, молодец дед, вовремя дал ему это творение. Сильно ускромняет!

**************************************************************************************************

Примечания и сноски к главе 3:

[38] Герой перенесся из августа 2001-го и не мог знать, что башни-близнецы исчезнут и из нашего мира тоже.

[39] Действительно, современные каменные здания стоят вместо сгоревших деревянных. Пирс начали строить в 1892 году, и к 1896-му уже имелись две закрытые гавани.

[40] Помимо паразитов выискивали и паршу. Но герой мог о ней просто не знать.

[41] «Говорите ли вы по-английски? — Да, но мой английский не очень хорош, сэр!» (англ.).

[42] Смершевец – сотрудник военной конрразведки «СМЕРШ» («Смерть шпионам!»). Действовала во время Великой Отечественной войны. Выявляла и задерживала шпионов и диверсантов.

[43] Заподозренным в заболеваниях наносили метки прямо мелом на одежду. X — подозрение на психиатрическое заболевание, X (в кружке) — явные признаки душевной болезни, В — спина, С — конъюнктивит, Ft — ноги, L — хромота, Р — физические недостатки и легкие, Pg — беременность, Sc — парша, S — старческое слабоумие. Помеченных ждало дополнительное обследование.

[44] Эта лестница знаменита и вошла в иммигрантский эпос под названием «лестница разлуки». Именно здесь у многих расходились пути. Правый марш вел к железнодорожной кассе, где иммигранты покупали билеты до любой точки США, кроме Нью-Йорка. Левый — вел к парому, который курсировал между островом и Манхэттеном. На этот паром садились иммигранты, желавшие осесть в Нью-Йорке в районе Нижнего Ист-Сайда или другом районе, уже заселенном их соотечественниками. Средний марш, по которому и направили Воронцова, вел к залу временно задержанных. В годы массовой иммиграции двадцать процентов новоприбывших задерживали как нездоровых, «политически нежелательных» или «потенциально обременительных» для общества. Одиноких женщин, которых не встречали родственники или представители общества помощи иммигрантам, задерживали из опасения, что они могут стать жертвами эксплуатации или проститутками. Впрочем, после дополнительной проверки отказывали во въезде всего двум процентам иммигрантов.

[45] На самом деле эмиграцию стали ограничивать еще раньше, так, еще в 1875 году был принят закон, запрещающий въезд проституткам и преступникам. В 1882 году был принят закон об ограничении въезда в США китайцев. Т. е. ужесточения шли постепенно, и эти были далеко не последними.

[46] Налог был введен одновременно с передачей функций контроля Федеральному правительству САСШ. Первоначально он составлял пятьдесят центов, затем два доллара, затем восемь. Позднее налог был отменен. Впрочем, и позднее деньги с иммигрантов все равно взимались, но — как консульский сбор.

[47] Доподлинные вопросы из анкеты. Всего их было 32 обязательных, но инспектор мог задать и дополнительные.

[48] Поскольку одиноких женщин в Соединенные Штаты старались не пускать, опасаясь, что они займутся проституцией, многие женщины заранее заводили «романы по переписке», прибывали в Америку, чтобы выйти замуж. В сентябре 1907 года на борту парохода «Балтик» оказалось свыше тысячи невест. Неудивительно, что многие браки заключались тут же, на острове Эллис.

[49] Шесть футов — это 183 см. В то время это был очень высокий рост, богатырское телосложение.

[50] Авторы намекают на анекдот: началась у мужика в жизни «черная полоса». Решил он повеситься. Смастерил петельку, встал на стул и тут видит: на шкафу бутылка водки стоит и в ней что-то плещется. Он полез доставать и помимо бутылки нашел еще и несколько чинариков. Выпил он водки, закурил, да и передумал вешаться. А что? Жизнь-то — налаживается!

[51] Первая попытка строительства Панамского канала была предпринята в 1879 году. Однако проект был плохо продуман, мероприятия по борьбе с эпидемиями малярии и желтой лихорадки не проводились. Кроме того, среди рабочих процветали азартные игры, пьянство, поножовщина. В результате только при первой попытке погибло не менее двадцати тысяч человек. Потрачено было триста миллионов долларов (вдвое больше запланированного бюджета), но построена всего треть канала. Так что имя компании стало символом мошенничества. В 1894 году компания была обанкрочена и создана новая. Эпопея строительства длилась долго, первое судно прошло по нему лишь в 1914 году. И люди продолжали гибнуть. Считается, что на каждые 3,5 метра канала приходится по одному погибшему строителю.

[52] ПХД — парко-хозяйственный день. Как правило, проводился в Советской армии по субботам. Срочнослужащие в этот день наводили порядок на рабочих местах, прибирали территорию, драили казарму, меняли белье и шли в баню.

[53] Библия короля Якова — перевод Библии на английский язык, выполненный в начале XVII века. Очень распространена в англоязычных странах.

[54] В аптеках того времени нередко можно было заказать тот или иной напиток, прикупить какую-то мелочь немедицинского назначения или позвонить по телефону, в США такой порядок сохранился и до наших дней.

[55] Около 183 метров.

[56] В то время в школах США электротехнику не преподавали, да и физику преподавали не всем и не везде.

[57] Около 3,17 мм, соответственно сечение — 7,9 мм2.

[58] Тут Воронцов прокалывается, это стандарт более позднего времени и другой страны, но… Интуитивно выработанная практика не могла существенно отличаться.

[59] Китайские наемные рабочие. По законодательным актам предыдущего событиям десятилетия резко ограничены в правах, в частности, им запрещена была эмиграция в США, только временный въезд на работы. В то время на заведениях САСШ можно было увидеть таблички: «Вход бездомным собакам и китайцам воспрещен».

[60] Так звали новичков на Аляске. Название стало популярно благодаря произведениям Дж. Лондона.

[61] Конденсат — вода, сконденсировавшаяся из пара на выходе из паровой машины. Подпитка котла — смесь очищенной от солей воды и конденсата, подаваемая в котел. Поскольку и котел, и паровая машина работают не со 100%-ным превращением «вода-пар-вода», то потоки близки по массе, но не равны.

[62] В Америке того периода, да и сейчас, для измерения температуры в ходу была не привычная нам шкала Цельсия, а шкала Фаренгейта. 100 градусов Фаренгейта — это около 37,8 °C, а 200 — по Фаренгейту — это около 93,3 °C.

[63] Сайрес Смит, инженер-американец из романа Жюля Верна «Таинственный остров». Знал все на свете, от оптики и геометрии до металлургии и химии.

[64] Буферный раствор — раствор смеси слабой кислоты и ее соли. В силу особенностей взаимодействия слабых кислот и их солей с водой такие растворы характеризуются достаточно устойчивым уровнем pH, активно растворяя карбонат кальция, в частности, но очень слабо трогая металл.

[65] На самом деле это странно. Манхарт — инженер-железнодорожник. Паровые машины — часть его специальности. И он должен был слышать об экспериментах по очистке конденсаторов и котлов химической промывкой. Увы, экспериментах не очень удачных. Для промывки использовали не буферные растворы и не смеси «кислота с ингибитором», а чистые кислоты. Причем кислоты сильные — серную, соляную… И кислота не только очищала накипь, но и «ела» металл. Разумеется, дешевле было заменить дешевые трубки конденсатора, чем рисковать потерять дорогую машину.

[66] Князь Михаил Иванович Хилков, российский подданный болгарского происхождения. Под именем Джона Мэджилла (John Magill) в 1864 году устроился в англо-американскую Трансатлантическую компанию простым рабочим. Работал кочегаром на паровозе, помощником машиниста и машинистом. Быстро дослужился до начальника службы подвижного состава и тяги Трансатлантической железной дороги. Затем Аргенитина, Болгария (причём он на три года становится одной из ключевых фигур болгарской экономики), Россия. Витте невероятно ценил его опыт и рекомендовал Хилкова на должность министра путей сообщения Российской империи, куда он и был назначен в январе 1895 года. Об успехе Хилкова, его пути от американского кочегара до российского министра железных дорог американские газеты немало написали в начале 1895 года. Рекомендуем найти материалы про него и почитать подробнее.

Кстати, американцы могут этого не знать и ВОРОНЦОВ — тем более, но Хилков стал вторым министром путей сообщения, имевшим за плечами американский опыт, — первый министр П. П. Мельников также учился железнодорожному делу в США.

[67] Увы, такие люди встречаются в любой стране и во все времена. Есть старый, еще советских времен анекдот: приходит в Академию сельского хозяйства новый начальник и говорит: «Фигней вы тут занимаетесь! Породы коров улучшаете! Не то это! Завод надо строить! Такой, чтобы на входе — сено, а на выходе — молоко!» — «Да мы бы с радостью! А как завод работать будет, на каком принципе?» — «Да вы что?! Я, главное, идею дал! А реализовать ее — ваша работа, за то вам и зарплаты платят!»

Глава 4 «Жестокость вашего крутого нрава»

Неподалеку от Балтимора, 17 августа 1895 года, суббота, вечер

Получив три газеты со статьями о Хилкове и доложившись напоследок Уильяму Мэйсону, что все прошло нормально, я наконец выбрался из особняка Мэйсонов. Нет, эти «сливки местного общества» в таких количествах меня пока душили. Идти в свою конуру не хотелось, да и до ужина было еще часа два, поэтому я решил прогуляться по городку и нагулять аппетит.

Городок был небольшой, даже по меркам этого времени, тысяч на семь человек постоянного населения. Но персонал стройки почти удвоил его. Да и застройка была малоэтажной.

В общем, тут было что посмотреть.

И вдруг мое внимание привлекла вывеска, на которой гордо значилось «TRACKTYR». Не скажу, что я так уж скучал по соплеменникам, но… Я вдруг понял, что мне тяжко жить на сплошных отварных бобах, кукурузных лепешках, кукурузной же каше и яичнице с беконом. Желудок просит щей, борща, гречневой каши и пельменей.

В общем, прикинув размер имевшейся с собой наличности (а тут было хорошо, получку выдавали еженедельно, по пятницам), я решил часть потратить на то, чтобы побаловать себя, любимого.

Увы, меню не порадовало. Все тот же усредненный выбор, что и в нашей столовой, разбавленный, разве что, стейками, бифштексами и жареной рыбой.

— Простите, — осведомился я у официанта, — а нет ли у вас чего-нибудь русского?

— Есть, сэр, — расцвел тот, — но это специальное «меню от шеф-повара». Одну секундочку!

Да. В «специальном меню от шеф-повара» имелись не только щи и борщ, но расстегаи, окрошка, квас, медовуха, уха простая, уха охотничья и уха архиерейская. Впрочем, шеф-повар не ограничивался только русской кухней, в меню также значились «шашлык», «венгерский гуляш», молдавские митетеи и мамалыга, грузинские оджахури и аджапсандал, драники и вареники с картошкой, творогом и вишнями… В общем, выбор мог потрясти любого гурмана, если бы не парочка «но».

Во-первых, в сноске значилось, что «блюда готовятся под заказ и на приготовление блюда уйдет от часа до полутора». А во-вторых, цены на эти блюда были раза в два выше, чем на аналогичные местной кухни. В общем, побаловать я себя смогу, но… не слишком часто. Не те еще мои доходы.

Тем не менее, сейчас я решил не мелочиться. И заказал щи, шашлык, гречку и вареники с картошкой. «Пусть проклятое пузо лопнет».

Пока ожидал, стал читать статьи о Хилкове. Оказалось, что впечатление, составленное по короткому рассказу «дяди Билла», не совсем верно. Михаил Хилков точно не был моим аналогом. Во-первых, он был князем. Что уже само по себе ставило его достаточно высоко. Во-вторых, он скрывал свое имя и «в низы» шел намеренно, чтобы набраться опыта, а не потому, что никуда больше не брали, а жить на что-то надо было. В-третьих, уровень зарплаты ему явно не был принципиален.

Тем не менее, ссылаться на него иногда может быть полезно.

Тут как раз принесли первое. И стало не до того. Я ел и наслаждался. Да, блюда были приготовлены шикарно. Несколько стилизованно «под Америку», но чувствовалась в основе русская школа. Рассчитавшись и оставив щедрые чаевые, я спросил: «Можно ли высказать комплименты повару?»

В моем времени это было общепринято, но тут, похоже, не совсем. Тем не менее, размер чаевых решил все. И меня пропустили (а не провели!) на кухню.

На кухне меня ждет тройной шок. Первое — повар, а он там был один, по внешности был типичным итальянцем. Который, и это было вторым шоком, говорил на чистейшем русском языке, безо всякого акцента. А третьим шоком было его имя. Оказалось, что зовут его… Виктор Суворов. Как знаменитого (хоть и недолюбливаемого мной) «правдоруба» конца второго тысячелетия.

Я высказал комплименты. Представился. Сказал, что родом из Карелии. Он спросил, где это. Я упомянул Петрозаводск. «А, так ты про Олонецкую губернию! — обрадовался он, — а чего так странно ее называешь?»

Оказалось, что сам Витек в России и не бывал никогда. Его восьмилетним, лет двадцать назад, подобрала воспитательница. Тогда его звали Витторио, и после смерти родителей он бродяжничал, время от времени забираясь «зайцем» на пароход.

Так его и занесло в порт Ханья, что на Крите, где он был пойман на попытке кражи. К его огромному счастью, из полиции его выкупила русская. Ее он называл «дама Анна Валерьевна». Была она по мужу дальней родней господ Беляевых, известных лесопромышленников и меценатов из Санкт-Петербурга. После гибели мужа доктора рекомендовали ей средиземноморский климат. По наследству ей досталось достаточно, так что купить неподалеку от Ханьи усадьбу, а потом и основать при усадьбе детский дом. Учителей подбирала в России из числа товарищей по несчастью. Больных и одиноких, которым тоже предписали переезд на юг. В результате она и на оплате сэкономила. И людям помогла. Подбирала детей разных наций и воспитывала их, давая какое-никакое образование. Но — основным языком был русский. Турецкий, греческий и еще какой-то европейский — «как дополнительные». Турецкие власти не возражали — и проблем меньше, и взятки она, традиционно, давала, да и вообще. Лучше пусть кто-то выучится, чем воровать станет, рассуждали они.

Объяснил Витек и свое странное имя.

— Понимаешь, у дамы Анны Валерьевны был пунктик. Славная русская история. Детей она брала без родни и маленькими, фамилии они не знали. Так что все ее воспитанники получали фамилии только в честь русских знаменитостей. Если были настолько малы, что не помнили и имени, — то получали и их имена. Если же имя помнили, то оно на русский манер переделывалось. Андреа становился Андреем, Алессандро — Сашей, ну а Витторио стал Виктором. Или Витьком, Витюшей…

В общем, поговорили мы хорошо, Витек сам соскучился и по русской речи, и по ценителям кухни, так что напоследок он мне предложил:

— А заходи-ка ты завтра, к вечеру, ко мне в гости. Нет, не посетителем, а именно — в гости. Вот сюда, в поварскую. И поговорим всласть, и угощу я тебя.

Я обещал.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Перемена статуса сказалась. На богослужении меня посадили не в дальний угол, а на более почетное место по центру, пусть и в третьем ряду. Всего в двух креслах от прохода. Но самое интересное началось потом. Приветствие к собравшимся вышел произносить Фредди.

А после собрания он подошел и с улыбкой предложил познакомить со своей кузиной. Да, именно он представил меня Мэри. Она была ему не двоюродной сестрой, а троюродной, но… Тут такими тонкостями иногда пренебрегали. Кроме того, Фред представил меня и хлопотливой даме, даме, приходившейся Мэри тетушкой. Мэри звала ее тетя Сара, и та, как выяснилось, была родной сестрой ее мамы. Мэри не только сказала, что ей „очень приятно“ видеть меня, но даже прощебетала пару предложений.

От этого моя благодарность к Фреду Моргану перехлестнула все пределы. И я охотно согласился „иногда, по субботам, помогать ему с физикой…“»

Неподалеку от Балтимора, 18 августа 1895 года, воскресенье

Сара Редсквиррел стояла за занавесом и наблюдала за течением воскресной службы. Никто не мог видеть ее сейчас, и, соответственно, никто не удивился этому. Хотя все вокруг привыкли, что «тетушка Сара» вечно бестолково, но шустро бегает и стрекочет, как животное, давшее ей фамилию.[68]

Да и сама Сара куда лучше чувствовала себя в движении. Но сейчас вопрос был слишком важен, чтобы не присмотреться.

Дело в том, что внук Уильяма, этот Фред Морган, давно положил глаз на ее несравненную малышку Мэри. В этом не было ничего удивительного, Мэри нравилась доброй трети присутствующих мужчин, включая и давно и безнадежно женатых. Но это могло стать проблемой, так как «малыш» Фред обладал настойчивостью бульдога. И сумел своими ухаживаниями заинтересовать Мэри. Сара же полагала, что ее племянница достойна самого лучшего.

На этой неделе, как донесли ей знакомые, «малыша» Фреда «умыл» какой-то русский, любимчик и новый помощник Ганса Манхарта. И сейчас этот русский был здесь. Вот Саре и хотелось посмотреть, как он отреагирует на русского при встрече. Умеет ли он «держать удар».

Когда же она увидела, что Фред с улыбкой идет к русскому, крепко жмет ему руку и тащит знакомить с Мэри, она резко добавила ему положительных баллов в досье. Да, мужик растет! И она тут же включила «режим белки» и побежала поближе, послушать разговор.

Надо сказать, что русский соответствовал ожиданиям. Явно умен, неплохо образован, но — не здесь. И, конечно же, втюрился в ее племяшку по самые брови. Сара про себя самодовольно улыбнулась. Знай наших!

Впрочем, когда они с Мэри уже шли со службы, она не удержалась и сказала: «Знаешь, милая, твоему папе явно повезло найти „жемчужину“. Этот русский мальчик очень умен и далеко пойдет, поверь моему слову. И к тому же он, как и многие тут, влюбился в тебя. Присмотрись, мало ли что…»

Неподалеку от Балтимора, 18 августа 1895 года, воскресенье, после обеда

Сегодня Витек явно превзошел вчерашний уровень, и без того неплохой. Венгерский гуляш, если кто не знает, — это суп, а не подливка. Но такой густой, что до подливки ему совсем чуть-чуть. И пряный. Не острый, жгущий язык, а согревающий изнутри. И очень сытный.

К этой жемчужине венгерской кухни он добавил драники с ветчиной, пирожки со щавелем и яйцом и — внимание — квас. Настоящий, настоянный на ржаном хлебе квас. Предполагать, сколько с меня содрали бы за это в зале, я просто побоялся. Но Витек сказал просто:

— Не думай об этом! Я тебя в гости позвал! А с гостей денег не берут!

— А хозяин не заругается? Проблем не будет?

Витек смущенно поскреб в затылке.

— Так я, как бы, сам хозяин. Ну, в смысле — совладелец. Партнер я, младший. Ну а повар, наоборот — главный.

— А второй совладелец?

— Так нет его сейчас. Финн у меня совладельцем. Капитаном он на судне «Одинокая звезда». Ходит с Восточного побережья до Балтики и обратно. Вот он мне, попутно, всякие продукты и подкидывает с родины. Как бы его доля участия. Ну и капиталом вместе скинулись.

— Все равно. Зови в следующий раз лучше домой. А то донесут твоему компаньону, что даром гостей кормишь, он и обидится.

Суворов еще более смущенно потер затылок.

— Так некуда звать! — пробормотал он. — Я ж готовлю почти все время. Домой только спать приходить буду. Ну и вот… Флэт[69] я присмотрел, недалеко тут, два квартала всего, шесть комнат, два этажа, отдельный вход… Но просят дорого — тридцатка в месяц! — снимать — денег жалко. Да и ни к чему вроде, не женат я… А рум или корнер снимать — не по чину вроде…

— Тридцатка говоришь? Это разве дорого? С меня за место в двухместной комнате берут десять. Правда, это с уборкой.

- Ну, если взять приходящую негритянку, чтобы убирала, готовила, стирала и гладила — это еще шесть в неделю…

- Итого, получается, пятьдесят четыре в месяц?

— Нет… Там еще вывоз мусора, плата за воду и электричество… Да и недель в месяце не четыре, а чуть больше… Клади шестьдесят — не ошибешься.

Да, шестьдесят долларов в месяц — это неслабо для этих времен. Сам я пока зарабатывал чуть больше восьмидесяти. И хотя мне обещали увеличить до тридцати пяти в неделю, т. е. считай, до полутора сотен, все равно — дороговато. И тут я вспомнил про Ватсона и Холмса. Оценивающе посмотрел на Витька. Еще немного подумал… И спросил:

— Слушай, а по местным понятиям прилично, чтобы два холостяка сняли квартиру, поделив оплату? У нас так делают, например.

— Хм… — ухмыльнулся Витек. — Это что, как Холмс и Ватсон?

И я понял, что мы — «споемся».

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, почти два часа ночи

Алексей встал и пошел к холодильнику. Такое яркое описание кулинарных талантов неведомого ему Витька Суворова пробуждало аппетит. Он нашел в холодильнике немного картофельного пюре и пару котлет, согрел их в микроволновке и дополнил парочкой хрустких малосольных огурчиков. Подумал немного и налил в дополнение еще «стопочку» «Смирновской».

Со вкусом выпил, с аппетитом закусил. И подумал, что раньше, до чтения творений Американца, как-то не задумывался о том, что тоска по привычной еде — часть любви к родине. И что не только язык нас привязывает.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Время очень странная субстанция. Иногда оно еле тянется, как патока. И твои действия не меняют ничего. А иногда перемены идут одна за одной, толкаясь как льдины при вскрытии бурной реки, только грохот стоит… Вот и тот август был таким… Бурным…»

Неподалеку от Балтимора, 18 августа 1895 года, воскресенье, после обеда, параллельно с предыдущими событиями

Трой Мерфи любил вечер воскресенья. Странно, да? Любой скажет, что странно. Кто же любит, когда отдыхать осталось всего ничего и времени осталось только приготовиться к новой суетной неделе? Верно, никто. И сам Трой раньше, пока был простым работягой, не любил. Только времена те давно прошли. Уж почти дюжина лет, как Трой — неформальный, никем не избранный глава ирландской общины стройки. Полторы дюжины лет назад, в молодости еще, было дело, он, по дурости, связался с профсоюзами. И чуть не загремел. В Питтсбурге дело было. Пенсильванская железная дорога работягам тогда на пятую часть получку уменьшила. И тем, кто дорогу рядом строил, тоже. Ну, строители пороптали, но смолчали. А железнодорожники — они птицы важные, гордые… Начали про забастовку говорить. Все судили, рядили, и тут им — раз — сюрприз. Еще на десятую часть снизить зарплату хотят. Тут уж они не выдержали, самых горячих из строителей позвали, кто подраться не дурак, да и перекрыли пути. Но губернатор с ними разговаривать не стал. Он Нацгвардию выслал. Правда, первый раз осечка вышла, недодумал, местных послал. И те в корешей и родню стрелять не стали. Но на следующий буквально день прислали чужаков. И те уж постреляли от души. Раненых с сотню было. Да и погибших десятка два. Народ разбежался, но депо пожег. И вагоны покрушил. Чтобы хоть так душеньку отвести. Он, Мерфи, тоже жег. Только так, чтобы не видел никто. А затем уж и сам президент вмешался. Федеральные войска прислал. С пушками, кавалерией. Все и разбежались.[70]

Но до Мерфи еще тогда дошло: бузить работягам — можно. И даже нужно иногда. Иначе хозяева совсем «берега потеряют». Но только добиваются при этом больше всего не те, кто бузит, а те, кто их усмиряет. Так что собрал он самых дюжих ирландцев и стал управлять. Тех, кто бузит, — сам гасил. Ну, не совсем сам. На то у него не одна дюжина бойцов была.

А только если работяг совсем достанут, то именно он, Мерфи, к хозяевам ходил. И условия ставил. Не только за себя, но и за рабочий люд. Чтобы, значит, не доводить до крайности. За что работяги его нехотя, но ценили.

Так что и дни его теперь по-другому распределялись. Самый напряженный — пятница. Кто-то возмутится жалованьем, кто-то упьется и пойдет права качать, да и простые разборки… Сколько уж раз его ирландцы с итальяшками схлестывались? А те ведь честной драки не признают, чуть что — сразу за нож хватаются… Да и поляки «шороху наводят» — только держись. И пьют не меньше ирландцев.[71] А потом вечно идут «справедливость искать». Ну и кто за порядком следит? Полиция? Черта с два! Он, Трой Мерфи, и следит. И его ребята, само собой. Так что пятница для него день горячий. Первую половину субботы все тихо. А потом проблемы снова начинаются. Кто вчерашние обиды вспомнит, кто просто опохмелиться успеет. Так что и вечер субботы — тоже не сильно спокойнее пятничного. А вот в воскресенье — все. После обеда никто не пьет. Так что Трой может оставить дела на молодежь и уйти в свой закуток передохнуть. Да, в закуток барака, а что? Нет, для семьи есть все вечера с понедельника по четверг. А в воскресенье лучше быть тут. Иначе бузу проспишь. И опять до Нацгвардии дойдет. Со стрельбой.

Впрочем, сегодня все, похоже, тихо… И Трой рискнул налить себе порцию доброго виски. Опрокинул его в себя в три глотка и прислушался к ощущениям. Да, американский кукурузный виски — не ирландский. Его пьют не мелкими глотками, смакуя. А так, как пьют воду, как дышат… И наслаждаются. Прислушиваясь к тому, как оно «прошло».

Тьфу! Сглазил! В окно своего закутка Мерфи увидел, что к нему направляется Том О'Брайен. Причем угрюмый донельзя. Что было вернейшим признаком крупных неприятностей. Том, при росте шесть футов и два дюйма и весе двести двадцать фунтов,[72] о жире понятия не имел вовсе. И был лучшим бойцом его «дружины». Пойти к Трою в это время О'Брайен мог только из-за намечающейся драки. Серьезной драки, мелкие вопросы он решил бы сам. Но драки Том любил. И угрюмым он стал бы только, если драка ОЧЕНЬ серьезная.

Трой встал и несколько раз поднял и опустил тяжелый дубовый стул, чтобы прогнать из себя благодушие. И настроиться на грядущие неприятности. Том коротко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

— Ну что там у тебя еще? — спросил его Трой, стараясь не выдать раздражения бесцеремонностью Тома. Тому, как лучшему бойцу, на бои которого хаживали даже «дядюшка Билл» и «сам» Элайя Мэйсон, прощалось многое. Говорят, он даже на дочку хозяина засматриваться стал…

— Этот польский ублюдок много себе позволяет! — прорычал Том.

— Какой еще «польский ублюдок»? — озадаченно переспросил Мерфи. — Один поляк? ОДИН?! И ты беспокоишь меня ради этого?

— Это не просто поляк, а новый любимчик Манхарта, инженера. А ты сам сто раз говорил мне, чтобы я не смел трогать инженеров и прочих, не посоветовавшись с тобой.

Трой отметил про себя это «не посоветовавшись», хотя у него все звучало как «не спросив разрешения». Да, похоже, у него у самого назревают неприятности. Малыш Томми О'Брайен отрастил зубки и метит на его место. Та-ак…

— Он не поляк, Томми-бой, он русский.

— И какая разница? — угрюмо переспросил тот. — Это не делает его менее мерзким ублюдком!

— А разница, Томми, в том, что Россия — великая империя, уступающая по размерам лишь Британской. А Польша — поделена между ней и немцами… — тут он нагнулся к севшему на стул Тому, ухватил того за плечи и, почти в упор, брызгая слюной, прорычал:

— И разница между Польшей и Россией, недоумок, такая же, как между каким-то поляком и человеком, который вчера обедал у Мэйсонов. Ты хоть понимаешь, на кого наехать хочешь? Это тебе не безвестный работяга. Полиция посадит тебя, лишь только ты коснешься его пальцем.

— А мне плевать! — тут Том оттолкнул Троя обеими руками и встал. — Если он смеет так смотреть на мисс Мэри, он заслужил, чтобы его крепко проучили!

Тут Мерфи замер, просчитывая разные возможности. Прирожденный вожак, он не знал слова «аналитика», но великолепно чувствовал угрозу своему положению. Тома сейчас не остановить, это ясно. Он возьмет кучку подпевал, таких же громил. Так он и изуродует этого парня. А то и линчует. С другой стороны, если показать всем, что он удерживал Тома от этого шага, и устроить простой бокс, то максимум, что грозит русскому, — побои или сотрясение. Зато при разборке Тома наверняка ушлют куда подальше. И он, Трой Мерфи, сможет снова укрепить свою власть над общиной.

— Хорошо! — сказал он. — Ты считаешь, что он оскорбил мисс Мэри нескромными взглядами? Это серьезное обвинение. И мы устроим разбирательство. Прямо сейчас. Это будет настоящий «Божий суд», — уточнил он.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Едва я вошел в свою комнатушку, как дверь без стука распахнулась. На пороге стояла тройка ирландских мордоворотов. „Пойдем-ка, русский! — пророкотал один из них, — тебя сам Трой Мерфи к себе требует. Срочно!“

И мне пришлось идти, как был, в костюме-тройке. Суть претензий выяснилась быстро. Том О'Брайен, самый здоровый и буйный из них, начал рычать, требуя извинений, так как я „нескромно смотрел на мисс Мэри“ и даже осмелился с ней разговаривать. Не знаю, что мне тогда стукнуло в голову, но я ответил, что жить я буду, как сам решу, и что это — „свободная страна“!

Этот ирландский громила, от таких слов осатанел и попытался порвать меня на части. Но Мерфи, тот самый глава ирландского „землячества“, грубо остановил его, фактически отбросив от меня. Некоторое время он расспрашивал то меня, то этого Тома, то остальных присутствующих. И позиция его была явно миролюбивой. Мол, „я не сделал ничего такого, что неприлично джентльмену“. При этих словах О'Брайен оживился и сказал, что джентльмен всегда готов отстоять в поединке свое право ухаживать за дамой.

Мерфи и тут вмешивается. Настоял, чтобы поединок шел „без ножей“, голыми руками и вообще „по правилам“. Правила мне быстро изложили: ногами бить запрещено, ниже пояса тоже, при падении бой останавливается, ведется счет. Побежденным считается тот, кто не встал, когда медленно досчитали до дюжины или кого выбросили из круга.[73]

В общем, не успел я опомниться, как меня заставили снять пиджак, жилет и рубашку, и, голого по пояс, вытолкнули в круг».

Неподалеку от Балтимора, 17 августа 1895 года, воскресенье, вечер

Мне пришлось туго в тот раз. Пример отца не вдохновлял меня, так что боксом я не увлекался. Да и детские драки были, скорее, борьбой с пыхтением и попытками лягнуть обидчика или повалить его. Увлечение карате, кунг-фу, ниндзюцу и прочими боевыми искусствами меня коснулось только как зрителя. В остальном же… Из всех видов спорта я отдавал дань только велосипеду, плаванию и бегу. Причем любительски, серьезных результатов не достигал.

Том же был и любителем подраться, и опытным бойцом. Так что мне сразу пришлось туго. Мой соперник, как уже отмечалось, был на пару сантиметров выше, и весил под центнер, то есть на добрый десяток кило тяжелее. И килограммы эти не были жиром. Напротив, этот ирландец был быстр, здоров и опытен. И что хуже всего, он не стремился быстро победить. Он мог бы положить меня на пол серией-другой ударов. Но… Ему нужна была не просто победа. Он стремился унизить и запугать меня. Причинить столько боли, чтобы я долго еще потом вздрагивал.

Я, памятуя редкие уроки отца, все больше уклонялся, держась на длинной дистанции. Благо руки у меня были чуть длиннее нормы. И это позволяло сбивать его удары и уходить приставными шагами по кругу.

Впрочем, удавалось это не всегда, и Том сумел уже не раз врезать мне по ребрам и по морде. Постепенно он распалялся, перестал бояться меня, и тут я его удивил. Неожиданно сблизившись, и блокировав его прямой правой, я сам ударил его. Но не кулаком, а ребром ладони. Под челюсть. По горлу. И тут же отскочил.

Надо сказать, что это недобрый удар, запрещенный в современном спорте. Мне он удался не вполне, но, даже ослабленный, удар в горло имел сокрушительный эффект. О'Брайен побагровел, поднял руки к горлу, и рухнул на пол. Бой был остановлен, зрители стали считать. Счет, надо сказать, велся очень медленно. Не знаю уж, подыгрывали ли ирландцы земляку или они всегда считали так медленно, но на счет одиннадцать Том встал. С полминуты он осторожничал, приходя в себя, и отбиваясь от моих не слишком ловких попыток «достать» его. Затем пришел в себя и озверел.

Ведь я унизил его. «Урок выскочке» теперь запомнится всем совсем не так, как мечталось Тому. Напротив, теперь его ехидно будут предупреждать поберечься любого доходяги.

От таких мыслей Том полез вперед разъяренным медведем. Если бы мог, он явно убил бы меня. Он молотил меня с длинных дистанций, но я упорно подставлял под удары плечи и все думал, как же остановить эту «машину смерти».

Поняв, что с длинной дистанции ему меня не достать, Том сократил дистанцию, и начал молотить меня по корпусу, целя по печени, в солнечное сплетение и под сердце. Так, нокаутирующие точки он, получается, знает. И собирается меня "вырубить". Интересно, почему не бьёт по трём другим, расположенным на голове? Наверное, руки бережет. Перчаток-то мы не используем!

Мне ничего не оставалось, как ломануться к нему, поближе, войдя в клинч. [74]

Том попытался оттолкнуть меня, упершись мне в оба плеча. Он был гораздо сильнее меня, и ему это удалось. Но тут я вырвался и Том получил удар головой в лицо. Я, хоть и не занимался боевыми искусствами, Ван Дамма в детстве обожал. А у того это любимый прием во многих фильмах.

А затем обрушил на оглушенного Тома град ударов. Я понимал, что это последний шанс, и молотил его по морде то слева, то справа со всей дури, благо Том даже не особо защищался. Однако разница классов сказалась. Нокаутировать Тома я так и не смог. Тот постепенно начал отступать, слегка уклоняться. И снова приходил в себя. В шаге от границы круга он замер, как скала.

Тогда я снова отказался от бокса. Правила были «руками, без оружия». Поэтому я просто взял его левую руку в залом и выкинул Тома из круга.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«Дальше был спор, честно я победил или нет. Мёрфи позвал еще двоих «авторитетов». Они о чем-то пошушукались, и сказали, что «по решению судей» победа в поединке присуждается мне. И я «отстоял свою правоту».

Вернувшись в комнату, я не стал одеваться, а просто рухнул на кровать. Словно погрузившись в вату. Это был «отходняк» от боя. Сквозь эту вату я слышал, как к соседу пришли, и позвали ночевать в другом месте. Тупое безразличие и неверие в реальность происходящего охватили меня. Поэтому я совершенно не отреагировал, когда в дверь вошли, аккуратно постучавшись, двое дюжих полисменов. Просто по их требованию вяло собрал вещи в мешок, оделся и пошел, куда вели…»

Неподалеку от Балтимора, 17 августа 1895 года, воскресенье, вечер, несколько позже

- Тони! – негромко подозвал Трой посыльного. Дождавшись, когда тот зашел в каморку, негромко распорядился: - Позови-ка ко мне десятника Додсона, ну, того, что на Спаркса работает. И быстро, скажи, что вопрос серьезный!

Додсон, хоть и спешил, подошел лишь через четверть часа, ведь идти пришлось не близко, дома семейных располагались в четверти мили, да и Тони туда добежал тоже не мгновенно. При этом он всем своим видом излучал недовольство, что его лишают последних часов законного отдыха.

- Прости, что оторвал от отдыха, старина, но дело действительно срочное, - прижав руку к сердцу, сердечно сказал Трой. И коротко изложил всю историю с дракой.

- Да, нескладно вышло… О’Брайен такого не простит! – согласился Додсон, важно кивая. - Ты прости уж, Трой, но он явно в последнее время на твое место метит. И сорвиголовы ваши - скорее, его сорвиголовы, а не твои. Так что он теперь все равно не простит, не сможет. Думаю, этого русского этой же ночью зарежут. А будешь защищать, то и тебя заодно. И вывести его не дадут, я сам видел, что дружки Тома в коридорах стоят, только не понял, зачем…

- Это я и сам понимаю. Потому тебя и позвал. Без полиции его сейчас отсюда не вывести. Но мне в полицию нельзя. Не могу я на своих же, на ирландцев, стучать. Да и не послушают меня в полиции.

- Так и меня не послушают! – пробурчал Додсон. – невелика птица!

- Точно! – согласился с ним Мёрфи. – но вот мистера Спаркса – уже послушают. А он этого русского ценит. И знает, что его ценят Мэйсоны, сечёшь?

- Ну и?

- А тебя, старина, к Спарксу пустят даже сегодня вечером. Если ты будешь настойчив, конечно.

- А зачем оно мне, быть настойчивым? – неуверенно пробормотал Додсон.

- А затем, что ты Манхарту еще не раз всякие объекты сдавать будешь. А он к этому русскому явно благоволит. Так что тебе же лучше, если они будут знать, кто русского спас. Опять же, этим ты и меня выручишь, я ведь тут за порядком смотрю. А моя благодарность чего-то тоже стоит, правда?

Дождавшись угрюмого кивка Додсона, Трой продолжил:

- А теперь с другой стороны прикинь. Вот зарежут русского. Меня или снимут, или тоже прирежут. Кто за порядком следить станет? С кем тебе тогда по всяким проблемам общаться придется, кто за порядком следить станет?

Додсон от такой перспективы аж закашлялся.

- Том что ли?

- А то кто же! Если он верх возьмет, на него никто полиции не укажет. Так что меня снимут… Ну или прирежут, если получится. А за порядком дальше смотреть станет Томми О’Брайен. Что, хочешь такого? Нет? Ну, давай, беги к Спарксу, время дорого!

А про себя Трой подумал, что все еще может вывернуться удачно. Теперь, если полиция вмешается, компания точно ушлет Тома куда-нибудь на глухую строительную площадку. На полгодика уж точно. И главных его подручных – с ним вместе. А он, Трой Мёрфи, успеет за это время неторопливо вернуть себе все ниточки власти. Нет, правда, хорошо получается. Теперь только надо в коридоре прогуляться, да не одному… Чтобы русского не зарезали до прихода полиции.

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«…Вот так и получилось, что к Витьку я перебрался той же ночью. Переночевал в ресторане, а прямо с утра он озаботился съемом той двухэтажной квартиры, о которой говорили накануне. Площадь квартиры, по моим представлениям, выпестованным в другой стране и в другое время, зашкаливала за рамки представлений о скромном жилище. Оказалось, что «шестикомнатная» - это помимо гостиной и столовой. Т.е. реально, по нашему русскому счету, там было восемь комнат, кухня, два санузла, полуподвал и чердак, да еще и кусок заднего двора. И вся эта роскошь – на нас двоих, представляете? Было и электричество, освещение стояло в каждой комнате, на двери – электрический звонок, отопление централизованное от общедомовой котельной (правда, счет за уголь оплачивался отдельно от тех шестидесяти долларов, что насчитал Витек), и вода была, холодная и горячая. Но вот засада… Горячая вода разбиралась из системы отопления, а та летом простаивала. Так что летом, если хотелось помыться, горячую воду приходилось греть отдельно. Не додумано немного…

Да, кстати… История вышла громкая, «дядя Билл» лично принял меня, покивал важно, сказал, как компания ценит меня, и сократил своей волей испытательный срок. Не знаю, что на него нашло, но жалованье мне подняли даже не до оговоренных с Манхартом тридцати пяти, а до сорока в неделю. На руки…»

Неподалеку от Балтимора, 18 августа 1895 года, понедельник

- Что читаешь, моя красавица? – весело прострекотала Сара Редсквиррел в своей привычной «беличьей» манере, врываясь в гостиную, где сидела племянница.

Мэри неторопливо дочитала до конца предложения, заложила страницу, закрыла книгу и лишь тогда ответила:

- «Айвенго», тетя. Это роман Вальтера Скотта. Про рыцарей.

- О, кстати, дорогая! – подхватила Сара, - помнишь того парнишку, на которого я вчера советовала тебе обратить внимание?

Мэри непонимающе посмотрела на нее.

- Ну, того, русского гения, его нам еще Фред Морган представлял.

- Ах, Фред… Помню, конечно, и что?

При упоминании Фреда Моргана в голосе Мэри и в глазах появилась легкая мечтательность, что в который раз обеспокоило Сару. Она растила Мэри вместо сестры, так что та была ей как дочь. И отдавать любимую племяшку этому пустому человеку Саре не хотелось. Но что делать, если племяшка все о рыцарях грезит? А тут и плечи широкие, и улыбка во все тридцать два зуба, и глаза голубые. Все точь-в-точь как в романах. Ну да ничего, дальше легких вздохов там точно не зашло, так что она еще поборется.

- Так вот, он вчера в твою честь настоящее рыцарское сражение выиграл. И не у кого-нибудь, а у О’Брайена, любимчика твоего папы.

Тома Мэри знала. Он уже два года держал звание чемпиона среди всех бойцов округи. Был свиреп, силен и опытен в драках. И вот этот русский его побил? За нее, за Мэри?

- Расскажи подробнее, тётя! – попросила Мэри.

- Так я и рассказываю! Значит, дело было так…

Из мемуаров Воронцова-«Американца»

«Я не знаю, кто рассказал Мэри о моей «битве с разбойником О’Брайеном», но в рассказе он мне явно польстил. Выставив все героичным донельзя, а меня – бойцом, которому Том и в подметки не годился. Так что при следующих встречах Мэри подходила сама и выделяла мне несколько минут для разговора.

Иногда мы встречались с ней (всегда в сопровождении тёти) в особняке Билла Мэйсона, куда я теперь приходил каждую субботу. Впрочем, насчет визитов в особняк я не заблуждался. Звали меня не потому, что рады были видеть. Это была моя «барщина». Каждую субботу, отобедав, мы с Фредом уединялись и проходили то одну, то другую тему из курса физики и электротехники. Маскируя это под дружескую беседу, разумеется…»

Неподалеку от Балтимора, 21 сентября 1895 года, суббота

— А почему вы так скептически относитесь к электромобилям, Юра? — спросил Фред и принялся раскуривать трубку. Да, вопреки моде, он курил не сигары, а именно трубку. Наверное, потому, что это придавало ему дополнительный романтический ореол.

Вообще за прошедший месяц я заметил, что вопросу, какое именно впечатление он производит на окружающих, Фред Морган уделял невероятно много внимания. Он отработал открытые позы, тщательно улыбался во «все тридцать два зуба», говорить старался звонко, ходить, садиться и вставать — упруго, жесты отработал четкие и экономные… Короче все, как чуть позже приучил американцев делать Карнеги. И мужественность свою он тоже всячески подчеркивал.

Вот только меня, видевшего куда более существенно отшлифованные образцы, это только отталкивало. Какая-то недоработанность была в нем. Нарочитость. Искусственность. А подо всем этим был сам Фред. Человек, от рождения получивший все. Но ничего из себя не представляющий. Учиться ему было скучно, творчество он считал уделом обслуги, а единственное, что нравилось ему, — это блистать в обществе и руководить.

«Сынок босса» из офисных баек, причем в худшем его варианте. Потому что все, что «сынкам» иногда только приписывают, тут было, что называется «в полный рост».

Впрочем… Не мне жаловаться на судьбу. Я за свою «барщину» получил не только возможность выбраться из барака и многократный рост доходов, но и возможность, пусть изредка и бегло общаться с Мэри. И одно это уже окупало в моих глазах и затраченное время, и затраченные усилия. А ведь были и еще бонусы. «Дядя Билл» всего несколькими репликами обрисовал мне стратегические цели компании на этом строительстве, которых, к примеру, Ганс Манхарт просто не знал. Ну не думал он в таких категориях. «Не положено»! Он — инженер, и точка!

Ну и то, что, обучая Фреда, я многое узнавал о нынешнем уровне техники и экономики, тоже со счетов сбрасывать не стоило.

— Я не против, Фред, — осторожно сказал я, — но не думаю, что у них есть серьезные перспективы.

— Но почему? Они не требуют длительного времени на подготовку к езде, как локомобили. И их двигатели не так капризны, как у этих колясок Бенца…

— Да, Фред, все так. И вы еще не упомянули высокий коэффициент полезного действия электрического двигателя. Он куда выше, чем у парового движка или у двигателя внутреннего сгорания.

— Около восьмидесяти процентов! — подтвердил Морган.

— Все это так. Но есть и два недостатка. Во-первых, длительная подзарядка батарей. Долгие часы вам приходится ждать, пока экипаж будет снова готов к движению. Локомобили[74] и автомобили лишены этого недостатка.

— Но батареи можно сменить!

— Можно! Но тут мы упираемся во второй недостаток. Аккумуляторные батареи много весят и имеют низкую емкость. Чтобы экипажу с мощностью три лошадиные силы хватило на час поездки, батарея должна весить… — тут я припомнил свои подработки аккумуляторщиком, прикинул емкость батарей, их вес и произвел быстрый подсчет в уме, — … около девяноста килограммов. Ну или двухсот фунтов.[75] Это все равно, что в экипаже будет на одного пассажира меньше. И хватит всего на час поездки. Каких-то пятнадцать миль. И там снова заряжаться. Впрочем, электричество найти не проблема. Но ждать придется еще час, а то и два.

— А вот с этим может быть проблема! — неожиданно возразил мне Фред. — Электричество-то найти не проблема, ты прав, но ток там — переменный! А аккумулятору нужен постоянный.

— Ну и что? — тупо удивился я. В самом деле, что может быть проще выпрямителя? Они тут что, совсем дикие?

— Как что? Ты что, не знаешь, как получают постоянный ток из переменного? — немного торжествуя, спросил Фред.

И рассказал. Да, ребята, ТАКОГО я не ожидал. Оказывается, чтобы получить постоянный ток, тут включали в розетку двигатель переменного тока, и он крутил генератор постоянного тока. Учитывая КПД нынешних устройств, они теряли на этой операции около трети электроэнергии.

Да еще и получали все проблемы, связанные с необходимостью держать в точке зарядки такое дорогостоящее и громоздкое оборудование.

Показав Фреду расчеты потерь и объяснив, почему точек перезарядки не может быть много, я спросил:

— Понимаешь теперь, почему я не в восторге от электромобилей?

Фред помолчал. А потом спросил:

— А если придумать иной способ преобразования электричества? Ну, сделать компактное, недорогое и экономичное устройство для выпрямления тока?

Тут уже задумался я. Когда изобрели вакуумные или твердотельные диоды, я просто не помнил. Вроде бы позже… Но вдруг?

— Да, — неохотно признал я, — в этом случае электромобили могут стать более широко распространены.

— Вот видишь! Так что давай, думай! — Сказал Фред так покровительственно, словно был боссом, поставившим мне задачу.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Почти сразу после этого разговора Фред уехал куда-то на Средний Запад. Кто-то из родни внезапно заболел. Меня это немного расстроило, но только потому, что теперь меня перестали звать в особняк Уильяма Мэйсона, и я чуть реже стал видеть Мэри.

В остальном же все было великолепно. Я вживался в этот мир, упорно работал и учился. Удивительно, но в отличие от оставленного мной мира, инженера Манхарта, а значит, и меня, как его помощника, могли бросить на самые разные задачи. И не только инженерные. Как-то раз, например, мне пришлось поработать за кочегара, когда гнали экстренный ремонтный поезд на дальний участок строительства. А в другой раз мы ремонтировали водоснабжение целого района. Довелось и пожар тушить… Да, то были веселые времена.

Но мне было мало. Я хотел выбиться в руководство, пусть и маленькое. Поэтому я, с одобрения Ганса Манхарта и обоих Мэйсонов, в свободное от основной работы время писал „Экономически обоснованные принципы электроснабжения электрифицированных железных дорог“. Куда включал все… Обосновывал, что экономически более правильно держать крупные электростанции, а не кучу мелких генераторов по всей сети, что куда выгоднее использовать переменный ток и высокое напряжение, с системой понижающих трансформаторов, предлагал провести унификацию типов используемых машин и разрабатывал, вернее, восстанавливал, расчет компенсации реактивной мощности сети, а также защитной автоматики.

Ну и идею, мелькнувшую при последнем разговоре с Фредом Морганом, тоже не бросал. За те мои идеи мне, похоже, не светит ничего большего, чем повышение в должности и очередная премия, а вот такой „сладкий“ патент можно будет и продать. И стать уже, пусть и мелким, но владельцем бизнеса. То есть — стать еще на шаг ближе к Мэри.

Кое-что из наработанного я показал Гансу. И результат не замедлил сказаться. В середине ноября тетушка Сара, эта вечная „тень“ Мэри, торжественно передала приглашение на Рождество в особняк „самого“ Элайи Мэйсона. В дом отца Мэри. Я был на седьмом месте от счастья и строил планы…»

Неподалеку от Балтимора, 21 декабря 1895 года, суббота

Этим вечером я снова сидел на кухне у Витька в «Трактире». Нехорошо, конечно. И он плохой пример подает, пуская посторонних на кухню, да еще и угощая. Впрочем, теперь Витек не готовил для меня отдельно, а просто увеличивал порции, заказываемые посетителями. На свою и на мою долю. Так что совесть его была спокойна. Продукты все равно его, время тоже. Минусом такого подхода было то, что выбор блюд зависел не от нас. Впрочем, при философском настрое это даже привносило дополнительный шарм.

Зато сам Витек за плитой преображался. Он становился поэтом. И говорил на любые темы. Я его интересовал только как слушатель, что мне, конечно же, было на руку. Самому мне рассказать было не о чем, боялся «проколоться», а из его рассказов я черпал многое о здешнем мире. Правда, о Европе рассказать Витек мог немногое. Период до приюта он просто почти не помнил. А в приюте они жили очень уединенно. Впрочем, и о приюте у него нашлась масса историй, забавных, грустных. Иногда и поучительных. Но больше было уже о САСШ. Тут он многое повидал, прежде чем устроился в свой «Трактир» совладельцем и шеф-поваром.

— Вот скажи мне, Юра, а ты, часом, не из «этих»?

— Из которых, этих? — не понял его я.

— Ну, есть такие, вместо девушек им мальчиков подавай.

Я только молча погрозил ему кулаком. Витек притворился, что он в смертельном ужасе:

— О, не бей меня своим смертельным кулаком, Юра — гроза ирландцев! — завопил он на всю кухню. — Иначе некому будет закончить этот чудесный плов! Сам-то ты не справишься!

Я промолчал. Дурашливость на Витька нападала нечасто, но… Итальянские гены, видимо. Проще было переждать минуту, скоро он и сам посерьезнеет. И точно!

— Нет, ну правда, Юр, я все понимаю, у тебя небесная любовь… И твоя Мэри для тебя — лучшая из девушек… Но ты и сам понимаешь, что пока ты ей не пара. А когда станешь, принято помолвку делать, не свадьбу, так что года два-три тебе этой свадьбы еще ждать. И это в удачном раскладе, согласен?

Я молча кивнул.

— Ну вот! И что, ты два года намерен прожить монахом?! Да брось! Не стоит оно того! Давай лучше мы с тобой в Балтимор смотаемся. Город большой, и хоть и очень пуританский, но не сомневайся, где найти там девиц повеселее, я знаю. Расслабимся, время хорошо проведем!

Я помолчал. Нет, ответ у меня был готов сразу. Я просто не знал, как сказать, чтобы дошло. Но Витек, похоже, понял сам.

— Что, «проняло» тебя, брат, да?

Я кивнул.

— Да, Витек, именно «проняло», лучше и не скажешь. Я не монах, ты прав. А вот как представлю, что с кем-то, а не с ней, душа не лежит. Так что я пока лучше так. Станет невтерпеж, я тебе сам этот разговор и напомню.

— Странно как-то… — протянул Суворов, открывая крышку казана и добавляя какие-то пряности, — местные кричат «до свадьбы ни-ни», но парни у них и до свадьбы «гуляют». Только приличия соблюсти надо. А мы по их меркам — почти язычники. Да и дома нас праведниками никто не сочтет. Но ты собираешься сам, добровольно жить так, как они только на проповедях рассказывают. Рассказать кому — обхохочется!

— Все так, все так. Нелепо это, наверное. Но иначе не могу. Может быть, Витек, дело в том, что для меня чувство к Мэри — как часть билета в новую жизнь?

— Ну, так бывает… — неуверенно согласился Витек.

— Ну вот у меня так и случилось. У меня Мэри и перспективы в этой стране как-то воедино слились. Как суеверие какое-то. Дурацкое, наверное. Но мне кажется, что если я Мэри изменю, то она об этом как-то узнает. Или не узнает. Но все, на что я с ней надеюсь, и все остальные надежды… Они сразу «сломаются». Поэтому не могу я так, ни с этой девушкой, ни с этой страной.

Тут уже некоторое время помолчал Витек.

— А что «со страной»? — уточнил он.

— Ну, ты помнишь, я говорил тебе, что мечтал про Штаты? Рвался сюда, хоть родители не отпускали. И прорвался чудом, считай. Без денег, без документов, бродягой… И приняли меня тут совсем неласково, то афериста во мне подозревали, то в барак засунули землю долбать… И в бараке чуть не прирезали, так? В общем, не та она оказалась, Америка. Совсем не та, как мне рисовалось, уж поверь!

— Да верю я, верю! Стоп, подожди! — с этими словами Витек поднатужился и отодвинул котел с огня. — Уф-ф… Ну все, еще десяток минут, там все дойдет, и можно есть. Подожди еще пару минут, я пока чаю заварю…

Ждать пришлось не пару минут, а весь десяток. Пока Витек колдовал над зеленым чаем («кипятком заваривать и не вздумай! Вкус испортишь!»), пока накладывал порции для гостей, пока отправлял официанта в зал, пока нам наложил… В общем, я и забыл за это время, о чем говорил. А вот он, оказалось, помнил. И дал продолжение.

— Ну? Так ты закончил на том, что Америка оказалась не такой, как тебе мечталось. И?..

— Гм… И… — внезапные переходы Витька от шуток к серьезности и обратно нередко ставили меня в тупик, — а то, Витек, что хоть страна эта не такая и пока ничего не дала мне, но это я рвался к ней. А не она ко мне. Так что я пытаюсь понять Америку такой, какая она есть. На самом деле, а не в мечтах, рассказах и романах, понятно? И вот в этой Америке я и буду жить. Со своей Мэри, если она меня любит, понял? А другие мне не нужны!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Рождество прошло великолепно. Мне даже довелось немного потанцевать с Мэри. И послушать, как она поет. Но помимо этого, как я ожидал, состоялся серьезный разговор с Мэйсонами. Я обрисовал, что делаю, и они назначили доклад на первые числа января».

Неподалеку от Балтимора, 8 января 1896 года, среда

После доклада мне был задан лишь один вопрос:

— Мистер Воронцов, но это уже не инженерная работа, а вы числитесь помощником инженера. Кем же вы видите себя в этом проекте?

— Менеджером! — коротко ответил я. — Предлагаю ввести должность «менеджер проекта». Приравнять в правах, ответственности и зарплате к руководителям филиалов. Ну и премию назначить, в зависимости от результата.

«Сам» Элайя Мэйсон немного подумал, пожевал губами и ответил:

— Не пойдет! Подождите, мистер Воронцов! Я не договорил! Так вот, ваше предложение глубоко оскорбит руководителей филиалов. Они ведь не просто набранные сотрудники, Юрий, они — члены Совета директоров. И все они компаньоны, пусть и младшие. Они входили в бизнес со своими активами. Кто-то — с готовой небольшой компанией, кто-то — с удачным подрядом, даже Ганс Манхарт внес в дело свой патент. Хороший патент, уверяю вас. Ценный. И приравнять простого наемного сотрудника, пусть и с идеей, но без актива… Они меня не поймут, Юра! Будет бунт, точно вам говорю!

При этих словах «дядя Билл» важно кивнул. А его племянник продолжил:

— Вот если бы и у вас нашлось что-то, что вы могли бы внести…

— Есть у меня что внести! — решительно ответил я. Тут в горле пересохло…

Я вдруг осознал, что не я, а сам отец моей Мэри — самостоятельно — предложил мне путь, как стать компаньоном. Отступать было глупо… Так что я сделал глоток содовой и продолжил немного сиплым голосом, но твердо:

— Сейчас оно еще плохо работает, я эксперименты веду… Но к концу февраля будет и рабочий образец. Обещаю! У меня будет что патентовать!

— Ну и чудненько! — улыбнулся он. — Тогда сделаем так. Вы остаетесь пока помощником Манхарта, но мы готовимся все изменить во втором квартале, прямо с первого апреля. Так что если у вас к началу марта будет стоящее патентоспособное изобретение, мы его и зачтем. И приравняем вас к директорам. Ну и в марте, в зависимости от ценности вклада, оговорим и ваши доходы — оклад, премию, дивиденды…

Тут он взглянул мне в глаза, улыбнулся и продолжил:

— Да, кстати, почему вы не бываете у нас? По субботам мы тоже даем обеды, как и мой дядя. Так что вы могли бы чередовать. И когда не идете к нему, посещать нас. Сара, сестра моей покойной жены, очень благосклонна к вам и считает вас подходящей компанией для моей дочери. А я привык прислушиваться к ее советам. Согласны?

Вообще-то у меня были возражения. Ну как же, работать начинаешь сейчас, изобретение тоже отдаешь авансом, а для тебя все остается по-прежнему, и сколько ты получишь, ты узнаешь потом, после того как все отдашь… Но сейчас, при таком предложении ответить в стиле: «Я не уверен, сэр, что вы меня не обманете!» — было бы верхом бестактности. И глупостью.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Период с начала января по начало марта прошел для меня в сладком сне. Я работал запоем. В свободное время вел эксперименты, дорабатывая игнитрон. К счастью, я вспомнил, что этот ртутный выпрямитель был не только мощным и обладал очень высоким КПД,[76] но и был изобретен сразу же после Гражданской войны. Папа на этот факт особенно напирал.

Но помнить принцип и схему — это одно, а собрать действующий выпрямитель — совершенно другое. Неожиданно понадобились деньги. Много денег. Работа с ртутью требовала вытяжных шкафов, что уже непросто. Кроме того, понадобилась сама ртуть, немало ртути, а она стоила недешево. А быстро, для первых опытов ее можно было извлечь только из ртутного барометра, прибора недешевого. Потребовалась гора готовой стеклянной посуды, оборудование для выдувания стекла, прибор для создания вакуума…

Деньги, которые я начал было копить, быстро улетели, весело мне помахивая издалека. Пришлось одолжить немного у Витька.

Но главным были, конечно же, субботы и воскресенья. Правда, по воскресеньям я видел Мэри со второго ряда зала, говорить нам было некогда. Но вот по субботам мы общались, и немало. Тетя Сара, которая и правда, похоже, оказывала мне протекцию, полюбила ходить на обеды к Уильяму Мэйсону. И водила Мэри с собой. И мы говорили, мы много разговаривали.

Третьего марта я наконец-то с небольшим опозданием, добился устойчивой работы двухполупериодного игнитрона.[77] Я послал к Мэйсонам записку, что могу демонстрировать изобретение хоть завтра. А ночью у нас произошел пожар».

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, начало третьего ночи

Алексей встал, прошелся к окну. Предок, похоже, снова вставил в фантастическое произведение кусочек из реальности. Во всяком случае, про этот пожар ему уже доводилось слышать. Пусть и нечасто, урывками…

Неподалеку от Балтимора, квартира Воронцова и Суворова, 4 марта 1896 года, среда, ночь, самое начало дня

— Так-так, значит… — медленно, с гневом сказал Фред Морган самому себе, наш «русский медведь» все никак не успокоится, да? Ему мало того, что он украл тогда мою идею про более тонкий провод, он пытается украсть и мою Мэри? И место в Совете директоров? И все это — за счет новой кражи?! Ничего не скажешь, красавец!

Фред еще раз посмотрел на «описание патента», лежавшее в верхнем ящике стола. «Аппарат, предназначенный для выпрямления переменного тока…» — прочел он. И продолжил скользить по строчкам: «Достоинствами аппарата являются компактность, высокая экономичность и низкая стоимость…» Угу… «Отсутствие движущихся частей позволит существенно повысить долговечность прибора и сократить затраты на ремонты»…

— Ага! — почти не таясь, в голос возмутился Фред. — И про то, что придумал этот прибор я, а ему просто поручил его додумать и изготовить, этот мерзавец, само собой, никому не сказал!

Фред просто кипел от гнева! Его нагло пытались ограбить! Лишить не только придуманного им, но и женщины, выбранной им, наследства, которое ей предстояло получить, места в Совете директоров, положения в высшем обществе… И кто? Какой-то проходимец, которого они с дядей, по доброте душевной, вытащили из грязи, протянули руку дружбы, пустили к себе в дом?

Фред задумчиво коснулся рукояти револьвера, положенного им на стол. Да, он пришел сюда с оружием, а что делать? То, чем он занимался, глупый закон назовет «нарушением неприкосновенности жилища» и впаяет ему, Фредди, отсидку в тюрьме. Ему, вместо этого негодяя и пройдохи. Поэтому Фредди в случае обнаружения собирался стрелять.

А сейчас он задумался — не стоит ли пройти в спальню и разобраться с негодяем? Нет, не стоит. Он слишком благороден для этого! Он, Фред Морган, — не убийца!

Тут он ухмыльнулся. Вот оно! Вот оно решение! Он поступит с негодяем так, как тот пытался поступить с ним. Он вернет себе свое изобретение. И сам войдет с ним в Совет директоров.

Фред решительно начал пихать в мешок все бумаги, найденные в лаборатории. Затем вынес мешок на улицу, положил в ожидающую его пролетку и вернулся. Выпрямитель, пусть и компактный, весил прилично. И выносить его пришлось отдельно. Затем Фред снова вернулся в лабораторию. Да, верно. Надо лишить этого негодяя возможности клеветать на него. Нужно стереть все следы его работы. А что стирает следы лучше, чем огонь?

Взяв бутыль с керосином, Фред решительно залил всю лабораторию, а затем чиркнул спичкой…

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Пожар был для меня как гром среди ясного неба. Только что я, казалось, был близок к триумфу. Считаные недели, а то и дни отделяли меня от возможности говорить с Мэри как равному. И вдруг…

Я потерял голову. Ломился в лабораторию, хотя там все пылало, как в вулкане. Скинул с себя пиджак, пытался сбить огонь, но тщетно… В какой-то момент я потерял сознание. Вытащил меня из этого ада, как потом мне сказали, Витек.

Мы оба сильно обгорели, но мне, как ни странно, досталось меньше. Поэтому я выжил, а Витек… Его мы потеряли. Как и все, что у нас было. Квартира сгорела дотла, со всем имуществом.

В первую неделю они навещали меня все. И мистер Элайя Мэйсон, и его дядя, и Мэри, и тетя Сара, и Ганс… И все они меня утешали. Мол, ничего, жизнь длинная, восстановишь свое изобретение… А Витек, друг? Ну, друг уже на небесах… Ему там хорошо, все там будем…

От имени компании выписали премию, и не просто выписали, а принесли. Сказали — на обустройство. Я не позабыл тут же заказать обновление гардероба, так как все мои вещи пришли в полную негодность, а также заказал кучу всяких мелочей и саквояж для них. Смешно сказать, но неповрежденными у меня остались только портмоне и бритва.

На вторую неделю визиты приостановились. К концу второй недели зашел Ганс, сообщил, что уволился и что его берут куда-то на Дальний Запад. Напоследок он как-то загадочно сказал мне:

— Ты, Юра, держись. Врать не хочу, этот удар судьбы не последний, но ты держись. Есть в тебе что-то такое, настоящее. Вот и не давай житейской грязи и мерзости подточить этот стержень, слышишь? И еще скажу: если вдруг решишь менять место — всегда приму! Но… Не спеши! У тебя талант к электричеству, это видно, а там, на Дальнем Западе, электричества пока нет. И будет не скоро.

Полный нехороших предчувствий, я постарался выписаться из больницы как можно быстрее. К моему удивлению, врач не стал, как раньше, настаивать, чтобы я задержался. А напротив, выкатил счет. Счет, на удивление, не слишком большой, так что „денег на обустройство“ хватило с лихвой. И осталось на приобретение костюма „с доставкой“. Побрившись, я вспомнил наставления Ганса, сложил свою золлингеновскую бритву и спрятал ее в карман нового костюма.

К дому Мэри я шел с тяжелым предчувствием…»

Неподалеку от Балтимора, 20 марта 1896 года, пятница, обеденное время

Выйдя из больницы, я сразу направился в особняк Мэйсонов. Удивительное дело, но со мной на улице никто не здоровался. Будто пожар — заразная болезнь, и его можно подхватить. Нет, я понимаю, что следы ожогов и через две недели не очень привлекают, но чтобы настолько?

Дверь мне открыл суровый слуга, окатил презрительным взглядом, сказал: «Принимать не велено!» — и попытался закрыть дверь. Не тут-то было! Взбешенный, я буквально распахнул дверь и ворвался в дом.

— Что вы себе позволяете?! — раздался сбоку возмущенный голос Сары Редсквиррел. — Вам, с вашей репутацией, врываться в порядочный дом? Захотели в участок, да?

Я, ошеломленный ее словами, замер, а она, воспользовавшись паузой, рассмотрела меня вблизи.

— Да уж, красавчик! Нечего сказать! — с сарказмом выговорила она. — Кого-то шрамы, может, и красят, но у вас, Воронцов, они только выявили внутреннее уродство! Как я в вас ошибалась! Слава богу, что все вовремя выявилось!

Тут в прихожую из глубины особняка вышел мистер Спаркс.

— Мистер Спаркс! — обратилась к нему Сара, — сопроводите, пожалуйста, отсюда это недоразумение и объясните ему, как будет лучше всего поступить. А то он, видимо, не в курсе, что его плутни вскрылись.

— Пойдемте! — сказал Спаркс, тут же взяв меня под локоть и настойчиво продвигая к выходу. На выходе из особняка он подозвал коляску и повез меня к вокзалу. Оглушенный, я ничего не понимал. Но на вокзале мистер Спаркс дал себе труд изложить суть дела.

По словам Спаркса, выходило, что я — подлец и мерзавец, каких свет редко видывал. Я, оказывается, пытался присвоить себе изобретение Фреда Моргана, воспользовавшись тем, что Фред, едва рассказав мне о нем, уехал на Средний Запад.

Также по его словам получалось, что пожар, несомненно, — орудие Провидения, которое не дало обокрасть одного честного американца и обмануть членов Совета директоров, выдавая чужое за свое. К счастью, повторил Спаркс, огонь остановил меня. А там и Фред вернулся и смог всем открыть на меня глаза. Предъявив уже СВОЮ заявку на патент, поданную в Филадельфии.

— Так что Мэри, несомненно, правильно поступила, что отказала вам от дома и обручилась с Фредом, с этим достойным молодым человеком. А вы, мерзавец, проваливайте отсюда! И скажите спасибо, что мы не подаем в суд. Тут вам повезло, доказательства сгорели… — закончил он.

— Подождите! — взмолился я. — Все не так!

— Если вы, молодой человек, не покинете город до заката, то мы либо сдадим вас полиции как вора, либо толпа сама линчует[78] вас! — сказал мне Спаркс, презрительно оглядев меня с ног до головы. Для Спаркса я был изобличен.

— Ладно, — перешел я от объяснений к мольбам. — Пусть я даже такой мерзавец, как вы мне рассказали… Но Господь велел давать шанс на исправление и негодяям. Об одном прошу — передайте Мэри…

— Мисс Мэйсон! — свистящим шепотом поправил он меня.

— Да, передайте мисс Мэйсон мое письмо с покаянием. Умоляю вас!

Спаркс неохотно кивнул. Я приобрел в вокзальном киоске конверт, бумагу и карандаш, и торопливо написал: «Мэри, если вы хоть немного любили меня, пожалуйста, не верьте той лжи, что возвели на меня. Я люблю вас и не могу исчезнуть, не повидавшись с вами. И не попытавшись обелить свое имя. Жду вас за трансформаторной будкой, что прямо напротив выхода из вокзала на перрон, по другую сторону путей. Пожалуйста, молю вас, заклинаю, дайте мне объясниться!»

Положив записку в конверт, я заклеил его и передал Спарксу.

— Только, пожалуйста, мистер Спаркс, — попросил я как можно жалобнее, — передайте ей сейчас, а то потом затеряется…

— Ладно, — проворчал Спаркс, пряча конверт в карман.

Неподалеку от Балтимора, 20 марта 1896 года, пятница, три часа пополудни

Спарксу было неприятно исполнять просьбу этого русского негодяя, оказавшегося таким пройдохой и обманувшего в том числе и его доверие. Особенно неприятно было, что стройка лишилась из-за него и Ганса Манхарта. Немец сказал, что он неплохо знает людей и не верит не единому слову Фреда. Когда же Элайя Мэйсон устроил ему скандал, требуя признать правду, немец просто попросил отставки. Не-мед-лен-но!

И напоследок сказал, что мошенник тут — Фред Морган. И что ему, видевшему «способности» данного молодого человека, это более чем очевидно. И ясно, кто тут и кого обокрал. «Дядя Билл» при этих словах взъярился, полез в драку с криком: «Вы всегда придирались к моему внуку! И теперь пороху не хватает признать, что ошибались!»

В общем, сцена вышла безобразная.

И, как отдал себе отчет Спаркс, именно мнение немца, а вовсе не плаксивость русского заставили Спаркса пообещать Воронцову передать письмо. Какой-то червячок точил его. И, передав письмо, он получал возможность этого червячка «придавить».

Неподалеку от Балтимора, 20 марта 1896 года, пятница, день, половина пятого

Фред Морган сидел в столовой особняка Элайи Мэйсона — будущего своего особняка — и наслаждался моментом! Вот оно! Вот этот момент! Добродетель торжествует, а зло наказано! Русского негодяя, пытавшегося обокрасть его, выгнали с позором. Мэри приняла предложение стать его женой. И ее отец благословил помолвку. Изобретение — его, Фреда Моргана, изобретение — патентуется. Совет директоров состоялся утром, ему, Фреду, дали (стараниями дедушки, не без того, но все же) приличный пакет, жалованье, достойное джентльмена, и место в Совете директоров.

Нет, есть в жизни высшая справедливость, есть! И всем воздается по заслугам! Он, Фред, долго ждал своего шанса, но дождался.

Тут дверь распахнулась и без доклада, как случалось всегда, если дома не было «самого» Элайи Мэйсона, в гостиную вошел мистер Спаркс.

— Простите, — спросил он, — а где мисс Мэйсон?

— О, все просто! Как вы знаете, этот негодяй сейчас в городе. И, когда он был здесь, тетя Сара вдруг почувствовала, что ей трудно верить правде о нем. Такова его убедительность. Ей пришлось даже просить о помощи вас.

Мистер Спаркс кивнул, подтверждая это.

— Так вот, когда вы его увезли, она посоветовалась с отцом Мэри. И они приняли общее решение, что для ее же блага ее нужно срочно увезти. Иначе он может снова задурить ей голову, понимаете? Поэтому они срочно отправились в Балтимор. Вернутся через три дня, когда его тут точно не будет.

— Через три дня… — пробормотал Спаркс, явно находясь в затруднении, — вот незадача-то… Простите, Фред, а не могли бы вы выручить меня?

— Разумеется, если только это в моих силах! — любезно ответил Фред.

— Тогда, пожалуйста, возьмите этот конверт, и, не вскрывая его, передайте по возвращении мисс Мэйсон. Обещаете?

— Странная просьба, мистер Спаркс. От кого это письмо?

— От него… — выдавил из себя Спаркс. Ему было неловко, он уже жалел, что дал русскому обещание.

— От этого мерзавца?! — вскричал Фред. — Да вы что?! Никогда!

— Почему же? — раздался сзади рассудительный голос его дедушки. — Мистер Спаркс обещал передать письмо, и это важно. Нельзя заставлять достойных людей нарушать обещание, внук! Ибо обещаем мы не людям, может, и недостойным, а Господу!

При этих словах Спаркс кивнул, соглашаясь.

— Давайте ваше письмо, мистер Спаркс. Гарантирую, что не стану вскрывать его и что Мэри получит этот конверт лично в руки!

— Благодарю вас! Благодарю! Вы так великодушны!

С этими словами Спаркс передал письмо Уильяму Мэйсону, торопливо попрощался и практически выбежал наружу.

— Дедушка! — возмущенно воскликнул Фред, — ты передашь письмо этого мерзавца Мэри?!

— Ну что ты… — добродушно проворчал Уильям Мэйсон, — конечно же, нет! Напротив. Сейчас мы с ним ознакомимся!

— А-а-а… А как же твои слова, что «обещание, данное человеку, — обещание перед Господом»? — недоуменно спросил Морган. — Ты же обещал Спарксу не вскрывать письмо!

— И я сдержу обещание! — терпеливо разъяснил дед. — Письмо вскроешь ты, а ты ничего не обещал!

— Но ты же обещал, что потом передашь его Мэри! Лично в руки!

— Ты поспешен, Фред, и плохо слушаешь! — укоризненно произнес Уильям. — Я не обещал передавать его сам! А обещал, что она получит в руки! Это — во-первых. А во-вторых, мой торопыга, я обещал передать не письмо, а конверт! Поэтому, дорогой внук, конверт ты вскроешь аккуратно… Мы ознакомимся с письмом, а потом вложим в конверт мое письмо. С извинениями, что я не дождался ее возвращения. И конверт — конверт, понимаешь, — ты отдашь ей лично в руки, как я и обещал мистеру Спарксу!

Фред восторженно посмотрел на деда! Да, ему еще есть чему учиться в этой жизни!

— Ну чего застыл, вскрывай давай! — недовольно поторопил его дед, — и аккуратно, конверт не повреди!

Неподалеку от Балтимора, 20 марта 1896 года, пятница, пять часов вечера

Еще раз перечитав письмо, Фред бросил его на стол!

— Ха! «Не верьте той лжи, что возвели на меня!» — издевательски процитировал он. — Мерзавец так и не раскаялся! Ничего, померзнет немного, проголодается и уползет в какую-нибудь нору!

— Эх, Фредди, Фредди… — укоризненно протянул дедушка. — Ты такой доверчивый, такой наивный! Никуда он не уйдет! Такая удача улыбнулась ему только раз в жизни! Потому он будет ходить вокруг да около, но не исчезнет, пока не поймет, что с ним не шутят! Надо проучить мерзавца! Но отсюда это делать неудобно. Поехали-ка на вокзал. Давай-давай, шевелись! Туда как раз очень кстати нужные люди прибывают.

Неподалеку от Балтимора, 20 марта. 1896 года, пятница, половина шестого вечера

Вокзал тем не менее они обошли, дошли до конторы компании. И там, устроившись в своем кабинете, Уильям Мэйсон распорядился:

— Пригласите ко мне Тома О'Брайена с его ребятами. Они как раз должны были прибыть!

— Всех? — немного испуганно уточнил секретарь.

— Нет! — немного подумав, ответил «дядя Билл». — Том пусть войдет, а ребята его — снаружи подождут.

Том появится через десять минут.

— Ну, здравствуй, здравствуй, громила! — подчеркнуто дружелюбно встретил его «дядя Билл». — Ну что, угомонился в глуши? Осознал, что буянить не стоит?

— Осознал! — пробурчал Том. — А только зря вы меня так наказали. Я за честь мисс Мэри вступался!

— Вот тут ты, братец, прав! Инженеришко тот, что на нее позарился тогда, негодным человеком оказался. Девчонке голову задурил, всем тоже реверансов отвесил, а сам тем временем хорошего человека обокрал, да компанию надурить пытался. В Совет директоров лез, представляешь?!

Том изумленно свистнул. На его лице ясно было написано: «Да иди ты!» Но сказать такое высокому руководству он, разумеется, не решился.

— К счастью, разоблачили его вовремя, — продолжил «дядя Билл», — краденое владельцу вернули, из компании его вытурили… Да только подлец не унимается. Он пожаром все следы своей подлости стер, в суде ничего теперь не докажешь… И еще, видишь ли, хочется ему Мэри, дочку племянника моего, совратить. И крутится он вокруг, и все момента ищет с ней пообщаться. А язык у него змеиный, боюсь я, задурит он девчонке голову…

Фред с восхищением слушал дедовы «танцы вокруг правды». Нет, прав он был, у деда ему еще учиться и учиться! Вот ведь и правду вроде рассказал, а скользкие моменты, вроде того что обокраденный — его собственный внук, или того, что Мэри уже помолвлена, обошел молчанием. Нет, ему, Фреду, рядом с таким мастером лучше молчать!

— Так проучить мерзавца! — взревел Том белугой.

— Именно, Том! — согласился дед. — Само Провидение привело тебя сюда именно сегодня. Тебе его и проучить! Аккуратно, но чувствительно! Побить, но не калечить! И тем более — не убить, не дай бог! Чтобы он бежал отсюда впереди собственного визга и забыл сюда дорогу!

Неподалеку от Балтимора, 20 марта 1896 года, пятница, шесть вечера

Ждал я долго. И успел замерзнуть и проголодаться. Пожалел, что не захватил никакой еды и питья. Но надежда грела мое сердце, и я терпел. Обидно было бы пропустить Мэри в тот момент, что я отбегу за едой. Так что я терпел, ждал и надеялся!

— Тс-тс-тс-тс-тс! — вдруг раздалось слева. Повернувшись, я увидел недружелюбно настроенного громилу с револьвером.

— Ты что тут делаешь? — угрюмо осведомился он.

Не успел я решить, что отвечать, как получил сзади сильнейший удар по почкам. В глазах потемнело от боли, и я рухнул на землю.

Придя в себя, увидел, что меня уволокли в лес, достаточно далеко, чтобы не было видно с опушки. Моя шляпа и саквояж валялись на земле. Кроме того, они сняли с меня пальто и связали ноги. Почему-то только ноги. Но это без разницы, потому что громила с револьвером никуда не исчез и внимательно за мной присматривал.

Неподалеку стоял Том О'Брайен и довольно наблюдал, как еще двое его подручных приделывают к крепкому суку добрую петлю.

— А точно никто не станет сомневаться, что он сам повесился? — вдруг гнусаво спросил один из подручных. — А то в прошлый раз полиция за этого шпендика крепко вступилась!

— Нет! — довольно прогудел Том, — этот шустрик тут такого навертел, что его повешению никто не удивится, скажут только, что совесть замучила да и похоронят за оградой, без отпевания.[79] — Я понял, что еще минута, и эти подонки меня повесят. И я не просто умру, а еще и оболганным, без надежды оправдаться. Нет уж!

Я сделал вид, что пробую упрыгать. Громила, стерегший меня, не стал стрелять, а просто пнул от души. Со связанными ногами я, само собой, тут же упал. Но этого я и добивался. Неуклюже поднимаясь, я залез рукой в карман, достал бритву и тихо раскрыл ее, незаметно прикрывая телом и рукой.

— А ну, двигай сюда! — недовольно распорядился громила!

Но я стоял как вкопанный.

Тогда он сделал шаг ко мне, намереваясь ткнуть револьвером в нос. Улучив момент, я полоснул бритвой, которую так и держал в руке, по его ладони, сжимавшей револьвер. Да, бритва все же — страшное оружие. Не знаю, насколько глубоко я рассек ему ладонь, но револьвер выпал мгновенно. Да и сам он тут же выпал из драки.

Я нагнулся за револьвером, схватил его, переложив бритву в левую руку, взвел курок и нацелил на Тома с остальными подручными.

— А ну-ка, замерли, сволочи! Кто пошевелится — схлопочет пулю в брюхо! — злым, сорванным голосом распорядился я.

Они все, разумеется, замерли. Все, кроме пострадавшего. Тот продолжал раскачиваться всем телом, находясь в опасной близости от меня. Что ж, я не из тех, кто пренебрегает полезными уроками. Наклонившись, я полоснул бритвой по путам, стягивавшим мне ноги. А затем уже освободившейся ногой со всей дури пнул бандита.

— Повторяю, не шевелимся! Убивать мне вас неохота! — снова напомнил я, неуклюже, одной левой рукой сложил бритву и, положив ее в карман, подобрал пальто… «Черт, похоже, саквояжем и шляпой придется пожертвовать… Не унести мне их!» — подумал я и стал удаляться.

Увы, мирно уйти мне не дали. Едва я отошел за метров на пятнадцать, как трое ирландцев, включая Тома, достали револьверы и попытались меня «грохнуть».

— Ах так! — выкрикнул я, прицелился в Тома и рванул спусковой крючок. Увы, пуля ушла куда-то сильно влево и вниз.[80] Я прицелился чуть выше и выстрелил второй раз. С тем же результатом… Третий, четвертый, пятый… На шестом курок щелкнул вхолостую. Я отбросил револьвер и со всех ног побежал в лес.

Увы, вместо планируемого «удалюсь с достоинством и оружием» у меня вышло — «панически убегу под обстрелом». Некоторое время они гнались за мной, но потом отстали. Я долго плутал по лесу. За это время успело стемнеть.

Надо было решать, что делать. Встретиться снова с бандитами или еще с кем не входило в мои планы. Похоже, оболгали меня тут качественно. Так что и пытаться мстить бесполезно. Все будут против меня. И никто, ни один человек не поверит в мою невиновность. Нет, надо уезжать и начинать все сначала. И да, еще мне очень сильно захотелось научиться стрелять. В этой стране и в этом времени человек не может полагаться только на закон и должен научиться самостоятельно защищать себя!

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, половина третьего ночи

Вот это поворот! Алексей был ошеломлен. Он не сомневался, что история бесславного изгнания Американца из так и не названного городка была перенесена предком в роман из реальной жизни. Как и попытка «тихого» линчевания. И он и после этого продолжал Америку любить? Но почему?! Впрочем… На этом «американская» часть истории далеко не заканчивается. Так что — почитаем!

****************************************************************************************************

Примечания и сноски к главе 4:

[68] Red squirrel — рыжая белка.

[69] Эмигранты нередко включают в свой русский английские слова: «флэт» — квартира, «корнер» — угол, «рум» — комната…

[70] Речь идет о забастовке 1877 года, на железнодорожной линии Балтимор — Огайо, старейшей в США. Забастовка и ее подавление стали знаковыми в истории движения за права рабочих в США.

[71] В США поляки считаются самой пьющей нацией, сразу после поляков идут ирландцы. Но ирландец Трой Мерфи, понятно, считает иначе.

[72] Около 188 см и 99 кг, для того времени — высокий рост и крупное телосложение.

[73] Правила боя часто отличались от боксерских, да и сам бокс отличался от нынешнего, но тут явно что-то уже переняли.

[74] Клинч в боксе - защитные действия в боксе, сковывание атакующих действий противника, «связывание» его рук.

[75] Локомобиль — автомобиль с паровым движком. И зачастую – передвижной (самодвижущийся) привод к разным механизмам. В то время число локомобилей превышало количество и электромобилей, и автомобилей, вместе взятых.

[76] 98–99%.

[77] Выпрямление тока — процесс получения из переменного тока постоянного. Осуществляется при помощи вентилей, т. е. устройств, пропускающих ток только в одном направлении, и фильтра, сглаживающего полученный пульсирующий ток. Игнитрон, или ртутный выпрямитель, исторически был первым компактным и экономически эффективным вентилем. Двухпериодный — означает, что используется набор вентилей, использующих обе полуволны переменного тока.

[78] Линчевать, судить судом Линча — казнить человека, подозреваемого в преступлении или нарушении общественных обычаев, без суда и следствия, обычно уличной толпой, путем повешения.

[79] По давней традиции самоубийц хоронили за оградой.

[80] Герой совершил типичную ошибку неумелых стрелков — как бы вы не спешили с выстрелом, «рвать» спусковой крючок нельзя категорически, иначе пистолет «клюнет».