Алый рассвет.

⋆. 𐙚˚࿔ Глава 1. Вход в эшелон. 𝜗𝜚˚⋆

Меня зовут Владислава, и я дочь президента. Моя жизнь стартовала в столице молодой, амбициозной страны, осенью 2013 года. Элизийская Федерация – так называлась страна, где я живу. Она родилась за одиннадцать лет до моего появления на свет, и к тому моменту уже была передовой, независимой державой в сердце Европы, где технологии развивались с бешеной скоростью. Моё детство до школы – это вихрь обычных детских забав и неудержимых приключений. Но когда я переступила порог школы, мир стал ещё ярче. Новые друзья, новые знания, буря эмоций – каждый день был полон открытий. С годами мои интересы становились всё более чёткими, и тема войны, особенно захватывающая динамика воздушных сражений, поглотила меня целиком. Я погружалась в книги, поглощала видеоматериалы, и где-то внутри меня крепло убеждение: вот оно, моё будущее. Параллельно, Элизия не стояла на месте. Её армия стремительно модернизировалась и пополнялась множеством различных истребителей. Моей заветной мечтой стало однажды оказаться за штурвалом одного из них, став частью ВВС. На одном из уроков истории в восьмом классе, я осмелилась задать вопрос преподавателю: Как попасть в Военно-воздушные силы Элизии? Ответ прозвучал как гром среди ясного неба: нужно окончить Академию Военной Авиации после школы. И тут же – важная деталь: теперь для поступления достаточно девяти классов. Это был ещё один шаг, ускоряющий приближение к мечте. Я удвоила усилия в учёбе, и вот, летом 2029 года, финальный экзамен ознаменовал конец моего школьного пути. Благодаря упорству, я получила красный диплом. Впереди – академия, ещё несколько лет напряжённой учёбы, но ради исполнения мечты я была готова на всё. Поступление в академию потребовало сдачи дополнительных экзаменов. И вот, в конце лета – известие, которое заставило моё сердце биться чаще: я зачислена! Мой восторг не знал границ. Я попала в группу №38. Из двадцати пяти студентов – всего семь девушек, включая меня. Это стало сюрпризом, но, в то же время, вполне ожидаемым. Девушек, выбирающих такую профессию, действительно немного. Но главное – нашлись те, с кем я разделяла эту страсть к небу. С первого дня учёбы мы стали командой. Огромная академия, новые преподаватели, новый ритм жизни – мы осваивались вместе. Куратор группы провела нас по территории, показала аудитории, библиотеку, столовую. Три этажа, каждый со своими возможностями. Выход на крышу, где можно было почувствовать себя на вершине мира, и небольшой сквер для короткого отдыха во время тридцатиминутных перерывов между полуторачасовыми парами. А в центре этого всего – выставка действующих истребителей ВВС и ВМС Элизии, наглядная демонстрация военной мощи нашей страны, призванная вдохновить нас, будущих пилотов. День за днём стены академии становились моим вторым домом. Наш учебный план обогатился новым предметом – «Авиасмотр». Здесь мы погружались в мир действующей авиации ВВС и ВМС, разбирая до винтика устройство самолётов, назначение каждого датчика и кнопки. Мы изучали, чем вооружены небеса Европы, Южной и Северной Америки и восточных стран. Для меня каждое занятие было глотком свежего воздуха, каждый факт – драгоценностью. Я впитывала информацию, словно выжженная солнцем земля, жаждущая влаги.Спустя месяц после поступления, нашу, а также несколько других групп с высочайшего разрешения правительства, доставили на борт авианосца «Tensho» – гордости Военно-морских сил Элизии. Разрешение на экскурсию в этот идеальный для неё день, когда полётов не было и сам авианосец стоял в порту, стало настоящим подарком. Мы спустились на нижние палубы, где, подобно верхним, базировались истребители, и заглянули в святая святых – места, где отдыхали и питались пилоты и экипаж. Кульминацией стало восхождение на «вышку» – командный центр, откуда открывался захватывающий вид на всю палубу. Отсюда диспетчеры, словно дирижёры гигантского оркестра, следили за обстановкой и отдавали приказы пилотам. Этот день был увековечен в тысячах селфи: девушки в парадной форме Академии Военной Авиации, блистающие на фоне бескрайнего океана и живописного заката. Это было одно из самых ярких впечатлений с момента поступления. Домой мы вернулись усталые, но невероятно довольные, с гудящими ногами от прогулок по этому величественному кораблю. Я также обрела новых друзей – парней и девушек из других групп, с которыми было легко и интересно общаться, обсуждая морскую авиацию и наши общие увлечения. Этот месяц пролетел на удивление быстро, подарив нам ценное время на акклиматизацию среди совершенно незнакомых лиц. Но беззаботные дни оказались лишь затишьем перед бурей: теперь к нашим обычным занятиям добавилось изнурительное обучение полётам на симуляторах. Эти высокотехнологичные машины должны были стать первым нашим первым шагом к настоящему небу, готовя к будущим вылетам и боевым практикам. Поначалу справиться с управлением истребителем в виртуальном пространстве оказалось настоящим испытанием не только для меня, но и для большинства девушек нашей группы. Мы боролись с непривычными рычагами и кнопками, каждый манёвр давался с трудом, а истребители на экране то и дело норовили уйти в штопор. Парни же, казалось, рождены для этого – с лёгкостью выполняли сложнейшие фигуры пилотажа, их движения были точны и уверенны. Они даже не упускали возможности подшутить над нами, с победным видом выходя из имитации воздушного боя. Но девчонки не сдавались. Шаг за шагом, час за часом, мы упорно осваивали каждую кнопку, каждый поворот, и вот, уже спустя время начали брать своё, доказывая, что женская интуиция и упорство способны переломить любую ситуацию. Воздушные победы стали всё чаще склоняться в нашу сторону, что вызывало ехидные улыбки на наших лицах и удивление на их. А чтобы ещё сильнее разжечь в нас искру интереса к авиации, академия начала проводить захватывающие турниры между студентами. В них участвовали все курсы, от первого до четвёртого, а на кону стояли нешуточные денежные награды, подогревающие азарт до предела. Каждый семестр требовал сдачи зачётов, и для большей части нашей группы это не составило особых проблем. Но была одна девушка с гетерохромией – Ката Скайлар, её хрупкие плечи несли гораздо больше, чем студенческие заботы. Она поделилась со мной своей историей: родители постоянно в разъездах, то в одном городе, то в другом, лишь изредка отправляя деньги. Ката же, которой всего шестнадцать, должна была не только сама готовиться к зачётам, но и присматривать за младшей сестрой, порой недосыпая ночами.

– "Мало того, что симуляторы выматывают нас до изнеможения," – думала я – "Так ей ещё нужно забрать сестрёнку из школы, приехать домой, приготовить ужин, да ещё и убраться порой..."

Преподаватели, конечно, с пониманием относились к её положению, но учёба оставалась учёбой. Я, видя её борьбу, стала часто ездить с ней, помогая то с одним, то с другим. Эти моменты сблизили нас, и наше общение стало намного теплее и откровеннее. Ката, по натуре немного замкнутая, открылась мне почти полностью. Весь первый курс мы проводили вместе не только за учёбой, но и на прогулках, на концертах, в кино – всё зависело от нашего редкого свободного времени и возможностей. Академия, в свою очередь, не оставалась в стороне, пытаясь помочь нам справиться с нагрузками. Нам начали выдавать что-то вроде стимулирующих таблеток, которые мы принимали перед тем, как сесть за штурвал симулятора. Они дарили нам несколько часов повышенной выносливости, помогая пережить изматывающие тренировки. Но какова была цена? Когда действие пилюль заканчивалось, тело наливалось свинцовой усталостью, а голова гудела, оставляя после себя ощущение, мягко говоря, скверное. Так, в череде головокружительных виражей, бессонных ночей и внезапных прозрений, пролетали дни первого курса в стенах нашей Академии Военной Авиации.

***

Зачёты остались позади – вместе с бессонными ночами, бесконечными графиками аэродинамики и запахом казённого мела. Железная хватка Академии наконец ослабла, выпустив нас на волю на ближайшие два месяца. В планах был целый мир, но начать мы решили с самого сердца нашей земли. На следующий день, когда солнце только коснулось стен домов в городе, я выпросила у отца ключи от его внедорожника. Этот железный зверь прошёл огонь и воду, его кузов помнил пыль дальних каньонов и соль прибрежных дорог. Сев за руль, я почувствовала приятную тяжесть металла – совсем не то, что стерильные джойстики симуляторов. Дом Каты встретил меня утренней прохладой. Я припарковалась у обочины и набрала короткое сообщение: – «Твой борт подан, курсант Скайлар. На выход!»

Через пару минут Ката уже выпорхнула из дверей, сияя улыбкой. Она запрыгнула на пассажирское сиденье, привнеся с собой лёгкий аромат домашнего уюта и шампуня.

– "Приветик! Ну что, капитан, взлетаем?" – весело спросила она, захлопывая дверь.

– "Ага, только пристегнись," – я подмигнула ей. – "Турбулентность на дорогах Элизии никто не отменял."

Двигатель отозвался басовитым рывком, и мы направились в сторону Янтарного леса. Дорога стелилась перед нами бесконечной лентой, уходя в горизонт, где небо сливалось с охристыми скалами.

– "Слушай, а как же Лира? Тебе разве не нужно приглядывать за сестрой?" – спросила я, не отрывая взгляда от трассы.

– "Не-а," – Ката довольно потянулась. – "Родителям наконец дали совместный отпуск, так что сейчас у них время семейной идиллии. Я официально на отдыхе."

– "О как... Ну хорошо. Буду знать, что ты в моём полном распоряжении на эти дни," – я улыбнулась, прибавляя газу.

Всю дорогу мы проговорили, перебивая друг друга, смеялись над старыми шутками и подпевали радио. Время пролетело незаметно, и вот, пейзаж сменился: обычные деревья уступили место вековым исполинам. Янтарный лес был уникальным местом. Наша страна обладала огромными залежами синего и золотистого янтаря, и здесь, в лесу, это ощущалось особенно остро. Деревья здесь круглый год стояли в медово–жёлтом убранстве, а из их коры сочилась густая, ароматная смола, застывающая драгоценными каплями. Воздух здесь был таким густым, что его, казалось, можно было пить. Мы добрались до берега реки. Вода в ней была настолько чистой, что на дне можно было пересчитать каждую песчинку, отливающую благородным металлом под лучами солнца. Лагерь разбили быстро: одна палатка на двоих, пара спальников и место для костра, обложенное речными камнями. Оставив Кату разбирать вещи, я решила перегнать машину поближе к лагерю. Идя по тропинке, я вдруг замерла. В густых зарослях папоротника мелькнул рыжий хвост. Лиса. А за ней – вторая. Они не убежали, а лишь замерли на мгновение, глядя на меня умными, почти человеческими глазами. В Элизии лисы были чем-то большим, чем просто животные. Это был живой символ нашей истории, негласный кодекс чести, зародившийся ещё в 2002 году. Легенды гласили, что когда первые переселенцы пришли на эти суровые земли, именно лисы вывели людей к скрытым источникам пресной воды под соляными корками. Они показали безопасные тропы в лабиринтах каньонов. Лисы построили Элизию вместе с нами, и теперь их покой оберегался законом и сердцем каждого гражданина. Повернув ключ в замке зажигания, я подогнала внедорожник к самой палатке. Весь остаток дня мы провели в воде. Мы плескались в кристальной реке, забыв о дисциплине и строгих уставах, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая воду в настоящий багрянец. Когда сгустились сумерки, мы развели костёр. Ветки, пропитанные янтарной смолой, горели удивительно ярко и долго, издавая тонкий хвойный аромат. Пламя танцевало, отражаясь в наших глазах.

– "Влада..." – Ката вдруг затихла и, потянувшись к рюкзаку, достала две банки ледяной газировки. – "Пообещай мне одну вещь. Пообещай, что мы всегда будем находить время на это. На вот такую тишину."

Я негромко рассмеялась наблюдая, как она смешно воюет с кольцом банки мокрыми после купания пальцами. – "Обещаю, Ката. Даже когда нам выдадут эти твои хвалённые F-35X и небо станет нашей работой, мы всё равно будем прилетать сюда. Хоть на вертолёте, хоть на парашютах."

Ката улыбнулась. Огонь костра делал её черты мягче, а взгляд – глубже. Внезапно она поддалась вперёд и быстро, почти невесомо, чмокнула меня а щёку. – "Я очень рада, что ты у меня есть, Влада. С тобой даже каникулы кажутся короткими."

Я замерла на секунду, чувствуя, как тепло её жеста разливается по сердцу быстрее, чем от костра. Этой ночью мы заснули в палатке под куполом из миллиардов звёзд, и в наших снах небо Элизии было мирным, бесконечным и только нашим.

***

Сон улетучился внезапно, словно его сдуло резким порывом ветра. В палатке стало невыносимо душно: запах нагретого за день нейлона смешивался с мерным, уютным дыханием Каты. Я осторожно, стараясь не задеть её плечом, выбралась наружу. Ночной воздух Янтарного леса ударил в лицо ледяной свежестью, пахнущей хвоей и речной сыростью. Костёр почти сдался темноте – он превратился в малиновое созвездие углей, едва теплящихся под слоем седого пепла. Я подбросила пару сухих веток, и на мгновение лес озарился рыжими вспышками. В темноте янтарные сосны казались чёрными титанами, подпирающими бездонное небо. Тишину разорвал не хруст ветки и не крик ночной птицы. Это был едва уловимый, высокочастотный гул электрического мотора. Через минуту между стволами заметались два ослепительно белых луча. К нашему лагерю, мягко шурша шинами по опавшей хвое, выкатился лёгкий патрульный багги с эмблемой Лесной Службы Элизии. Из машины вышли двое. На них была тёмно-зелёная форма с кевларовыми вставками и нашивками элитного подразделения «Сильван». На бёдрах в жёстких кобурах покоились штатные пистолеты, а рации на плечах мерцами тревожными синими огоньками, переговариваясь на языке статических помех.

– "Доброй ночи, гражданка," – негромко произнёс старший патрульный. Он не выключил фонарь, но отвёл луч в сторону, чтобы не ослепить меня, оставив мою фигуру в призрачном полумраке. – "Не поздновато ли для огня в этой зоне? Здесь торфяники, вспыхнут – не заметишь."

– "Мы курсанты Академии Военной Авиации," – ответила я, выпрямляя спину. Голос прозвучал на удивление твёрдо, в нём проснулась выучка. – "У нас каникулы, сэр. Лагерь разбит согласно протоколу безопасности."

Патрульный чуть заметно расслабился. В Элизии к «крылатым» курсантам относились с особым почтением – как к тем, кто завтра станет живым щитом страны. Но закон не знал исключений.

– "Академия значит... Будущие асы," – офицер едва заметно козырнул. – "Извините, девушка, но устав обязывает. Необходимо проверить документы."

– "Что-то случилось?" – спросила я, подходя к внедорожнику и доставая из бардачка наши студенческие билеты и паспорта.

Офицер принял документы и поднёс их к планшету. Экранный свет на мгновение выхватил его лицо из темноты – усталое, с глубокими морщинами у глаз, которые видели слишком много бессонных дежурств.

– "В каньонах на той стороне границы в последнее время стало слишком шумно," – ответил он, пока сканер считывал данные. – "Участились случаи заброски разведчиков Конфедерации. Они ищут лазейки в наших РЛС, прощупывают почву. Поэтому мы прочёсываем леса каждую ночь." – "Владислава Северная и Ката Скайлар," – прочитал он вслух, возвращая документы. – "Первый курс... Золотое время. Берегите себя. И костёр к утру затушите полностью – лесной торф коварен, он может тлеть под землёй неделями."

– "Принято, офицер," – кивнула я.

Он уже взялся за поручень багги, но вдруг замер, глядя на север, где над самым горизонтом пульсировали огни дальних вышек Конфедерации. Там, за невидимой чертой, начиналась чужая, враждебная земля. – "Хорошее место выбрали," – добавил он тише, и в его голосе проскользнула странная печаль. – "Наслаждайтесь тишиной, пока она есть. Скоро в небе станет слишком тесно."

Багги тронулся и бесшумно растворился в чаще, оставив после себя лишь красные точки габаритов, похожие на глаза уходящего зверя. Я осталась одна у догорающего костра. Слова про «тесноту в небе» отозвались внутри странным, колющим холодком. Я посмотрела на спящую палатку, где видела сладкие сны Ката, на наш внедорожник и на мерцающие звёзды. Это лето больше не казалось просто отдыхом. Оно стало тонкой, хрупкой границей между миром, где полиция проверяет документы у костра, и миром, где нас будут проверять на прочность ракетами воздух-воздух. Вопрос был не в том, будет ли война. Вопрос был в том – когда. Сколько рассветов нам осталось встретить в этой тишине? Выживем ли мы, когда вместо аромата янтарной смолы в воздухе застынет запах авиационного топлива и гари?

Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела, как последние искры костра тонут в сером пепле. Солнце лениво поднималось над горизонтом, прошивая кроны сосен острыми золотыми спицами. Тишину нарушил резкий звук – змейка палатки с сухим треском разошлась. Я вздрогнула, вырываясь из оцепенения. Из нейлонового убежища выбралась Ката. Щурясь от яркого утреннего света, она сладко потянулась, но замерла на полпути, едва её взгляд упал на меня. Солнечный луч заиграл на её растрёпанных волосах, но лицо подруги тут же стало серьёзным.

– "Влада..." – Ката подошла ближе и тяжело положила ладонь мне на плечо. Её рука была тёплой, живой, в отличие от моих ледяных пальцев. – "Ты хоть на час глаза закрывала?"

Я медленно подняла на неё взгляд. Перед глазами плыли цветные пятна, а в голове всё ещё эхом отдавались слова патрульного о тесноте в небе. – "После трёх ночи – нет. Не смогла."

– "Глупая," – выдохнула Ката. В её голосе не было ни капли привычного сарказма, только тихая, почти материнская грусть. – "Ты не железная, Влада. И не сверхзвуковой истребитель. Иди в машину. Живо."

Она не дала мне возразить. С мягкой настойчивостью Ката заставила меня подняться и буквально дотащила до пассажирского сиденья внедорожника. Пока я сидела, откинув голову на подголовник, она с невероятной скоростью свернула лагерь. Палатка, спальники, остатки провизии – всё это с глухим стуком исчезло в багажнике. Ката уверенно заняла водительское место. Она сдала на права почти сразу, как ей исполнилось шестнадцать, и водила так же, как и летала на симуляторе – чётко и без суеты. Она заботливо, словно маленького ребёнка, пристегнула меня ремнём безопасности, а затем завела двигатель. Басовитый рокот мотора после ночной лесной тишины подействовал на меня как самая сильная колыбельная. Едва колёса шуршащим гравием покинули Янтарный лес, сознание моё провалилось в мягкую, серую вату. Проснулась я от того, что мир перестал раскачиваться. Двигатель замолк, и в салоне воцарилась уютная тишина, пронизанная запахом городского асфальта и нагретого металла. За окном, вместо сосен высились знакомые кирпичные фасады Вупильсбурга. Мы были дома. Ката вышла из машины, обошла её спереди и открыла мою дверь. Холодный щелчок ремня – и вот, она уже помогает мне выбраться, придерживая за локоть. У самого порога нас уже ждал отец. Я увидела его встревоженный силуэт в дверном проёме: он явно заметил наше раннее возвращение из окна и не на шутку разволновался.

– "Девочки, что случилось?" – Виктор переводил быстрый, цепкий взгляд с моей бледной физиономии на сосредоточенную Кату.

– "Всё в порядке, дядя Виктор," – Ката мягко улыбнулась и, поставив машину на сигнализацию, протянула ему ключи. – "Просто Влада немного переутомила свою внутреннюю турбину. Ей нужно выспаться, причём срочно. Передаю её вам в целости и сохранности. И не волнуйтесь, бак я заправила."

Отец подхватил меня под руку, его ладонь пахла машинным маслом и хорошим табаком – запахи дома. – "Спасибо, Ката. Ты настоящая подруга! С такой, как ты, наша соня точно не пропадёт. Зайдёшь позавтракать? Лена как раз блины затеяла."

– "Благодарю за предложение, но откажусь," – Ката поправила лямку рюкзака и напоследок посмотрела мне прямо в глаза, словно проверяя, не усну ли я прямо на ходу. – "Мне ещё по своим делам бежать нужно. Спи, Влада. Увидимся позже."

– "Ну хорошо, береги себя," – бросил отец ей вслед, а затем негромко позвал вглубь дома: – "Лен, возьми её, отведи в комнату, пожалуйста. А я пока вещи из багажника перетаскаю."

Мама подошла бесшумно. Её прохладные руки обвили мои плечи, заменяя отцовскую поддержку. Она вела меня по лестнице, мимо знакомых картин и полок с книгами, прямо в мою крепость. Едва я коснулась подушки, мама укрыла меня пледом, подоткнув края. В этот момент всё – и тревожный патруль, и гул вышек Конфедерации – отступило. Я провалилась в сон, окончательно и бесповоротно, зная, что здесь, в Вупильсбурге, за этими стенами, я пока ещё просто девчонка, которой можно просто спать.

⋆. 𐙚˚࿔ Глава 2. Прерванный взлёт. 𝜗𝜚˚⋆

Последний день уходящего лета растворялся в золоте. Мы, наша маленькая компания курсанток, провели его, как обычно – у той самой скалы, что нависала над излучиной реки и предлагала лучший вид на закат в целом Вупильсбурге. Это место, открытое нами ещё в середине лета, стало нашей визитной карточкой, где мы обменивались секретами, мечтали и просто наслаждались последними глотками свободы. В тот вечер не слышался гул чужих самолётов – только смех Каты, Юли и Риты, да тихий шёпот вечернего ветра. Багровые, апельсиновые, лиловые мазки растекались по небу. Мы молча смотрели на тонущее солнце, словно прощаясь с чем-то навсегда.

Утро первого сентября пришло с ощущением свежести и новой главы. Я проснулась с лёгкостью, осознавая, что теперь официально являюсь курсанткой второго курса. Это было не просто звание – это был переход на новый уровень, шаг ближе к небу. Сегодня обещали лишь торжественное построение на плацу, на котором директор Академии должен был обрисовать перспективы второго курса и, интригующе, вручить всем курсантам второго года обучения некий общий подарок, который будет сопровождать нас на протяжении всей учёбы. В предвкушении я неспешно собиралась. Хрустящая, идеально отглаженная форма легла на тело, словно вторая кожа. Каждая пуговица, каждая нашивка на рубашке и фуражке – всё было на своих местах, символизируя порядок и дисциплину. Я брызнулась парой капель любимых духов, лёгким, почти незаметным ароматом, который был моим маленьким бунтом против строгих правил. Гладкие, начищенные до зеркального блеска туфли с лёгким стуком коснулись порога. С улыбкой, полного нервного предвкушения, я вышла из дома. Папа уже ждал меня у своего внедорожника. Они с мамой решили, что сначала меня подвезут к Академии, затем маму на работу, а потом уже он сам отправится по своим делам. Короткая поездка была наполнена привычным родительским теплом и напутствиями, которые я почти не слышала, поглощённая собственными мыслями. С Катой и остальными одногруппниками из нашей 38-й группы я встретилась уже на плацу Академии, где царил гул сотен голосов и ритмичный топот выстраивающихся групп. Мы заняли своё место, отмеченное на асфальте выгравированным "Группа №38. ВВС", и вскоре после этого началась торжественная линейка. Оркестр заиграл марш, приветствия посыпались со всех сторон, флаги гордо развевались на ветру – всё было как положено, величественно и вдохновляюще. На трибуну поднялся директор Академии, чья седина и рубцы на лице говорили о десятках лет в небе. Его пламенная речь разнеслась над плацем.

– "Курсанты! Первый курс научил вас ходить по земле в строю, чувствовать плечо товарища и постегать теорию. Второй курс научит вас подчинять себе гравитацию! Вы научитесь летать, принимать молниеносные и порой смертельно важные решения. Помните: с этого дня небо становится для вас вторым домом и новой, огромной ответственностью. Вы – будущий щит Элизии! Курс," – его голос набрал мощь, – "НА СИНИЙ ГОРИЗОНТ!"

Едва директор закончил, плац взорвался сотнями аплодисментов, которые гулким эхом отразились от строгих стен Академии. Директор поднял руку, призывая к тишине, и в тот же миг в небе над нашими головами раздался оглушительный рёв. Пять истребителей Eurofighter Typhoon, пронзая синеву, пронеслись над плацем, выпуская шлейфы дыма в цветах нашего флага. Снизу на фюзеляжах ярко горела надпись «IDOLS» – демонстрационная эскадрилья наших ВВС. Это было потрясающее зрелище, от которого мурашки бежали по коже, а сердце сжималось от гордости и предвкушения. Прозвучала команда «Вольно». Первый, третий и четвёртый курсы получили разрешение разойтись, но наш второй курс остался. И вот тогда нам объявили о подарке. Каждый курсант получил тонкий, изящный планшет и личную ID-флешку, которая открывала доступ к его использованию – наша личная мобильная библиотека, навигатор, учебник и коммуникатор в одном флаконе. В дополнение к планшету нам предложили выбрать ещё один подарок: беспроводные наушники с активным шумоподавлением или мощный повербанк. Я, недолго думая, выбрала наушники. Иногда так хотелось отключиться от всего мира, погрузиться в музыку и заглушить весь этот нарастающий гул тревоги. Шумоизоляция в них, к слову, была отменной. После торжественного вручения наших призов все группы второго курса разобрали по аудиториям. И именно там, в тесных классах, нам сообщили о следующем шаге: теперь мы будем жить в жилых корпусах Академии. Комнаты на двух-четырёх человек, распределение по группам или даже с курсантами из других групп – неважно. Девушки отдельно, парни отдельно, всё строго. Это было сделано для того, чтобы прекратить бесконечные поездки из дома в Академию и обратно. Родителей мы теперь будем видеть только по выходным и во время каникул. Сейчас же нам дали указание ехать домой, собрать необходимые вещи – сменную одежду, предметы личной гигиены и прочее – а затем возвращаться сюда. Дом стал воспоминанием, Академия – новой реальностью. И совсем скоро небо станет не просто мечтой, а суровой, но желанной обязанностью. Вернувшись домой, я первым делом вытащила из шкафа объёмную, спортивную сумку. Сборы напоминали ритуал: шампунь, гель для душа, зубная паста и полотенце – всё то, что создавало иллюзию комфорта. Следом отправился повседневный гардероб: любимая ветровка, пара джинсов и юбок, которые теперь придётся одевать редко, только в увольнительные. Особое место заняла парадная форма – я аккуратно разгладила шеврон Академии, прежде чем уложить её поверх вещей. Планшет, зарядные устройства, личные мелочи – и вот, мой «гражданский» этап жизни официально упакован в одну сумку. Дорога обратно в Академию заняла чуть больше времени из-за пробок, но я успела вовремя. Буквально через десять минут после моего приезда у КПП оказалась Ката. Нас обеих определили в одну комнату, что стало для нас огромным облегчением. Нашими соседками оказались ещё две девушки из нашей группы – Рита и Юля. Офицер-воспитатель кратко обрисовал нам перспективы: – "Привыкайте, курсанты. Это не просто общежитие, это симуляция жизни на военной базе. Когда вы станете пилотами наших военно-воздушных сил, ваш дом будет там, где стоит ваша эскадрилья. Проблем с адаптацией в будущем быть не должно."

Нам выдали новый распорядок дня. Бумага буквально жгла руки: график выглядел изматывающим, расписанным до каждой секунды. Подъём в шесть, отбой в пол-одиннадцатого, и бесконечная череда тренировок и учёбы между ними. Но такова цена за право подняться в небо. Вечер прошёл в суете. Мы разбирали вещи, обживали свои двухъярусные кровати и просто гуляли по территории. Я успела написать родителям короткое: «Устроилась. Теперь я на казарменном положении. Люблю вас». В 22:30 раздался сигнал отбоя. К этому времени мы, уставшие, но воодушевлённые, уже успели по очереди занять душ. В комнате пахло мятной пастой и предвкушением завтрашнего дня. Мы ещё немного пошептались, лёжа в темноте, обсуждая, каково это – быть частью чего-то настолько масштабного, и уснули под мерный гул вентиляции. Следующее утро ворвалось в сознание резким сигналом подъёма в 6:00. Коллективный поход в ванную, быстрая заправка кроватей «по ниточке» и завтрак. Столовая в Академии в этом году была ещё лучше: это был настоящий шведский стол с разнообразным и, главное, вкусным меню. Питание для будущих пилотов было калорийным и сбалансированным, а в отдельном буфете можно было прихватить кофе или протеиновый батончик. После завтрака – построение и первая вводная лекция в душной аудитории. Нам объяснили задачи на день: сегодня никаких реальных полётов, только симуляторы. – "Прежде чем трогать настоящий штурвал, вы должны вспомнить всё, чему вас учили в прошлом году, и не разбить виртуальную машину," – строго отрезал инструктор.

С 9:30 до 12:30 мы были "в небе". Виртуальные кабины истребителей вымотали нас до предела: перегрузки на подвижных платформах, бесконечные показания приборов и вводные по отказам двигателей заставляли мозг плавиться. К обеду я чувствовала себя так, будто сама тащила самолёт на плечах. Вторая половина дня прошла в аудиториях. Три пары пролетели незаметно, и из корпуса мы вышли только в 18:00. Остаток вечера был официально отдан на самоподготовку и отдых, но на деле мы просто пытались переварить объём новой информации. Я заметила, что Ката ведёт себя странно. Она была непривычно молчаливой, часто залипала в одну точку или подолгу смотрела в окно на взлётную полосу аэродрома Академии. Наверное, атмосфера закрытого военного городка давила на неё сильнее, чем на остальных. Глубоким вечером, переодевшись в пижамы, мы снова собрались в кружок на одной из кроватей. Мы болтали о парнях, о страхах перед реальными вылетами в среду и о том, как изменилась наша наша реальность. К моменту отбоя все уже лежали в постелях. Кто-то ещё пару минут листал ленту новостей под одеялом, пока экран не погас. Завтра нас ждали, но мысли каждой из нас уже были там – в облаках, за штурвалом учебно-тренировочного самолёта. Утро вторника встретило привычным ритуалом: звон будильника, шелест одеял, скрип кроватей. Затем – короткая очередь в ванную, чистка зубов под бормотание Каты, пытающейся запомнить какой-то термин по аэродинамике, и вот мы уже в нашей форме, готовые к очередному дню, наполненному теорией. Сегодня нам предстояло отсидеть три пары, а после них – благословенное свободное время, которое можно потратить на что угодно: от изучения конспектов, до простого лежания на кровати, вслушиваясь в негромкие разговоры соседок. Аэродинамика, Физика, Аэротехника. Эти три пары пролетели будто на одном дыхании, и вот мы уже выходим из учебного корпуса, вдыхая прохладный вечерний воздух. Вечер прошёл в традиционной рутине: ужин, самоподготовка, негромкие разговоры и, наконец, спасительный отбой. Оставшаяся часть недели пролетела в схожем ритме, нарушаемом лишь сумасшедшими тренировками на симуляторах по средам и пятницам. Они, как и в понедельник, выжимали из нас все соки, оставляя после себя гудящие мышцы и уставший мозг. Но к концу недели наступило долгожданное увольнение, и мы, как птенцы из гнезда, разлетелись по домам, чтобы хоть на пару дней окунуться в мир обычной жизни.

***

И вот, наступила следующая неделя. Понедельник. День, который должен был стать поворотной точкой в нашей жизни – наш первый реальный полёт на учебно-тренировочном самолёте. Сердце колотилось где-то в горле, каждый нерв был натянут, как струна. Несколько групп, включая нашу, предназначенных для первой практики, погрузили в старенький, но надежный армейский автобус. Мы ехали на военный аэродром, расположенный где-то между Вупильсбургом и Лисьим Рвом, ближе к последнему. Аэродром встретил нас оглушительной тишиной. Только вдалеке жужжали генераторы, а воздух пах авиационным топливом и металлом. Нас собрали в огромном, гулком ангаре. Под сводами, словно хищные птицы, замерли не только знакомые по схемам учебные ET-35 и NET-35, но и несколько внушающих трепет истребителей F-22X Raptor II. Они принадлежали легендарной 86-й эскадрилье – той самой, о которой ходили байки в академии. Перед нами, словно высеченные из гранита, стояли командующий аэродромом и несколько пилотов этой самой эскадрильи. Их лица, казалось, были выкованы из стали, а глаза внимательно сканировали каждого из нас.

– "Курсанты! Приветствуем вас на вашем первом предполётном брифинге!" – голос командующего звучал торжественно, разносясь под высокими сводами ангара. – "Теперь вы будете иметь дело не с симуляторами, а с настоящими самолётами. Отныне вашими инструкторами будут лучшие из лучших. Курсанты Военно-воздушных сил, с вами будет работать 86-я эскадрилья. А для курсантов Военно-морских сил – 9-я эскадрилья."

Он сделал небольшую, драматическую паузу, и воздух в ангаре, казалось, сгустился от ожидания. – "Группа №38!" – его взгляд остановился на нас, и сердце рухнуло в пятки. – "Ваши инструкторы: командир 86-й эскадрильи – подполковник Леон Кассель!" Мой взгляд тут же упёрся в высокого, статного мужчину с пронзительными голубыми глазами, стоящего в центре группы офицеров. От него исходила такая уверенность, что даже стоять рядом с ним было почётно. – "И его заместитель – майор Андриан Верт!" – продолжил командующий.

Затем последовали имена инструкторов для других групп: – "Группа №37, ваши инструкторы: командир второй септы 86-й эскадрильи – капитан Ян Стерн, и его заместитель – 2-й лейтенант Акира Курокава." – "Группа №36, ваши инструкторы: командир третьей септы 86-й эскадрильи – капитан Кристиан Ленц и его заместитель – 2-й лейтенант Ева Фостер."

Далее он перешёл к Военно-морским силам, но я уже почти не слушала, пытаясь осознать масштаб предстоящего. Наконец, речь командующего завершилась. Гул приветствий, чуть неловких, но искренних, пронёсся по ангару. Нам, и ещё одной группе ВМС, тут же выдали новенькие лётные комбинезоны, пахнущие свежей тканью и предвкушением полёта, и приказали идти переодеваться, чтобы через десять минуть быть наготове. Мы с Катой буквально бегом долетели до раздевалки. Комбинезон сидел идеально, обтягивая фигуру, но не стесняя движений. Каждый шов, каждая молния кричали о качестве и надёжности. Взглянув на Кату, я поймала её сияющий взгляд. Она была на седьмом небе. Мы вернулись в ангар, где меня тут же подхватил подполковник Кассель, направляясь к одному из ET-35. Кабина учебно-тренировочного самолёта казалась крошечной, но функциональной. Каждый прибор, каждая кнопка была на своём месте. Я пристегнулась, чувствуя, как сердце стучит от волнения. Подполковник быстро занял место второго пилота. Мы начали предполётную подготовку, когда по внутренней связи раздался резкий, тревожный голос: – "Подполковник, это вышка! На востоке обнаружены два истребителя SF-57! Нарушение границ воздушного пространства! Полёт с курсантами отложить! Перехватить нарушителей! Как поняли?"

Тишина повисла в кабине, тяжёлая и давящая. – "Вас понял, вышка. Сейчас же вылетаем!" – тон подполковника моментально стал стальным. Он обратил свой взгляд на меня, его глаза блеснули суровым огнём. – "Курсант Северная, вы всё поняли? Никаких действий до нашего возвращения. Оставаться на месте!"

– "Так точно, подполковник, я поняла!" – выдохнула я, хотя мозг ещё пытался переварить услышанное. Нарушители? Истребители SF-57?

Он выбрался из из кабины с невероятной скоростью, и я увидела, как он уже бежит к своему F-22X Raptor II. В следующее мгновение фонарь кабины хищно открылся, подполковник запрыгнул внутрь, и двигатели истребителя начали запускаться с утробным рыком, от которого завибрировали стены ангара. За ним поспешил майор Верт.

– "Сфера, Инадзума, присмотрите за курсантами. Мы скоро вернёмся!" – голос подполковника прозвучал по связи, и через минуту он сам и его заместитель, два серебристых хищника, сорвались с места и, набирая скорость взмыли в небо, растворяясь в восточном направлении.

Спустя несколько минут напряжённой тишины к нам подошла молодая девушка-офицер с озорной улыбкой и ярким, но уверенным взглядом. Это была 2-й лейтенант Акира Курокава, позывной Инадзума. Рядом с ней стояла 2-й лейтенант Ева Фостер, с позывным Сфера. – "Так-так, девочки, пока вылазим из самолётов," – весело сказала Инадзума, её тон совершенно не соответствовал только что произошедшему. – "Пока полёты отменили, мы можем заняться чем-нибудь своим. Может пойдём погуляем по территории?"

Я посмотрела на Кату, и мы обе кивнули. Напряжёние было таким, что пройтись и выпустить пар казалось отличной идеей. Мы с Инадзумой и Сферой направились к выходу из ангара. Конечно, мы не шли молча. Вопросов было множество, и не только о произошедшем.

– "Акира, а почему именно такой позывной у тебя? Ты сама выбрала его?" – спросила Ката, её любопытство взяло верх над тревогой.

– "О, ну тут целая история, почти легенда," – Акира загадочно улыбнулась, поправляя на плече ремень лётного комбинезона. – "Изначально он принадлежал другой девушке – настоящей легенде нашей эскадрильи. В 2027-м её повысили, перевели в штаб, и она решила передать «Инадзуму» мне. А вместе с ним – и её личный F-22X, бортовой номер 078. С тех пор вот уже три года я летаю на этом самом «Рапторе». Видимо, она разглядело во мне что-то... или просто знала, что я не дам её машине запылиться в ангаре."

– "Ого, как это здорово!" – воскликнула я, чувствуя, как внутри разливается восторг. – "Потрясающее наследство. А где сейчас твой «Раптор»?

– "Пойдемте, покажу. Он в третьем ангаре, как раз после техобслуживания – блестит, как новенькая монета," – Акира зашагала быстрее, жестом приглашая нас следовать за ней.

Третий ангар оказался совсем иным: здесь царил запах озона, высокотехнологичного пластика и машинного масла. И вот он – «Раптор» 078. Его казался хищником, притаившимся в тени: агрессивные углы корпуса, матовое покрытие, поглощающее свет, и холодная стальная мощь.

Акира помогла нам забраться в кабину. Как только я опустилась в кресло, у меня перехватило дыхание. Это не имело ничего общего с тем, что я видела в сети и на симуляторах. Никакой мешанины из множества мелких датчиков: перед глазами простирался огромный, панорамный дисплей, на котором в режиме реального времени пульсировали данные систем. Всё здесь было пропитано нашими, отечественными разработками – интерфейс выглядел интуитивно понятным, но при этом пугающе сложным. Каждый тумблер, каждая тактильная панель казались продолжением пилота. Я чувствовала себя не просто курсантом, а частью этого колоссального механизма. Мы с Катой сидели внутри, боясь даже лишний раз пошевелиться, чтобы не нарушить эту магию, и на наших лицах сияли улыбки, которые невозможно было скрыть. Радость буквально переполняла нас. Прошло около тридцати минут, когда тишину ангара прорезал резкий сигнал рации на плече Акиры. – "Инадзума, приём," – голос подполковника Касселя звучал глухо, с характерными помехами от высотной связи.

Акира мгновенно подобралась, её лицо стало непроницаемым, как у статуи. – "На связи, подполковник," – чётко отозвалась она. – "Как прошёл перехват? Всё чисто?"

– "Да, лейтенант. Нарушители ушли за границу, но мы решили не рисковать и останемся на патрулирование ещё на пару часов. Передай курсантам, что полётов сегодня уже не будет, пусть возвращаются в Академию на учёбу. Сейчас на границе объявлен режим повышенной готовности, лучше не испытывать судьбу. Передай то же самое Сфере, пусть сворачивает свою группу."

– "Так точно, подполковник, будет выполнено," – отрезала Акира. Она отключила связь и с лёгким сожалением посмотрела на нас. – "Слышали, да? Праздник неба откладывается. Режим повышенной готовности – это не шутки. Вас сейчас заберёт автобус, возвращайтесь в расположение."

Мы попрощались, поблагодарив её за экскурсию, которая стала одним из самых ярких впечатлений за всё время учёбы. Обратный путь пролетел в обсуждениях: мы пытались запомнить каждое ощущение от приборной панели, каждую деталь кабины.

***

День в Академии пошёл по совсем другому сценарию. Вместо полётов – бесконечные пары, лекции под аккомпанемент тревожных сводок и разговоров о том, что происходит там, на восточной границе. Атмосфера была напряжённой, серьёзной. Мы вернулись в комнату только к вечеру, уставшие не столько от учёбы, сколько от от осознания того, что небо это не только романтика, но и реальная, холодная опасность. За разговорами и попытками выучить всё заданное, мы даже не заметили, как стрелки часов перевалили за полночь. Лишь когда погас свет, я долго не могла уснуть, закрывая глаза и снова представляя перед собой тот огромный панорамный экран «Раптора» 078.

⋆. 𐙚˚࿔ Глава 3. Затяжное падение. 𝜗𝜚˚⋆

Вторник пролетел незаметно, растворившись в привычной курсантской рутине: монотонные лекции, чертежи и вечерние прогулки по парку, где мы с Катой обсуждали не столько учёбу, сколько тот странный случай на границе. Но среда нас встретила совсем иначе. Небо над городом с самого утра затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами. Воздух был настолько влажным, что казался осязаемым, а запах озона и приближающейся грозы щекотал ноздри. Когда наш автобус затормозил у КПП аэродрома, первые редкие капли уже начали разбиваться об асфальт. В ангаре было непривычно шумно. Техники суетились у машин, проверяя узлы в усиленном режиме из-за погоды. Остальные ребята из нашей группы выглядели сосредоточенными – налёт на симуляторах – это одно, но реальное небо в условиях плохой видимости пугало и манило одновременно.

Командующий аэродромом вышел к нам, чеканя шаг. Его лицо казалось высеченным из камня, а голос перекрывал гул работающих неподалёку генераторов.

– "Курсанты! Рад видеть, что энтузиазм в ваших глазах не угас после недавнего инцидента. В прошлый раз небо было закрыто из-за риска. Сегодня его пытается закрыть природа," – он сделал паузу, обводя нас тяжёлым взглядом. – "Вылет на реальной машине – это всегда испытание. Сегодня оно усложняется. Дождь, ограниченная видимость, мокрая полоса. Это будет ваш первый настоящий урок, ваш драгоценный опыт. Ничего не бойтесь. Ваше оборудование – лучшее в мире, а ваши инструкторы – настоящие асы. Удачи!"

Командующий коротко кивнул подполковнику Касселю и вышел. Мы же, обмениваясь короткими фразами, поспешили в раздевалки. Мои пальцы слегка дрожали, когда я застёгивала ремни лётного комбинезона.

Когда мы вышли в ангар, дождь уже разошёлся не на шутку. Хлёсткие струи воды заливали бетон, а ветер пытался сбить с ног. Наши самолёты стояли в ряд, их белые силуэты поблёскивали под дождём. Мы бежали к ним, прикрывая лица руками. Прыжок в кабину, щелчок тумблером, и тяжёлый фонарь плавно опускается, отсекая шум ливня. Внутри воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь гулом системы жизнеобеспечения. Перед глазами вспыхнул панорамный экран. Знакомый интерфейс ожил: поползли шкалы самодиагностики, замигали зелёным датчики готовности. Самолёт словно проснулся, ощущая моё присутствие.

– "Инструкторам – высшее внимание. В случае любой нештатной ситуации – перехват управления немедленно," – голос диспетчера в наушниках прозвучал сухо и официально. – "Курсанты, выруливайте на Взлётно-посадочную полосу. Дистанция двадцать пять метров."

– "Принято," – ответила я, ощущая, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Моя машина мягко тронулась с места. Капли дождя на фонаре под напором воздуха начали собираться в тонкие ручейки, бегущие по стеклу. Перед собой, сквозь водяную завесу, я видела огни с передней стойки шасси моего самолёта. Мы выстроились на полосе – четыре стальных птицы, готовых бросить вызов стихии.

– "Доложить о готовности," – скомандовал диспетчер вышки.

– "018-я, к взлёту готова," – произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Следом отчитались остальные.

– "Вас понял, ждите разрешения."

Я замерла. Дождь усилился, заливая фонарь буквально тоннами воды, из-за чего мир снаружи превратился в размытое серо-синее марево. Сердце колотилось в ритме турбины, дыхание стало частым и поверхностным.– "Тебе страшно, курсант Северная?" – тихий, спокойный голос подполковника Касселя в интеркоме заставил меня вздрогнуть.

– "Есть немного, подполковник," – честно призналась я. – "Просто... за фонарём почти ничего не видно. Неуютно."

– "Это нормально," – в его голосе послышалась едва заметная улыбка. – "Помни: ты не одна. Твои глаза сейчас – это приборы. Самолёт видишь сквозь этот дождь лучше, чем ты. Держи полосу, не давай ветру увести нос. Взлетишь и приземлишься как миленькая, я в тебя верю."

– "Курсанты, взлёт разрешён!" – прорезал эфир голос диспетчера. – "Интервал – тридцать метров. Будьте осторожны. Удачи."

– "Ну что, Северная, давай. Вперёд. Всё получится," – подбодрил Кассель.

– "Поняла!" – я решительно перевела РУД вперёд.

Двигатель взревел, отбрасывая назад потоки воды и раскалённого воздуха. Самолёт рванул с места, вжимая меня в кресло. Скорость росла стремительно: 100... 150... 200... Вода на фонаре тут же исчезла, сдуваемая чудовищным потоком встречного воздуха.

– "Держи центр," – спокойно комментировал подполковник. – "Ещё немного. 250... Пора."

Я плавно потянула ручку на себя. Нос самолёта задрался, и в ту же секунду я почувствовала, как тряска от бетона исчезла – мы оторвались. Шасси с глухим стуком убрались в ниши. Мы вошли в облака почти сразу. Это было похоже на прыжок в густое, серое молоко. Турбулентность тут же начала швырять многотонную машину из стороны в сторону, словно щепку.

– "Не борись с ним, чувствуй самолёт," – наставлял Кассель, пока я иза всех сил сжимала ручку, выравнивая курс.

Серая стена казалась бесконечной. Но вдруг свет вокруг начал меняться. Из тёмно-серого он стал ярко-жемчужным, почти ослепительным. И в следующее мгновение мы пробили слой. Это было невероятно. Внизу остался бушующий океан свинцовых облаков, похожий на взбитую вату, а над нами раскинулось бездонное, кристально чистое синее небо и ослепительное солнце. Справа и слева, один за другим, из облаков вынырнули и остальные самолёты. Один из них, с бортовым номером Каты, качнул мне крылом.

– "Курсанты, это вышка," – прозвучал голос диспетчера, теперь уже чистый, без помех. – "Выход из зоны выполнен успешно. Выстроиться по схеме ведущий-ведомый. Летите парами по заданному маршруту. Наслаждайтесь видом, вы это заслужили."

Ката плавно пристроилась справа от меня. В зеркалах заднего вида я видела, как её белый самолёт замер в воздухе, словно приклеенный к моему крылу. Вторая пара курсантов синхронно повторила маневр. Мы развернулись на заданный курс, и строй из четырёх машин величественно заскользил над бескрайнем ватным морем. В редких разрывах между облаками, далеко внизу, мелькали крошечные огни аэродрома и тёмная, блестящая ВПП, отражающая свинец неба. Это было сюрреалистичное зрелище: под нашим брюхом кипела серая бездна, а над головой сияло бездонное ультрамариновое небо.

– "Курсанты, соблюдайте эшелон," – напомнил голос диспетчера. – "Также не задерживайтесь в облаках. Температура за бортом падает, есть риск обледенения плоскостей. Держитесь солнца."

Я бросила взгляд на датчики. Температура и правда поползла вниз. Мы летели в этой хрупкой границе между штормом и космосом, ощущая себя первооткрывателями. Подполковник Кассель молчал, давая мне возможность прочувствовать машину, но я чувствовала его присутствие – он был готов подстраховать в любую секунду. Полёт продолжался ещё около получаса. За это время мы успели отработать простые развороты и смену позиций в паре. Наконец в наушниках раздалось:

– "Группа, возвращайтесь на базу. Дождь стих, полосу просушили спецтехникой, но будьте предельно внимательны при касании."

Мы начали снижение. Снова нырок в серую мглу, снова лёгкая тряска и барабанная дробь дождя по фонарю, но теперь страха не было. Была лишь холодная сосредоточенность. – "Шасси выпустить. Закрылки в посадочное," – командовала я сама себе, щёлкая тумблерами.

Я вывела самолёт на глиссаду. Огни полосы приближались, прорезая туман. Угол атаки – строго по приборам. Земля неслась навстречу, пугая своей скоростью, но в последний момент я плавно взяла ручку на себя, притирая многотонную машину к бетону. Лёгкий толчок, свист покрышек по влажному покрытию. Полоса всё ещё была коварно скользкой, и я чувствовала, как самолёт пытается вильнуть, я вовремя парировала это педалями. Одна за другим мои товарищи коснулись земли. Когда мы заглушили двигатели у ангаров и я подняла фонарь кабины, меня буквально накрыло запахом мокрого бетона и синего амберола. Ноги после приземления казались ватными.

– "Неплохо для первого раза, курсант Северная," – Кассель хлопнул меня по плечу, когда мы спускались по трапу. – "Очень неплохо. Оценка отлично."

Мы стояли под мелкой изморосью, промокшие, уставшие, но абсолютно счастливые. Ни один симулятор, даже самый совершенный, не мог передать этого чувства – когда ты и машина становитесь одним целым в борьбе со стихией. Ката подбежала ко мне и, не не сдерживаясь, обняла, её глаза сияли так же ярко, как приборная панель в кабине. Остаток дня прошёл, как в тумане. Лекции в Академии казались чем-то далёким и почти неважным по сравнению с тем, что произошло утром. Вечером в комнате мы только и обсуждали, кто что чувствовал в момент отрыва и как перехватывало дыхание над облаками. Укладываясь в кровать и слушая, как дождь снова забарабанил по подоконнику, я поняла: этот день изменил нас. Мы перестали быть просто студентами, читающими учебники. Сегодня мы получили не просто опыт – мы получили крылья, которые теперь навсегда останутся с нами. На следующее утро дождь по-прежнему хлестал стеной, превращая мир за окном в серую акварель. В комнате царил уютный полумрак, будто сам день решил спрятаться под одеялом вместе с нами. Свежий, влажный воздух проникал сквозь приоткрытое окно, наполняя пространство запахом озона и мокрой листвы. Это было одно из тех утр, когда каждая клеточка тела бунтовала против необходимости вставать, но я знала – новый учебный день уже неумолимо отсчитывал последние минуты до подъёма. Мои огненно-красные волосы растрепались по подушке, образуя пышный нимб. Я лежала на спине, уставившись в потолок, где поблёскивали влажные от конденсата пятна. До сигнала будильника оставалось ещё пятнадцать минут, но я решила не дожидаться его. Соскользнув с кровати, я направилась в ванную, чтобы провести все утренние процедуры. Управившись в рекордные пару минут, я вернулась в комнату. Аккуратно заправила постель и принялась собираться, надевая элементы формы: сначала гольфы, затем юбка, белоснежная рубашка и наконец фуражка, которую я положила на тумбочку. Едва я успела присесть на край кровати, как по комнате разнеслись мелодичные трепи будильников моих соседок. С тяжким стоном они начали неохотно потягиваться, распрямляя затёкшие за ночь мышцы.

– "Ох, Влада... Ты уже оделась, что ли?" – сонным голосом пробормотала Ката, опершись локтём на кровать и моргнув своими разноцветными глазами. Один её глаз был цвета рубина, другой – глубокого лазурита.

Её сонные, но очарованные разномастные глаза смотрели на прямо меня, пока остальные девочки, не дожидаясь ответа, потянулись в умывальную комнату. Я встала и, подойдя к кровати Каты, присела рядом.

– "Ага," – ответила я, положив руку ей на тёплую щеку. – "Давай, вставай, разноглазая красавица. Нам нужно ещё позавтракать, чтобы не опоздать на занятия."

– "Уже иду," – радостным голосом протянула Ката, и, улыбаясь, соскочила с кровати, направляясь следом за остальными.

Остальное время до выхода мы провели в привычных утренних хлопотах: быстрый завтрак, приведение волос в порядок, последние штрихи перед зеркалом. Ливень за окном, казалось, только усилился. Даже короткий десятиметровый путь до главного корпуса Академии требовал зонтов, под которыми мы ютились, стараясь не промокнуть. День прошёл как обычно, по крайней мере на первый взгляд. Монотонные лекции, практические занятия по навигации – всё шло своим чередом, пока я не отпросилась в уборную. Идя по коридору, где шум дождя заглушался толстыми стенами, я невольно притормозила. Из приоткрытой двери кабинета директора донеслись голоса. Один из них был до боли знаком – подполковник Кассель. Также я расслышала директора Академии и, кажется, его заместителя.

– "По нашим данным, и, судя по прогнозам, ситуация не улучшится," – голос заместителя директора был напряжённым, словно струна, готовая лопнуть. – "Дождь будет идти следующие три-шесть месяцев практически без остановки. Такого не было... никогда. С момента основания Федерации."

Длительность срока, произнесённая ею, заставила меня замереть. Три-шесть месяцев?! Это не просто плохая погода, это климатический катаклизм.

– "Отменять полёты для курсантов – не вариант," – сухо, с непоколебимой твёрдостью произнёс директор, его слова были отчеканены, как приказ. – "Следовательно, у нас остаётся только один выход."

Его тут же перебил подполковник Кассель, его тон был пропитан усталой, но стальной решимостью. – "Летать. В ливень. Это значит, что нам, инструкторам, придётся быть постоянно на пределе, готовыми в любую секунду взять управление на себя."

– "Именно, подполковник. И вы, насколько я помню, отвечаете за дочку президента?" – в голосе замдиректора появилась подобострастная нотка, едва скрываемая обеспокоенностью. – "Как она? Не доставляет хлопот?"

– *Обо мне говорят...* – холодок пробежал по моей спине, острый, как лезвие. Я прижалась к стене, стараясь быть абсолютно бесшумной, едва дыша.

– "Да, пока что она под моим крылом," – ответил Кассель, и на мгновение в его обычно строгом голосе промелькнула едва уловимая мягкость, почти гордость. – "Ведёт себя исключительно собранно. К тому же, она одна из «изменённых». Мне кажется, из неё выйдет один из лучших пилотов. С первым учебным полётом она, по крайней мере, справилась блестяще."

– "Смотрите за ней, подполковник," – голос директора вновь стал жёстким, теперь с неприкрытой угрозой. – "Таких «изменённых» у нас по пальцам пересчитать, а она ещё и дочь президента Федерации. Если с ней что-то случится во время учебного полёта – помимо вашей головы, наши тоже полетят. Будьте уверены."

– "Вас понял," – голос Касселя, затвердел, превратившись в отточенный клинок профессионализма. – "Я и сам не жажду подобных кадровых перестановок при таком стечении обстоятельств."

После этого я всё же решила, что не стоит дальше подслушивать, и поспешила туда, куда отпрашивалась изначально. Мысль о том, что я «изменённая» и дочь президента, на которую возложена такая ответственность, давила тяжёлым грузом. – *Если со мной что-то случится, папа и вправду со всех шкуру спустит,* – мрачно подумала я. И этот дождь... Такого не было никогда с момента моего рождения. Нам придётся нелегко, очень нелегко, хоть мы уже и летали один раз в этот ливень. После окончания всех пар и возвращения в общежитие я, не выдержав, поделилась с девочками услышанным. Их лица вытянулись от изумления и тревоги. Мы долго обсуждали это, переваривая осознание того, что теперь наши полёты изменятся как минимум на три месяца, превращая каждое задание в борьбу не только с собой и машиной, но и с бесконечным штормом. С этим тяжёлым пониманием мы улеглись спать, слушая, как дождь барабанит по подоконнику за окном, словно отсчитывая начало новой, дождливой эры.

***

Утро началось не с привычного звона будильника, а с дикой, пульсирующей головной боли, которая казалась молотом, бьющим по черепу. Тело горело, а прикосновение к собственному лбу ощущалось как прикосновение к раскалённому металлу. Каждый шорох, каждый свет был мукой. Даже трель будильника, когда он наконец зазвонил, отозвалась взрывом в висках. Подняться с кровати было подвигом: ватные ноги еле держали, пошатываясь, я дошла до комода, где хранилась наша аптечка. Жаропонижающее и что-то от боли казались спасительным зельем, но даже их горький вкус не мог смыть ощущение надвигающегося испорченного дня. А за окном всё так же беспощадно лил дождь. Кое-как натянув форму, через силу запихнув в себя завтрак, я ощутила, как мир вращается вокруг. Пока ехали в автобусе на аэродром, тупая боль немного утихла, уступив место тошноте. Моё бледное лицо и стеклянные глаза не остались незамеченными, но я, натянув фальшивую улыбку, заверила всех, что всё в порядке, стараясь спрятать внутреннюю дрожь. Что ж, ещё один вылет в ливень. К счастью, прохлада аэродрома и предполётная суета немного прояснили голову. Я сосредоточилась на инструкциях, на привычных манипуляциях, стараясь вытеснить остатки недомогания. И вот, мы уже выруливаем на полосу, четыре ET-35 и четыре NET-35, силуэтами прорезающие занавесу дождя. Двигатели ревели, заглушая стук капель по фонарю и мы, вздымая фонтаны брызг, ушли в небо. Стандартный взлёт, ощущение невесомости, привычный гул двигателей. Мы шли плотным строем в четыре пары, рассекая серые облака, и ничего, абсолютно ничего не предвещало беды. Но затем это произошло. В один жуткий миг все приборы на моей панели замерли, стрелки остановились, словно жизнь покинула их, а огромный центральный экран, пульсировавший данными, внезапно потух, погрузив кабину в мёртвенную, пугающую тишину, прерываемую лишь шумом дождя за бронированным стеклом. Самолёт, мгновение назад бывший послушным продолжением моего тела, дрогнул и начал падать. Я пыталась перезапустить системы, переключая тумблеры, нажимая кнопки, но всё было бесполезно. Машина стала неуправляемой глыбой металла, летящей вниз.

– "Курсант, катапультируемся!" – голос подполковника Касселя, обычно спокойный, прозвучал резко, прорезая панику в моей голове. Он немедленно дёрнул чеку.

С оглушительным грохотом и рывком, который едва не вырвал из меня дух, его кресло вылетело, унося его прочь. Мгновение спустя, с таким же насилием выстрелило и моё. Нас когда-то обучали, как правильно сгруппироваться, как плотно прижать подбородок к груди, чтобы не сломать позвоночник при катапультировании, и инстинкты, отточенные тренировками, взяли вверх над шоком. Резкий хлопок – и парашют раскрылся надо мной, дёрнув так, что едва не вывихнул плечи. Внизу, наш ET-35, как раненая птица, сделал последнюю хаотичную бочку в воздухе и с глухим ударом врезался в землю, вспыхнув огромным, яростным огненным шаром. Я смотрела на это пламя, на этот огненный гриб, поднимающийся в дождливом небе, и единственная мысль, пронзившая меня, было о вчерашний словах взрослых в кабинете директора. Какая ирония. Настолько я погрузилась в эту мысль, что при приземлении не рассчитала траекторию. Мощный удар об что-то жёсткое – и я влетела в густую листву огромного янтарного дерева, оцарапав лицо и, словно тряпичная кукла, повисла на парашюте, зацепившемся за ветки. Быстро отстегнувшись от строп, я свалилась на мокрую, вязкую землю. Едкая боль пронзила плечи и поясницу. Подползла к стволу, тяжело привалившись спиной к шершавой коре. GPS-маячок, слава богу, работал. Значит, найдут. Дождь всё так же лил, безжалостно смывая с меня последние остатки тепла. И тогда я почувствовала лишь... пустоту. Ни боли, ни страха, ничего. Просто оцепенение. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Каждая секунда тянулась, как час. Холод проникал до костей, я промокла до нитки, и теперь начался озноб. Тупая боль в плечах и пояснице медленно нарастала, превращаясь в ноющую, грызущую пытку. Царапина на щеке, до этого игнорируемая, теперь горела и щипала. Руками, испачканными в грязи, я даже не смела к ней прикоснуться, чтобы не занести инфекцию. И тут, сквозь монотонный шум дождя, наконец-то послышался далёкий, но спасительный гул. Гул вертолёта. Неужели? Неужели меня всё-таки спасут? Мой парашют, застрявший на самой верхушке дерева, служил идеальным маяком в этой серой пелене. На дежурстве как раз были наши многоцелевые UH-75M Scepter Angel – он и прилетел за мной.

Мощный прожектор прорезал тьму, и вот уже несколько фигур в защитных военных костюмах бегут ко мне. Мне помогли подняться, каждый шаг отдавался острой болью, но я терпела. Аккуратно довели до вертолёта, и мы взлетели. Уже внутри, когда двери захлопнулись, а двигатели взвыли, меня накрыла неконтролируемая дрожь во всём теле, озноб бил так сильно, что зубы стучали. Каждое движение, каждый вдох вызывал невыносимую, острую боль.

– *Неужели я всё же повредила позвоночник...?* – шептала паника в голове. – *Неужели я больше не смогу подняться в небо...?*

Но затем мне вкололи обезболивающее. Тёплой волной оно разлилось по венам, принося мгновенное, почти эйфорическое облегчение. Гул лопастей вертолёта начал постепенно отдаляться, растворяясь, уступая место гулкому пульсу в висках. Звук пропал, и в моих глазах потемнело.

***

Медленно приоткрыв глаза, я оказалась в мире ослепительной, стерильной белизны, режущей глаза после темноты леса. Воздух здесь был непривычно чист, пах антисептиком и чем-то неуловимо медицинским. К левой руке, бледной и тонкой, была подключена капельница, прозрачная трубка змеилась от запястья вверх, где в мешочке мерно капала жидкость. Голова тяжело лежала на подушке, туго перемотанная бинтом, ощущалась глухая, ноющая боль. На щеке, там, где была царапина, лежали прохладные пластыри. Я попыталась пошевелиться, и каждый сустав отозвался слабым протестом. В этот момент дверь бесшумно скользнула в сторону, и в палату зашёл лечащий врач – немолодой мужчина с усталыми, но добрыми глазами.

– "О, уже очнулась? Это хорошо," – его голос был мягким, успокаивающим. Он пододвинул стул на колёсиках к моей кровати и присел, внимательно разглядывая меня.

– "Док... Что со мной произошло?" – мой голос был хриплым и слабым, едва слышимым шёпотом. Горло пересохло.

– "А ты разве не помнишь?" – в его глазах мелькнуло искреннее удивление.

– "Нет... Помню только... что я с подполковником катапультировались, когда в самолёте отказало всё... а дальше... всё как в тумане," – говорила я с паузами, пытаясь собрать разрозненные обрывки воспоминаний. В голове гудело, пытаясь воспроизвести последние мгновения полёта, но там была сплошная темнота.

– "Понятно. У тебя лёгкое сотрясение мозга, и довольно обширные гематомы на плечах и пояснице. Отсюда и боль," – пояснил доктор, его взгляд скользнул по моим плечам, затем вниз к пояснице.

– "А позвоночник? Он цел?" – этот вопрос вырвался у меня раньше, чем я успела подумать.

– "К счастью, да. Он у тебя остался неповреждённым. Ты молодец, что успела сгруппироваться, как нужно," – подтвердил он, и на его лице появилась лёгкая, ободряющая улыбка.

Огромная тяжесть свалилась с моих плеч, едва не заставив меня разрыдаться от облегчения. Мы с ним ещё немного поговорили. Я задала ему пару вопросов о своём состоянии, о том, сколько времени займёт восстановление. Он сказал, что около одного-двух месяцев. Целых два месяца?! Это получается, что тут я буду лежать до самой зимы, пропуская занятия, отстранившись от всего. Такая перспектива совсем не радовала, но деваться было некуда. Когда он поднялся, чтобы уйти, я попросила выключить яркий верхний свет и оставить включённым только маленький ночник на тумбочке. Палата была пуста, кроме меня и поговорить даже было не с кем. За окном уже совсем стемнело, и лишь ритмичный бой капель дождя по стеклу звучал, убаюкивая, как странная, меланхоличная колыбельная. Некоторое время я просто лежала, глядя на тёмное окно, где плясали отражения огоньков ночника. Потом, незаметно для себя, я уснула. На следующее утро, через некоторое время после завтрака, в палате появились папа с мамой. Они выглядели взволнованными и бледными. Мама подошла первой, её ладонь легла на мой лоб.

– "Ладочка, тебя кормят то здесь хорошо? Не голодаешь?" – её голос дрожал, она поправляла бинты на моей голове, а затем погладила по руке, нежно сжав пальцы.

– "Да, мам, здесь всё очень даже неплохо. Вкусно," – попыталась я улыбнуться, чтобы успокоить её.

– "Дочь, может тебе сюда охрану поставить?" – папа, стоявший чуть поодаль, задал вопрос серьёзно, его взгляд был цепким и проницательным, как всегда.

– "Не пап, ты чего? Ты же знаешь, я даже на природу без неё ездила, поэтому не нужно," – моя улыбка тут же сползла с лица. Мысль о постоянном наблюдении в такой ситуации казалась невыносимой. Но я понимала, что он просто переживает.

– "Уверена?" – он не отступал, его брови нахмурились.

– "Да, пап. Уверена. Всё же хорошо, не переживай," – я постаралась придать голосу уверенности, хотя где-то внутри всё ещё чувствовала себя хрупкой.

– "Как скажешь, но если всё же надо будет, сообщи, ладно?" – погладив меня по голове, он явно смягчился. – "Мне уже надо идти. Важные дела. Я навещу тебя позже, как только смогу вырваться."

– "Хорошо, пап. Удачи," – произнесла я, провожая его взглядом, пока он не скрылся за дверью палаты. Его уход оставлял лёгкое чувство опустошения.

Со мной осталась только мама. Было видно, как сильно она переживает: её взгляд метался по палате, по моей фигуре. Любая мать, наверное, вела бы себя так, если бы с её единственным ребёнком что-то случилось. Она посидела ещё немного, молча, но её присутствие было таким тёплым и утешительным. Наконец, она наклонилась, поцеловала меня в лоб и, сказав, чтобы я поскорее выздоравливала, ушла. Кстати, она принесла мне целый пакет апельсинов – мои любимые, яркие, сочные. Конечно, при чистке сок брызгал во все стороны, оставляя липкие следы на простынях, но я всё равно добралась до сладкой мякоти, и каждая долька казалась невероятно вкусной. Ближе к вечеру заходил подполковник Кассель. Он выглядел более собранным, чем я ожидала, но в его глазах читалась усталость. Из диалога с ним, я узнала, что его отстранили от полётов и инструкторства на время расследования причин крушения нашего ET-35.

– "На сколько оно затянется, не знает никто, курсант," – сказал он, его голос был сухим, без обычной строгости. – "Но одно знаю точно: разбираться будут по полной. Как-никак чуть не погибла сама дочь президента Федерации." Он явно сам был измотан. – "Меня тоже таскают туда-сюда, рассматривают разные версии. К счастью, у меня есть один... так скажем «козырь»" – он сделал паузу, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – "Именно я инициировал парное катапультирование. Тем самым спас тебе жизнь, хоть тебя и немного помяло, но главное, что ты осталась жива."

Мы также с ним ещё немного побеседовали о расследовании, о дальнейших дождливых месяцах и о моём восстановлении. Он пожелал мне скорейшего выздоровления и ушёл. Через некоторое время после этого мне принесли ужин, но мысли о разговорах с папой и подполковником отвлекли меня от еды. При общении со всеми я как-то даже немного и позабыла о ноющей боли в плечах и пояснице, но когда я осталась один на один со своими мыслями, она вновь вернулась, накатывая волнами. Тем не менее, ужин был съеден, и под монотонный шёпот дождя за окном, я всё же как-то смогла уснуть, убаюканная усталостью и мерным капанием капель в капельнице.