Алый дворец

Пролог

Когда над Сычуанью догорал пожар заката, во Дворце Вэйцзу все уже были мертвы.

Как лепестки цветов здесь в праздники устилали пол, так же и теперь он был покрыт свежими, не остывшими трупами. Еще не потухла зажженная в начале торжества в честь дня рождения хозяина Дворца палочка благовоний[1], а Дворец уже пропитался немой стужей и зловонием смерти.

Молодой стражник Чэнь Яо стоял на коленях у трона Гао Цзу – хозяина Дворца. Чэнь Яо был белее, чем убитые первыми стражи на смотровых вышках, кровь которых уже начала замерзать. Первобытный, неконтролируемый ужас скрутил его внутренности так, что, казалось, его вот-вот вырвет кровью. Как тех, кто, отравленный, распластался за столиками для пиршества. Стражник едва дышал, боясь поднять взгляд на человека в маске демона, стоящего над ним. Черные нечеловеческие глаза пристально наблюдали за ним сквозь прорези синей уродливой маски с гротескной улыбкой.

В парадную залу вошел высокий мужчина в черных одеждах. Солнце протянуло его тень до самого трона. Ветер всколыхнул полы его ханьфу[2], открыв вымокшие в крови сапоги. Только на этом мужчине не было маски. Его немолодое, изрезанное морщинами лицо с твердой массивной челюстью, неровным угловатым носом и тонкими губами походило на выбитый из камня неумелым скульптором бюст.

Мужчина оценивающе оглядел зал, и черные густые брови скомкали кожу на переносице:

— Вздерните еще вот этого. – приказал он тяжелым, хриплым голосом, с омерзением поддев носком сапога валяющийся у него в ногах заколотый в грудь труп. – Сами не видите? Слева их восемь висит, а справа всего семь.

Двое в черном и демонических масках, неотличимые друг от друга, бросились выполнять приказ. Тогда мужчина обратил внимание на пленника. Сердце Чэнь Яо сделало последний судорожный удар и остановилось.

Мужчина приблизился и с насмешкой взглянул на него сверху вниз.

— Запомнил меня? – спросил мужчина. Чэнь Яо был не в силах смотреть на него и дернул головой. Его грубо схватили за грудки, подняли и встряхнули, заставив посмотреть на лицо, которое будет преследовать его в кошмарах. – Смотри внимательнее и запомни хорошенько! – злые темные глаза уставились прямо ему в душу. – Мое имя – Мо Сюэшоу[3], беги и расскажи своему императору обо мне. – болезненная, полная желчи насмешка разрезала его лицо, сделав его еще уродливее. – Не скупись на подробности.

С этими словами он протащил Чэнь Яо до парадных дверей и вышвырнул наружу. Собственными костями страж пересчитал все ступени Дворца и рухнул на каменную площадь едва живым.

Убедившись, что его гонец «спустился», Мо Сюэшоу развернулся к своим подчиненным:

— Проследи, чтобы он добрался до столицы. – бросил он человеку в маске.

Решительным шагом Мо Сюэшоу покинул залу, не оборачиваясь, будто сотворенное было ему отвратительно. За ним из числа черных теней выделилась тонкая женская фигура.

Последние лучи солнца он провожал под чарку сычуаньского вина на просторном балконе Дворца, чьи стены уже впитали в себя кровь и трупный смрад. Услышав тихий шорох платья за спиной, Мо Сюэшоу тяжело вздохнул:

— Здешнее вино отвратительно. И здешнее солнце тоже.

— Вино – может быть. «Но солнце везде одинаковое». —спокойно заметила женщина. Голос ее был глубокий, как воды Янцзы.

Мо Сюэшоу покачал головой:

— Ты никогда не видела солнце в Юньнани. Надеюсь, однажды и я смогу увидеть его снова.

Не произнеся ни слова, женщина осторожно обняла его. Мо Сюэшоу уложил подбородок на ее плечо и зажмурился, воскрешая в памяти обрывки воспоминаний о теплом юньнаньском солнце, за которые он отчаянно хватался все прошедшие годы.

Со стороны они выглядели несколько комично: мужчине пришлось согнуться пополам, чтобы уткнуться в чужое плечо, а женщине – задрать руки, чтобы погладить его по спине.

Двое не знали, что вместе с ними в комнате находился еще один человек. Маленький Цзин Си, рожденный вне брака сын служанки, «маленький ублюдок», «звереныш», видевший, как его матери перерезали горло так, что голова чудом не отделилась от тела. Сжавшись в дрожащий, мокрый от холодного пота и слез комок, он сидел в маленьком шкафчике для обуви и обгладывал собственные пальцы, чтобы не закричать. Сквозь щелку приоткрытой дверцы он видел, как вышла из комнаты женщина. И как мужчина стянул с себя сапоги, оказавшись намного ниже. Как он вытащил из-под одежды несколько слоев ткани, которой обмотал свое тело, и тут же уменьшился в размерах и плечах. Черные одежды повисли на нем мешком, открыв бледную кожу груди и тонкой шеи, острые ключицы. Смуглое лицо казалось красным на фоне этой почти мертвенной белизны.

В следующее мгновение мужчина снял с себя собственное лицо, оказавшееся плотной правдоподобной маской, и с презрительной гримасой отбросил в сторону. Цзин Си открылось красивое молодое лицо с мягко очерченными линиями. Даже раскосые глаза журавля изменились, наполнившись теплой, как подогретое вино, печалью.

Цзин Си боялся пошевелиться, но еще больше он боялся, что его пустой желудок заурчит и выдаст его укрытие.

Ночью, когда черные демоны покинули Дворец, он выполз из шкафчика. Цзин Си хотел найти свою мать, но инстинкт выживания тащил его прочь, прочь из Дворца, прочь от невыносимой вони разлагающихся тел.

Пугливо озираясь, он добрался до причала, где на маленьких резных лодочках, украшенных цветными атласными лентами и цветами, любили кататься дочери хозяина Дворца.

Цзин Си забрался в лодку, оттолкнулся веслом от мостика и позволил широкой реке распоряжаться его судьбой.

[1] Палочка благовоний горит около получаса

[2] Традиционная китайская одежда

[3] 魔血手 – «кровавая рука демона»

Глава 1. В одеждах алых на сцену герой выходит

Дворец Гаофэй со дня своего основания был как переходящее знамя. Злой рок сопровождал всех его владельцев, начиная с основателя Дворца, казненного вместе с его семьей за измену императору, и заканчивая всеми, кто владел им после. За особые заслуги перед империей Тянься[1] очередной талантливый заклинатель[2] получал этот лакомый кусок, но не проходило и десятка лет, как его голова катилась по земле, разбрызгивая вокруг багровую кровь. Долго Дворец не пустовал – тут же находился другой верный слуга империи, достойный получить в дар самый богатый двор в Сычуани.

Восемь дворов сыхэюань[3] были обнесены каменной стеной с четырьмя смотровыми башнями. Крытые галереи соединяли между собой тридцать два здания в три яруса – ни один из богатейших горожан Сычуани не мог позволить себе подобный размах.

Пятнадцатого числа четвертого лунного месяца все жители Чэнду стекались к центру города, где на десятки ли[4] раскинулся Дворец Гаофэй. Душные толпы народа грудились вдоль главной улицы, расчищенной солдатами Дворца. Тысячи лиц, женские, мужские, детские и смятые морщинами, возбужденные, взволнованные, были обращены к роскошным повозкам. Окна их были завешаны тяжелыми парчовыми шторами, мешавшими разглядеть тех, кто сидел внутри. Тысячи голосов бурлили, смешиваясь в единую какофонию, которая своей мощью могла расколоть Небеса.

У самого Дворца пространство в шесть чжан[5] пустовало: простые люди испытывали необъяснимые трепет и благоговение и не решались приближаться к главным воротам.

Красное дерево, служившее материалом для стен Дворца и его величественных колонн, в ярком свете красных праздничных фонарей полыхало багрянцем. Черепица на крутоизогнутой крыше была чернее ночного неба. Легкий теплый ветер трепал алый шелк занавесок в распахнутых окнах.

Ровная шеренга прислуги в одинаковых пунцовых одеждах, с одинаково собранными волосами, заколотыми нефритовыми шпильками, встречала гостей. С ярко-алых губ не сходили приветственные, раболепные улыбки, превращавшие лица в дьявольские маски с пляшущими на них багровыми тенями. Подобранные по одному росту и телосложению, они сгибались в глубоком поклоне, выпрямлялись на мгновение и кланялись вновь, уже следующей повозке.

У мраморных ступеней, ведущих к возвышающемуся на двухъярусной террасе павильону Великой радости, повозки разворачивались. Слуги отодвигали парчовый полог. Богато одетые главы Дворцов ступали на вымощенную белым камнем площадь парадного двора.

Мужчины, несмотря на жаркую погоду, шуршали тяжелыми многослойными одеждами, подчеркивавшими их статус. Жены в летящих шелках плыли рядом. Их стройные фигуры сверкали золотыми тиарами, нефритовыми подвесками и драгоценными камнями в тяжелых серьгах.

Следом за ярким светом свечей из окон Дворца Гаофэй полилась музыка, что стало сигналом начала торжества. Двое стражников затворили парадные дверные створки. Прислуга, носящая угощения в зал, проскальзывала в небольшие проемы с восточной и западной сторон павильона.

— И что я высокородным не родился? – прищелкнул языком молодой стражник, принятый на услужение совсем недавно, одновременно со вступлением во владение нового хозяина. – Тоже сейчас жевал бы оленину, рисовым вином запивая.

Его напарник, низкорослый плотный мужчина, похожий на поседевшего кабана, неодобрительно хрюкнул:

— Помалкивай.

Молодой стражник повел плечами. Стоять на месте всю ночь напролет – то еще удовольствие. Особенно когда из павильона тянет жареным мясом и специями. Велика радость – поступить на службу к императору, чтобы его поставили следить за новым хозяином Дворца и писать на него доносы. Где тут место подвигам, которых так жаждет молодая кровь?

Из сетований на судьбу его вырвал холодный безжизненный голос:

— Где я могу найти начальника стражи?

За спиной у него невесть откуда выросла женщина лет двадцати пяти. Она была очень высокая – выше, чем позволено быть женщине – и худая, настолько, что, казалось, тонкие кости вот-вот порвут белую кожу. Кожа эта не имела ничего общего с благородной бледностью девушек и женщин из богатых домов, никогда не трудившихся целыми днями на солнце. Кожа этой женщины походила на покров обескровленного трупа. Ее длинные крючковатые пальцы сплелись на уровне живота в сосредоточенном жесте. Узкие колючие глаза, черные, как бездонная пучина, на хищном лице безжалостно впивались в каждого, кто попадал в их поле зрения.

От ее взгляда молодого стража пробрало холодом до костей. Даже здесь, в жарких южных землях от нее исходил мороз, а кожу, казалось, покрывал иней. И на женщину она походила мало. Совершенно плоская и без явных изгибов, она была одета в черные одежды, больше мужские, чем женские. Тонкие запястья плотно обхватывали кожаные наручи.

Молодой стражник испытал необъяснимое отторжение, и грубо выплюнул:

— Зачем? Он занят, ему некогда…

Сильный тычок под ребра заставил его замолчать.

— Простите, госпожа Шань, господин Дуань вскоре присоединится к празднеству. – с поклоном ответил старший стражник. Он путался в словах и с трудом выговаривал вежливые обращения. Но, удивительное дело, эта ледышка улыбнулась ему почти тепло, а этот старый хряк прямо порозовел рядом с ней.

Кивнув, Шань Умэй вернулась в парадную залу.

Внутри велась оживленная беседа, в смысл которой Умэй не хотела вникать. Придержав одежды, она опустилась на колени за свой столик. Одно место рядом с ней пустовало.

Под музыку пип и нефритовых сяо стройные и гибкие, как кипарисы, фигуры танцовщиц в ярких шелках плавно изгибались, и их длинные тени плясали на стенах.

Хозяин Дворца Гаофэй и главный виновник торжества еще не явился. Умэй была наслышана о трех торжествах в честь назначения нового главы, прошедших за последние девять лет. И все они уже были мертвы. На их месте она бы не устраивала такие пышные приемы в честь скорой кончины. Впрочем, каждый новый глава был уверен, что не повторит горькой судьбы предшественника.

Рядом с Умэй опустился широкоплечий мужчина в красных одеждах и сверкающих серебряных лапах. Черный плащ с вышитым на нем алыми нитями орлом трепетал от каждого движения. Командира дворцовой стражи Дуань Цзыханя, а в прошлом – генерала северной заставы Тяньбао[6], Умэй не привыкла видеть таким. Пусть он был некрасив, но высок и статен. Наряжен в парадные одежды и сверкает, как его новенькие начищенные латы. Глядя на него сейчас, никто бы не подумал, что всего месяц назад этот человек, постаревший на добрый десяток лет, с осунувшимся от усталости и недоедания лицом, заживо гнил на самой опасной заставе Поднебесной. Воистину, император всемогущ. Возвышение и падение каждого человека в Тянься – лишь его воля.

Умэй поклонилась ему. Но даже самый почтительный поклон не способен был выразить всей ее благодарности этому человеку. Генерал Дуань улыбнулся ей, как старому другу, и они вместе осушили по чарке вина.

— Он еще не явился? – спросил генерал Дуань.

— Ждет момента, чтобы поразить всех нас. – отозвалась Умэй, сообразив, что он говорит о новом главе.

— Что ты о нем думаешь?

О человеке можно составить первое впечатление, даже не видя его, и Умэй оглядела зал. Выдрессированные слуги, следующие отрепетированному сценарию. Роскошные декорации. Изысканные угощения и самое дорогое вино, если не во всей Тянься, то в провинции Сычуань уж точно. Подмостки готовы, зрители расслаблены и ждут главного актера и звезду этого вечера.

— Позер. – заключила Умэй. – Любит покрасоваться и пустить пыль в глаза.

Зал был условно разделен на четыре части для глав северных, южных, западных и восточных Дворцов. Между ними всегда пролегала пропасть, но в последние годы влиятельнейшие люди Поднебесной рассорились в пух и прах. Умно было рассадить их.

— Но не глупый. Умеет правильно распорядиться информацией. Скорее всего служил в столице при каком-нибудь чиновнике. Вероятно, интриган и льстец. Крайне амбициозен, что вредно для главы самого мятежного Дворца в Поднебесной.

Дуань Цзыхань одобрительно кивнул:

— Не промахнулась. Его имя – Cу Минъинь. Молодой талантливый заклинатель. Выходец из Дворца Цянши. Ушел оттуда и поступил на службу в личную стражу к влиятельному столичному чиновнику Сун. Быстро завоевал доверие всей знати Лояна и прославился, как один из талантливейших героев поколения.

Едва скажешь «Цао-Цао» – Цао-Цао тут как тут.[7] Парадные двери распахнулись, пропуская в залу одетого в алое ханьфу молодого мужчину. Шелк волос ниспадал на элегантно очерченную спину, часть была собрана в пучок золотой коронкой. Золотые орлы на одеждах расправили крылья. Правильные черты лица портила только высокомерная полуулыбка. Он ступал, как хозяин не только Дворца, но и всего, что лежит под Небесами. Он выглядел как человек, рожденный с мыслью, что выше него только Фуси и Нюйва[8], во взгляде сквозило снисхождение ко всем ничтожным, собравшимся здесь.

Он появился торжественно и неожиданно, чтобы поразить гостей и не остаться незамеченным. Но в то же время пришел посреди пиршества, когда в общей суматохе его могли и не заметить, изображая из себя скромность. Он величественно прошелся до своего места, кивком головы приветствуя собравшихся. Трон главы Гаофэй располагался на возвышении, но Су Минъинь приказал накрыть ему стол у основания платформы, наравне со всеми.

Он кротко принимал поздравления и подарки, а также восхваления его бесчисленным достоинствам, в притворной робости опустив взгляд.

— А теперь что скажешь? – поинтересовался генерал Дуань.

Умэй поджала губы:

— Он работает на благо империи, этого достаточно.

Генерал Дуань закашлялся, прикрывшись кулаком. Но, чем дольше он кашлял, тем отчетливей Умэй замечала, что он просто сдерживает хохот.

— Я сказала что-то не то?

— Ничего, Умэй. Все верно. – сквозь смех проговорил Дуань Цзыхань. – Я знаю тебя уже девять лет. Когда ты не хочешь говорить о ком-то гадости, ты говоришь: «что ж, по крайней мере, он трудится на благо империи».

Умэй смутилась. Она размышляла над ответом, когда поймала на себе долгий, пристальный взгляд Су Минъиня. Она плохо читала людей, и не могла точно сказать, что это был за взгляд. В нем не было ни высокомерия, ни превосходства. Но что тогда – удивление? Грусть? Страх? Возможно, все и сразу.

Умэй не стала ждать конца торжества. Она преподнесла скромный подарок и скупое поздравление, дождалась, когда догорит палочка благовоний и покинула павильон Великой радости. И кто дал такое название месту, где отрубали головы главам Дворца?

Гостей расположили в восточном павильоне напротив разбитого в самом сердце Дворца сада. Последние девять лет на заставе Тяньбао Умэй видела только голые черные камни, снег и бесплодные деревья. Но давно позабытое великолепие и цветение юга не тронули ее. Как не трогали и разнообразная пища после безвкусной жидкой похлебки на воде, или мягкая постель после соломенной лежанки. Ни разу за эти годы Умэй не пожелала вернуться. С холодным и безжизненным поместьем Тяньбао она ощущала родство. Время там текло незаметно, замерев в одном мгновении. Здесь оно жило и кипело, убегая, как песок сквозь пальцы.

Стащив с кровати одеяло, Умэй бросила подушку на пол и легла прямо там, плотно закутавшись, как в кокон. Теперь только так она могла уснуть. Если бы А-Сяо[9] увидела меня сейчас, подумала Умэй, она сошла бы с ума.

По привычке она поднялась с первыми лучами и обошла Дворец, не зная, чем себя занять.

Дворцы кормились тем, что их мастера уничтожали свирепствующую в Тянься нечисть. Помимо платы за проделанную работу от заказчиков, Дворцы получали ежегодную плату от императора в три миллиона лян[10] серебром. Здесь, в Сычуани, было полно богатых купцов, чиновников и аристократов, готовых заплатить любую цену за защитный талисман или чудотворный порошок. И кто не захочет жить в одном из богатейших Дворцов империи? Желающие обучаться во Дворце Гаофэй десятитысячными толпами стекались на ежегодный отбор. И Дворец мог позволить себе выбрать лучших. Прошедшие обучение у Старейшин оставались служить своему Дворцу. Что же касается Гаофэй, то из-за частной смены глав многие адепты уходили, сохраняя верность принявшему их когда-то мастеру. Но многие оставались, легко принимая нового хозяина. Людей во Дворце Гаофэй всегда было много. Но вот их качество… об этом Умэй судить не бралась.

К полудню она решила, что Су Минъинь уже должен был проснуться и приступить к своим обязанностям. Умэй прошла к павильону Сохранения гармонии, но служанки, дежурившие у рабочего кабинета главы Су, сказали, что он занят и не может принять ее сейчас. Умэй опустилась на кушетку и принялась ждать. Некоторое время спустя служанка подала ей чай. Интересно, здесь так принято, или та хотела проверить, жива ли Умэй? Она часто ловила себя на том, что, погрузившись в мысли, замирает и почти не дышит.

Утонченная женщина в платье прислуги направлялась к кабинету главы, но, заметив Умэй, замерла. Ее точеное белоснежное лицо помрачнело.

— Госпожа Шань? – уточнила она.

Умэй кивнула. Невольно она задумалась, что за занятная особа перед ней: одета, как служанка, а держит себя, словно благородная госпожа.

Женщина скрылась в кабинете. Служанки попытались остановить ее увещеваниями, что хозяин занят и велел не беспокоить, но женщину это не остановило. Два голоса обменялись едва слышимыми репликами, после чего женщина вышла и обратилась к Умэй:

— Глава Су может принять вас.

Умэй плавно поднялась. Подобное отношение не удивило ее: Су Минъинь не мог не знать, что она здесь по приказу императора.

Рабочий кабинет был слишком просторным, а его обладатель – что бывший, что нынешний – явно страдал вещизмом. Кроме мебельного комплекта из сандалового дерева комната полнилась всевозможными мелкими сувенирами из нефрита, яшмы, слоновой кости и драгоценных металлов. Веера, статуэтки, шкатулки. Умэй не рассматривала их – взгляд ее сразу уперся в хозяина Дворца.

Широко улыбнувшись ей, он подал знак присесть. Умэй опустилась напротив него, их разделял блестящий новенький стол.

— Чая? – предложил Су Минъинь.

Умэй отказалась.

— Полагаю, вы знаете, зачем я здесь? – спросила она.

— Могу догадаться. Дело в господине Мо?

Умэй невольно скривилась. «Господин Мо»? Этот ублюдок не заслуживает такого уважительного обращения.

— Полагаю, через госпожу Шань Сын Неба[11] передал мне указ ввязаться в погоню за неуловимым призраком Мо.

Умэй мрачно воззрилась на него. Она была уверена, что впервые увидела Су Минъиня вчера вечером, но он смотрел на нее, как на давнюю знакомую. Руки его подрагивали то ли от радостного возбуждения, то ли от волнения. Он старался не смотреть на нее слишком долго и пристально, но в каждом взгляде читались неприкрытые заинтересованность и восторг. Он ерзал и совершал кучу лишних, нервозных движений. Умэй силилась разгадать причину его странного поведения, но в голову не приходило ничего правдоподобного.

— Господин Су говорит так, будто восхищается этим беспринципным убийцей. – процедила Умэй.

Рука Су Минъиня, которой он держал кисть и что-то выводил на желтоватом листе, замерла. Уродливое пятно туши расползлось по бумаге.

— Хм… когда я должен приступить к его поискам?

— Его Величество император Чжоу не требует вашего личного участия. Достаточно, если вы выделите на это адептов.

— А госпожа Шань? Вы будете участвовать в этом?

Умэй не хотела делиться с ним своими планами, но все же призналась:

— Да.

Этот ответ, казалось, и расстроил, и воодушевил господина Су:

— Тогда и я должен приложить все усилия. Госпожа Шань уже знает, с чего начать поиски?

— Наньчан. Провинция Цзянси.

— Разве он не вырезал Дворец Вэйцзу в Дачжоу? Было бы разумно начать оттуда.

— Дворец Вэйцзу уже обыскали вдоль и поперек. Не вижу смысла тратить на это время.

— Тогда, в провинции Цзянси?..

— Один мой хороший знакомый, который может помочь. – оборвала его Умэй. – Позвольте я напишу письмо Его Величеству. Сколько людей вы готовы выделить?

Су Минъинь помолчал, прежде чем неожиданно серьезно сказать:

— Госпожа Шань может забрать все.

Умэй невольно столкнулась с ним взглядом. Темно-карие глаза жадно пожирали ее, а их обладатель застыл, будто ожидал, что вот-вот его ударят в грудь. Длинные тонкие пальцы раздосадовано постукивали по дереву. Это выбило почву из-под ног Умэй.

Уколов его ожесточенным взглядом, она крайне непочтительно вырвала у него из рук чистый лист и кисть. Обмакнув кончик в тушь, она вывела начало письма.

— Две сотни человек вы предоставите императорскому двору. – заключила Умэй. Кожей она еще чувствовала чужое настойчивое внимание, отзывавшееся в ней холодком вдоль позвоночника, но упрямо игнорировала его. – Насколько мне известно, Дворец Гаофэй располагает почти тысячей заклинателей по всей провинции? Две сотни – небольшая потеря для вас.

— Госпожа Шань все верно рассчитала. – безэмоционально отозвался Су Минъинь. Он шумно вздохнул, прежде чем вернуть на лицо тошнотворную маску добродушия. – Госпожа Шань, почему бы нам не скрепить наше сотрудничество браком? Вы ведь не замужем?

— Я вдова. – отрезала Умэй, пропустив мимо ушей первый вопрос.

Улыбка ее собеседника превратилась в болезненный оскал, когда даже намек на веселье потух в его глазах.

— Соболезную. – Су Минъинь резко убрал руки под стол, поняв, как сильно выдают его беспокойные движения пальцев, живущих своей жизнью.

— Не стоит. – Умэй не отрывалась от письма, аккуратно выводя иероглифы. За долгие годы в Тяньбао она не разучилась читать, но руки ее, казалось, онемели. Мазки выходили хаотичными, а слова – кособокими. – Уже девять лет прошло.

— Вы бессердечны.

— Не более, чем любая другая женщина, выданная замуж родителями. Он был хорошим человеком, я его уважала.

— Но не любили.

— Нет.

Су Минъинь опустил голову, размышляя над чем-то. Наконец он едва слышно прохрипел:

— Как он умер?

Умэй оглядела свою работу, пробежалась по строкам еще раз и осталась удовлетворена.

— Не думаю, что должна обсуждать это с вами. Я и так сказала достаточно много, оказав вам большое доверие. Надеюсь, что могу рассчитывать на ответный жест.

Она поднялась, свернула письмо и откланялась.

Уже у самых дверей ее настиг неожиданный вопрос:

— Госпожа Шань, вы были когда-нибудь в Юньнани?

Умэй замерла на мгновение.

— Разумеется.

Конечно, она была там.

Иногда ей казалось, что там она оставила свою жизнь.

[1] 天下 – «Поднебесная»

[2] Речь идет о «самосовершенствующихся» – героях китайского фэнтези, занимающихся культивированием боевых искусств и магии для достижения бессмертия и последующего вознесения на Небеса

[3] Традиционный тип застройки Китая: четыре здания расположены по сторонам света и соединены коридорами и крытыми галереями

[4] 1 ли равно около 0,5 км

[5] 1 чжан равен примерно 3,2 м

[6] 天抱 – «обнимать небеса»

[7] Аналог «Легок на помине»

[8] Божества китайской мифологии

[9] Приставка «а» используется для неформального обращения к близкому человеку

[10] Денежная единица Древнего Китая

[11] Т.е. император Поднебесной

Глава 2. Песнь юных лет все еще в сердце звучит

10 лет назад

Джонка мягко скользила по течению реки.

Прямоугольные паруса из бамбуковых рей и циновок безвольно лежали, нетронутые ветром.

Шань Умэй[1] стояла под тенью навеса, опираясь о гладкий борт и следя за плеском ударяющейся о корпус воды. Она усердно не замечала отца в компании двух жен и сыновей, наслаждающихся южными кушаньями у нее за спиной. Но куда старательнее Умэй игнорировала Си-эр и Янь-эр[2], своих младших сестер. Они обмахивались роскошными веерами, приобретенными на рынке в Юйси во время остановки, и простодушно щебетали обо всяких глупостях вроде местных сладостей или мужчин.

Южное солнце пекло нещадно, и для семьи Шань, прибывшей с далекого сурового севера, дорога до Юньнаня давалась тяжело. Си-эр и Янь-эр не раз порывались сбросить с себя мантии, но всякий раз останавливались под предупреждающим взглядом старшей сестры.

— Эти мантии показывают вашу принадлежность к семье и Дворцу – самому важному, что у вас есть. Не сбрасывайте их с себя так просто. – наставительно твердила Умэй, проклиная про себя и Дворец, и мантию, а иногда и семью.

Сейчас она была бы рада и обычно раздражающему обществу Сяо Сяо[3], ее служанки. Но куда больше Умэй хотела увидеть Чжан Юна, старшего ученика отца и своего ближайшего друга. Но оба они были заняты: Чжан Юн, как старший и любимый ученик мастера, был удостоен чести сидеть с ним за одним столом, а Сяо Сяо вместе с остальной прислугой заботилась о комфорте почтенных господ.

Уловив мимолетное движение сбоку, Умэй обернулась. Си-эр с улыбкой протягивала ей веер.

— У тебя лицо красное. – пояснила она. – Смотреть больно. Почему ты не выбрала себе такой же, когда мы были в Юйси? Там был такой белый-белый, с узором из серебряных цветов, он подошел бы тебе. Такой же холодный, как ты.

Она говорила это без капли упрека, с детской прямотой. Умэй открыла было рот, чтобы напомнить ей, что воспитанная госпожа из благородной семьи не говорит все, что у нее на уме, но тут на нее налетела Янь-эр, яростно размахивая веером:

— Она не возьмет его, Си-Си! Мэй-Мэй хочет, чтобы мы сами ее остудили!

Рассмеявшись, Си-эр присоединилась к забаве. Умэй стоически вытерпела эту шалость, едва удержавшись, чтобы не закатить глаза – воспитанные леди так не делают.

— Благодарите Небеса, что моя прическа не испортилась. – произнесла Умэй, когда напор двух вееров стих. – В противном случае ваши игрушки уже кормили бы речных гулей.

Сестры переглянулись.

— Вздор! – воскликнула Янь-эр. – Нет здесь никаких речных гулей, Юньнань – территория Дворца Мэйхуа[4], даже будь здесь нечисть, адепты Дворца давно истребили бы их!

Но столь смелые слова не помешали ей опасливо покоситься на взбаламученную джонкой воду.

— Неужели ты думаешь, что я все утро стою у борта лишь потому, что мне это нравится? Кажется, не так давно я видела в воде тень. – закрепила успех Умэй и направилась к ломящемуся от яств столу, откуда ей едва заметно подавала знаки мать. Си-эр и Янь-эр за спиной Умэй перегнулись через борт, выискивая тени в воде.

Поклонившись присутствующим, Умэй опустилась рядом с матерью.

Шань Цинцао, первая и некогда любимая жена Шань Лиши, была статной и красивой женщиной с правильными, изящными чертами лица и заносчивым характером. Фигура ее испортилась после появления на свет Умэй, и Шань Цинцао решила, что детей у нее больше не будет. Несколько месяцев она глотала ртуть и свинец, едва не ослепла, но своего добилась: иметь детей она больше не могла. Ей хватило глупости гордиться этим. Торжество не перебилось и тем, что ее муж взял в семью еще одну женщину. Шань Бучжэнь была женщиной скромной и безропотной, и детей рожала, как кошка – два года по сыну и еще два года по дочери. Были и несчастливые времена: она не раз теряла детей. Не будь ее здоровье подорвано, у главы Шань сейчас было не меньше десяти детей. Бесцветная и покорная, она более чем устраивала Шань Лиши. Цинцао, даже теперь, родив всего одну-единственную дочь и лишившись особого расположения мужа, посматривала на вторую жену с превосходством. Совершенно неоправданным, как считала Умэй. Только ослепнув и оглохнув можно было не разглядеть того плохо скрываемого раздражения, с которым отец обращался со своей первой супругой. Мать любила повторять, что любовь мужчины ненадежна и изменчива, но упорно отказывалась замечать столь явное пренебрежение к себе.

— Позвольте мне. – спокойно произнесла Умэй, увидев, как отец потянулся за кувшином с рисовым вином.

Придержав рукав, она осторожно наполнила всем пиалы, миновав лишь свою. На лицо матери, светящееся гордостью и торжеством, Умэй старалась не смотреть. Но тут, к ее стыду, старшая мадам Шань с бахвальством заявила:

— Моя девочка прекрасно воспитана, верно? Она такая талантливая заклинательница и достойная юная госпожа! И при всем этом – невероятно скромна и кротка. Такую жену во всей Поднебесной не сыскать. Ее брак с молодым господином Ли[5] – дело решенное.

Стараясь не краснеть от такого бесстыдства, Умэй молила Небеса, чтобы у ее матушки скорее иссяк запас слов.

Все же она была редкостной дурой, этого Умэй не могла не признать. Конечно, она не выдала бы своих мыслей ни словом, ни жестом, ни взглядом. Женщина, сидящая по правую руку от нее, и мужчина напротив – люди, подарившие Умэй жизнь. Они же этой жизнью и распоряжались. И Умэй признавала за ними это право со всем привитым ей смирением. Но, пусть телом она принадлежала семье, ее мысли все еще принадлежали только ей. А потому думать она себе позволяла о чем угодно. И сейчас она думала лишь о том, чтобы мать замолчала и перестала их позорить.

— Как тебе молодой господин Ли? – меж тем не унималась Шань Цинцао. – Хотела бы выйти за него замуж?

Этот вопрос неуместен, подумала Умэй, но вслух сказала:

— Он достойный молодой господин. Я же поступлю так, как велит отец.

Она поймала внимательный взгляд Чжан Юна, сидящего по левую руку от отца, и опустила взгляд, сделав вид, что увлечена тушеными овощами.

Мать чуть не замурлыкала от удовольствия.

— Что я говорила? Такая воспитанная…

Шань Лиши перебил ее, сменив тему беседы и наконец прекратив этот беспредел. Умэй облегченно выдохнула. Шань Бучжэнь мигом влилась в разговор, первая же госпожа Шань оказалась отодвинута на задний план. Хмурясь от недовольства, она взяла руку Умэй в свои и принялась остервенело ее поглаживать.

— Посмотрим, как мило эта дурнушка будет улыбаться, когда ты выйдешь замуж и станешь хозяйкой Дворца Мэйхуа. А те маленькие профурсетки? Один ветер в голове. Не удивлюсь, если сбегут с каким-нибудь торговцем и опозорят семью.

Умэй тактично промолчала. Бывало, она испытывала обиду от того, как отец обращался с ее матерью. Но в то же время не могла не признать: Шань Бучжэнь достойная госпожа, родившая ему двух наследников и дочерей-красавиц, без ума от которых были все, кто хоть раз взглянул. Пусть Си-эр и Янь-эр не доставало воспитания, но этот недостаток компенсировался их очарованием. Умэй этого не имела. От отца ей достались острые скулы, вытянутое лицо, нос, чуть длиннее, чем дозволено иметь женщине, резкие заостренные черты лица, колючий взгляд и хмурый разлет бровей. От матери она унаследовала только капризный излом губ. Тренировки сделали ее тело высоким и тонким, а оттого жилистым и плоским, и его она прятала под одеждой с воротником под самое горло и рукавами до кистей. С детства было ясно, что блистательного брака ей никогда не заключить. Все, что оставалось Умэй – упорно совершенствовать владение мечом и цингун[6]. То, что главе Дворца Мэйхуа старшему господину Ли так полюбилась эта маленькая холодная колючка Умэй, что он решил женить на ней своего старшего сына – большая удача. И Шань Цинцао вцепилась в нее изо всех сил.

Вечером Умэй снова вышла постоять у борта. Прохладный ветер остужал голову, а шумный плеск пенящейся воды успокаивал. Казалось, с груди сняли давивший на нее булыжник, и дышать стало легче.

Чжан Юн раздавал прислуге последние указания. Когда голос его стих, Умэй услышала приближающиеся шаги.

— Мадам Ли, почтенная хозяйка Дворца Мэйхуа, как вы находите юг? – первое, что он сказал ей за весь день.

— Не издевайся, я чуть не умерла от стыда.

— Если ты не хочешь этого брака, только скажи – я заберу тебя.

Он сказал подобную глупость с такой убежденной серьезностью, что Умэй едва не рассмеялась.

— О чем ты говоришь? Я мечтаю об этом браке. Тогда я наконец исполню долг перед семьей и успокою все чаяния моей матушки.

— Но…

— Никаких «но». Жить на юге, в этом сказочном тихом месте, кто отказался бы от подобного? Лучшего брака никто мне не предложит. А если удачно не выйду замуж, то все, что мне останется – это совершенствоваться. Но боюсь, если и здесь не будет успеха, и я не вознесусь на Небеса[7], матушка удавится с горя.

Чжан Юн хотел было что-то сказать, но не нашел слов. Некоторое время они просто молчали, слушая невнятное бормотание воды.

— Завидую Сяо Сяо. – нарушил тишину Чжан Юн. – Она сможет уехать с тобой. А я буду на другом конце страны. Разве это справедливо?

Умэй не сдержала улыбки.

— Возможно, я оставлю эту служанку тебе, чтобы ты не грустил. Если она продолжит меня раздражать своими всхлипами, я предпочту трепетно лелеять нашу дружбу на расстоянии во всю Поднебесную.

Чжан Юн усмехнулся. Он хотел было что-то сказать, но его прервал шорох юбок.

— Старший ученик, – чинно обратилась к нему старшая госпожа Шань, – не мог бы ты нас оставить?

Насилу согнувшись в поклоне, Чжан Юн бросил многозначительный взгляд на Умэй и послушно удалился. Пальцы Умэй невольно сжались на борту, когда мать приблизилась к ней вплотную.

— Ты – благородная незамужняя госпожа, разве пристойно оставаться тебе наедине с мужчиной? – упрекнула она.

— Чжан Юн – мой соученик, что же здесь непристойного?

— Не спорь со мной! Что за девица… Как прибудем во Дворец Мэйхуа, даже не приближайся к нему, не разговаривай, и не смотри в его сторону. Не хватало еще, чтобы брак был расторгнут из-за твоей неосторожности. Видят Небеса, ты не первая красавица Поднебесной, и обаяния в тебе не больше, чем в выброшенной на берег рыбе. Тебе нельзя допустить ни пятнышка на репутации.

Призвав все внутренние силы, Умэй покорно кивнула. В памяти у нее всплыла история, которую мать рассказывала ей с особым упоением. В младенчестве Умэй не спала ночами. Стоило темноте опуститься на Дворец Уфэн[8] – фамильное имение семьи Шань, как она теряла покой и без конца кричала, не давая спать ни матери, ни целому легиону слуг. Поэтому ее и назвали Умэй. Уже после, когда она подросла, Шань Цинцао твердила ей: «В детстве ты приносила своей матушке так много неприятностей. Но теперь моя Мэй-Мэй хорошая девочка. Больше она не будет доставлять матушке неудобства, верно?».

Не желая больше продолжать разговор, Умэй сослалась на усталость и ушла в свою каюту.

Утром следующего дня джонка причалила в Солнечной пристани. Царившее здесь возбужденное оживление сбило бы с толку любого жителя северных провинций. Непривыкшие к густо заселённости и богатству юга, северяне испытали краткий миг ступора. В глазах рябило от пестрых нарядов, а голова шла кругом от запахов пряностей, которые ветер приволок со стороны рынка, и какофонии из голосов, топота ног и звона посуды уличных лавочек.

Наняв коляску для членов семьи Шань, и несколько лошадей для учеников и прислуги, делегация отправилась в путь.

Через несколько часов они прибыли ко Дворцу Мэйхуа. Это было огромное строение, ослепительно-белое в лучах солнца, окруженное рощей цветущих слив. Дорога к усадьбе была выстлана нежно-розовыми опавшими лепестками, а нос ласково щекотал сладковато-душистый аромат цветов.

Встретить гостей чета Ли вышла лично в сопровождении нескольких слуг. Умэй понравилось приветствие: без стройных построений прислуги, заучившей и скандирующей слова приветствия, просто и радушно, так, как встречают старых друзей, а не тех, перед кем хотят хвастнуть богатством.

Глава Дворца Мэйхуа Ли Вэньлян со своей единственной женой Ли Сюцюэ были людьми уже немолодыми, и до того похожими друг на друга лицом, как могут быть похожи лишь люди, прожившие бок о бок целую жизнь. Чуть поодаль от них стояли дети. Ли Сидао[9], старший сын и напророченный будущий муж Умэй был высоким юношей с крупными чертами лица и широкими плечами. Мощное телосложение воина отличало его от всех остальных членов семьи – маленьких и хрупких. Его младшие сестры – Ли Хуахуа[10] и Ли Сяосин[11] – вряд ли могли называться непревзойденными красавицами, но, большеглазые и большеротые, они казались миловидными. Умэй взглядом искала еще одного человека, но так и не нашла знакомого лица. Странно, она не впервые прибыла во Дворец Мэйхуа и точно помнила, что у четы Ли было четверо детей.

Когда с поклонами и приветствиями было покончено, все направились в поместье.

— Признаться, мы не ждали вас так рано. Комнаты уже готовы, но праздничный ужин придется подождать. Мы поторопим прислугу.

— Что вы, что вы, не стоит так утруждаться.

— Попутный ветер и скорое течение нам благоволили.

— Не было ли неприятностей в дороге?

— Какие могут быть неприятности? Разве что речные гули, но как могут они водиться в водах Юньнаня, когда Дворец Мэйхуа охраняет покой жителей?

Умэй надоело прислушиваться к светской бессмысленной беседе, и она принялась осматриваться, воскрешая в памяти картины из детства.

Как и тогда, Дворец Мэйхуа – это твердь небесная на земле. Если не небожители, кто еще мог ступать по этим выложенным камнями тропам, слушать звонкие песни птиц и вдыхать неповторимый аромат цветов, влажной земли, воды и свежего ветра. Это спокойное тихое место казалось отрезанным от суетного мира с его распрями и кровопролитными войнами. Время здесь будто остановилось в одном бесконечно прекрасном мгновении вечной весны.

Миновав сад, они поднялись по белоснежным ступеням, окаймленным золотыми балюстрадами. Дворец был построен против всех существующих норм. Несколько строений в пять ярусов были соединены между собой крытыми галереями или мостами, переброшенными через бесшумное озеро, на ровной глади которого покачивались белоснежные лотосы. У главных ворот дамэнь их встретили две каменные статуи львов – хранителей покоя.

Ли Сидао был приятен в общении и хорошо воспитан, Умэй знала его с детства и испытывала к нему симпатию. С какой стороны ни взгляни, выйти за него замуж и стать хозяйкой этого места – о чем еще можно мечтать? Портил все только надменный вид Шань Цинцао, вышагивающей так горделиво и торжествующе, будто она уже стала матерью хозяйки Дворца Мэйхуа.

Ужин прошел по-семейному весело и тепло. Главы Шань и Ли вспоминали совместное лихое прошлое, выпивали за детей и процветание империи и их Дворцов. Этим вечером здесь, в большом зале, не было места для обсуждения проблем. Умэй знала, как беспокоила отца весть о внезапной болезни императора Чжоу, застигшая их в пути в Юньнань, и как сильно он хочет обсудить это со старым другом. Вероятно, он дождется конца трапезы, когда женщины отправятся отдыхать.

Умэй лениво тащила палочками еду, чувствуя лишь непривычную остроту, мысли ее были о другом. Сестры ее поладили с обеими госпожами Ли. Все четыре девицы балансировали на грани приличия, ерзая за своими столиками и то и дело перегибаясь через них, грозя опрокинуть тарелки. Ли Сидао, сидящий рядом с этим беспорядком, медленно потягивал вино из чарки. Он смотрел четко перед собой, не замечая поведения развеселившихся девиц, и в этот момент Умэй понимала его, как никто другой. Столик слева от Сидао пустовал. Он был предназначен для младшего ребенка семьи Ли, и все семейство так умело игнорировало его отсутствие, что Умэй могла только поаплодировать.

Когда на Юньнань опустилась темнота, Умэй закрылась в комнате. Раздеваться она не спешила, ожидая скорого визита. Сяо Сяо, счастливая, что наконец может быть подле госпожи, расчесывала ей волосы. Получалось из рук вон плохо, потому что одновременно она успевала напевать и пританцовывать.

— Госпожа, молодой господин Ли такой высокий, вы ему до плеча едва достаете. А ведь госпожа и сама не мала ростом! – щебетала она над ухом. – И такой грозный, ух, как глянет – страшно. Вот настоящий господин! Вы не боитесь его?

От необходимости отвечать Умэй избавил стук в окно. Поднявшись, она сбросила белую мантию с изображением журавля – символа Дворца Уфэн – на спине. Поверх голубого ханьфу она накинула плащ.

— Госпожа! Куда вы? – Сяо Сяо выронила гребень от испуга.

Умэй юлить не стала.

— В театр.

— В… в театр? Но как же?..

— Когда выйду замуж, муж может запретить мне развлечения. – ответила Умэй, открывая окно. – К тому же… сбегать весело. Ты со мной?

— Я…

— Долго ждать не стану.

Поколебавшись, Сяо Сяо подбежала к Умэй. Притянув к себе служанку, она вместе с ней встала на меч и слетела на нем вниз[12]. Там их ждал Чжан Юн.

— Это ты! – бросилась к нему Сяо Сяо. – Так и знала, что это ты, негодник, подбиваешь госпожу!

Рассмеявшись в ответ, Чжан Юн ухватил ее за руку и потянул за собой.

Дворец Мэйхуа охранялся слабо. Кроме того, адепты Дворца, стоящие на посту, прежде всего следили, чтобы никто не проник в усадьбу. О том, что кто-то может сбежать из нее, они беспокоились мало. Ускользнуть в город не составило труда.

Несмотря на то, что почти наступила ночь, на улицах не спадало оживление.

Умэй со своими спутниками не рискнула появиться в главном театре города, где собирались представители богатейших семей Юньнаня. Вместо этого они попали на полу-уличное представление. Дешевые декорации, галдящая прямо во время представления толпа, старые костюмы и неумелые актеры. В пестрых дешевых одеждах они выпрыгивали из-за кулис, танцевали, напевая преувеличенно визгливыми голосами, декламировали стихи и изображали сражение на мечах. Но это делало Умэй такой счастливой, как еще никогда раньше. Эти краткие минуты свободы, когда она не была госпожой Шань, а всего лишь молодой девицей, заплатившей за представление один лян серебром, она силилась вырезать в своей памяти, чтобы потом лелеять их, как ценнейшее свое сокровище. Одной рукой она сжала теплую сухую ладонь Сяо Сяо, другой – запястье Чжан Юна. По груди разлилось приятное тепло.

Умэй почти перестала следить за представлением, как вдруг на сцену ступила одетая в простое зеленое ханьфу девушка. Она была выше, чем положено быть женщине, широковата в плечах. Под толстым слоем грима было не разглядеть ее черт, но Умэй точно могла сказать, что, хоть лицо ее любой назвал бы красивым, оно лишено девичьей тонкости. Актриса грациозным взмахом кисти распахнула веер и замерла. Движения ее были столь элегантными и утонченными, что зрители притихли. Взгляд ее прошелся по залу, зацепился за что-то, и губы тронула загадочная полуулыбка. Полилась мелодия цитры, ей вторили флейта и гуцинь. Девушка на сцене сделала первый шаг. Еще никогда Умэй не видела настолько прекрасного танца. Рукава порхали, как крылья бабочки, веер взлетал и послушно возвращался в руку, раскрывался и вновь сворачивался. Девушка замирала, подобно неподвижной скале, и неожиданно вновь начинала двигаться – то плавно, как маленькие волны, то вдруг резко и стремительно, как рубящий взмах меча. Не она танцевала под музыку, а цитра подыгрывала ей, следуя за каждым выверенным шагом, поворотом головы, взмахом рук, изгибом спины. Умэй завороженно следила за ее движениями, думая, что такое сокровище могло забыть здесь. Этой девушке место на главной сцене Юньнаня, где ее талант могут лицезреть первые люди провинции. Ее не стыдно было бы показать и на императорском пире!

Музыка стихла. Девушка замерла. Затем выпрямилась, поклонилась зрителям и удалилась за кулисы под шквал аплодисментов. Дальнейшие выступления показались Умэй еще более убогими, что были до этого.

Сразу после конца представления Умэй отправила Чжан Юна и Сяо Сяо к лавочкам за сладостями. Сама она планировала пробраться за кулисы и выразить талантливой актрисе свое восхищение. Сяо Сяо попыталась остановить ее, но Чжан Юн придержал служанку:

— Пусть идет. Сегодня пусть делает, что хочет.

Как и ожидалось, гримерные актеров совсем не охранялись. Умэй, несколько сконфуженная тем, какие неприличные вещи совершает, постучалась. Никто не ответил, и она осторожно отодвинула дверь в сторону. К ее счастью, гримерная пустовала: за исключением поразившей зал девушки, никого внутри не было. Умэй решительно вошла.

— Госпожа, – начала она, – простите мне эту вольность. Но я не могла не выразить вам свой восторг. Вашему таланту действительно сложно найти равный.

Умэй едва не свалилась прямо на брошенный у стены реквизит, когда девушка вдруг обернулась и заговорила с ней мужским голосом:

— Правда? Госпожа Шань действительно так считает? Тогда я счастлив!

Умэй сгорала от стыда при мысли, что она тайком пробралась в гримерную к мужчине, но ведь этот самый мужчина сейчас стоял перед ней в женском платье и не до конца стертым с лица гримом! Только воспитанное в ней с детства умение держать лицо позволило Умэй вернуть себе самообладание и спокойно ответить:

— Мы знакомы?

Юноша вздохнул так, будто был оскорблен до глубины души:

— Как же так! Я узнал тебя сразу, как только увидел среди зрителей, а ты даже сейчас… как ты можешь быть после этого моей невесткой?

Это окончательно выбило пол из-под ног Умэй.

— Кай… Младший господин Ли?!

Ли Кайсинь[13], младший ребенок четы Ли, окунул полотенце в небольшой деревянный таз, выжал и стер с лица остатки грима. Он не мог похвастаться высоким ростом и широким размахом плеч. Худощавый, он был ростом едва ли выше Умэй. Черты лица его были мягкими, лишенными остроты и резкости. Ли Кайсинь остался таким же, каким Умэй запомнила его – теплым южным мальчиком, выращенным в любви и заботе среди сливовых рощ и не ведавшим холода родительского отчуждения.

— Господин Ли, почему вы здесь? – спросила Умэй.

— Эй, почему ты обращаешься ко мне так официально? Разве мы не прятались вместе от моего брата в сливовой роще и не ловили рыбок в пруду у Дворца?

— Мы уже давно не дети. Иное обращение теперь неуместно.

Кайсинь вздохнул почти обреченно, но с лица его не сходила простодушная улыбка.

— Я давно мечтаю стать актером. Не могу пойти в более приличное место – если кто-то узнает меня и расскажет брату, он ноги мне переломает. А здесь мне заявили, что мужчин у них хватает. Вот если бы девушка пришла – приняли бы с радостью. Ну и что мне оставалось?

— Вернуться во Дворец и усердно выполнять сыновий долг.

Кайсинь не ответил, лишь шире улыбнулся. Но весь его вид выражал уверенность, что сын он самый что ни на есть лучший, и долг свой выполняет, как надо. Ни отчитывать, ни уговаривать его вернуться в усадьбу Умэй не собиралась. Она распахнула дверь, когда с улицы донесся вопль ужаса.

Мгновенно оказавшись снаружи, она огляделась. Оглушительно крича и расталкивая друг друга, люди неслись прочь от лавки с тканями. Недолго думая, Умэй направилась туда. Боковым зрением она улавливала зеленые всполохи слева. Кайсинь следовал за ней. Вышел на люди в женском облачении. Что за бесстыдник!

Когда масса людей схлынула, Умэй увидела трупно-синеватые тела цзянши[14]. На их лбах шелестели бумажные талисманы с таинственными письменами. С невнятным мычанием цзянши бросались на тех, кто не смог протолкнуться сквозь обезумевшую толпу и сбежать. Передвигаясь скачками из-за одеревеневших конечностей, они выпивали из людей ци[15]. Всего Умэй насчитала семь цзянши и троих людей с выпитым ци, чьи тела были брошены у порога ткацкой лавки. Где-то поблизости должны были быть Сяо Сяо и Чжан Юн, но за них Умэй не волновалась. Ее соученик сможет позаботиться о служанке.

Лязг металла – Умэй обнажила меч. Взмах – и послышался звук разрубаемой плоти. Отсеченная голова откатилась в сторону. Тело цзянши рухнуло под ноги Умэй. Другие твари заметили ее и атаковали. Зеленый всполох мелькнул совсем рядом.

— Уходи! – крикнула Умэй, вспомнив, что он безоружен.

Но она ошиблась. Кайсинь раскрыл веер. Несколько резких отточенных движений, и еще три головы упали на землю, забрызгав темной кровью полы зеленых одежд. С той же грацией, с какой исполнял танец, он резал мертвую зловонную плоть. Веер в его пальцах был послушен, как продолжение руки.

Приказав себе не отвлекаться, Умэй разрубила еще двоих цзянши. Кайсинь бросился в лавку, проверить, остались ли там еще твари. Ледяная одеревеневшая рука оставила алый росчерк на плече Умэй. Зашипев от боли, она перебросила меч в левую руку и отрубила мертвую конечность. Одежда намокла от крови и прилипла к плечу. Рука безвольно повисла вдоль тела. Умэй инстинктивно схватилась за плечо, и все ее тело содрогнулось от боли. Ноги онемели, и она едва не рухнула на колени, но, пошатнувшись, устояла. Поумневшая нежить со всех ног улепетывала. Умэй бросилась следом. Отсеченная голова твари жила своей жизнью. Горя предсмертной ненавистью и напичканная темной энергией, она из последних сил распахнула пасть так широко, что мертвая плоть по краешкам рта надорвалась. Гнилые зубы впились в ногу Умэй. Она вскрикнула и с силой дернула ногой, отбрасывая от себя голову живого трупа. В месте укуса нога оцепенела. Не обращая внимания на боль, Умэй хромала за цзянши, думая лишь о том, что, если она даст ему уйти, пострадают еще люди. Она замерла, увидев, как тварь валится, разрубленная пополам.

Чжан Юн вышел из тени, стирая с клинка кровь. Умэй поспешно сорвала плащ и обмотала им плечи, пряча рану.

— Госпожа! Вы целы! – Сяо Сяо бросилась на Умэй с объятиями, но та неловко увернулась и придержала служанку за плечо.

— Разумеется, цела. Давайте уйдем отсюда. Скоро здесь будут адепты Дворца Мэйхуа. Неловко получится, если они застанут нас здесь.

Чжан Юн хотел что-то сказать, но тут из лавки вышел Кайсинь в женском ханьфу, и все слова застряли у него в горле.

— Там пусто. – сообщил Кайсинь. – Зато я увидел дешевые подделки, которые выдают за шелк, якобы привезенный из столицы. Не знал, что в Юньнани развелось столько жулья!

Заметив недоумение своих друзей, Умэй поспешила представить:

— Младший господин Ли. – коротко бросила она, указав на Кайсиня.

— А? Меня кто-то звал? – отозвался тот.

Чжан Юн кивнул.

— Я узнал господина Ли. – и вслед за Сяо Сяо согнулся в поклоне. Но некоторая растерянность все еще не сходила с их лиц.

— Идемте. – поторопила Умэй.

Втроем они поспешили прочь. Кайсинь наклонился, оторвал один талисман со лба цзянши и, придерживая полы ханьфу, побежал следом. Прямо над их головами просвистели мечи: адепты Дворца Мэйхуа спешили к месту происшествия.

Лишь уйдя на несколько кварталов от ткацкой лавки, Умэй и остальные перешли на шаг. Перед глазами Умэй все плыло от боли. Она направляла свою духовную энергию к ранам, но исцелить их так быстро не могла. Длинная людная улица завертелась, переворачиваясь с ног на голову и обратно. Умэй прикрыла глаза и глубоко дышала.

Начинать разговор никто не спешил. Чжан Юн и Сяо Сяо поглядывали на Кайсиня. Умэй, не стесняясь, смерила его долгим пронзительным взглядом. Решив заметить его, Кайсинь улыбнулся:

— У меня что-то на лице?

— Не думала, что ты умеешь сражаться. – во время нередких и достаточно продолжительных визитов во Дворец Мэйхуа она никогда не заставала его за тренировкой или даже с мечом в руках. Поэтому Умэй сделала вывод, что по стезе заклинателя пошел старший сын, младший же был лелеемым всеми бездельником.

— Ай. – Кайсинь очаровательно нахмурился, будто вспомнил что-то неприятное. – Родители и впрямь не хотели, чтобы кто-то из их детей брал в руки меч. Мы с детства занимались только духовными практиками. Но у брата начался трудный возраст, и бунтарский дух толкнул его взяться за меч. Он и меня заставлял. А я так боялся его, что не мог перечить. К тому же, стоило мне начать бунтовать, как он поколачивал меня, выбивая все желание спорить. Пришлось научиться давать сдачи.

— Господин Ли, что у вас в руке? – спросил Чжан Юн, стоило Кайсиню замолчать.

— Ах, это? – он раскрыл ладонь, демонстрируя смятый талисман.

Чжан Юн взял его и внимательно рассмотрел.

— Ими управляли. – сделал он вывод. – Мастер запрещенных темных искусств.

— Верно-верно! – воодушевленно согласился Кайсинь. Вид у него был такой, будто ему сообщили радостную весть. – Скорее всего их завезли вместе с тканями. В моем Дворце не держат цзянши даже для тренировок адептов.

— Нужно найти хозяина лавки. – сказала Умэй, припомнив, что все, у кого выпили ци, были одеты как крестьяне. Торговец тканями первым должен был попасть под удар, но, если Кайсинь не нашел его в лавке, и снаружи его не было, значит, исчез он раньше.

Этот случай не слишком взволновал Умэй. Цзянши – нечисть низшего порядка, для заклинателей, хоть немного поднявшихся на уровень выше начинающего, не представляют угрозы. Тем более, если их так мало. Семь штук – это несерьезно. Тот, кто управлял ими, явно не преследовал каких-то определенных целей. Это была проба сил. Учитывая, что внезапная болезнь императора породила сложные времена и вот-вот наступит хаос, появление очередного темного заклинателя не удивительно. Во времена смуты те, кто раньше и носа бы не высунул, получают полную свободу действий. Можно сказать, это был рядовой случай. Умэй не сомневалась, что адепты Дворца Мэйхуа справятся. Но тогда, сражаясь с цзянши, она краем глаза заметила высокую мужскую фигуру в черном. Лицо его было скрыто широкой шляпой доули с развевающейся плотной вуалью.

Через сливовую рощу они пробирались в полной темноте, ориентируясь лишь на огни Дворца. Кайсинь не замолкал ни на секунду. Его так обрадовала неожиданная встреча, что он, казалось, решил во что бы то ни стало поделиться со старыми знакомыми всеми новостями и известными ему историями. Время от времени Чжан Юн вставлял ядовитые комментарии, на которые младший господин Ли отвечал простодушным смехом.

Впереди меж деревьев заплясали огни фонарей.

— Кайсинь! – громогласный рев потряс рощу, и следом ему вторили два девичьих голоса:

— А-Синь! А-Синь!

Огни приближались, и голоса стали более различимы:

— Маленький засранец! Найду – ноги переломаю! – ревел Ли Сидао.

Ли Хуахуа ласково попросила:

— Брат, не наказывай его строго.

— Наподдай ему как следует! – не была столь великодушна Ли Сяосин.

Ли Кайсинь, у которого, кажется, здравый смысл и инстинкт самосохранения отказали в самый решительный момент, крикнул:

— Я здесь!

Поняв, что их побег сейчас будет обнаружен, Умэй и Чжан Юн шагнули назад, увлекая за собой Сяо Сяо. Но было поздно. В несколько стремительных шагов Ли Сидао оказался прямо перед ними. Стоило свету тронуть их лица, бежать стало бесполезно.

Сидао шагнул к Кайсиню, гневно пожирая взглядом его, зеленое платье и остатки грима на скулах. Умэй вспомнила методы воспитания в своей семье. Она думала, что сейчас Сидао влепит Кайсиню звонкую пощечину, и готовилась блокировать удар, но тот лишь протянул руку и ухватил легкомысленного братца за ухо.

— Ай-ай-ай! Брат, я уже не маленький!

— Даже если женишься и детей наплодишь – буду за уши таскать, потому что ты балбес! – прорычал Сидао и оттянул Кайсиня себе за спину, почти бросив в руки сестер. Хуахуа принялась кудахтать над ним, ласково гладя по щеке и поправляя растрепавшиеся волосы. Сяосин, ударив его по плечу, беззлобно ругала.

— Госпожа Шань, – обратился Ли Сидао, – прошу прощения за него. Он младший, поэтому ему досталось больше любви, чем наставлений. Спасибо, что нашли его.

Умэй не понимала, действительно ли он подумал, что она покинула усадьбу, отправившись на поиски Кайсиня, или же просто подыграл. Поклонившись с усилием, которое не тронуло лица, она учтиво произнесла:

— Не заслуживаю благодарностей. И буду очень вам признательна, если никто не узнает об этом.

— Разумеется. – слегка склонился в ответ Сидао и бросил за спину: – Слышали, трещотки? Держите язык за зубами!

***

Очутившись в спальне, Умэй прогнала Сяо Сяо и плотно затворила дверь, давая понять, что никого видеть не хочет.

Только оставшись в одиночестве, она позволила себе упасть на кушетку из красного дерева и скривиться от боли. Тело сковало отчаянное желание замереть и не шевелиться, чтобы не тревожить разорванную плоть. Умэй заставила себя наклониться и приподнять юбки. Кровь к тому времени уже засохла и превратилась в багровые корки. Она вымыла ногу и перевязала уродливые следы от зубов.

С плечом было страшнее. Дрожащими руками Умэй размотала плащ и взглянула на огромное кровавое пятно. Самое незначительное движение правой рукой отдавалось мощным болевым импульсом в спину и голову, и глаза наполнились слезами. Остервенело Умэй смахнула их левой ладонью и сцепила зубы. Собственная никчемность раздражала ее. Одной рукой она яростными движениями пыталась развязать пояс, но ничего не выходило.

Она едва не свалилась на пол от испуга, когда сзади послышался изумленный вздох и раздосадованное:

— Ай-я…

Ли Кайсинь замер в оконном проеме, одна нога на раме, вторая – уже на полу комнаты. Умэй устроила себе головомойку: какой тетерей нужно быть, чтобы не услышать, как кто-то лезет в твое окно?!

— Ты с ума сошел? – возмущенно огрызнулась она. – Третий этаж!

Ли Кайсинь забрался внутрь и задвинул створку.

— Почему ты никому не сказала? – спросил он, усаживаясь на корточки перед ней. Умэй хотела отодвинуться, но обнаружила, что ослабла настолько, что не может пошевелиться.

— Сама справлюсь. – буркнула она, отвернувшись.

Она едва не умерла на месте, когда Ли Кайсинь взял ее ногу, уложил себе на колени и задрал юбки.

— Убери свои руки! – зашипела Умэй. Она было дернулась, но плечо протестующе заныло. – Приличия, черт возьми! Оставь мне хоть немного чести!

Ли Кайсинь размотал ее неумелую перевязку и покачал головой.

— Ты все сделала неправильно.

— Тоже мне, знаток! Сам-то, можно подумать, медицину изучал!

— Зато я знаю, что вместе со слюной тебе в кровь мог попасть трупный яд. Не говоря уже о темной энергии. Простой водой не вымоешь. – Ли Кайсинь порылся в висящем на поясе мешочке и извлек оттуда маленький пузырек с бесцветной жидкостью. – Вот! Сейчас все вылечим. У тебя такого нет?

Умэй покачала головой. Пусть она обучалась мастерству Дворца Уфэн с детства, на практике она применила его сегодня впервые. Она знала наизусть все категории нечисти и способы борьбы с ними, молниеносно создавала талисманы и даже побеждала тварей на тренировочной арене и в иллюзиях, созданных Старейшинами Уфэн. Но сегодня она в первый раз столкнулась с нечистью по-настоящему, без чуткого надзора старших и мастеров. Она не произнесла ни слова, но Кайсинь, казалось, понял все и так.

— Впервые, да? Понимаю. Когда брат взял меня с собой в первый раз, мне не повезло. Это был речной гуль, вот злая тварь, швырнул меня так, что я влетел в окно дома, перепугал всю семью. Ха-ха, дети так вопили, что у меня уши заложило! Я поднялся и попытался снова, но и тут не вышло. Видишь ли, тому гулю было немного все равно, что это мой первый опыт, и он решил меня утопить. С тех пор я, кстати, очень неплохо плаваю…

Он продолжал ласково бормотать какие-то бессвязные глупости, которые, по его мнению, должны были отвлечь Умэй. Но она упорно смотрела на его махинации с ее ногой. От жидкости из бутылька из раны хлынула кровавая, черноватая пена. Запах гнили заполнил комнату, и Умэй велела Кайсиню зажечь палочку ладана, чтобы на вонь не прибежала Сяо Сяо. Закончив с ногой, Кайсинь аккуратно наложил повязку.

— Спасибо. Дальше я сама. – Умэй недвусмысленно указала ему на дверь. Но, если хочет, он вполне мог выйти через окно. Здесь Умэй его свободу не ограничивала.

Она едва не схватилась за подсвечник, чтобы опустить его на голову Кайсиня, когда тот своими бесстыжими руками потянулся к ее поясу. Но даже угроза остаться с вмятиной в голове не остановила нахала.

Ситуация ужасала Умэй. Она едва может пошевелиться, в ее комнате мужчина, да еще и вертит ее, как ему вздумается. А она даже сопротивление оказать не может. Ей только и остается, что дрожать от бессильной ярости.

Кайсинь стянул с нее верхние одежды, но не решился коснуться нижних пао[16]. Он осторожно отдирал прилипшую к ране ткань. Стиснув зубы, Умэй терпела, но в конечном итоге не выдержала. Сбросив с себя его руки, она рывком ослабила пояс и одним движением обнажила плечо. Болезненный выдох прорвался сквозь сжатые челюсти, но одновременно пришло и облегчение. Только теперь, увидев белоснежную кожу плеча, Кайсинь смутился. Он неловко кашлянул, отвернулся и протянул Умэй флакончик.

— Нет уж, теперь помогай, раз начал. – мстительно прошипела она.

Запах крови и трупная вонь смешались с ладаном, и от такого специфического аромата Умэй чуть не вывернуло.

— Почему ты ничего не сказала своим друзьям? – спросил Кайсинь. – Они бы позаботились о тебе.

Умэй не сразу поняла, о ком он. Друзья ли они? Сяо Сяо – ее служанка, а Чжан Юн… Все же Умэй – молодая госпожа Дворца Уфэн, и адепт Чжан был скорее ее подопечным и подчиненным. Это не они должны заботиться о ней, а она о них. Что же до Умэй… Она не нуждается в заботе. Она прекрасно может справиться сама!

— Когда мы виделись в последний раз? Года три назад? – Умэй решила сменить тему.

— Два. – поправил Кайсинь. – Тебе было пятнадцать. Я – всего на год младше, а ты смотрела на меня, как на несмышленого младенца. Раньше ты всегда со мной играла, но в тот год ты отказывалась даже подбрасывать сестрице Хуа цветы от «тайного поклонника».

— Я выросла.

Ли Кайсинь улыбнулся ей снисходительно.

— То, что ты выглядишь, как взрослая девушка и отказываешься баловаться еще не значит, что ты выросла.

Умэй легонько шлепнула его по плечу.

— От кого я это слышу! – фыркнула она.

— Ай-я, не дерись! Взросление – страшная вещь, и я делаю все, чтобы сопротивляться ей. Быть взрослым мерзко. Когда повзрослеешь, уже никогда не будешь собой.

Умэй казалось, что он мелет какую-то чушь, но спорить не стала.

Ей пришлось вытащить руку из рукава и, сквозь боль и стыд, придерживая пао левой рукой у груди, вытянуть правую руку и позволить ее перевязать.

Жаровня к тому времени потухла, и ночная прохлада прокралась в спальню. Кайсинь, закончив с перевязкой, тут же отвернулся. Пока Умэй одевалась, он топтался у столика, где стояла жаровня с медленно дотлевающими угольками.

— Ты собираешься ее разжигать или нет? – спросила Умэй.

Кайсинь тихо рассмеялся. Он сделал небрежный пасс рукой, и ярко-красный всполох отделился от его ладони. В воздухе он обрел очертания крошечного алого птенца, будто только-только покрывшегося оперением. Умэй заинтересовалась. То, что Кайсинь использовал магию, говорило о том, что он уже сформировал достаточно прочное духовное ядро. Сама она, сколько ни старалась, сколько ни доводила себя до обмороков, так и не добилась подобного. Семья Ли издавна культивировала стихию огня, но уже несколько поколений члены клана отказывались от его разрушительной силы. Поэтому Умэй удивилась, когда Кайсинь приподнял крышечку жаровни, и птенец послушно чихнул туда всполохом огня.

— Кто тебя этому научил?

Птенец принялся подпрыгивать на своих коротких тонких лапках. Кайсинь играл с ним пальцем, то щелкая по клювику, то оглаживая полыхающий загривок.

— Сам научился. Он как живой, правда? Я зову его Хун-эр[17].

Глупое имя, подумала Умэй. Неужели не мог придумать ничего лучше?

Она забралась на кровать и накрылась одеялом по самое горло. Выгонять Ли Кайсиня – дело тухлое. Этот мальчишка всегда делал то, что хотел, никого не слушая. В детстве он также пробирался к ней в комнату, и рукава его ханьфу были набиты сладостями[18]. Умэй ненавидела сладкое, и он приносил ей маньтоу. Они лопали угощения прямо на кровати, и, проворочавшись одну ночь на крошках, в следующий такой визит Умэй заставила его вытряхивать ее простыни. Они ловили золотых карпов в пруду у Дворца, а потом выпускали обратно, чтобы снова поймать. Кайсинь однажды рухнул прямо в воду, вымокнув с ног до головы. Тогда он развесил одежды на ветках слив в роще и бегал по нагретой солнцем земле в одних смешных широких штанишках, на которых сам вышил мордочку лисы (причем узнать в его работе лису можно было только после того, как Кайсинь сам об этом поведает). Они вместе исследовали рощу. Нашли там лисью нору и таскали туда еду. Умэй приносила припрятанные с обеда кусочки мелко нарезанной говядины. Кайсинь клал у норы османтусовые конфеты, наивно полагая, что то, что так любит он сам, обязательно должно понравиться другим.

Эти воспоминания поглотили Умэй, как бездонная пучина, и она уснула. Она хотела попросить Кайсиня погасить свечи, но с губ сорвалось лишь невнятное бормотанье.

Кайсинь поднялся и задул огонь. Комната погрузилась во мрак, и только гудящее в жаровне пламя бросало причудливые блики на стены.

[1]山无寐. 山 – шань – гора, 无寐 – умэй – «без сна», бессонница

[2] Суффикс «эр» является уменьшительно-ласкательным и употребляется по отношению к близким родственникам

[3]小笑. 小 – маленький, 笑 – смех, улыбка

[4] 梅花 – «цветы сливы»

[5] 李 – слива

[6] Вымышленная духовная практика, совершенствуя которую можно научиться преодолевать земное притяжение, перемещаться быстро и легко и даже летать

[7] Последней ступенью самосовершенствования культиватора, после достижения бессмертия, является вознесение

[8] 五峰 – «Пять пиков»

[9]李喜道. 喜 – си – счастливый, 道 – дао – путь

[10]李花花. 花 – хуа – цветок

[11]李小星. 小 – сяо – маленький, 星 – син – звезда

[12] В романах о заклинателях полет на мече – обычная практика

[13]李开心. 开 – кай – открыть, 心 – синь – сердце. 开心 – радость, искренность

[14] Своего рода китайский аналог западных зомби

[15] Жизненная энергия

[16] Халат

[17] 红 – красный, «эр» - уменьшительно-ласкательный суффикс. Иными словами, птицу буквально зовут «Красненький»

[18] Китайские рукава пошиты так, что по сути являются большими карманами

Глава 3. День солнечный, последний

В пятый день пятого месяца лунного календаря весь народ Юньнаня высыпал на Солнечный причал, чтобы увидеть состязание гребцов на лодках.

Пурпурная река подобно зеленовато синей змее извивалась по землям провинции. Меж шумных улиц, тянущихся вдоль канала, были перекинуты мостики. Сегодня и они полнились людьми, бойкие детишки перегибались через перила, грозя свалиться в реку прямо на участников торжественного парада.

Одетые в красные и золотые наряды, гребцы синхронно взмахивали веслами, и расписанные всеми возможными цветами лодки в форме драконов скользили по спокойной глади. В хвосте лодки торжественно вытянулись барабанщики. Они отбивали ритм, подобно сердцу, разгонявшему кровь в теле человека, и этому гулкому стуку подчинялся весь экипаж. Удар – взмах весел. Еще удар – взмах. Издалека казалось, что длинный чешуйчатый дракон рассекает воду своими когтями.

День стоял по-праздничному солнечный. Улицы полнились теплом и запахом цзунцзы – клейкого риса, завернутого в бамбуковый лист.

В провинции Шаньси рек было мало, и предки семьи Шань основали Дворец Уфэн средь горных вершин. Поэтому Умэй, почти не покидавшая дом, никогда не видела праздника Дуаньу.

— Этот рис отвратителен. – проворчал Чжан Юн, сворачивая цзунцзы и пряча в рукавах.

Они брели по неширокой улочке вдоль канала. Сяо Сяо с удовольствием поедала все, что давала ей Умэй, подобно преданной собачонке, готовой и свинец проглотить из рук хозяина. По левую руку от них две драконьих лодки, загруженные по сорок человек каждая, тянули в разные стороны канат. Плеск бешено работающих весел заглушало возбужденное улюлюканье толпы и бой барабанов. Справа выстроились лавки бойких торгашей с горящими предчувствием скорой наживы глазами. Их алчные похвалы товару перекрикивали даже барабаны.

Умэй чувствовала себя так, будто выпила кувшин уксуса. Она ненавидела шумную беснующуюся толпу, но куда больше ярости в ней вызывал собственный внешний вид. Посланные матерью служанки подняли ее до рассвета, чтобы отдраить, причесать и обрядить, как фарфоровую куклу. Мать хотела, чтобы сегодня Умэй «совершенно очаровала господина Ли, да так, чтобы он и думать забыл о существовании других женщин». Умэй покорно кивнула, придержав при себе сомнения относительно своего обаяния.

Поддаваясь на уговоры лавочников, она покупала сладости, но они не поднимали ей настроения и не отпугивали тошноту, а потому, едва тронутые, тут же оказывались в руках Сяо Сяо.

— В чем радость потеть и махать веслами по такой жаре? – спросила Сяо Сяо. – Какие странные! Человек утопился, а они на лодках от счастья гоняются. Хорошо еще, что не бросают в воду еду и не льют вино – только речных тварей бы приманили![1]

Умэй посмотрела на напряженные, раскрасневшиеся лица гребцов и подумала, что предпочла бы сидеть там.

На центральной улице, там, где река расширялась и достигала почти сотню чжан, были возведены подмостки под навесом из нежно-персикового шелка с узором из цветов. На низких столиках слуги разложили фрукты и кувшины с вином. И треклятые цзунцзы.

В самом центре расположились главы Шань и Ли, рядом – их жены. Следующие места отводились сыновьям, по краям полукруга сидели дочери. Си-эр и Янь-эр обрядились в свои самые вычурные и броские наряды (Умэй через тонкие стены прекрасно слышала, как они едва не подрались за них). Ли Хуахуа и Ли Сяосин выглядели скромнее и вели себя тише. В их поведении ощущалась степенная и благородная манера, которую так старалась привить – безрезультатно – своим дочерям Шань Бучжэнь. Братья Умэй, Шань Чангэн и Шань Цисюань, делали вид, что поглощены подготовкой к самому зрелищному заплыву этого дня, изредка перебрасываясь скупыми фразами. Кайсинь что-то увлеченно рассказывал Сидао, и занесенная рука с чаркой застыла на полпути. Сидао слушал молча, иногда кивая, и неторопливо подцеплял палочками рис.

Кайсинь наконец замолчал, осушил чарку и поднял глаза. Увидев Умэй, он вдруг закашлялся. Сидао похлопал его по спине.

Отношения братьев простыми было не назвать. Разные, как курица и утка, они совсем не понимали друг друга. Но любили.

На днях Умэй стала свидетельницей ссоры между ними.

Она прогуливалась по Дворцу Мэйхуа, когда услышала отчаянное:

— Не хочу!

Узнав голос, Умэй поспешила узнать, что происходит. Сяо Сяо спешно семенила следом, как привязанная.

На площадке напротив друг друга стояли Сидао и Кайсинь. Первый дымился от ярости, у второго же вид был крайне решительный. Между ними лежал предмет раздора – меч Кайсиня.

— Я ненавижу это! Не заставляй меня! – почти кричал Кайсинь. – Не думай, что, раз родился на шесть лет раньше, можешь командовать!

— Как ты можешь быть таким наивным, чтобы не понимать?! Детство кончилось, родители будут рядом не всегда, ты должен уметь защитить себя!

— От кого?! Кто может нам навредить? Другие Дворцы? Что они нам сделают – сожгут поместье и убьют всех здесь?!

Умэй не стала вмешиваться, но вечером, наткнувшись на Кайсиня в саду, не преминула заметить:

— Младшему господину Ли не стоит спорить со старшими. Они добра желают.

— Они желают отобрать лучшие годы моей молодости!

— Не будете усердно трудиться сейчас, потом будете жалеть.

— Нам если сегодня не веселиться, с лунами дни уйдут безвозвратно[2]. – продекламировал Кайсинь.

Умэй в долгу не осталась:

— Но надо не гнаться за наслажденьем, а думать всегда о собственном долге[3]. Эти строки идут следом, но молодой господин, кажется, оставил их без внимания.

Очнувшись от воспоминаний, Умей прошла на платформу.

Между Кайсинем и Хуахуа пустовал один столик. Умэй поняла, что это место – как можно ближе к старшему господину Ли – выклянчила для нее мать. Она опустилась за него, Сяо Сяо устроилась за ее спиной, готовая выполнить любую прихоть госпожи. Чжан Юна подозвал к себе Шань Лиши. Сказав ему что-то приветливое, он усадил старшего ученика чуть позади себя. Умэй смотрела на них и думала, что отец никогда не улыбался ей так, как Чжан Юну. Никогда не смотрел на нее так – с гордостью и одобрением, и неважно, как упорно она старалась. Что-то похожее на ревность и злость зашевелилось в ней, и она не заметила, что Кайсинь придвинулся к ней ближе и наполняет ее чарку рисовым вином.

— Госпожа Шань сегодня ослепительна, как первое цветение сливы. – улыбнулся он. – Уверен, ни один поэт, если он не слеп, не смог бы удержаться и не воспеть ее красоты.

Умэй лукаво прищурилась.

— Что, выпил вина – и мир стал краше?

Кайсинь беззвучно рассмеялся.

— А раз и небо, и земля так любят честное вино – то собутыльникам моим стыдиться было бы грешно.[4]

Умэй сделала вид, что ее очень занимает представление.

С подмостков открывался прекрасный вид на речные просторы. Драконьи лодки мерно покачивались, подталкиваемые легкой рябью. Торжественно громыхали барабаны. Мимо проплывали лодки, не участвовавшие в соревновании. Короткие и вместившие в себе всего с полдесятка человек, они были украшены паланкинами, лентами, красными с золотой вышивкой знаменами. Мощные драконьи головы грозно распахивали пасть.

— Мммм, какая вкуснотища! – воскликнул Кайсинь под ухом. – Мэй-Мэй, ты просто обязана это попробовать! Вот, хочешь креветочку?

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Тебе с соусом?

— Да, с соусом.

Ли Кайсинь потянулся, обмакнул креветку и положил ее на тарелку перед Умэй. Хозяйничает за ее столом – где манеры у этого человека?

— А-Синь, бессовестный ты проказник. – упрекнула его Сяосин. – За будущей невесткой присматривает, а о сестре и думать забыл?

— Сестрица сидит слишком далеко, я могу только бросить что-нибудь в нее!

Умэй не знала, куда себя деть, когда этот бесстыдник действительно схватил фейхоа и швырнул в сестру. Со смехом Сяосин поймала подношение и показала брату язык. Хуахуа слегка дернула ее за рукав, призывая успокоиться, но Сяосин отмахнулась от нее. Инстинктивно Умэй стрельнула глазами в сторону главы семьи Ли, но он наблюдал за проказами с улыбкой.

— Госпожа, бросьте тоже что-нибудь! – шепнула Сяо Сяо, наклонившись к Умэй. Служанке подобные выходки отпрысков Ли пришлись по вкусу, и она тихо хихикала, похлопывая в ладоши.

Умэй часто испытывала острое желание запульнуть кому-нибудь в лоб что-нибудь весомее фейхоа, но знала, что никогда не позволит себе подобного. Она села прямее, сложила руки на коленях и велела Сяо Сяо не маяться дурью. Скверное воспитание окружающих еще не дозволяет ей вести себя, как захочется.

Шань Цинцао с важным видом что-то наставительно нашептывала Шань Бучжэнь, и та смиренно выслушивала. Главы Дворцов Ли и Шань вели меж собой те самые мужские беседы, слушать которые женщинам не полагалось. Чжан Юн иногда высказывался. Его выслушивали с полной серьезностью и кивали. Умэй отвернулась, чтобы не портить себе настроение окончательно.

Смуглый коротышка ударил в гонг, и состязание началось. Красочные драконы энергично заработали лапами и пролетели мимо помоста. Умэй оставалось только глядеть им вслед и гадать, кто вырвется вперед. Не торопясь проходили не участвовавшие в гонке праздничные суденышки. Тысячи рук махали им с берега, и тысячи голосов выкрикивали слова одобрения. Буйство красок уже приелось, а от шума заболела голова, и Умэй заскучала.

— Нет зрелища печальнее на свете, чем грустное лицо красавицы. – изрек Ли Кайсинь со скорбным вздохом, а затем, наклонившись, заговорщески прошептал. – Я мог бы показать тебе город – с лодки он был бы особенно красив.

Умэй хотела отвадить его, но тут в ней заиграл азарт:

— И чего ты ждешь? – подначила она его. – Ты мужчина или нет? Сказал – делай.

Кайсинь улыбнулся широко и лукаво, а потом вдруг покачнулся и упал лицом в миску с рисом. Эта диверсия не осталась без внимания, и взгляды всех присутствующих (открыто или исподтишка) обратились к нему. Ли Кайсинь выдержал драматичную паузу, а потом, поднявшись, во всеуслышанье провозгласил:

— О, славный Ду Кан[5]!

И с задумчивым видом принялся отклеивать от лица рисинки. Некоторые он, не стесняясь, отправлял себе в рот. Сидао с мрачным видом убрал со стола брата вино. Но было поздно: этот новоявленный пьянчуга попытался подняться на ноги. Попутно он наступил на рукав Сидао, едва не опрокинул стол и оперся о плечо Умэй. Не желая быть безмолвным зрителем, она решила подыграть:

— Господин Ли, кажется, вы перебрали.

— Разве? – искренне усомнился Кайсинь.

— Определенно. – стояла на своем Умэй.

Сидао не выдержал. Поднявшись, он схватил брата за плечо, рывком развернул к себе – Кайсинь пошатнулся и чуть не рухнул в медвежьи объятия – и прошипел:

— Прекрати позориться. Возвращайся домой и проспись.

Ли Кайсинь нахохлился, как обиженный ребенок, вытер рукавом нос и заявил:

— Мэй-Мэй меня проводит.

Сидао на краткий миг обратился глазами к Умэй, и твердо возразил:

— Я позову прислугу.

— Ни за что! – возмутился Кайсинь. – Я пойду только с…

— Позвольте, я отведу его. – Умэй поднялась и придержала шатающегося Кайсиня за локоть. Сидао колебался, и она добавила. – Мне не в тягость. Капризам выпившего человека порой приходится следовать не меньше, чем желаниям больного.

Выдернув в собой Сяо Сяо, чтобы ни в коем случае не остаться наедине с мужчиной и не довести тем самым мать до обморока, Умэй увела Кайсиня с помоста. До тех пор, пока они не скрылись из виду, она почти волокла его – Кайсинь повис, как мартышка.

— Хватит придуриваться, нас уже не видно. – буркнула Умэй, отталкивая его от себя.

— Госпожа, это… – осеклась Сяо Сяо, когда на ее глазах пьяный как сотня демонов Кайсинь вдруг твердо встал на ноги и перестал невнятно бормотать и шмыгать носом.

— Мэй-Мэй, где же твоя благодарность? – надулся он. – Я вытащил тебя из плена светских церемоний, да еще и обставил все так, что я просто пьяный дурень, а ты – воплощение терпения, милосердия и добродетели!

Проигнорировав его выпад, Умэй обернулась к Сяо Сяо:

— Этот балбес обещал мне раздобыть лодку. Ты с нами?

Сяо Сяо, не до конца понимающая, что происходит, энергично закивала. Кайсинь повел их по узким безлюдным улочкам меж жилых домов. Умэй запачкала подол ханьфу в грязи, что уж говорить о шелковых туфлях – они пришли в негодность после первых десяти шагов. Она уже пожалела, что доверилась Ли Кайсиню, как вдруг они свернули в знакомый ей проулок.

— Госпожа, это же тот театр! – воскликнула Сяо Сяо, дернув Умэй за рукав. – Тот, где господин Ли выступал в женском платье!

Умэй спокойно отняла у нее свою руку, справедливо опасаясь, что что в эмоциональном порыве Сяо Сяо оторвет ей рукав.

На театральных подмостках актеры разыгрывали пьесу о поэте Цюй Юане. Сегодня зрителей было меньше, чем когда Умэй приходила сюда вместе с Сяо Сяо и Чжан Юном – почти все горожане высыпали на причал, мосты и улицы вдоль канала, чтобы увидеть фестиваль драконьих лодок.

Кайсинь протащил Умэй и Сяо Сяо в гримерную. Там, в тесноте и духоте, они обрядились в одежду бедняков. Грубая ткань мужского ханьфу легла на тело Умэй бесформенным мешком. Она безжалостно сломала сложную прическу и связала угольно черные волосы в узел. Кайсинь вытащил коронку, придерживавшую собранную часть волос, и надел соломенную шляпу. Лицо он щедро замазал гримом, и оно приобрело болезненно-желтый оттенок. Умэй разукрасила Сяо Сяо так, что сама бы не узнала, встретив в таком виде на улице. Из миниатюрной розовощекой девчушки она превратилась в неопрятного мальчишку-заморыша. Нарисовав себе углем брови, Умэй вышла из-за бамбуковой ширмы. Кайсинь уже клеил себе коротенькую бородку.

— Славная щетина. – усмехнулась Умэй.

— Чудный уголек. – не остался в долгу младший господин Ли.

Умэй улыбнулась и опустила взгляд. В глаза ей тут же бросилась бледность рук в сравнении с нездоровой желтоватостью лица.

Вздохнув, Умэй приблизилась и взяла руку Кайсиня в свои.

— Про кисти забыл. – сказала она, обмакивая пальцы в грим.

Мелкими мазками она осторожно обмазала теплую ладонь и длинные изящные пальцы. Левую ладонь Ли Кайсиня пересекала тоненькая полоска шрама, а у большого пальца стояла забавная клякса родимого пятна. Кайсинь замер и затаил дыхание. Ощутив, как задрожали его руки, Умэй подняла глаза. Кайсинь тут же опустил взгляд. Отчего-то смутившись, Умэй выпустила из рук его ладони.

На причале Кайсиню пришлось отсыпать добрые пять лян серебром, чтобы плосколицый жилистый лодочник уступил им свою лодку. Краска на ней потускнела и местами облазила. Умэй считала, что он заплатил неоправданно большую цену за эту старую развалюху, но младший господин Ли был ею доволен:

— Подумаешь, дракон немного сбросил чешую – все рептилии так делают!

«Дракон» их был беззубый и слепой на один глаз, но мало того, Кайсинь принялся усиленно натирать еще чудом зрячее око, уверяя:

— Если потереть глаз дракона, то плаванье будет удачным!

Их хлипкое суденышко раскачивалось от каждого неосторожного движения – с тем же успехом они могли просто сколотить себе плот. У причала Умэй чувствовала себя уверенно, но, чем дальше углублялась лодка в речные просторы, тем сильнее сводило ноги от желания ощутить под ними твердую землю. Кайсинь стоял у кормы, изредка лениво помахивая веслом – течение само несло их. Умэй смотрела на плещущуюся воду, и вместо умиротворения ощущала тошноту. Сяо Сяо восторженно глядела по сторонам, бросаясь от одного борта к другому в попытке обозреть округу со всех сторон. Лодка трепетала, скрипела и раскачивалась. Умэй вцепилась в гнилой борт так, что костяшки пальцев побелели. Живот скрутило от мысли, сколько чжанов сейчас под ними. Как далеко до дна? Что прячется там, под толщей воды? Что, если оно уже протягивает к этой рухляди свои клешни? Если лодка перевернется?

Умэй поймала себя на том, что с силой сжала запястье Сяо Сяо. Служанка и не думала жаловаться, но Умэй пристыженно одернула руку и смяла подол ханьфу.

— Смотри, Мэй-Мэй, там наши семьи. – Кайсинь указал на правый берег, где возвышался праздничный помост.

Сердце у Умэй подпрыгнуло, но лодка спокойно прошла мимо, и ее пассажиры остались не узнаны. Никто даже не взглянул на них. Умэй отвернулась от платформы. Стать невидимкой для людей, сидящих там, показалось ей очень заманчивым. И не потому, что ощущение опасности будоражило. Обрядиться в нищего юношу и отправиться в долгое путешествие – от Юньнаня добраться до столицы, оттуда податься в Гуанчжоу, побывать в Сянгане и Шанхае, заглянуть в Сиань и обосноваться ненадолго в Куньмине. Метаться по всей Поднебесной, как лист на ветру – куда повеет, туда и мчаться. Заманчиво. Но, это лишь на сегодня, до первых закатных лучей она свободна. Уже вечером придется снова облачиться в госпожу Шань.

Закрыв вид на помост, с ними поравнялась богато украшенная лодка.

Трое адептов Дворца Мэйхуа в серо-серебряных дорогих одеждах впились в них взглядом, как хищный ястреб в прикованную к земле мышь. Кроме них, в лодке сидели двое слуг, работавшие веслами.

По спине Умэй проскользнуло напряжение. Она опустила голову, избегая смотреть на адептов, и заставила Сяо Сяо отвернуться. Облегченный выдох застрял у нее в груди, когда нарядная лодка почти обогнала их, а Кайсинь, вдруг забывшись, помахал адептам своего Дворца рукой. Трое, будто только этого и ждали, велели прислуге работать веслами против течения, и две лодки снова поравнялись.

Высокий юноша с изящным станом и смазливой физиономией самодовольно обмахивался веером. Двое подпевал, один с неприлично крупным носом, а второй с глуповатыми круглыми глазами, стояли чуть позади. Красавчик заговорил первым:

— Дорогие друзья, прошу вас причалить к берегу и больше не оскорблять честных горожан своим видом. В противном случае мы, адепты Дворца Мэйхуа, будем вынуждены навести порядок.

Кайсинь приподнял шляпу, чтобы лучше видеть собеседника:

— Сегодня чудесный день, почему же нам нельзя насладиться им?

Умэй поднялась и дернула его за рукав.

— Просим прошения, господа. Мой… брат не видит, с кем говорит. – прохрипела она, стараясь сделать голос грубее.

Сяо Сяо подскочила на ноги, носом почуяв, что госпожа нуждается в ней.

— Все я прекрасно вижу. – возразил Кайсинь, взяв ее за запястье. – У старшего господина чудный веер. У него явно хороший вкус, и думаю, нам есть о чем поговорить.

Красавчик растянул губы в сладкой насмешке и резким нервным движением захлопнул веер.

— Этот благородный человек в лохмотьях мнит себя равным мне? Я верно все услышал?

Его спутники были менее лицемерны. Носатый гаркнул:

— Убирайтесь с дороги, вонючие выродки, иначе мы наделаем в вашей посудине дыр!

— Грязь вроде вас должна прятаться, чтоб не попадаться на глаза честным людям!

Приветливая улыбка застыла на губах Кайсиня. Он склонил голову с видом, будто Носатый говорил на другом наречии, и он его не понял:

— М?

Умэй не намерена была продолжать неприятную беседу. Она подняла весло, и, извинившись низким поклоном, повела лодку прочь. Спустя какое-то время Кайсинь преодолел замешательство и забрал у нее весло.

Они плыли молча. Умэй сложила руки на груди и раздраженно теребила грубую холщовую ткань одежд. Она не сразу заметила, что их недавние обидчики настойчиво преследуют лодку. Умэй не успела и слова сказать – чужое судно кормой протаранило их борт. Все трое покачнулись, едва удержавшись на ногах. Лодка раскачивалась, как подвесной мост. Умэй успела ухватить Сяо Сяо за шиворот, пока она не плюхнулась за борт.

Кайсинь направил поток ци в ногу и ударил по лодке обидчиков, отчего та покачнулась. А он неплох, оценила Умэй. Адепты Мэйхуа не стали восхищаться его талантом. Тот факт, что бродяга в лохмотьях способен использовать боевую ци, должен был образумить их. Но ярость вуалью легла на глаза, мешая оценить ситуацию.

— Ты!..

— Простите нас, недостойных, господа! – Кайсинь снял шляпу и робко мял ее в руках, но ни на лице, ни в словах не было и тени раскаяния. – Это вышло случайно! Право, у этого ничтожного[6]просто кривые руки.

— Поганое отродье! Я!.. – Носатый инстинктивно потянулся к поясу, где обычно в ножнах покоился меч, но пальцы его сжали пустоту.

Что за недоучки, подумала Умэй, какой заклинатель не носит с собой меча?

— Твоему отцу стоит внимательнее набирать учеников. – бросила она Кайсиню.

Ответить он не успел – Носатый прыгнул.

Слуги замахали веслами, чтобы лодки не разделились и их господин не рухнул в воду. Лодка едва не перевернулась, когда на одного пассажира в ней стало больше. Кайсинь обменялся с Носатым серией ударов. В лодке вновь осталось трое. Носатый растерянно барахтался в воде. Умэй не намерена была отправиться следом. Уперевшись веслом в борт, она оттолкнулась и перебросила себя на чужую лодку, попутно ногами сбивая Пучеглазого. Красавчик был против такого расклада вещей. Об этом он попытался сообщить, раскрыв веер – Умэй ясно услышала металлический звон вшитых в него режущих пластин. Но показать себя во всей красе адепт не успел. Умэй огрела его веслом, расшибив лицо. Красавчик потерял право таковым зваться.

Носатый в это время победил чувство оскорбленной гордости, и теперь преследовал лодку с настойчивостью хищной рыбы. Неплохо плавает, оценила Умэй, неудивительно, ведь он рос близ воды. Сама она могла бы только камнем уйти на дно.

Носатый раскачивал лодку, подныривая под нее, выныривая с другой стороны. Кайсинь держал равновесие, лупя веслом по воде там, где выныривал Носатый. Сяо Сяо предприняла дерзкую выходку: прыгнула вслед за госпожой. Уже когда ноги ее оторвались от борта, Умэй поняла – не допрыгнет. Она бросилась подхватить ее, но за ногу ее ухватил очнувшийся Пучеглаз. Пошатнувшись, Умэй упала. Сяо Сяо оказалась в воде. Она барахталась и пыталась кричать, но вода заливалась ей в нос, рот, заглушая вопль. Течение уносило грим, волосы растрепались.

Умэй пнула Пучеглазого, но хватка его не ослабла. Он уселся на нее сверху и замахнулся. Умэй извернулась, кулак врезался в дерево, оставив там вмятину. Умэй высвободила прижатую чужим коленом руку и, собрав в ладони ци, нанесла несколько ударов – в грудь, в тазобедренный сустав, и снова в грудь. Пучеглазого отбросило от нее. Содрогаясь от боли и схаркивая кровь, он остался лежать. Умэй с усилием поднялась. Слуги суетились, пытаясь вытащить своего господина из воды.

Носатый вытаскиваться не хотел. Он схватился за Сяо Сяо, когда Кайсинь протянул ей весло и потянул обратно в лодку. Мгновение – Кайсинь и Сяо Сяо обменялись взглядами. Младший господин Ли кивнул, и Сяо Сяо резко ушла в сторону. Кайсинь выбросил весло вперед, и лопасть впечаталась в лоб Носатому.

Пока Кайсинь втаскивал в лодку Сяо Сяо и бессознательное тело адепта, Красавчик с расплющенной физиономией пришел в себя. Он снова раскрыл веер, но и в этот раз ему не повезло пустить его в ход. Умэй прокрутила в руках свое грозное оружие и опустила его на голову противника. Позади раздался грохот упавшего тела. Сразив одного противника, Умэй и не заметила, как черенок весла вывел из стоя очнувшегося Пучеглазого. Дворец и мастер могут гордиться мной, подумала Умэй со смешком, одним ударом сражаю сразу двух.

Трое господ валялись беспомощными тушками, и перепуганные до смерти слуги затравленно глядели на троих оборванцев, отделавших уважаемых адептов одного из крупнейших Дворцов Поднебесной.

— Мы – пираты великих рек! – провозгласил Кайсинь, победоносно подняв свое оружие. – Это судно захвачено!

Обе лодки они пришвартовали на причале у самой окраины города. Уже вечерело, и по всему Юйси загорались фонари. К тому моменту, как адепты начали приходить в себя, трое нищих уже скрылись в темном проулке, а затем смешались с толпой на оживленной торговой улице, обсуждая, что после водного побоища те важные господа подумают, прежде чем задирать бедняков.

Намокшие и уставшие, они шли, пошатываясь и держась друг за друга, чтобы не упасть. Прохожие оборачивались на них: праздничным настроением были объяты все, но таких счастливых бедняков никому еще не доводилось видеть. Умэй и не помнила, когда последний раз так смеялась. На глазах у нее выступили слезы, и тянущаяся к самому центру Юйси улица смазалась, превратившись в небрежный набросок кисти на шелке. Это зрелище показалось Умэй таким красивым, что защемило сердце. Она крепче сжала руку Сяо Сяо и почти завалилась на Кайсиня, бесстыдно умостив голову у него на плече.

Через сливовый сад они пробирались почти в полной темноте. С бешено колотящимся сердцем они бежали по ступеням и мосту, перекинутому от главного павильона до того, где разместили гостей. Топот ног смешивался с гулкими ударами сердца, прерывистым дыханием и тихим, сдавленным смехом. Оказавшись во внутреннем саду их двора, Умэй и Сяо Сяо торопливо бросились к покоям. Сяо Сяо уже влетела по ступеням и скрылась в павильоне, когда Кайсинь вдруг ухватил Умэй за руку и потянул на себя.

Она вопросительно подняла бровь, но Кайсинь ничего не сказал. На лице у него отразились все его сомнения, а после во взгляде сверкнула решимость. Будто внезапно осмелев, он приблизился к Умэй смелым рывком, но тут же замер. Глаза у него растерянно бродили по лицу Умэй – он сам не понимал, что собирается сделать. Расстояние, разделявшее их, было за гранью приличия: на лице Умэй ощущала чужое сбившееся дыхание. Собравшись и спрятав волнение за улыбкой, она отпихнула Кайсиня от себя:

— Что это ты хотел сделать? Забыл уже, как выглядишь?

Ли Кайсинь растерянно покачал головой и провел рукой по лицу, отрывая от щек и подбородка наклеенную бороду.

— Госпожа! Скорее, если вас увидят в таком виде… – подала голос Сяо Сяо, возникшая в дверном проеме.

Умэй кивнула Кайсиню и вошла в павильон. Спиной она чувствовала чужой взгляд, и, даже когда Сяо Сяо затворила дверь, знала – он все еще стоит там, на улице, и смотрит на едва заметные сквозь перегородку тени.

— Хоть слово скажешь Чжан Юну – и я перестану с тобой разговаривать. – пригрозила Умэй Сяо Сяо. – Он и так мнит себе, что все обо мне знает лучше меня.

Сяо Сяо рассыпалась заверениями, что никто ничего не узнает о сегодняшнем дне.

Умэй успела вымыться и переодеться в голубое ханьфу, когда в дверь ее покоев постучали. Она уже знала, кто стоит за дверью, и совсем не удивилась, увидев Чжан Юна.

[1] Речь идет об утопившемся поэте Цюй Юане. Народ, любивший его, на лодках искал в воде тело поэта. Чтобы отпугнуть злых духов, лодки были сделаны в форме драконов. Люди также бросали в воду еду и лили вино.

[2] Из «Песен царства Тан» пер. Л. Эйдлина

[3] Там же

[4] Ли Бо, поэт эпохи Тан.

[5] Один из китайских богов-покровителей виноделия

[6] Крайне вежливая форма общения, при которой о себе говорят в третьем лице

Глава 4. Дорогу идущий осилит

Настоящее

Шел восьмой год правления шестнадцатого императора Чжоу, и Шань Умэй возвращалась домой.

Путь ее лежал из оживленной шумной провинции Сычуань до пустынных промерзлых земель севера.

Провинция Шанси лежала у северных границ Поднебесной и принимала на себя удары холода, голода и кочевников. Улицы городов были пустынны, лишь морозный ветер гулял по ним. Снег лежал редкими тонкими пластами, отвердевший и колкий, как лед. Серый туман стелился меж маленьких бедных жилищ, а солнце не показывалось до самого вечера, до последнего мига, когда, окрасив все в багровый, сменялось ночным светилом.

Умей едва не загнала лошадь, забывшись в своем стремлении скорей достичь цели. Девять лет! Девять лет прошло прежде, чем она наконец может ступить на родную землю. У склона хребта Бучжэн ей пришлось спешиться и проделать остаток пути на мече.

Ее родовое гнездо, Дворец Уфэн, находился меж четырех пиков, под надежной защитой каменных великанов. Четыре горы были названы в честь четырех элементов: огня, земли, дерева, металла. Сам Дворец звался пятым пиков и символизировал собой воду – элемент, традиционно культивирующийся членами семьи Шань. Величественное строение из черного камня за долгие годы, что семья Шань защищала покой страны от врагов с севера и нечисти, ни разу не открыло своих ворот для недругов. Лишь однажды, девять лет назад этой крепости пришлось капитулировать. Но не до конца. И даже тогда нога неприятеля не ступила за пределы дамэня[1].

У дамэня не было ни одного стражника. Иероглиф «счастье», украшавший парадный вход, выглядел злой насмешкой. Ворота отворились с тихим скрипом. Как можно тише Умэй пробралась внутрь.

Ее дом превратился в семейный склеп. Ни звуков, ни голосов – гнетущее молчание смерти, достойное спрятанной меж горных вершин могилы. Снег походил на пепел. Запустение, царившее в некогда переполненном поместье, выпивало из Умэй все силы. Она чувствовала себя такой же опустошенной, как и стены этого дома. В ее груди зияла черная бездонная яма, засасывающая в себя все в отчаянной и безнадежной попытке заполниться чем-то.

Умэй медленно прошлась по крытым переходам. Провела рукой по перилам, смахивая пыль. Раньше здесь суетливо носилась прислуга, теперь коридоры были пусты и бездыханны.

Хвост тигра – так называлась пристройка с северной стороны главного дома, где отец часами просиживал в одиночестве, читая письма от глав других северных Дворцов и указания с императорской печатью. На столе все еще стояли догоревшие свечи. Умэй открыла двери, впуская тусклый мертвый свет закрытого тучами солнца. Собрала разбросанные по полу листки бумаги. Провела кончиками пальцев по кисти, деревянному столу, спинке кресла, представляя, что отец все еще сидит здесь, окунает кисть в тушь и выводит аккуратные иероглифы.

Умэй не узнавала многочисленные коридоры, не узнавала свою комнату и покои сестер и матери. Из них ушел свет, а в воздухе кружилась пыль. Все краски выцвели, а стены больше не защищали от холода. Он забирался в самые отдаленные углы усадьбы, превращая ее в стылую пещеру с заснеженных вершин гор.

В покои братьев Умэй никогда не ступала. И теперь она простояла у их дверей, прижавшись к ним ухом и слушая режущее уши безмолвие.

Последним, что она посетила, был храм предков. На алтаре возвышались погребальные таблички членов ее семьи.

Умэй омертвевшими от холода пальцами зажгла свечи и палочки благовоний. Опустившись на колени, она поклонилась родителям, братьям и сестрам. Замерла. Ей нечего было сказать им. Просить прощения? Сказать, что старается изо всех сил? Что бы она ни сделала, этого никогда не будет достаточно. Что сказал бы отец, увидев, во что она превратила их родовое поместье? Увидев, какую жизнь она проживает?

— Умэй?

Знакомый голос вывел Умэй из транса и сбросил обратно, на твердый ледяной пол могилы ее близких.

Умэй медленно поднялась и обернулась.

Встречу с этим человеком она откладывала так долго, как только могла. Ее жег стыд. За все, чему она ему обязана.

Чэнь Цинхэ[2] был сыном главы Дворца Бэйху[3] и ее верным другом, последним во всем мире. Умэй не видела его много лет. Она помнила Цинхэ еще неказистым нелепым юношей. Он не вырос прекрасным тигром, способным пленить сердца тысяч дев, но вытянулся и возмужал. Теперь Умэй едва достала бы ему до плеча.

С горечью она подумала о том, что господин Чэнь должен покорять Поднебесную своим мастерством, или жениться и обустраивать дом, полный тепла и будничной суеты. Или исполнять сыновий долг, ведь его родители еще живы. Но вместо этого он похоронил себя здесь, рядом с ее семьей, и так он отплатил ей лишь за то, что однажды она проявила к нему участие.

— Ох, Умэй, как же ты похудела! Неужели в столице нечего есть? – воскликнул Цинхэ и порывисто прижал Умэй к себе. Вот и еще одна вещь, за которую ей было перед ним стыдно: он ничего не знал о девяти годах в Тяньбао. Умэй убедила его, что должна неотлучно быть в Лояне при императоре.

Ее бросило в дрожь от того, что слишком теплым и слишком живым он был для этого места. Свеча, поделившись своим огнем с тысячей других, не станет гореть слабее. Но Умэй боялась, что Цинхэ когда-нибудь потухнет. Что горе, превратившее ее дом в заброшенную пустошь, выпьет до дна и его.

— Я рада видеть тебя. – сказала Умэй. Это была правда, но звучала она сухо и безжизненно.

Цинхэ было довольно и этого. Он ослепительно улыбнулся и крепко сжал ее длинную белую ладонь.

— Идем-идем, скорей! Все будут так рады видеть тебя!

Время близилось к вечеру. Умэй вместе с Цинхэ отправились к тренировочным платформам.

Ряды адептов Дворца Уфэн заметно поредели. Посеревшее лицо Цинхэ, когда Умэй спросила его о делах Дворца, многое сказало ей. Но картина, представшая глазам, была действительно угнетающей. Разве эти тощие, еле живые доходяги в поношенной темно-синей форме похожи на адептов одного из сильнейших Дворцов? Пусть Уфэн никогда не был слишком богат, но всегда почитался как один из влиятельнейших и уважаемых Дворцов.

Адепты поклонились Чэнь Цинхэ, и откуда-то с задних рядов вырвалось робкое «приветствуем главу». Цинхэ виновато, как нашкодивший пес, глянул на Умэй, но она не изменилась в лице. Ее не было почти десятилетие. Кроме того, она женщина. Неудивительно, что встретили ее прохладно. Пусть она дочь их главы и последняя его наследница… где же она была все эти годы? И должны ли они, гордые адепты Дворца Уфэн, раскланиваться перед женщиной? Умэй оставалось лишь порадоваться, что чужака из другого Дворца адепты и Старейшины встретили тепло, пусть и лишь потому, что не принимали ее саму.

Вернувшись в поместье, Цинхэ провел Умэй к западному павильону.

— Я не решился трогать кабинет твоего отца. Поэтому работал здесь.

Цинхэ распахнул дверь и впустил Умэй в тесную комнатушку, которую раньше использовал слуги как инвентарную. Все пространство занимали шкаф, стол и стертая подушка, на которой на коленях просиживал вечера Чэнь Цинхэ. Умэй кивнула ему и дала знак оставить ее одну. Им многое нужно было обсудить, но Умэй малодушно оттягивала этот момент.

Она перебрала все бумаги. Перечитала записи и подсчеты за последние девять лет. Тень легла на ее холодное хищное лицо. За прошедшие годы север пережил четыре кочевых набега. Полное разорение близлежащих деревень. Теперь не жители платили Дворцу за покровительство и защиту, а Дворцу Уфэн пришлось восстанавливать поселения за счет своих запасов. Ежегодная проверка из столицы и урезанное вдвое императорское жалованье – условия, на которые Умэй согласилась, чтобы ее дом не сравняли с землей. Здесь цифры вдруг уменьшались, и Умэй понимала: столичные чиновники находили новые «признаки мятежа» во Дворце-предателе. Это выжженое на семье Шань клеймо давало чиновникам возможность шантажировать Цинхэ тем, что императору на стол ляжет сообщение о новом бунте, который замышляет Дворец Уфэн. И Цинхэ был вынужден отдавать им все оставшееся от ежегодного жалованья. На Дворец наложили ограничение количества адептов, которое он может принять. Но оно было бесполезно: желающих вступить в ряды адептов неугодного императору Дворца становилось все меньше. Трое из шести Старейшин скончались. Новых из числа адептов Цинхэ не выбрал. Должно быть, он не хотел принимать решение без Умэй. Может, он писал ей письма в столицу. Письма с отчаянной мольбой о помощи, с просьбой вернуться. Письма, которые так и не попали ей в руки. Читая отчеты, Умэй поражалась, откуда Цинхэ брал деньги. Ему едва удавалось сводить концы с концами, но, стоило возникнуть острой необходимости, и он как по волшебству находил нужную сумму.

Умэй закончила с отчетами и впала в ступор на некоторое время. Ей на голову будто взвалили с десяток мешков камней. Положение Дворца было таким плачевным, что она не знала, за что хвататься. Но, сидя на месте, проблемы не решить. Умэй заставила себя подняться и пойти исполнять свои обязанности.

Самое южное здание, отводившееся под прислугу, оставалось единственным живым уголком в усадьбе. Все, кто остался верен семье Шань после того, как ее заклеймили предательством императорской фамилии, и все, кому некуда больше было идти, собрались здесь. Белые изможденные привидения с потухшими лицами. Увидев Умэй, они бросились к ней. Все хотели коснуться ее, заговорить с ней. Они твердили «молодая госпожа, молодая госпожа, вы вернулись, с возвращением, молодая госпожа». Эти люди с несмываемой печатью усталости на лицах походили на потерявшихся детей, которых наконец-то нашла их мать. Цинхэ стоял чуть в стороне, бесконечно счастливый и довольный. А Умэй кричала внутри. Почему эти люди так тянутся к ней, когда она годы проводит вдали? Чэнь Цинхэ рядом с ними изо дня в день на протяжении многих лет, кормит их, ведет, как пастух свое стадо, следит за поместьем. Так почему сейчас он в стороне, всеми забытый? Что в головах этих людей?

Умэй посмотрела поверх голов на Цинхэ. Тревога, внезапно отразившаяся на его лице, насторожила ее. Он косился в сторону закрытых наглухо покоев и нервно сжимал ткань своих длинных рукавов.

Ужин проходил в главном доме, там, где когда-то собирались за трапезой все домочадцы. У главного стола, где когда-то сидел господин Шань, отец семейства, Цинхэ хотел усадить Умэй. Но она наотрез отказалась занимать это место. Оно осталось пустующим. Умэй смотрела туда, и еда застревала у нее в горле. Лучше бы этот стол убрали, но это было бы преступлением и оскорблением памяти ее отца.

Цинхэ сел за стол последним. Он следил, чтобы всем досталась положенная порция, подавал чаши старым и немощным, помогал им взять палочки. Умэй наблюдала за ним, поражаясь его терпению. Она жизнь положила в ноги императору, чтобы сохранить свой дом и жизни этих людей. Но она не смогла бы класть ее к ногам этих людей изо дня в день, как это легко и с улыбкой делал Цинхэ. Слабые люди не вызывали в ней сочувствия, и уж тем более любви.

Она почти доела свой клейкий рис, когда заметила, что Цинхэ торопливо покончил со своей порцией, поднялся из-за стола и вынес из зала сверток с едой. Теперь Умэй окончательно убедилась, что он прячет от нее кого-то.

Уже стемнело, когда Цинхэ развел всех жителей усадьбы по спальням. Умэй дождалась его снаружи, на дуговом мосту у голого сухого дуба. В прежние времена случалось, что летом он одевался бледной редкой листвой. Теперь же он был так же мертв, как и усадьба.

— Спасибо тебе. За все. – сказала Умэй, когда Цинхэ приблизился. Он держал руки сложенными на три цуня выше дяньтяня[4], одевался в простые закрытые одежды серого цвета, и выглядел, как благопристойный монах. – Ты знаешь, как я тебе благодарна.

Цинхэ смущенно улыбнулся и потупился.

— Ты не должна…

— Кому ты носил еду?

Цинхэ испуганно уставился на Умэй, будто она поймала его на мелкой пакости.

— Я… не могу сказать. – он порывисто шагнул к ней, заглянул в глаза и с жаром заверил: – Но Умэй… ты же знаешь, что я никогда не сделаю ничего против тебя?

— Я знаю. Всего лишь хочу помочь.

Цинхэ рассмеялся.

— Все в порядке. Это не тяготит меня.

Умэй не стала больше спрашивать его ни о чем. Он делал для нее достаточно, чтобы иметь право на тайны.

Она замялась, подбирая слова, но решила все же сказать прямо:

— Нам нужно уехать.

— Нам? – Цинхэ не спрашивал, зачем. Он не ставил ее слова под сомнение, лишь уточнил то, что казалось ему невозможным: кто же будет следить за Дворцом?

— Да. Я прочитала все записи – долго мы так не продержимся. Принести императору голову Мо Сюэшоу – наш единственный шанс. На жизнь этого… человека мы купим свою свободу.

— Но Умэй! Мы сможем заработать денег, кочевники отошли от границ, деревни восстановлены. Скоро все…

— Не сможем. Проверки из столицы сживут нас со свету. Увидев, что дела во Дворце идут лучше, они будут драть с нас больше, и не остановятся, пока не высосут все. Мы проведем выборы Старейшин, но выберем не трех, а сразу шестерых. Это сделаешь ты. Тебе лучше известно, кто из адептов справится.

— Ты уверена, что хочешь?..

— Я не настолько самоуверенна, чтобы в одиночку гоняться за мастером темных искусств, уничтожившим уже три Дворца. Но во всем этом мире верить я могу только тебе.

Цинхэ был глубоко тронут этими словами. Глаза его увлажнились. Он попытался ответить, но, как всегда, когда он волновался, начал заикаться и бормотать что-то невнятное. Что в юношестве, что сейчас. Хоть что-то в этом мире остается неизменным.

Умэй не могла остаться дома надолго, поэтому следующим утром сразу взялась за дело. Она отдраила кабинет отца, привела в порядок спальни в женской части усадьбы и отмыла несколько коридоров. Ей приходилось делать это, пока никто не видит, в противном случае кто-то из прислуги бросался на нее, норовя отобрать тряпку и сделать работу за нее. Но одного желания было недостаточно. В поместье из прислуги остались лишь старожилы, прожившие в поместье всю свою жизнь. Они едва переставляли ноги, не говоря уже о возможности следить за порядком во всей усадьбе. Умэй хотела сделать для дома так много, как только могла, пока ей снова не пришлось уехать надолго.

Ночь была самым мучительным временем суток для Умэй. Она не страдала кошмарами, но сон ее был неспокойным и сбивчивым. Случалось, что она не могла уснуть до самого утра, или погружалась и вновь выныривала из сна, как борющийся со стихией утопающий.

На третью ночь в усадьбе Умэй лежала в своей постели, глядя в потолок и слушая завывание ветра и скрежет старых сухих ветвей деревьев из сада. День выдался тяжелым, но уставшее тело никак не погружалось в сон. Промаявшись так почти до рассвета, Умэй не выдержала.

Она поднялась и вышла на улицу. Как раз вовремя, чтобы столкнуться с тем, кому тоже не спалось этой безлунной ночью.

Умэй замерла, пораженная. Это сухое надменное лицо она не рассчитывала больше увидеть в этой жизни. В основном потому, что при последней встрече его обладательница всадила в нее стрелу.

Чжэнь Бэйюй[5] изменилась за прошедшие годы. Вытянулась и будто иссохла, а ее крючковатая осанка выглядела болезненно. Руки были сложены в благопристойном положении, тонкий подбородок нахально вздернут. Лицо ее, испорченное излюбленными ею белилами, выглядело на несколько лет старше, чем его хозяйка. Изгиб губ стал еще более истеричным, скулы заострились, а взгляд стал еще нахальнее.

— Мне уже можно ловить свою летящую на пол голову? – ядовито поинтересовалась Чжэнь Бэйюй.

Она все такая же злопамятная, подумала Умэй. Прошло девять лет, и теперь, глядя на Чжэнь Бэйюй, она не испытывала ни ненависти, ни ярости, ни даже негодования. Лишь любопытство: когда это они с Цинхэ успели спеться настолько, чтобы он прятал ее здесь от Умэй, как жена любовника от ревнивого муженька.

— Я думала, здесь только старики и Цинхэ, вынужденный за ними ухаживать. – сдержанно ответила Умэй. – А здесь еще и здоровая кобылица задарма питается. Могла бы и пыль протереть.

— Нет моей вины в том, что у поместья никудышная хозяйка.

Умэй усмехнулась.

— Что ж, госпожа Чжэнь, раз мы обменялись любезностями, притворимся, что не видели друг друга?

Вместо ответа Чжэнь Бэйюй развернулась и решительно удалилась.

На следующий день она явилась на общий завтрак. На жалобный скулеж и перепуганный взгляд Цинхэ она лишь буркнула «она знает» и внаглую уселась за столик напротив Умэй, чтобы иногда зло поглядывать на нее и портить аппетит. За два дня упорной работы Умэй и Цинхэ выбрали шестерых Старейшин и перепоручили им вести дела Дворца.

Умэй покидала дом с ощущением, что в стопы ей вбили с десяток гвоздей, и теперь незаживающие раны кровоточат и ноют при каждом шаге. Но она твердила себе, что покидает Дворец, лишь чтобы однажды вернуться в по-настоящему свой дом.

***

Дорога до Наньчана прошла спокойно. Решив избавить себя от неудобств полета на мечах, до самого Наньчана они сплавились на маленькой лодке с бамбуковым навесом. Так большая часть пути была проделана без остановок на ночлег.

Умэй противилась тому, что Чжэнь Бэйюй отправилась с ними. Но та следовала за Цинхэ, как воздушный змей за ветром – куда он, туда и она, только и успевает, что цветным хвостом вилять. Кроме того, Цинхэ настоял, чтобы взять троих адептов Дворца Уфэн. Все трое были крепкими мужчинами немного за тридцать, прошедшими обучение и владеющими неплохими боевыми навыками. Такие люди, несомненно, полезны в походе. Но Цинхэ не учел одного: все трое игнорировали приказы Умэй. Цинхэ, краснея от сжигающей его вины, повторял ее слова, и тогда адепты начинали шевелиться.

Цинхэ без конца извинялся перед Умэй, будто в этом была его вина. Однажды ей надоели его отчаянные покаяния:

— Они все делают правильно. – оборвала его Умэй. – Им не за что меня уважать. Ты был с ними в тяжелые для Уфэн годы, а не я. Глупо требовать повиновения.

Начни она хлестать их кнутом, добилась бы лишь ненависти. Умэй решила, что ей еще предоставится возможность заслужить расположение людей Уфэн.

Было время, она многого боялась. Но, после девяти лет в Тяньбао, лишь один страх все еще ворошил ей душу: страх потерять то последнее, что у нее осталось – Уфэн. В Тяньбао ей приходилось притворяться мужчиной – молодой девушке было не выжить в окружении сотни мужчин, озлобленных скотской жизнью и разлученных с семьями на долгие годы. Она засыпала и просыпалась в холоде, с вечно ноющим пустым желудком, под грязную ругань, предсмертные стоны и кашель. Нечистью кишели те края. Застава Тяньбао отделяла ее от Поднебесной. Земли там пропитались кровью, мучениями и смертью. Если бы не генерал Дуань, Умэй вряд ли смогла бы выжить. Но именно там, в Тяньбао, она научилась терпению, достойному Будды.

Сойдя на берег, путь они продолжили пешком. Самая короткая дорога до Наньчана лежала через бамбуковую рощу. Тонкие, но стойкие стволы вытянулись штыками, верхушки распустились кустистой кроной. Просачивающиеся через листву солнечные лучи окрашивались в зеленый.

Они устраивались на привал, когда Умэй уловила движение. И не одна она: ее спутники заметно напряглись, вслушиваясь. Едва слышные шорохи, дуновение ветра. Их окружало не меньше десятка человек.

Умэй стремительно поднялась. Остальные тоже не мешкали. Не нужно было говорить, что, пока они стремительно движутся к городу, у них есть шанс вырваться из сжимающегося кольца.

Быстрый шаг перешел в бег. Они неслись меж звонких стволов, используя цингун, чтобы не касаться ногами земли и не оставлять следов. Эта чертова роща везде одинакова! Вот-вот должен был показаться город, но все, что окружало их – это зелень. Зелень, зелень, зелень. Сверху, снизу, впереди, справа, слева, позади. Чем дольше они бежали, тем сильнее становилось подозрение, что с их чувствами сыграл злую шутку опытный иллюзионист.

Умэй убедилась в этом, когда они выбежали прямиком на отряд воинов в болотного цвета ханьфу. Лица были скрыты черной вуалью и широкой доули. Тускло высвечивались лишь темные озера глаз. В руках они сжимали тонкие древки копий.

Умэй узнала их. Отряд Цикад, элитные бойцы Дворца Цзянья[6]. Славились скрытностью и умением подавлять свою ци так, что ни один мастер не почувствовал бы их присутствия. Если бы они не захотели, ни один из спутников Умэй, да и она сама, не распознали бы угрозы. Все это время их гнали прямиком в ловушку. Умэй чертыхнулась. Эти не берут в плен и не ведут переговоров. Убивают на месте. Попробуй выйти к ним с поднятыми руками и познаешь незабываемые ощущения от копья меж ребер.

Хуже всего было то, что Умэй оделась не в традиционные платья Дворца Уфэн, а обычную черную походную одежду. Как и трое адептов дворца. Цинхэ и Бэйюй к Уфэн не принадлежали, и потому никогда не облачались в его форму. В глазах Цикад все они были не более, чем вооруженными до зубов подозрительными типами, обходными путями пробирающимися к Наньчану. Благородные господа, а уж тем более главы Дворцов, не стали бы пользоваться нетоптаными тропами.

— Не двигайтесь! – скомандовала Умэй.

Бросаться врассыпную было глупо – они не знали, сколько Цикад притаилось в роще. Лучше было сгруппироваться и уйти в оборону. Но адепты Уфэн думали иначе. Они бросились в разные стороны, рассчитывая отвлечь на себя часть отряда. Ни один из преградивших им путь Цикад не шевельнулся. Как Умэй и думала – в роще их больше.

Рядом с Умэй остались только Цинхэ и Бэйюй. Бросок – острие копья устремилось в грудь Цинхэ. Умэй взмахнула рукой, воздвигая защитный барьер. Его мощи хватило, чтобы отбить копье. Но Умэй была плоха в создании барьеров, и после первого же удара созданный ею заслон рухнул.

— Нужно бежать. – бросила Бэйюй.

Не сговариваясь, они сорвались с мест. Расстояние между ними и Цикадами сократилось в один миг. Цинхэ и Умэй увернулись от брошенных в них копий. Бэйюй вырвалась вперед. Она первая вклинилась в строй Цикад, мечом встретив их сопротивление. Умэй сорвала с пояса и развернула черный плетеный кнут. Ее магическое оружие Хэйбай[7] – подарок от северного мастера – могло удлиняться и укорачиваться, становиться тверже скалы и податливей ручья. Его энергия смешивалась с боевой ци Умэй, и кнут становился продолжением руки.

Взмах – Хэйбай рассек стволы бамбука в радиусе чжана. С глухим треском бамбук обрушился на землю. Строй Цикад разбился, и трое заклинателей тотчас воспользовались этим. Используя цингун, они ринулись вперед, за мгновения развив огромную скорость. Цикады не отставали. Умэй ощутила смутную угрозу и подалась левее. И вовремя – мимо ее уха просвистел дротик. Ей не хотелось думать, чем он был смазан – Дворец Цзянья славился ядами.

Цинхэ никогда не был превосходным бойцом. Но его ци хватило на создание волны, отбросившей от них еще десяток выпущенных в спину дротиков. Умэй едва успела сформировать барьер – прямо перед ними материализовались еще шесть Цикад, и шесть копий нацелились в беглецов. Все это время Цикады скрывались на верхушках бамбуковых стеблей, как охотники, поджидающие добычу.

— Прикройте. – бросила Умэй, устремившись к шестерым Цикадам.

Хэйбай развернулся во всю мощь. Овившись вокруг ноги мужчины, кнут отбросил его. Нанес удар второму, и тот согнулся пополам. Еще один безжалостный взмах руки – и хрустнула свернутая шея. Умэй развернулась. Кнут, вторя ее движениям, протащил тело мужчины и сбил им с ног другого. Хэйбай закручивался спиралью, не подпуская к Умэй Цикад и позволяя ей беспрепятственно разбрасывать их с пути. Она едва не пропустила нацеленное ей в грудь копье. Умэй уклонилась. Перекатившись по земле, она подхватила один из выпущенных в нее дротиков и вонзила его в бедро Цикады.

— Бегите! – крикнула она и бросилась вперед.

Цинхэ на ходу отвязал от пояса один из болтающихся мешочков.

— Умэй! – крикнул он.

Умэй развернулась и хлестнула Хэйбаем по мешочку. Тот порвался, и зеленоватый порошок посыпался на головы Цикад. Одновременно Цинхэ схватил Чжэнь Бэйюй за ворот и потянул за собой, толкнув Умэй в кювет их телами.

Не удержавшись на ногах, все трое покатились вниз. Листья, ветки, камни – все смешалось в единую массу, когда они летели в яму. Спиной Умэй налетела на толстый бамбуковый ствол. Боль ослепила ее на мгновение. Казалось, ее сейчас разорвет пополам. Справившись с собой, она ухватилась за Бэйюй и Цинхэ, тормозя их падение. Втроем они скатились еще немного, а потом поднялись на ноги и, хромая, побежали.

Внизу они уперлись в ручей. Не раздумывая, все трое бросились в воду. Стараясь не всплывать, они поддались течению.

Их вынесло у самой городской стены. Выбравшись на сушу, мокрые и измятые, они обессиленно рухнули.

— Это был иллюзорный порошок? – спросила Умэй у Цинхэ, отдышавшись.

Где-то под ухом источала грязную ругань Бэйюй.

— Он должен был замаскировать обрыв, в который мы бросились.

— Их этим не проведешь. – покачала головой Умэй и поднялась, хотя все ее тело ныло.

Цикады не могли не заметить, что их добыча просто провалилась сквозь землю. Спустившись, они найдут ручей и все поймут. Задерживаться на одном месте было нельзя. Ждать троих адептов Уфэн они не стали. Скорее всего, их тела уже заворачивали в циновки.

У городских ворот они пережили долгий допрос. После того, что устроил Мо Сюэшоу, в города не пускали всех подряд, тщательно выясняя личность и мотивы прибытия. Впрочем, Мо Сюэшоу это еще ни разу не помешало.

В Наньчан их пропустили уже затемно. Идти во Дворец Цзянья было бесполезно: Умэй знала его хозяина, он с заходом солнца приказывал наглухо запереть ворота, и даже самому Будде дали бы отворот поворот.

Все трое приплелись на постоялый двор, но там вдруг обнаружилось, что Цинхэ посеял мешочек с их скудными пожитками.

— Мне… мне так жаль. – пробормотал он, виновато свесив голову.

— Ничего-ничего, ерунда. – ласково похлопала его по спине Чжэнь Бэйюй. Не успела Умэй поразиться несвойственному для нее поведению, как похлопывание превратилось в удар ребром ладони по хребтине. – Просто из-за тебя, дыряворукий тупица, мы будем храпеть на улице в обнимку с вонючими псами и ждать, когда те Богомолы откусят нам головы!

— Зачем же на улице? – рассмеялся кто-то сверху.

Голос этот был знаком Умэй, и ее передернуло. Какого черта он здесь забыл?

Су Минъинь, новый глава Дворца Гаофэй, собственной персоной. Оперся о перила и смотрит на них сверху вниз с усмешкой, которая и милосердную Гуаньинь превратила бы в жаждущую крови Асуру. В день своего назначения Су Минъинь был одет в роскошные парадные одежды с широкой мантией, скрывавшей фигуру. Теперь же на нем была походная практичная одежда, подчеркивавшая статность и стройность фигуры. Но, не изменяя себе, он даже повседневные одежды выбрал из парчи цвета мха с вышивкой из серебряных нитей. Чванливый пижон.

Рядом с ним они, в мятой, недавно высохшей грязной одежде, растрепанные и жалкие, выглядели убогими вшами.

— Я с удовольствием заплачу за лучшие спальни для моих дорогих друзей.

Он грациозно спустился и поравнялся с тремя заклинателями. В подтверждение своих слов Су Минъинь небрежно бросил на стол пестрый мешочек. Звякнув, он развязался и явил всем присутствующим сверкающие золотые слитки. Владелец постоялого двора, низкорослый старик с жидкой бороденкой, жадно бросился на монеты, но Умэй накрыла мешок своей ладонью.

— Не стоит, господин Су. – вежливо отказалась она от такого щедрого предложения. И впрямь лучше уж с собаками на улице.

На удивление, Чжэнь Бэйюй не только поддержала ее, но и высказала господину Су свое фи:

— Чего вылупился, ряженый хорек?! Хочешь, чтобы я тебе улыбку растянула до уха?! – рука красноречиво легла на рукоять меча.

Пристыженный Цинхэ попытался угомонить ее и убрать руку Бэйюй с меча, но та не собиралась сдаваться так просто. Не глядя на их бестолковую нелепую возню, Умэй обратилась к Минъиню:

— Боюсь, мы не можем принять такого подарка.

Улыбка не покинула лица Су Минъиня, когда его рука легла поверх ладони Умэй.

— Для меня – сущие пустяки. Ведь госпожа Шань – моя звезда, что освещает путь во мраке ночи. Неужели я пожадничаю для нее каких-то сотню золотых?

Сотню золотых? Какая еще «звезда в ночи»? Он больной?

Умэй снова отказалась. Минъинь настаивал. Он пододвигал мешочек к старику, Умэй отодвигала его обратно. И так они гоняли несчастные золотые туда-сюда, пока от этого увлекательного занятия их не отвлек строгий голос:

— Что ты делаешь?

Умэй и Минъинь одновременно замерли и посмотрели на высокого юношу. Его лицо и колючие черные глаза показались Умэй знакомыми.

— А, Су Нань[8]! – воскликнул Су Минъинь.

И тут Умэй осенило. Этот парень – вылитая служанка из Дворца Гаофэй, та самая, что вела себя, как подобает воспитанной госпоже.

— Знакомьтесь, госпожа Шань. – Минъинь приобнял юношу за плечи. – Это – мой сын Су Нань.

Умэй ни на мгновение не поверила в его шутливый обман. Она подозревала, что та служанка могла быть любовницей главы Су, раз ей дозволялось вести себя, как захочет. Но у молодого Су Минъиня не могло быть такого взрослого сына. Не в шесть лет же он его зачал!

Тем временем «сын», поправ все заветы Конфуция, совсем непочтительно врезал локтем своему «отцу» под дых.

— Не отказывайтесь, госпожа. – обратился он к Умэй. – Этот не отстанет.

И как ни в чем ни бывало удалился наверх, к гостевым спальням.

«Этот» решительно придвинул к старику золото, и в этот раз Умэй не стала лишать пожилого торгаша единственной в его жизни радости.

Спальня ей досталась просторная и богато обустроенная. Умэй не обратила на эту пышность внимания. Она попросила прислугу принести таз воды, выстирала в нем одежду. Вымывшись в горячем источнике, она легла в постель. Бэйюй передала ей мазь от Цинхэ, и Умэй обработала ссадины и синяки.

Лежа в кровати, она обдумывала, что Су Минъинь забыл в Наньчане. В их последнюю встречу она призналась, что здесь у нее есть зацепка, где искать Мо Сюэшоу. И вот, не прошло и месяца – этот тип уже тут как тут. Хочет выслужиться перед императором?

Другой вопрос – его спутник, «сын». Умэй, девять лет притворявшаяся мужчиной в Тяньбао, была натаскана в этом мастерстве. И потому безошибочно определила в юноше переодетую женщину, ту служанку Дворца Гаофэй, что привлекла ее внимание. И что за имя такое – «мужчина Су»? Это равносильно тому, что прилепить ей на лоб лист с надписью «это точно мужчина, а никакая не женщина». Быть может, она притворялась юношей, чтобы не поставить крест на своей репутации – где это видано, чтобы женщина путешествовала вдвоем с мужчиной? Кто потом женится на такой? Но, как бы там ни было, доверия Су Минъинь у Умэй не вызывал.

От мыслей Умэй отвлекло смутное предчувствие угрозы. Она успела заметить в окне зеленую тень. Цикады! Все же нашли их.

Не мешкая, Умэй бросилась следом. Нельзя допустить, чтобы шпион привел за собой целый отряд этих… богомолов.

Приземлившись на внутреннем дворе, Умэй пустилась в погоню. Но у черного входа обнаружила лежащий в луже крови труп Цикады с перерезанным горлом. И Су Минъиня, равнодушно вертящего в руках нож. Заметив Умэй, он расцвел в улыбке:

— Умэй, он потревожил твой сон? Не волнуйся, теперь этот жук – головная боль Янь-вана[9]. – весело сообщил он.

Раньше Умэй покоробило бы столь неформальное обращение к ней. Но за годы в Тяньбао ее болезненная страсть к соблюдению приличий заметно притупилась, и она спустила Минъиню его наглость.

— Глава Су и впрямь достоин Дворца Гаофэй. – вежливо ответила она, на что Минъинь надменно рассмеялся.

— Скорее уж Дворец Гаофэй вполне достоин меня. Госпожа Шань не хочет выпить?

Они прошли в приватную комнатку и закрыли раздвигающиеся деревянные перегородки, отрезая себя от всего мира. Умэй ощутила, будто ее заперли в дырявой коробке со змеей.

Но «змея» вела себя прилично и дружелюбно. Грациозно придержав рукав, Минъинь разлил по их чаркам сладковатое восточное вино. При этом счастливая улыбка не сходила с его лица, и он бросал на Умэй полные искренней теплоты взгляды. От этого ей еще больше стало не по себе. Она согласилась выпить с ним лишь потому, что рассчитывала выяснить его истинные мотивы. Но теперь, оказавшись с господином Су один на один, поняла, что он состоит из множества слоев: снимай один за другим, а сердцевина все же так далеко, что не добраться.

Они говорили о ничего не значащей ерунде. Погода в Наньчане неплоха. Да, и впрямь, но здесь такая сырая осень. А как на севере? Холодно и сухо. В Сычуани прекрасные весны, госпоже Шань обязательно стоит задержаться там на пару месяцев. Погода, пища, магические артефакты. Они прыгали с темы на тему, не задерживаясь ни на одной надолго.

Умэй внимательно следила за каждым движением, самым мимолетным изменением в лице ее собеседника. Она не могла не признать, что Су Минъинь красив. Ясные, яркие глаза и очаровательная улыбка, аккуратные руки с длинными изящными пальцами. Уж если и этим он не сможет кого-то обаять, то его сегодняшний щедрый жест и вовремя протянутая рука помощи не оставили бы равнодушным никого. Но, чем больше Умэй присматривалась, тем больше недоумевала. Безупречные манеры благородного господина перемежались с замашками невоспитанного деревенщины. А его попытки заигрывать с ней… он же стреляет глазками, как дешевая проститутка!

Собственные наблюдения настолько выбили Умэй из колеи, что следующую чарку она осушила одним глотком. Умэй поморщилась. Она никогда не любила вино, его горечь и терпкость. Пила его лишь по особым случаям, чтобы поддержать собеседника, и разговор тек легче. Но это вино… оно было приторно сладким. Су Минъинь же был более чем доволен.

— Господин Су любит сладкое? – спросила Умэй.

— Моя маленькая слабость. – признался он. – Надеюсь, Умэй не злится на меня за то, что я решил последовать в Наньчан?

— Мне скорее любопытно, зачем. Отправить людей на поиски было вполне достаточно.

Су Минъинь придвинулся к ней почти вплотную. Она могла ощутить сладковатый флер вина и свежий аромат трав, исходящие от него. Их разделял стол, и господин Су почти лег на него, чтобы приблизиться к Умэй. Подобная близость была не допустима, но Умэй не изменилась в лице и не шелохнулась. Сидела непоколебимо, как скала.

— Я не могу бросить тебя в беде. – прошептал Су Минъинь. Пока Умэй гадала, пьян он или снова дурачится, он продолжал. – Слышал, этот Мо Сюэшоу – опасный тип.

— Я тоже не безобидная. – произнесено с едва различимым намеком. Су Минъинь безошибочно уловил его и отодвинулся.

— Мо Сюэшоу ищет так много народа. Умэй не боится, что ее опередят? Она вполне могла бы поручить заботы о нем другим.

— Кому же? Чем больше людей преследуют одну цель, тем меньше вероятность, что она будет достигнута. Каждый будет полагаться на остальных, и в итоге никто не сделает ничего. – она выдержала паузу, прежде чем сказать. – Я буду рада, если глава Су сопроводит меня в пути.

Так она сможет присматривать за этим двуличным типом. Это лучше, чем гадать, что же он задумал и когда ждать сюрприз.

Су Минъинь, услышав это, смутился. Он слегка склонил голову, пряча глаза. А за поднятой чаркой вина он скрыл горький излом губ.

[1] Главные ворота

[2] 陈清河. 清河 – имя, означающее «чистая река»

[3] 北护 – «защита севера»

[4] Место накопления жизненных сил, чуть ниже пупка

[5] 真悲雨. 真 – настоящий, подлинный. 悲雨 – «скорбящий дождь»

[6] 尖牙 – «острый клык»

[7] 黑白 – «черное и белое»

[8] 苏男 букв. «мужчина Су»

[9] Владыка загробного мира

Глава 5. Улика первая к новой загадке ведет

Утром следующего дня разношерстная компания из пяти заклинателей вошла в негостеприимно распахнутые ворота Дворца Цзянья. Стражи были как на подбор мрачные и неприветливые. Умэй подумалось, что они невольно копируют манеры своего главы.

Встретить их никто не вышел. Даже прислуга сновала мимо, не замечая гостей, будто те обратились бестелесными призраками.

Время близилось к полудню. В это время хозяин Дворца должен был быть погружен в работу. Главный павильон Дворца – Дом трех заветов – выделялся среди остальных строений пышностью, и незваные гости быстро разыскали место, где должен был заседать господин Лю.

Лю Шэ[1] – нынешний глава Цзянья, восседал на скромном троне на небольшом возвышении. Кроме него, в павильоне не было ни души. Две курильницы для благовоний источали белый пар. Пах он отвратительно. Вероятно, глава Лю воскурял в курильницах не благовония, а лечебные травы. В этом была особенность всех носителей фамилии Лю – непрерывные эксперименты над собой. Занимаясь ядами со дня основания Дворца Цзянья, все члены клана с детства принимали яд малыми дозами, чтобы в будущем избежать отравления. Нередко эта практика забирала у них годы жизни. И, будто этого мало, они еще и ели, пили и окружали себя ароматом целебной дряни собственного изготовления.

За девять минувших лет Лю Шэ не изменился. Нельзя было точно угадать, сколько ему лет. Он походил одновременно на столетнего старца и совсем еще юного мальчишку. Он был не красив и не уродлив. Человека с настолько заурядной внешностью найти сложно. Умэй казалось, что, закрой она глаза, тут же забыла бы, как он выглядит.

Погруженный в бумаги, он не поднял глаз, чтобы взглянуть на гостей. Холодный и неподвижный, как рептилия, он мог сидеть в одной позе так долго, что ни у кого не хватило бы терпения проверить, насколько.

— Значит, это госпожа Шань убила моих Цикад? – прошуршал Лю Шэ. Его манера говорить почти шепотом, но так, что все отчетливо слышали каждое слово, всегда поражала Умэй.

— Ваши Цикады убили моих людей. – ответила она.

— Тогда мы квиты.

Лю Шэ наконец вернул бумаги на стол и оглядел присутствующих. Так как он не удосужился соблюсти приличия, никто не стал отвешивать ему полагающиеся поклоны.

Возможно, от регулярного употребления яда и прочей самодельной гадости, взгляд Лю Шэ всегда подергивала легкая дымка. Но движения его всегда были собраны, а в речи не слышалось растерянности.

— Пусть она уйдет. – прошелестело в ушах присутствующих. Умэй показалось, что на вечно бесстрастное лицо господина Лю легла тень.

Чжэнь Бэйюй не удивилась его словам, в отличие от ее спутников. Не говоря ни слова, она круто развернулась и скрылась. Цинхэ поспешил за ней. Умэй ухватила его за плечо.

— В чем дело? – за девять лет многое изменилось, многое произошло. Но происходящему она не могла найти объяснения.

— Это… я потом тебе все расскажу. – извиняющимся тоном пролепетал Цинхэ и поспешил за Бэйюй.

— Он мог бы остаться. – с долей снисхождения заметил Лю Шэ, когда перед ним осталось лишь трое гостей. Впрочем, особого сожаления он не выказывал. – Вы хотите угоститься?

Правила приличия диктовали не говорить сразу о делах, сначала разделить пищу и порадоваться встрече. Тем более, если после долгой разлуки встретились старые приятели. Но Умэй не желала тянуть, да и Лю Шэ явно не хотел вести светские беседы.

Они прошли в западный павильон, где удобно устроились на просторных подушках. Умэй села напротив Лю Шэ, Су Минъинь не отказал себе в удовольствии опуститься рядом с ней. Су Нань осталась у входа. Им подали чай. Немного отхлебнув, Умэй начала:

— Ты отправил мне письмо. Написал, что у тебя есть сведения о Мо Сюэшоу?

— Есть свидетель. – отозвался Глава Лю.

Мо Сюэшоу заходил во Дворец, а выходил, не оставив ни одной живой души, как жнец, собирающий души погибших с поля боя. То, что кто-то сумел выжить, было удивительно.

— Кто?

— Ребенок.

Умэй едва не выронила чашку. Ребенок? Сбежал от опаснейшего темного мастера в Поднебесной? От того самого Мо Сюэшоу, что в одиночку мог устроить резню во Дворце, подчинял себе мертвецов и забавлялся, сдирая кожу со своих врагов? Воистину, пятно на его репутации.

Су Минъинь думал о том же. Рассмеявшись, он заметил:

— Дорогой друг, ты, должно быть, ошибся? Разве мог маленький ребенок вырваться из рук демона?

Лю Шэ безразлично обронил:

— Ты кто?

Этот простой вопрос заставил болтуна Су подавиться. Умэй же вдруг вспомнила, что Лю Шэ не знаком с Су Минъинем, и поспешила представить:

— Это господин Су, новый хозяин Дворца Гаофэй.

— Господин Лю не посетил торжество в честь моего назначения.

— Пустая трата времени. – Лю Шэ лениво попивал чай. На языке от него оставался странный привкус, и Умэй подозревала, что даже в чай он добавляет что-то от себя. – Потом на похороны идти.

Су Минъинь оказался на редкость толстокожим и посмеялся над его словами, как над забавной шуткой.

— Что за ребенок? – вернулась к теме Умэй.

— Мальчик. Лет десять, не больше. Но он не разговаривает.

То, что ребенок не разговаривает, не устрашило Умэй. Она знала, что не стоит слепо верить всему, что говорит Лю Шэ. Зеленый змей Дворца Цзянья был умен, но абсурдно неловок в, казалось бы, обычных вещах. Он мог надеть нижнее пао на верхнее, забыть про обувь или толкнуть человека, жалующегося на жар, в снег, уверенный, что оказал ему услугу. В шестнадцать лет он помог Умэй сорвать плод с персикового дерева, а после спросил:

— Теперь мы друзья?

Умэй было любопытно, и она кивнула. А потом он случайно увидел ее щиколотки и не преминул поинтересоваться:

— Теперь мы женаты?

— Нет.

— Вот и славно. – с нескрываемым облегчением кивнул Лю Шэ.

Обижаться на него было бесполезно.

Умэй представила, как Лю Шэ утешал несчастного малыша, пережившего кошмар. С ничего не выражающим лицом и устрашающим напором Зеленый змей заталкивает конфеты в рот сопротивляющегося малыша, приговаривая:

— Ешь. Давай же ешь. Это вкусно. Это говорю тебе я – Зеленый змей. Вкусно.

Может, все было и не совсем так, но реальность вряд ли отличалась от представлений Умэй.

Меж тем Су Минъинь завел разговор о делах Дворца. На все его вопросы Лю Шэ отвечал односложно:

— Хорошо.

— Неплохо.

— Тебя не касается.

Умэй вклинилась и попросила повидаться с мальчиком. Лю Шэ дал знак прислуге, и Умэй отвели к павильону Спокойствия.

Дверь в одну из спален была приоткрыта. Умэй услышала тихие жалобные стоны и приостановилась. Заметив это, служанка резко задвинула дверную створку и, ничего не говоря, дала Умэй знак идти следом. Что сказать – дворцовая прислуга стоила своего хозяина.

В просторной комнате в конце коридора пахло тем же отвратительным варевом, что и в Доме трех заветов. Должно быть, Лю Шэ решил, что целебные травы распустят мальчишке язык. Умэй прикрыла дверь, оставив служанку снаружи. Тишину нарушали лишь гомон слуг и шелест деревьев, пробиравшиеся в спальню из окна.

Умэй обошла всю комнату. Она была пуста. Не зная, что и думать, Умэй решительным шагом двинулась к двери, как услышала встревоженный шорох.

Умэй заглянула под кровать и столкнулась с двумя огромными блестящими глазами.

— Вылезай. – она старалась говорить как можно мягче, но, скрипя сердце, призналась себе, что на месте мальчика забилась бы дальше к стене. – Я не обижу.

Она уговаривала его на все лады, но ребенок не слушал. Чертыхнувшись про себя, Умэй попыталась говорить с ним прямо.

— Как тебя зовут?

— Сколько тебе лет?

— Откуда ты?

Вопросы тонули в тишине и испуганной возне под кроватью. Умэй ждала, пыталась заговорить снова. Бесполезно. Она никогда прежде не общалась с детьми. Они не вызывали в ней ни любви, ни умиления. И они отвечали ей взаимностью.

— Умэй, ты ребенка выманиваешь или монстров под кроватью стращаешь? – Су Минъинь, сложив руки на груди, прислонился к дверному косяку и наблюдал за ее потугами с беззлобной усмешкой.

— Может, глава Су покажет свое мастерство? – не без раздражения буркнула Умэй, поднимаясь с пола.

Су Минъинь опустился на колени рядом с кроватью и ласково позвал:

— Эй, парень, эта сестрица напугала тебя? Не бойся, она добрая, правда…

Сладкие речи текли из его рта, как патока. Он нес, по мнению Умэй, бессвязную чушь. Заигрывал, шутил и сам смеялся. И, когда Умэй уже поверила в его полный провал, мальчик вдруг опасливо высунулся. Умэй хотела приблизиться, но Минъинь жестом остановил ее. Сам же он чуть отодвинулся, давая ребенку понять, что не собирается бросаться на него.

— Умэй, оставь нас пока. – мягко попросил Минъинь, видя, что мальчик опасливо косится на нее.

Умэй внутренне воспротивилась: оставить единственную зацепку в руках этого лицедея с неясными целями? Но она понимала, что, если будет стоять здесь столбом, у Су Минъиня не получится вытянуть ни слова.

Лю Шэ был довольно апатичным хозяином: он не приглашал гостей остаться, но и не гнал за ворота. Умэй свободно передвигалась по Дворцу – никто и не думал ее останавливать. Так, к заходу солнца она перебралась к гостевому павильону и беспрепятственно заняла одну из спален. В соседней уже как ни в чем ни бывало расположилась Су Нань.

Цинхэ и Бэйюй явились вместе с прислугой, принесшей им ужин и сменную одежду.

— Разве тебе не было велено уйти? – спросила Умэй у Бэйюй.

Та фыркнула.

— Достаточно просто не показываться на глаза великому и опасному главе. Змееныш клыки не отрастил, чтобы меня выставить.

Умэй не стала оспаривать ее заблуждение, но в душе закатила глаза.

Ей не давал покоя вопрос, чем так сильно не угодила Чжэнь Бэйюй Зеленому змею. И у него, и у Цинхэ, да и у самой Умэй был повод недолюбливать ее. Но Лю Шэ ненавидел по-настоящему. Умэй не могла найти в своих воспоминаниях объяснение этому.

Весь вечер она прождала Су Минъиня, как женушка своего благоверного с полевых работ. Не дождавшись, она заглянула к Цинхэ. Он зажигал свечи, и удивился, увидев ее.

— Что-то произошло за то время, что меня не было? – спросила Умэй, когда они сели за стол и разделили лапшу с говяжьими ребрышками.

— Это произошло уже очень давно. Зеленый змей уничтожил Дворец Ваньцзянь[2].

Лю Шэ уничтожил самый могущественный Дворец в Тянься, за которым стоял сам император. Владыка Поднебесной пригрел этот Дворец в столице, под своим крылом, и Дворец Ваньцзянь платил ему бесконечной преданностью. Новость, что Зеленый змей из Дворца Цзянья, на который вся знать империи косилась с неодобрением и плохо скрываемым презрением была шокирующей, и Умэй едва сдержала удивленное восклицание. Если она жила в столице, как думает Цинхэ, должна об этом знать. Поэтому Умэй спокойно кивнула, приглашая рассказывать дальше.

— Многие думали, зачем ему это понадобилось. Ходили слухи, что родители господина Лю были убиты главой Ваньцзянь. Это всего лишь слухи, но правды никто не знает до сих пор. Вот и вся история. Пять лет назад… во Дворце Уфэн дела шли совсем тяжело. Я приехал в Лоян разыскать тебя. – рука Умэй невольно дрогнула, но она быстро напустила на себя невозмутимый вид. – Прости, я знаю, что это было трусливо и малодушно, но я не знал, что мне делать. Тогда я встретил Бэйюй. Она сбежала из Ваньцзянь. Господин Лю тогда взял управление Дворцом на себя. Говорили, что он убил главу Ваньцзянь… я не знаю, правда ли, не хочу сплетничать, ведь он твой друг. После этого Дворец постепенно разваливался, а всех адептов, служивших старому главе, безжалостно преследовали. Как только я узнал об этом, я не мог оставить Бэйюй. Мне пришлось покинуть столицу, так и не увидевшись с тобой, но нужно было бежать как можно скорее, я не мог оставить ее. Я знаю, ты не любишь ее, и мне было очень стыдно приводить ее в твой дом. Но я не мог ее бросить. Я видел, как их вешают, хватают прямо посреди улицы и волокут куда-то, обезглавливают, избивают. Я не мог… Не подумай, что Бэйюй ничего не сделала для Уфэн! Сбежав из Ваньцзянь, она украла – да, украла, но иначе было нельзя, не смотри так, Умэй – несколько драгоценностей. Когда у Дворца Уфэн совсем не хватало денег, она продавала их и отдавала мне. Она не должна была, ведь это ее деньги, но она отдавала их!

Это не ее деньги, подумала Умэй, она их украла. Легко быть щедрой, закладывая чужие богатства. Она смолчала лишь потому, что не хотела расстраивать Цинхэ. И потому, что Чжэнь Бэйюй, сама того не ведая, спасла ее от страшного разоблачения.

— Я не сержусь. – сдержанно произнесла Умэй, когда Цинхэ вместо связного рассказа начал виновато лепетать.

Умэй покинула его спальню уже глубокой ночью. В коридоре она столкнулась с зевающим Су Минъинем. Увидев ее, он напустил на себя важный вид:

— Эй, хитрая лиса, угадай, кого обожают все?

Свое новое прозвище Умэй пропустила мимо ушей. Сонливость слетела с нее.

— Что он сказал?

— Пока ничего. Мы просто поиграли.

— Просто… играли?

— Конечно. – он приблизился и обошел Умэй кругом, как хищник, заигрывающий с будущим обедом. – Лиса, ты не только хитрая, но еще и безжалостная! Малыш наверняка потерял родителей и видел то, что детям смотреть рано. Ты хочешь заставить его вспоминать это?

Он сбежал из залитого кровью Дворца Вэйцзу, добрался до Чэнду, где наткнулся на людей Лю Шэ. Его переправили во Дворец Цзянья и заперли в комнатушке в окружении незнакомцев. Ребенок действительно пережил достаточно. Умэй жалела его, но каждая минута промедления туже завязывала узел под ребрами.

Она отстранилась. Минъинь же подался вперед, сократив разделяющее их расстояние ровно настолько, насколько Умэй отодвинулась. Рука чесалась упереться ему в грудь и заставить отстраниться. Но что это будет за жест – оскорбленной девицы из приличной семьи, до которой домогается нахальный разбойник? Позорище какое.

Заметив ее недовольство, Су Минъинь сделал шаг назад.

— Спокойной ночи, лиса Умэй. Завтра я постараюсь заговорить с пареньком.

Не глядя больше на Умэй, Су Минъинь скрылся в своих покоях.

На следующий день Умэй безмолвной тенью притаилась в углу, наблюдая за забавами ребенка и Су Минъиня. Вчера ей казалось, ничего у главы Гаофэй не получится. Но теперь она видела, что язык у господина Су остер и изворотлив. Он ловко обходился с речами, и мальчик доверчиво раскрывался перед ним. Правда, не всегда Минъинь ограничивался словами. Умэй стала свидетельницей того, как глава одного из влиятельнейших Дворцов империи Тянься, талантливый заклинатель и доверенное лицо императора Чжоу ползает по полу на карачках, изображая лошадку, а сидящий сверху мальчик бьет его ногами по бокам, подгоняя свой нерасторопный транспорт.

— Надеюсь, произошедшее не покинет стен этой комнаты. – шутливо бросил Минъинь, потирая ушибленные бока. – Эй, парень, не хочешь сыграть в прятки?

— Хочу. – согласился мальчик, Цзин Си. – Я хорошо играю в прятки. Тот дядя меня не увидел.

Минъинь и Умэй переглянулись.

— Какой дядя? Высокий и страшный? Немного староватый, да?

— На самом деле он молодой и красивый.

Умэй напряглась, как натянутая тетива. Но не решилась заговорить, бросив красноречивый взгляд на Су Минъиня.

— Ты уверен? Разве он молодой? – уточнил Минъинь. Веселость и теплота исчезли из его голоса.

— Да, он только притворяется страшным. На самом деле он носит маску. Как хуапигуй[3]. Мы будем играть?

Хуапигуй, вскользь упомянутый Цзин Си, всколыхнул в памяти Умэй давно забытые воспоминания. Однажды она охотилась на эту тварь. Смутное воспоминание породило робкий зачаток подозрений, но Умэй не взрастила его. Мысли о хуапигуе тут же сменились другими: Мо Сюэшоу был немолод и девять лет назад, когда Умэй впервые повстречала его. Сейчас ему должно быть не меньше пятидесяти. Да и красивым назвать его не решился бы никто. Ребенок же, переживший кошмар, вдруг заявляет, что главный демон красив.

Что, если Мо Сюэшоу давно мертв? Практика темных искусств не проходит бесследно. Может ли быть, что некто притворяется мастером Мо? Но зачем? От мыслей разболелась голова.

Вечером Су Минъинь все еще развлекал Цзин Си прятками, а Умэй поделилась подозрениями с Зеленым змеем. Выслушав ее, он долго молчал. В комнате, заполненной ароматом трав, потухли почти все свечи. В полумраке Лю Шэ полулежал на подушках. Глаза прикрыты, белые пальцы легко поигрывают с кисточками от подушек. Умэй показалось, что он заснул. Но Лю Шэ наконец заговорил:

— Ты слышала про Дом изящных снов?

Разумеется, слышала. Отвратительный притон, где люди платят огромные деньги, чтобы уйти в прекрасные видения и жить в своих мечтах. Там они видят прекрасные сады, женщин, подобных сказочным феям, нефритовые дворцы, встречают людей, которых давно потеряли – все, чего душе будет угодно. Реальность же куда прозаичнее: в комнатах, где туман благовоний настолько плотный, что не видно дальше вытянутой руки, лежат бессознательные тела в неподобающе легких одеждах, и видят сладкие сны.

Умэй хотела кратко и емко высказать свое презрение, как Лю Шэ сообщил:

— Им владеет моя тетя. – меж тонких черных бровей пролегла морщинка – Лю Шэ не любил много говорить и ленился объяснять, но заставил себя говорить дальше. – Благовония, которые там раскуривают – это секретный рецепт моей семьи. Он был создан не для того, чтобы люди пускали слюни на свои фантазии. Это – мощное оружие, создающее реалистичные иллюзии. Настолько, что находящиеся в ней люди чувствуют вкус пищи и прикосновения к своей коже. Как видишь, война кончилась, и оружие стало не нужно. Теперь смесь приносит Дворцу много золота. Я думаю, вам стоит опробовать на себе.

— Чем это поможет?

— Смесь не только окунает в мечты. Она может вытащить воспоминания. Вы увидите то, что видел мальчишка.

— Почему тогда ты сам не сделал этого раньше?

Ответ выбил Умэй из колеи:

— Мне лень.

— Что?

— Смесь создавалась, как оружие. Она вытаскивает наружу неприятные воспоминания, страхи и прочую дрянь. Мне не нужен Мо Сюэшоу, так зачем мучить себя?

Умэй всерьез задумалась над его предложением. Ребенок мог соврать, исказить увиденное или, шокированный им, создать приятную для себя картинку. Его слова весили меньше пера. Но, заглянув в воспоминания, она могла быть уверена.

От запаха травяных смесей голова шла кругом. Взгляд туманился. Умэй хотела еще раз проведать Цзин Си, а затем посетить купальню и смыть с себя ароматы Дворца Цзянья, въедающиеся в кожу и просачивающиеся до самых костей.

Из первой спальни, как и в прошлый раз, слышались стоны, но дверь была плотно закрыта. Уважай чужие секреты, сказала себе Умэй и прошла мимо.

Цзин Си уже спал, Су Минъиня нигде не было. Умэй шла обратно, когда стоны превратились в истошный вопль. Павильон казался пустым, но, стоило крику заполнить коридоры, со всех углов, как мыши, набежали слуги. Умэй была выше многих женщин, и до того, как двери запечатали разбушевавшуюся в спальне бурю, увидела изможденную женщину в одном нижнем пао. Волосы ее, аккуратно расчесанные и уложенные, встали дыбом, а в глазах пылал огонь безумия. Она кричала, размахивала руками и била прислугу. Ее схватили и поволокли к кровати. Она извивалась змеей, кусалась, как бешеная собака и кричала, как раненая гиена.

Пугающее зрелище прекратил глухой стук закрывшейся двери.

***

Купальня во Дворце была всего одна. Ею пользовались члены семьи Лю, слуги и стражи довольствовались купанием в тазах.

Над горячим источником клубился светлый пар. Он парил над водой, стелился по ступеням и таял в небольшой закрытой беседке, оборудованной для переодеваний. К беседке вела пустая крытая галерея, подернутая легкой дымкой.

Туман благовоний, трав, смесей и пар, исходящий от источника – все смешалось и затуманило глаза Умэй. Она привыкла полагаться на шесть чувств, предупреждающих ее об опасности. Но воскурения Дворца Цзянья запутали ее зрение, нюх и вкус. Она раздумывала, не было ли это способом обезопасить Дворец. Обычно павильоны, где тренировали адептов, располагались неподалеку от главного поместья. Дворец Цзянья возвел тренировочные павильоны в разных частях города. Это позволяло быстрее приходить на помощь, если где-то объявлялась нечисть. Но в то же время сердце Дворца оставалось уязвимым. По крайней мере, так казалось.

Мечтая поскорее выбраться из поместья и глотнуть свежего воздуха, Умэй не заметила, что в беседке кто-то есть. Она обнаружила это, лишь столкнувшись с Су Минъинем. Он уже надел штаны и сапоги, но не успел запахнуть нижнее пао. И Умэй отчетливо увидела огромный уродливый шрам на его боку. Не от меча и даже не от копья. От того места, куда вонзили оружие, которое Умэй не смогла определить за те секунды, что зрелище предстало ее глазам, расползались несколько лучевидных затяжек. Умэй невольно сравнила этот шрам с изображением солнца. А еще она готова была поклясться: этот шрам ей знаком.

Прежде, чем она успела что-либо сказать, Су Минъинь дернулся и прикрыл шрам, как стыдливая девица, пойманная обнаженной, закрыла бы грудь. Не похоже было, что господин Су постеснялся своего неподобающего вида. Он боялся одного: Умэй узнает шрам.

— Ай-ай-ай, госпожа Шань. – забормотал он, отворачиваясь и торопливо завязывая пояс. – Вы ведь приличная девушка, нельзя так вламываться и подглядывать за голыми мужчинами. Хоть постыдились бы и отвернулись!

Руки его подрагивали и не справлялись с поясом. Умэй подошла, запахнула пао и рывком затянула пояс. Су Минъинь вытаращился на нее, и лицо его стало по-детски растерянным.

— Мне нужно обсудить одну вещь с главой Су. Он подождет меня неподалеку? – Умэй приложила немало усилий, чтобы скрыть насмешку.

Мытье окончательно испортило ей настроение. Даже чертово мыло в этом поместье было сварено по рецепту главы Лю и пахло так же отвратительно, как и его смеси для воскурения. Вместо того, чтобы смыть запах, Умэй еще больше втерла его в себя.

Су Минъинь ждал ее в конце галереи. Умэй по привычке мылась быстро, но времени ей хватило, чтобы обдумать свои подозрения. Человек, о котором она подумала, увидев шрам, давно был мертв. Су Минъинь же мог заработать свой при тех же обстоятельствах. Умэй решила не делать поспешных выводов.

Они шли к Дому трех заветов, и Умэй рассказала о предложении Зеленого змея. Краем глаза она отметила, что Су Минъинь держится от нее на расстоянии.

— Выдвинемся завтра утром? – спросил он.

— Лучше прямо сейчас. Не хочу терять время.

— Уверена? Змееныш сказал, та смесь вытаскивает худшие воспоминания и страхи. Не лучше хорошенько выспаться и отдохнуть, прежде чем идти туда?

Умэй невольно представила себе, что она может увидеть в иллюзии, и шаг ее сбился. Су Минъинь придержал ее, инстинктивно подавшись вперед, но сразу же отстранился, вернувшись на приличествующее расстояние. Умэй мысленно покачала головой. Какой смысл страшиться того, что она уже пережила? Справилась однажды, сможет еще раз.

Посоветовавшись с Цинхэ и Бэйюй, они решили провести во Дворце ночь и выдвинуться рано утром. Су Нань была в их команде безголосой тенью, неотступно следовавшей за Минъинем. Она говорила редко и мало, но ее присутствие Умэй ощущала кожей. Она чувствовала, что Су Нань имеет неподдающуюся объяснению власть над Минъинем. В ее присутствии напускная веселость слетает с него. Он следит за словами и ведет себя осмотрительнее.

Утром, когда Умэй шла за Цзин Си, в комнате с обезумевшей женщиной она заметила темную зеленую тень.

Женщина лежала на кровати, белая, как ее пао. Щеки ее впали, а сухие бледные губы потрескались. Спутанные волосы рассыпались по подушке. Под глазами зияли черные провалы синяков. Пустые, остекленевшие глаза без выражения смотрели в потолок. Лю Шэ сидел на краю кровати, нежно гладил ее руку и что-то шептал.

— Входи, раз уж смотришь. – бросил он, не оборачиваясь.

Умэй вошла, притворив за собой дверь. Вчера она не смогла разглядеть женщину, но теперь, приблизившись, с трудом узнала в ней мать Лю Шэ.

— Давно? – она хотела спросить «как», но не смогла.

— Ты тоже все потеряла тогда, почему спрашиваешь?

— Сочувствую.

— Знаю. Наверное, ты единственная, от кого я могу это принять. Остальные не понимают, что говорят.

Умэй всегда была косноязычна. И теперь она не знала, что сказать. Все слова казались лишними. Поэтому она просто положила руку на его плечо и поразилась, каким исхудавшим оно оказалось под слоями скрывающих это одежд.

— Когда окажешься в иллюзии, – заговорил Лю Шэ, – помни кое-что. Какой бы прекрасной ни была иллюзия… только реальность реальна. – он неотрывно смотрел на свою мать. – И только за нее стоит бороться. Какой бы страшной она ни была.

Зеленый змей запустил руку в широкий рукав и вытащил оттуда свернутый лист.

— Отдай это письмо моей тетке. А теперь иди. Оставь нас.

[1] 绿蛇 – «зеленый змей»

[2] 万剑 – «десять тысяч мечей»

[3] Букв. «призрак с нарисованной кожей». Демон, натягивающий на себя человеческую кожу

Глава 6. В том сне старого друга вновь повстречала

Дом изящных снов ярким пионом распустился на главной улице Наньчана. Пройти мимо было невозможно: двор сыхэюань – четыре двухъярусных строения, соединенные галереями, окружили пышный сад из бамбуковых зарослей. Скаты круто загнутой крыши украшали фигуры мифических зверей, а стены – причудливая пестрая роспись. Из призывно распахнутых ворот на улицу выползал тонкий шлейф воскуряемых благовоний.

Оказавшись перед Домом изящных снов, Умэй мысленно взмолилась. Стоило бежать из одной коробки с вонью, чтобы с головой окунуться в другую?

Цзин Си оказался послушным ребенком. Пока рядом был Су Минъинь, и мальчик мог держаться хотя бы за край его рукава, он не плакал и не жаловался. У самых ворот Дома он с сомнением попятился, но Минъинь усадил его себе на плечи и решительно перешагнул порог.

Тетя Зеленого змея, чье настоящее имя знали даже не все члены клана Лю, просила звать ее Мадам. Это была немолодая высокая женщина с жестким лицом человека, не терпящего возражений. По мнению Умэй, одевалась она непозволительно фривольно для женщины ее положения. Кроме нижнего пао, Мадам завернулась в два слоя одежд. Но все они держались на одном честном слове. Когда она шла, подол волочился за ней по полу, а ворот одежд сполз и раскрылся, обнажая чистую кожу груди. В руке с накладным золотым когтем неизменно покоилась дымящаяся трубка.

— Смесь – тайное оружие семьи Лю. С чего бы мне делиться им? – равнодушно бросила Мадам, когда гости рассказали ей о цели визита.

Умэй не растерялась и протянула ей лист, который передал Лю Шэ. Мадам бросила на него беглый взгляд, затянулась из трубки и резко переменила свое отношение:

— Идемте.

Умэй не читала послание, решив, что в нем нечто, предназначенное только для Мадам. Но уходя, та небрежно оставила бумагу на столе, и всем открылась изображенная там линия, похожая на ленточного червя. Лишь наличие мазка, напоминающего язык, говорило о том, что в послании нарисовали змею.

Они прошли по длинному коридору комнат, где на ворсистых коврах, подушках и кушетках валялись тела в самых разных позах. Дым курильниц плотно обтягивал помещение непреодолимой завесой. Цветочный аромат, источаемый ими, при первом вдохе казался прекрасным, при втором – приторным, а третьем – омерзительным.

Мадам не сказала им ни слова, но заклинатели додумались задержать дыхание. Су Минъинь поднял руку и зажал нос Цзин Си.

Позади раздался звук падающего тела и смачное ругательство от Чжэнь Бэйюй:

— Твою мать, Цинхэ! Тупица, какого черта ты дышал?!

Но Цинхэ уже не слышал: он спал и видел сладкие сны о своей юности.

Мадам привела их в часть Дома, где запах благовоний почти не ощущался. Раздвинув жемчужные занавеси, она дала знак войти. В центре просторной комнаты был расстелен широкий ковер, а вокруг него разбросаны подушки. В углах притаились курильницы, но дым из них не шел.

Мадам отдала распоряжение служанке, и вскоре та вернулась с мешочком растертых в порошок трав.

— Эта смесь отличается от той, что мы предлагаем гостям. – Мадам готовила курильницы. – Раз в день иллюзия прерывается, чтобы они могли позаботиться о своем настоящем теле. Эта – длится до тех пор, пока вы не сможете выбраться из нее.

— То есть, если не выйти вовремя…

— Физическое тело может умереть. Кроме того, сначала иллюзия покажет ваши собственные воспоминания, и лишь потом вы сможете попасть в чужие. Поэтому чем меньше вас погрузится в сон, тем быстрее все пройдет. А времени у вас не так много.

Пока Мадам говорила, Чжэнь Бэйюй волокла в комнату спящего Цинхэ. Услышав последние слова, она задумчиво уперла руки в бока. Что теперь, в коридор его оттащить и бросить?

— В таком случае, позвольте мне. – предложил Су Минъинь.

Не так быстро, подумала Умэй, если ли в этом помещении хоть один, кто верит тебе?

— Пойду я и это не обсуждается. – отрезала Умэй.

Су Минъинь хотел возразить, но Су Нань дернула его за руку и обожгла красноречивым взглядом, понятным лишь им двоим. Минъинь неохотно отступил.

Цзин Си усадили на подушки, Умэй села напротив. Мадам разожгла благовония, и все покинули комнату. Остались только Умэй, Цзин Си и лежащий у стены Цинхэ.

Умэй не знала, должна ли она сначала заснуть, чтобы смесь подействовала, и выровняла дыхание, чтобы успокоиться. Вдох, выдох. Цзин Си опустился на подушки. Перед глазами все поплыло, прежде чем Умэй ощутила, что падает. Но не на подушки – тело стало невесомым, будто ее столкнули в бездну. Сердце успело лишь раз судорожно сжаться, прежде чем Умэй пришла в себя во Дворце Уфэн.

Ее дом выглядел так, каким он был теперь: пустое бездыханное здание, стены без тепла, окна без света. Пусть Умэй и говорила себе, что не боится воспоминаний, ведь они – дела прошлых дней, оставленных далеко позади, предчувствие опасности сдавливало горло. Она ведь знала, что увидит. Но иллюзия решила бросить ее сюда, и Умэй не понимала, почему.

Только треск сломавшейся шеи наконец объяснил ей. Умэй сжалась. Паника, боль, страх, растерянность – все смешалось и расползалось по ее телу, подобно яду, который кровь предательски гнала он сердца до кончиков пальцев. Умэй наивно полагала, что оружие семьи Лю не такое страшное. Если знаешь, что находишься в иллюзии, значит, можешь ей противостоять. Но какого черта ни Лю Шэ, ни Мадам не упомянули, что те чувства, что Умэй испытывала в момент, представший ее глазам, будут возвращены ей?!

Не в силах справиться с шоком, Умэй упала на колени. Слезы лились ручьями, и на губах ощущался их солоноватый вкус. Умэй уговаривала себя успокоиться. Но она не смогла совладать с собой тогда, не могла и сейчас. Она запустила пальцы в волосы и с силой потянула. Зная, что увидит, Умэй обернулась.

За ее спиной в петле раскачивалось тело матери.

Грудь сдавило, и Умэй поняла, что, если не сделает глоток воздуха, то умрет здесь и сейчас. На не слушающихся ее ногах она вылетела на улицу. Несколько раз по пути она упала, лбом ударившись о пол, и теплая влага омыла ей брови.

Умэй не знала, как долго она просидела на морозе, глотая обжигающе холодный воздух. Кожу ее начало покалывать. Умэй поднялась. Мысли ее немного прояснились, и она заметила, что Дворец Уфэн не такой, как в реальности. Иллюзией он был уменьшен до одного замкнутого двора из четырех строений и соединяющих их галерей. Вход был только один.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, Умэй вернулась в павильон. Тела матери там уже не было. Видение рассеялось.

Вдоль стены протянулся ряд дверей. Умэй поняла, что за каждой прячется ее испытание.

Вдох-выдох. Не давая себе шанса испугаться и отступить, она резко распахнула дверь. Но за ней обнаружилось не то, чего она ожидала.

В маленькой темной спальне Чэнь Цинхэ сидел у жаровни и жег там бумаги. Умэй осторожно приблизилась. Цинхэ не взглянул в ее сторону: он не понимал, что Умэй находится рядом. Один из другим он бросал письма в огонь и смотрел, как пламя безжалостно пожирает бумагу. Несколько мгновений – и ее как ни бывало. Умэй скользнула взглядом по письмам и увидела, что они подписаны господином и госпожой Чэнь. Мать и отец Цинхэ. Недолго думая, Умэй выхватила письмо из рук Цинхэ. Как зачарованный, он потянулся за следующим.

Мать просила сына вернуться домой, писала о своей болезни и о том, что боится умереть, не увидев сына на прощание. Отец Цинхэ, жесткий и деспотичный мужчина, не стеснялся в выражениях. Грубо и беспрекословно он приказывал, требовал Цинхэ вернуться. Судя по количеству писем, они приходили много лет подряд целыми пачками. Цинхэ изничтожал все.

На мгновение его лицо искажалось от боли, а в глазах плескалась горечь, но он тут же возвращал себе безразличное выражение. Благодарность к этому человеку и стыд, которые Умэй испытывала перед ним, смешались и встали комом в горле. Она пообещала себе, что, когда вернет свой дом, отплатит Цинхэ за все годы трудов стократно. Он заслуживал этого.

Умэй покинула воспоминание Цинхэ, в которое ее случайно занесло, и закрыла дверь. Увиденная сцена помогла ей успокоиться и собраться, и Умэй задалась вопросом, как она могла оказаться в воспоминании Цинхэ, когда еще не прошла через свои. Могло ли что-то вмешаться в иллюзию и нарушить ее ход? И, если так, может ли она сразу попасть в мысли Цзин Си?

Умэй прошла через галерею до самой последней двери и попыталась отворить ее. Не поддалась. Пришлось вернуться в начало.

Следующая дверь привела ее в незнакомое помещение. Едкий запах гнили и сырости защекотал нос. Каменные стены сочились гноем и плесенью. С потолка свисали цепи и жуткие крюки, на которые подвешивали свиней на скотобойне.

Растерянная, Умэй вошла. Деревянный пол протяжно скрипнул. Кроме стола, неумело сколоченного из старых влажных домок, комната была пуста. В маленьком окошке серело пустое неподвижное небо и уродливые деревянные постройки под ним. Умэй обошла стол, источающий трупное зловоние. На досках чернело пятно въевшейся крови.

Умэй не успела как следует обдумать, где она могла видеть эту комнату, как дверь, та, что принадлежала воспоминанию, а не иллюзии Умэй, открылась.

Юноша в сером холщовом ханьфу держал плетеную корзину. Увидев его, Умэй замерла. В тот момент она забыла, как дышать. Она не могла пошевелить ни пальцем, все ее тело сковала корка льда. А потом влага обожгла глаза, и тепло расползлось по телу, разрушая оцепенение.

Ли Кайсинь не должен был заметить ее, ведь он был всего лишь плодом ее воображения, но он вдруг повернулся в ее сторону, и глаза его расширились.

— Мэй-Мэй? – обронил он беспомощно.

Рука с корзиной тут же юркнула за спину, старательно что-то пряча. Этот жест должен был насторожить Умэй, но в тот момент она могла думать лишь о том, какой он исхудавший и бледный, и какие глубокие тени легли у него под глазами.

Сглотнув вставший ком, она подошла и коснулась рукой его теплой щеки. Одна слеза оставила мокрую дорожку на ее щеке. Неужели иллюзия сжалилась над ней и не показала его смерть? Или это было еще одно проявление коварства смеси, созданной семьей Лю? Умэй не могла точно сказать, что сломало бы ее больше: вид живого Ли Кайсиня или его труп, выставленный ей на обозрение.

Ответить на этот вопрос она смогла тут же – Кайсинь осторожно накрыл ее руку своей и тихо выдохнул:

— Мэй…

Глаза его заблестели, когда он нежно потерся щекой о ее ладонь. Умэй была готова умереть здесь и сейчас, лишь бы это закончилось.

Она не знала, где взяла силы отнять руку от его лица и выйти из этой части иллюзии. Позади раздался стук отброшенной к стене корзины и легкие шаги.

— Мэй-Мэй, постой! Не ходи одна!

Умэй резко развернулась, чтобы велеть призраку убираться, но все слова растаяли, когда она столкнулась с полным искренней заботы взглядом. Как всегда, этот взгляд обезоружил ее.

— Не ходи одна. – повторил Ли Кайсинь. – Прошло уже полдня, а ты все еще спишь.

Умэй казалось, что не прогорело и палочки благовоний, как она провалилась в глубокий сон. Кто же знал, что время здесь бежит иначе? Клан Лю, чертово семейство! Почему они не могут рассказать обо всем как следует?!

Задумавшись на мгновение, Умэй нерешительно взяла Кайсиня за пальцы и потянула за собой. Стоило отдать должное клану Лю – иллюзия и впрямь была неотличима от реальности. Ощущение чужой кожи не отличалось от того, если бы Умэй коснулась кого-то по-настоящему.

Следующая дверь открыла им вытянутое в длину пустое помещение, конец которого терялся в темноте. Умэй и Кайсинь переглянулись. Он покрепче перехватил ее ладонь и несильно сжал.

— Мэй, твоя фантазия меня удивляет. – хохотнул Кайсинь.

Раньше Умэй осадила бы его, потребовала бы собраться и быть серьезней. Но сейчас она боялась даже дышать в его сторону. Боялась, что видение растает, и она никогда больше его не увидит.

В конце комнаты забрезжил свет. Слабые покачивающиеся огоньки свечей медленно приближались, пока не замерли. Умэй поняла: они ждут, когда она подойдет. Глубоко вдохнув, она сделала решительный шаг во тьму.

Не так давно она дрожала от боли и страха. Но сейчас, когда Ли Кайсинь рядом, пусть даже он всего лишь плод ее воображения, она ничего не боялась. Пока он вот так держит ее за руку, она может все. Горечь обожгла ей язык. Даже в иллюзии, где каждый призрак против Умэй, Ли Кайсинь все еще ее верный дух-хранитель.

Темнота окутала их непроницаемой стеной. Дверь за спиной растаяла. Единственным ориентиром остались приближающиеся огни свечей.

Умэй зажала рот ладонью, обрывая вырвавшийся вскрик. Перед ней и Кайсинем трепещущее пламя выхватило уродливое лицо трупа с окровавленными губами. Выпученные глаза с осуждением смотрели на Умэй.

— Отец…

Шань Лиши, истыканный стрелами, как дикобраз, равнодушно прошествовал мимо. Скользя носками по полу, за ним плыла Шань Цинцао. Голова безвольно повисла, шею перечеркивал след от веревки. За ними шли Си-эр и Янь-эр в окровавленных одеждах, головы их были низко опущены. С отрубленными конечностями ползли братья Умэй. У Чангэна отсутствовали правые рука и нога, у Цисюаня – левые. Они ползли бок о бок, напоминая двухголового паука. Следом на коленях семенила Шань Бучжэнь. От ее кожи осталось красное обваренное мясо со множеством рытвин. Она собственным подолом вытирала кровавую дорожку, оставленную сыновьями.

Умэй не знала, что говорить, делать, как дышать. Представление мертвецов разворачивалось в полной тишине. В ней Умэй отчетливо слышала каждый болезненный удар своего сердца, звучащий как набат. Ли Кайсинь поднимал руки и опускал, собираясь обнять ее, но в последний момент терял решимость. Умэй ждала. Сглотнув подступившую рвоту, она надеялась, что Кайсинь прижмет ее к себе и закроет невыносимое зрелище. Но он так и не решился. Быть может, потому что раньше она всегда его отталкивала.

Тем временем иллюзия не щадила Умэй. Кровавая процессия не закончилась. Сяо Сяо хромала. Из нее торчала стрела, одна-единственная, лишившая ее жизни. За ней свою голову нес Чжан Юн. Мертвецы торжественно прошествовали мимо. Ли Кайсинь потянул оцепеневшую Умэй за рукав.

— Мы должны идти за ними.

Умэй хотела погрузиться глубже во тьму и свернуться в комок. Старые раны, которые она наспех, грубыми стежками перетянула, иллюзия безжалостно вскрыла и оставила гноиться.

— Мэй?..

— Идем.

Они держались в нескольких шагах от мертвой процессии. Умэй не могла вынести вид обезглавленной фигуры Чжан Юна и упорно смотрела себе под ноги.

Неожиданно тьма сменилась светом. Справившись с резью в глазах, Умэй с Кайсинем обнаружили, что стоят посреди холодной пустоши. Мертвецы исчезли. К линии горизонта прилипло черное пятно домов. Над голой землей с редкими вкраплениями сухой травы нависло серое неживое небо без облаков.

Ли Кайсинь посерел, цветом сравнявшись со своими одеждами.

— В чем дело? – насторожилась Умэй. – Тебе знакомо это место?

— Нет… нет, просто нехорошее предчувствие.

Умэй огляделась. Она никогда не была в этом месте. Чье же тогда это воспоминание – Цинхэ или Цзин Си?

— А-Ли, почему ты прохлаждаешься?!

Услышав этот голос, Умэй развернулась и по привычке потянулась к Хэйбаю, но рука ухватила воздух. Семья Лю, чтоб их черти покусали! Неужели нельзя было оставить и шанса?..

— Убирайся. – ощетинился Ли Кайсинь. Он смотрел на Мо Сюэшоу с яростью, которой Умэй в нем не подозревала.

Между Мо Сюэшоу из иллюзии и тем, которого помнила Умэй, лежала пропасть. Поношенные темные одежды, тронутые сединой волосы, постаревшее лицо. Он походил на изможденного старика, а не на опасного мастера темных искусств, держащего в страхе всю Поднебесную.

Кайсинь выглядел, как затравленная собака, увидевшая человека, в течение нескольких лет приходившего изо дня в день наградить ее пинком. Будь у Ли Кайсиня шерсть на загривке, она встала бы дыбом.

— Я велел тебе избавиться от того кровяного мешка. – не замечая чужой враждебности, продолжал Мо Сюэшоу. – Какого черта он все еще лежит и воняет?!

От манеры насмешливо тянуть слова и неизменной усмешки не осталось и следа. Вместо сильного и пышущего энергией мужчины, бодро перешагивающего через трупы, перед ними предстал хмурый, истерзанный жизнью старик.

Пейзаж сменился. Они все еще находились в пустоши, но теперь Мо Сюэшоу стоял на террасе старого полуразвалившегося двора.

Ли Кайсинь свирепел все больше. Как бешеный пес с красными глазами и пеной у рта, пригнувшейся для броска, он готовился прыгнуть на Мо Сюэшоу и разорвать клыками его глотку, выпить кровь и разжевать плоть. Меж тем призрак, не получив ответа, распалился сильнее:

— Маленький ублюдок, ты снова за свое?! – рявкнул Мо Сюэшоу, хромая по ступеням.

Несмотря на то, что он сильно припадал на левую ногу, Мо Сюэшоу упрямо не пользовался тростью. И без нее он двигался яростно и стремительно.

Это стало последней каплей. Стоило ноге Мо Сюэшоу коснуться земли, Ли Кайсинь мощным броском повалил его. Сцепившись, они катались по земле и рвали друг друга, подобно диким зверям.

Умэй отупело наблюдала, как один ее призрак пытается снять шкуру с другого. Она не решалась вмешаться: это было равносильно попытке расцепить двух бешеных собак.

Они поднимали пыль, пока Ли Кайсинь не оказался сверху. Он нанес несколько жестких ударов. Лицо Мо Сюэшоу превратилось в кровавое месиво. Хруст – нос вывернулся в неестественном положении. Снова хруст – Мо Сюэшоу выплюнул бы все свои зубы, если бы мог. Кайсинь не остановился. Обезумев, он обрушивал удар за ударом. Умэй схватилась за голову. Насколько должно быть повреждено ее сознание, если даже Ли Кайсиня превратило в нечто настолько жестокое. Она не могла смотреть на это.

— Прекрати. – процедила Умэй. – Сейчас же прекрати!

Ли Кайсинь замер. Рука, занесенная для удара, упала. Он пришел в себя и в замешательстве уставился на распластанное под ним тело, будто не понимал, откуда оно взялось. С костяшек капала кровь. Алые капли текли по лицу.

— Мэй?..

Должно быть, что-то в лице Умэй испугало его. Вид у Кайсиня стал как у брошенного щенка. Он торопливо поднялся и принялся неловко стирать кровь с лица рукавом.

— Прости, я не хотел.

Чего не хотел? Убивать Мо Сюэшоу? Чтобы Умэй это видела? Она покачала головой. Это всего лишь плод ее больной фантазии.

— Давай найдем дверь.

Следуя логике иллюзорного мира, следующее воспоминание ждет их за дверью.

Они вошли в павильон, но убогий снаружи двор оказался пышным и роскошным внутри. Прислуга сновала туда-сюда, гремела посуда, рокотали короткие приказы. Мы во Дворце Вэйцзу, поняла Умэй. Наконец она попала, куда надо.

Вмиг картинка сменилась. Усеянный трупами пол, кровь, стекающая по ступеням, осколки фарфоровых мисок и разбросанная пища. Умэй осмотрелась. Где в огромном Дворце искать маленького ребенка?

Ответ она получила сразу: тонкий голосок жалобно звал мать. Ребенок пытался растолкать брошенный посреди коридора труп. Мелькнула черная тень. Цзин Си метнулся в ближайшую дверь. Он забрался в шкафчик для обуви и притаился.

Наблюдавший за этим Ли Кайсинь замер с нечитаемым выражением лица. Умэй без раздумий последовала за Цзин Си, но тут иллюзия устроила ей очередную подлянку. Комната поплыла. Мебель, стены, вошедший Мо Сюэшоу и черная тень в маске демона – все смазалось. Цзин Си плакал. Плакал от страха, от горя, и, естественно, воспоминания отпечатались в его сознании нечетко. Мо Сюэшоу о чем-то говорил со своим подчиненным – Цзин Си не запомнил разговор, и вместо него слышалось невнятное бормотание. Черт, черт, черт, черт! Умэй заскрежетала зубами. Она готова была вновь пройти через все испытания, которые ей может предложить иллюзия – хоть сотню раз! Главное, чтобы в конце пути ее ждало поощрение. А что сейчас? Она была как нищий, которому пообещали дать монетку за оплеуху – по лицу надавали, да еще и с пустым карманом оставили!

С клокочущей злобой Умэй наблюдала, как Мо Сюэшоу снимает сапоги, срывает маску и вытаскивает из-под одежды слои подкладок. Она убедилась, что Цзин Си не врал. Но какой в этом толк, если она до сих пор понятия не имеет, как выглядит тот, за кем она охотится?!

— Мэй-Мэй, нужно уходить. – тихо позвал Ли Кайсинь. – Нужно возвращаться.

Умэй знала, что он прав. Но она упрямо оттягивала время, твердя: подожди еще… еще чуть-чуть… должна быть подсказка… сейчас появится…

«Мо Сюэшоу» устало опустился на кровать и заболтал ногами, как ребенок. Еще чуть-чуть. Он зевнул и откинулся на спину. Подожди еще. «Мо Сюэшоу» перевернулся на бок, подтянул ноги к груди и подложил руку под голову.

— Мэй… – снова позвал Кайсинь.

Умэй упрямо поджала губы. Она уселась на пол, демонстрируя решимость ждать до самого конца. Даже если в реальности прошло много дней, и тело ее испытывает нужду, она выдержит. Должна выдержать.

За спиной громыхнуло – Ли Кайсинь запнулся о столик и опрокинул его. Но воспоминание принадлежало Цзин Си, поэтому грохот не мог спугнуть его призраков.

Постепенно слезы в глазах Цзин Си высыхали, взгляд прояснялся. Ли Кайсинь опустился на колени рядом с Умэй и взял за плечи, вынудив посмотреть на себя.

— Мэй, пожалуйста.

— Подожди.

— Пора идти. Ты слишком долго здесь.

— Подожди.

— Надо возвращаться.

Умэй мягко убрала его руки и вернулась к «Мо Сюэшоу». Туман в глазах Цзин Си рассеялся, комната приобрела четкие очертания. «Мо Сюэшоу» лежал на кровати спиной к Цзин Си. Когда Умэй отвлеклась на Кайсиня, этот ублюдок успел перевернуться. Она поднялась и обошла кровать. Заглянув в лицо человека, Умэй едва не простонала от разочарования. Цзин Си смутно помнил лицо мужчины, и черты его лица расплывались.

Умэй была готова вцепиться зубами в подушку и драть ее, но тут дверь отворилась. Нежный перезвон колокольчиков сопровождал каждый шаг вошедшего. Такой звук издавал только… Демон-пересмешник! Вот она – зацепка!

Пересмешник отчитался перед своим господином. «Мо Сюэшоу» небрежно махнул рукой, и демон попятился. Лишь скрывшись из поля зрения «Мо Сюэшоу», он решился выпрямиться и повернуться спиной.

Умэй решила, что больше ничего узнать не удастся, а задерживаться опасно. Пора выбираться. Эта мысль ударила в голове громче гонга. Выбираться – но как? Об этом ни один член семьи Лю не удосужился ей поведать. Змееныш, мать твою, не удивляйся, что у тебя нет друзей! Ведь у каждого, кто осмелится назваться твоим другом, нет-нет да мелькнет мысль, что ты решил его убить.

Дверь с глухим стуком закрылась. Умэй это насторожило. Она попыталась открыть ее, но та прикипела намертво. «Мо Сюэшоу» исчез. В комнате остались только Умэй и Кайсинь. Последнее и самое страшное воспоминание Цзин Си закончилось. Иллюзия рассыпалась.

Умэй посмотрела на Кайсиня. Она видела его перед собой, такого живого и настоящего, спустя столько лет. А ее вот-вот выбросит в мир, где его больше нет. Умэй не готова была проститься сейчас.

— Мэй…

Умэй не дала ему договорить. В два шага преодолев разделявшее их расстояние, она прижалась к губам Кайсиня своими. В реальности она никогда не сделала бы подобного. Она столько раз отвергала его, обижала, гнала прочь, но он продолжал упорно следовать за ней и подхватывать всякий раз, как она спотыкалась. Теперь ей оставалось только целовать его призрак.

Умэй понятия не имела, как правильно целоваться, и просто следовала своим инстинктам. Она не знала, что нужно делать дальше. Клюнув Кайсиня в рот, она хотела отстраниться. Но Ли Кайсинь, оцепеневший в первые мгновения, неожиданно с силой прижал к себе и с остервенением впился в ее рот. Напор и страстность были несвойственны его мягкой простодушной натуре, как думала Умэй. Но она не сопротивлялась, впитывая холодным телом чужое тепло.

До самого конца. До того, как иллюзия окончательно растаяла, выбрасывая ее в жестокую реальность.

Умэй распахнула глаза и резко поднялась, но онемевшее тело рухнуло обратно на подушки.

— Без резких движений. – отстраненно бросила Мадам. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и курила трубку. Слуги выносили из комнаты все еще дымящиеся курильницы.

Умэй снова попыталась подняться, в этот раз медленно. Цзин Си лежал на подушках напротив нее, глаза его испуганно блестели.

— Вставай давай, тупица. Думать будешь, прежде чем всякую дрянь нюхать! – увещевала Чжэнь Бэйюй, награждая приходящего в себя Цинхэ целительными оплеухами.

Слуги внесли пищу.

— Вы спали почти три дня. Не ешьте слишком много. – предупредила Мадам, покидая комнату.

Умэй жевала в оцепенении, не чувствуя вкуса. Она ожидала, что после иллюзии долго будет приходить в себя. Но иллюзия растаяла без следа. Исчезло и чужое тепло. Умэй будто окунули в ледяную воду после солнечных ванн. Цинхэ скромно покусывал яблоко, ласково прося Цзин Си не торопиться. Оба заметно исхудали.

Чжэнь Бэйюй стояла над Цинхэ надзирателем, сложив руки на груди.

— Где господин Су? – спросила у нее Умэй.

— Почем мне знать? – огрызнулась та.

Умэй и Цинхэ ели понемногу, но часто. Всю ночь они посвятили медитации, и к утру смогли восстановиться. Цзин Си был обычным человеком, и сил встать с подушек у него не хватало. Его решили оставить на попечительстве Мадам до выздоровления. После она должна была вернуть его Лю Шэ.

Утром объявился и Су Минъинь. Он выглядел так, будто его прополоскали в ледяной воде, а потом усердно выжимали. Су Нань, следующая за ним, не проронила ни слова. Но повисшее между ними напряжение говорило о недавно затихшей буре ссоры.

— Госпоже Шань удалось что-то узнать? – полюбопытствовал Су Минъинь, нагоняя на себя беспечный вид.

— Да. Нам придется наведаться в столицу.

Умэй было не по себе от собственных слов.

Первый и последний раз, когда она была в Лояне, закончился трагедией.

Глава 7. Император приказал – извольте подчиниться!

10 лет назад

Подготовка к свадьбе шла полным ходом, когда была неожиданно прервана принесенным из столицы посланием.

К Умэй в руки письмо не попало, но о том, что главы всех Дворцов со своими семьями должны явиться в столицу по приказу императора, она узнала от матери. Шань Цинцао, крича о том, что жизнь кончена, и Небеса прокляли ее, упала на кровать и взвыла. Умэй осталось только плотно задвинуть дверь, чтобы больше никто не стал свидетелем неуместной истерики. Она хотела опуститься на кровать рядом с матерью и погладить ее по голове, но знала, что попустительствовать ее эмоциональным всплескам нельзя. Того и гляди, кулаками и ногами по кровати лупить начнет.

Позже Чжан Юн, присутствовавший при зачитывании императорского приказа, сказал Умэй, что они вызываются в столицу для празднования дня рождения принца, но тон письма крайне требовательный и не допускающий непослушания. Это и встревожило глав Шань и Ли. Очевидно, что празднество – не более, чем предлог.

Несколько дней спустя они прибыли в Лоян. Празднество назначили днем позже, и ночь семьи Шань и Ли провели в гостевых покоях императорского дворца. Эту ночь Умэй пережила тревожно, то засыпая, то просыпаясь в холодном поту и не помня толком, что ей снилось. Тревожные тени носились перед ее полусонным взором. Умэй впервые по-настоящему испугалась происходящего. До этого оно мало трогало ее. Возможно, император скоро поправится, и те Дворцы, что замыслили восстание, утихнут. В худшем случае, она знала, что отец откажется вступить в войну. Дворец Уфэн защищал страну от набегов варваров с севера, и остался бы щитом, позволяющей силам Поднебесной бороться за власть и дальше без оглядки на внешнюю угрозу. Но теперь, когда император неожиданно приказал всем главам Дворцов явиться… Умэй поняла, насколько сильно происходящее может затронуть ее семью и тех, кого она любила. Пусть Сяо Сяо и останется при ней, как и мать, но что станет с Чжан Юном? С отцом? Братьями? Кого из них она может вскоре лишиться?

Подготовка к приему у императора заняла несколько часов. Многочисленная прислуга носилась по дворцу, наводя несколько нервирующую суету. Отовсюду слышались приказы и ругань. Умэй в это время в своих покоях позволила надраить ее, как новенькую посуду, и облачить в парадные одежды. Пришлось стерпеть и нагромождение новомодной прически на голове, и подраться с Сяо Сяо, норовившей обвешать свою госпожу семейными драгоценностями.

Семья Шань в синих одеждах с узором из летящих журавлей поднималась по белым ступеням под торжественные звуки барабанов. Их ритм отдавался в ушах Умэй, и она невольно подстраивала шаг под удары. Впереди шествовал глава семьи, за ним – сыновья, первые ученики Дворца, жены и наконец дочери. Они вошли в тронный зал. Высокий потолок поддерживали семьдесят две позолоченные колонны. Их обвивали изображения драконов – символ императора. Драконы вливались во все орнаменты на полу и стенах. Дракон был и над самым троном императора – в зубах фигура из нефрита держала жемчужину. По всему тронному залу воскуривали благовония. Император Чжоу, восседавший на троне из сандалового дерева с искусной резьбой, был человеком немолодым, но крепким. Умэй, избегая слишком откровенного взгляда, все же постаралась рассмотреть его. Следы болезни – неестественная бледность и усталый вид – были едва заметны. Могло показаться, что император вполне здоров. Он восседал между императрицей, женщиной красивой и утонченной, но, по слухам, своевольной и жестокой, и своим пятилетним сыном. У императора было больше сотни наложниц, но ни от одной он не имел детей. Поговаривали, что об этом позаботилась императрица Нань Я, чьему слову подчинялись все дворцовые евнухи.

Евнух объявил прибытие семьи Шань, стоило им приблизится по выстеленной красной дорожке. Семейство склонилось в глубоком поклоне. Император склонил голову, приветствуя. С церемониалом было покончено, и клан Шань занял свое место за расставленными по обе стороны зала столами с угощениями. Следующей в зал явилась семья Ли. Глава клана шел под руку с женой, дети и лучшие ученики следовали за ними. В серебряных ханьфу и мантиях нежно-розового, светлого-светлого оттенка с узором из цветков сливы они походили на сошедших на землю небожителей. Поклон – и клан Ли садится за столы рядом с семьей Шань. Кайсинь наклонился к столу, выглядывая из-за мощной фигуры своего брата, и помахал Умэй. Она не отреагировала, глядя строго перед собой.

Евнух объявил появление семьи, славившейся непревзойденным мастерством врачевания, но вместе с тем и изготовлением смертоносных ядов. В зал вплыл тощий длинноногий мужчина в зеленых одеждах с вышитыми на нем змеями. Следом шла бледнолицая женщина с тяжелым взглядом и их сын Лю Шэ. Он был невысок и худ, с острыми и тонкими чертами лица. Кожа его была белой, как снег. Узкие пронзительные глаза в один миг оценивающе прошлись по всем присутствующим. Следом в более скромном облачении следовало еще шестеро юношей – молодые адепты Дворца.

Затем в тронный зал вошел клан Хуан. Дворец Ваньцзянь, возглавляемая этой семьей, был наиболее приближен ко двору. Им следовало бы первыми явиться в тронный зал, но глава Дворца, Хуан Баошу, скромно уступил. Впрочем, этот грузный тучный мужчина с длинными лентами усов ввалился с таким видом, будто собирался усесться рядом с императором. За ним шли две его дочери. Одна – горделивая и явно самодовольная красавица, вторая же – маленькая и невзрачная, и не сказать сразу, действительно ли она некрасива, или во всем виновата ее зажатость и манера держаться, будто она чем-то напугана. Выпятив мощную грудь, в золотых одеждах с раскинувшихся на них орнаментом из феникса, Хуан Баошу поклонился императору. Он рано овдовел, и об этом тоже любили посудачить. Но какое дело золотому фениксу до толков грязи под его ногами?

Еще несколько более мелких Дворцов прибыли на прием. За ними следовали сановники, а после их появления слуги заперли огромные двери тронного зала.

Посыпались поздравления и изощренные любезности, гости преподносили подарки, один богаче другого, вино полилось рекой. Умэй же было неспокойно. Половина столов пустовало. Те Дворцы, что не явились на праздник… Все было решено.

Она ждала, когда император заговорит об истинной причине сегодняшнего торжества. Она знала, что все присутствующие тяготятся тем же. Но годы лицедейства при дворе научили их изображать веселье, когда от них требуется веселиться. Из всех гостей Умэй не сомневалась лишь в искренности двоих человек: Кайсиня, радостно уплетающего ломтики свиного мяса в сладком соусе, и Лю Шэ, сидящего с таким лицом, будто всю свою семью он похоронил сегодня утром.

Торжество продолжалось до самой ночи. Умэй постепенно уверилась в том, что сегодня император не заговорит о сложной обстановке. Но именно в этот момент правитель Чжоу поднялся.

Его немного повело, ноги не держали его. Все мгновенно замолчали. Зал погрузился в тишину, более подходящую для похоронного дома.

Император объявил о том, что болен, что весть эта наверняка достигла ушей всех присутствующих и слишком быстро разлетелась по всей Поднебесной. Эти вероломные мятежники, Дворцы такие-то и такие-то, только и ждали удобного случая. Одни хотят отделиться от империи, другие – сами занять место на этом троне. И в эти непростые времена он, император Чжоу, просит всех прибывших глав вспомнить об их клятве верности и помочь ему в борьбе с предателями.

Закончив свою высокопарную речь, император выжидающе оглядел зал. Первым, как и ожидалось, поднялся Хуан Баошу:

— Дворец Ваньцзянь всегда пользовалась особой благосклонностью повелителя Чжоу, и теперь наш черед отплатить за доброту.

Император едва заметно улыбнулся, удовлетворенный этим ответом. Среди остальных гостей пробежал шепоток. Всех одолевали сомнения, которые озвучил глава Ли:

— Дворцы испокон веков совершенствовали тело и дух, практиковали боевые искусства, чтобы передать эти техники нашим потомкам. В этом наше истинное предназначение. Императорская армия велика и сильна. Она сумеет защитить покой Поднебесной.

Со стороны остальных Дворцов послышался робкий сдавленный гул поддержки. Тогда поднялся отец Умэй, Шань Лиши:

— Дворец Уфэн не вступит в битву рядом с солдатами Вашего Величества. Кочевые народы севера все еще угрожают империи. Как и много лет назад, так и сейчас, мы сосредоточим свои силы на защите границ. Так мы послужим империи.

Все одобрительно закивали, голоса поддержки зазвучали громче. Но тут с места встал отец Лю Шэ:

— Дворец Цзянья поддержит императора и будет бороться с предателями. – отчеканил он и опустился за стол.

Четыре крупнейшие Дворца разделились во мнении, и более мелкие не знали, на чью сторону встать.

Но это было уже неважно. Потому что следующее, что произнес император, было:

—Мятежники коварны, они могут попытаться заручиться вашей поддержкой, и, если получат отказ, сожгут дома и уничтожат семьи. – он остановился, оглядел замерших в ожидании гостей, и вынес приговор: – Чтобы наследие Дворцов не было утрачено, я настаиваю, требую: дети уважаемых кланов должны остаться здесь, в Лояне.

Умэй похолодела. Дрожащей рукой она медленно опустила на стол пиалу с чаем, боясь выронить ее.

Мать накрыла ее руку своей и с улыбкой прошептала:

— Небеса благоволят нам. Моя дочь будет жить в столице!

Умэй руки не отняла. Ответить она не могла – язык будто онемел. Потому что Шань Цинцао, прельстившись блестящей стороной подсунутой монеты, не обратила внимания на ее обратную сторону.

Их всех только что взяли в заложники.

***

Умэй прохаживалась по саду в надежде проветрить голову и вернуть над собой контроль. Сяо Сяо вела ее под руку. Умэй ни за что бы не призналась, что ноги ее едва держат, но Сяо Сяо, выращенная рядом с ней, поняла все без слов.

— Госпожа, – тихо затараторила она, – не бойтесь. Что бы ни случилось, Сяо Сяо будет с вами. Она не вернется домой, если госпожа не вернется! Нет-нет, ни за что!

Умэй посмотрела на нее – низкую и тонкую, как прут, с птичьей мордашкой и нелепыми пучками на голове. Такую глупенькую и бесконечно преданную, что вдвойне опасно. Сяо Сяо нечего делать в столице. Здесь ее съедят, как овечку, и шкурку не выплюнут.

Откуда-то послышался всхлип. Сдавленный, вырвавшийся против воли. Женский.

С повисшей на ее руке Сяо Сяо Умэй ускорила шаг и свернула с тропы. Раздвинув кусты, она увидела семью Ли. Хуахуа и Сяосин тихо плакали в белые платочки. Ли Сидао стоял немного в стороне. Кулаки его то сжимались, то разжимались, а на лице ясно вырисовывалось сомнение. Плакала госпожа Ли, обнимая Кайсиня. Она была ниже него, и голова ее покоилась на худом плече, а рука судорожно комкала ткань ханьфу на спине. Господин Ли стоял рядом в глубокой задумчивости. Печаль залегла в уголках его глаз, и лицо его сразу будто постарело на несколько лет.

В конце празднества император объявил, что от каждого клана достаточно будет одного ребенка, наиболее достойного представителя семьи, который сможет сохранить и передать техники своего Дворца. Здорово придумано, ничего не скажешь! Даже если Дворцы откажутся выступить за императора, пока их дети у него в руках, они хорошенько подумают, прежде чем помогать восставшим. Очень умно. А главное – под каким благородным предлогом их оставляют!

Вероятно, от семьи Ли собирался остаться Кайсинь.

— Мама, ну что ты. – утешал он госпожу Ли, нежно гладя по спине. – Подумай, как твой сын зажжет в столице! Буду щеголять в красивых нарядах, показывать трюки с веером и покорять сердца столичных красавиц! Может, даже жену себе найду. Эй, не плач, я пошутил про жену! Не выберу, не посоветовавшись с тобой, клянусь!

Сидао надоело молчать.

— Остаться могу я. Должен я. – он старался говорить уверенно, но голос его подвел.

Кайсинь ободряюще улыбнулся ему и покачал головой:

— Ты – наследник, тебе нельзя. Очевидно, что ни один клан не захочет оставить здесь своих будущих глав. Останутся самые бесполезные. В нашей семье это я.

Ни Сидао, ни глава Ли не нашлись, что возразить. Женщины заплакали громче.

— Эй, почему со мной никто не поспорил!? – притворно возмутился Кайсинь.

Дальше Умэй слушать не стала. Эта сцена привела ее в чувство и напомнила о собственном долге. Ей нужно привести себя в порядок и поговорить с отцом. Остаться должна она. Будет удобно, если в плену будет находиться самый нелюбимый ребенок. Это станет гарантией того, что отец сможет поступать так, как должно, не мучаясь в сомнениях слишком долго. Если вдруг император решит угрозами заставить глав Дворцов присоединиться к нему и положение почетных пленников станет незавидным, Умэй была уверена, что сможет выстоять и не стать обузой для семьи. Чего не скажешь о Си-эр и Янь-эр. О том, чтобы оставить в столице братьев, и речи не должно идти. Семья Ли может позволить себе подвергнуть опасности одного из сыновей. В условиях севера два возможных наследника – уже слишком мало.

Умэй старалась не думать о том, в какую истерику впадет ее мать, едва узнает об этом. Ведь если Умэй придется остаться в столице надолго, то станет ли завидный жених ее дожидаться? Будь она прекрасна, как богиня, и тогда возникли бы сомнения. Что уж говорить об истинном положении вещей.

Шань Лиши встретил Умэй неласково. Она почтительно поведала ему о намерении остаться в столице. Отец не выказал сопротивления, и Умэй поняла: с самого начала он собирался распрощаться с ней.

Отец долго всматривался в ее лицо, прежде чем сказать:

— Хорошо. Так и поступим. Но если тебя заставят писать мне письмо с мольбой поддержать императора ради твоей безопасности…

— Я отрублю себе руку и заставлю Сяо Сяо отрубить вторую. – заверила Умэй.

Прощаться с семьей ей пришлось уже на следующий день. Взволнованные сложившейся ситуацией, кланы заклинателей поспешили вернуться в свои владения, и семья Шань исключением не стала. Си-эр и Янь-эр заливали слезами свои белоснежные платочки. Плакали они от злости и зависти, пребывая в наивной уверенности, что Умэй остается в Лояне развлекаться при дворе. Мать коротко обняла ее и отошла в сторону, избавив от наставлений. До нее наконец дошло, что пребывание Умэй в столице рушило ее надежды на брак, и Шань Цинцао ощущала себя обманутой. Чангэн и Цисюань тепло пожали ей руки. Она никогда не была близка с ними. Отец тренировал их отдельно, и потому отношения Умэй с братьями заканчивались отдачей дани вежливости и традициям. Но сегодня они смотрели на нее с грустью, и сжимали ее тонкие пальцы с бессильным отчаянием. От одного этого жеста в глазах у нее встали слезы. Только холодный кивок отца и вежливое прощание Шань Бучжэнь вернули в сердце и разум Умэй привычную ей зиму.

Умэй не испытывала особой любви к членам своей семьи, но, когда они покинули ее, она почувствовала себя потерявшимся ребенком. Желание бежать куда-то и звать на помощь сделало землю у нее под ногами вязкой и неустойчивой. Первое время после прощания Умэй стояла на месте, не решаясь сдвинуться: боялась, что ноги подведут ее, и она рухнет на землю. Сяо Сяо и Чжан Юн остались с ней, и только это грело Умэй, как бы она ни старалась убедить их, что справится со всем сама.

В тот же день всех пленников перевезли в один из принадлежащих Дворцу Ваньцзянь дворов. Поместье находилось в нескольких ли от столицы. Адепты Дворца пользовались этим двором для уединенных медитаций. В обычные дни он пустовал, и лишь маленький штат слуг поддерживал порядок и кормил огромных псов. Собак этих вывел Дворец Ваньцзянь, назвав Гончими. Волкоподобные твари использовались как для поимки нечисти, так и для тренировок и охотничьих забав.

Вместе с пленными во двор переселилось вдвое больше адептов Ваньцзянь. Они стояли на страже у ворот, патрулировали павильоны и на ночь запирали двери. Ни днем ни ночью адепты в золотых одеждах не покидали постов.

Покидать двор было запрещено. Писать письма семьям запрещено. Выходить из спален после захода солнца – тоже запрещено. В остальном наследники Дворцов могли заниматься, чем душа пожелает.

Умэй целые дни от рассвета до заката коротала в тренировках с Чжан Юном. Остальные девицы чередовали танцы, чаепития, каллиграфию, песни и рисование. Этот дьявольский круг повторялся изо дня в день.

Если у девушек при дворе находились занятия, пусть и бесполезные, то молодые господа именитых кланов целыми днями развлекались лишь упражнениями. По-настоящему веселился только Ли Кайсинь. Он завел уйму знакомств – с девицами, которые были совершенно очарованы им, с господами из кланов заклинателей и даже с адептами Ваньцзянь. Выделенные ему покои он расписал красками. На голых стенах расцвели орхидеи. После он проделал то же самое со спальнями девушек, попросивших его и им украсить спальни.

В отличие от него, Умэй тяжело сходилась с людьми. Сяо Сяо и Чжан Юн – ее единственные спутники. Но и их она нашла не сама. Сяо Сяо растили рядом с ней и для нее, чтобы та стала верной служанкой и не оставила ее ни при каких обстоятельствах.

Чжан Юна она встретила, когда ей стукнуло восемь. Детей начинали учить искусству заклинателей лет с семи, и она уже опаздывала. Тогда Умэй спросила у отца, когда он примет ее в ученики, на что он резко ответил, что ее дело – помалкивать и слушаться, и он сам решит, когда и что для нее будет лучше. На деле же он и не собирался ничему ее учить. Какой в том был смысл, если девочка должна будет выйти замуж и заняться семейным очагом. Даже ее дети будут учить искусство семьи ее мужа, так зачем тратить время и обучать Умэй техникам Дворца Уфэн?

Чжан Юна она увидела случайно, когда возвращалась в покои с прогулки по саду. Стояло засушливое, стылое лето. Спрятавшись среди зеленеющих елей, Чжан Юн отрабатывал выученные приемы. Он выглядел лет на двенадцать, но уже был высок и привлекателен внешне. Позже Умэй приметила, что в том месте он тренируется каждый день. Она приходила туда, где деревья и колючие кустарники росли так плотно, что скрывали от глаз чужие тайны, и повторяла за мальчиком упражнения и техники. Однажды Чжан Юн поймал ее за этим занятием. Умэй плакала и умоляла его ничего не рассказывать отцу. Чжан Юн не сказал ей ни слова, и ночами после того случая Умэй боялась засыпать. Ей казалось, что она откроет глаза и вместе с лучами солнца увидит искаженное от ярости лицо отца. Но спустя несколько дней отец сказал ей, что примет в адепты и разрешить учиться со всеми, но, если она станет плакать и жаловаться, он тут же вышвырнет ее. Позже Умэй узнала, что Чжан Юн уговорил ее отца поступить так, и впервые она ощутила искреннюю благодарность к кому-то. И с тех пор таскалась за ним хвостом, не зная, что говорить и что делать, чтобы понравиться ему и подружиться. Чжан Юн же позволял ей тихо преследовать его и наблюдать за тренировками, и прошло немало времени, прежде чем он заговорил с ней и предложил заниматься вместе. Еще больше понадобилось времени для зарождения той крепкой связи, что была меж ними теперь.

В один из первых дней последнего летнего месяца наступил день рождения Хуан Чуньцяо – старшей дочери главы Ваньцзянь. Обеих своих дочерей глава Хуан оставил в «плену», но ни одна не чувствовала себя притесненной. Какой адепт Дворца Ваньцзянь отважится наброситься хоть на одну из дочерей их главы?

В честь этого события в закупоренный двор пригласили танцовщиц и артистов. В главном павильоне устроили пышное празднество.

Первое, на что Умэй обратила внимание – это золотая клетка с фэнхуаном[1]. До этого ей доводилось видеть мифическую птицу только на картинах на шелке или в свитках, символично начертанную тушью. Фэнхуан был совсем небольшой. Издалека Умэй показалось, что это птенец, но, приблизившись, она заметила болезненно тонкое туловище и согнутую шею. Несчастное животное вырождалось в неволе.

Все были рассажены за столики с угощениями, расставленными по кругу. Умэй усадили в самом конце, у входа. Служанка, приставленная к ней, была неумелой и неуклюжей. Вино было кислым, а поданные блюда приготовлены небрежно.

Хуан Чуньцяо блистала в золотом богато расшитом ханьфу. Драгоценностями она обвешалась так, будто за раз решила хвастнуть всем своим запасом. По левую руку от нее стояла Чжэнь Бэйюй. Ей не выделили столика, и она просто смотрела, как пируют остальные, стоя за спиной госпожи подобно служанке. Безродная девица, буквально подобранная с улицы, теперь носила золотые одежды Дворца Ваньцзянь и удостаивалась чести присутствовать на дворцовых мероприятиях. Впрочем, ее туда никогда не приглашали – с собой ее иногда таскала старшая госпожа Хуан, как служанку. Умэй встречалась с ней не раз. При своей госпоже Бэйюй была смиренней ягненка на убой, но всем остальным без стыда показывала свой дурной нрав. Ее манеры и движения выдавали грязнокровную рвань, которая даже не пытается притвориться девушкой достойного происхождения.

Ночь постепенно опускалась на деревянные лабиринты двора, и комнату освещали фонарики и свечи. Полумрак ложился на лица присутствующих, превращая их в гримасничающие маски. В центре комнаты под ритмичную мелодию танцевали девушки с веерами. Умэй все свое внимание отдала выступлению. Ей казалось, что этот танец был жалкой судорогой в сравнении с тем, что исполнил Кайсинь в их встречу в Юньнани. Тогда он стал украшением дешевых театральных подмостков, а этих танцовщиц не красила и роскошь двора.

Двери приотворились. Умэй не придала этому значения, пока мимо нее не проплыл знакомый серебряный подол.

Ли Кайсинь лениво обмахивался веером, с улыбкой оглядывая присутствующих. При виде него молодые девицы смущенно заворковали. Атмосфера в комнате вдруг стала кокетливой. Хуан Чуньцяо, утомленная разговорами и разморенная вином, оживилась, и ее ярко-алые губы растянулись в самой сладкой и прелестной улыбке, какую Умэй доводилось видеть.

Стараясь не мешать танцовщицам, Кайсинь подошел к старшей госпоже Хуан и грациозно поклонился. Музыка заглушила для Умэй его безупречно любезное приветствие. Она смотрела на Кайсиня и не узнавала его: так сильно изменило его общение с адептами Ваньцзянь. Умэй помнила Кайсиня чрезмерно энергичным, не способным усидеть на месте задирой и любителем приключений. Кто этот безукоризненно прекрасный юноша, откуда в нем эта степенность и величественность? Он ступает так, будто весь двор принадлежит ему. Умэй отвернулась. Ей тошно было смотреть, как Ли Кайсинь любезничает со всеми подряд. Сладкоречивый позер!

Чайная нефритовая пиала неосторожным мановением золотого рукава была сброшена с соседнего столика и укатилась к Умэй. Видя, что служанка не собирается ее поднимать, Умэй протянула руку и пальцы ее столкнулись с чужой прохладной рукой.

— Прошу прощения! – пропищала девушка, пристыженно краснея. – Мне так стыдно, госпожа, это вышло случайно, клянусь!

С удивлением Умэй обнаружила, что пустующий до этого столик рядом с ней заняла младшая дочь главы Ваньцзянь, Хуан Гуаньфэй. Совершенно непримечательная внешне, она терялась в своих роскошных одеждах и вплетенных в волосы драгоценностях. Ее глуповатые глаза всегда смотрели испуганно, как у пойманного кролика, а руки то теребили рукава, то поправляли волосы. Она не умела говорить связно, все время извиняясь и кланяясь. Речь ее походила на лепет провинившегося ребенка. Любой, кто хоть раз видел Хуан Гуаньфэй, не мог поверить, что благороднейшая семья из всех совершенствующихся могла породить подобное ничтожество. Духовных сил в ней было мало, на стезе заклинателя успехов она не добилась, красотой и умом не блистала.

И меня усадили рядом с ней, подумала Умэй. Даже самое непочетное место, скверная пища и не воспитанная должным образом служанка не оскорбили ее так.

— Прошу, будьте осторожнее. – вежливо произнесла Умэй, возвращая хозяйке пиалу.

Она надеялась, что на этом их неловкое знакомство закончится, но Хуан Гуаньфэй, наоборот, приободрилась:

— Вы – госпожа Шань, так ведь? – спросила она, едва заметно придвигаясь ближе. – Мое имя – Гуаньфэй.

— Я знаю вас, госпожа Хуан.

— Что вы! Прошу, зовите меня Гуаньфэй, не нужно называть госпожой... – она мило покраснела и отвела взгляд.

Умэй ждала, когда Гуаньфэй скажет что-нибудь еще, но та молчала. Выругавшись, что закончить так разговор будет невежливо, Умэй произнесла, стараясь не скрипеть зубами:

— Я слышала, вы готовитесь выйти замуж за господина Лю?

Хуан Гуаньфэй оживилась:

— Ах, да, Лю Шэ так добр ко мне!

Она невольно скользнула взглядом по пустующему столику – господин Лю не соизволил почтить своим присутствием.

У младшей госпожи Хуан были своеобразные представления о доброте. Если добротой считать привычку не замечать своей невесты, игнорировать ее присутствие, смотреть сквозь нее и иногда зло шипеть, когда совсем надоест, то Лю Шэ – главный добряк Поднебесной.

— Мне так жаль, что свадьба госпожи Шань со старшим господином Ли была сорвана. – Хуан Гуаньфэй смяла ткань ханьфу на коленях. Умэй показалось, что ее глаза вот-вот разольются рекой Хуанхэ.

— Отчего же?

— Так жаль! – продолжала Гуаньфэй. – Я такая счастливая, мне стыдно, что я такая счастливая, в то время как госпоже Шань плохо.

Госпоже Шань плохо было только от ее бессмысленных словоизлияний, но она терпеливо слушала.

— Ведь я… я скоро выйду за Лю Шэ, а он такой замечательный, а госпожа Шань разлучена со своим возлюбленным, разлучена так надолго… отец говорит, что война закончится, не начавшись, что армия правителя сильна, а с помощью Дворцов Ваньцзянь и Цзянья они быстро одержат победу. А Лю Шэ… он говорит, что будет много жертв, что война затянется и всем будет плохо… Вот вам, госпожа Шань, уже плохо… И мне так жаль! Все эти чаепития и обеды, как можно наслаждаться всем этим, когда люди вот-вот будут умирать, а может, уже умирают! Мне так неспокойно… Как можно…

К концу тирады ее смысл ускользнул от Умэй, и она сдалась, уже не пытаясь понять, что ей хотят сказать.

— Хорошо, что младший господин Ли здесь! Хоть какое-то утешение для вас, ведь маленькая частица вашего возлюбленного всегда с вами!

Больше Умэй выносить не могла. Она опрокинула на пол свою пиалу с чаем, но на этот раз служанка вспомнила о своих обязанностях и бросилась убирать.

— Прошу меня простить. – Умэй немного склонилась в сторону Хуан Гуаньфэй. Все же в том, чтобы сидеть на местах для наименее желанных гостей были свои плюсы: никто не обратил внимание на то, что посуда здесь летает со столов, как листья с деревьев осенью.

— Прошу, не извиняйтесь, это я виновата – совсем заболтала вас. – Гуаньфэй, которой следовало бы оскорбиться, что ее подобным образом прервали, наоборот прониклась к Умэй симпатией. Едва заметно она придвинулась ближе, и на ее вечно испуганном лице расцвела улыбка, сделавшая эту неказистую девицу немного симпатичной. – Взгляните, госпожа Шань, господин Ли что-то задумал!

От этих слов Умэй пощекотало неприятное предчувствие. Но в этот раз Ли Кайсинь ничего не учудил: он всего лишь взял в руки цитру и уселся среди музыкантов. Улыбка не сходила с его лица, когда пальцы пробежались по струнам. Умэй не знала, что он умеет играть, но мелодия, которую он извлекал из инструмента, кричала о многолетнем мастерстве. Он играл что-то живое и кипящее энергией, совсем не похожее на высокопарные песни светских дворов. Умэй уловила в музыке народные мотивы. Подобное мог насвистывать весельчак в кабаке, немного перебравший вина. Или странствующий даос, глядящий на бескрайние поля и нехоженые тропы, раскинувшиеся перед ним. Музыканты подхватили мелодию и несколько неуверенно вторили Кайсиню. Танцовщицы пустились в пляс, но Умэй не смотрела на них. Она неотрывно наблюдала за незнакомым ей юношей, которого она знала всю свою жизнь, на то, как самозабвенно он отдался музыке, и размышляла, где и когда он подслушал этот мотив. Когда сбегал из дома, чтобы напиться вина в каком-нибудь постоялом дворе, нарядившись бродягой? Или в театре, о котором он грезил всю свою жизнь? И как смотрели бы на него все эти безмозглые девицы, узнав об этом? Нравился бы он им так же сильно?

Когда мелодия закончилась, Хуан Чуньцяо движением руки разогнала танцовщиц. Одного ее взгляда хватило, чтобы музыканты откланялись и исчезли.

— Что вы сделали, госпожа Хуан, вы лишили ваших гостей украшения вечера! – рассмеялся Кайсинь.

— Лишь за тем, чтобы молодой господин Ли нас развлек. Прошу, сыграйте еще.

Ли Кайсинь на мгновение задумался.

Длинные аккуратные пальцы, созданные для музыки, перебрали струны.

А затем зазвучала плавная, переливчатая мелодия. Умэй слышала ее впервые. Этот печальный, глубокий мотив ужалил ее в сердце. Ей казалось, что она задыхается – слишком тяжелые мысли пробудились в ней, а страхи приобрели очертания. И в этот момент сидящая рядом Хуан Гуаньфэй запела:

— Если птица в небо взовьется,

Кто сбережет родное гнездо?

Сколько весен пройдет, и вернется

Птица, когда будет оно сожжено?

Пела она тихо, почти без голоса, и услышала ее одна Умэй. Ощутив на себе удивленный взгляд, Гуаньфэй смутилась:

— Это «Песнь утерянного края», госпожа Шань не знает ее? – она тут же смутилась своих слов и затараторила. – Простите, простите, я такая глупая! Конечно, как может госпожа Шань ее знать, если песню эту поют бродяги и странники без дома и семьи…

— Спойте еще. – попросила Умэй.

Гуаньфэй удивилась, но все же вновь подхватила мотив:

— Небес насмешка в вышине, реки холодный брод…

Умэй прикрыла глаза, вспоминая темные неосвещенные галереи Дворца Уфэн, черные крыши домов, одинокие пустые сады, где среди колючих кустарников и хвойных деревьев гулял сухой ветер, пасмурные вечера и холодное утреннее солнце.

— Из лунного света платье твое, а струны гуциня – из слез…

Умэй подняла глаза на Кайсиня и столкнулась с его внимательным взглядом. Это был первый раз, как он посмотрел на нее за весь вечер, до этого он вел себя так, будто не замечает ее присутствия.

Умэй отвернулась.

— И стрекот цикад мне о смерти напомнит…

— Хватит. – оборвала Умэй свою невольную собеседницу, и Хуан Гуаньфэй тут же смолкла.

— Простите, если спела где-то неверно. Я ведь не слышала эту песню полностью, да и не запомнила ее толком, это было самонадеянно с моей стороны, исполнять ее для вас…

— У госпожи Хуан прекрасно вышел этот отрывок. – ни словом не соврала Умэй.

Когда отзвучала последняя нота, Хуан Чуньцяо рассыпалась во всевозможных комплиментах. Кайсинь принимал их спокойно и с редким достоинством, но Умэй видела, что они ничуть не трогают его.

Сколько Ли Кайсинь не вертелся, а веселье постепенно затухало.

Через несколько столов от Умэй девицы Ша и Куа, над чем-то хихикая, поедали суфле из молодого тофу. Обе были дочерями глав двух соседних западных Дворцов. Дворцы их не могли похвастаться баснословным богатством, и выживали за счет друг друга, как две тонких деревца, сплетшихся в один ствол. Чжэнь Бэйюй сидела недалеко от них, молчаливая и мрачная. И ее отстраненность привлекла внимание двух заклинательниц, решивших развлечься за счет чужой ручной обезьянки.

— Откуда она, госпожа Хуан? – спросила Ша Тянь и пренебрежительно кивнула в сторону Чжэнь Бэйюй.

— Не стоит внимания. – отмахнулась Хуан Чуньцяо. – Названный брат моего отца, сердобольный дурень, подобрал ее во Вшивом хутуне[2] и приволок во Дворец.

Вшивым хутуном звался окраинный район Лояна, где ютились бродяги, нищие, бездомные, сироты и чахоточные. Грязь и вонь там стояли такие, что ни один достойный человек не проходил даже рядом с этим местом. Дворец Ваньцзянь кормил этих бедняг. Разумеется, показательно и во всеуслышанье.

— Бедняжка! – с наигранным сочувствием выдохнула Куа Фань и потянулась за фасолевым пирожным. – Эй, побродяжка! – позвала она.

Чжэнь Бэйюй не была глухой, но это унизительное прозвище она проигнорировала.

Умэй улыбалась Хуан Гуаньфэй и кивала ее словам, но краем глаза обращалась к тому, что происходило у нее под боком.

— Она что, калечная? – надула полные губки Куа Фань. – Не слышит? Она вообще понимает человеческую речь?

Хуан Чуньцяо недовольно насупилась и грубо бросила:

— Бэйюй, тебя позвали!

Чжэнь Бэйюй вытянулась, как напряженно натянутая струна, готовая лопнуть. В ее глазах плескалась лютая ненависть, но несимпатичное лицо оставалось бесстрастным. Она медленно повернула голову и взглянула на всех троих как на грязь под своими ногами. Умэй она не нравилась, но в тот момент она вдруг ощутила родство с Бэйюй из Вшивого хутуна.

— Должно быть, она ничего слаще земли не ела! – с полной уверенностью заявила Куа Фань и с выражением бесконечного милосердия протянула пирожное из фасоли. – Иди сюда, бедняжка. Вот, возьми.

Чжэнь Бэйюй прикрыла глаза, губы ее беззвучно шевельнулись. А потом она сделала шаг. Еще один. И еще. Одеревеневшей рукой она приняла из аккуратных пальчиков угощение. Куа Фань наблюдала за ней с любопытством ребенка, разворошившего муравейник и тыкающего в копошащихся насекомых палкой.

— Не позорь моего отца. – рыкнула Хуан Чуньцяо. – Где твое воспитание?! Когда что-то дают, нужно благодарить.

Умэй не испытывала симпатии к Чжэнь Бэйюй, но от происходящего у нее заскрежетали зубы.

Чжэнь Бэйюй со скрипом согнулась в поклоне. Но и этого им было мало:

— Почему не ешь, глупая? – засмеялась Ша Тянь. – Это едят. Тебе можно руками. Давай же, это вкусно!

Чжэнь Бэйюй опустила глаза, и выбившиеся из пучка волосы скрыли ее лицо. Плоская грудь тяжело вздымалась, а руки дрожали. Но она послушно поднесла пирожное ко рту и надкусила.

Девицы пришли в восторг и звонко рассмеялись. В этот момент не выдержал Кайсинь. Он подлетел к столику, спиной прикрыв Чжэнь Бэйюй, и запихал в рот несколько пирожных, столько, сколько смог уместить. Еще и пальцы умудрился облизать.

— Ммм! – промычал он блаженно. – И фпрямь фкуфно!

Чжэнь Бэйюй, воспользовавшись тем, что про нее забыли, отшвырнула пирожное и стремительно удалилась.

В свои покои Умэй возвращалась через императорский сад в компании Хуан Гуаньфэй. К концу вечера она больше не раздражала Умэй, хотя и особой симпатией та к ней не прониклась. Но общество Гуаньфэй стало вполне сносным, и Умэй не против была прогуляться вместе с ней. Когда они приблизились к павильону, в котором разместили госпожу Хуан, Умэй заметила, что кто-то упорно преследует их, не скрываясь, но при этом стараясь держаться на расстоянии.

— Госпожа Шань, простите мне грубость, прошу, но позвольте заметить…

Да говори уже, подумала Умэй, терпеливо кивая.

— Ваш наряд… очень красивый, правда-правда! Но он совсем не здешний. Вы кажетесь принцессой с севера, такой холодной и отчужденной, здесь носят совсем другое… конечно, вы и сами это заметили. Знаю, это самонадеянно с моей стороны, но позвольте помочь? Я могла бы посоветовать вам что-нибудь более столичное…

— Благодарю, я с радостью приму ваше предложение. – учтиво произнесла Умэй.

Она распрощалась со счастливой Гуаньфэй и прошла через крытую галерею. Убедившись, что находится в отдаленной и безлюдной части сада, Умэй обернулась.

— Господин Ли хорошо провел вечер?

Ли Кайсинь вышел из-за дерева в пару шагов, но так, что никто бы не подумал, что он следит за кем-то. Казалось, он просто прогуливался и остановился в тени цветущей магнолии полюбоваться звездным небом, когда его прервали.

— Надеюсь, что Мэй-Мэй провела его не хуже. – улыбнулся он. Рука с веером едва заметно подрагивала.

— Отвратительно. – не стала врать Умэй.

— Жаль, ведь я всеми силами пытался скрасить его для тебя.

— И еще пары десятков прелестных женщин.

Ли Кайсинь лукаво прищурился и плавным движением приблизился почти вплотную. Когда он наклонился, Умэй впервые заметила, что он выше нее:

— Неужели Мэй-Мэй ревнует?

Слова его были настолько абсурдны, что Умэй не удержалась и фыркнула:

— Не льсти себе. Мне просто тошно смотреть, как ты егозишь перед теми, кто запер нас здесь. Моя собака передо мной никогда так старательно хвостом не виляла.

Со звонким щелчком Кайсинь сложил веер. Улыбка исчезла с его лица, а глаза посмотрели на Умэй с такой яростью, на какую, ей казалось, этот человек был не способен. От него повеяло холодом, но слова жгли, как раскаленный металл:

— Перед кем? Думаешь, все это я делаю, чтобы понравиться всем им?! – он неопределенно махнул рукой. – Да ни перед кем никогда я так не егозил, как перед…

Он осекся и мотнул головой, гоня от себя одному ему ведомые мысли.

Кайсинь дышал тяжело и зло, глядя куда-то себе под ноги и хлеща ладонь сложенным веером. Умэй тоже начинала распаляться. Поняв, что если этот разговор не закончится прямо сейчас, продолжится он уже криком, который поднимет весь двор, она вытянулась и холодно бросила:

— Прошу прощения, если задела вас, господин Ли. Разумеется, я не вправе указывать вам, как вы должны себя вести.

Умэй резко развернулась и решительным шагом двинулась прочь. Уже в спину ей донеслось:

— Да все, что я когда-либо делал, я делал только чтобы ты наконец-то!..

Кайсинь снова оборвал фразу, и Умэй это надоело. Развернувшись, она отчеканила:

— Чтобы я – что? – он не ответил, прожигая ее гневным взглядом, и Умэй повторила. – Что, по-твоему, я должна сделать?

Ли Кайсинь покачал головой.

— Забудь. Просто забудь.

— Так и сделаю.

Умэй смогла заставить себя уйти и ни разу не обернуться.

[1] Феникс

[2] Хутун – улица

Глава 8. Гончая, феникс и прочие твари

Проснувшись утром от тревожного сна, воспоминание о котором растаяло под первыми лучами солнца, Умэй отправилась искать Чжан Юна. Его не оказалось ни в спальне, ни в павильоне, ни в саду. Стараясь не выдать нервозности, Умэй подхватила под локоть Сяо Сяо и обошла весь двор. Чжан Юн будто растворился.

За время, проведенное в пустующем дворе Дворца Ваньцзянь, Умэй выучила время и места караулов и обходов. Во внутреннем саду сейчас должно было находиться не меньше четырех адептов Ваньцзянь, но посты пустовали. Из соседнего сада раздавались гневные возгласы и смешки. Умэй поспешила туда, бросив Сяо Сяо:

— Позови младшую Хуан!

Четверо адептов в золотых одеждах окружили сжавшееся на траве маленькое тело. Умэй разглядела темные волосы, бледные руки и сине-белые одежды Дворца Бэйху. Кто еще это мог быть, если не Чэнь Цинхэ? Она помнила старшего господина Чэнь – высокого тучного мужчину с огромной саблей, и его сыновей – малых копий отца. Только бедняга Цинхэ пошел в мать, и за это теперь прозябает в столице.

Адепты Ваньцзянь обступили его, но не приближались, и Цинхэ поднялся. Это был низкорослый худощавый парень. Прическа его растрепалась, и сухие ломкие пряди закрывали белое со впалыми щеками лицо. Юноша ссутулился. Пальцы нервно перебирали ткань ханьфу на коленях. Он пошатывался и озирался по сторонам, как затравленный зверь. Лицо измазано в грязи, одежды намокли от росы, в которой его изваляли.

Адепт Ваньцзянь пнул его под колени, второй, стоило Цинхэ рухнуть, оттаскал его за волосы, третий перевернул на спину и наступил ногой на грудь. Его пинали по тощим бокам, тонким ногам и хрупким рукам, тщетно пытающимся сбросить с себя давящую ногу. Несколько ударов пришлись по голове, но Цинхэ не издал ни звука. Он страдал молча, не пытаясь звать на помощь. Это опозорило бы не только его, но и его отца и Дворец Бэйху. Не гогочи обидчики так громко, Умэй и не заметила бы происходящего.

Прекратив избиение, трое расступились, четвертый же не унимался. Он опустился на колени рядом с Цинхэ и рывком развел его ноги в стороны. Адепты подбадривали своего товарища, шутя над тем, что Цинхэ похож на уродливую девицу. Цинхэ попытался отползти, но руки адепта крепко сжали его бедра. Он потянулся к поясу. Из последних сил Цинхэ приподнялся и плюнул ему в лицо.

Понимая, что теперь его забьют до полусмерти, Умэй не могла медлить. Шаг ее был стремителен, но от адептов ее отделяло слишком большое расстояние.

Хэйбай развернулся и обвился вокруг шеи адепта, устроившегося между ног Цинхэ. Умэй рванула кнут, сбрасывая адепта на землю. Используй она меч, рисковала бы ранить адептов, а за это на ее голову посыпались бы обвинения в предательстве, неподчинении, мятеже и черт знает, в чем еще. Пусть Хэйбай мог рассекать плоть, он был магическим оружием, подчиняющимся воле Умэй. Если она не хотела нанести вред, Хэйбай сбавлял боевую мощь. Кипя гневом и жаждой убийства, Умэй сдерживалась изо всех сил. Она нанесла несколько холостых ударов, отгоняя адептов от Цинхэ.

— Встать можешь? – спросила она, приблизившись.

Цинхэ энергично закивал, но попытки подняться закончились тем, что он вновь оказался на земле. Умэй не могла ему помочь – адепты Ваньцзянь оправились от потрясения и скучковались подобно хищникам, охотящимся в стае.

— Шань Умэй, это не твое дело! – заявил один из них.

Умэй не ответила, держа Хэйбай наготове. Все четверо ее противников были вооружены.

— Г-г-госпожа Ш-шань, – проблеял Цинхэ, – я сам справлюсь…

Умэй уже видела, как он справляется сам, и увиденное удручало.

— У меня хватит сил передушить вас всех. – прорычала Умэй.

— Ты – дрянь от крови предателя!

— Думаешь, твоя фамилия теперь что-то стоит?!

— Тронешь хоть одного – тебе конец!

Умэй удобней перехватила плетеную рукоять кнута.

— Даже так… этого вы уже не увидите.

К чести адептов Ваньцзянь и к несчастью для Умэй, ее слова не сбили спеси с заклинателей. Умэй уже готовилась – не столько к сражению, сколько к его последствиям, когда в сад влетела Хуан Гуаньфэй. Выглядела она испуганно, но пути к отступлению ей отрезала воинственная Сяо Сяо.

— Что… что вы делаете? – взвизгнула Гуаньфэй, увидев избитого Цинхэ и Умэй с обнаженным оружием.

— Госпожа Хуан, вам лучше уйти. – миролюбиво обратился один из адептов. Лицо его исказил волчий оскал, прикрытый овечьими кудряшками.

— И… и что тогда вы сделаете? Прекратите! Прекратите сейчас же! Это же наши гости… Госпожа Шань! Господин… Чэнь! Как же так?..

— Прошу, уходите, госпожа Хуан. – продолжал давить адепт.

Гуаньфэй была как золотой колос, который ветром мотыляло из стороны в сторону. С одной стороны – ее новоприобретенная подруга, униженный юноша и справедливость, с другой – адепты ее Дворца, которых она втайне побаивалась.

Оказавшись между молотом и наковальней, Гуаньфэй смогла только взвопить:

— Я… я все расскажу отцу!

Эта фраза возымела действие. Увидев отразившееся на лицах адептов сомнение, она осмелела и пошла вразнос. Только когда под ее робким напором адепты отступили, Умэй смогла выдохнуть.

Сяо Сяо помогла ей подобрать Цинхэ и дотащить до павильона. Всю дорогу он без конца лепетал то благодарности, то извинения. Гуаньфэй тащилась рядом и сетовала на свою никчемность. Умэй скоро надоела езда ей по ушам, и она пожалела, что не может оставить парочку плакс изливать друг другу душу наедине.

Сяо Сяо рысью облетела павильон и стащила все лекарства и целебные мази, которые нашла. Умэй безмолвно спросила, не объявился ли Чжан Юн. Сяо Сяо покачала головой.

Они расположили Цинхэ прямо на ступеньках. Сяо Сяо оставила его в одних штанах и принялась втирать в сине-фиолетовые пятна синяков целебные мази. Умэй приложила ладони к маленьким лопаткам и щедро делилась своей ци. Гуаньфэй пыталась помочь то Сяо Сяо, то Умэй, и в итоге мешала обеим. Цинхэ, которого не так давно интимно лапал мужчина, а теперь трогали сразу три женщины, чувствовал себя сконфуженно.

На следующий день Чжан Юн не вернулся. Вместо него заявились адепты Дворца Ваньцзянь с требованием сдать оружие. Умэй и не надеялась, что у ее вчерашней выходки не будет последствий. Но в то утро постучали в каждую дверь. Всех, кто противился, усмиряли силой без малейшего почтения к знатности рода, врывались в дом и выносили все. Оружие было частью любого заклинателя. Отобрать его равносильно плевку в лицо. Но Чжан Юн поставил Умэй в положение, в котором она не могла позволить себе бунтовать. Она послушно протянула свой меч и Хэйбай, Сяо Сяо отдала меч Чжан Юна. Только они двое знали, что у Чжан Юна было еще одно оружие. И оно пропало вместе с Чжан Юном.

Тренироваться теперь было не с чем и не с кем. Умэй посвятила время медитации. Кроме того, Сяо Сяо напомнила ей, что Умэй когда-то неплохо вышивала, и она с завидным упорством взялась за это дело. Исколола все пальцы – но вышила поистине изумительные пейзажи родной провинции Шаньси. В вышивании к Умэй присоединилась Гуаньфэй – она с упоением вышивала уточек-мандаринок[1].

— Госпожа Шань, как красиво! – воскликнула Хуан Гуаньфэй. – Это ваше поместье? У вас так хорошо получается, но так грустно… в ваших работах столько тоски по дому…

После этих слов Умэй запретила себе вышивать заснеженные вершины гор, хвойные леса и пасмурное небо над Дворцом Уфэн. Она упорно воплощала на шелке бамбуковые рощи, одинокие домики на возвышенности под тенью плакучей ивы, цветы, птиц и пышную красоту императорского дворца. Однажды она, забывшись, вышила цветущую сливовую рощу. Почему-то видеть эту работу она не могла. Умэй хотела выбросить ее, но передумала и велела одной из приставленных к ней служанок отнести работу Кайсиню. Все равно выбросить жалко, подумала Умэй. Служанка, доставившая Кайсиню подарок, передала, что господин Ли ничего не сказал и не пожелал передать.

Все эти дни Умэй была в курсе процесса выздоровления господина Чэнь. Она знала, сколько на нем синяков и могла назвать точное расположение каждого. Знала, как громко мычит и стонет юноша, что он пытается сказать, чем его лечат и кто к нему заходит. Все это ей каждый день рассказывала Хуан Гуаньфэй. Кроме того, что она каждый день навещала Цинхэ, она передавала ему добрые слова от Умэй, либо приукрашивая и дополняя их, либо выдумывая послание самостоятельно в те дни, когда Умэй не просила ничего передать. После она без конца извинялась за свой полет фантазии:

— Вы ведь не возражаете, что я так сказала, правда ведь?..

— Не возражаю. – неизменно отвечала Умэй. Как может она быть против того, что уже сказано?

Но после всего, что говорила Цинхэ от лица Умэй Гуаньфэй, тот, вероятно, считает Умэй воплощением милосердной Гуаньинь.

— Господин Ли тоже часто приходит. – заметила Гуаньфэй.

Умэй прошиб озноб. После их последнего разговора она не видела Кайсиня: Умэй избегала тех мест, где он мог появиться, как и он, похоже, старался не попадаться ей на глаза. В огромном дворе из сотни строений двум людям не встречаться было несложно. До Умэй доходили слухи о похождениях Кайсиня, хвалы его бесчисленным талантам и воспевания красоты и благородства. От этих похвал его многочисленным достоинствам Умэй становилось тошно.

— Господин Ли очень восхищался тем, что вы не забываете о бедном господине Чэне. – меж тем продолжала Гуаньфэй. – Сказал, что ваша доброта не знает пределов, и он склоняется перед вашим большим сердцем и поистине восхищающим великодушием.

Умэй представила, с какой издевкой Кайсинь произносил это, и ей захотелось придушить его. А заодно и Хуан Гуаньфэй, которой хватило ума принять эти слова всерьез.

Решив хоть раз проведать Цинхэ лично, Умэй не рассчитывала, что столкнется там с Ли Кайсинем.

Увидев ее, он растерялся, прикрылся веером, но вскоре собрался и улыбнулся Умэй так, будто не было между ними того досадного разлада и нескольких дней напряженного молчания. Умэй захотелось поговорить с ним – но не здесь, не в присутствии Цинхэ, а наедине. Она не знала, что именно должна сказать, но готова была говорить, что угодно, лишь бы прекратить их глупую ссору на пустом месте.

— Господин Чэнь не будет столь добр распорядиться, чтобы нам принесли поесть? – спросила Умэй, зная, что теперь Цинхэ ради нее и жареного поросенка прямо со стола императора приволочет.

Цинхэ охотно бросился выполнять просьбу. Умэй выиграла совсем немного времени. Оно утекало, а она так и не смогла ничего сказать. Заговорил Кайсинь:

— Мэй-Мэй, мы же друзья. Пусть между нами и была та ссора… почему ты не послала Сяо Сяо ко мне?

Он говорил о том дне, когда Умэй заступилась за Цинхэ, и ее удивило, что ему известны подробности произошедшего.

— Зачем? – равнодушно отозвалась она. – Чтобы и ты попал в неприятности? Ненавижу тех, кто тонет и тянет за собой других.

Кайсинь помолчал, прежде чем снова заговорить:

— Я рад, что Мэй-Мэй вернулась к своему давнему занятию. У тебя действительно хорошо получается.

— Какая разница? Все равно это бесполезно. – скривилась она.

— Не все должно приносить пользу. Некоторые вещи должны просто дарить радость.

— Мне приносит радость то, что приносит пользу.

Кайсинь рассмеялся и перебросил веер в другую руку и замахал им активнее, так, что прохлада теперь попадала и на Умэй. Только почувствовав на себе свежее дуновение, она осознала, как горит у нее лицо.

— Я не знал, как отблагодарить тебя за тот подарок…

— Не стоит. Мне просто жаль было выбросить. – бросила Умэй. Кайсинь пропустил ее слова мимо ушей – только веер на мгновение замер, а затем заработал с удвоенной силой – и продолжил:

— Думаю, мне стоит подарить что-нибудь в ответ.

Умэй хотела бы, чтобы он принес ей повязанного ленточкой Чжан Юна.

— Веер. – сказала она, не подумав. – Просто подари мне веер, чтобы мне не пришлось делить с тобой твои.

Кайсинь скуксился так, будто она попросила у него редкую безвкусицу:

— Веер? Всего лишь?

— Красивый веер. – исправилась Умэй. – Из перьев.

Повисла пауза. Ли Кайсинь нахмурился, размышляя о чем-то. А потом вдруг разразился смехом и согласился:

— Хорошо. Веер – значит, веер. Из перьев.

На этом оба, не сговариваясь, сошлись во мнении, что примирение свершилось.

Умэй могла бы порадоваться этому, но мысли ее большую часть времени были заняты другим. Чжан Юн не вернулся, и с каждым прошедшим днем узел на шее Умэй затягивался туже. Его отсутствие уже начали замечать. Хуан Гуаньфэй, ставшая частой гостьей у Умэй, поинтересовалась, куда пропал первый ученик господина Шань. Умэй соврала, что он болен. Сяо Сяо так старательно поддерживала эту легенду, что однажды к ним отправили лекаря.

Чжан Юн ввалился в окно посреди ночи, залив горячей кровью оконную раму и пол. Умэй хотела бы разорвать его, но с молчаливой яростью она распахнула мокрые от крови одежды и осмотрела рану. Сяо Сяо быстро, пока кровь не успела высохнуть, отдраила оконный проем и взялась за пол. Вся ее одежда испачкалась, пришлось разорвать на мелкие кусочки и сжечь в жаровне.

Рана была серьезная. Огромная рваная дыра в боку и куча мелких порезов на ногах и руках. На лице запеклась кровь – похоже, по пути Чжан Юн не раз расшиб обо что-то голову. Умэй едва сдерживалась, чтобы не схватить его за грудки и не вытрясти объяснения. Разум Чжан Юна заволокла пелена. Он слабо понимал, что ему говорят, и сам не мог связать и двух слов. Боль была настолько сильной, что притупила ощущения, и Чжан Юн не издал ни звука, пока четыре руки вертели его и обмывали мокрыми тряпками. Несколько раз он терял сознание. Только к рассвету все порезы были обработаны, а рана перевязана.

И только утром Умэй пришла в голову мысль, что им конец. Пока Чжан Юн полз, он оставил кровавые следы на траве и каменных дорожках. Они не успеют избавиться от всех улик.

— Госпожа… – начала было Сяо Сяо, но Умэй знаком велела молчать.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Помоги мне перетащить его. Пока темно, у нас есть шанс.

— Куда?

— Неподалеку есть колодец.

— Но он… что если Чжан Юн… он не выдержит…

— Тогда конец всем нам! Или ты думаешь, он на увеселительную прогулку ходил?!

Пока они волокли Чжан Юна, Умэй проклинала отца. Кто как не он мог велеть Чжан Юну покинуть двор. Но зачем? Разве отец не сказал, что собирается придерживаться нейтралитета? Черт бы его побрал! Почему он ничего не сказал ей?!

Рана снова открылась, и на одежде расползалось кровавое пятно. Делать новую перевязку не было времени. Закрепив Чжан Юна на веревках, Умэй и Сяо Сяо поспешили к павильону. Им оставалось надеяться, что он не истечет кровью и не упадет в воду до того, как они вернутся.

Кровавые борозды на тропинке привлекли внимание адептов Ваньцзянь, стоило солнцу упасть на них.

И грянул гром.

В павильон вломился десяток адептов в золотом. Они переворачивали мебель и даже раскурочили пол, облазили все углы и закоулки, заглядывая даже туда, куда человеку не протиснуться. По всему двору подняли шум. Сначала обыскивали павильоны, потом сады. Сяо Сяо съела свои ногти. Умэй радовалась: то, что шум не утихает, значит, что в колодец никто не заглянул. На все вопросы она упорно твердила, что понятия не имеет, куда подевался ее соученик.

Ли Кайсинь заявился в самый разгар допроса с заявлением, что видел Чжан Юна у восточного крыла двора. Туда тут же устремились почти все адепты Ваньцзянь. Четверо остались снаружи павильона, где заперли под стражей Умэй, Сяо Сяо и Кайсиня до кучи.

— Ай-я, ну и шумиха. – цыкнул он. – От этого ворчуна много проблем. Что происходит, Мэй?

— Хотела бы я знать.

— Почему ты снова ничего не рассказала мне?

— Потому что это внутренние дела Дворца Уфэн. Зачем ты пришел?

Ли Кайсинь загадочно улыбнулся и вытащил из рукава небольшой продолговатый сверток.

— Угадай, что это?

— Мой подарок. – Умэй забрала сверток и хотела развернуть, но тут Кайсинь взвился:

— Ай-я, осторожнее! Не хвастайся им, пока мы здесь, ладно?

Умэй осторожно приподняла ткань и увидела роскошный веер из переливающихся золотых перьев. Очень знакомых перьев.

— Из чего он сделан? – спросила Умэй, заметно напрягшись.

Ли Кайсинь отвел глаза, и это заставило Умэй еще сильнее заволноваться.

— Только не говори, что… ты ощипал феникса старшей Хуан?

Он снова не ответил, и Умэй завернула веер плотнее.

— С ума сошел?! – зашипела она. – За это головы можно лишиться!..

— Разве ты не этого хотела?

— Видеть тебя безголовым?!

— Нет, веер из перьев.

— Но не из перьев фэнхуана!

— Но скажи… веер-то тебе понравился? – спросил Кайсинь, и Умэй едва сдержалась, чтобы не придушить его.

Вечером Ли Кайсиня выдворили из павильона. Добиться от Умэй и Сяо Сяо признания не удалось. Чжан Юна не обнаружили. Готовились выпускать Гончих. Умэй лишь мельком видела этих тварей, но они не так глупы, как адепты Ваньцзянь, и нюх у них отменный. Чжан Юн же истекал кровью в колодце с самого утра. Высока вероятность, что Гончие найдут его уже мертвым. Но отправить Сяо Сяо к колодцу проверить Умэй опасалась.

Вместо этого она отослала Сяо Сяо выведать обстановку.

Опускалась ночь, на освещенной мягким лунным светом стене колыхались тени. Умэй резко проснулась, поняв, что задремала. Сяо Сяо еще не вернулась. Умэй приподнялась на локтях, не до конца осознавая, что ее разбудило. Смутное предчувствие. Ощущение опасности.

Она встала, оправилась. Свечи зажигать не решилась, в темноте отыскала шелковую ленту. Вышла из комнаты.

В коридоре было пусто, но Умэй отчетливо слышала шаги и странное шипение. Сделав несколько шагов и прислушавшись, она различила настойчивое «кыс-кыс-кыс». Голос проплыл по коридору, заглянул в комнаты и вышел на улицу. Умэй неслышно следовала за тенью, в лунном свете приобретшей мужские очертания.

Мгновение – шелковая лента превратилась в удавку на мужской шее.

— Чем обязана? – спросила Умэй.

— Мэй-Мэй, пожалуйста… вернись в комнату.

Умэй выругалась и спрятала ленту.

— Что ты здесь забыл посреди ночи?!

Ли Кайсинь обернулся. Он опасливо косился по сторонам и поглядывал за спину Умэй.

— Пожалуйста, вернись в комнату, закрой дверь и сиди тихо. – взмолился он.

— Я с места не сдвинусь, пока не услышу, что здесь происходит.

Ли Кайсинь на мгновение опустил взгляд, а потом бросил:

— Гончая.

— Что?

— Гончая побежала сюда.

— Какая еще Гончая?!

— Вон та.

Он быстрым движением схватил Умэй и завел ее себе за спину. Огромная черная зверюга медленно приближалась к ним.

Мощные лапы оставляли глубокие вмятины в размягченной ночной влагой земле. Когти были длиннее, чем ладонь Умэй, а голова раза в два больше ее собственной. Огромные пронзительно-голубые глаза хищно смотрели на двоих заклинателей, когда зверь, хищно пригнувшись к земле, подкрадывался к двум кускам мяса.

Умэй собрала ци в ладони, намереваясь атаковать, но рука Кайсиня легла поверх ее руки.

— Не думаю, что пушистому это понравится. – шепнул он.

Умэй хотела рыкнуть на него, но тут из дома, придерживая полы бело-синего ханьфу, выбежал Чэнь Цинхэ.

— Нет! – сказал он зверю нерешительно. – Стой! Нельзя! Домой! На место!

Гончая медленно повернулась к Цинхэ. Тот испуганно пискнул, сжался и попятился.

— Без резких движений. – предупредил его Кайсинь.

Следом за Умэй он медленно отходил к южному зданию сыхэюань. Чэнь Цинхэ отступал к северному.

Когда за ними закрылась дверь, Умэй напустилась на Кайсиня:

— Что ты опять натворил?!

— Что значит «опять»? – возмутился тот. – Мы пытались помочь. Если бы песиков спустили на твоего ворчуна, думаешь, не учуяли бы? Мы с Цинхэ посовещались и решили… выпустить псинок погулять. Пока их всех переловят, мы выиграем время.

Умэй представила, как какая-нибудь служанка выйдет ночью попить воды и столкнется с когтистой напастью.

— Идем. – бросила она и направилась к кухне. Через крытую галерею они прошли в восточное здание, где в коридоре столкнулись со смертельно бледным трясущимся Чэнь Цинхэ, и вошли в просторное помещение. У западной стены расположилась печь. Посреди – несколько столов, в углах стояли мешки с крупами и травами.

Ли Кайсинь усадил Цинхэ, которого остаток дороги почти тащил на себе, на стул. Отрыл рисовой водки и плеснул в чарку. Чэнь Цинхэ послушно выпил и шумно закашлялся. Умэй велела ему быть тише: чем меньше свидетелей у их ночных похождений, тем лучше.

Сама она растолкла до кашицы листья душицы, пиона, мяты, мелиссы. Немного подумала, и добавила в эту смесь чабреца и пустырника.

— Если не уснет, то хоть дзен поймает. – сказала она, передавая смесь Ли Кайсиню. – Самое сложное я сделала. Тебе остались сущие пустяки – затолкать это твари в пасть.

Кайсинь непонимающе смотрел на нее, а потом тихо рассмеялся:

— Что будем делать?

— Разве не очевидно? Я отвлеку Гончую, в это время господин Чэнь дернет его за хвост, – на этом моменте Цинхэ испуганно икнул, – зверь будет возмущен, распахнет пасть, а ты подлетишь и смажешь ему этим язык… Или мы просто смажем этим кусок мяса и подождем, пока псина его съест и отправится прямиком в Нирвану.

Гончая оказалась привередлива. Вокруг куска свежей первоклассной говядины она долго кружила, недоверчиво нюхала.

— Не намекает ли она, что Дворец Ваньцзянь кормит ее лучше? – недовольно проворчал Ли Кайсинь.

В конце концов зверь решил, что мясо, обмазанное сверху чем-то подозрительным, куда лучше, чем пустой желудок, и заглотил его. Прошло немало времени, прежде чем большая собака улеглась и уснула.

Трое заклинателей вышли на террасу и осмотрели лежащую тушу.

— Утром позовем прислугу Дворца, пусть заберут свою красавицу. – скривилась Умэй.

— Есть еще кое-что… – робко вставил Чэнь Цинхэ и скукожился под обратившимися к нему взглядами. – он… он съел фэнхуана старшей госпожи Хуан…

Тишина прогремела набатом.

— Как он мог его съесть? – прорычала Умэй, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на этот маленький источник больших проблем.

— Разумеется, его выпускают полетать иногда, он же вольная птица. – встрял Кайсинь, незаметно заслоняя Цинхэ. – Ну или побегать, если говорить о его нынешнем состоянии. – он повернулся к господину Чэнь. – А он его жевал или сразу проглотил? – деловито уточнил Кайсинь.

— Н-н-н-е помню.

— И какое это имеет значение? – поинтересовалась Умэй.

— Самое что ни на есть огромное! Если его просто проглотили, мы еще можем его вернуть.

Чэнь Цинхэ издал странный звук, похожий на кряк и подавленный рвотный рефлекс. Кажется, он очень живо представил, каким образом из Гончей будут извлекать птицу. Возможно, полупереваренную.

— Хватит чушь пороть! – осадила Умэй Кайсиня.

— А что такое? Фэнхуаны – твари живучие. Опять же, я виноват в том, что он не смог улететь. Попробуй полетай, когда наличествующих перьев – по пальцам одной руки пересчитать.

— Да, и счет останавливается на цифре «один». – фыркнула Умэй.

— Не будем о плохом. – вздохнул Кайсинь.

Еще до рассвета Гончую вернули туда, где она должна быть. Десяток гигантских собак прочесали двор с десяток раз, рыскали с утра до вечера, но никого не нашли.

Умэй мирно попивала чай в компании Сяо Сяо и Ли Кайсиня, но внутренности ее сковало льдом. То, что натасканные ищейки не нашли Чжан Юна означало одно – тело его ушло на дно колодца. Позже Кайсинь смог убедиться в этом: вернувшись в павильон, он объявил, что нашел лишь болтающиеся веревки.

Сяо Сяо проплакала весь вечер. Кайсинь утешал ее, Умэй сидела в стороне. Из-за привитой ей сдержанности и умеренности в эмоциях, она порой терялась в собственных чувствах, попросту не понимая их. Она одновременно горевала, боялась и злилась, и запивала все это чаем.

Ближе к ночи к павильону прокралась служанка. Одежды цвета хвои выдавали в ней личную прислугу Лю Шэ. Она молча передала обрывок бумажки с одним-единственным словом. «Приходите».

До сего дня Лю Шэ держался особняком, не покидая своего павильона и не допуская никого к себе. Внезапное приглашение не могло быть беспричинным.

Служанка проводила троих до павильона ее господина. Они шли одной ей ведомыми обходными путями, не попадаясь на глаза патрульным. Если этот путь прочертил Лю Шэ, то он вполне мог беспрепятственно передвигаться по двору, будучи незамеченным.

Внутри павильона невозможно было находиться. Наглухо закрытые окна и двери закупоривали страшную вонь. Дым от курильниц густым туманом заполнял комнаты и проходы павильона. Титаническая выдержка позволила Умэй сдержать невежливый кашель. Кайсинь прикрылся рукавом и сотрясся в немом приступе.

Лю Шэ развалился на разбросанных по полу подушках. Он не шевелился и не поднимал век. Казалось, он погрузился в глубокий сон.

— Господин Лю? – осторожно позвала Умэй.

— Накурился и умер. – брякнул Кайсинь и получил локтем меж ребер.

Лю Шэ приоткрыл глаза. Лениво поднявшись, он махнул рукой, веля следовать за ним. Он безупречно ориентировался в клубах густого тумана. Ли Кайсинь несколько раз налетел на углы.

Они прошли в одну из спален. На кровати кто-то лежал. Умэй не сразу поняла, что это Чжан Юн. Понятно, почему Гончие ничего не нашли – эта вонь способна убить человеческий запах!

Чжан Юн находился в болезненном забытьи, но был жив, дышал, а раны обработаны. Сяо Сяо радостно подпрыгнула и хлопнула в ладоши.

— Где вы его нашли? – прохрипела Умэй, убирая с лица Чжан Юна прилипшие пряди.

— Там, где ты оставила. – отозвался Лю Шэ, будто говорил о мелочи, вроде потерянного гребня.

— Почему вы нам помогли?

Прежде чем ответить, Лю Шэ неизменно медлил.

— Не люблю людей в золотом. Я просто гулял, и набрел на него. Больше не бросай, если он тебе нужен.

С того дня Умэй, Сяо Сяо и Ли Кайсинь иногда захаживали к Лю Шэ. Они осторожничали и появлялись там не слишком часто и по одному. Чжан Юн в цепких лапах Лю Шэ, который, похоже, практиковал на нем свое искусство врачевания, поправлялся быстро.

Когда Умэй убедилась, что он в полном порядке, она наконец спросила, где он пропадал все это время. Чжан Юн молча взял со стола лист бумаги и кисть.

— Приходите почаще, здесь совсем не с кем поговорить. – невпопад заговорил он, а рука тем временем вывела на листе: «Выполнял приказ твоего отца».

Умэй отобрала у него кисть. Ей были понятные его опасения – отец Лю Шэ сражается на стороне императора.

— Это опасно. – сказала она.

«Что за приказ?».

— Понимаю. Ты не представляешь, у Лю Шэ даже прислуга такая же странная, как и он.

«У него шпион в императорском дворце. Я должен был встретиться с ним в городе. Он смог передать послание, что ждет меня».

— Как твои раны? Не болят?

«Вас обнаружили?».

— Мне намного легче. Сначала я боялся, что Лю Шэ по-тихому меня вскроет, но как видишь…

«Едва спаслись. Долго кружил – не мог прорваться внутрь».

Умэй молчала, и Чжан Юн продолжал.

— Здесь мне попадаться на глаза никому нельзя. Придется бежать.

«Твой отец хочет, чтобы ты вернулась. Скоро он открыто выступит против императора, пока все только тайно».

«Зачем?».

«Ради севера. Больше половины северных Дворцов объединились. Им нужны деньги, иначе всем конец. Они больше не могут в одиночку тянуть всю империю».

Чжан Юн скомкал исписанный лист и поднес его к колеблющемуся огоньку свечи. От бумаги осталась лишь кучка пепла, которую Умэй небрежно стряхнула на пол, когда в комнату вошла служанка Лю Шэ.

[1] Символ брака и супружеской верности

Глава 9. Борьбой со злом герои славны

Прошли месяцы со дня, когда Чжан Юн смог вернуться с опасной вылазки. Лето сменилось осенью. Но не успела Умэй насладиться чаем с лепестками хризантем[1], а водные драконы погрузиться в сон[2], как наступила зима.

В войну так или иначе оказались втянуты все. Пока армия императора с оставшимися преданными ему Дворцами сражались с мятежниками, на всей земле Поднебесной некому было истреблять темных тварей. Плодясь, они расползлись даже на территории тех Дворцов, куда темные твари и ступить боялись. Хрупкое равновесие нарушилось, мирных жителей гибло в разы больше, вспыхивали уже народные восстания, а на их подавление нужны были еще люди.

Тогда Вэнь Сюэцзинь[3], один из видных сановников, предложил разослать оставленных в Лояне детей именитых кланов в проблемные провинции. Им вернули отнятое оружие и позволили покинуть двор, в котором их держали взаперти. С одним условием. Яд.

Яд, предоставленный главой Лю, служил гарантией, что пленники не сбегут. Противоядие, временно нейтрализующее его, действовало всего три-четыре дня. Потом нужна была новая доза.

Так, канун Нового года Умэй встретила в Вэнду, в нескольких тысячах ли от столицы. Попасть в город было невероятно сложно – ворота штурмовали тысячи беженцев. Толпы людей в тряпье, отдаленно похожем на ханьфу, толпились у ворот. Изредка кто-то, в приступе бешенства, бросался на ворота и колотил по ним руками, изрыгая проклятия. И тогда кто-то из стражи на вышках безжалостно отправлял в бунтовщика стрелу. В плечо или в ногу, рана наносилась не смертельная. Но у этих людей не было лекарств, а жили они в грязи и душной близости немытых тел, и любая глубокая царапина могла стать для них роковой.

Вид этих людей не удивил Умэй: путь до Вэнду был долгим. Они ехали вдоль загнивающих, полузаброшенных полей. Теперь, когда мужчины один за другим отдавали жизни за императора или своего мятежного сюзерена, семьи лишались мужей, отцов и братьев, некому было пахать и сеять. Женщины не справлялись в одиночку. Они едва могли прокормить своих детей. Умэй своими глазами видела картину нависающего над Поднебесной, подобно грозовой туче, голода. Где голод, там убийства за еду, там зловонные эпидемии и смерть.

По пути встречались наспех сколоченные домишки из бамбука и соломы, а иногда и простые навесы от дождя, где ютились целые семьи. Люди бежали из провинций, где бушевали кровопролитные сражения, сюда, в мирную тишь, чтобы спать на земле, мыться дождевой водой и умереть от голода, холода или болезни. Они заполняли города, откуда их, эту нищую бездомную рвань, гнали. Они натыкались на захлопывающиеся прямо перед их лицами городские ворота, раздирали руки в кровь в бессмысленных попытках открыть их, проделать дыру и ворваться внутрь, туда, где у них будет хоть какой-то шанс на спасение.

Умэй видела голодных детей с ввалившимися глазами и впалыми щеками, и их матерей с потухшим, мертвым взглядом. Возмущение закипало в ней при мысли, что все эти люди страдают безвинно просто потому, что кому-то мало было земли, мало золота и шелка.

— Госпожа Шань, взгляните! – воскликнул Чэнь Цинхэ, пальцем тыча в серое хмурое небо. – Облака так близко, мне кажется, если подпрыгнуть, можно их потрогать!

Он принялся скакать, вытягивая руку в попытке дотянуться до неба.

Умэй улыбнулась, глядя на его детские наивные порывы.

Они стояли на стене Вэнду, неподалеку от одной из наблюдательных вышек.

Умэй смотрела на пепелице, оставленное от лагеря беженцев. Сваленные палатки, прогоревшие угли костров, брошенная одежда, посуда, гребни и прочие предметы быта. Небывало холодная для этих мест зима накрыла Вэнду, и все это неспешно заметал снег.

Вэнь Сюэцзинь отправил добрую сотню бойцов зачистить территорию перед воротами. Всех беженцев – прогнать, тех, кто не пожелает уйти – убить. Мы не можем потерять Вэнду, сказал Вэнь Сюэцзинь на собранном им совете. Здесь куется оружие для императорской армии, на полях выращивается еда для солдат, в ремесленном секторе шьется одежда. Если беженцы нахлынут на город, ни ворота, ни многочисленная стража не удержат их. И что тогда случится в Вэнду? Бездомные, безработные, эти люди в попытке прокормиться займутся грабежом, наступит хаос. Вэнду слишком важен, чтобы позволить угрозе висеть над ним.

И Вэнь Сюэцзинь расправился с этой угрозой за один день.

Вэнду изменился за месяц его правления. Теперь все в городе работало на благо императора. В один час производилось ровно столько, сколько было указано Вэнь Цзинем, не меньше, но и не больше – требования и без того были завышены. Улицы наводнили люди Дворца Ваньцзянь. Они патрулировали от рассвета до рассвета, ввязывались в любые беспорядки, даже обыкновенные пьяные дебоши, ловили нарушителей комендантского часа и драли с них громадные штрафы. Если горожанин был не в силах заплатить, его отправляли на принудительные работы. Цены подскочили следом за налогами. Вместе с тем всех недовольных обезглавливали на глазах у безмолвной толпы. Кровавое пятно на главной улице не успевало высохнуть. Меж тем людей в городе не становилось меньше: вылазка солдат за ворота и устроенное ими побоище отпугивало людей лишь первое время. Убийства внушили им страх, но было у них нечто сильнее страха. Голод. Он заставлял их снова выползать из нор в поисках пищи и брести в город. А постоянные казни освобождали места для прибывших.

Для беженцев находилась работа. Нередко они гибли на ней, но все было лучше, чем изнывающий желудок. На улицах голодранцы на бочках одухотворенно горланили «Жизнь за императора» и «Сложи, солдат, голову за страну». В нынешних условиях это звучало, как издевка. Мужчин в городе стало значительно меньше. Женщины вмиг подурнели, утратив былую красоту и дыхание молодости, у кого оно еще было.

Умэй плохо спала ночами, ее мучали волнения о смутном, неизвестном будущем. Но, стоило ей пробудиться, как кошмарный сон тут же забывался, оставляя после себя лишь заходящееся в бешеном ритме сердце и сбитое дыхание. В такие ночи Умэй смотрела в окно. Она видела, как стража отворяет ворота, выпуская набитые до отказа повозки. Кому, как не Умэй, видевшей это почти каждую ночь, знать, что из города вывозится в разы больше, чем завозится.

Вэнь Сюэцзинь был вурдалаком, выпивающим кровь и все соки из Вэнду.

— Пойдем согреемся где-нибудь. – бросила Умэй, спрятав в рукавах озябшие руки.

Чжан Юн сбежал в тот же день, как всех погрузили в повозки, чтобы развести по провинциям. Служанке Лю Шэ удалось прикрепить кожаные ремни ко дну одной из повозок.

В то утро Умэй боролась с нервозностью. Ей казалось, что каждым движением и вспыхивающим взглядом она выдает свое волнение. Она не знала, с кем и куда ей предстоит отправиться. Но, что хуже, она не знала, сможет ли Чжан Юн, повиснув на ремнях, продержаться до самого города, чтобы незаметно отцепиться и юркнуть в переулок.

В утепленной мантии, сжимая до боли Хэйбай, Умэй забралась в одну из просторных повозок. Там мирно сопел Цинхэ. Разбуженный с первыми лучами, он активно досыпал. В повозке было прохладно, и щеки у него раскраснелись, как у стыдливой девицы, или смеющегося ребенка.

Плотная ткань отодвинулась в сторону, и в повозку просунулась голова Ли Кайсиня. Меча при нем, как всегда, не было. Только веер, заткнутый за пояс, полные руки сладких рисовых шариков и набитая щека.

— Мэй-Мэй, что за удача! Небеса определенно благоволят мне. – еле выговорил он, забираясь внутрь и усаживаясь напротив Умэй.

Она вежливо отказалась от простодушно протянутого ей рисового шарика и выглянула в окно. Повозки постепенно заполнялись и отъезжали.

Зато приметила высокую девушку в одежде Дворца Ваньцзянь, горделиво вышагивающую в сопровождении адептов ее секты. Чжэнь Бэйюй. Обычно она следовала за старшей госпожой Хуан, но теперь поблизости ее не оказалось. Оторвавшись от нее, Чжэнь Бэйюй явно ощутила себя свободнее.

— Смотри, какие довольные, золотые ребята. Не то, что мы, презренные дети предателей. – сказал Кайсинь, проследив за взглядом Умэй.

Чжэнь Бэйюй уселась в повозку рядом с Умэй. От нее веяло ароматическими маслами и косметикой, которую она накладывала обильным слоем в попытке придать своему лицу черты более правильные. Ее несимпатичного, по-крестьянски грубого лица было не разглядеть под белилами. Но высокомерная гримаса уродливо искажала его.

Ли Кайсинь щедро предложил рисовый шарик и ей, отчего выражение лица госпожи Чжэнь стало совсем зверским.

— Я еще не настолько потеряла стыд. – бросила она и отвернулась, всем своим видом показывая, насколько отвратителен ей сидящий рядом человек.

Еще и благодарности никакой, с некоторым раздражением заметила Умэй.

Кайсинь этого старательно не замечал, и первые несколько часов поездки говорил только с госпожой Чжэнь, рассказывая ей кажущиеся ему забавными истории. Он явно хотел как следует сплясать на ее терпении. А заодно отвлечь от посторонней ци прямо у них под ногами.

Они проезжали по улицам Лояна, когда Умэй ощутила смещение ци Чжан Юна – он выпутался из кожаных ремешков и откатился в сторону. Шумихи не последовало – ему удалось благополучно затеряться в толпе. Тогда Умэй ощутила растерянность. Она молилась всем богам, чтобы их бесхитростный план сработал. Но теперь она осталась одна: Сяо Сяо не покинула Лоян, как заклинатель она была бесполезна. Теперь ушел и Чжан Юн и неизвестно, увидит ли Умэй его еще раз.

Эти воспоминания сопровождали Умэй по пути на ближайший постоялый двор. Цинхэ плелся рядом и незаметно, как ему казалось, покашливал в рукав. Удивительно, как человек, всю жизнь проживший на севере, может быть так чувствителен к холоду.

Вместе с двумя адептами Дворца Ваньцзянь Ли Кайсиня отправили истребить похитителя лиц на севере провинции. Чэнь Цинхэ и Чжэнь Бэйюй были оставлены в отряде заклинателей, патрулирующем Вэнду. Умэй повредила ногу, когда неделю назад ловила на юге Хубэй трехголового гигантского орла, похищавшего людей, чтобы съесть их, переварить и исторгнуть в клювы своих плотоядных птенцов, и потому получила заслуженные выходные на восстановление.

Шли дни, со всех концов провинции Вэнь Цзиню прилетали вороны с мольбами о помощи. Черной тучей они кружили над городом, напоминая стервятников над полем трупов. Вэнь Цзинь рассылал адептов Ваньцзянь по всему Хубэю. Едва вернувшись с охоты, они получали очередного ворона и вновь собирались в путь. Некоторые не возвращались вовсе. Ли Кайсиня бросало по всей провинции, как корабль в шторм – из стороны в сторону, и не было этому конца. Вэнь Сюэцзинь получал от него ворона с вестью о завершении задания и слал в ответ птицу с очередным сообщением о разгулявшейся нечисти.

Умэй патрулировала улицы, и с каждым днем ее отряд становился все меньше и меньше, пока не сократился до трех человек. Остальных она больше не видела – все они отправились на охоту и погрязли в ней, как в болоте, а, быть может, уже кормили собой червей. Порой Умэй приходилось не спать сутками, снова и снова обходя молчаливые опустевшие улочки, и она не удивилась, когда служанки начали прятать от нее зеркало.

Изо дня в день она видела, как город тонет в нищете и горе. Улицы полнились едким запахом дыма и горящей плоти, а над Вэнду кружила серая дымка – люди жгли тела своих погибших близких. Количество могильных табличек в домах становилось больше, а людей на улицах – меньше. Даже беженцы, идущие в город непрерывным потоком, не могли восполнить количество смертей. Все чаще во время патрулей Умэй натыкалась на трупы, лежащие прямо у порогов домов, на улицах. Они казались спящими, но на их телах уже плодились мухи. Их просто оттаскивали и бросали в переулках, где они никому не мешали.

Еда во дворце, где их разместили вместе с Вэнь Цзинем и другими прибывшими в город сановниками, становилась с каждым днем все скуднее, но никто не жаловался. Как могли жаловаться на недостойную благородных господ пищу те, кто ежедневно наблюдает, как люди убивают друг друга за плошку жидкой каши?

Умэй с Цинхэ зашли на пустой постоялый двор. На обеденных столах, на лестнице, ведущей к жилым комнатам, на полу лежал толстый слой пыли. Тихо, как в склепе. Хозяин двора, тощий дряхлый мужчина, весь иссохший, в поношенном ханьфу поднялся им навстречу. Он принялся жаловаться о том, что дела совсем не идут, что пришлось распустить половину работников – платить нечем, вторая половина теперь не больше, чем могильные таблички, и следить за порядком некому, что он похоронил уже вторую дочь, и хорошо, что додумался в начале осени продать все нажитые драгоценности, потому что теперь они не стоят ничего, даже горстка риса дороже. Пришлось прервать поток его словоизлияния и спросить о подозрительном постояльце, на которого он настрочил с десяток кляузов Вэнь Сюэцзиню.

— Пришел, выглядит, как неотесанный крестьянин, а кошелек набит золотом. – сообщил хозяин двора. – Пожил здесь, и каждую ночь звуки подозрительные из его спальни доносились. Чертовщина творилась. Я писал, писал, а вы только сейчас заявились. Он съехал не далее, как вчера.

Умэй не слишком доверяла его словам: в руки Вэнь Цзиня ежедневно попадали тысячи писем, и четверть из них – донесения на «практикующий темную магию», написанные на людей, впервые слышащих слово «магия» в надежде получить хоть плошку супа за донос.

Хозяин постоялого двора не замолкал ни на секунду, но больше ничего вразумительного так и не сказал. Умэй с досадой подумала, что они лишь потеряли здесь время. Она глянула в окно. Время было обеденное – самый оживленный период. Горожане вяло тащились по улицам, как призраки. И все в молчании, как во время похоронного шествия

Вдруг поток людей резко изменился, стал более хаотичным. На лицах прохожих появилось беспокойство, и гробовая тишина улицы стала напряженной. Образовалась «зона отчуждения» – ее стороной обходили все. Мужчины, как-то странно посмотрев туда, тут же отворачивались и отходили на несколько шагов, женщины – прикрывали ладонью рот и прибавляли шаг, свободной рукой то хватая и волоча свое чадо, то придерживая подол ханьфу. Пространство перед постоялым двором опустело, но еще до этого Умэй разглядела стоящую на коленях сгорбленную старушку. Ее рвало черной густой жижей, смешанной с зеленовато-белым гноем и кровью. На правой стороне лица старухи виднелся огромный пунцовый волдырь. Уродливый и натянутый, как барабан, он будто пульсировал и поблескивал на солнце. Старуха попыталась встать, но ничего не получилось. Ноги ее дрожали, и старуха упала прямо в лужу гадости, которая вылезла из нее. Тогда она поползла.

Поползла прямо в сторону постоялого двора, и Умэй показалось, что заплывшие глаза старой женщины смотрели прямо на нее. Влажный заляпаный рот кривился от боли и что-то бормотал.

От желудка что-то подступило к горлу, и Умэй зажала рот, удерживая обед в себе. Сердце у нее глухо отгремело и застыло. Мысль о том, что именно сейчас происходит, ударила в голову оглушительней гонга.

Рано или поздно это должно было произойти. Скудная пища, неожиданно холодная для этих мест зима, недолеченные простуды, недостаток лекарств и лекарей, всех до единого отосланных в военные лагеря, разлагающиеся прямо на улицах трупы, грязь, нищета и запустение. Все это должно было вылиться в очередную беду, обрушившуюся на Вэнду.

Из последних сил старуха проползла до самой двери. Ее мокрые, заляпанные в рвоте пальцы разгребали снег, постепенно синея. Она доползла до самого порога и замерла у ступеней. Звонко вскрикнув, Цинхэ бросился к ней. Умэй успела схватить его за шиворот и грубо дернуть, так, что Цинхэ едва не осел на пол.

— Ты совсем идиот?! Ты чего удумал?! – закричала Умэй на него, встряхивая этого великовозрастного ребенка. Она отбросила Цинхэ, подлетела к крыльцу и безжалостно захлопнула дверь. – Выйдем через черный ход. – скомандовала она. – К этой заразе даже близко не подходить!

Заклинатели выволокли за собой упавшего без чувств хозяина двора. Очнулся он в тот момент, когда его постоялый двор полыхал мощным гудящим кострищем. Увидев, как горит последнее, что у него было, мужчина упал на колени и зарыдал, как ребенок. Умэй было жаль его, но заразу может уничтожить только огонь. Он унес с собой больную старуху, но Умэй не тешила себя надеждой, что этим все закончится.

К середине зимы болезнь расползлась по всему Вэнду. Ночи были светлыми от костров, которыми изничтожали людей, дома, целые кварталы. Воздух пропитался дымом, вместе со снегом улицы покрылись пеплом.

Цинхэ заболел вскоре после начала эпидемии. Умэй говорила себе, что ничем не обязана ему и не должна рисковать жизнью, чтобы выходить его… Но продолжала смирно сидеть у его постели, попеременно вливая в него то воду, то кашу. Жар безжалостно терзал худощавое тело подростка. Умэй с ужасом ждала, когда начнут вздуваться волдыри, но кожа Цинхэ оставалась чистой. Это внушало надежду. О, пусть у него окажется просто затяжная простуда!

В какой-то момент Умэй начало казаться, что она тоже больна и вот-вот умрет. Паранойя не успела глубоко въесться в ее сознание – Вэнь Сюэцзинь велел ей отправиться на помощь к Кайсиню. Он и двое адептов Ваньцзянь уже несколько дней ловили хуапигуя в городке Кайлянь.

Утром Умэй вышла навстречу Чжэнь Бэйюй, оставив Цинхэ короткую записку. Ей показалось, что этого вполне достаточно. Они ведь не были друзьями, верно?

Чжэнь Бэйюй, окинув ее высокомерным взглядом, небрежно бросила:

— Учти, Шань-Шань, я не в восторге от твоего общества.

— Вэнь Цзинь дал тебе противоядия? – Умэй решила не отвечать на ее выпад.

Чжэнь Бэйюй молча покрутила пузырьком с зеленоватой жидкостью.

Путь их лежал меж горными вершинами Дагуан и Окуан, принадлежащими мелким кланам заклинателей Чан и Суй, через хвойные леса и маленькие деревеньки. Места эти были тихие, и, казалось, совсем нетронутые войной. Лишь во время одной из остановок, когда повозка налетела на камень и повредила колесо, Умэй и Чжэнь Бэйюй наткнулись на несколько наспех сооруженных захоронений.

Кайлянь был небольшим городком у самого устья горной реки, где она, проделав путь сквозь холодные каменные глыбы, успокаивалась и текла тихо, не нарушая покоя местных жителей.

Они прибыли в Кайлянь ранним утром. День был пасмурный, солнце, едва показавшись, пряталось за серыми тучами. Женщины с корзинами выходили к реке полоскать белье. От одной мысли, как занемеют и побелеют их пальцы в ледяной воде, Умэй передернуло, и она спрятала ладони в рукавах своего ханьфу.

Они объехали все постоялые дворы в городе, расспрашивая о заклинателях, прибывших в Кайлянь несколько дней назад. Но все хозяева лишь качали головой. Лишь один, услышав о группе молодых господ, взбеленился и, маша руками, пожаловался на троих дебоширов, которых он выдворил вчера. Разнесли ему весь второй этаж, и где теперь размещать гостей? На вопрос, куда эти дебоширы отправились после, он ответил, что не знает и знать не желает.

Единственный след был потерян. Тогда Умэй потащила Чжэнь Бэйюй на рынок. Они дождались обеденного времени – самого разгара торговли. К тому времени прояснилось, и солнце наполнило светом ожившие улицы, растопив весь успевший выпасть утром снег.

— И что мы здесь, по-твоему, должны делать? – спросила Чжэнь Дакай, презрительно наморщив носик.

— Добывать информацию.

Торговцы охотно делились новостями, особенно если немного доплатить.

Местные поведали Умэй с десяток различных вариаций сказки о ведьме, живущей в лесу. По одной версии, один богач очаровал ее, а после, наигравшись, позволил надругаться над ней своим конюхам, поварам и страже. Другие говорили, что мужчина завел роман с ведьмой и с ее дочерью, а, когда обе ему надоели, приказал обезглавить их. В третьей версии фигурировал сын ведьмы, горящий желанием отомстить за отнятую честь сестры. Богач позорно приказал своим стражам обезглавить его, вместо того, чтобы с честью принять вызов на бой. Так или иначе, ведьма оставалась либо с трупами своих детей, либо умирала вместе с ними. Умэй считала, что в этих росказнях не было смысла.

От хозяина мясной лавки – товар его облюбовали все окрестные мухи – она узнала, что о монстре городка Кайлянь осведомлены многие, но лишь по слухам. Сами жители если и видели тварь, то мельком. Единственным, кто пострадал от монстра, был местный богач Лу Хусюань.

— Хуапигуй – дух обиженной при жизни женщины. – сказала Умэй. – Вероятно, пострадала она именно от господина Лу.

— Тогда какого черта этот Ли и остальные задержались, если все так очевидно? – пробурчала Чжэнь Бэйюй. Она непрестанно бубнила себе что-то под нос и рявкала на всех, кому не повезло задеть ее. Рынок полнился людьми, и каждому второму счастливчику в спину летело крепкое словцо.

— Ты чем-то недовольна? – спросила Умэй.

— Всем. Ненавижу север, ненавижу тварей, ненавижу все это…

Умэй не нашлась, что ответить. Ей хотелось спросить, ради чего тогда Бэйюй вступила в адепты Дворца. Но ее это не касалось.

Купив на рынке ветвь персикового дерева, они отправились на поиски усадьбы Лу.

Поместье господина Лу они нашли быстро – это было самое большое строение в городе, обнесенное стеной. Впрочем, даже будь она в десяток чжаней высотой, не смогла бы остановить монстра.

Все ворота были завешаны защитными талисманами, и Умэй узнала почерк Кайсиня. Кроме талисманов, на воротах висели зеркала[4], все до единого разбитые. Походе, они не только не прогнали тварь, но и еще больше разозлили ее. Рассвирипев, она взобралась по стене – об этом свидетельствовали глубокие длинные борозды от когтей – и ворвалась во двор.

Стража впустила заклинательниц внутрь. Умэй тут же оценила обстановку. Талисманы на стенах. Сломанная опорная колонна и перекосившееся от этого здание. Изничтоженные клумбы. Дыра в стене. Надломившийся кедр. Пробитые окна. И десяток слуг, пытающиеся скрыть следы побоища.

Лу Хусюань принял их по всем правилам гостеприимства, но без особого радушия. Это был низкий толстый мужчина лет пятидесяти с лоснящимся от жира лицом и полными, капризно выпяченными губами. Передвигался он вперевалку и тайком придерживал выпирающий над поясом живот, наивно полагая, что этого жеста никто не замечает.

Богатая обстановка жилища и изысканные кушанья, которыми хозяин пытался впечатлить гостей, натолкнули Умэй на мысль, что он может позволить себе много жен и наложниц. А женское присутствие в доме ощущалось во всем. В стойком аромате масел и духов разных эссенций, от магнолии до роз и пиона, в безупречно составленном букете на окне, в перезвоне колокольчика в такт легким шагам, раздававшимся из верхних покоев, в едва слышных переливах смеха, напоминающих утреннюю трель птиц. Женщинами полнилась эта усадьба, женщинами молодыми и прекрасными. И любая из них могла оказаться опасной зеленокожей тварью.

— Господин Лу хорошо питается. – заметила Умэй, палочками поддевая жареные ломтики мяса ягненка. – Учитывая, что в окресностях голодают.

Лу Хусюань рассмеялся.

— Прелестная госпожа Шань, разве есть моя вина в том, что я родился под знатной фамилией? Так же, как те недостойные не виновны в том, что их родили в грязи и нищете, нет моей вины в том, что предки мои были ловчей. И уж тем более не виновен я в том, что они не могут заработать себе на достойную жизнь. Каждому воздается по способностям и заслугам его, разве нет? На все воля Небес.

— Кто совестью нечист, тот Небесами прикрывается. – произнесла Умэй.

Чжэнь Бэйюй почти перекричала ее:

— Господин Лу говорит верно. Но полно праздных бесед. Поведайте лучше, что произошло в вашем доме?

Лу Хусюань потянулся за салфеткой, протер влажные от вина губы, перевел дух и лишь тогда заговорил:

— Эта тварь приходит каждую ночь. Она похитила троих моих жен, а кожу моей бедной Мяо-Мяо оставила на пороге! Сюда прибыли трое почтенных заклинателей. Это были молодые достойные юноши, и я доверился им. Кто же знал, что это обернется такой трагедией… Они оставили мне талисманы, сказали, монстр не войдет в дом, а они поймают его и изничтожат. Но кто же знал, что эти бумажки окажутся бесполезны! Она ворвалась в дом и гонялась за мной, кричала и рвала когтями. Я думал, что умру, но она не убила меня. Довела до обморока и ушла, забрав малышку Чао. Следующей ночью почтенные заклинатели остались в моем доме. Вы, разумеется, видели, к чему это привело. Тварь сбежала, и они преследовали ее. Вернулись к утру и сказали мне, что гнали ее до самого леса, и ей удалось скрыться. Они успокоили меня, сказав, что обязательно поймают ее. Но вот дело идет к ночи, а почтенные заклинатели так и не объявились. Хорошо, что прибыли вы.

Умэй и Бэйюй переглянулись.

— Ваш рассказ впечатляет, господин Лу. – Умэй отложила в сторону палочки и уложила подбородок на сцепленные в замок руки, пристально взглянув в глаза Лу Хусюаню. – Но вы упустили одну очень важную деталь. Кто эта женщина?

— Женщина?

— Да, то существо, что преследует вас. Вы не можете не знать ее. Она выбрала жертвой именно вас, значит, вы чем-то обидели ее?

— Откуда же я… как я… даже если так… как могу я узнать ее? Эту мерзкую зеленую зубастую тварь?

— Думаю, если вы так сильно обидели кого-то, то должны были запомнить.

Господин Лу поднялся и сердито взглянул на Умэй сверху вниз.

— Даже если так, какое это имеет значение?! Ваш долг – убить тварь, и какая разница, кто она и почему выбрала меня?! Убейте ее!

Чжэнь Бэйюй поднялась, глубоко поклонилась и заверила:

— Не сомневайтесь, господин Лу. Мы здесь именно за этим. – и обожгла Умэй гневным взглядом.

— Вот ударило тебе в голову давить на него! – зашипела Бэйюй, когда они с Умэй поднимались к покоям наложниц господина Лу. – Что с тобой, Шань, инь и ян местами поменялись?!

— Он нуждается в нашей помощи и ни за что не прогонит. Так какой смысл любезничать с мерзавцем?

Первая жена господина Лу была статной молодой женщиной лет двадцати пяти. Самая старшая из двух десятков наложниц, на правах главенства она созвала всех в просторной спальне, надушенной благовониями. Чжэнь Бэйюй выстроила их в ряд и велела поочередно подходить к ней, выставляя вперед ладони. Умэй стояла рядом, держа руку на рукояти Хэйбая. Ее тяжелый мрачный взгляд пугал и без того всполошенных девушек. Они нерешительно приближались, исподтишка поглядывали на нее, а после подставляли ладони. Чжэнь Бэйюй легко касалась их персиковой ветвью. Со времен, когда знаменитый герой стрелок И был убит собственным учеником с помощью персиковой дубинки, а после слал Цзунбу, нечистью и повелителем злых духов, темные твари боятся персикового дерева. Если хуапигуй убил и залез в кожу одной из девушек, он явит себя.

Одна за одной девушки проходили, и Умэй почти убедилась, что хуапигуй действительно сбежал в лес. Но тут вперед вышла девушка ее возраста, чуть старше шестнадцати. Ее всю трясло, а глаза безумно шарили по полу. Она протянула Чжэнь Бэйюй дрожащие ладони, и, стоило ветви коснуться кожи, как она издала оглушительный визг и упала без чувств.

Умэй кивнула Чжэнь Бэйюй, и та продолжила проверку, пока Умэй оттаскивала бессознательную девушку в сторону. Никто больше не обнаружил никакой реакции на ветвь, и Чжэнь Бэйюй выдворила всех из покоев. Плотно закрыв двери, она обернулась к Умэй.

— Ткни в тварь мечом, пока не очнулась, и дело с концом. – бросила она.

Умэй покачала головой.

— Не спеши. Почему она не сбежала? Почему не сопротивлялась? Разве не понимала, что ее все равно разоблачат? Кроме того… где ты видела тварь, которая теряет сознание от персиковой ветви? Вопят, мечутся, бросаются на людей, но не падают без чувств.

— Хорошо. Давай снимем с нее шкуру и посмотрим, прячется ли под ней монстр.

Эти слова мгновенно привели девушку в чувство. Она завопила, подскочила и бросилась бежать. Умэй ухватила ее за шиворот, подсекла ногой и уронила девушку на пол.

— Пощадите, прошу, пощадите! – кричала та. Она перевернулась, на коленях подползла к Умэй и, бросаясь то ей, то Чжэнь Бэйюй в ноги, рыдала. – Я не монстр, клянусь, не монстр! Проверьте меня еще раз, я не монстр!

— Заткнись. – отрезала Чжэнь Бэйюй, вырывая подол своего ханьфу из рук вцепившейся в него девушки. – Зачем тогда притворялась?

— Оно заставило меня! Сказало, не тронет, если я обману вас! Оно хотело забрать меня сегодня, а заберет Лю Дао, эту уродливую дуру, если я задержу вас… прошу, спасите меня!

— Спасайся сама. – жестко выдала Бэйюй. – Когда копаешь другому могилу, смотри, как бы на надгробии не оказалось твоего имени.

Девушка зарыдала так громко, что Чжэнь Бэйюй не выдержала. Хлесткой пощечиной она прервала поток слез.

— Когда оно сказало тебе это сделать? В чьем облике явилось? – потребовала Умэй ответа, тряхнув девушку за плечи.

— С-с-служанка… служанка господина, Шэнь-Шэнь. – выдавила та. – Ее тело… ее тело лежит там, в пруду… оно оделось в кожу… оделось в кожу… а Шэнь-Шэнь лежит в пруду…

Она бормотала и бормотала, обхватив себя руками и плача. Но ее уже никто не слушал. Оставив девушке персиковую ветвь для защиты, Умэй и Бэйюй бросились к господину Лу.

— Шэнь-Шэнь?! – переспросил он, глупо таращась на двух взвинченных заклинательниц. – Она?..

— Где она? – спросила Умэй.

— Да говори уже, ты, бочка семени, прожорливый похотливый свин! – была менее терпелива Чжэнь Бэйюй.

Но ждать ответа не потребовалось. Дикий, злорадствующий, нечеловеческий смех разнесся по всему поместью. Умэй бросила взгляд в окно.

Тварь неслась в сторону леса. Она наполовину сбросила украденную кожу, и та болталась, как плащ. Свет украденного фонаря освещал зеленую склизкую кожу спины и длинные седые волосы. Во второй когтистой лапе монстр сжимал сорванную кожу бедняжки Лю Дао.

Недолго думая, Умэй и Бэйюй бросились в погоню. Нестись в лес ночью следом за тварью, убившей по меньшей мере семерых человек, было рискованно. Но позволить ей снова уйти они не могли.

— Где-то рядом должно быть ее логово. – крикнула Умэй, силясь перекричать шумящий в ушах ветер, когда они с Чжэнь Бэйюй на мечах неслись следом за монстром. Хуапигуй аккуратно, почти ювелирно снимает кожу с жертвы, чтобы надеть ее и не вызвать подозрений. Для этого у нее должно быть убежище, где никто не потревожит. Убежище совсем рядом с усадьбой Лу.

Спина монстра была прямо перед их глазами, но, мгновение, фонарь потух, и хуапигуй исчез. Умэй и Бэйюй притормозили и соскочили с мечей. Они оказались одни посреди темного, глухого леса. Исполинские деревья жуткими силуэтами нависали над заклинательницами, их густые колючие кроны заслоняли небо, и свет луны и звезд не падал на землю, будто застревая и запутываясь в иголках. Кусты выставляли свои острые корявые ветки, преграждая путь. Уродливые толстые корни выбивались из промерзлой, еще не покрытой снегом земли и вновь впивались в нее.

— Куда она делась? – без надежды на ответ спросила Умэй, оглядываясь.

— Мне плевать. Найду – покрошу, как пекинскую капусту. – рыкнула Чжэнь Бэйюй. Она решительно двинула туда, где скрылся хуапигуй, размахивая мечом налево и направо, прорубая себе путь сквозь кусты. – Вот сучья тварь! Мразь двухрылая! Чтоб ее разорвало, как Пань-Гу![5]

Умэй молча двигалась следом. Колючая замерзшая трава была ей по пояс, и каждый шаг сопровождался опасливой дрожью. Что, если хуапигуй просто упал на землю, и сейчас рыщет где-то в траве?

Но они медленно продвигались вперед, шаг за шагом. Монстр исчез. Умэй начало казаться, что хуапигуй, за которым они гнались, был лишь иллюзией.

Слух ее шекотал странный звук. Чжэнь Бэйюй ругалась так, что ничего невозможно было расслышать. Но, чем дальше они шли, тем отчетливей становились глухие удары, и вскоре Чжэнь Бэйюй затихла, тоже уловив этот звук, и прислушалась.

— Похоже на… крошащееся дерево? – подумала вслух Умэй.

Чжэнь Бэйюй удобнее устроила рукоять меча в руке.

Они шли на звук, пока лес не расступился, явив небольшую поляну с умостившимся на ней скромным жилищем. Домик был цел и чист, явно обжит. Продырявленная упавшим деревом крыша была неумело, но залатана, а бумажные фонарики на крыльце горели тусклым светом.

Звук доносился из домика. Умэй и Бэйюй переглянулись, взлетели на крыльцо, опасаясь, что лестница скрипнет под их ногами, и мягко опустились перед дверью.

Бэйюй кивнула. Умэй рывком отодвинула дверь в сторону. Заклинательницы ворвались внутрь.

Они ожидали увидеть что угодно, но только не то, что предстало их глазам.

Адепт Дворца Ваньцзянь, длинный и тощий, лежал на полу связанный. Умэй и Бэйюй видели лишь его спину, но по мычанию поняли, что во рту у него кляп.

Рядом с ним на коленях сидел его соученик, успокаивающе похлопывая товарища по плечу.

Ли Кайсинь, в шелковом женском ханьфу цвета киновари, с макияжем, благоухающий лилиями, похожий на дорогую проститутку, размахивал топором. Пол был усеян разнесенной в щепки мебелью и стенами. Но Кайсинь и не думал останавливаться. Он был непривычно для него взвинчен. Раз за разом он поднимал и опускал свое грозное оружие, и дерево с треском раскалывалось.

— Может, уже хватит? – спросил адепт, тот, что сидел рядом со связанным товарищем. – Ты и так все разнес.

Ли Кайсинь развернулся к нему и, указав топором на проломленную стену, воинственно заявил:

— Ни за что! Эта тварь морочит нам головы, но теперь я разберусь, что к чему! Если нужно, все здесь покрошу!

Поудобнее перехватив топор, Кайсинь поднял глаза.

И лишь тогда заметил Умэй и Чжэнь Бэйюй.

***

— Мэй-Мэй! – было первое, что сказал Кайсинь, нарушив затянувшееся молчание. – Что ты…

Адепт Дворца Ваньцзянь вскочил, выхватил меч и направил его на Умэй и Бэйюй.

— Это не они, Кайсинь! – заявил он. – Это снова та тварь! Она хочет запутать нас!

Чжэнь Бэйюй сложила руки на груди и смело шагнула навстречу острию меча.

— Дин-Дин, огрызок макаки! Тебе э-гуй[6] остатки мозга выжрал?!

Большего и не требовалось, чтобы Дин-Дин опустил меч и просиял:

— Бэйюй!

Лежащий на полу адепт что-то промычал. Вероятно, тоже «Бэйюй».

Чжэнь Бэйюй опустилась рядом с ним и принялась развязывать мудреные узлы. Умэй подошла к замершему Кайсиню и отобрала у него топор.

— Что здесь произошло? – спросила она.

Он не ответил, глядя на нее и будто не веря, что глаза его не обманывают. Было забавно видеть Кайсиня в таком замешательстве. Но настойчивый запах лилий сбивал с толку.

— Хуапигуй путал нас несколько дней, одеваясь в разные… шкуры. – вместо Кайсиня заговорил Дин-Дин. – Мы собирались ловить тварь на живца. Кайсинь приоделся, как одна из жен господина Лу и…

— Откуда вы знали, на кого она нападет?

— Она убивает по старшинству, начиная с младших. В ту ночь должна была пострадать Жу Хуа, ее мы спрятали, а Кайсиня уложили в ее постель. Тварь купилась, но мы… не смогли ее поймать.

— Потому что вы посмешища. – вставила реплику Чжэнь Бэйюй. – Глупая пародия на заклинателей.

Тут Кайсинь пришел в себя:

— Сама-то много сделала?

Чжэнь Бэйюй придирчиво оглядела его с ног до головы. Яркое шелковое ханьфу, узор из цветов, белила на лице, подведенные глаза, алые мазки под нижними веками… не говоря уже о шекочущем ноздри запахе лилий.

— Почему я не удивлена? – Бэйюй закатила глаза и отвернулась. Она помогла развязанному адепту подняться. – Что за игры со связыванием вы здесь устроили, Цзюнь?

— Бэйюй, – Цзюнь стыдливо потупился, – это существо гоняло нас и путало, оно меняло облики так часто, что мы перестали верить всем, ожидая удара со всех сторон. Они просто решили, что я могу оказаться хуапигуем. Да что там… в какой-то момент и я сам решил, что я монстр.

Чжэнь Бэйюй закатила глаза, но от комментариев удержалась.

Все молчали, и Умэй взяла на себя обязательство рассказать всем о том, что произошло с ней и госпожой Чжэнь.

— Почему ты здесь? – спросил Кайсинь.

Умэй вздохнула: он задавал совсем не те вопросы, которые должен был.

— Господин Вэнь отправил вам на помощь. Сказал, вы серьезно ранены.

Кайсинь удивленно вытаращился, а потом нервно хохотнул:

— Господин Вэнь слишком заботлив. Мной проломили стену, а Цзюня отправили в полет на пару чжанов, но в остальном все в порядке.

Они решили, что пытаться поймать хуапигуя в лесу бесполезно. Лучше вернуться в усадьбу Лу и ждать монстра там.

На мечах заклинатели парили над лесом. Кайсинь летел рядом, раскинув руки в стороны и носками отталкиваясь от самых верхушек деревьев. Умэй наблюдала, как легко дается ему этот полет, и думала, что за те несколько месяцев, которые они не виделись, он значительно усовершенствовал свою технику цингун.

Заметив, что Умэй на него смотрит, Кайсинь довольно улыбнулся и попытался выписать в воздухе пируэт, но сбился, рухнул вниз и затерялся меж деревьев. Спустя минуту он вынырнул и догнал остальных, на ходу вытаскивая из волос ветки.

В поместье Лу ворота, окна и двери были наглухо заперты. Кайсинь не придал этому значения и смело вошел через парадный вход. На него с воинственным кличем набросился Лу Хусюань и отстегал персиковой веткой. Женщины забились по углам, заливаясь слезами и прижимая к груди фарфоровые вазы – свое единственное оружие.

Оставив Чжэнь Бэйюй успокаивать их и пресекать панику, Умэй с Кайсинем и адептами Ваньцзянь наделали бумажных талисманов и обклеили им стену и весь дом, не тронув лишь ворота и парадные двери.

— Ваши бумажки бесполезны! – заявил Лу Хусюань.

— Не совсем. – ответила Умэй. – Зато теперь мы знаем, откуда ждать монстра.

— Что значит – откуда ждать?!.

Его вопрос остался без ответа.

Минуты ожидания тянулись как часы. Наплакавшись, жены Лу Хусюаня уснули прямо на полу, умостившись друг на друге. Сам почтенный господин Кайляня вскрыл свои запасы рисового вина и бессовестно напивался. В наступившей тишине слышались лишь тихое сопение, хлюпанье опустошаемых пиал и стрекот цикад.

Умэй стояла в дверях, глядя на гостеприимно распахнутые для монстра ворота. Спиной она ощутила чье-то присутствие, и, не оборачиваясь, бросила:

— Хочешь что-то сказать, говори.

Ей не ответили. Только заключили в кольцо рук, осторожно и ненавязчиво, не прижимаясь, и Кайсинь опустил подбородок ей на плечо. Она резко втянула носом воздух, но не вырвалась, ожидая, что произойдет дальше. Но ничего не происходило, и они просто стояли так, глядя на освещенный фонарями клочок дороги, уходящий в ночную тьму.

Прошло больше месяца с тех пор, как они виделись в последний раз, но казалось, минули года. Кайсинь неожиданно вытянулся и повзрослел за это время. Черты лица почти не изменились – он был все тем же нежным озорным юношей – но нечто неуловимое, впитавшееся в самое его существо, что Умэй могла лишь смутно ощутить, делало его совсем непохожим на того мальчишку, которого она из года в год встречала в солнечные дни в Юньнани.

Кайсинь тяжело вздохнул и умостил на плече Умэй уже щеку. Это едва уловимое движение привело ее в чувство. Она повела плечами, сбрасывая его почти не держащие ее руки:

— Ну все, хватит. Нашел время.

Не глядя на него, Умэй вошла в дом и огляделась. Дин-Дин и Цзюнь сидели на полу плечом к плечу и засыпали. Если бы не заботливые пинки Чжэнь Бэйюй, развалившейся на тафте, они пополнили бы ряды унесшихся в страну сновидений. Лу Хусюань, основательно надравшись, вытирал щекой стол.

Ощущения подсказывали, что близится рассвет. Хуапигуй и не думал являться. Умэй выругалась про себя. Тварь знает, что они неусыпно будут бдеть за господином Лу, а потому ждет, когда силы их иссякнут. Дин-Дин и Цзюнь спали, Кайсинь, наконец смывший с лица искусную мазню и переодевшийся, уже пристраивался рядом. Сколько времени они провели без отдыха, выслеживая хуапигуя? И как долго смогут продержаться Бэйюй и Умэй? Им тоже не довелось побаловать себя сном в последние сутки.

— Как думаешь, кем была та женщина, что охотится за господином Лу? – спросил Кайсинь. Глаза у него были закрыты, и Умэй поначалу подумала, что он просто бормочет во сне.

Вопрос был адресован ей, но отозвалась Чжэнь Бэйюй:

— Алчной стервой, вот кем. Ясно же, что все его женушки не за красоту его любят. Для этого нужно быть слепым. Им по душе звон кошелька. Скорее всего она хвостом перед ним вертела, лишь бы к золоту ручонки загребущие протянуть, и он просто избавился от одной докучливой особы. Вот она теперь пришла душу с него вытрясать.

— Сомневаюсь. – Умэй с трудом подавила зевок. Она едва держалась на ногах, а от слипающихся век мутилось в глазах. – Будь дело в ее алчности, она не стала бы нечистью такой силы и ярости. Превратилась бы в обычного э-гуя.

— О какой силе ты говоришь? Она только и делает, что улепетывает от нас.

— Но она уже несколько дней морочит головы пяти заклинателям именитых Дворцов и с легкостью обходит защитные талисманы.

Чжэнь Бэйюй не ответила. Умэй так и не поняла: потому что нечего было сказать или потому что просто уснула.

Поместье Лу погрузилось в покой глубокого сна. Умэй открыла глаза, и ужас током прошелся по всему ее телу. Неужели она уснула?! Она подскочила, и алая мантия, которой ее накрыли, упала на пол.

Все фонари потухли. Догорели свечи. Лишь слабый свет уходящей луны освещал поместье, и Умэй увидела медленно плывущую тень. Рука метнулась к Хэйбаю. Но тут зрение прояснилось, и Умэй узнала Кайсиня. От сердца у нее отлегло.

Еще одна тень вдруг обрела очертания в ночной тьме. Она стояла у самых ворот, грозная и неподвижная, но непреклонная, как надвигающаяся буря. Умэй показалось, что все звуки внезапно стихли, а весь мир сжался до этой тени, до двух чжанов, что разделяли ее и порог усадьбы, до темного силуэта Ли Кайсиня, тоже заметившего ночного гостя и замершего в ожидании. До господина Лу, мирно спящего и не подозревающего, что по его душу явились. До несчастных девушек, безвинно страдающих за чужие грехи.

Умэй растолкала Чжэнь Бэйюй и подошла к Ли Кайсиню. Они стояли плечом к плечу и смотрели, как тень приближается, выходит на свет, и луна освещает белую гладкую кожу лица, шеи, неприлично открытых приспущенным ханьфу плеч. Белезну кожи оттеняли черные, как уголь, волосы, и роскошное ханьфу винного цвета. Черты лица ее были изящны и аккуратны. Женщина была несказанно красива, но в то же время от нее веяло пробирающим до костей кладбищенским холодом.

Она остановилась в нескольких шагах от замерших Кайсиня и Умэй и улыбнулась. Ее лисьи глаза хищно сверкнули.

— Что, стыдно было рыло свое показать, уродина? Натянула на себя чью-то смазливую шкуру и скалится! – рыкнула Чжэнь Бэйюй, обнажая меч, и оцепенение, охватившее все поместье, спало.

Зашевелились сонные девушки. Подскочили Дин-Дин и Цзюнь. Даже господин Лу начал подавать признаки жизни.

Умэй лишь краем глаза уловила движение, а тварь уже держала Кайсиня за горло, прижимая к полу. Все бросились к ним. Кайсинь извернулся и сбросил тварь с себя. Она зашипела и отлетела. Ханьфу сбилось, открывая белые босые ноги до самого бедра.

Жены господина Лу пришли в себя. Подняв истошный визг, который разбудил бы и мертвого, они врассыпную бросились во все закоулки поместья. Проснулся и господин Лу. Он увидел прекрасную женщину, одежда на которой держалась одними молитвами, и расплылся в довольной улыбке. Тварь ухмыльнулась и кинулась на него. Господин Лу протянул к ней руки.

Умэй мигом оказалась рядом и оттолкнула его. Лу Хусюань рухнул на пол и больше не пошевелился. Путь твари преградил Кайсинь. Раскрытый веер просвистел в миллиметре от шеи монстра. Ее тут же окружили адепты Ваньцзянь. Умэй поспешила к ним. Веер, кнут и три меча атаковали нечисть. Но та оказалась проворнее змеи. Она извивалась и уворачивалась. Взмах руки – и Дин-Дин влетел в стену, проделав в ней дыру.

— Что за кретин. – буркнула Чжэнь Бэйюй.

Когда Умэй была маленькой, Чжан Юн читал ей сказки о мистических существах. В них рассказывалось о четырех небесных хранителях, отвечающих за стороны света. Черная черепаха Сюань-У на севере, Алая птица на юге, Белый тигр на западе и Лазурный дракон на востоке. Так и четыре клана заклинателей, охраняющие покой Поднебесной. Клан Шань, отвечающие за север, славились спокойствием и хладнокровием, а их стиль ведения боя строился на крепкой обороне, непробиваемой, как панцирь черепахи. Отец часто ругал Умэй, что она слишком спешит идти в атаку и совсем не думает о защите. Клан Лю, подобно дракону, был изворотлив, но грозен. Они облачались в зеленое и за глаза звались народом змеями. Искуство боя клана Ли славилось грацией движений, как в танце. Легкие и стремительные, они парили, словно птицы. А до того, как восемнадцатый глава клана Ли отрекся от кровавого прошлого своих предков и облачился в одежду цвета лепестков сливы, клан Ли одевался в кроваво-красные ханьфу. На западе, в горах, клан Шу практиковал быт даосских монахов. Они носили белые одежды и были степенны, но стиль их боя отличался свирепостью. Что касается Дворца Ваньцзянь и возглавляющего ее клана Хуан, то они зародились и развивались под покровительством императора. Их боевое искусство походило на несколько нелепую смесь всех стилей. Пытаясь быть выше остальных во всем, мастера Дворца Ваньцзянь с жадностью нахватали и смешали между собой все техники.

И теперь Умэй во всей красе увидела, что их стиль не гармоничен. Но Чжэнь Бэйюй, Цзюнь и вернувшийся в строй Дин-Дин с лихвой компенсировали недостатки своего искусства слаженностью. Они безошибочно угадывали движения друг друга и подстраивались под них. В какой-то момент им почти удалось загнать тварь в угол. Но та с удивительной прытью вывернулась и оставила кровавый росчерк когтей на лице Цзюня.

Умэй начало казаться, что они с Кайсинем только мешаются. Адепты Ваньцзянь умело разыгрывали партию на троих, и для еще двух артистов на их подмостках места не нашлось.

Глазами Умэй все время находила господина Лу, чтобы убедиться, что этот пьяный свин не завалился на линию огня. Единственное, что он сделал – перевернулся на спину и раскинул руки в стороны.

Сражение затягивалось. Заклинатели гоняли тварь по всей комнате. Стоило ей подступиться к Лу Хусюаню, ее отгоняли назад. Она отступала, чтобы тут же предпринять еще одну попытку. В ее тонких, изящных руках скрывалась сила великана. Легко, будто он ничего не весил, она схватила Цзюня и отбросила в сторону. Мгновение, и Дин-Дин отправился следом. Потеряв напарников, Чжэнь Бэйюй превратилась в птицу с отрезанными крыльями. Хуапигуй толкнул ее с такой силой, что Бэйюй отлетела, сбила с ног Кайсиня, и они вдвоем вылетели на улицу.

Умэй преградила монстру путь, заслоняя господина Лу, но тварь сбила ее с ног, стопой наступила на кисть с такой силой, что затрещали кости. От боли Умэй ослабила хватку на Хэйбае, и тварь пинком отбросила его в сторону. Схватив Умэй за грудки, она приложила ее об пол. От удара в глазах у Умэй сверкнуло, как во время грозы. Уши заложило, а в голове поднялся гул.

Не в силах подняться, Умэй лежала на полу. Она медленно повернула голову. Та отозвалась болью, такой, будто ей размозжили череп. Умэй увидела плывущие очертания лежащего Лу Хусюаня и сидящей на нем верхом твари. Ее красивое лицо исказила гримаса боли и копящейся много лет ярости, а по белым щекам бежали слезы гнева. Длинные аккуратные пальцы сомкнулись на толстой шее. Господин Лу барахтался, хватался за женщину, но его сил было недостаточно, чтобы справиться с существом, наполненным ненавистью.

— Моя дочь… мой сын… кто из нас поганая тварь?! – закричала женщина. – Умри! Да умри же ты наконец!!!

Лицо господина Лу стало пунцовым. Жизненные силы медленно покидали его. Руки, сжимающие плечи хуапигуя, опустились.

Раздался хруст.

Слишком сильно сжав в руках шею Лу Хусюаня, тварь сломала ее. Какое-то время она сидела и смотрела на него, впитывая каждую черточку поверженного врага и упиваясь своей долгожданной местью.

Неторопясь она поднялась, оглядела опустевшее поместье. Умэй заставила себя пошевелиться. Монстр уже забрал несколько жизней, нельзя позволить ему убить еще кого-то.

Но твари больше никто не был нужен. Не стало Лу Хусюаня, так зачем же убивать его жен, если теперь его этим не запугать? Хуапигуй неторопясь, приосанившись и величественно приподняв тонко очерченный подбородок, ушла. Но, стоило ей очутиться на улице, как веер распорол кожу на обнаженном бедре. Кровь оттуда текла темно-бурая, густая, застоявшаяся, как у остывающего трупа. Тварь зашипела:

— Ты испортил мою одежду! – и говорила она не о задетой ткани ханьфу.

Следя за двумя танцующими в бою силуэтами, Умэй попыталась подняться. Земля у нее под ногами ходила ходуном. Она едва дохромала до дверного проема, когда Кайсинь упал ей буквально под ноги. Ей оставалось только опуститься рядом и нащупать его пульс. Облегченно выдохнуть, поняв, что ничего серьезного ему не грозит.

И смотреть в спину удаляющейся твари, которую лежащая на земле Чжэнь Бэйюй осыпала проклятиями.

— Мы упустили ее. – выдохнула Умэй, и с удивлением услышала с своем голосе облегчение.

— Как бы не так. – прохрипел Ли Кайсинь и улыбнулся залитыми кровью губами. – Я прилепил на нее следящий талисман.

Время до рассвета Умэй не запомнила. Что они делали тот клочок ночи, пока солнце еще не поднялось? Собирали себя по кусочкам? Пытались осознать произошедшее и примириться с собственным уязвленным достоинством, разбитой гордостью? Умэй не знала. Но на рассвете они поднялись и взглянули на тело Лу Хусюаня.

Его похоронили через семь дней, как и предписывалось, чтобы его кровь успела высохнуть. Более скоропалительные похороны назвали бы кровавыми. Жены и родственники господина Лу с утра до вечера громко рыдали и причитали. Не из любви к покойнику, а потому, что это диктовали им традиции. Никто не бросился на заклинателей, не обвинил их в никчемности и том, что они не уберегли их ближнего. Им чинно кланялись и с доброжелательной улыбкой принимали соболезнования и извинения.

Когда на седьмой день Лу Хусюаня опустили в гроб и задарили посмертными подарками, чтобы на том свете он не нуждался ни в чем, Чжэнь Бэйюй, Ли Кайсинь и Умэй уже покинули усадьбу Лу. Дин-Дин и Цзюнь остались разгребать последствия буйства нечисти в городе.

Кайсинь сделал еще один талисман и сложил бумагу так, что она походила на наконечник стрелы[7]. Талисман этот указывал путь, и, не теряя времени, заклинатели бросились следом за тварью.

[1] Традиционный осенний обряд – горечь от хризантемы напоминала о приходе осени

[2] Выражение, означающее приход осени; водные драконы в это время года опускаются на дно и уходят в спячку

[3] 文学金. 文 – культура, 学 – учить, учение, 金 – золото

[4] Один из способов защититься от нечисти в Китае: повесить зеркала на ворота. Нечисть увидит свое отражение, испугается и убежит.

[5] Герой китайского мифа о сотворении мира, согласно которому великан Пань-Гу разделил небо и землю, а после его разорвало на части, кровь стала реками, глаза – солнцем и луной и т.д.

[6] «Голодный призрак»

[7] Будем считать, он сделал что-то вроде древнекитайского самолетика

Глава 10. Всем поможет, всех спасет славный дядюшка Мо!

Трое заклинателей преследовали темную тварь несколько дней. Хуапигуй бежал на юг, к провинции Гуйчжоу.

До ближайшей деревеньки они добрались затемно. Единственный постоялый двор был забит гостями – теми, кто бежал с севера в поисках лучшей жизни, и теми, кто насилу унес ноги из смертельной воронки борьбы за власть. Не только постоялый двор, но и дома и даже лавки были забиты ранеными и умирающими. С отсутствующими конечностями, изуродованными лицами, страдающие лихорадкой и брошенные умирать среди таких же несчастных.

Для трех путников места нигде не нашлось. Не желая пачкать мантии своих Дворцов, заклинатели переоделись в простенькую грубоватую одежду. Сапоги износились, приходилось делать подкладки. Долгая дорога изрядно потрепала их, и на детей благородных семей они походили мало. А потому гнали их отовсюду грубо и безжалостно. Только к полуночи Кайсиню удалось выплакать для них место в сарае.

— Если вдруг спросят, заучите слезливую историю, которую я весь вечер рассказывал местным. – сказал Кайсинь. – Родители госпожи Чжэнь продали ее в публичный дом за кусок хлеба, там она влюбилась в одного мужчину, который жестоко с ней обошелся. Не в силах этого вынести, она сбежала, и если ее поймают, вернут обратно, в руки беспощадных насильников. – Бэйюй удивленно изогнула бровь. Дамочкой из публичного дома ей быть еще не приходилось. – Она металась от одного господина к другому, ее предавали и перепродавали, как беспородного котенка. Ее домогался один богатый торговец, у которого она работала, домогалась его жена, его слуги…

— Какая я желанная. – фыркнула госпожа Чжэнь.

— Да. До тебя не домогался только я. – согласился Кайсинь. – Кстати, я – бродяга, моя жена умерла после третьего выкидыша, и я подобрал вас, моих бедных сироток, женился и теперь везу вас на юг, чтобы начать новую, лучшую жизнь, и оставить позади тяжелое прошлое. А Мэй-Мэй потеряла всю свою семью из-за этой войны, братья ее ушли сражаться за императора и не вернулись, а маленькая сестричка заболела и умерла прямо на руках…

— Ты и мне историю придумал?

— Конечно. Хозяина на слезу-то пробить надо было. Чем драматичнее, тем лучше. И все равно ведь он деньги у меня взял! Эх, черствые у людей стали сердца…

Они заночевали в сарае в окружении зловонных тел. Раненые, умирающие и уже умершие лежали почти друг на друге. Нос немел от смешавшихся запахов пота, грязи, крови, мочи и смерти. Многих мучала лихорадка, и они стонали во сне. Умэй никогда не была привиредой, но смрад и скулеж лишили ее сна.

Они с Кайсинем и Бэйюй лежали плечом к плечу, почти в обнимку, делясь друг с другом драгоценным теплом, которое утекало через многочисленные щели сарая. Ровное дыхание спутников подсказало Умэй, что они давно в стране грез. Саму ее трясло. От отвращения или холода, Умэй не понимала. Глаза слезились от удушающей вони, а пальцы на руках онемели и не шевелились. Она спрятала ладони в рукавах и прижалась поближе к спине Кайсиня.

Именно в этот момент он вдруг перевернулся, оказавшись лицом к лицу с Умэй.

Она замерла. Их носы соприкоснулись, а дыхание Кайсиня обожгло ей губы. Сквозь то предельно маленькое расстояние, что осталось между ними, Умэй разглядела, какой Кайсинь стал болезненно-бледный, какие тени залегли у него под глазами, высох и потрескался до крови рот. Она застыла и затаила дыхание, не в силах пошевелиться. Он спал, но был так близко, как никогда и никто. Умэй бросило в жар. Ее озябнувшее тело инстинктивно подалось к источнику тепла, но доводы рассудка вовремя остановили Умэй. Она подскочила и вылетела из сарая.

Следующую ночь они провели в старом заброшенном храме безымянной богини, который внезапно ожил в последние дни. Пусть храм ее и пребывал в запустенье уже много лет, трещали его деревянные своды, статуя богини крошилась, а стены и крыша снаружи поросли мхом, запах зажигаемых в ее честь благовоний разгонял вонь гниющего дерева и сырости. Непростые времена гнали крестьян молить о спокойствии и избавлении от нечисти. Но глухие Небеса не откликались на молитвы.

Ветхая постройка венчала глухой, поросший колючим лесом холм. Единственный подступ к храму – многочисленные ступени, заросшие влажной травой и мхом. Они спадали вниз по склону и упирались в корявую захудалую деревушку. Дороги к ней тонули в грязи, размытые частыми дождями. Казалось, само небо льет слезы по похороненной здесь богине. Храм на холме – последнее ее, всеми забытой и покинутой, пристанище.

Деревня представляла собой плотно скучковавшиеся домишки с выгнутыми крышами. Черная черепица с них иногда крошилась прямо на голову соседям, так близко они стояли. Дома более зажиточных крестьян расположились чуть в отдалении, где земля еще не переходила в холм, но характерно вздымалась. Их дворы соединяла петляющая каменная тропка. А прямо за деревней – бескрайние просторы полей. Тишь и спокойствие этого места навевали желание забраться под одеяло из земли и травы и свернуться там в вечном блаженном сне.

Солнце уже скрылось, и на Великаньи холмы опустилась тьма, верная спутница темных тварей. Умэй слушала песни ночного леса: стрекот цикад и уханье сов, перешептывание деревьев. Даже Ли Кайсинь молчал, вслушиваясь. Чжэнь Бэйюй начала ворчать и причитать, что голодна, но должна торчать здесь из-за поганой склизкой твари.

Кайсинь предложил ей съесть то, что они захватили с собой: немного риса, фасоль и чуть-чуть сушеных фруктов, но Бэйюй наотрез отказалась есть подобную пищу. Тогда Кайсинь пообещал ей все это приготовить. Умэй же с неприязнью подумала, что эта особа слишком разборчива для человека, чье детство прошло во Вшивом хутуне. Вряд ли в те времена привереда Чжэнь ела что-то вкуснее тухлятины.

Они развели костер. Стряпни Кайсиня хватило на всех. Умэй, припомнив, что он – избалованный мальчишка из благородной семьи, которому вряд ли когда-то приходилось стоять у печи, повременила с дегустацией. Кайсинь отважно жевал то, что состряпал. Умэй наблюдала за последовавшей его примеру Чжэнь Бэйюй. Та ела с аппетитом, пусть и без удовольствия, а потом вдруг позеленела и упала. Умэй понадеялась, что не замертво. Не хватало еще, чтобы на них смерть адептки Дворца Ваньцзянь повесили. Кайсинь же как ни в чем ни бывало выплюнул то, что жевал, так и не проглотив ни кусочка.

— Неужели так плохо? – расстроился он.

Умэй бросила взгляд на лежащую Чжэнь Бэйюй, протянула руку и пощупала пульс.

— Ты убил ее. – серьезно произнесла она, отчетливо ощущая биение жилки у себя под пальцами.

Кайсинь рассмеялся.

— Не шути так, Мэй-Мэй, мы ведь…

В этот момент раздался плач.

Протяжный и пугающий, он доносился из леса. Хуапигуй не мог издавать таких звуков. Кайсинь проверил их бумажный навигатор: бумажная стрелка повернулась к южной стене храма. Плач звучал с запада.

Одновременно поднявшись, Умэй и Кайсинь переглянулись. Умэй затушила костер, торопливо зажгла фонарь и выбежала на улицу, не забыв прихватить несколько самодельных бумажных талисманов. Кайсинь выбежал следом, предварительно налепив талисман прямо на лоб Чжэнь Бэйюй, чтобы нечисть обходила ее бессознательное тело стороной.

Ночь встретила их недружелюбным холодом и протяжным завыванием ветра. Он подхватывал душераздирающий плач и разбрасывал в разные стороны. Поэтому, едва оказавшись на пороге храма, заклинатели растерялись, не зная, куда бежать. Шелест растревоженной листвы мешал сосредоточиться на криках. Но, стоило ветру поутихнуть, а крику пробиться сквозь лес и достичь их слуха, как оба содрогнулась. То ли от холода, то ли от плача. Что-то пугающее было в нем, отчего сердце застучало быстрее, а кровь, вопреки этому, похолодела.

Они разделились.

В темноте Умэй бежала, то и дело спотыкаясь, почти не разбирая дороги. Мрачные тени бросались на нее из кустов, а вспоровшие землю толстые корни деревьев хватали за ноги. Стоило Умэй ощутить, что плач стал громче и отчетливей, как вдруг он снова отдалялся и звучал с другой стороны.

Она выбилась из сил и упала, когда ощущения подсказывали, что близится рассвет. И тогда плач стих. Ветер улегся, уснул под беззвучную колыбельную луны и звезд. Вместе с ним притихли и деревья, замолкли кусты, перестала перешептываться трава. Ночные тени выбрались из своих нор и укрыли Умэй.

Она пролежала на холодной земле, пока не окоченели пальцы на руках и ногах. Тогда она заставила себя подняться, преодолевая ломоту в ногах и спине. Тяжелые веки то и дело смыкались, а земля покачивалась, как лодка на волнах. Умэй пришлось придержаться за шершавое дерево, чтобы не упасть. Из последних сил она подобрала потухший фонарь и побрела к храму. Вялым хвостом за ней протянулось сожаление о потерянных в ночной погоне талисманах.

В храме она не обнаружила ни Кайсиня, ни Бэйюй. Только угли да пепел от затушенного костра и сорванный госпожой Чжэнь со лба талисман.

Умэй стянула с себя мантию, расстелила, расположилась на ней и принялась ждать. Кайсинь явился немногим позже, растрепанный и бледный, с темными кругами под глазами. По его удрученному виду Умэй поняла, что его поиски тоже не увенчались успехом.

К полудню вернулась крайне раздраженная Чжэнь Бэйюй со свертком раздобытой ею пищи. Умэй не придала значения ее настроению. Она уже поняла, что гнев – естественное состояние Чжэнь Бэйюй.

Днем они еще раз прочесали лес. Единственной зацепкой стали неясные смазанные следы, содранная кора и поваленные деревья. В эти земли забрела нечисть, и они не могли продолжить путь, позволив ей разгуливать вблизи от поселения.

Ночь опустилась на заброшенный храм. Все трое сидели молча и слушали. Птицы переговаривались меж собой, иногда издавая свист, напоминающий ночной плач. Из леса Умэй почудились детские рыдания, но она списала его на шалости здешних ветров.

За полночь плач раздался вновь. В этот раз ветер принес его со стороны деревни. Умэй задрожала. Как ни пыталась успокоиться, дрожь только усиливалась, и скоро ее начало нещадно колотить. Пао прилип к покрывшейся холодным липким потом спине. Умэй плотнее укуталась в мантию. Но холод не отступил. Корявые сучья сгорбившихся деревьев скребли по крыше. В состоянии полусна она видела рвущие душу кошмары. Огонь, охвативший всю Поднебесную. Безудержное, разрушительное пламя. Оно пожирает дома, людей, скот. Лязг металла. Воинственный клич. Обезумевшая от запаха крови толпа мечей прорывается сквозь крошащиеся с оглушающим грохотом стены. Города превращаются в руины один за другим. Кровь бежит по улицам ручьями, как растаявший снег весной. Широкие улицы завалены трупами. И детский крик…

Умэй вскочила. Теперь ее тело пылало, но дрожь била все нещаднее. Она сама не заметила, как уснула. Это был лишь сон. Все, кроме детского плача. Он звучал пугающе отчетливо. Далеко, но ужасающе близко. Кайсинь сидел, нахмурившись, и вслушивался. Чжэнь Бэйюй держалась за рукоять меча, и ее била крупная дрожь. Теперь, когда она сама услышала эти звуки, они больше не казались ей чьей-то глупой выдумкой.

Схватив фонарь, Кайсинь вышел на улицу. Умэй проверила изготовленные ею накануне талисманы и последовала за ним. За спиной ее раздались тихие шаги Бэйюй.

Ветра не было. Мертвый штиль. Деревья ровными кольями вытянулись навстречу черному небу. Ни луны, ни звезд не видно за закрывшими их тучами. В этой тишине стоны слышались отчетливо. Он – оно – так приманивает добычу. И сейчас оно непозволительно близко подобралось к деревне.

Три ночные тени бросились к старым домишкам. Перелетая через ступени, Умэй молилась, чтобы никто из людей не покинул дома. Чтобы нечисть оказалась слабой, и ее можно было прогнать обычным талисманом или зарубить мечом, а не оказалось тем, о чем Умэй думала. Если же нет – умрут все.

Они неслись так быстро, как только могли. Но дорога до деревни не казалась такой невыносимо долгой. Руки Умэй дрожали от нетерпения. Только бы успеть!

Еще издали она увидела растревоженные тени жителей. Поднятые посреди ночи и растерянные, они беспорядочно метались друг к другу и друг от друга. Тени загалдели. Один за другим зажглись фонари. Мужчины прогнали женщин и детей обратно в дома, сами же, вооружившись вилами, лопатами и ножами, единой кучей вывалились из-за прижавшихся друг к другу домов на открытое пространство, туда, где начинались пахотные поля.

Именно там они и столкнулись с тремя совершенствующимися. В испуганно-яростном возбуждении они подались к ним, выставили свои орудия. Свет от фонарей превратил лица людей в зловещие маски. Секунда – по толпе прокатилась волна узнавания. Вилы, лопаты и ножи опустились.

На секунду вся деревня, поля и густой лес погрузились в непонимающее молчание. Плач ребенка стих, и ничего, кроме ночных песен леса не нарушало покоя. Люди встревоженно переглянулись. Следом за оружием поникли и фонари. Кайсинь раскрыл веер и обмахивался им нервно, жилки на руке напряженно выпирали. Умэй положила руку на рукоять меча. Тварь никуда не делась, в этом она была уверена. Рыскавшая ночами по лесу в поисках добычи, она набрела на деревню. И теперь без жертв не уйдет.

— Нужно вернуться. – как можно увереннее произнесла Умэй. Видя, что на нее смотрят с недоверием, она повторила громче и тверже: — Нужно идти назад, к деревне.

— Вы что, глухие, или совсем отупели, кретины?! – заверещала Чжэнь Бэйюй. – Пошли вон! Все по домам! Или клянусь – я доберусь до вас раньше этой твари!

Она так разошлась, что Кайсинь немного двинулся, загораживая крестьян от этой разъяренной фурии.

Лучше будет укрыться в домах. Не хотелось бы встретиться с чудовищем в открытом поле.

Умэй похолодела, когда над полем прокатился детский плач. Совсем близко. Так близко, что почти осязаемо. Руку протяни и дотронешься до вязкого, чавкающего рыдания. Люди резко развернулись на звук, мгновенно став плотнее друг к другу.

В трех чжанах от них на фоне ночной мглы отчетливо вырисовалась фигура огромного быка. Задрав голову, он закричал. Из его горла вырвался пробирающий до дрожи истерический плач.

Умэй показалось, что кровь ее заледенела настолько, что по венам поползла едва-едва. Под кожей же у нее будто метался рой скользких жуков. Она почти физически ощущала их многочисленные членистые лапки, быстро-быстро перебирающие и пускающие по всему телу неуемную дрожь. Она ощущала липкий страх людей, стоявших рядом, и понимала, что должна им помочь, и спрятаться не может.

На негнущихся ногах она вышла вперед, оставив крестьян за спиной. Кайсинь мгновенно оказался рядом. Бык тоже подался вперед. Осторожно, принюхиваясь, как гончая.

Бык приблизился, и свет фонарей явил всем его кроваво-красную кожу и человеческое лицо на массивной шее. Черная борода его влачилась по земле.

Резкий желудочный спазм чуть не заставил Умэй согнуться пополам. На языке она почти ощутила привкус собственной рвоты, но усилием воли проглотила ее.

Красный бык-людоед. Яюй. Герой страшных сказок, которые Чжан Юн рассказывал ей на ночь, и из-за которых Умэй не могла спать.

— Бегите! – закричала она, и бросила в чудовище один из талисманов. Следом в тварь полетел веер.

Крик. Люди бросились врассыпную. Тех, кто в ступоре застыл, пинками разгоняла Чжэнь Бэйюй. Талисман воспламенился и обратился в пепел, едва коснувшись уродливой кожи Яюя. Веер оставил на его теле неглубокую царапину и вернулся к владельцу. Следом в быка вонзились брошенные вилы. Оставив пару неглубоких царапин, они оказались втоптаны тварью в землю. Раны на теле чудища сочились густой, вязкой, как смола, кровью. Она источала трупное зловоние.

Идти на чудище в лобовую было глупо. Переглянувшись, Кайсинь и Умэй бросились на него с обеих сторон. Подобно стремительному ветру они пронеслись мимо, мечом и веером оставив на его боках глубокие раны. Но твари все было нипочем. Яюй будто не чувствовал боли. Не обратив внимания на Кайсиня и Умэй, он бросился в толпу.

Вернув меч в ножны, Умэй выхватила Хэйбай. Несколькими ударами она распорола красную кожу твари, оставив глубокие сочащиеся борозды, но тварь продолжила неумолимо надвигаться на людей и наконец настигла их.

Вопли оглушали. В беспорядочной мешанине тел раздался треск ломаемых костей. До боли, до слез Умэй не хотелось оборачиваться. Обернулась. Бык мчался к Чжэнь Бэйюй. Позади него на земле осталось два неподвижных тела. На роге твари болталось третье. Взмах огромной головой – и безжизненное тело отлетело в сторону.

Яюй топтал, насаживал на рог и рвал зубами. Умэй, Кайсинь и Бэйюй кружили вокруг него, как надоедливые мухи. Все, что они могли – раз за разом наносить ему порезы и задыхаться от смрада его крови.

В панике люди никак не могли укрыться в домах. Кто-то упал, потеряв сознание. Кто-то на коленях оплакивал убитых монстром близких. Другие метались, обезумевшие, забыв в ужасе, где их дом, кто они и куда должны бежать. Яюй настигал их. Трое заклинателей преграждали ему путь, собой закрывая выбранную тварью жертву. Всплеска духовной энергии хватало, чтобы отбросить его на десяток шагов. Но Яюй оправлялся быстро. Его кровью было залито почти все поле. Но тварь, казалось, не ослабла. Умэй бежала и рубила. Бежала и рубила. Секла, резала. И все без толку. Чжэнь Бэйюй потеряла остатки самообладания. Она беспорядочно махала мечом и орала громче чудовища:

— О боги! О боги! Гребанные Небеса! За что?!

Прошла целая вечность, прежде чем поле опустело. Остались только заклинатели, Яюй и оставленные им изуродованные трупы.

Бык бросился на Умэй. Она тут же рухнула и прижалась к земле: Яюй пролетел прямо над ней. Рывком поднявшись, Умэй побежала. Споткнулась, рванулась сильнее и отчаяние. Топот копыт за спиной. Подалась в сторону – бык пролетел вперед. Его огромное неуклюжее тело стало еще неповоротливее во влажной от постоянных дождей вспаханной земле. Восстановив равновесие, тварь издала клич – пронзительный плач – и вновь развернулась к Умэй. Недолго думая, она бросилась прочь, в лес, как можно дальше от людей. И снова – топот. Ближе, ближе, еще немного… рывок! Яюй снова пролетел мимо. Веер и меч вновь разрезали красную плоть.

Умэй влетела по ступеням к храму, когда в спину ей ударил полный ужаса окрик:

— Умэй!!!

Она почувствовала на спине горячее дыхание и обернулась, зная, что увидит. Тварь была так близко, что рогом почти уперлась Умэй в грудь. Чудом ей удалось увернуться. Второй раз, третий. Бык пронесся совсем рядом. Его тело задело Умэй и ее отбросило в сторону. Удар – ощущение, что грудная клетка сжалась вокруг сердца и сдавила его. Умэй сплюнула на землю кровь. Бык бросился на нее.

Но ничего не произошло. Не было внезапной невыносимой боли. Тошнота, зуд в легких, дрожь в руках и ногах. Ничего общего с покоем смерти. Только звук разорванной плоти и сдавленный вскрик. Очень знакомый.

Умэй похолодела.

Рог вошел в тело Кайсиня, заслонившего от быка Умэй, и вышел со спины. По светлому ханьфу расползалось пятно крови. Мгновение – и Яюй сбросил с себя тело. Умэй почти с ликованием услышала полный боли крик Кайсиня. Кричит, значит, жив. Это главное.

— Твою мать! Пустоголовый! Кусок! Мяса! Вовремя! Сдохнуть! Решил! – вопила Бэйюй, отбиваясь от быка.

Умэй поднялась и бросилась ей на помощь. Кайсиня она осмотрит потом. Главное сейчас – убить тварь.

В груди у нее кипела ярость.

— Да сдохни ты уже! – закричала она на монстра.

Желая скорее нанести последний удар, она рванулась на быка и вогнала меч на половину лезвия. Слишком неосторожно. Даже тогда бык нашел в себе силы мотнуть головой и отбросить Умэй в сторону. Она прокатилась по ступеням вниз, обратно к деревне. Небо и земля смешались в единую мешанину красок. Все тело стало ноющей болевой точкой.

Умэй налетела головой на камень, и мир в мгновение ока потух.

***

Вместе с пробуждением пришла боль.

Она сковала все тело от стоп до самой макушки. Грудь давило так, будто на нее сверху уложили булыжник. В ушах звенело. Мысли путались, превращаясь в бессвязную кашу из образов, слов и картинок, хаотично сменявших друг друга. Умэй никак не могла уцепиться за какую-то одну. Собравшись, она поймала за хвост одну мысль: больно. Будто череп размозжили. Сделай с этим что-нибудь, наконец!

Игнорируя острую резь в груди, Умэй принялась глубоко и спокойно дышать. Эта дыхательная техника разгоняла по телу ци и помогала быстрее залечить раны. Несколько минут ушло на то, чтобы боль унялась, и Умэй смогла подняться.

Взгляд ее прояснился. Умэй вдруг осознала, что не узнает помещение, в котором находится. Это был не старый храм, на котором она остановилась со своими спутниками.

На дрожащих от слабости ногах она обшарила всю комнату и похолодела, когда не обнаружила ни Хэйбай, ни свой меч. Когда Яюй сбросил ее со ступеней, меч остался торчать в нем. А Хэйбай? Неужели никто не забрал?..

Умэй мотнула головой. Черт с ним, с мечом. Нужно найти Кайсиня. О Небеса, пусть он будет жив!

Умэй взяла со стола вазу, взвесила – достаточно тяжелая, чтобы огреть по голове – и выглянула из комнаты. Коридор был небольшой, и Умэй установила, что находится не в поместье, а обычном доме, какой может позволить себе состоятельный купец или хороший ремесленник. Двери в соседнюю комнату были открыты, и Умэй увидела лежащего на постели человека.

Она едва не подпрыгнула от счастья. Собственная боль отступила, и Умэй в два стремительных шага подлетела к Кайсиню. Дышал он ровно, и пульс был лучше, чем Умэй могла рассчитывать. Она облегченно выдохнула. Он пойдет на поправку. Самое опасное время для него миновало.

Умэй осторожно развязала пояс его ханьфу и распахнула верхнее и нижнее пао. Приподняв рубашку, она осмотрела аккуратно и очень умело перевязанную рану на боку. Она сомневалась, что Чжэнь Бэйюй под силу было добить Яюя и приволочь в этот дом двоих раненых, чтобы потом выходить обоих. В доме был кто-то еще.

Стоило Умэй подумать об этом, как она почувствовала чье-то присутствие.

— Выходите. – твердо произнесла она. – Я знаю, что вы здесь.

Раздался смешок. В дверях возникла мощная фигура высокого крепкого мужчины весьма развязного, по мнению Умэй, вида. Его черные пао были распахнуты, обнажая смуглую кожу на широкой груди, а черные несобранные волосы свободно разметались по плечам и спине. На вид мужчине немногим меньше пятьдесяти. Лицо его с острыми скулами, широкой челюстью и кривым носом с горбинкой было не назвать привлекательным, черные умные глаза насмешливо блестели, а тонкие губы искажала издевательская ухмылка.

— Разве так благородная госпожа должна благодарить за спасение? – протянул он, со смехом глядя на угрожающе направленную на него вазу.

— Где девушка?

— А?

— Нас было трое. Где девушка? – не то чтобы пропажа Чжэнь Бэйюй так уж ее волновала… но вместе с ней исчезло и противоядие, которое следовало вскоре принять.

— А, ты про ту капризную особу? Она ушла. – он рассмеялся, увидев растерянность Умэй. – Да-да, ей досталось меньше всех и очнулась она раньше. Накричала на меня, запульнула мне в голову своим сапогом и убежала. Думаю, скоро вернется. Ведь ее меч-то у меня. – он гоготнул. – Идем, благородная госпожа. Выпьем чаю, пока твой друг не очнулся. Только одень его. Подумает еще, что над его бессознательной тушкой надругались.

Не дожидаясь Умэй, мужчина ушел. Она же запахнула пао на Кайсине, оставила вазу и последовала за незнакомцем. Пока шла, пошарила в рукавах. Ножа, спрятанного в складках, не было. Незнакомец из практичных соображений оставил ее без оружия.

Лестница поскрипывала. Стены дома были обшарпаны. В дверях комнат – прогрызенные крысами дыры. Дом выглядел необжитым, заброшенным много лет назад.

Когда мужчина двигался, на поясе у него что-то позвякивало. Умэй пригляделась и увидела болтающиеся на плетеных шнурках нефритовые фигурки мифических животных. Фигурка с быком была надтреснута.

— Вы… Как мне называть вас? – спросила Умэй, когда они вошли в заваленную грязной посудой кухню. На тарелках – засохшая пища, на полу просыпан рис. В углах притаилась плесень. Потолок давно обжили пауки.

— Дядюшка Мо. – представился мужчина. – Ох, прости, благородная госпожа, чая не будет. Мне казалось, он должен быть здесь. Но ничего, в погребе есть вино.

— Мое имя – Шань Умэй. И не думаю, что мне стоит пить.

— Правда? А ведь я поил тебя и твоих друзей, пока вы валялись на полпути в царство мертвых. Чтобы притупить боль. Та злая девчушка так смешно бредила. О, а вот и она. – господин Мо кивнул на окно. Умэй увидела бескрайнее поле, простирающееся за полуразрушенным забором с покосившимися воротами. По нему медленно двигалась одинокая фигура. – Возвращается.

Чжэнь Бэйюй, в одном сапоге и волосами, торчащими во все стороны, мрачно глянула на них и прошла мимо. Косметика на ее лице размазалась и представляла собой страшное зрелище.

Дядюшка Мо был человеком-загадкой. Дом этот принадлежал не ему, сам же он, как сам поведал Умэй, всего лишь странник, останавливающийся на пару дней в подобных заброшенных домах и колесящий по стране в поисках лучшей жизни. Пока доставал из погреба вино и припасы, дядюшка Мо рассказывал много удивительных историй из своих странствий. Но Умэй не верила ему. Все его рассказы казались ей надуманными, а сам Мо – подозрительным. Она не могла точно сказать, что именно в нем настораживает ее. Но все ее инстинкты кричали, что верить ему нельзя. Так она провела с ним наедине целый день – Кайсинь так и не очнулся, а Чжэнь Бэйюй закрылась в одной из спален и уснула.

Ночь была тяжелой. На Кайсиня обрушился жар, и Умэй до самого утра просидела у его постели, обтирая его лицо вымоченной в холодной воде тряпкой и держа за руку, передавая свою ци.

— Благородная госпожа Шань, вы еще не окрепли, чтобы так себя изводить. Позвольте мне. – без тени насмешки предложил дядюшка Мо. Умэй не услышала, как он приблизился, и отругала себя за невнимательность. Он был прав: руки у нее дрожали от слабости, а тени, отбрасываемые глухим светом свечей, плясали перед глазами. Но доверить Кайсиня этому человеку она боялась.

Ему становилось все хуже. Он ворочался, метался, стонал от боли. По лицу катился пот. Умэй дрожала от страха, что вот сейчас он умрет, практически у нее на руках, и что же ей тогда делать?

Дядюшка Мо подхватил едва не выпавшую у нее из рук тряпку и стремительным жестом стер пот с лица Кайсиня. За ночь он несколько раз менял повязку, а Умэй содрогалась всякий раз, видя, какой ужасный вид у раны. Под утро она разрешила Мо принести вина, и сама поила им Кайсиня. Ей становилось плохо от каждого его вскрика, и она была готова на все, лишь бы облегчить ему страдания.

Кайсинь притих и уснул, лишь когда солнце поднялось высоко над горизонтом. Дядюшка Мо отослал ее отдохнуть, у Умэй не осталось сил спорить с ним. Она спустилась на кухню, где застала Чжэнь Бэйюй.

— Всю ночь, всю ночь. – ворчала Чжэнь Бэйюй, а потом громче: – Он что, молча сдохнуть не может?!

Умэй взбеленилась. Она решительно двинулась на Бэйюй, горя решимостью свернуть ей шею, и неважно, какие будут последствия. Но тут в глазах у нее помутилось, а ноги лишились последних сил. Умэй рухнула на заваленный грязными тарелками и плошками стол. Со звоном разлетелась посуда, оставшись осколками на полу. Умэй снова повело, и она осела на пол. Слезы ярости и бессилия душили ее. Но причиной слабости были вовсе не они – прошло четыре дня с тех пор, как она принимала противоядие, и теперь яд хозяйничал в ее теле.

Чжэнь Бэйюй выругалась и вложила в обессилевшую руку Умэй флакончик.

Умэй откупорила бутылек, и тут ледяным градом ей на голову обрушилось осознание – Кайсинь тоже отравлен! Когда в последний раз он принимал противоядие?!

Умэй бросилась наверх, взлетела по ступеням и успокоилась, только когда вылила содержимое в рот Кайсиню и осторожно надавила на горло, заставляя проглотить. Она поднялась, чтобы вернуться к Бэйюй и взять еще один флакончик, но тело больше не слушалось. Сон настойчиво затягивал Умэй в свои холодные объятия, когда Чжэнь Бэйюй, неторопливо проследовавшая за ней наверх, грубо схватила за волосы, вынудив запрокинуть голову, и вылила ей в рот противоядие.

Потребовалось время, чтобы оно подействовало, и обманчиво привлекательный сон отступил.

— Интересно, все влюбленные такие идиоты? – покачала головой Чжэнь Бэйюй и оставила Умэй наедине с тяжело дышащим Кайсинем.

Прошло еще два дня, а он так и не очнулся. Вечера Умэй просиживала у его кровати, а ночами ютилась на краешке кровати, вслушиваясь в чужое дыхание. Дни же она коротала в компании дядюшки Мо. Как бы он ни был ей противен и подозрителен, этот загадочный господин не причинил им зла.

Каждое утро он надевал широкую бамбуковую шляпу и в компании Умэй отправлялся в лес. Она была из тех людей, кто любил слушать тишину и звуки окружающего мира, не отравленные людским вмешательством. Дядюшка Мо напрочь лишал ее такой возможности, не замолкая ни на секунду. У него находилось тысяча историй на любой случай жизни, и Умэй подозревала, что половину из них он выдумал.

Дядюшка Мо прекрасно разбирался в растениях. Он ориентировался в окружающем мире так хорошо, как может только человек, у которого никогда не было человеческих родителей, рожденный самой природой и проживший долгую жизнь в ее одновременно заботливых и жестоких объятиях. С самого первого взгляда на него Умэй поняла, что этот человек не благородных кровей. Теперь же, смуглый и широкоплечий, в небрежно запахнутых одеждах и в шляпе доули дядюшка Мо походил и на удалого крестьянина, и на духа леса, но не возвышенного, того, что смотрит за своими владениями с Небес, а на того, что роется в земле и почти слился с ней в единое целое.

Чжэнь Бэйюй за исключением тех редких моментов, когда нужно было поесть, не покидала спальни. Однажды проходя мимо запертых дверей, Умэй услышала сдавленные всхлипы и шипение. Чжэнь Бэйюй тоже пострадала в битве с Яюем. Но она не могла позволить кому-то помочь ей зализывать раны.

Дядюшка Мо несколько дней успокаивал бдительность Умэй. И, когда она расслабилась в его присутствии, нанес удар в спину. Когда она вечером вернулась в спальню, где лежал Кайсинь, она застала там дядюшку Мо. Он держал пальцы на пульсе Кайсиня и передавал ему свою ци.

Умэй похолодела. Что-то темное было в той энергии, что Мо вливал в Кайсиня, жуткое и непохожее на ци любого заклинателя. От этой энергии волосы на затылке встали дыбом. Она клубилась и расползалась по комнате, подобно грозовой туче, и тени расползались по стенам, меняя причудливые очертания.

Она подлетела и оттолкнула господина Мо от Кайсиня, разрывая передачу ци. Темная энергия немного отступила.

— Вы!.. – выкрикнула Умэй, но осеклась. – Вы! Убирайтесь!

— Я-то уйду. – он сложил руки на груди и черные глаза его недобро блеснули. – Но мальчишка тогда проживет недолго. Его насквозь проткнуло, если благородная госпожа не заметила.

— Да кто вы такой?!

— Тот, кто спас тебе жизнь и пытается спасти ему. Жду благодарностей.

Но заслужил он лишь полный ненависти взгляд.

Кайсинь вдруг закашлялся и открыл глаза. Умэй тут же схватила его за руку, не сводя подозрительного взгляда с господина Мо. Он же, не глядя на них, покинул спальню.

Ярость кипела в Умэй при мысли, что она позволила себе на мгновение отбросить свои подозрения относительно господина Мо. Но, когда она взглянула на Кайсиня, гнев ее растворился, как капля туши в тихой воде. Он просто лежал, спокойно наблюдая за ней, и не спешил начинать разговор.

— Как ты себя чувствуешь? – спросила Умэй.

— Так, будто меня проткнули.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь.

— Какой же ты дурак! – в сердцах заявила Умэй и отбросила от себя его руку, за которую держалась до сих пор.

Ли Кайсиня ее выпад скорее рассмешил, чем удивил.

— Это почему же я дурак? – рассмеялся он.

— Потому что лезешь на рожон. Потому что суешь свой нос, куда не надо. – она помолчала, прежде чем тише добавить. – Потому что все еще таскаешься за мной, хотя…

— Разве я таскаюсь за тобой? Я всего лишь… отвечаю взаимностью на твои чувства.

— Что?

— Я знаю тебя так давно, Мэй. Ты всегда отталкивала меня, гнала прочь, ругала, отчитывала. Но стоило чему-то случиться со мной, и ты всегда сидела рядом, как сейчас. Я вовсе не дурак, Мэй. – он прикрыл глаза, будто засыпая, и вместе с тем выглядел, как кот, нежащийся под ласковым солнцем. – А может, и дурак. Ведь даже знай я, что все мои усилия бесплодны, я бы все равно не отступился.

Умэй показалось, что он бредит, и она не ответила. Ли Кайсинь больше ничего не говорил. Должно быть, и впрямь уснул.

С того дня Кайсинь шел на поправку. Дыхательные техники помогли ему быстрее восстановиться. Пара дней – и он встал на ноги.

Во дворе стояла полуразвалившаяся телега с запряженной в нее болезненной кобылой. Умэй намеревалась убраться из этого дома как можно скорее и распрощаться с дядюшкой Мо, и даже этому дряхлому транспорту была рада. Но с востока зашли грозовые тучи, дожди шли и днем, и ночью несколько дней подряд. Сверкало. Гром гремел набатом ночи напролет.

А Кайсинь сближался с господином Мо. Не раз Умэй заставала их за долгими беседами с чашей вина. Не раз она отбирала у Кайсиня кувшин, боясь, что он совсем упьется. Дожди превратили дороги в вязкую, хлюпающую грязевую кашу, по которой дохлая кляча, которую господин Мо гордо именовал своей «ретивой кобылкой», не смогла бы протащиться. Скрипя зубами, Умэй признала, что им придется задержаться в обществе господина Мо, пока земля не просохнет.

Солнце палило уже третий день, и Умэй решила, что пора им прекратить пользоваться милостью господина Мо и вернуться в Вэнду. Чжэнь Бэйюй, глядя в разбитое зеркало одной из спален пыталась углем нарисовать себе брови и хлопками заставить щеки заалеть, чтобы придать лицу здоровый вид. Кайсиня же Умэй нашла во дворе в компании господина Мо. В руках у Кайсиня лежал веер – господин Мо соизволил вернуть им оружие.

Меч господина Мо – старый, весь в зазубринах – сошелся с веером. Господин Мо атаковал яростно и с напором. Сколько Умэй не приглядывалась, никак не могла понять, технику какого Дворца он использует. Его движения казались ей совершенно незнакомыми, не похожими ни на одну из существующих техник. Мо напирал, Кайсинь скользил. Стремительными, стелящимися движениями он кружил вокруг противника, нанося резкие рубящие удары, которые противник едва успевал отражать. Кайсинь обходил его по кругу и безжалостно сек. Один из ударов пришелся по руке дядюшки Мо, и тот от неожиданности выронил меч. Кайсинь тут же ногой отбросил его в сторону и прижал раскрытый веер к шее противника, победно улыбаясь. Дядюшка Мо рассмеялся.

— Молодец! И впрямь неплохо! Но… хочешь, покажу тебе настоящий бой?

С этими словами он зубами схватил заточенный конец веера, и тот окрасился кровью. Кайсинь растерялся. Мо, воспользовавшись этим, грубо завалил его на землю, ударом, которым можно сломать кисть, выбил веер, и принялся молотить кулаками. Кайсинь пытался вырваться, но Мо был в два раза крупнее и тяжелее него. Он наносил удары один за другим, по лицу, голове. Умэй не могла этого стерпеть.

Она бросилась к ним с твердым намереньем сбросить ублюдка на землю, но тут Мо сам поднялся.

— Что вы творите! – отчеканила Умэй, остановившись в шаге от него и валяющегося на траве Кайсиня.

Не удостоив ее и взглядом, господин Мо почти выплюнул:

— Ты думаешь, бой – это честно и красиво, как дуэли благородных господ? Спешу тебя разочаровать. В реальном бою тебя ударят в спину, швырнут песка в глаза. Если хромаешь на правую ногу, будут целить именно туда. Слеп на левый глаз – удары будут лететь слева.

Кайсинь перевернулся на бок и, закашлявшись, сплюнул кровь.

— Ты так похож на меня в молодости, что аж тошно. – бросил господин Мо. – Я был таким же. Все верил в хороших людей и что добро обязательно победит зло. Но знаешь, что? Чем быстрее ты поймешь, что это не так, тем лучше для тебя. Вот благородная госпожа Шань давно понимает, что к чему. – презрительная усмешка исказила его лицо. – И не верь женщинам, малыш. Упаси Небеса тебе поверить такой женщине, как госпожа Шань.

Уже затемно Умэй наспех вымылась в большом деревянном тазу. Вода сочилась сквозь многочисленные бреши. К концу мытья Умэй плескалась уже в лужице на самом дне. Ей удалось согнать усталость и тяжесть с тела. Она уже собиралась лечь в постель, когда раздался стук.

Открыв дверь, Умэй увидела Кайсиня.

— Мне не спится. Выпьешь со мной? – спросил он.

— Разве дядюшка Мо не велел тебе держаться подальше от меня?

— Мэй-Мэй, не шути так!

Они спустились вниз. Очертания комнат тонули в сумраке, и Кайсинь зажег свечу.

Они искали что-нибудь съестное на захламленной кухне. Среди тихого шороха и позвякивания посуды раздалась звонкая пощечина. Умэй с Кайсинем замерли и переглянулись. Из-под запертых дверей соседней комнаты просачивались приглушенные голоса. Умэй и Кайсинь мигом оказались там.

— Какого черта ты заявилась сюда?! Я звал тебя, сучья ты тварь?! – этот голос принадлежал дядюшке Мо, но интонации, властные и жесткие, казались чужими. – И что мне теперь с тобой делать, а?! Почему я должен прибирать за тобой? Убила того толстяка – черт с ним, пусть катится в Преисподнюю! Не убила этих щенков – а они ранили моего питомца и теперь создают проблемы мне!

Отчетливо прозвучал стук колен о пол.

— Прошу вас, повелитель, – жалобно взмолился женский голос, – эта слуга исправится!

Умэй узнала этот голос.

— Где следящий талисман? – она повернулась к Кайсиню.

— Когда я очнулся, его уже не было. Должно быть, выронил.

Или один заботливый дядюшка тщательно обчистил наши карманы.

— Если хотите, эта слуга убьет их прямо сейчас! – процедила хуапигуй. – Перегрызу горло, пока спят, разорву на части и принесу повелителю их языки!

Дядюшка Мо издевательски расхохотался.

— Успокойся, злобная ты стерва. Ты и так не красотка, а с кровью у рта и вовсе уродина. – жестокие слова звучали смешливо и непосредственно, будто произнесенные ребенком. – Можешь идти, только не попадись никому на глаза.

Двери распахнулись, и Умэй столкнулась лицом к лицу с хуапигуем в натянутой белоснежной коже красавицы. Тварь не успела издать ни звука. Волна духовной энергии ударила ее в грудь и отбросила к противоположной стене. Алая птица выпорхнула из рукава Кайсиня. Умэй видела Хун-эра в Юньнани, когда тот был еще птенцом. Теперь же фэнхуан размером с ручного орла вцепился огненными когтями в лицо дядюшки Мо.

Умэй не дала твари опомниться. Она мгновенно преодолела разделявшее их расстояние. Сконцентрировав всю силу в руке, она ладонью нанесла безжалостный удар в грудь твари. Темная густая кровь струей вырвалась из горла хуапигуя. Тело монстра обмякло.

Алая птица кружила над дядюшкой Мо. Хлестала огненными всполохами крыльев, резала перьями, рвала когтями. Мужчина отбивался от духовного зверя, Умэй и Кайсиня, набросившихся на него. Умэй была безоружна, и могла лишь бить энергией, собранной в ладонях. Кайсинь наносил быстрые удары раскрытым веером. Но их атаки либо пролетали мимо, либо шли вскользь.

Они перевернули всю комнату. На шум примчалась Чжэнь Бэйюй. Не слишком разбираясь, кого бьют и зачем, она бросилась в бой. Но дядюшка Мо одним точным ударом попал в нанесенную Яюем незажившую рану, растревожив ее. Бэйюй плевалась кровью и отползала к стене.

Очередной удар духовной энергии проделал дыру в стене. Дядюшка Мо попытался сбежать, но алая птица распахнула крылья. Огненные всполохи заполнили комнату. Острые когти высекли искры. Вспыхнула мебель, стены, пол, потолок. Все объяло разрушительное пламя. Спасая свои жизни, Умэй и Кайсинь забыли про дядюшку Мо. Подхватив под руки Бэйюй, они вылетели на улицу.

Ли Кайсинь махнул рукавом, и фэнхуан растворился. Однако пламя продолжило с треском пожирать дом. Столб удушающего дыма ударил в небо. Пепел и горящие ошметки танцевали в воздухе.

Чжэнь Бэйюй держалась за кровоточащий живот и шипела сквозь стиснутые зубы. Кровь отхлынула от ее побелевшего лица.

— Вот и зови после этого гостей. – бросил дядюшка Мо.

Лицо его почернело от копоти, а на плече болталась хуапигуй. Впрочем, ее он скоро швырнул наземь. Кайсинь легким движением загородил Умэй и раскрыл веер.

Напряжение развеяло натужное ржание. Старая тощая кобыла отчаянно переставляла копыта, спасаясь от огня. За собой она с трудом волокла телегу.

Дядюшка Мо взглянул на ее потуги и с досадой вздохнул:

— Ну что, вы нас даже не подбросите?

Глава 11. Безумие

Они оставили дядюшку Мо с хуапигуем у горящего дома. Телегу трясло и заносило на каждой колдобине. Умэй неотрывно наблюдала, как две тени растаяли, слившись с линией горизонта. Невеселые мысли не давали ей покоя.

Господин Мо был заклинателем, и очень сильным, без сомнений. Так почему же он не убил их? Почему позволил уйти?

В голове у нее без конца звучали его последние слова, брошенные им вслед:

— Считаешь меня плохим, благородная госпожа? Почему же? Потому что с нечистью якшаюсь? Или за то, что я мастер техник, которые тебе подобным и не снились – за это ты меня в злодеи записала? Кто же тогда, скажи на милость, решает, что хорошо, а что плохо? Кто вообще может об этом судить?

Умэй зажмурилась, гоня навязчивый образ.

— Я плохой, а кто тогда хороший? Прогнившие Дворцы, только и знающие, что молоть в себе человеческие жизни и кости да золото заглатывать? Или император? Или те, кто ему служат? Ты правда думаешь, что молодой и сильный правитель мог простудиться и слечь ни с того ни с сего? Его отравили, благородная госпожа, и сделал это человек, намного страшнее меня. Он не занимается темными практиками и не таскается с тварями. Но он не остановится, и всего ему будет мало. Он говорит себе, что слишком многим пожертвовал, чтобы добиться своего, но снова и снова поднимает ставки. Ему плевать на тысячи загубленных жизней.

Умэй больше не могла этого вынести. Она придвинулась к Кайсиню и схватила его за руку.

— Расскажи что-нибудь.

Ли Кайсинь мурлыкнул и зарылся носом ей в волосы. Умэй отчетливо ощутила его улыбку.

— Прости, но впервые в жизни у меня нет подходящей истории. – с досадой прошептал он. – Ты примешь стихи?

— Клянусь, если вы не прекратите, меня вырвет кровью. – проворчала Чжэнь Бэйюй у них за спинами.

Умэй нахмурилась. Заметив ее недовольство, Кайсинь рассмеялся и легко стегнул поводьями лошадь, подгоняя.

У Бэйюй заканчивалось противоядие, и им пришлось проделать долгую дорогу до столицы.

Там их приняли в главном дворе Дворца Ваньцзянь, где в самом разгаре шло пиршество в честь очередной победы императорских войск. Эта новость вздыбила волосы на загривке Умэй. Ее отец… семья… что с ними? Дворец Уфэн объявил о поддержке восставших? Или это все еще держится в тайне? Добрался ли Чжан Юн до севера, или умер в дороге от холода, болезни или голода?

Слуги заботливо отдраили их, причесали, вырядили и выставили на обозрение гостям.

Хуан Баошу сверкал золотыми одеждами посреди толпы окруживших его подхалимов. Рядом с ним возвышалась долговязая фигура старшего господина Лю. Ему доставалось меньше поздравлений. Его сторонились, почти прилипнув к более дружелюбному на вид господину Хуан.

Дворец Ваньцзянь мог похвастать роскошью и богатством убранства, пусть и не шел в сравнение с палатами императора. Глядя на его лоск, Умэй вспоминала зловонные людские ямы за стенами городов, и ей становилось не по себе. Угощения застревали комом в горле, а от вина мурашки бежали по коже.

Кроме глав и Старейшин двух Дворцов, в парадной зале присутствовали сановники столицы. Лучшие люди Лояна собрались, чтобы посоревноваться, у кого вычурней наряд, больше денег, слаще речи и высокомерней смех. Умэй только и слышала их сетования о том, как война подорвала их дела и что приличных женихов для их дочерей стало совсем мало.

Среди гостей была и надменно-великолепная Яо Мулань, благородная дама с кровавым шлейфом из загубленных ею соперниц. Она травила и калечила всех наложниц своего мужа, а неугодных девиц сына сбрасывала в колодец в саду своего двора.

Присутствовала и еще одна знаковая личность – сановник Гу Чангэ, прославившийся жестокостью по отношению к слугам. Их забивали палками до смерти за любую провинность, пока господин Гу смотрел на это и прихлебывал жасминовый чай.

— Богиня Нюйва всех нас вылепила из глины. – любил он повторять. – Но благородных господ она делала своими руками, а прочий сброд – всего лишь куски общей массы, которые она отсекла кнутом. Так почему же нельзя всыпать им как следует, если заслужили?

Был и господин Шу Мэйчун, утопивший свою дочь, собиравшуюся сбежать с ремесленником. И богач Фэнь Суянь, убивший старшего брата за наследство. И Пань Линляо, отравившая своего мужа.

К обеду Умэй тошнило от одного вида этих людей. Забившись в угол залы, она наблюдала за главами Хуан и Лю. И видела, как они стремительно удалились. Их паланкин затерялся в витиеватых улочках Лояна.

Двери распахнулись, впуская новоприбывших.

Лю Шэ держался прямо, будто проглотил бамбуковую трость. Вид у него был уставший, а лицо – белым, и Умэй показалось, что под дорогим зеленым ханьфу он прятал не одну рану. Сяо Сяо поддерживала его под руку, будто боялась, что он вот-вот упадет. И без того тощая, она похудела и выглядела болезненно. Господин Чэнь держался рядом, затравленно озираясь и периодически наступая на ноги Лю Шэ. Тот кривился, но стоически терпел.

Сяо Сяо первая увидела Умэй. Лицо ее просияло. Она хотела броситься к ней, но не могла оставить Лю Шэ, и Умэй убедилась в своих предположениях.

Под руку с Сяо Сяо и повисшем на его локте Цинхэ Лю Шэ подошел к Умэй. Он не хромал, но двигался неестественно, будто одеревенел.

— Г-г-г-госпожа Шань! – воскликнул Чэнь Цинхэ и сжал ее руку в своих мягких влажных ладонях. – Я так рад вновь увидеть вас! Г-г-господин Лю и госпожа Сяо заботились обо мне и…

— Клянусь, если он еще раз икнет или упадет в обморок, ты будешь спасать его от меня. – вместо приветствия сказал Лю Шэ, и Умэй рассмеялась. Ведь это она перед отбытием попросила Лю Шэ присмотреть за Сяо Сяо и Цинхэ, если ему предоставится такая возможность. Но она и подумать не могла, что этот безэмоциональный сухарь и впрямь выполнит ее просьбу.

— Н-н-не так уж и часто я падал в обморок. – робко заметил Цинхэ.

— Н-н-н-неужели? – передразнил его Лю Шэ.

Сяо Сяо усадила его за стол и, убедившись, что он не намерен валиться на пол, бросилась к Умэй. Она трещала, не замолкая, и во всех подробностях рассказала об их злоключениях: об охоте на водяных духов янхоу, о встрече с целой стаей ядовитых выпей и как фэнси – гигантский кабан их Тутового леса – бросился на Цинхэ, и Лю Шэ пришлось едва не собой его закрыть.

Умэй с благодарностью посмотрела на Лю Шэ и поймала ответную искру, на мгновение озарившую его тусклые глаза.

— Господин Лю, а где ваша невеста? – внезапно Умэй вспомнила о Гуаньфэй.

— Мне почем знать?

— Она вместе со старшей госпожой Хуан на приеме у императрицы. – отчиталась Сяо Сяо. – Говорят, Ее Высочество очень их полюбила!

Умэй покосилась на Лю Шэ. Он выглядел равнодушным, но ей не верилось, что это Сяо Сяо вызнавала о перемещениях Гуаньфэй.

— Прости, что повесила на тебя господина Чэнь и Сяо Сяо. И спасибо, что заботился о них. Больше тебе не нужно об этом беспокоиться.

Лю Шэ покачал головой. Он сидел, одной рукой опираясь на стол, и кажущееся безмятежным лицо на мгновение исказила гримаса боли.

Умэй зацепилась за тонкую фигуру на балконе, искаженную шелком занавесей. Умэй никогда не спутала бы ее ни с чьей другой. Оставив собеседников, Умэй вышла на балкон. Оттуда было видно весь город, ровные улочки, смотровые вышки на стене и тревожную черноту лагерей беженцев, расползающуюся до самой линии горизонта.

— А я все гадала, куда же ты подевался.

Кайсинь обернулся и улыбнулся растерянно и неловко.

— Мне не по себе там.

Лучи заката очертили его лицо георгиновым пламенем. Глядя на него сейчас, Умэй вспомнила все их закаты в Юньнани, и тот единственный, три года назад, запомнившийся ей особенно ясно.

Им было двенадцать, и они снова сбежали из Дворца Мэйхуа, чтобы покататься на лодках. Кайсиню удалось раздобыть для них лишь маленький плотик. Они мирно покачивались на реке – тогда Умэй не боялась воды, не боялась глубины. В детстве она была много храбрее, нежели теперь, где страх впитался в саму ее кровь.

День стоял солнечный, но к вечеру неожиданно налетел ветер. Он принес с собой тучи и жестокий ливень. Плот едва не перевернулся, когда они пытались причалить. Умэй упала в воду. Не так давно она мочила в ней ноги – вода была теплее ласковых солнечных лучей. Теперь же она ледяным потоком захлестнула Умэй, утягивая на дно. Наверное, именно с того дня страх воды поселился в ней.

Кайсинь выволок ее на берег, и они со всех ног пустились бежать. Через окно они забрались в старый, пропахший плесенью лодочный сарай. Там, прижавшись друг к другу, Умэй и Кайсинь дрожали от холода, а снаружи бушевала буря.

— Если… если раздеться, будет теплее. – стуча зубами, еле выговорил Кайсинь.

Умэй легко стукнула его по голове.

Они долго просидели в молчании, слушая остервенелый стук разбивающихся о землю капель. Ливень и не думал кончаться, а у Умэй уже занемели пальцы. Она сжимала их в кулаки, напрягала до боли. Кайсинь взял ее руки в свои и принялся старательно растирать. Кожа у него самого была ледяная. А дыхание горячим. Умэй не поймала момент, когда оно с ее рук переместилось на ее губы.

Он осторожно клюнул ее в рот и отстранился, всматриваясь в лицо.

— Что это ты делаешь? – ворчливо процедила Умэй, хотя грудь у нее едва не разорвало.

— Прости. – и снова наклонился, но в этот раз прикосновение длилось дольше.

Видя, что Умэй замерла, а выражение ее лица совершенно не читаемо, Кайсинь спрятал лицо в ее же руках.

— Прости, прости, прости. Не злись, ладно? Я больше не буду, если тебя это обидело… только не злись…

Выносить это Умэй больше не могла.

Она отняла у него свои руки. Вид у Кайсиня стал совсем убитый – как у бездомного беззубого щенка, у которого отняли последнее. Он так свесил голову, что Умэй пришлось извернуться, чтобы поцеловать его в уголок губ.

Когда дождь закончился, а тучи расступились, они все еще сидели в том сарае, обнявшись крепко, как два сросшихся дерева.

Закат тогда был цвета кожуры апельсина, таким похожим на этот.

Умэй прикрыла глаза, прогоняя наваждение. Сейчас все не так. Сейчас они уже другие люди.

Он медленно, пошатываясь, приблизился, и так же медленно опустил лоб на плечо Умэй. Она сразу замерла и вытянулась, застыв.

— Я так устал, Умэй…

— Все хорошо. Скоро все закончится.

Вот только я не уверена, что продержусь до того момента, подумала Умэй.

Я тоже устала. Устала бояться. За тебя и Сяо Сяо, за родителей, братьев, сестер, Чжан Юна. Они там, на севере, живы ли они, здоровы ли, не голодают ли – я не знаю. Может, кто-то из этих поганых кочевых ублюдков сжег наш дом – я не знаю. Может, армия императора громит север – я не знаю. Может, через неделю или месяц, эти люди за стеной снесут ворота и ворвутся в город, и тогда всем нам придется тяжело – я не знаю. Что с нами всеми будет – я не знаю. Мне кажется, если бы кто-то сказал мне, что завтра я умру, мне было бы легче. Знать об этом лучше, чем не знать ничего и гадать, какие ужасы могут с нами всеми приключиться сегодня, завтра, через неделю, месяц…

Он молчал, захлебнувшись вырвавшимся из груди сдавленным подвыванием.

Вечером их расположили в покоях Дворца Ваньцзянь. Сяо Сяо расчесала Умэй волосы и уложила их. Поплакала о долгой разлуке и радости встречи. Умэй выслушала ее попытки выразить теплые чувства сквозь протяжные всхлипы и успокаивающе погладила по маленькой, почти детской спине.

Грохот, раздавшийся из соседних покоев, разрушил их маленький уютный мирок.

Умэй отстранила Сяо Сяо и вышла в коридор. Сквозь взрывы фейерверков в честь очередной победы она отчетливо слышала треск крошащейся мебели и звон разбитой посуды. Тревога скользкой змеей зашевелилась у нее в груди. Вновь раздался взрыв – столп света вырвался в небо и рассыпался мириадами искр, окрасив ночное небо в кроваво-красный.

Умэй замерла, завороженно глядя на это зрелище и чувствуя растущее беспокойство. Из соседних покоев слышался мерный глухой стук. Умэй прислушалась. Тук-тук-тук. Равные паузы между ударами. Чей-то непрекращающийся шепот. Умэй приблизилась. Ей показалось, что все звуки разом стихли. Остались только стук за дверью чьей-то спальни, шепот и шорох ее одежд.

Забыв о приличиях, она приоткрыла дверь. Яо Мулань сидела на коленях и кланялась. Умэй как завороженная смотрела, как обтянутый шелками корпус поднимается и опускается, поднимается и опускается. Тук-тук-тук.

— Госпожа Яо... – тихо произнесла Умэй, открывая дверь шире.

То, что она увидела, повергло ее в ужас.

Яо Мулань сидела на коленях перед ликом богини милосердия Гуаньинь и кланялась ей. На полу, об который она раз за разом билась лбом, осталось кровавое пятно. Лоб госпожи превратился в рваную кашу, а кровь залила все лицо, стекала с подбородка и капала на колени. Она все кланялась и кланялась, и окровавленные губы ее шептали, как мантру: прости меня, прости меня, прости, прости, прости меня.

— Госпожа, что с ней? – пропищала Сяо Сяо. Умэй, не заметившая, как та подкралась, вздрогнула. — Госпожа!

Сяо Сяо попыталась схватить Яо Мулань за плечо, но Умэй грубо дернула ее за рукав.

— Не приближайся к ней! – рыкнула она. – Дура, она же проклята! Хочешь рядом сесть?!

Сяо Сяо пристыженно всхлипнула, глядя на Умэй расширившимися от удивления и страха глазами.

Умэй отпустила ее рукав и принялась напряженно рассуждать. Побороть проклятье она сама не смогла бы, нужно позвать кого-то на помощь. Она не испытывала жалости к убийце стольких невинных женщин и девушек. Но сама мысль, что защищенную богатством и положением в обществе госпожу могли проклясть прямо во Дворце Ваньцзянь, заставляла ее содрогаться.

Она бросилась по коридору, толком не зная, куда бежит, но думая лишь об одном: найти Ли Кайсиня, Цинхэ и Лю Шэ. А что делать дальше она решит потом.

Глава Хуан так и не вернулся – в покоях не оказалось. Умэй планировала сообщить ему о произошедшем, не поднимая шума, потому что подобное происшествие в доме – пятно на репутации хозяина. Но весь Дворец опустел, и грохот, доносящийся из парадной залы, внушал тревожные мысли.

Поборов страх, Умэй поднялась на шум, с каждым шагом слыша его отчетливей, как и биение своего разволновавшегося сердца. Колонна заслоняла ей обзор на происходящее, когда Умэй услышала хлюп под ногами. Вздрогнув, она опустила взгляд. Под ногами у нее расползалась лужа крови, в которую она наступила. Сяо Сяо позади вскрикнула, и Умэй быстро зажала ей рот, зло шикнув.

Осторожно и очень медленно она выглянула из-за колонны.

Богатое убранство было изничтожено. Мебель разнесена в щепки, посуда кровавыми осколками сверкала в алом свете фонарей. Пол был завален трупами. Они лежали в луже собственной крови с клочьями вырванных волос, разорванными глотками и окровавленными лицами. Но, что хуже, были и выжившие. От них не осталось и тени тех благородных изысканных особ, что украшали собой залу всего пару часов назад. Вопящие, ополоумевшие, безумные, они крушили все вокруг себя, иногда наталкивались друг на друга, валились на землю, рвали друг друга зубами, хватали все, что первым попадется и раз за разом опускали руку со своим оружием на других. Но не только они лишились разума. Слуги тоже бросались друг на друга с нечеловеческими воплями, валили на пол и забивали до смерти. Весь пол был залит кровью. Размазанная, она была и на стенах. На них, кроме отвратительной мазни, красовались длинные, тянущиеся почти до самого пола следы от ногтей. Жуткие царапины, оставленные будто диким животным. И звуки, издаваемые этими уже не людьми – дикими безумными псами – были меньше всего похожи на человеческие.

Подтолкнув Сяо Сяо, Умэй начала пятиться.

— Госпожа! – Сяо Сяо, вцепившись в ее рукав, со слезами на глазах тараторила. – Госпожа, скорее идемте! Нужно бежать, скорее бежать отсюда!

Умэй вырвала рукав из ее хватки и процедила:

— С ума сошла? Хорошо, если они все поубивают друг друга. А если нет? Если вырвутся в город? Если проклятье лежит и на нас тоже? – на последних словах Сяо Сяо жалобно заскулила. – Нужно запереть ворота и закупорить проклятье внутри. Мы тоже… должны остаться здесь.

От безрадостной перспективы оказаться запертой с умалишенными жестокими тварями Сяо Сяо взвыла.

У ворот не было ни души. Умэй и Сяо Сяо пробирались по пустым коридорам, пугаясь каждого шороха. Вдвоем они опустили засов, отрезая проклятую землю от остального мира. Умэй выдохнула и сцепила дрожащие руки, чтобы Сяо Сяо вдруг не решила, что ей страшно. Теперь, когда они позаботились о безопасности людей, можно подумать и о себе. Сначала спрятать Сяо Сяо, а потом отправиться на поиски остатьных – вот и весь план.

— Возьмем еды и запремся где-нибудь. – сказала Умэй. – Сколько же людей во дворце… одной прислуги не меньше сотни. Пока они перережут друг друга, не один день пройдет.

Не обращая внимания на всхлипы Сяо Сяо, Умэй направилась в сторону зданий для прислуги, где располагалась кухня. Можно было бы остаться там, если бы не страх, что проклятые полезут в окна.

Едва войдя в хозяйственное помещение, Умэй поняла, что кто-то там есть. Безуспешные попытки сдержать судорожные вздохи выдали разумных, не одержимых проклятьем людей. Умэй ожидала, что ей нанесут удар исподтишка в попытке защититься и застать врасплох, а потому двигалась неспешно.

Но каково же было ее удивление, когда она увидела лишь Гу Чангэ, Пань Линляо и Чэнь Цинхэ. Последний сидел, вжавшись в глиняную печь и дрожал. Рядом с ним валялась Чжэнь Бэйюй, связанная и без сознания.

Но куда больше ее внимание привлекли сановники.

Гу Чангэ беззвучно плакал, баюкая свою правую руку, как мать мертвого младенца. Рука его была неестественно-коричневого цвета, и Умэй не досчиталась нескольких пальцев.

Пань Линляо забилась в угол. Пустым и безучастным взглядом она смотрела в пол, руками беспорядочно шаря по лицу. Оно позеленело и покрылось белесыми пупырышками, источающими прозрачную слизь.

На удивление, Сяо Сяо не взвизгнула и не заплакала. Она подбежала к Цинхэ, взяла его руки в свои и участливо поинтересовалась:

— Господин Чэнь, вы не ранены? Все хорошо, мы с госпожой позаботимся о вас.

— О, вы так добры. – Цинхэ вцепился в ее крохотные ручонки и просиял. – Я так рад вас видеть! Госпожа Чжэнь стала жертвой проклятия. Она бесновалась и кричала, и мне пришлось ударить ее по голове. Надеюсь, она жива…

Надеюсь, нет, подумала Умэй. Не хватало ей еще одной проблемы в виде проклятой.

— Господин Чэнь, кого из заклинателей вы видели? – спросила она.

— Никого, госпожа Шань, никого, кроме бедной госпожи Чжэнь.

Эти слова вогнали в голову Умэй назойливую занозу паники. Она зудела и не давала думать. Одна мысль, что Кайсинь и Лю Шэ остались где-то там или попали под действие проклятия… Чтобы успокоиться, Умэй решила осмотреться. Готовый рис и крупы – неплохой улов, и она несколько приободрилась.

Одного слова хватило, чтобы заставить Чэнь Цинхэ подняться, взвалить на себя Чжэнь Бэйюй (Умэй велела оставить ее, но он бешено замотал головой) и выдвинуться. Сановников пришлось поднимать силой и пинками гнать на улицу. Сяо Сяо без возражений схватила сразу два мешка. Умэй опасалась, что она сломается под весом, который, казалось, в разы больше ее собственного. Но Сяо Сяо держалась молодцом и умудрялась шустро перебирать ногами.

Согнувшись под весом мешка риса, Умэй вела за собой остальных. Им нужно было добраться до покоев главы Хуан. Они располагались на верхнем этаже и имели двери с засовами. Кроме того, прямо к ним прилегала огромная купальня, а значит – не меньше десятка бочек с водой. Но дорога туда показалась путем длиной в целую вечность. Отовсюду слышался грохот, чьи-то вскрики и топот, и каждую секунду Умэй была готова бросить на землю мешок и выхватить Хэйбай. Но одна мысль о том, что ей придется убить человека, превращала ее горло в высушенную пустыню. С детства она училась, чтобы уничтожать нечисть, но никогда ее оружие не должно было обернуться против людей…

Едва они ворвались в пустые покои главы, Умэй попыталась запереть двери. Чья-то рука просунулась в щель, и Умэй едва сдержала вскрик. Инстинктивно вытащив меч, она едва не вонзила его в человека, когда он крикнул:

— Шань, это я!

Дрожащая сталь замерла совсем рядом с лицом Лю Шэ. Он едва стоял, бледный, в холодном поту, взвалив на себя мокрого от макушки до пят Шу Мэйчуна.

Умэй забрала у него груз в лице бессознательного сановника и заперла за ним дверь. Шу Мэйчуна она не особо почтительно бросила на пол.

На какое-то время повисла пауза, после чего Лю Шэ гаркнул:

— Чего встали?! Баррикадируемся!

Сяо Сяо и Чэнь Цинхэ бросились двигать мебель. Пань Линляо не сдвинулась с места, а Гу Чангэ зарыдал в голос. Только теперь Умэй увидела, что рука его обращается в глину, высыхает и понемногу отваливается.

— Что случилось с этим? – спросила она у Лю Шэ, кивнув на растянувшегося на полу Шу Мэйчуна.

— Едва не утопился в пруду с карпами. Оттуда доносился женский голос, и он шел на него, как загипнотизированный. Я его еле вытащил. Он еще и сопротивлялся.

Какое-то время они сидели молча. Чэнь Цинхэ утешал рыдающего Гу Чангэ. Сяо Сяо бдительным коршуном сидела подле Умэй. Лю Шэ опустился на пол и тяжело дышал. Борьба с пытающимся утопиться Шу Мэйчуном отняла у него много сил и разбередила не зажившие до конца раны.

Умэй размышляла. Яо Мулань, убившая огромное количество людей, просила прощения у богини милосердия. Гу Чангэ, считавший прислугу людьми низшего сорта, сделанными богиней Нюйва из глины на скорую руку, сам медленно обращается в кусок глины. Шу Мэйчуна, утопившего дочь, в пруд зазывал женский голос. Насчет Пань Линляо, которая отравила своего мужа, Умэй думала дольше. Ей вспомнилась история о знаменитом герое стрелке И. Богиня Сиванму за совершенные подвиги пожаловала ему эликсир бессмертия, и он хотел распить его вместе с женой. Но та выпила его сама, улетела на луну, где превратилась в жабу. И теперь Пань Линляо, предавшая мужа, покрывается зеленой склизкой кожей. Над этим проклятьем явно поработал кто-то сведущий и со специфическим чувством юмора.

Размышления Умэй прервал негромкий, почти робкий стук в дверь. Все, кто был в своем уме и не лежал обездвиженным телом на полу, переглянулись. Безумные не могли стучать так спокойно и ровно, но кто мог знать, что притаилось снаружи. Сомнение повисло в воздухе. Все притихли. Гу Чангэ стал плакать тише.

— Мы ему откроем? – спросил Цинхэ.

— Сомневаюсь. – отозвался Лю Шэ.

Они посидели еще немного, и стук повторился, в этот раз громче. А затем голос Ли Кайсиня скромно попросил:

— Откройте, пожалуйста. Мэй-Мэй? Змееныш? Маленькая служанка? Кто-нибудь!

У Лю Шэ возник всего один вопрос:

— Змееныш?

Умэй открыла дверь, впуская Кайсиня в их убежище.

Именно в этот момент Чжэнь Бэйюй очнулась. Она издала протяжный, истошный вопль и заметалась по полу. Цинхэ попытался зажать ей рот рукой, но она клацнула зубами, и он едва успел отнять ладонь.

— Что с ней? – спросил Кайсинь.

— Попала под дейсвие проклятия. – ответила Умэй, оглядывая его с ног до головы. Жив, и похоже даже не ранен. И где пропадал все это время?

Кайсинь какое-то время понаблюдал за кричащей и беснующейся Чжэнь Бэйюй, то и дело норовящей впиться в держащего ее Цинхэ, и вынес вердикт:

— Не очень-то изменилась.

Умэй удивленно приподняла бровь. Она и не догадывалась, что Кайсинь умеет злорадствовать.

Чжэнь Бэйюй кричала и кричала. Сяо Сяо поднялась, отпихнула Цинхэ и приложила госпожу Чжэнь головой о пол. Она затихла и мертвым грузом рухнула на пол.

— Госпожа Сяо! – воскликнул Цинхэ, и в глазах у него заблестели слезы.

— А ну цыц! – прикрикнула на него развоевавшаяся Сяо Сяо. – Если она будет кричать, сюда сбегутся те сумасшедшие и госпоже с господами Лю и Ли придется вас всех защищать!

Кайсинь несколько потрясенно смотрел на пребывающую в прострации Пань Линляо и Гу Чангэ, у которого рука раскрошилась уже по локоть, и он целой ладонью сгребал в кучку оставшуюся от нее пыль.

— Что с ними? – спросил он у Умэй.

— Получили по заслугам.

— Сановники веселью предаются, их путь во мраке к пропасти ведет.[1] – изрек Кайсинь. – Впервые вижу подобное проклятие.

Цинхэ все трясся над Чжэнь Бэйюй. Он взял ее руку в свои и принялся переливать ей свою ци. Умэй подлетела к нему и хлестко ударила по рукам.

— Господин Чэнь, вы сошли с ума?! А если ее искаженная ци передастся вам?!

На плечо ей легла рука.

— Господин Чэнь, позвольте-ка мне. – предложил Кайсинь. – Я с детства практиковал различные духовные практики. Если кто и в силах победить искажение ци, так это я.

Умэй разозлила его самоотверженность, и она дернула плечом, сбрасывая руку.

Кайсинь широко улыбнулся и опустился на колени рядом с Чжэнь Бэйюй.

Умэй села рядом с Лю Шэ, безмолвно спрашивая у него, как он себя чувствует. Так же без слов, одним взглядом, он дал понять, что в порядке.

Скоро совсем стемнело, и Сяо Сяо зажгла свечи. Цинхэ сходил за водой и напоил всех. Кайсинь все сидел подле Чжэнь Бэйюй, передавая свою ци, и улыбки на его обескровленном лице уже не было. Гу Чангэ подполз к нему, обливаясь слезами, хватался за рукава его ханьфу и просил, умолял, клянчил, чтобы Кайсинь вылечил и его.

— Господин Гу, не унижайтесь. – вместо Кайсиня холодно ответила Умэй. – Госпожу Чжэнь едва задело, но я сомневаюсь, что у господина Ли хватит сил вылечить ее. Только себе навредит. В вас проклятье засело так глубоко, что никому в этой комнате не под силу его подавить. Примите смерть достойно.

Но ее слова не успокоили Гу Чангэ, наоборот, еще больше взбеленили. Издав отчаянный рык, он резко вскочил на ноги, отчего остатки его руки окончательно отвалились, и пустой рукав безвольно обвис. Но Чангэ этого не заметил. Лицо его раскраснелось, как раскаленный металл, и надулось.

— Вы!!! – гаркнул он так, что голос его эхом разнесся по просторным покоям, а Цинхэ от испуга начал икать. — Вы – бесполезные куски коровьего дерьма!!!

— Ик!

— Да чего вы вообще стоите?! Что умеете?!

— Ик!

— Заклинатели!!! Напыщенные пустомели! Только и знаете, что шататься с надменными рожами да прожирать государственные деньги! А какой от вас толк!?

— Ик-к!

— Вы должны спасти меня! Слышите, вы, скоты! Вы знаете, кто я?! Я требую! Приказываю! Умрите все, но спасите меня!

Цинхэ зажал рот ладонью, чтобы сдержаться, но из него все же вырвался еще один, перепуганный:

— И-и-к-к!

Гу Чангэ, с небывалой для человека его габаритов прытью подскочил к Цинхэ и залепил ему такую затрещину, что тот отлетел, а потом, не поднимаясь, ничком пополз и спрятался за спиной белого, как снег, Кайсиня, по лицу которого ручьями бежал пот. Сяо Сяо взвизгнула.

Чангэ приблизился, схватил Кайсиня за грудки, с силой оторвал от Чжэнь Бэйюй и тряхнул.

— Брось ее и вылечи меня! Я приказываю!

Умэй и Лю Шэ в одно мгновение оказались рядом. Лю Шэ обнажил меч и приставил его к горлу сановника, Умэй схватилась за Кайсиня.

— Сядь и заткнись. – грубо отчеканила Умэй. – Неужели не понимаешь, что здесь твой титул уже не имеет значения? Проклятью все равно, сколько весит твой кошелек и какие славные у тебя предки. Оно все равно превратит тебя в пыль.

Гу Чангэ издал предсмертный вопль раненого зверя и бросился на Лю Шэ. Тот успел отнять меч от горла чиновника и рукоятью огрел того по голове.

Пока он за ноги оттаскивал видящего сладкие сны Гу Чангэ, Умэй усадила Кайсиня подальше от Чжэнь Бэйюй. Но он все равно упорно поднялся, подошел к ней, сел рядом и продолжил вливать свою ци, бормоча:

— Черт, он все разорвал… надо же было именно тогда… когда я почти…

Проклянув и его, и Чжэнь Бэйюй, Умэй опустилась рядом, взяла руку Бэйюй и принялась с остервенением делиться с ней ци.

Кайсинь посмотрел на нее с удивлением:

— Мэй-Мэй, не надо…

— Замолчи.

Она сосредоточилась, пытаясь прорваться сквозь ту темную энергию, что заполнила тело госпожи Чжэнь. То, что успел очистить Кайсинь, вновь зарастало тьмой, как сорником. Она множилась быстрее, чем Кайсинь успевал изничтожать ее, и теперь Умэй чувствовала, каких трудов ему стоило вырвать у темной энергии первенство. Умэй старалась вливать ци неторопясь, выискивая энергию Кайсиня и не препятствуя ей.

Усталость навалилась на Умэй.

Ночь полнилась кошмарами. Умэй снились дети, играющие в чи-ю[2]. В жутких масках зверей они с утробным рыком бросались друг на друга, и постепенно забава превращалась в кровавое побоище. Дети рвали друг друга когтями, топтали ногами и издавали победный клич. Их маленькие тела вырастали, и дети превращались в сановников Лояна, проклятых и безумных. Все они смешались в единую тень, которая постепенно приобретала очертания господина Мо, с ехидной полуулыбкой говорящего: «Есть человек, страшнее меня, и он не остановится».

Умэй проснулась от едкого запаха дыма. Она обнаружила себя лежащей на просторной постели главы Хуан в обнимку с Сяо Сяо. За окном плясали бесовские тени. Умэй приподнялась и выглянула наружу.

Посреди двора сыхэюань горел костер. Пламя бесновалось и вытягивало язык до самых верхушек деревьев, грозя опалить их. Люди в одежде дворцовой стражи плясали вокруг пламени, вздевая к нему штыки, на которые были насажены отрубленные человеческие конечности. Концы штыков венчали отсеченные головы с искаженными от ужаса лицами.

Кто-то взял Умэй за плечи и уложил обратно.

— Спи, Мэй-Мэй, спи. – в полудреме зашептал Кайсинь. Он спал на полу у кровати, сложив на нее руки и голову.

Умэй проснулась, когда солнце уже осветило покои.

Рядом с ней лежала Чжэнь Бэйюй, и Сяо Сяо смачивала платок в ковше с водой и поочередно обтирала им лица.

Умэй отмахнулась от нее.

— Госпожа, у вас был жар…

— И что с того? – она недовольно оглядела покои, и сердце ее пропустило удар, когда она увидела, что на три человека их стало меньше. – Где Лю Шэ и Кайсинь?

— Противоядие, госпожа. Нужно принять, иначе нам всем несладко придется. Господину Лю нужно изготовить его, и они ушли. – Сяо Сяо скорбно всхлипнула.

— Давно?

— Утром, когда только рассвело.

Умэй выглянуло в окно. Солнце было в зените. Их нет уже полдня.

— Господин Гу? – спросила она.

— Он… ему…

Сяо Сяо замолчала. Тень из угла поднялась, вышла на свет и превратилась в Цинхэ. Он что-то держал в руках, и Умэй прошиб пот, когда она увидела, что это голова Гу Чангэ.

Живая голова.

Она моргала, сопела, и одним Небесам известно, как еще жила.

— Бедный господин Гу. – полным сочувствия голосом сказал Цинхэ и крепче прижал к себе голову. – Ему было холодно и я замотал его в свою мантию…

Умэй отвернулась, больше не в силах этого выносить.

— Убери его. – только и бросила она, поднимаясь.

Тело ее не слушалось. Заныли раны, нанесенные быком-людоедом Яюем. Напомнила о себе борьба с проклятьем Чжэнь Бэйюй. Шу Мэйчун все так же лежал там, где его бросили, не подавая признаков жизни. В общей суматохе о нем никто и не вспоминал. Умэй прохромала к нему, дотронулась до запястья и ожидаемо не ощутила пульса. Она подозвала Сяо Сяо и вдвоем они оттащили мертвого сановника к окну, подняли и выбросили на улицу. Раздался тошнотворный звук расплющенного мяса.

Умэй не сразу заметила, что среди них не хватает еще одного человека, молчавшего до сих пор. Пань Линляо исчезла.

— Где госпожа Пань?

Сяо Сяо вздрогнула, огляделась. Со страхом она взглянула на Умэй и едва слышно пролепетала:

— Я не знаю…

Зато Умэй знала. Выйти наружу незамеченной госпожа Пань не могла, ни через дверь, ни через окно. Остается только купальня.

Взяв меч, Умэй направилась туда.

Широкое помещение освещалось лишь из узких вытянутых окошек у самого потолка. Свет едва просачивался сквозь бумагу. Стены, пол и потолок из красного дерева напоминали Умэй об увиденном кровавом зрелище, и сердце ее забилось быстрее. По воде, которой полнился огромный бассейн, шла легкая зыбь. У одной из толстых колонн, поддерживающих своды потолка, Умэй обнаружила кучу тряпья. Лишь приблизившись, она поняла, что это разорванное ханьфу Пань Линляо.

Умэй горько усмехнулась. Кажется, жабе захотелось искупаться.

Она подошла к краю бассейна и заглянула в него. Сквозь толщу воды она не видела ничего. Оставалось только посетовать, что больше из этого бассейна попить не удастся.

С громким плеском пучина разверзлась, выпуская из себя вопящую тварь. Умэй отступила и обнажила меч. Тварь подлетела едва не до самого потолка и опустилась в нескольких шагах от Умэй.

От прежней Пань Линляо не осталось ничего. Вид ее был отвратителен. Челюсть выступила вперед, нос втянулся, глаза выпучились и бешено вращались. Вся она была покрыта зеленой пупырчатой кожей и передвигалась, как настоящая жаба. Остатки волос клочьями торчали из головы, а из вздувающейся груди рвался жабий крик. Но, что хуже всего, Умэй заметила вздувающийся у нее на спине белесый пузырь. Это существо готовилось наплодить икры.

Тварь, некогда бывшая Пань Линляо, подскочила, перепончатыми лапами приклеилась к потолку и принялась перебирать ими быстро-быстро. Умэй разгадала ее замысел. Быстрее монстра она оказалась у дверей в купальню и перекрыла тварь путь. Пань Линляо бросилась на нее, но напоролась на меч. Завопила, отскочила. Замерла у самого края бассейна. Гортанно квакнув, она выпустила в Умэй длинный красный язык. Взмах меча – и, отрезанный, он с противным хлюпаньем упал на пол.

Вогнав меч в ножны, Умэй развернула Хэйбай. Его удар мог разрубить пополам желеобразное тело монстра. Но существо ловко уворачивалось от всех ударов. Губами перехватив кнут, оно рвануло его на себя. Рукоятка оцарапала руку. Умэй выпустила Хэйбай, но тут же вновь выхватила меч. Монстр отбросил Хэйбай в сторону.

Умэй бросилась на тварь. Ей хотелось скорее убить то, что уже не было человеком. Но монстр перемещался гигантскими прыжками, бегал по потолку и стенам. Умэй безуспешно пыталась поймать ее. Она остановилась. Тварь оказалась умнее, чем можно было предположить. Хотела взять Умэй на измор. Загонять так, пока меч не выпадет из рук, а потом добить.

— Не вышло, уродина. – процедила Умэй, складывая руки в печать и отправляя меч в сторону твари.

Он стремительней стрелы промчался через всю купальню и вонзился в лапу твари, пригвоздив ее к стене.

Тварь завизжала. Она бесновалась, зубами вгрызалась в меч. На ее крики в купальню ворвались Сяо Сяо и Цинхэ с головой Гу Чангэ в руках.

Увидев страшное существо, Цинхэ разжал хватку, и голова сановника покатилась по полу. С тихим «буль» она ушла под воду.

— Господин Гу! – закричал он и бросился за ним.

— Брысь отсюда! – прикрикнула на них Умэй.

Тварь, поняв, что перегрызть меч ей не удасться, отгрызла свою лапу и рухнула на пол. В мгновение ока она оказалась возле Умэй. Та призвала меч обратно, но уже тогда понимала, что тварь доберется до нее раньше.

С воинственным кличем Сяо Сяо бросилась на монстра. Они покатились по полу. Сяо Сяо выхватила из-за пояса маленький кинжал – единственное оружие, которым она овладела – и безжалостно всадила в монстра.

Пораженная Умэй наблюдала, как Пань Линляо кричит, извивается, а Сяо Сяо снова и снова погружает огровавленный кинжал в мягкую податливую плоть.

До тех пор, пока тварь не затихла.

Раздался плеск – из-под воды вынырнул Цинхэ. В руках он держал размокший кусок глины, лишь отдаленно напоминающий голову Гу Чангэ.

Умэй оттащила Сяо Сяо и нанесла еще несколько ударов мечом, чтобы быть уверенной, что тварь мертва.

— Ты молодец. – сказала она Сяо Сяо. – Если бы не ты, боюсь, мне пришлось бы худо.

Сяо Сяо просияла и смахнула навернувшиеся на глаза слезы.

Глина в руках Цинхэ превратилась в бесформенную кашу, и на этом с господином Гу они распрощались.

Цинхэ и Сяо Сяо помогли Умэй дотащить труп монстра до окна и выбросить его на улицу. Он приземлился рядом с телом Шу Мэйчуна, от которого кто-то из безумных успел откусить несколько кусков. Затем они вымыли полы и следом за тварью в окно вылилась кровавая вода.

Начались часы невыносимого ожидания. Умэй каждые несколько минут проверяла состояние Чжэнь Бэйюй. Не потому, что ее это действительно волновало, а потому что это отвлекало ее от мысли, что, если Лю Шэ и Ли Кайсинь еще не вернулись, то скорее всего уже не вернутся.

Но вечером, уже затемно, в двери постучались.

Кайсинь едва волок на себе Лю Шэ, по левому боку которого расползалось кровавое пятно. Умэй никогда не боялась крови, но после всего увиденного от одного ее вида начинало мутить.

Она помогла Кайсиню уложить Лю Шэ на постель рядом с Чжэнь Бэйюй и отправила Сяо Сяо за водой. Цинхэ, потерявшего сознание от волнения, она решила игнорировать.

— Она?.. – начал Кайсинь, взглянув на Бэйюй, но осекся.

— Жива. Но не просыпается. Неважно. Вы справились?

— Да, хотя в какой-то момент я почти поверил, что нам конец. – Кайсинь опустился на пол рядом с кроватью. – Все было тихо, но, стоило нам высунуться, как они все бросились на нас, загнали в гостевую спальню и ломились в дверь. Пришлось лезть через окно, но они и тогда нас нашли. Гоняли по всему дворцу, как кошки мышей.

— Господин Лю?.. – коротко спросила Умэй, промывая принесенной Сяо Сяо водой рану.

— Неудачно упал, когда мы в очередной раз выходили в окно. Рана открылась.

Умэй кивнула. Она не была сильна в лекарском деле, и не была уверена, что делает все правильно. Может, рану стоило зашить. Но где взять нитки и иглу? Умэй наложила повязку и понадеялась, что этого достаточно.

Ли Кайсинь порылся в поясном мешочке и вытащил несколько бутыльков.

— Это выведет яд полностью. – сказал он, протягивая флакончики Умэй. – Но лучше бы нам помалкивать о том, что мы сорвались с крючка.

Несколько дней они провели в напряженном ожидании. Немного ели, чуть-чуть пили и совсем мало разговаривали. Ночами ютились на одной постели, вздрагивали от каждого шороха и до самого рассвета не могли заснуть, мучаясь невеселыми мыслями и делая вид, что спят. Чжэнь Бэйюй не очнулась, и к Умэй закралось подозрение, что проклятие затронуло ее сильнее, чем показалось сначала. Вполне возможно, что она стала его первоисточником. Она, Умэй и Кайсинь – все трое, пусть и поневоле, были неразлучны. Но проклятье легло именно на Чжэнь Бэйюй. Вероятно, кто-то бил прицельно. И Умэй догадывалась, кто.

Куда бы не запропастился глава Хуан, он не мог отсутствовать вечно. Главы и Старейшины Дворцов запросто снимут проклятие, но Умэй относилась к ним не как к избавителям.

Проклятие обрушило им на головы очередное испытание, но в то же время стало ключом к свободе.

Помощь пришла через четыре мучительных дня. Раздался грохот отворяемых ворот, визг обезумевших тварей, в которых не осталось больше ничего человеческого, звуки резни, треск очищающих заклинаний, а после все затихло. За дверями покоев главы Хуан послышался топот десятка ног. Лю Шэ отворил двери.

Сначала все увидели золотые одежды Дворца Ваньцзянь, забрызганные кровью, затем показались солдаты в красном облачении с черными доспехами – люди императора. Ровным строем и чинным шагом они прошествовали до самых дверей покоев, а затем расступились, пропуская того, кто шел следом в окружении личной стражи. Вэнь Сюэцзинь.

Но Умэй, Кайсинь и Сяо Сяо этого уже не увидели. В тот же день Кайсинь провел их той дорогой, какой они с Лю Шэ пробирались к рабочему кабинету. Оттуда они выбрались за стены и на неизменно людных улицах Лояна смешались с толпой.

Им предстоял долгий и трудный путь ко Дворцу Мэйхуа.

[1] «Лисао» пер. Л. Эйдлина

[2] Игра в честь одноименного бога войны

Глава 12. Демон-Пересмешник, проклятый хитрец

Настоящее

Демон-Пересмешник был убежденным столичным жителем. Облик его в сравнении с другими темными тварями походил на человеческий, и начинающий заклинатель не смог бы найти отличие. Поэтому Пересмешник прекрасно чувствовал себя в Лояне – сколько бы Дворец Ваньцзянь ни посылал по его следу, демону удавалось сбежать. Переждав годок-другой для безопасности, он спокойно возвращался и снова обживался в столице. Среди заклинателей ходили слухи, что Пересмешник безобиден. Но любой здравомыслящий совершенствующийся знал, что нечисть не может жить без человеческих жертв. Кипящая в них темная энергия порождена злобой и ненавистью, накопленной при жизни и во время смерти. Темная энергия требует выхода. Слухи же эти распускали адепты Дворца Ваньцзянь, вероятно расписавшиеся в своей беспомощности. И возможно получавшие щедрые подарки от Пересмешника, держащего по всей Поднебесной не меньше сотни развлекательных заведений.

В Лояне Умэй со своими спутниками расположилась в самом роскошном постоялом дворе. Она хотела остановиться в более скромном месте, таком, какое могла бы позволить на скромные средства Дворца Уфэн, но Су Минъинь настоял, что за все заплатит сам. Умэй бессовестно рассудила, что раз этот хвастун любит сорить деньгами, и кошелек у него тяжелее мозгов, то можно уступить ему.

Умэй сидела на кушетке у окна, смотря на оживленную улицу и фривольно одетых проституток на крыльце борделя. Там они заливисто смеялись и зазывали прохожих, не забывая вертеться, показывая товар лицом. Умэй думала, не потому ли господин Су выбрал именно этот постоялый двор – отсюда открывался прекрасный вид на белоснежную кожу чужих бедер и ключиц.

Неподалеку Су Минъинь играл в маджонг с Цинхэ. Оба понятия не имели, как играть, выдумывали правила на ходу и горячо спорили, когда их представления о справедливой игре не совпадали. Разозлившись, Минъинь щелчками пальцев сбивал фишки, и те неслись на фишки Цинхэ, дерзкой лобовой атакой снося их с доски. Цинхэ смотрел на сокрушительное поражение своей фишечной армии. Он пытался поступить, как Су Минъинь, но у него не получалось так ловко попадать по фишкам.

По коридору пронесся приближающийся топот – вернулась Чжэнь Бэйюй.

— Ни-че-го. – выплюнула она, не дожидаясь вопросов. – О Пересмешнике уже давно ничего не слышно, а уж тем более о том, что он где-то объявился.

— Пересмешник – головная боль твоего Дворца. – заметила Умэй. – Неужели даже адепты Ваньцзянь ничего не могут рассказать?

— Дворца Ваньцзянь уже давно не существует в прежнем виде. Твой лжечешуйчатый друг постарался.

Всем своим видом демонстрируя нежелание продолжать разговор, Бэйюй уселась за стол. Цинхэ тут же бросил фишечные баталии и предложил ей перекусить.

Пока Су Минъинь убирал последствия их игрищ, в комнату беззвучно скользнула Су Нань.

— Демон-Пересмешник владеет борделем в столице. «Красный пион».

Су Минъинь бросил преисполненный гордости взгляд на Умэй:

— Хэй-а, госпожа Шань! А мои люди работают лучше ваших!

Он почти вприпрыжку оказался у окна. «Красный пион», так назывался бордель, красующийся прямо напротив них. Одна из проституток, окончательно потеряв стыд, обнажила грудь перед неблагодарной публикой.

— Надо же, какое везение. – присвистнул Су Минъинь, наблюдавший за этим.

Оставалось загадкой, что именно он имел в виду. Какое везение, что они поселились прямо напротив этого борделя, или же… что они поселились напротив этого борделя.

Умэй бросила на господина Су взгляд, в котором ясно читалось: «ты же не думаешь, что я приму это за совпадение?». Су Минъинь ответил ей легкомысленной полуулыбкой.

Тянуть с поимкой Пересмешника Умэй была не намерена. Сдернув с пояса Хэйбай, она поднялась, но ее цепко ухватили за плечо.

— Госпожа Шань ведь не намерена прямо сейчас ворваться туда и скрутить несчастного демона? – рассмеялся Минъинь.

— Почему нет?

— Потому, что он – скользкий тип. Его столько раз пытались схватить, сверкать пятками он умеет как никто другой.

Умэй стряхнула руку со своего плеча и уселась обратно на кушетку.

— Я готова выслушать предложение главы Су.

Тем же вечером Су Минъинь в сопровождении Су Нань и Цинхэ встретился с управляющим борделя, навесил тому лапши и влил в уши реки сладких обещаний и сказок. Управляющий, приземистый сухощавый усач, едва не утонул в чужом словоблудии, и решил уточнить:

— Я правильно понимаю, вы хотите… купить это заведение?

Су Минъинь торжественно кивнул.

— Простите, господин, но я не решаю такие вопросы.

— Именно поэтому я хотел бы встретиться с хозяином.

Управляющий и бровью не повел, но заметно напрягся.

— Он у себя не принимает. Я передам ему ваше щедрое предложение.

Так их план потерпел крах, и красноречие главы Су его не спасло.

— Может, он все же согласится его продать? Попробуем еще раз? – Цинхэ попытался разрядить опустившееся на общую гостевую напряжение.

— Не согласится. – покачала головой Умэй. – Бордель дает ему кров в столице. Он продаст его, и что? Купит себе другой? Он откажет.

Следующим вечером на пороге борделя стояли Су Минъинь и позаимствовавшая его одежду Умэй. Штурм здания, которое никто не охранял, начался.

— Молодые господа хотят заглянуть? – кокетливо мурлыкнула ярко накрашенная девица, прильнув к Су Минъиню.

— Не смогли пройти мимо. – рассмеялся тот, приобняв девушку. – Привел с собой друга, он немного стеснительный, вы уж позаботьтесь о нем!

Умэй зло глянула на него и вошла внутрь.

Отвратительный запах похоти, тел и сладких фруктово-цветочных благовоний ударил в нос. Голова пошла кругом. В просторном помещении с высоким сводчатым потолком не было ни одного окна, а свет лился только из красных и пурпурных фонарей. На кушетках, цветастых подушках развалились полуодетые мужчины. Прекрасные женщины в легких шелках облепили их со всех сторон. Они заливисто смеялись, кормили с рук сочащимся соком виноградом, подливали вино. В возбужденном безумии вино проливалось на руки, одежды, пол, впитывалось в ковер. Винные пары пропитали спертый воздух залов. Умэй яственно ощутила горечь на языке.

— Господин Су решил порадовать нас своим присутствием еще раз? – поинтересовался управляющий. Он стоял у входа и указывал новоприбывшим на свободные места.

— Ах, уж если я не могу купить это место, то хоть побалую себя прекрасным вечером. – пропел Минъинь и легко ущипнул девушку за кончик носа. Она восторженно хихикнула. – Мы с другом хотели бы выкупить приватный зал. И ваших лучших девушек.

Управляющий провел их к смежному помещению, отделенному от главной залы тонкой бумажной створкой. Кроме свечей, огромной постели и курильниц, посреди комнаты расположился длинный стол из розового сандала. Пока Минъинь и Умэй усаживались на заботливо предложенные им подушки, стол наполнился угощениями.

Шесть девушек в ярких восхитительных платьях старательно развлекали их музыкой, танцами, беседами. Умэй старалась быть приветливей, но посреди этого благоухающего цветника чувствовала себя скованно. Она молча осушила несколько пиал вина. Су Минъинь же вовсю развлекался. Он выпил столько вина, что Умэй сомневалась в его способности завершить их миссию.

Очередная пиала перевернулась в его ослабевших руках, и вино побежало по пальцам. Су Минъинь беззастенчиво все слизал.

Вертихвостки решили, что он доведен до нужного состояния, и переключили все свое внимание на Умэй. Она натянула улыбку и медленно выпила предложенной ей гаоляновой водки. В глазах помутилось. Умэй сказала, что ей нужно отойти. В уборной она вызвала у себя рвоту, понадеявшись, что алкоголь еще не успел впитаться. Плеснув в лицо холодной воды, она немного пришла в себя.

В коридоре Умэй столкнулась с управляющим. Тот отвел взгляд, будто не следил за ней. Умэй понимала, что Су Минъинь уже вызвал подозрение во время первого визита. Либо они поймают пересмешника сейчас, либо третьего шанса не будет – он насторожится и заляжет на дно.

По возвращении она обнаружила Су Минъиня в расхристанном виде. Ослабленные одежды сползли на плечи, а сам господин Су полулежал на подушках. Сидячее положение он удерживать уже не мог.

— Друг мой, где же ты был? – невнятно выкрикнул он, растянувшись в пьяной улыбке.

За весь вечер это был первый раз, когда Су Минъинь посмотрел на Умэй прямо и открыто. Для этого ему потребовалось напиться вдрызг. До этого он старательно избегал взгляда Умэй, хоть и вел себя показательно развязно. Мысли этого человека для Умэй были загадкой, но она могла предположить, что все дело в нефритовой шпильке.

Когда она перед визитом в бордель переоделась в мужские платья, аккуратно сложила свое ханьфу. Из рукава выпала нефритовая шпилька – напоминание о прошлом. Увидев ее, Су Минъинь вздрогнул.

— Это… Это от вашего мужа?

— Нет. – Умэй убрала шпильку обратно в рукав.

— Тогда откуда? – допытывался господин Су. – Разве шпильку не дарят при помолвке с любимым человеком?

Умэй пожалела, что не соврала. Зачем она откровенничает с человеком, тайн у которого больше, чем у всего императорского двора? Почему бы просто не солгать лицемеру?

— Да, это от мужа. – исправилась Умэй.

— Ай-я, врать нехорошо, госпожа Шань.

— Ай-я, врать нехорошо, господин Су.

— Когда это я врал?

— Когда это вы не врали?

Они пререкались, пока Чжэнь Бэйюй не вскипела и не выставила их, заявив, что пора выдвигаться.

Вспомнив про Чжэнь Бэйюй, Умэй нетерпеливо забарабанила пальцами по коленке. Где тех троих носит?!

— Дружище, почему ты не пьешь? – меж тем бормотал Су Минъинь. – Ах, милые девы, знали бы вы, как мой друг жесток! Особенно со мной! Да-да, не делай такое лицо, дорогой, ты совсем душу мне вытряхнул!

«Милые девы» послушно внимали печальным излияниям и утешали горемыку ласковыми поглаживаниями и нежными шепотками. Но они не могли не заметить – с их-то опытом! – что их клиент похож на обрезанного рукава[1], влюбленного в своего друга и пытающегося заполнить пропасть вниманием продажных женщин.

А господин с, как выяснилось, отрезанным рукавом, не унимался:

— Сначала вытряхнул, а потом вытер об нее ноги! – он швырнул пиалу на пол и приложился к горлу. Несколько глотков, резких движений кадыка, и господин Су разразился новой тирадой. – Я знаю, я тоже виноват, ведь ты никогда ничего мне не обещал и ни в чем не признавался. Но никогда не отталкивал по-настоящему! И так поступил со мной в тот день… неужели ты не мог… ах, черт, зная тебя… Почему ты готов бороться за что угодно, но только не за себя? Не за свое счастье?! Или… дело в том, что ты просто не хотел со мной?.. Почему тогда не сказал мне это прямо?..

Девушки неуютно заерзали, почувствовав, что на этом застолье они явно лишние. Умэй спокойно плеснула себе вина.

Су Минъинь затих и склонил голову. Со стороны казалось, что он заснул.

Именно в этот момент по главной зале пронесся оглушительный визг. Ну наконец-то, подумала Умэй. Она подхватила Су Минъиня под руку, подняла и потащила к уборной. В этот момент в главной зале Су Нань должна была устроить маленький пожар, чтобы отвлечь на себя внимание. Когда с огнем будет покончено, на сцену взойдут еще два актера. Сначала Цинхэ пристроится к красоткам, а затем пожалует Чжэнь Бэйюй в роли разгневанной женушки и поднимет шум. Отхлестает Цинхэ по неверной физиономии, оттаскает за волосы парочку девиц. Ей для этой роли и притворяться слишком не придется.

Проблема была в одном – этот кретин, Су Минъинь, который должен был вместе с Умэй отправиться на поиски Пересмешника, еле ноги волочит!

— Угораздило же связаться с тобой. – пробурчала Умэй, опуская Минъиня на полу уборной. Там она и намеревалась его оставить.

— Я бы сказал «посчастливилось». – совершенно трезвым голосом подметил господин Су.

Он поднялся, зачерпнул из бадьи прямо ладонями воды и жадно выпил. Он твердо стоял на ногах, а затуманенный взгляд прояснился.

— Госпожа Шань ведь не думала, что такое количество вина может вскружить мне голову?

— Тогда к чему был этот спектакль?

— К тому, что если б я как ты сидел изваянием, нам бы деликатно указали на дверь. У тебя же на лбу написано, что ты сюда не развлекаться пришла!

Они вышли из уборной, скользнули вверх по лестнице и направились к северной части здания.

Нижний этаж был полностью отведен под общие залы, второй этаж – под приватные покои для уединения. Личные покои управляющего и хозяина должны быть отдельно от основного здания или в пристройке.

В самом конце коридора они наткнулись на широкую раздвижную створку. За ней прятался рабочий кабинет, соединенный со спальней и личной купальней. Все помещения были пусты. Умэй обыскала кровати, шкафы, простучала стены. Не похоже, чтобы за ними был тайный ход. Су Минъинь в это время перевернул вверх дном рабочий стол, но нашел лишь записи о доходах и расходах, информацию о постоянных клиентах и учет работников заведения.

Они уже не рассчитывали ничего найти, но услышали, как отодвинутая створка стукнулась о стену. Заклинатели притаились. Короткие быстрые шажки отбарабанили по комнате.

Уродливый карлик с красной пупырчатой кожей огляделся, выискивая незваных гостей. Те не заставили себя долго ждать: два лезвия меча оказались в опасной близости от шеи демона. Его рыбья физиономия исказилась, а глаза навыкат бешено завертелись.

— Не надо, прошу! Прошу, пожалуйста, умоляю, не надо, не надо! – заверещал он, размахивая карикатурно короткими ручонками.

— Ни звука. – рыкнул на него Минъинь. Острие меча почти вонзилось в мягкую багровую плоть.

Демон притих.

— Ты отведешь нас к своему хозяину. – Умэй рассчитывала, что им придется пытать уродца, но тот активно закивал.

Демон вел их коридорами небольшого с виду здания. Он шел на коротком поводке – вокруг его шеи обмотался Хэйбай. Один коридор сменялся другим, поворот открывался за поворотом. Мимо проносились сотни неотличимых друг от друга дверей. Демон ускорился. Он быстро перебирал короткими ножками, Умэй и Минъинь перешли на быстрый шаг.

— Невероятно! – присвистнул Минъинь. – Это же чары растяжения пространства!

Судя по тому, как извивались бесконечные коридоры, пространство не только растянули, но и перекрутили. Бесхитростная, но действенная ловушка. Сложно отыскать вход в измененное пространство, но еще труднее не заблудиться в нем.

Демон вывел их к просторной комнате, освещенной красными свечами. Посреди огромного ковра стоял столик из черного дерева, напротив входной двери во всю стену растянулась бумажная ширма. За ней угадывались очертания чьей-то тени.

— Они хотят видеть хозяина! Хозяина хотят видеть! – взвизгнул коротконогий уродец.

Он дернулся, рассчитывая, что теперь его отпустят. Но Умэй подтянула его ближе. Они с Минъинем уселись за столик, ожидая встречи с хозяином. Демон вертелся, но вывернуться из хватки Хэйбая не мог.

Тень за ширмой колыхнулась, поднялась. По велению невидимой руки ширма отъехала в сторону, открывая еще одну комнату, точное отражение той, в которой находились Умэй и Минъинь.

Им предстал высокий молодой мужчина в ярких одеждах. Лицо его могло показаться самым обычным и непримечательным, если бы не растянутая улыбка и блестящие нарумяненые щеки.

Он медленно сделал шаг. Звякнул колокольчик. Скользящее движение стопы, и вторая нога подлетела вверх, согнувшись в колене. И снова мелодичное позвякивание. Улыбка не сходила с лица демона. Голова кокетливо склонилась. Взлетели водяные рукава.

— Какого черта?!. – вырвалось у Минъиня.

Умэй тоже ощутила, что-то не так.

Демон медленно приближался к ним, пританцовывая. Чем ближе он подходил, тем сильнее становился липкий ужас, приклеившийся к позвоночнику. Карликовый демоненок в панике вертелся. Пасть его открылась в немом крике. Когда демон со звоном опустился за стол, карлик дернулся с такой силой, что Хэйбай свернул ему шею.

— Не шевелись. – шепнул Су Минъинь, не сводя напряженного взгляда с демона.

С неизменной улыбкой тот разглядывал их. Руки твари жили своей жизнью, неторопливо изображая одному ему понятную пантомиму. Су Минъинь вежливо улыбнулся и кивнул. Демон что-то показал ему руками. Минъинь ответил ему несколькими жестами. Демон смущенно помахал ладонями, будто говоря: «что вы, что вы, не достоин такой чести!». Их немая беседа закончилась тем, что Су Минъинь незаметно ткнул Умэй в бок и медленно поднялся. Она встала следом. Хэйбай свернулся, Умэй спрятала его за спину. Они пятились к выходу. Демон с той же широкой улыбкой подошел к карлику. Рот его растянулся до размеров гигантской зубастой пасти, в которой за одно мгновение исчез поглощенный уродец.

От такого зрелища у Умэй засосало под ложечкой.

— Это не Пересмешник. – едва слышно бросил Минъинь.

Он мог не говорить – Умэй поняла это сама. Чертов плут оставил вместо себя высокоуровневую тварь. Неудивительно, что карлик так охотно повел их к своему господину – он через одну ловушку швырнул их в другую.

С улыбкой от уха до уха и болезненно румяными, блестящими щеками демон махал им на прощание рукой. Не оборачиваясь, Умэй попыталась нащупать створку и отодвинуть ее в сторону. Но, стоило появиться маленькой бреши, свет от фонарей из коридора проник в комнату и коснулся лица демона. Его рука опустилась.

Улыбка не покидала лица существа, когда оно с нечеловеческой скоростью бросилось вперед. Минъинь оттолкнул Умэй в сторону. Навстречу ему разверзлась бездонная пасть. Минъинь успел только пригнуться. Своим телом демон налетел на него, чудом не откусив голову. С треском сломалась перегородка. Двое вылетели в коридор.

Медлить было нельзя. Сила твари превосходила человеческую. Мгновение замешательства и спутник Умэй мог остаться без головы. Она вскочила, развернула Хэйбай и заставила его обвиться вокруг шеи демона. Рывок сорвал тварь с Минъиня, еще целого, слава Небесам.

Встав в стойку и крепко уперевшись ногами в пол, Умэй раскрутила Хэйбай на полную мощь и с разворота потянула. Кнут отбросил демона в стену.

— Мэй, беги! – крикнул Минъинь.

Он вынул меч и бросился на тварь. Демон не получил никакого урона. Из мягких щек торчали щепы, но с них не пролилось ни капли крови.

Заклинатель и демон сцепились. Зачарованный меч не мог и поцарапать кожи твари. Но и демону было не по силам сломать лезвие. Они обменивались смертоносными ударами. Меч почти обрушился на голову твари, но демон перехватил его одной рукой. Вторая метнулась к ребрам Минъиня. Не было сомнений, что твердокаменные пальцы сломают заклинателю бок, легонько сжав.

Хэйбай остановил руку демона. Умэй усилила поток энергии, циркулирующей по кнуту. Любой демон после такого остался бы без руки, но на запястье этой твари не осталось и следа.

Минъинь попытался снести голову демону. Он вложил в удар всю свою силу, но лезвие вошло в кожу лишь наполовину. Полилась горячая, дымящаяся кровь.

— Я велел тебе уйти! – рявкнул на Умэй Минъинь, пинком отшвыривая от себя тварь.

Умэй фыркнула. С чего он решил, что может ей приказывать?

Она хлестнула демона кнутом. Хэйбай нанес сокрушительный удар, а затем обвился поперек туловища твари и отбросил ее. Демон встряхнулся, раскрыл пасть и встал на четвереньки. Как животное, он внушительными скачками надвигался на Умэй. Руки и ноги оставляли вмятины в деревянном полу.

Путь демону преградил Минъинь, выставивший меч. Тварь налетела на острие животом. Меч вошел в неподдающуюся плоть. Демон издал душераздирающий визг и забарахтал ногами. От каждого удара в полу оставались вмятины. Со звонким треском крошилось дерево.

Ударом когтистой руки демон едва не снес голову Минъиню. Тот оттолкнул от себя демона, но меч застрял в пузе твари. Умэй бросилась за спину демону. Хэйбай ухватился за шею твари, Минъинь обхватил рукоять меча. Они тянули в разные стороны, а демон беспомощно барахтался между ними.

Пока не схватился руками за кнут. Он дернул Хэйбай на себя. Ноги Умэй оторвались от земли и прежде, чем она успела что-то понять, голова ее уже впечаталась в стену.

Боль прошибла ее от макушки по позвоночнику и до самых ступней. В глазах помутилось. Последнее, что она увидела – как пол провалился, утащив сцепившихся демона и Минъиня вниз, в бездну.

***

Очнулась Умэй в пугающей тишине.

Ни Минъиня, ни демона в комнате не было. В полу зияла рваная черная дыра.

Умэй легла на живот и медленно подползла к краю. Пол заскрипел под ней, но выдержал. Снизу лицо ей пощекотал гнилой холод. Казалось, что под ней не меньше десяти ли, бездонная пучина, из которой не выбраться. Насколько же Пересмешник растянул пространство, что в небольшом здании борделя поместились не только лабиринты коридоров, но и целая пещера?

— Черт, вот поэтому черная магия запрещена. – проворчала Умэй себе под нос, отползая от края.

К креплению настенного подсвечника она привялаза конец Хэйбая. В том, что он выдержит ее вес и не отвяжется в самый неподходящий момент, Умэй была уверена. А вот в том, что хватит длины для спуска – нет. Ей не приходилось разматывать Хэйбай во всю длину, да и такое увеличение отнимало много сил.

С какой стороны ни взгляни, а лезть в пропасть, глубины которой не знаешь, как минимум глупо. Но Умэй не могла бросить Су Минъиня. Может, он не вызывал у нее доверия, может, преследовал свои цели и явно был не так прост, слишком доброжелательный, чтобы быть искренним… Вот только перед лицом смерти он не бросил Умэй и не раз закрыл собой от жуткой твари. Теперь Умэй не может просто уйти.

Глубоко вздохнув, она прыгнула. Мгновение свободного падения, и Хэйбай натянулся, резким рывком едва не сбросив Умэй вниз. Она крепко вцепилась в кнут руками, обвила ногами. Медленно направляя энергию в Хэйбай, она удлиняла кнут и неторопливо двигалась вниз. Запах гнили и плесени усиливался. Изо рта клубился пар.

Вскоре ноги коснулись каменного пола. Отсюда смутно виднелась проделанная демоном дыра. Не так уж и высоко. Умэй велела Хэйбаю возвращаться, и тот послушно отцепился от крепления и вернулся ей в руки, укоротившись.

Темень стояла непроглядная, но зажигать свет Умэй опасалась. Она помнила, как отреагировал на него демон. Хотя, если ей не показалось, именно красное свечение вывело его из себя.

Голубоватый сгусток энергии покинул ладонь Умэй и осветил длинный, неровно выдолбленный в камне ход. Она посмотрела себе под ноги – крови не было. Возможно, Минъинь еще жив.

Она продвигалась вперед, иногда ловя в свете огонька кровавые мазки. Такие случайно не оставишь – кто-то методично наносил их, прокладывая дорогу.

Впереди замаячил свет. Умэй ускорилась. Каменная пещера резко перешла в освещенный коридор, такой же, как в стенах борделя. Только вместо дверей по обеим сторонам находились решетки.

В крошечных камерах спали люди в алых одеждах. Умэй нахмурилась и прошла чуть дальше. В одной из камер она обнаружила Минъиня в красном ханьфу.

— Господин Су. – позвала она. – Минъинь!

Он не шевелился. Умэй попыталась снести решетку Хэйбаем, но металл не поддался. Тогда она безжалостно хлестнула спящего. Подействовало лучше слов. Минъинь подскочил, затравленно огляделся, и, увидев Умэй, радостно подполз к решетке.

— Хэй-а, Мэй, я знал, что ты не оставишь меня! – он обхватил решетку руками и прижался к ней лбом, состроив щенячий взгляд.

— Почему ты в красном?

— Ах, это… – он смущенно отвел взгляд. – Мне так неловко говорить об этом, но… видишь ли, как оказалось, у этого Пересмешника обрезаны рукава… я бы сказал, по самые плечи.

Пока Умэй пыталась сообразить, что за бред он несет, Минъинь посетовал:

— Мои красота и обаяние сыграли со мной злую шутку. Но! У нас ничего не было, клянусь. Я все еще чист и невинен!

Странная картина: мужчина в красных свадебных одеждах, который утверждает, что вышел замуж за мужчину, хватает Умэй за подол и клянется в своей непорочности.

— Не паясничай. – Умэй безжалостно вырвала у него свой подол. – В чем дело?

Нелепое выражение сошло с лица Минъиня, и он сел прямо.

— Я не знаю. Отключился, когда мы упали. Скорее всего, Пересмешник держит уже знакомую нам зверушку, как сторожевого пса, а сам прячется. Только вот я такую тварь даже на цепи держать бы не стал – того и гляди хозяину голову отчекрыжит.

— Он скармливает демону людей. – констатировала Умэй. – А в красный их одевает, потому что демон терпеть не может этот цвет.

Кто-то приближался. Умэй потянулась к Хэйбаю, но Минъинь перехватил ее руку.

— Спрячься и не влазь. – велел он. – Что-то мне подсказывает, что Пересмешник сам кормит эту тварь. Выйдем на него во время кормежки.

Умэй бросилась во тьму каменной пещеры. Она отошла достаточно далеко, чтобы слиться с темнотой. Двое в масках демонов выбирали ужин для твари. Су Минъинь оказался среди вкусняшек.

Судя по всему, пленными были адепты Дворца Ваньцзянь и просто вольные заклинатели, не принадлежащие Дворцам. Все несчастные, кому захотелось поймать неуловимого Пересмешника. Их меридианы заблокировали, лишив сил, и теперь пленные не отличались от обычных людей.

Процессию повели на казнь. Умэй двинулась следом. Она незаметно вклинилась к пленным. Минъинь снял мантию и протянул Умэй. Она плотнее закуталась в нее, чтобы не отличаться от остальных. Заклинатели шли с низко опущенными головами, зная, что их ждет.

— Смотри-ка, даже не связывают никого. – со смехом шепнул Минъинь. – А мы как овечки.

Он проблеял несколько раз.

Коридор уперся в огромную арену. На каменном возвышении, забросив ногу на ногу, восседал мужчина лет сорока в дорогих золотых одеждах. Он лениво обмахивался пышным веером из павлиньих перьев. На ярко накрашеном лице цвела довольная ухмылка.

— Смотри-ка, он еще больший пижон, чем ты. – сказала Умэй Минъиню.

Тот не успел ответить – их вытолкнули на арену, и опустившаяся решетка преградила путь к побегу. Они остались наедине с тварью, стоящей у основания каменной платформы. Глаза демона были закрыты – он находился в подобие сна.

Арену освещали красные фонари. Хоть догола разденься, а тварь все равно, завидев ненавистный цвет, озвереет.

Мужчина на возвышении поднялся со своего роскошного до безвкусицы трона, и бросил снисходительно:

— Чжоу Цзе, просыпайся. Кушать подано.

Тварь открыла глаза. Все вокруг него было красным, и глаза демона налились кровью. Он бросился на заклинателей с яростью быка Яюя, с которым Умэй приходилось столкнуться много лет назад. Демон мгновенно потерял человеческий облик, передние конечности удлиннились, а задние уменьшились. Он стал похож на гигантскую обезьяну с багровой от ярости кожей.

Их единственным выходом было разблокировать друг другу меридианы и, объединившись, противостоять демону. Но заклинатели в панике бросились врассыпную. Крики наполнили арену. Отражаясь от каменных сводов, они множились и перекликались, как стая диких птиц. И через оглушающий вопль пробивался восторженный смех Пересмешника.

Поняв, что ждать помощи от храбрых адептов Ваньцзянь бесполезно, Умэй точными ударами по аккупунктурным точкам разблокировала силы Минъиня. Обменявшись взглядами, они кивнули друг другу. Минъинь бросился наперерез демону, готовящемуся заглотить очередную добычу. Мощным выбросом энергии от отшвырнул демона в стену. Умэй в это время активировала Хэйбай. Не успела радость на лице Пересмешника смениться страхом, как кнут обвился вокруг его ноги и сбросил демона с платформы.

— Вели ему успокоиться. – процедила Умэй, набрасывая петлю на шею Пересмешника.

— Я не могу! – почти плача от страха, заканючил тот. – Он не слушается меня, когда голодный!

Умэй выругалась. Кто бы мог подумать, что демон, доставивший столько проблем всему миру заклинателей, такой жалкий нытик. Да еще и относится к низшему порядку, расправиться с которым может новичок.

В борьбе с озверевшей тварью к Минъиню присоединились еще несколько заклинателей. Их удары отбрасывали демона, но не наносили ему реального вреда. Умэй отпустила Пересмешника и направила мощь Хэйбая на тварь. Пересмешник попытался забиться в угол, но Минъинь перехватил его и потащил к решетке.

— Позови своих слуг, вели открыть. – приказал он, едва не продавив демона через стальные прутья.

— Сюда! Вы, двое, скорее сюда! – завизжал Пересмешник.

Слуги в масках демонов подняли решетку. Обезумевшая от страха толпа в красном снесла их с ног. Умэй в последний раз отшвырнула тварь к стене и бросилась на выход. Минъинь ждал ее там, удерживая на месте Пересмешника. Тот, видя преследующего Умэй зверя, метался, плакал и скулил.

Умэй, Минъинь и Пересмешник в обнимку ввалились в коридор, и решетка опустилась, отрезав их от прожорливой твари.

***

Пересмешник с совершенно несчастным видом сидел, привязанный к стулу, под пристальным вниманием собравшихся. Умэй и Минъинь приволокли его на постоялый двор, где их дожидались спутники.

— Чем обычно пытают демонов? – спросила Чжэнь Бэйюй.

Цинхэ и Пересмешник ужаснулись одновременно.

— Я все скажу! – сдался последний. – Все, все, что вы хотите знать!

Су Минъинь недовольно цыкнул.

— Как же быстро эти верные последователи предают хозяина.

— К-к-какого хозяина? У меня нет никакого хозяина!

— Неужели? – Минъинь издевательски расхохотался.

Умэй подошла к Пересмешнику.

— Где он?

— Мне-то откуда знать? Он нам не докладывается!

— Где вы собираетесь?

— Всегда по-разному.

— Как он вас собирает? Есть условный сигнал?

— Его кровь.

Умэй усомнилась.

— Что?

— Кровь. Все демоны, служащие ему, пили его кровь. Добровольно или через силу. Он так контролирует нас. Когда он хочет собрать нас, его голос звучит в голове, так, что проигнорировать трудно.

— Его имя?

— Мо Сюэшоу.

Умэй схватила Пересмешника за грудки и встряхнула. Демон, надеясь вызвать жалость, захныкал.

— Не советую мне врать. Настоящее имя?

Пересмешник молчал, и Умэй оттолкнула его. Стул опрокинулся, от удара о пол пудра с лица демона осыпалась.

— Я не знаю, черт возьми, не знаю! Я пил кровь хозяина Мо, но отозвался на зов уже совсем другого человека! Я понятия не имею, как так вышло!

Умэй опустилась на пол и заглянула в перекошенное, мокрое от слез лицо.

— Предположения есть?

— Чары, замешанные на крови, передаются только через кровь. Скорее всего, больной ублюдок убил хозяина Мо и сожрал его! Иначе никак…

Умэй на минуту задумавылась, обдумывая услышанное. Пересмешник снова заплакал. Слезы его были удивительной вещью – они проливались по одному желанию демона и в любой момент.

Су Нань, обычно тихая и не напоминающая о себе, приблизилась к Пересмешнику. Рука легла на меч. Демон запаниковал, издал пронзительный визг и лишился чувств. Тело его обмякло.

Умэй вышла на улицу подышать воздухом. В логове Пересмешника они провели всю ночь, и сейчас с горизонта поднималась заря. Лоян понемногу оживал.

— Неплохо здесь, а? – Минъинь уселся рядом с Умэй на холодные крылечные ступени.

— Ненавижу этот город.

— Хэй-а, почему же?

Умэй не могла дать точный ответ на этот вопрос. Потому что отсюда начались все ее злоключения? Потому что этот город для нее – сосредоточие зла?

Не дождавшись ответа, Минъинь опустил подбородок на колени и обхватил ноги руками, как обиженный ребенок.

— Что ты будешь делать, когда найдешь Мо Сюэшоу? Ну или этого новоявленного каннибала?

— Принесу в императорский дворец его голову.

Су Минъинь хрипло рассмеялся.

— И все?

— А что еще?

— Зачем тебе его голова?

— Мне не зачем. Но она купит мне прощение.

Минъинь поднял голову:

— Прощение?

Умэй не считала себя открытым человеком, и уж тем более никогда не стала бы жаловаться на свои несчастья едва знакомому человеку. Тем более тому, о котором сама не знала ничего, кроме официальной биографии, поведанной генералом Дуань. А ей ли не знать, что в официальных биографиях влиятельных особ выдумки больше, чем в детских сказках.

Но сегодня Су Минъинь сражался с ней бок о бок, и Умэй покривила бы душой, сказав, что это не растопило лед.

— Для Дворца Уфэн. – призналась она. – Господин Су может не знать – семья Шань заклеймена предательством империи. Дворец Уфэн на грани исчезновения.

Сотни лет истории, уникальные боевые техники, наследие предков, фамильное гнездо ее семьи и память о ней – все будет стерто из-за почти пошлой проблемы. Нехватки денег.

— Ради своего Дворца ты носишься по всей стране в поисках жестокого безумного ублюдка?

— Любовь заставляет нас делать странные вещи.

Минъинь упрямо мотнул головой. На лице ясно было написано, что он не понимает одержимости Умэй.

— Я тоже люблю свой дом, и сделал бы все для него, но… если любовь приносит одну лишь боль, может, проще отказаться от нее?

Умэй не сдержала горькой усмешки.

— Не в моем случае, господин Су. Ведь мне любить больше нечего.

Они просидели в молчании до самого рассвета. Солнце медленно выкатывалось из-за колючего строя городских крыш. Пылающие лучи высветили несколько темных фигур, приближающихся к постоялому двору.

Заклинатели в золотых, желтых, оранжевых, рыжих, пурпурных, белых одеждах остановились перед Умэй и Минъинем. Оба настороженно поднялись.

— Госпожа Шань, господин Су? – уточнил стоящий в первом ряду мужчина с длинной козлиной бородкой.

— А вы?..

— Вас ждут в императорском дворце.

[1]Название для мужчин нетрадиционной ориентации в Древнем Китае

Глава 13. Старый друг во дворце встречает

Их сопроводили к Летнему дворцу, где император отдыхал в редкие спокойные дни, и оставили во флигеле. Су Минъинь был не способен долго хранить молчание:

— Как думаешь, чем мы им не угодили? – он легко толкнул Умэй плечом, привлекая внимание.

— Не рискну предполагать. – бесцветно отозвалась она.

Двери распахнулись, впуская маленькую девичью фигуру в золотых одеждах.

Хуан Гуаньфэй мало изменилась за прошедшие годы. Ровесница Умэй, она выглядела как девочка-подросток. Годы подточили черты ее лица, сделав их тоньше. Под глазами и на скулах лежали тени.

— Госпожа Шань… Это правда вы, госпожа Шань! – пролепетала Гуаньфэй и бросилась Умэй на шею. Тонкие руки обвились с силой рвущегося к жизни плюща. – Я… я думала… все эти годы… после всего, что тогда случилось… я боялась, что вы мертвы!

Умэй выслушала ее бессвязный шелест и коротко обронила:

— В чем нас обвиняют?

За холодным тоном Умэй скрыла неожиданную для нее самой радость от встречи с Гуаньфэй. Почему-то Умэй казалось, что этой женщине она может верить.

— Ни в чем, госпожа Шань, право, ни в чем! Господа увидели вас в городе и подумали… о, забудьте, это чудовищное недоразумение, я так и сказала им – глупости все!

Умэй фыркнула. Она должна была догадаться: дочь предателя и хозяин Дворца, история которого – сплошные мятежи и попытки свергнуть императора, и вдвоем они вдруг объявились в Лояне, что-то вынюхивают. Неудивительно, что псы навострили носы.

— Госпожа Хуан, – подал голос Минъинь (его рот слишком долго был закрыт), – почему все эти уважаемые господа вдруг бросили свои Дворцы – в такое-то время – и собрались здесь?

Гуаньфэй вспомнила о присутствии еще одного человека. Они обменялись приветствиями, после чего младшая Хуан рассказала:

— Недавно господам удалось вызнать местонахождение преступника Мо Сюэшоу. Все заклинатели готовятся отправиться на его поимку.

Умэй заскрежетала зубами.

— С чего такое рвение?

— Император назначил вознаграждение в пять тысяч лян за него после того, как Мо Сюэшоу уничтожил еще три Дворца.

Деньги, деньги, деньги, только о деньгах и думаете, продажные шкуры, думала Умэй. А когда ублюдок Мо истреблял один Дворец за другим, послали ли вы людей на помощь тем, кого называли братьями? Сидели, поджав хвосты и молясь Небесам, чтобы главному психу Поднебесной не ударило в голову смести и их Дворец. Им нужны деньги, чтобы отлить себе памятники из золота, но Умэй на эти деньги намеревается купить своей семье дорогостоящее императорское прощение и спасти свой дом. И, если нужно, она готова перегрызть горло всей этой стае жадных до наживы и крови собак.

— Им известно точное местонахождение господина Мо? – уточнил Минъинь и голос его звенел, как натянутая струна.

Гуаньфэй кивнула:

— Демон-лис продал сведения об убежище Мо Сюэшоу за свои жизнь и свободу.

После чего его конечно же убили – повисло в воздухе.

Су Минъинь недобро усмехнулся, но ничего не сказал. Умэй покосилась на него с подозрением:

— Еще один подобный жест и я подумаю, что ты как-то связан с демоническим выродком Мо.

Взгляд, которым он одарил Умэй, она не смогла прочитать. И уже в следующее мгновение Су Минъинь рассмеялся:

— Как ты можешь говорить такие вещи? Разве мы не друзья?

В приоткрытые двери протиснулся маленький мальчик в зеленых одеждах. Растерянно оглядев незнакомцев, он торопливо засеменил к Гуаньфэй, протянул к ней короткие ручонки и проканючил:

— Мама!

Гуаньфэй неуверенно взяла его на руки. То, как сын вызывал недоумение у матери, напомнило Умэй о ее собственной маме. Шань Цинцао любила ее… но никогда не хотела, и порой сторонилась, озадаченно глядя сверху вниз на дочь, и в глазах ее звучал вопрос – я сплю, это и впрямь мой ребенок? И когда я только успела им обзавестись?

— Это… – оправдательные нотки в голове Гуаньфэй вынудили Умэй перебить ее.

— Ребенок Лю Шэ? Не волнуйся, я все правильно поняла. Мне известно, что вы женаты.

Но живете отдельно. Было много вещей, о которых Умэй должна была поговорить с Гуаньфэй. Что случилось с родителями Лю Шэ? При чем здесь твой отец? Почему Змей отослал тебя вместе с вашим совместным сыном и сделал все, чтобы уничтожить твой Дворец? Все это не касалось Умэй, и ей пришлось признать, что судьба Гуаньфэй ей небезразлична. Умэй никогда не считала Гуаньфэй другом, но в глубине души ей хотелось, чтобы у этой женщины все было хорошо.

— Мэй… мы можем поговорить? – вдруг спросил Минъинь.

— Говори.

— Наедине.

— Вставай в очередь. Сначала я перемолвлюсь с одним важным господином.

В Летнем дворце была лишь одна зала, достаточно большая, чтобы вместить в себя всех глав Дворцов. Невежливо врываться посреди совета, посвященного опасной миссии по поимке темного заклинателя, доставившего проблемы всей империи. Но Умэй тоже совсем невежливо вывели из постоялого двора и сопроводили во дворец, поэтому она решила вклиниться посреди совета.

Слуги преградили ей путь, умоляя не доставлять им проблем. После долгих слезных уговоров Умэй сдалась. Она прождала до самых сумерек. Наконец двери распахнулись, и пестрый поток одежд с галдежом проплыл мимо Умэй. Среди них Умэй выловила козлиную бородку. Было время, она зубрила всех глав Дворцов и их семьи вплоть до пятого колена, знала всех по именам. За девять лет многое изменилось, Дворцы приняли новых глав, а из памяти Умэй утекли все сведения.

— Я присоединюсь к походу. – сообщила она козлиной бородке. Имя этого мужчины она не помнила, и решила не уточнять.

Козлиная бородка расплылся в сладенькой улыбочке, после которой всегда следует отказ.

— Госпожа Шань, поймите меня…

— Не собираюсь. Я не спрашивала у вас дозволения.

— Госпожа Шань, я бы не хотел этого говорить, но… вы и ваш Дворец – пережиток прошлого. Дни величия Дворца Уфэн давно прошли. Кроме того, после поступка вашего отца… вы должны понимать: то, что вас принимают у себя главы Дворцов – уже чудо.

Ах, как же она могла забыть: после предательства отца она чуть больше, чем никто.

— Зачем вам Дворец Уфэн, зачем погони за преступниками? Послушайте старика – найдите супруга, родите детей, еще не слишком поздно.

Она еще и женщина, кроме всего. Какой ужас.

— Когда мы выдвигаемся?

Вопрос был настолько прямой и не терпящий возражений, что мужчина стушевался. Кашлянув, он пробубнил:

— Завтра на рассвете, но госпожа Шань…

— Благодарю за понимание. И еще… загляните в бордель «Красный пион», в подвалах заперт крайне опасный демон. Отправьте людей.

Умэй намеревалась вернуться во флигель, надеясь застать там Гуаньфэй. Но, когда она проходила через галерею, заметила в саду Су Минъиня.

— Моя очередь наступила? — натянул он улыбку, когда Умэй приблизилась.

Мгновение тишины растянулось достаточно, чтобы услышать перестук шагов прислуги, суетящейся в галерее, шепот ветра и гром, донесшийся с юга. Умэй сложила руки на груди: зачем задавать глупые вопросы – если она здесь, значит, готова его выслушать.

— Ты не должна идти с ними завтра.

— Должна. И ты знаешь, почему.

Рот Минъиня несколько раз судорожно дернулся, прежде чем он продолжил:

— Я дам тебе денег. Столько, сколько будет нужно. Забудь про господина Мо.

Умэй горько усмехнулась и покачала головой.

— Тебе придется разориться, чтобы вытащить Дворец Уфэн из долгов. Я не приму такой жертвы.

Минъинь опустил голову. Выбившиеся пряди упали на лицо, скрыв его от Умэй. Она плохо разбиралась в людях, а сейчас мысли Минъиня и вовсе оказались спрятаны от нее черным шелком волос.

— Разве господин Су не охотится за Мо Сюэшоу? – поинтересовалась Умэй. – Иначе зачем он проделал такой путь?

— От скуки? – Минъинь тихо рассмеялся и уселся на траву. Умэй не последовала его примеру.

— Не верю.

— Я и сам в это не верю. Скажи, ты мне веришь, Мэй?

Она на секунду задумалась.

— Может быть.

— Может быть?

— Может быть, как другу. – она зябко повела плечами: откровения всегда давались ей непросто. – Мы не так давно знакомы, чтобы пройти проверку временем. Но нам довелось сражаться бок о бок, а для меня нет ничего, что сказало бы мне больше о человеке. Я знаю, что могу рассчитывать на тебя. Думаю, что все же могу назвать тебя другом. Поэтому, пожалуй, верю.

— Тогда…

— Но если бы ты верил мне настолько, чтобы открыться, то, может, я бы больше прислушивалась к твоим словам.

В молчании, повисшем между ними, сквозило давящее напряжение. Умэй неловко переступила с ноги на ногу. Минъинь стоял, глядя в одну точку перед собой, не моргая. Что сейчас затопило его мысли – воспоминания или тяжелые раздумья о чем-то – все было для Умэй закрыто. Ощущение, что она уткнулась носом в глухую стену, взбесило Умэй. Она уже хотела уйти, как Минъинь подал признаки жизни:

— Рассказать тебе все… я хотел. Много раз думал об этом. Но это сложно. С самого начала было сложно, а теперь уж совсем.

— Почему?

— Потому что… маленькая ложь разрослась, как снежный ком, превратившись в ложь гигантскую. Чем больше времени проходило, тем страшнее мне было. А теперь… Если я скажу, что я сообщник Мо Сюэшоу и знаю, что поход этих праведников за его головой закончится бойней, тогда ты не пойдешь?

— Теперь, когда ты сказал это, я не верю ни единому слову. Кроме бойни. Даже так… отступать мне некуда.

Минъинь поднялся. Нерешительный шаг, робкое движение – и ледяную руку Умэй согрело тепло его ладони.

— Есть. Во Дворец Гаофэй, например. Я…

— Ты же не хочешь повторить свою абсурдную просьбу о свадьбе? Клянусь, это была худшая шутка, которую я слышала.

Минъинь смотрел на нее глазами наивного щенка, которому каждый день отвешивают пинка, и он никак не может понять, за что с ним так поступают. Взгляд этот показался Умэй до боли знакомым, и все внутри нее перевернулось.

В замешательстве она не сразу поняла, почему Минъинь вдруг склонился к ней. Когда он почти прижался к ее рту губами, Умэй уперлась рукой ему в грудь и с силой оттолкнула. Рука выскользнула из чужой ладони.

— Что это ты делаешь?! – рыкнула она, в бешенстве задышав тяжелее.

— Прости, я…

— До завтра.

— Мэй!

— Я сказала: до завтра.

Она стремительно покинула сад, миновала крытую галерею и вошла во флигель, не оставив и шанса ее догнать. Гуаньфэй с молодым господином Лю там уже не было.

Умэй мерила шагами комнату, отлетая от одной стены к другой. От злости и смятение сердце заходилось в бешеном ритме. Умэй силилась выровнять дыхание, но оно то и дело сбивалось. Нервным движением она перевернула навзничь стол. Рыкнула на прислугу, сбежавшуюся на шум. Ей стоило как следует все обдумать, но ярость мешающей пеленой окутала все мысли. Как в лабиринте, они блуждали от одного тупика до другого, каждый раз упираясь в Су Минъиня и его необъяснимый порыв.

Когда гнев поутих, Умэй подняла стол и оперлась о него, обдумывая произошедшее. Она не писаная красавица, чтобы Минъинь пал ее жертвой за короткое время их знакомства. Быть может, она покорила его своими выдающимися душевными качествами, но и в это Умэй верилось с трудом. Только она начала верить кому-то, кроме себя и Цинхэ, как этот человек ломает все одним неосторожным движением. Если Минъинь не воспылал к ней страстными чувствами (в чем Умэй сомневалась), тогда что ему нужно?

Чтобы отвлечься, Умэй отправилась искать Гуаньфэй.

Госпожа Хуан обитала в покоях, роскошью уступавших только императорским. В помещении из нескольких комнат, разделенных только бумажными расписанными ширмами, горело несколько свечей. Гуаньфэй неловкими движениями кисти наносила краску на шелк. В ее неумелых мазках едва угадывался портрет мужчины.

— Впотьмах не боитесь испортить зрение? – поинтересовалась Умэй, присаживаясь на край сандаловой кушетки.

Гуаньфэй едва не выронила кисть от испуга.

— Ах, это вы, госпожа Шань. – вздохнула она с облегчением, опуская кисть и вытирая пальцы расписным платком. – Вас уже разместили?

— Нет, мне здесь не рады. Забавно, учитывая, что именно уважаемые господа привели меня сюда. Я в ворота не стучалась.

Гуаньфэй смущенно потупилась.

— Вы не должны краснеть за них, госпожа Хуан. Но… почему вы живете здесь?

Умэй решила сделать вид, что ничего не знает о крахе Дворца Ваньцзянь и о том, что Зеленый Змей приложил к этому свою чешуйчатую лапу.

Гуаньфэй опустилась на краешек огромной кровати с резным балдахином и обхватила деревянную перекладину, как ребенок обхватывает ногу отца в надежде на защиту.

— Ох, госпожа Шань… мне стыдно жаловаться вам после всего, что пришлось пережить вам. Но иногда мне так тяжело. Лю Шэ обозлился на меня, не знаю только, за что. Слуги шепчутся, что мой отец ужасно поступил с его родителями… что из-за власти он жестоко расправился со старшим господином Лю, а его жена не выдержала этого и пыталась отравиться… я не верю, что папа на такое способен. Но с тех пор, как война закончилась, Лю Шэ все больше отдалялся от меня. После смерти моего отца он взял на себя управление Дворцом Ваньцзянь. Сестра… вскоре заболела. Я похоронила ее в семейном склепе. Лю Шэ, он… очень старался, но Дворец слабел, теперь все, что осталось – это сотня верных моей семье адептов. Лю Шэ очень не любит их… мы много ссорились, и однажды он просто сказал мне, чтобы я ехала повидать родной город, столицу. С тех пор он так и не позвал меня обратно.

На протяжении всего рассказа Умэй мысленно отмечала для себя некоторые вещи. Во-первых, Гуаньфэй делает меньше придыханий между словами, нежели в юности. Это успех. Во-вторых, не может же эта девушка быть настолько наивной, чтобы «не верить, что отец мог так поступить», а после утверждать, что муженек у нее славный, просто на него много наговаривают. Умэй симпатизировала Лю Шэ, но даже она признавала, что он странный и непредсказуемый тип. Если бы у нее спросили, способен ли он из мести сломать жизнь всем, кто имеет хоть какое-то отношение к нанесенной ему обиде, Умэй сказала бы, что Лю Шэ может все.

— Лю Шэ знает о сыне?

— Он… я написала ему, когда… надеялась, что тогда он простит меня и позволит вернуться домой… но он не смягчился.

Твоему сыну повезло, подумала Умэй, он может дышать нормальным воздухом. У нее были подозрения, что от самодельных благовоний Зеленого Змея у человека могут в самый неожиданный момент вылезти жабры.

Как бы Умэй ни хотелось утешить Гуаньфэй, она не могла давать ложных обещаний. Лю Шэ передумает, вот увидишь – пустые слова, в которые не поверит ни Гуаньфэй, ни сама Умэй.

Не зная, что сказать, она поднялась и взглянула на спящего в кровати ребенка. Умэй никогда не питала слабости к детям, и уж точно не мечтала обзавестись собственным выводком. Если бы Небеса послали ей детей… что ж, она бы с холодным равнодушием выполнила свой долг, как делала это всю жизнь.

— Похож на Лю Шэ. – заметила Умэй. Она считала, что все дети одинаковые, но этот мальчишка и впрямь был уменьшенной копией Змееныша.

— Такой хороший, правда? – улыбнулась Гуаньфэй. – Я такая бесполезная, совсем ничего не могу сделать. И он растет без отца, потому что его мать просто никчемна. Я могу лишь надеяться, что завтра главы Дворцов покончат с Мо Сюэшоу, и мой Юю будет жить в добром и безопасном мире.

Жаль тебя огорчать, подумала Умэй, но и без Мо Сюэшоу в мире хватает выродков.

Она покинула покои Гуаньфэй поздней ночью. Прислуга уже видела седьмой сон, готовясь к очередному наполненному трудами дню. Умей не прельщало заглядывать во все спальни, проверяя, не заняты ли они. Она решила устроиться где-нибудь в саду.

Небо над головой походило на чернильный кокон без малейшего просвета. Тревожно сгустившиеся тучи накрыли Лоян. Меж кипарисов и цветущих магнолий сновал холодный ветер. Земля промерзла совсем непривычно для летнего времени. Умэй легла на траву, и на мгновение ей показалось, что она снова в Тяньбао, и жестокий холод чешет ее кости.

Не сумев уснуть, Умэй поднялась. Не видать ей сна этой ночью, пока есть одно незавершенное дело.

Она покинула Летний дворец и по пустым, безмолвным, слабо освещенным улицам добралась до гостиницы. В окне, где она со своими спутниками снимала комнату, горел свет. Умэй пренебрегла правилами приличия и, использовав цингун, забралась прямо в окно.

Чжэнь Бэйюй сидела в одиночестве за столом. Вяло трепыхался огонек свечи.

Услышав стук, Бэйюй обернулась.

— А, госпожа Шань решила вспомнить про своих рабов. – вяло проворчала она.

— Где остальные?

— Пленник моется. Этот демон – редкостная тварь! Они, конечно, все твари, но этот всем тварям тварь. Привередлив в еде, скулит, требует массаж ног. Я говорила Цинхэ убить его к черту, но он отказывается, говорит, этот сукин сын тебе еще нужен.

— Не нужен. – Умэй опустилась за стол напротив Бэйюй. – Где Цинхэ и Су Нань?

— Цинхэ смотрит, чтобы наш чистюля не сбежал во время помывки. А этот молчун ушел по своим загадочным делам, как всегда ничего нам не сказав. Ты тоже хороша. Ушла подышать свежим воздухом и пропала. Мы думали, что ты решила бросить нас и сбежать со своим новым любовником.

— Не произноси «мы», говоря о себе. – отрезала Умэй. Упоминание Су Минъиня породило еще не затухшие воспоминания об их последнем разговоре, и Умэй вновь ощутила отголосок прежнего гнева.

— Кстати, ты вернулась очень вовремя. У нас кончаются деньги, скоро придется выметаться отсюда. Не подкинешь деньжат?

Умэй вытащила скромный легкий на подъем кошель и положила на стол перед Бэйюй. Скудно звякнули монеты.

— Это все, что у меня есть. Возьми и возвращайтесь в Уфэн. Там убеди Цинхэ отправиться к родителям.

Бэйюй, до этого сонно развалившаяся на полу, подобралась и заметно помрачнела.

— В чем дело?

— Разве тебе это интересно? – Умэй позволила себе усмешку. – Ты прониклась ко мне любовью?

— Еще чего. – она брезгливо отодвинула от себя мешочек. – Вручишь это Цинхэ.

Умэй подвинула деньги обратно.

— Я уйду прямо сейчас. Возьми ты.

— Иди к черту, Шань-Шань. – огрызнулась Бэйюй. – Ты протащила нас через всю страну, а теперь велишь убираться. Мы тебе не собаки, чтобы командовать к ноге, а потом пинком отсылать назад. Кем ты себя возомнила?!

— Замолчи и послушай. У меня плохое предчувствие…

— Хочешь скажу, что я думаю о твоих предчувствиях?!

— Дай договорить. Я не просто чувствую… знаю, что скоро что-то произойдет. И я хочу, чтобы Цинхэ в это время был как можно дальше от столицы. Я и без того должна ему столько, что до конца жизни не расплачусь.

Чжэнь Бэйюй сложила руки на груди.

— Почему бы тебе не сказать ему?

Бэйюй не тот человек, которому Умэй хотела бы открывать свои слабости и страхи, но она нашла в себе силы признаться:

— Мне стыдно говорить это ему. Именно потому, как ты сказала: он не собака.

— А передо мной не стыдно? – рассмеялась Чжэнь Бэйюй. Это был первый раз, когда Умэй слышала ее настоящий, беззлобный смех. И вернула ей улыбку.

— А на твое мнение мне наплевать.

Умэй шла по тихим улицам. Неторопливый стук шагов о каменную дорожку шлейфом тянулся следом. Умэй остановилась у закрытой ткацкой лавки и привалилась спиной к толстой деревянной перекладине. Над ее головой легкий ветер теребил бумажный фонарик. Непривычная легкость в теле ощущалась так, будто с шеи сняли петлю, на которой Умэй много лет тянула за собой огромный валун. Теперь дышалось легко. Наверное, впервые за столько лет Умэй была уверена, что поступила правильно. Что дальше станет с ней самой уже неважно. Даже если Умэй суждено умереть, то ей не стыдно будет взглянуть семье и предкам в глаза. Она ведь сделала все, чтобы защитить родовое гнездо.

В голове ее прояснилось. Так долго мысли ее накрывала пелена. Умэй думала, что мыслит ясно и рационально, но лишь теперь осознала, как много вещей она пропускала мимо, упорно твердя себе о долге и видя перед собой только лишь Дворец Уфэн в былом его величии. Теперь, с легкой головой и чистыми мыслями, она подумала о Су Минъине. С самой первой их встречи и до сегодняшнего вечера – она вспомнила все в мельчайших деталях, и догадка, совершенно невозможная и в то же время логичная, возникла в голове. Умэй должна была испытать потрясение, но она лишь легко улыбнулась сама себе и направилась к дороге, ведущей в Летний дворец. В картине, которую она сложила, не хватало небольшого фрагмента. Умэй намеревалась отыскать его.

***

В Летнем дворце самыми большими дверями были ворота павильона Белого лотоса. Ярко-красные – цвет счастья – створки с золотыми тяжелыми кольцами и парными изображениями духов-покровителей благополучия достигали полутора чжанов в высоту.

На рассвете главы всех Дворцов замерли перед ними в торжественном молчании. Умэй пересчитала их: около сорока мужчин, в возрасте и совсем молодые, рядом с каждым возвышается Старейшина его Дворца. Рядом с ними – еще по два лучших адепта. Все в легких походных одеждах, вооруженные от макушки и до пят.

Умэй держалась чуть поодаль, наблюдая. Представители пятнадцати Дворцов. Около семи Дворцов полностью истреблены Мо Сюэшоу, еще пять серьезно пострадали, остались без глав, Старейшин или лишились большей части адептов. Еще несколько десятков более мелких, тех, что и Дворцами звались не всегда, а чаще школами, не рискнули присоединиться, предоставив хлопоты сильнейшим мира сего.

Козлиная бородка – все с почтением звали его глава Гун – вышел вперед и приблизился к воротам. Собственным мечом он сделал глубокий надрез на ладони. Кровью он выводил на воротах иероглифы. На красном дереве слова становились черными. Все собравшиеся напоминали каменные статуи, неподвижные и холодные. Головы присутствующих заслонили Умэй обзор, и она не разглядела, что именно глава Гун вывел на воротах.

Бедром Умэй чувствовала, как нагрелся Хэйбай. Ощущал ли он темную энергию, исходящую от символов, или предчувствовал, что скоро ему будет, где разгуляться… Глава Гун действовал осторожно. Обмакнул пальцы в кровоточащий порез, медленно, стараясь не ронять капли, вывел линии. Когда касаешься темной магии, ошибаться нельзя.

Чем ближе к завершению подходил узор, тем сильнее могильный холод щекотал кожу. Темная энергия становилась плотнее. Это заметили все – давящее чувство в груди, ощущение, что ребра плотнее сомкнулись вокруг сердца, породил сомнение. Оно пробежало по рядам заклинателей и стихло, дойдя до Умэй.

— Бррр, ну и атмосфера. – Су Минъинь появился неожиданно, как всегда в ярком пижонском наряде, не подходящем для ответственных миссий. Он расслабленно поддел носком сапог камешек и отбросил его в сторону. Но лицо выдавало его с головой: такой надломленной, неестественной улыбки Умэй в своей жизни еще не видела.

Некоторая склонность к садизму заставила ее сбить с него напускную спесь:

— Господин Су пытается делать вид, что вчера ничего не произошло? – она состроила презрительную гримасу и усмехнулась про себя, увидев, как перекосило Су Минъиня.

Краем глаза она подметила «пропавшую» Су Нань. Как всегда верная своему хозяину, она держалась в отдалении. Достаточно далеко, чтобы формально оставить хозяина наедине с Умэй, но и достаточно близко, чтобы обозначить свою принадлежность к ним.

— Мне жаль. – просипел Минъинь. – Мы можем… забыть об этом?

— Нет, не можем. – жестоко отрезала Умэй, безжалостно добивая лежачего.

— Мэй, послушай…

— Госпожа Шань.

— Хорошо, госпожа Шань. Забудь о том, что я тебе говорил.

— Как быстро вы отказываетесь от своих слов.

— Я лишь хочу сказать… Ты права, про свадьбу и впрямь глупо. Забудь. Но ты всегда можешь прийти во Дворец Гаофэй. Даже не прийти – живи там, я выделю тебе отдельный двор и клянусь, ноги моей там не будет, если ты захочешь. Дворец достаточно большой, чтобы мы больше никогда не пересеклись. Пожалуйста… уйдем отсюда?

Намеренно не замечая нескрываемого отчаяния в его голосе, Умэй полюбопытствовала:

— Так господин Су не желает меня больше видеть?

От такого поворота глаза у ее собеседника расширились, а взгляд, обычно вполне осознанный, внезапно отупел.

— Нет! Я не то… Черт, Мэй, почему ты…

В это время глава Гун завершил узор. Он прошептал что-то – заклинание-ключ, и кровавые символы исчезли. Ворота лязгнули так, будто это не были новенькие деревянные отполированные створки на золотых петлях, которые смазывают каждый день. Они открывались с грохотом и скрипом тяжеленных металлических врат, ведущих в древний заброшенный грот.

Но за воротами обнаружился не павильон дворца. Они открылись в черный провал, во тьме которого слабо угадывались очертания каменных стен. Козлиная бородка Гун смело вошел внутрь. Старейшина его Дворца, мужчина лет пятидесяти, и двое молодых адептов ступили за ним. Постепенно и остальные заклинатели потянулись в открывшийся портал.

Су Минъинь отвлекся на секунду, и Умэй воспользовалась его замешательством. Решив, что со спектаклем пора кончать, она взяла его левую руку. Минъинь вздрогнул и удивленно посмотрел на Умэй. Он понял этот жест неправильно. И, не дав ему шанса опомниться, Умэй перевернула ладонь вверх. Как она и думала. Изрезанная ладонь, сеть шрамов. И маленький, светлый, давний шрам, оставшийся с самого детства. И до смешного нелепое родимое пятно у основания большого пальца, выцветшее и спрятавшееся за содранной кожей лопнувших мозолей.

Су Минъинь долго соображал, в чем же дело. Когда до него дошло, он резко вырвал руку и отшатнулся, глаза его в панике расширились.

Последние заклинатели исчезали в портале. Не говоря ни слова, Умэй вошла за ними. Слякоть и зловоние окутали ее с головой. Заклинатели зажгли фонари. Десятки огней протянулись по узкому каменному коридору далеко вперед. Хэйбай реагировал на темную энергию, пропитавшую это место, и нетерпеливо вибрировал.

Су Минъинь следовал за Умэй, отставая на пару шагов и не решаясь приблизиться. Су Нань замыкала шествие. Она закрыла ворота. Все пути к отступлению были отрезаны. К горлу Умэй подкатил ком. Оцепенение сковало ее, и каждый шаг давался с трудом. Дрожь Хэйбая передавалась и ей.

В своих волнениях она и забыла о Су Минъине. Он поравнялся с ней и осторожно начал:

— Мэй, это…

Умэй оборвала его:

— Можешь ничего не говорить.

Они прошли еще несколько шагов, прежде чем Умэй заметила:

— Ты снова забыл про руки.

Глава 14. Кровавые реки свадебный день омыли

10 лет назад

Умэй смотрела на опадающие сливы и вертела в руках нефритовую шпильку.

Роща у Дворца Мэйхуа цвела сказочно прекрасным оазисом посреди кровавого водоворота тел, втянувшего в себя всю Поднебесную.

Дорога сюда заняла десять долгих, голодных, изматывающих дней. Умэй, Кайсинь и Сяо Сяо старались держаться подальше от поселений, где их могли найти адепты Ваньцзянь или солдаты императора. Голая земля служила постелью, травы, коренья и зайцы – едой. Поля, не так давно ставшие местом сражений, были очищены от тел. Но кровью еще пахла земля, а дымом погребальных костров пропитался воздух.

Юньнань же смерть обошла стороной. Холода уходящей зимы не тронули нежных розовых слив. Здесь все пережитое казалось страшным сном, ушедшим с первыми лучами солнца.

Когда Шань Цинцао увидела свою дочь на пороге Дворца Мэйхуа, она не узнала ее. Изможденная Умэй рухнула в ее объятия и заснула долгим целительным сном. Очнувшись через сутки, она задалась вопросом, что ее мать делает в Юньнани.

Ли Сидао, зашедший навестить ее, попросил подождать с объяснениями. Он не назвал причин промедления, но Умэй поняла и так: он опасается, что она недостаточно окрепла, чтобы вынести этого.

Но Шань Цинцао не была столь сострадательна. За скромным обедом, который Ли Кайсинь принес Умэй в спальню, она со свойственной ей прямотой вывалила на Умэй известие, что ее отец сейчас в Цзянсу объединился с армией Дворца Дашань, чтобы двинуться к столице.

Сглотнув вставший в горле ком, Умэй спросила:

— Где Си-эр и Янь-эр?

— Ох, это большая удача! Эту глупышку Янь-эр отправили погостить у дядюшки – моего младшего братца, от нее и впрямь мало толку. А Си-Си вышла замуж за уважаемого господина Е, свадьба была в начале месяца.

— Главу Е? – уточнила Умэй, покрываясь ледяной коркой. Ее сестра замужем за главой Дворца Мэндань, стоило бы порадоваться, но Умэй испытала лишь страх, от которого волосы на затылке встали дыбом. – Почему глава Е так… благосклонен к нам?

Шань Цинцао отмахнулась:

— Ах, это все мужские дела, политика и прочее. Не забивай голову, А-Мэй, лучше поешь.

Ей хватило ума не ляпнуть, что господин Е совершенно очарован Си-эр, и что брак этот заключен по велению чистой и вечной любви.

— Чангэн? Цисюань? – продолжала допытываться Умэй.

Шань Цинцао, продолжавшая что-то лепетать про дела Шань Лиши и главы Е, вдруг осеклась. Всего мгновение – глаза ее истерично забегали, губы скривились в болезненном оскале – и она натянула на лицо беспечное выражение. Поздно: Умэй уловила каждую деталь. Внутри нее все содрогнулось, как огромная заснеженная гора во время землетрясения, и толстый пласт снега лавиной сошел вниз, похоронив ее под собой.

— Мертвы. – застывшими, непослушными губами едва выговорила Умэй, и это был не вопрос. По тому, как Шань Цинцао склонила голову, прячась от нее, Умэй поняла, что не ошиблась.

Холод сковал все ее тело от кончиков пальцев до макушки. Она не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть, но глаза остались сухими. Чангэн… Цисюань… она почти не знала их. Все свое время они посвятили совершенствованию и обучению делам Дворца. Умэй поступила на обучение позже и тренировалась отдельно. Они встречались за семейными трапезами, где почти не общались. Жили, как чужие люди в одном доме. Но только сейчас, потеряв их, Умэй осознала, что была связана с ними прочной нитью. Она протянулась под самой кожей, по венам, обвязавшись вокруг костей. А теперь ее вырвали вместе с мясом, и вся кровь хлынула прочь из тела, оставив его стремительно остывать.

Рука Кайсиня под столом нашарила ледяную ладонь Умэй и бережно сжала пальцы. Ладонь у него была теплая, но даже чужой жар не смог отогреть ее. Это равносильно тому, как если бы Кайсинь попытался вытащить ее из под толщи снега палочками для еды.

— Как это произошло? – спросил кто-то хриплым, уродливым голосом. Умэй не сразу поняла, что голос этот принадлежит ей.

Шань Цинцао помолчала, собираясь с мыслями, а затем, напустив на себя оскорбленный вид, запричитала:

— Глупые мальчишки, что поделать. Пошли в мамашу.

— Как. Они. Умерли?! – прорычала Умэй, до боли вдавливая пальцы в коленки.

— Пали за императора. – буркнула мать, обиженная тоном дочери. – Рассорились с отцом, пошли против его воли, сбежали из дома и вступили в ряды солдат. Теперь лежат где-нибудь, рядом с костями грязных простолюдинов, в одной яме, и поделом. Хуже того – их еще и четвертовали[1]! Мой дорогой муж получил в качестве подарка их руки и ноги. Он так злился, что даже ударил меня, впервые за столько лет. И эта дура Бучжэнь не лучше. Валялась у почтенного мужа в ногах, умоляла его упасть на колени и просить у генерала Гу – какой-то прославленный вояка, уж не знаю, что все с пеной у рта о нем кричат – вернуть тела детишек. Мой господин так разгневался, что отвесил ей оплеуху. Клянусь, заслужила! Как мне было тяжело, ведь ты у меня одна, в лапах у этих… но я держалась и не лила ручьи, как эта тупица. Она-то четверыми разродилась, подумаешь, двое дурней погибли, зато у нее еще остались дети. А я могла потерять все!

Умэй начало трясти. Она напрягла каждую мышцу своего тела, чтобы прекратить это. Кайсинь все почувствовал и сильнее сжал ее пальцы. Он не хотел обижать Умэй своей жалостью и опустил голову, пряча глаза.

— И что вы думаете? Бучжэнь сбежала! Она была так глупа, что полагала, будто после всего, что наш господин сделал, ей дадут забрать тела. Ха! Ее обезглавили, чего и следовало ожидать. Но это господин Шань мне так сказал, а я слышала, что солдаты императора надругались над ней, а потом с головы до ног окатили кипятком!

Умэй казалось, что хужэ быть не может, но после услышанного она совершенно потеряла ощущение реальности. Она почувствовала, как вздрогнул Кайсинь – ему в голову пришла та же мысль, что и ей. Почему солдаты императора позволили себе обойтись подобным образом с женой главы одного из четырех великих Дворцов? С чего бы им не возвращать отцу тела его сыновей? Только если…

— Император знает, что отец пошел против него?

— Разумеется, он не скрывал этого. Мы не знали, где ты, и я просила его повременить с союзом с главой Е, но мой господин и слушать не желал. Сказал, что не может медлить.

— Уважаемый господин Е хочет свергнуть императора? – озвучил ее мысли Кайсинь. – И господин Шань…

— У господина Е все шансы занять трон. – бросила Шань Цинцао, будто это ничего не значило и было совершенно неинтересно. Будто от этого не зависела ее жизнь. – И мой господин решил, что это шанс. Император Чжоу совсем забыл про север, а мы там реки крови льем, чтобы варвары не сожгли всю Поднебесную. Зато глава Е прекрасно все понимает и не бросит родную провинцию загнивать дальше. И о нас, конечно же, не забудет.

Это было выше ее сил. Умэй резко поднялась.

— Я устала. Хочу отдохнуть. – бросила она и, взмахнув рукавом[2], стремительно вылетела из залы.

Правила приличия не позволили Кайсиню броситься следом. Умэй бы удивилась тому, что перед ее матерью он вдруг являл собой образец хорошего воспитания, которым раньше пренебрегал, но голова ее была занята другим.

Она вышла на улицу, миновала издевательски цветущий сад и остановилась посреди крытой галереи. В этой части усадьбы было пусто, как в давно заброшенном месте. Ей даже почудилось, что, если сейчас она обернется на сад, застанет там могильные камни. Умэй застыла, не зная, куда ей уйти. Порыв броситься прочь, лишь бы не слушать жестокие речи матери, прошел, и пришла растерянность. Умэй не хотела идти в свои покои – боялась, что упадет и разрыдается. В груди у нее гигантской волной поднималось горе, готовое обрушиться на нее мощным шквалом. Умэй давила это в себе изо всех сил. Я не буду думать об этом, не буду, не буду об этом думать, повторяла она, как мантру. Хорошо, что она не видит тела братьев. Так можно убедить себя, что они еще живы, просто очень далеко. Но когда-нибудь они обязательно вернутся, и они снова встретятся.

— В следующей жизни. – устало выдохнула Умэй. Это тихое прощание вырвалось из нее вместе с обжегшей ледяную щеку слезой. – В следующей жизни…

Из распахнутого огромного окна с персиковыми занавесями доносилось щебетание Ли Сяосин и Ли Хуахуа. Беззаботность Дворца Мэйхуа, его безоблачность и цветение садов Юньнаня казались Умэй насмешкой над ее горем. Но в то же время ее поразила страшная догадка: пусть Дворец Мэйхуа и не выступил на стороне восставших, но пригрел у себя семью мятежников. Паника охватила Умэй, когда она подумала о том, как армия императора ворвется в Юньнань и превратит солнечные цветущие земли в могильный курган.

В тот же день она узнала, что Чжан Юн так и не добрался до севера. Он не прислал ни одного письма, бесследно растворившись.

Умэй поняла, что он не смог выбраться из Лояна. Возможно, его продержали в подвалах Дворца Ваньцзянь. Возможно, он умер на одном из допросов, или нашел способ убить себя, чтобы не выдать того, что ему доверил господин Шань. Так или иначе, она знала, что больше не увидит его.

Несколько дней Умэй провела в покоях в одиночестве. Она гнала Сяо Сяо, мать, Кайсиня, Сидао и его сестер. Она боялась, что найдет в них нечто, что напомнит ей об утрате. Синие одежды матери с журавлями, какие носили братья, или волосы Сидао, собранные на тот же манер, что и у Чжан Юна. На просторной кровати с резным балдахином Умэй открестилась от всего мира. Она не спала, боясь того, что может увидеть во снах. Тело и сознание слабело с каждым мгновением, и в какой-то момент Умэй показалось, что она вот-вот умрет. Она прикрыла глаза. Смерть уже давно не пугала ее.

В покои вошел Ли Кайсинь. На лице его лежала тень задумчивости, но в движениях были решимость и несвойственная мягкой натуре Кайсиня властность.

— Пожалуйста, уходи. – прошептала Умэй сухими потрескавшимися губами.

— Нет. – он резко опустил перед ней поднос с дымящимся супом, горячей лапшой с луком и ребрышками и полной пиалой. – Хватит. Ешь.

Умэй молча отвернулась к стене.

— Мэй, прекрати это. Не заставляй меня делать того, чего я не хочу.

Умэй не шевелилась.

Прошло так много времени, что ей показалось, будто Кайсинь ушел. Но все это время он ждал, и терпение его подошло к концу.

Ли Кайсинь отбросил одеяло и грубовато усадил ее.

— Ты... – стоило Умэй открыть рот, как ей туда пропихнули ложку супа. Инстинктивно она сглотнула. Горячий бульон обжег горло.

— Я знаю, что тебе тяжело. Да, я чертов везучий засранец, члены моей семьи живы и здоровы, и я не могу понять тебя в полной мере. Но твоя мать жива. Отец жив. Сестры живы. Если ты умрешь, что с ними будет? Черт со мной, вряд ли я – тот баласт, что удержит тебя в этом мире, но подумай о них. Их тебе недостаточно? – на протяжении всей тирады Кайсинь остервенело заталкивал в нее ложку за ложкой, пока плошка с супом не опустела.

— Они не любят меня.

— Вот уж не знаю. Я люблю тебя, так что ешь.

Он скормил ей все, что принес, и в конце трапезы Умэй сама потянулась за пиалой. Опрокинув в себя ее содержимое, она закашлялась. Ее остывавшее несколько дней тело охватил жар. Ли Кайсинь налил ей проклятой рисовой водки!

Он заботливо похлопал ее по спине, поднялся, подобрал брошеную на полу мантию и положил на кровать.

— Идем, прогуляемся.

— Куда?

— Устроим похороны. Тебе нужно с ними попрощаться.

Умэй не нравилась эта затея. Но вкусная горячая еда вернула ей ощущение жизни. Тело стало послушнее и легче. Оно онемело от нескольких дней, проведенных без движения, но Умэй свободно поднялась с постели и облачилась в мантию.

У дверей ее комнаты прямо на полу заснула Сяо Сяо. При виде нее в груди потеплело, и Умэй накрыла хрупкую девчушку своей мантией.

— Где бы ты хотела их похоронить? – спросил Ли Кайсинь, когда они спускались по ступеням главного павильона.

Как и все члены семьи Шань, братья Умэй должны были быть похоронены в семейном склепе Дворца Уфэн, а для Чжан Юна наверняка нашли бы место в захоронении героев Дворца. Но здесь, в Юньнани, было лишь одно место…

— В сливовой роще. Под солнцем, среди цветущих слив. Но разве там можно…

— Им – можно. Тем более намного лучше покоиться на свежем воздухе, чем в душном склепе, где и так не протолкнуться. Столько гробов, хоть локтями толкайся: извините, подвиньтесь…

Подобные речи можно было счесть оскорбительными, если бы Умэй не знала, что Ли Кайсинь пытается ее взбодрить.

Кайсинь сложил пальцы в печать. На мгновение алые всполохи охватили его тело, а потом от него отделился красный силуэт. Увеличившись в размерах, он трансформировался в огромную птицу. Она встрепенулась, и на землю опали похожие на перья огни.

— Хун-эр вырос. – похвастался Кайсинь. – Теперь он Хун дагэ[3].

Ли Кайсинь потрепал охваченную магическим пламенем птицу за загривок и ловко вскочил ей на спину. Умэй испытывала сомнения, но Кайсинь протянул ей руку, и путей к отступлению не осталось.

Птица расправила крылья и мощным взмахом оторвала легкое тело от земли. Голова Умэй закружилась. Чем выше они взмывали, тем сильнее она вжималась в Кайсиня. Ей казалось, небо и земля поменялись местами, а саму ее перевернули с ног на голову, и кровь прилила к голове. Внутренности ухнули вниз, и одновременно возникло ощущение, что кто-то тянет ее за волосы вверх.

Они приземлились посреди сливовой рощи, в самой ее глуши. Хоть Умэй в детстве часто играла здесь, деревья казались ей одинаковыми. Не будь Кайсинь неизменно рядом, она заблудилась бы здесь тысячу раз.

Они провели маленькую церемонию под высоким старым деревом, упорно цветущем так же пышно, как и молодые деревца.

Глядя на три пустые могилки, Умэй подумала об отце. На секунду она испытала лютую ненависть к человеку, потерявшему двоих сыновей и не моргнувшему глазом. К человеку, с женой которого так жестоко обошлись, и который сидит где-то там, в своей тесной холодной каморке, и твердой рукой выводит идеально правильные иероглифы. Который оставил дочь в руках врага, а остальных разослал с глаз долой, чтоб под ногами не мешались. Но на смену ярости пришла другая мысль: он делает то, что должен. Он должен защитить поместье, Дворец, север. И ради этого Шань Лиши готов пожертвовать всем. Даже своей семьей. Но разве не так он должен поступать, нося гордое имя главы Шань?

— Что ж, традиции соблюдены. – Кайсинь поднялся с земли и отряхнул колени. – Хочешь еще чего-нибудь?

— Да. Давай вернемся. Я хочу есть.

С тех пор минуло всего два дня, а Шань Цинцао ворвалась в спальню Умэй с «радостной» вестью. Она потрясала перед ней составленный астрологом прогноз. Он высчитал, что даты рождения Умэй и Сидао прекрасно совпадают, и у них выйдет крепкий благоприятный союз.

— Глава Ли так великодушен! – заявила Шань Цинцао. – Он беспокоился, что свадебная церемония неуместна, пока мы носим траур, но я убедила его, что тебе станет легче. Брак – главное счастье любой женщины! И тебя замужество вылечит!

Умэй и Шань Цинцао были как курица и утка[4]. Пока одна радовалась, как удачно она все устроила, вторая чувствовала, что ее, только-только отогретую, снова бросили в ледяную реку.

Свадьбу назначили на первый день пятого лунного месяца.

Умэй смотрела на шпильку, оставленную ей Кайсинем, и снова и снова прокручивала в голове их разговор.

— Это я виноват, моя вина, слишком долго тянул... – бормотал он, а потом поднял на Умэй глаза и уверенно произнес. – Идем к отцу. Скажем ему, он все поймет, я знаю, он никогда не станет насильно… ни тебя, ни брата, никогда. Он так не поступит с нами. Со всеми нами, я знаю. Скажем ему, и он все отменит. И Сидао тоже не станет, когда все узнает. Нам стоило раньше…

— Раньше что? – резко оборвала его Умэй. Кайсинь вздрогнул от ее ледяного тона, будто она с размаху хлестнула его по лицу. – Я никуда не пойду. И ты тоже.

Она знала, что ее родители недолюбливают Кайсиня. Кто он такой в их глазах – безответственный легкомысленный дармоед. А Сидао? Достойный заклинатель и наследник клана Ли, будущий глава Дворца Мэйхуа. Кем станет Умэй, выйдя замуж за Кайсиня? Чуть больше, чем никем, ведь все еще останется громкая фамилия. Но больше ничего. Пусть отец не любит ее, она – его кровь, его дочь, и он с самого ее рождения рассчитывал пристроить Умэй во Дворце Мэйхуа. Брак с Сидао скрепит многолетнюю дружбу глав Шань и Ли. Что же до Кайсиня… хорошо, если найдется такая дурочка, чтобы выскочить за этого повесу с сомнительным будущим.

Ли Кайсинь недоуменно всматривался в ее лицо, будто не верил, что девушка перед ним – Шань Умэй. Не верил, что она может говорить ему такое, может так поступить с ним.

— Мэй…

— Замолчи. Твой отец не в одиночку все решает. Попробуй договориться с моим.

— Тогда убежим? Прямо сейчас, пока нас хватятся, мы уже…

Еще никогда Умэй не хотелось так сильно ударить Ли Кайсиня. У него голова на плечах, или гнилая тыква?! Куда они убегут? Что будут делать? Где жить? И кто схватит их раньше – армия императора, адепты Ваньцзянь, или им повезет попасться в руки адептов Мэйхуа или Уфэн? Что станет с репутацией Умэй? Сбежала с мужчиной, с которым не связана узами брака – хороша дочь, блюдет честь семьи!

— Уходи. – процедила Умэй. – Не хочу ничего слышать. Просто уйди.

Ли Кайсинь не шевелился. Он замер, как замирает в первые секунды оглушенный болью человек, не способный ни двинуться, ни издать ни звука.

Болезненно медленно он вытащил из пучка нефритовую заколку и протянул ее Умэй.

— Зачем она мне? – нахмурилась она, помрачнев еще больше.

— Возьми. Это последнее, что я у тебя прошу.

Принимать у него заколку было неправильно. Заколку дарили любимому человеку во время помолвки. Но Умэй послушно взяла ее и спрятала в рукаве. Не в силах больше выносить тяжелого, полного затаенной агонии взгляда, она отвернулась.

— Уходи. – попросила она, стараясь, чтобы слова звучали твердо.

За ее спиной бесслышно закрылась дверь. Это был последний раз, когда она видела Ли Кайсиня.

Умэй еще раз взглянула на переливы белого нефрита шпильки и убрала ее в рукав свадебного одеяния.

Ярко-красное ханьфу было наспех сшито за те несколько дней, что оставались до свадьбы, но выглядело оно роскошно.

Умэй посмотрела в зеркало. Она не узнала себя. Шань Умэй сейчас должна быть во Дворце Уфэн, в белых траурных одеждах. А эта девушка с пустыми глазами, белым лицом и в пышном ослепительном ханьфу – кто это?

***

Свадебная церемония прошла за закрытыми дверями. Вступление в брак в период траура – нечто неслыханное, поэтому Умэй и Сидао поженили почти тайно. Шань Цинцао и глава Ли решили, что объявят о заключенном союзе после истечения положенного срока ношения траура.

Ли Кайсиня во Дворце Мэйхуа не было. Впервые Умэй увидела, как злится глава Ли. Этот добросердечный мужчина терпел все шалости своего младшего любимого чада, но он не явился на свадьбу брата – непростительно! Адепты Мэйхуа перевернули весь Дворец, но младшего господина Ли так и не нашли.

Умэй не помнила ни одного события дня собственной свадьбы. Они с Сидао поклонились Предкам, Небу и Земле, друг другу, омыли друг другу руки, разделили трапезу, а затем их отрезанные локоты связали в узелок, положили в мешочек и передали на хранение Умэй. Все как в тумане. Когда ее отвели в покои новобрачных, голова Умэй опустела. Она сидела на кровати и безразлично смотрела на мешочек с прядями, силясь вспомнить, кто она и что здесь делает. Она точно Шань Умэй? А это место? Как она здесь оказалась? Умэй в растерянности осматривала покои, вертя головой, как ребенок, заблудившийся в огромном полном незнакомых ей людей городе.

Глаза ее наткнулись на вышитый иероглиф двойного счастья, напоминающий парочку, и мысли мгновенно прояснились.

Все вокруг было красным. Красные одежды, красное постельное белье, красные занавеси, красный ковер. Красный цвет заполнил покои, и даже стены и солнечный свет окрасились в красный. У Умэй скрутило живот. Красный – цвет счастья, навсегда въелся в ее память как цвет крови и смерти. Она поклялась, что завтра же, став полноправной хозяйкой Дворца Мэйхуа, сорвет все красные занавеси, соберет все красные ковры, простыни, салфетки и одежды и прикажет сжечь. В ее доме никогда больше не будет ничего красного. Никогда, пока она жива.

Умэй задыхалась. Она распахнула окно, впуская в спальню вечернюю свежесть. На Юньнань опускалась ночь. Умэй обернулась на просторную двухспальную кровать, такую огромную, что на ней можно скачки устраивать. Ей снова подурнело. Она привела себя в порядок двумя безжалостными пощечинами. Не хватало еще, чтобы ее вывернуло прямо на брачное ложе.

Как благовоспитанная девица, Умэй читала только «хорошие» книжки, и об отношениях мужчины и женщины знала лишь то, что они вступают в брак ради детей. Про появление детей она могла сказать лишь прочитанное однажды, несодержательное и загадочное «дети рождаются в браке». Она могла только предположить, что Сидао поцелует ее так же, как Кайсинь тогда, в лодочном сарае, когда им было двенадцать. Но при одной мысли об этом Умэй захотелось умереть. Ей казалось, если он коснется ее, она тут же лишится чувств. Может, она смогла бы выдержать, перетерпеть… но красный цвет въедался в кожу, и голова шла кругом.

Сидао пришел к ней ближе к ночи. О том, что нужно делать, он знал едва ли больше Умэй. Но инстинкты вели его куда лучше, чем ее. Их связь не причинила Умэй особой боли и не заняла слишком много времени. Это было странно, мокро и неловко, но терпимо. Умэй порадовалась, что ее муж почти сразу уснул, избавив ее от необходимости что-то говорить. Умэй вызвала слуг и велела наполнить ей таз. Отмывшись, она надела нижние одежды и осторожно примостилась на краю постели.

Из шепотков прислуги Умэй поняла, что Ли Кайсинь недавно вернулся во Дворец, и глава Ли отругал его, но простил. Иначе и быть не могло. Она боялась снова встретиться с Кайсинем после их последнего разговора и после того, как она стала женой его брата. Но Умэй решила, что об этом она подумает завтра.

Еще затемно она распахнула глаза, ощутив болезненный укол страха.

Было тихо, ветер играл с шелком занавесей, а под боком мирно спал Ли Сидао. Умэй поднялась с постели, натянула сапоги, оделась. Откинув крышку сундука с ее вещами, перенесенного в покои новобрачных, она отрыла свернутый Хэйбай. Может, это была всего лишь ее паранойя, но Умэй привыкла доверять себе. Что-то было не так, пусть пока она и не понимала, что именно.

В небольшой комнатке для мытья плескалась вода. Умэй направилась туда, но с первым же шагом обнаружила то, чего не заметила в темноте. Под ногой хлюпнула разлитая вода. Умэй отодвинула занавесь, и взгляду ее предстал купальный таз, вода из которого противоестественным образом перебралась через края и текла к спальне, чтобы там разлиться по полу.

Стихию воды культивировали заклинатели Дворца Уфэн, и Умэй поняла, что кто-то пытается подать ей сигнал. Она выглянула в окно. У садовой криптомерии маячила тень. Дворец Мэйхуа почти не охранялся, неудивительно, что незванный гость проник в сад.

Призвав все свои навыки цингуна, Умэй вышла в окно и плавно приземлилась под деревом.

Человек вышел из тени, и лунный свет мягко очертил встревоженное лицо Чжан Юна.

Умэй забыла, как дышать.

— Ты…

— Потом поговорим. – оборвал он ее и крепко схватил за запястье. – Идем.

— Куда? Чжан Юн, черт возьми, и зачем?

Разве им что-то угрожает? Семья Ли – друзья клана Шань, они спрятали их от императора, рискуя собственным Дворцом и даже жизнями. Зачем убегать?

— Умэй, ты мне веришь? – голос Чжан Юна дрожал от напряжения, а глаза горели решимостью. – Если да, то не спрашивай. Чем быстрее мы уйдем, тем лучше.

Умэй молча последовала за Чжан Юном. Они покинули стены Дворца и вышли к причалу.

Верит ли она человеку, которого знает столько лет? Вместе с которым росла и тренировалась, и который так верен ее семье и Дворцу? Если он говорит, что нужно идти, Умэй готова идти, не задавая вопросов. Но было еще кое-что…

— Моя мать. – Умэй остановилась. – И Сяо Сяо. Я не пойду без них.

Во взгляде Чжан Юна мелькнуло раздражение.

— Нет времени.

— Что значит – нет времени?!

Ответом стал взрыв, прогремевший за спиной и озаривший черноту ночи. На мгновение стало светло, как днем. Умэй обернулась.

Дворец Мэйхуа горел. Разнесенная в щепки крыша медленно и звучно оседала на землю. Огонь полыхал, беспощадно пожирая Дворец и сливовую рощу. Знакомый звук просвистел в ушах и сменился новым взрывом, превратившим главный павильон Дворца в обугленные щепки.

На севере не запускали фейерверки. В те разы, когда семья Шань приезжала с визитом в Юньнань, Кайсинь водил Умэй смотреть на красочное представление. Она боялась громких звуков, закрывала уши руками и зажмуривалась. Кайсинь смеялся и ласково уговаривал ее взглянуть, убеждая, что фейерверки очень красивые и обязательно ей понравятся. Но она упрямо мотала головой. Тогда Умэй еще не знала, что некоторые южные Дворцы используют фейерверки не для представлений.

Следом за взрывом раздался вой. Умэй похолодела. Гончие. Она бросилась обратно ко Дворцу. Издали она видела, как огонь превратил фигуры императорских солдат в черные жуткие тени. Мешанина тел, обжигающие всполохи…

Чжан Юн ухватил ее за рукав и с силой потянул на себя. Они повалились на землю и долго толклись, пытаясь подмять другого под себя. Земля ушла вниз, и они покатились обратно к реке.

— Что ты делаешь?! – крикнула Умэй, отталкивая от себя Чжан Юна.

— Это ты что делаешь?! Жить надоело?!

Внезапное осознание поразило Умэй.

— Ты… ты знал, что это произойдет…

— Конечно, знал. – Чжан Юн поднялся с земли и отряхнулся. – Или ты думала, я просто так вытащил тебя посреди ночи?

— Нет, я не о том. Откуда ты мог это знать? Только если…

Рука метнулась к мечу, но Чжан Юн пинком выбил его из пальцев, едва не переломав их. Умэй бросилась за мечом, но Чжан Юн оказался быстрее. Меч с глухим всплеском ушел под воду.

— Ты! Грязный предатель! Да как ты… Я ведь… верила тебе!

— Польщен. – в отличие от Умэй, Чжан Юн говорил спокойно.

Она вглядывалась в его лицо и не находила там знакомых черт. Этот человек перед ней – проклятый демон, оборотень, он не может быть Чжан Юном, он…

— …не мог нас предать. – просипела Умэй упавшим голосом. Горло ее высохло, а глаза слезились от дыма, накрывшего город. – Ты не мог… почему…

— Скажи мне, Мэй, что ты обо мне знаешь?

— Я…

Звон мечей, вой гончих и рев пламени вдали кружили голову. Но все это было не здесь, где-то далеко, а здесь только речная вода беспокойно билась о берег. Умэй казалось, она сходит с ума.

— Ничего. Хозяину не обязательно интересоваться делами слуг.

— Заткнись! – она едва не сорвала голос, выкрикнув это. – Как ты можешь? Ты мой друг, был им, я никогда не считала тебя слугой, я…

— Правда? Считаешь меня другом, но что ты знаешь обо мне? – Умэй тяжело дышала, порывалась что-то сказать, но не могла, не знала, что. – Можешь не отвечать. Ничего. Главное, что я служу твоему отцу, твоему Дворцу, а большего от меня и не нужно. Неважно, есть ли у меня родители, которых я боюсь потерять… могу потерять, из-за амбиций господина Шань. Неважно, есть ли у меня невеста, которой я дал обещание вернуться и жениться на ней, когда настунут лучшие времена. Неважно, что эти времена никогда не настанут из-за таких, как твой отец.

Умэй все еще сидела на влажной земле, почти в грязи, но не могла заставить себя подняться. Она едва выдавила:

— Отец… защищает нас. Дворец, север…

Чжан Юн вытаращился на нее, как на юродивую чудачку, сморозившую несусветную чушь. А потом издевательски расхохотался.

— Знаешь, что в этой ситуации забавного, Мэй? – прохрипел он между приступами смеха. – Твой отец ненавидит тебя, ты ненавидишь его… но вы одинаковые. Ты говоришь, как он, видишь все, как он. Что по-твоему Дворец Уфэн? Это бесхитростное поместье, его павильоны и сотни лет славной истории? Что по-твоему север? Вымерзшая земля? Дворец Уфэн и север – это люди. Ни ты, ни твой отец этого не понимаете. Уж молчу про твою тупую мамашу. Люди – единственное, что имеет значение, единственное, что стоит защищать. А вы с отцом защищаете землю. И обрекаете людей на смерть ради клочка земли, который без этих людей не стоит ничего. Вы удобряете землю их костями, сидите в своем кровавом Дворце и радуетесь, как полоумные.

Умэй не понимала, что он говорит, не хотела понимать. Ей казалось, что Чжан Юн обезумел от горя, он не понимает, что творит.

— Но знаешь, Мэй, ведь я все еще считаю тебя другом. Несмотря ни на что. Поэтому я даю тебе шанс уйти.

Но было поздно. Умэй слышала крики и звон металла, обрубающий их. Слышала лай гончих и топот солдат за ее спиной. Бежать теперь бесполезно.

— Схвати меня. – сказала она Чжан Юну бесцветным голосом. Не было желания больше сопротивляться. – Если увидят, что ты помог мне, тогда в твоем предательстве не будет никакого смысла.

И Чжан Юн послушал ее.

[1] В Древнем Китае существовало поверье, что, если у человека отрубить руку, то в следующей жизни он родится безруким. Это касается и целостности всего тела

[2] Выражение крайнего недовольства

[3] 大哥 – «большой брат»

[4] О людях, совсем не понимающих друг друга

Глава 15. Конец и новое начало

В императорских темницах камеры для самых страшных преступников величиной были с собачью клетку. Ни лечь, ни разогнуться.

Государственная измена входила в число самых страшных преступлений.

Умэй провела там три дня, мечтая о казни. Отсекут ли ей голову, сожгут или подвергнут линчи[1] – неважно. Больше всего она боялась, что до конца жизни она просидит, свернувшись в комок. Ночами стояла невыносимая жара, можно было мыться собственным потом. Днем же изо рта шел пар, а промокшая за ночь одежда твердела.

Три дня ей не приносили еды, но Умэй была этому только рада. Ведь ради естественной нужды никто не стал бы открывать для нее камеру. По этой же причине убийственная вонь впиталась в стены, осела на них плесенью и гнилью.

Караулить заключенных – работенка не из легких. Попробуй не окоченей от местных ароматов. Даже самодеятельность Зеленого змея ни шла ни в какое сравнение с естественной вонью человека, годами не касавшегося воды и мыла. Поэтому стражники развлекались, как могли. Старые обезьянки успели им наскучить, а вот Умэй была новым товаром. Тыкань ее палками, дразнить, легко щекотать острием меча и смотреть, как кровь из порезов впитывается в грязную ткань ханьфу – вот что веселило ее тюремщиков. Всех их Умэй игнорировала. Лишь один ранил ее по-настоящему. Он с тихим удовлетворением рассказал ей, что сестер Умэй и тех, кто их укрывал, лишили голов. Что отец Умэй глупо и бесславно погиб, пытаясь спасти ее. Что мать бежала во Дворец Уфэн, но ей недолго осталось – армия императора уже в пути.

Умэй то бодрствовала, то проваливалась в сон. Она больше не видела разницы между сном и явью – всюду ее преследовал кошмар. Все, о чем она могла думать – почему отец умер… так? Умэй всю жизнь была уверена, что он ненавидит ее. Даже Чжан Юн так сказал. Так почему же… он рискнул всем, своими людьми, головой, чтобы умереть, пытаясь вытащить ее из тюрьмы? И разве Умэй ненавидела его? Обида за долгие годы равнодушия въелась в саму ее суть, но, просыпаясь в слезах от кошмаров, она могла только тихо скулить: папа, папа, папа…

Заскрежетали металлические петли. Послышались тяжелые шаги. Умэй равнодушно взглянула на пришедшего за зрелищем стражника. Рано или поздно им надоест, нужно просто игнорировать.

Молодой плосколицый мужчина не успел ничего сказать – с хлюпаньем нож вошел в шею, лишая его жизни.

Когда тело рухнуло на пол, Умэй увидела маленькую фигурку Сяо Сяо. Быть этого не может, она бредит. Но тихий всхлип «госпожа» и прикосновение прохладных пальцев – настоящие.

— Госпожа Сяо, нам стоит поторопиться. – Цинхэ стоял на пороге, затравленно озираясь по сторонам.

Пока Сяо Сяо возилась с замком, Умэй размышляла, что здесь делает Чэнь Цинхэ. Он остался в Лояне, когда она сбежала с Кайсинем и Сяо Сяо. Забавно – она бросила его, а он ее – нет.

Онемевшее от сидения в одном положении тело с трудом разогнулось. Ноги не слушались, и Умэй пришлось опираться на Цинхэ и Сяо Сяо, чтобы идти. Ее почти проволокли по зловонным коридорам. Умэй дышала размеренно, разгоняя по телу ци. Какая же она идиотка – так быстро сдалась. Если бы она следила за циркуляцией ци все это время, сейчас летала бы быстрее щегла. Но откуда ей было знать, что для нее не все кончено? Что еще есть люди, готовые вытащить ее.

Они закрылись в складском помещении.

— Что дальше? – спросила Умэй.

— Лучше всего выбраться на крышу, а оттуда перебраться через стену и затеряться в толпе. – отрапортовала Сяо Сяо.

Умэй казалось, что после всего произошедшего Сяо Сяо будет без конца рыдать. Но она не только выжила и выбралась из Дворца Мэйхуа невредимой, но еще и вытаскивает из темницы Умэй, собранная и сдержанная. Чжан Юн был прав. Умэй называла их друзьями, ничего о них не зная.

Они дождались вечернего времени перед сменой караула, когда внимание уставших стражей наиболее рассеянное. Уже стемнело. Через маленькое оконце все трое выбрались наружу, подтянувшись на карнизе, взобрались на крышу. С северной стороны здания не было ни окон, ни дверей. И стражи во время обхода заглядывали туда едва-едва – не станут же заключенные пробивать стены. Была лишь одна проблема: слишком далеко от крыши до стены. Умэй ослабла, а Сяо Сяо и Цинхэ владели цингуном из рук вон плохо.

Другого выхода не было. Умэй отошла подальше, разогналась и прыгнула. Поцелуй со стеной заставил ее наглотаться пыли. Пальцы зацепились за край стены и теперь ныли, с трудом удерживая вес тела. Умэй пошаркала ногами, с трудом подтянулась и оседлала стену. Сяо Сяо едва не наделала шума, но Умэй подхватила ее и вытянула.

Стража выплыла из-за угла как раз в тот момент, когда Умэй и Сяо Сяо помогали подняться Цинхэ. Тихий вечер был развеян криками и звоном сигнального гонга.

Умэй со своими спутниками бросилась вниз. Оказавшись по ту сторону стены, они ринулись в сторону торговой площади. Позади грозным перестуком наступал на них топот солдатских сапог.

— Сюда! – крикнул Цинхэ, уводя их в сторону.

Они прорвались через узкие витиеватые проулки. Но, стоило свернуть на главную улицу, путь им преградили заклинатели в золотых одеждах. Адепты, мать их, Дворца Ваньцзянь! От них так просто не сбежать.

Десятки воспламенившихся в воздухе талисманов полетели в Умэй, Цинхэ и Сяо Сяо. Если уклониться – заденет горожан, не успевших даже понять, что происходит. Чертыхнувшись, Умэй потратила остатки ци, чтобы отразить удар.

Толпа пришла в движение. Крики огласили улицу, люди бросились врассыпную, повозки прижались к домам. Умэй бросилась к одной из повозок и сбросила на землю извозчика. Цинхэ и Сяо Сяо невежливо выпроводили щекастого толстосума и забрались внутрь. Хлесткий удар поводьями – и лошадь понеслась лихим галопом.

Бешеный стук колес, свист ветра, сумасшедшее биение сердца, все слилось воедино. Адепты Ваньцзянь следовали за ними на мечах. Они не решались атаковать, слишком быстро неслась повозка. Умэй гнала лошадь до самых городских ворот. Стражники попытались было остановить их для досмотра, но Умэй ударила поводьями еще раз, и повозка вылетела из города, снося все на своем пути.

Позади остались аккуратные домишки Лояна. Адепты Ваньцзянь обрушили на повозку огненные талисманы. Взрывы раскурочивали землю то сзади, то справа, то слева, то впереди. Умэй старалась лавировать. Но молодая кобылица, хоть и неслась быстро, была неуправляемой. Очередной взрыв снес крышу. Умэй молилась, чтобы не пострадали колеса. Больше она не хотела сдаваться. Неважно, кто мертв. Важны те, кто живы. У нее все еще есть мать и Сяо Сяо.

Несколько адептов верхом на лоснящихся конях обогнали повозку, чтобы перекрыть путь. Но Умэй не собиралась тормозить. Она жестоко стегала лощадь, и та промчалась сквозь баррикаду золотых одежд.

Следующий взрыв прогремел совсем рядом. Умэй не сразу поняла, почему повозка резко накренилась. А потом похолодела. От колеса остался один пепел, как и от всей левой части повозки. Леденящий душу вопль боли раздался одновременно с грохотом перевернувшейся повозки и диким ржанием упавшей лошади.

Умэй задыхалась от возбуждения и пыли. Извиваясь змеей, она выползла из-под оглобли и подползла к Цинхэ. У него на руках извивалась и вопила от боли Сяо Сяо. Взрыв оторвал ей стопу.

Умэй тряслась от ярости. Она рывком подняла Сяо Сяо и взвалила себе на плечо. С другой стороны ее подхватил Цинхэ. Без шансов на успех, они бросились бежать.

Их не догоняли. Позади ржала и дергала ногами лошадь. Сяо Сяо плакала и дрожала. Цинхэ ковылял, заваливаясь влево. Умэй едва передвигала ноги. Адепты Ваньцзянь смеялись, наблюдая за нелепой попыткой побега. Кто-то насмешливо свистел.

— Все, достаточно. – проскрежетал знакомый голос.

Умэй остановилась. Переложив Сяо Сяо на Цинхэ, оглянулась.

Облаченный в золотые одежды Чжан Юн с убийственным, непростительным спокойствием вытаскивал стрелу из колчана. Гнев лишил Умэй способности мыслить. Она бросилась на него. Чжан Юн ждал, что она попытается выбить лук у него из рук. Но Умэй целилась ниже. Вскользь задев его, она сорвала с пояса меч.

Несколько адептов двинулись ей на перерез. Но неожиданно дорогу им преградила Чжэнь Бэйюй.

— Не ведите себя, как обезьяны. – прошипела она. – Пусть дерутся. Или ни один из вас не способен в одиночку справиться с потасканной девицей?!

Адепты послушно обступили Умэй и Чжан Юна кругом. Кто-то протянул ему меч.

Даже в лучшей форме Умэй ни разу не одолела Чжан Юна на мечах. Но она не думала о поражении и о том, как близко подобралась к ней смерть. Как не думала и о том, почему так хочет убить человека, с которым росла и которого считала семьей. Почему так вышло, что теперь ей придется обратить против него меч.

— Твоя невеста тебя не дождется. – просипела Умэй едва слышно.

Атака была молниеносной. Она ждала, что Чжан Юн отразит удар, как делал это всегда. Не было ни одного удара, который бы он не мог парировать во время их поединков. Но сейчас…

Быть может, он вспомнил ту самую девушку, имени которой Умэй не знала. Но его меч не прошел и половины пути наперерез лезвию, направленному на его шею. Тело Чжан Юна упало на землю немногим позже отсеченной головы.

Умэй не успела понять, что произошло, не успела перевести дух. На нее набросились адепты Ваньцзянь. Инстинктивно она отразила удары летящих на нее лезвий.

— Умэй! – закричал Цинхэ.

Недолго думая, Умэй бросилась на голос. За время короткого поединка Цинхэ оттащил Сяо Сяо обратно к сломанной повозке. Он держался за ручку двери, готовясь открыть ее в любую секунду.

Дурак, подумала Умэй, не собираешься же ты прятаться в сломанной рухляди? Только потом она заметила иероглиф, написанный кровью на хлипкой дверце. Цинхэ только что совершил государственную измену, использовав черную магию, запрещенное открытие порталов. Единственное, что могло их спасти.

Стрела просвистела над ухом Умэй. Она подлетела к повозке. Цинхэ распахнул дверцу, и из нее в лицо Умэй ударил северный холод.

Она влетела в портал одновременно со стрелой. Пущенная твердой рукой, она пронзила бок насквозь.

Умэй рухнула на выложенную черным камнем дорожку перед главным павильоном Дворца Уфэн. Боль внутренняя и та, что жгла тело, едва не свели Умэй с ума. Она из последних сил поднялась и бросилась к павильону.

— Мама! – она ведь должна быть там? Она точно там!

Чжэнь Бэйюй, выпустившая стрелу, уверенно положила на тетиву следующую. Она целилась в Чэнь Цинхэ, но в последний момент рука ее дрогнула.

Умэй упала на колени у ступеней и ползком взобралась по ним.

Стрела пробила насквозь шею Сяо Сяо, почти мгновенно лишив ее жизни.

Умэй оттолкнула в сторону тяжелую дверь…

Цинхэ в обнимку с телом Сяо Сяо провалился в портал.

…чтобы увидеть качающийся вздернутый на шелковом поясе труп матери.

***

Умэй плыла в ледяной воде, от которой каждая клеточка ее тела окоченела и отмерла, превратив ее в безжизненное, призрачное подобие человека. Ее качало на легкой зыби, а в голове постепенно сгущался туман. Тьма подобно прибою то отступала, то накатывала с новой силой.

Мощный импульс прошил все ее существо, и Умэй распахнула глаза.

Боль была повсюду. Она рвала ее тело на части и мутила рассудок. Умэй казалось, что ее измельчают в прах и рассеивают по ветру. Разум ее притупился, покрылся едкой пеленой непроглядного тумана, взгляд подернулся дымкой, и она с трудом воспринимала все, что происходило вокруг нее.

Собственное тело ощущалось тяжелым, как скала Тайшань. Грудь сдавило так, что невозможно было сделать вдох. Умэй казалось, что легкие ее наполнились водой, а следом она еще и проглотила булыжник, и теперь задыхается, задыхается, задыхается… Чьи-то голоса. Невнятные суетящиеся силуэты людей. И голос, мягкий, но властный, знакомый, но неузнанный, дающий указания. Сухая теплая ладонь, твердо сжавшая ее руку. Этот человек спасет ее, Умэй не сомневалась. Она схватилась за чужие пальцы и попыталась позвать кого-то… Сяо Сяо? Кайсинь? Чжан Юн? Папа…

Рука сжала ее в ответ, и человек ласково прошептал ей что-то утешительное. Теплая волна омыла ее грудь, и Умэй поверила, что она в безопасности. Она снова погрузилась в сон.

Первое, что она увидела, был деревянный потолок ее спальни. Но она не узнавала ее. Усадьба Уфэн была возведена основателями клана Шань несколько столетий назад, но когда дорогая черная древесина успела выцвести и будто прогнить? Почему воздух такой спертый, а в тусклом приглушенном свете витает пыль?

Умэй попыталась пошевелиться, но острая боль пронзила все ее тело, и она не сдержала болезненный стон. Раньше Умэй дала бы себе время оправиться, но сейчас неведомая сила вытягивала ее из холодной, мокрой от пота и крови постели.Тело ее стало тяжелым, как губка, напитавшаяся воды, и непослушным. Голова раскалывалась, и комната качалась из стороны в сторону. Умэй оперлась о стену. Чуть не запнувшись об упавшее со лба влажное полотенце, на ослабевших ногах она добрела до дверей и распахнула их.

Пустые коридоры показались ей незнакомыми. Нет, это не ее дом. Не ее усадьба. Это все происки злых сил, не такими она помнила коридоры и крытые переходы поместья, не так уныло в ее воспоминаниях выглядел сад. Где же все? Куда делась прислуга? Где родители? Сестры? Братья? Почему так пусто? Все оставили ее?..

Умэй задыхалась. Мучительно медленно, как яд, который выпиваешь по капле, в ее голову просачивалось осознание, что это – ее новая реальность. Жизнь, в которой у нее не осталось больше никого, кроме нее самой.

Все мертвы.

Издав полукрик-полурыдание, Умэй сползла вниз по стене и ничего не выражающим взглядом уставилась на украшенные орнаментом стены.

Ей казалось, что трупы всех, кто был ей дорог, лежат рядом. Что она с ними в обнимку в одном большом гробу, и удушающий смрад, который источают их разлагающиеся тела, отравляет ее. А Умэй задыхается, снова и снова теряет сознание, но никак не может умереть.

Умэй отчаянно пыталась воскресить в памяти воспоминания о своей семье, о людях, которых любила, но их размытые хрупкие образы ускользали от нее. От спокойных, светлых дней, так быстро стирающихся из воспоминаний, остались лишь горечь да привкус пепла на языке. Чем дольше Умэй сидела на холодном полу, тем сильнее становилось наваждение, что такой ее жизнь была всегда. Ее полный суетливой оживленности дом и любимые люди были сном. А это чуждое, пустое строение без имени и хозяина – это ее усадьба. И сама она всегда была одна, и навсегда такой и останется.

Беззвучно плача, Умэй поднялась. Ее бросало из стороны в сторону, а ноги дрожали и подгибались.

Она вылетела в опустевший, покрывшийся коркой снега сад. Умэй пошатнулась и едва не упала, но чья-то крепкая рука удержала ее.

Только теперь Умэй заметила, что все это время Чэнь Цинхэ ходил за ней по пятам, успокаивая и уговаривая вернуться в кровать. Губы его шевелились, но Умэй не слышала, не разбирала слов.

Ее мечта сбылась. Разве не мечтала она быть свободной? Сбросить оковы долга перед семьей, перед обществом и кланами заклинателей? Разве не хотелось ей сбежать из дома и, словно вольный ветер, странствовать по всей Поднебесной? Теперь все это было ей подвластно. Нет больше семьи, перед которой Умэй должна была выполнять свой долг. Ее фамилия покрыта позором, отмечена клеймом предательства, и ни кланы заклинателей, ни кто бы то ни было еще не могут больше ждать от нее благочестивых деяний. Беги – дом сожгут люди императора, а ведь он опостылел тебе когда-то? Странствуй, теперь это все, что тебе доступно. Не нужно выходить замуж – теперь никто не возьмет. Не нужно рожать детей. Больше ничего не нужно.

Но Умэй не хотела бежать. Она ногами вросла в землю. В ней бурлила кровь ее предков, умиравших и ложивщихся в землю за этот скудный клочок промерзлой неплодородной земли, где протекала вся их жизнь и от которого зависела жизнь их детей. И Умэй приняла для себя решение. Если император хочет сжечь усадьбу – пусть жжет вместе с ней.

— Госпожа Шань! Нужно уходить. – долетели до нее мольбы трясущего ее руку Цинхэ. – Нужно собрать всех слуг и…

— Это мой дом! – рявкнула на него Умэй, вырывая свою ладонь из его мертвой хватки. – Я не уйду... – уже тише добавила она. – Ни за что не уйду… А ты беги. Тебя преследовать не станут.

Чэнь Цинхэ испуганно таращился на нее, но, когда он заговорил, в голосе не было страха:

— Госпожа Шань… однажды вы протянули мне свою руку, и с тех пор не отнимали ее. Много ли будет стоить моя жизнь, если я отплачу вам бегством?

Эти слова для Умэй стали пощечиной.

Как могла она быть такой эгоисткой?! Разве в поместье сейчас находится лишь она? Что будет с Цинхэ? Что станет с прислугой, той ее частью, что не разбежалась перед лицом опасности, а осталась верной семье Шань? Их убьют, или будут продавать, передавать из рук в руки, как беспородных щенков, разлучат с семьями, оторвут детей от родителей. Нигде больше им не встретить достойного обращения с собой.

Умэй сжала кулаки. Этого она не допустит. Она позаботится об этих людях, о поместье. Никто не сожжет его, и Умэй готова свою жизнь положить на то, чтобы нога ни одного императорского пса не ступила на землю, по которой ходил ее отец.

И поэтому, когда она услышала звон металла и топот приближающейся армии, она приказала распахнуть ворота.

Умэй вышла навстречу солдатам под императорским знаменем, и Цинхэ шел следом. Неизменно рядом, но все еще немного позади, на почтительном расстоянии. Умэй все еще шатало. Но Цинхэ незаметным, быстрым, непривычно твердым для него движением касался ее спины, не давая упасть.

И, когда расстояние до посланного императором пса оставалось не больше чжана, Умэй склонилась в низком поклоне.

[1] Казнь от тысячи порезов. От преступника отрезают маленькие кусочки, пока он не умрет.

Глава 16. Зал спокойствия и Зал гармонии

Настоящее

Они шли в полной тишине так долго, что ноги начали неметь. Коридор все не кончался. Боевой дух, жажда наживы и славы, охватившие сильнейших заклинателей в первые минуты, угасли. На месте прежнего воодушевления едва тлел уголек надежды, что их костям не придется гнить в этой непроглядной тьме.

— Двери! Там, впереди, двери! – пронесся по веренице заклинателей восторженный окрик. Огонь факелов затрепетал от общего облегченного вздоха.

Умэй искоса глянула на Су Минъиня – даже в мыслях она не могла снова назвать его Ли Кайсинем. Ли Кайсинь умер для нее девять лет назад. Человек перед ней имел другое лицо и носил чужое имя.

Лицо его оставалось неподвижным, как застывшая глиняная маска. И осталось таким же, когда вслед за скрежетом распахнутых дверей послышались душераздирающие вопли.

— Ааааааа!

— О Небеса, глава Ся! Глава Чжоу!

— Закрывайте ворота!

— Скорее! Закройте ворота!

Впереди огни хаотично заметались, некоторые погасли. Тех, кто двигался позади, крики ужаса не убедили. Они волнами накатывали на первые ряды, пробирались к дверям. И снова стены содрогались от гвалта.

Облегчение сменилось диким ужасом. Он повис в воздухе паутиной, приставал к волосам. Умэй невольно мотнула головой и двинулась вперед. В начале похода к первым рядам было не пробиться. Желая увековечить свои имена и выслужиться, главы, старейшины и адепты держались за свои места в авангарде. Теперь она без труда вышла к тяжелым дубовым дверям. Там коридор кончался, расширяясь просторной платформой.

Пахло кровью. Раненые заклинатели сидели на каменном полу, держась за кровоточащие увечья. Кто-то лежал, истекая кровью. Кто-то стенал над уполовиненными конечностями.

На дверях искрили бумажные талисманы. Несколько заклинателей лепили еще, надеясь запечатать зло, притаившееся внутри. Козлиная бородка в ярости срывал талисманы, крича, что они запечатывают путь.

— Вы, лучшие заклинатели империи! Трусливо поджали хвосты, столкнувшись с подобной ерундой!

Умэй на его месте не высказывалась бы так смело. Темная энергия выползала из-под дверей, такая плотная, что лед сковывал стопы. Умэй подняла глаза. Зал спокойствия – гласила варварски вырезанная надпись.

— Зал спокойствия, кажется, не оправдывает свое название? – ядовито процедила Умэй.

Ли Кайсинь не обратил внимания на ее выпад и, как ни в чем ни бывало, обратился к главе Гуну:

— Что произошло?

Можно подумать, он не знал. Ли Кайсинь всегда был отличным актером.

— Мы только зашли туда, и со всех сторон на нас что-то набросилось! – поведал один из тех, кто залепливал дверь талисманами.

— Там были головы. – мрачно поведал козлиная-бородка-Гун. – Человеческие головы. Следили за нами выпученными глазами. Мы и вздоха сделать не успели, как отовсюду полетели сгустки темной энергии.

Умэй помогла козлобородому сорвать талисманы. На возмущенный окрик молодых адептов она холодно поинтересовалась:

— Запечатаете ее – и что дальше?

— Известно, что! Вернемся назад, черт с ним, с этим Мо…

— Хотите вернуться – никто не держит. Я иду вперед.

Заклинатель покраснел до корней волос и со свистом втянул воздух.

— Кто вообще тебе позволил идти с нами?! Ты, дочь предателя, может, ты заодно с Мо Сюэшоу?

Умэй не видела логики в его словах, только страх и желание найти козла отпущения. Но его внезапно поддержал неровный хор голосов:

— Точно!

— Наверняка это она привела нас в ловушку!

— Кто вообще позволил женщине идти с нами!?

— Впустите ее внутрь! Пусть на себе узнает, что нам пришлось пережить!

Умэй даже не пыталась возражать. Это все равно что подбрасывать дров в разгорающийся костер. Неожиданно козлиная бородка встал перед ней.

— Все, кто хочет уйти – возьмите раненых и идите. Остальные вспомните, кто вы, и ведите себя соответствующе.

Некоторое время никто не двигался. Но вот несколько молодых и пожилых заклинателей, подхватив раненых, взвалив их на спины, побрели обратно. От прежней процессии осталась половина.

Освободив двери от оставшихся талисманов, глава Гун распахнул двери.

Зловонная каменная зала не имела ни окон, ни мебели. Только еще одна дверь – в другом конце, и множество постаментов, венчаемые человеческими гнилыми головами. Пол был усеян трупами заклинателей, которым не повезло выбраться из залы.

Глава Гун двинулся вперед, но Умэй остановила его.

— Лучше я пойду. Вас признают, как лидера. Поберегитесь.

Ли Кайсинь придержал ее.

— Дай мне пойти первому.

Су Нань молча перешагнула порог. Умэй подумала, что за отряд самоубийц у них собрался. Каждый рвется вперед, поскорее умереть.

Су Нань осторожно ступала, не издавая ни звука. Ли Кайсинь следом ловко лавировал меж постаментов. Умэй выждала немного, наблюдая. Идут тихо, не слышно ни шагов, ни дыхания. Головы внимательно следят за каждым движением.

— Ни звука. – бросила она козлиной бородке, делая шаг.

Стоило переступить порог, как несколько голов повернулись к ней. Алчно впивались взглядом в каждое движение, ожидая малейшей ошибки. Умэй спокойно прошла до центра залы. За ней бесшумно двигались остальные заклинатели. По коже пробежали мурашки от омерзения – прямо перед ней раскинулся поперек рассеченный труп. Чтобы не хлюпнула лужа крови, Умэй обошла ее.

Почти все пересекли залу, когда Умэй пришла в голову мысль, заставившая ее содрогнуться. Двери. Чертовы двери чертовски скрипят! Эта же мысль посетила всех и ясно отразилась на их лицах. До того, как поднялась паника, глава Гун поднял руку, призывая к молчанию.

Умэй взяла руку Кайсиня и пальцем вывела: «Хэйбай?». Если головы наказывают источник шума, можно привязать конец кнута к ручке двери, отойти подальше и дернуть. Но Ли Кайсинь разрушил ее планы: «Все равно ты».

Решение пришло в головы заклинателей почти одновременно. Бесшумно мечи покинули ножны, и в Умэй уперлось с десяток лезвий. Намек слишком толстый, чтобы его не понять.

— Любого, кто попытается, я брошу на одну из голов. – предупредил Ли Кайсинь шепотом.

Все в ужасе уставились на него, но ничего не произошло.

— Тогда, может, ты сам откроешь эту дверь? – так же шепотом предложил молодой адепт.

— Почему бы это не сделать тебе? – парировал Ли Кайсинь.

— Ты!.. – адепт повысил голос на полтона, но все головы мгновенно обратились к нему. Сгусток темной энергии, острее клинка, отсек ему голову.

Кто-то вскрикнул. Звук оборвался чавканьем разрезаемой плоти.

— Отразить можно? – спросила Умэй у Кайсиня.

— Ни у кого здесь не хватит на это сил. Темной энергии здесь намного больше, чем тебе кажется.

Умэй оглядела двери, прикидывая. Огромные, тяжеленные. Одна она точно не справится. Если бы можно было приоткрыть немного и быстро юркнуть… но кто знает, что ждет в следующем зале. Несколько человек не успеют одновременно прорваться в узкую щель. А открыть шире они могут не успеть.

— Открываются наружу. – подала голос Су Нань. – Если навалиться, можно успеть пересечь порог.

— Найдите кого-нибудь потяжелее. – прошептал глава Гун.

Его приказ осторожно передали до последних рядов.

Умэй размышляла. Можно ли увернуться от удара? Или лучше…

— Можно ли касаться голов? – обратилась она к Кайсиню.

— Что ты имеешь в виду?

— Если я дотронусь до голов, что произойдет?

Вместо ответа Ли Кайсинь подошел к постаменту и поднял иссохшую голову мужчины. Все затаили дыхание, ожидая, что в зале на один труп станет больше. Но ничего не произошло.

Вот и ответ. Умэй осторожно оторвала клочок ткани от своего ханьфу, скомкала и пропихнула в ухо головы, которую держал Кайсинь. Заклинатели последовали ее примеру.

Если бы пару дней назад кто-то рассказал Умэй, чем ей придется заниматься в скором будущем, она бы не поверила. Заклинатели великих Дворцов тоже были не в восторге. Этот инцидент они вряд ли запишут в хронику своих подвигов и будут передавать из уст в уста.

Когда все головы обзавелись затычками, несколько крепких заклинателей взялись за двери. Медленно и осторожно они толкали их, стараясь создавать меньше шума. Они остановились, когда удалось создать щель, в которую может протиснуться человек.

Пока все решали, кто пойдет первым, Су Нань без разговоров юркнула в следующую залу.

Она была пуста. Только обшарпанные стены, высокий сводчатый потолок и мощные колонны, поддерживающие его. И никаких дверей.

— Не расслабляться. – скомандовал глава Гун. – Сначала осмотримся. Только осторожно.

Ли Кайсинь молча уселся в углу. Значит, здесь опасностей нет. Пока заклинатели прощупывали стены и обходили залу с выявляющими тьму амулетами, Умэй опустилась рядом с Кайсинем.

— Разве не глупо использовать амулеты, реагирующие на темную энергию, в месте, пропитанном ею? – Ли Кайсинь расслабленно потянулся и привалился к стене. – Прошло не так много времени, а главы Дворцов успели так деградировать. Или они всегда были такими?

— Как ты выжил той ночью? – в отличие от него, Умэй не собиралась делать вид, будто между ними все как прежде и им нечего обсуждать.

Кайсинь натянул улыбку.

— Я не хотел бы об этом говорить.

— Жаль. Придется.

— Мы можем…

— Нет. Сейчас.

Ли Кайсинь долго молчал. Когда Умэй решила, что не дождется ответа, он наконец заговорил:

— В ту ночь я сбежал из дома и здорово надрался в одной винной лавке. Когда вернулся, отец отругал меня. Мы… очень сильно поссорились. Никогда он не повышал на меня голос, и в ту ночь я наговорил ему много всего… Всего, что не могу простить себе до сих пор. Я так злился, что собирался уйти насовсем. Сестры и мать отговаривали меня, но я отмахнулся от них. О том, что произошло во Дворце Мэйхуа, я узнал только утром. Когда на главной площади установили эшафот. Их вывели туда, когда солнце было в зените – четверых. Сидао с ними не было. Я надеялся, что он еще жив, но он погиб еще ночью.

Он снова прервался, поглощенный воспоминаниями. Умэй почти видела, как в его глазах отразился полуденный зной и солнечные блики на мече палача. Как отчаянно он пробивался через толпу приклеившихся друг к другу зевак и как окоченел, когда все было кончено.

— Их трупы выбросили на заднем дворе заброшенного поместья. Я пробрался туда и похоронил их. Там же.

Умэй представила, как он копает яму для четырех гниющих на жаре трупов, и спина ее онемела.

— Я… думал, ты тоже мертва. Я искал твое тело в той куче… ну, знаешь, они свалили всех во внутреннем дворе. Чуть не попался, Гончие учуяли и гнали до самой реки, вечером я вернулся и попробовал еще раз, но…

— Как Мо Сюэшоу нашел тебя? – прервала его Умэй, чтобы не слушать это дальше. Невыносимо.

— Не он меня. Я его нашел.

— Сюда! Здесь что-то есть!

Умэй и Кайсинь подняли головы. У противоположной стены заклинатель в пурпурных одеждах указывал на провалившийся в полу камень. За ним открывалась черная дыра. Все приблизились. Глава Гун бросил вниз камешек. Все затаили дыхание, ожидая, когда раздастся стук. Но бежали секунды, а слышно было только приглушенное дыхание.

Неожиданно звук крошащегося камня раздался сверху. Каменная крошка осыпалась с потолка. Когда пыль улеглась, стали видны письмена на потолке.

Зал гармонии.

Ли Кайсинь крепко сжал руку Умэй, и одновременно ее сердце сжалось от недоброго предчувствия.

В следующее мгновение пол ушел из-под ног, и черная пучина поглотила заклинателей.

***

Яростный ветер трепал и спутывал волосы. Колючий холод царапал кожу. Умэй подняла голову и прокашлялась. Лицо жгло от беспощадного мороза. Правую руку что-то стягивало. Умэй быстро растирала ее, но странное онемение не прошло.

Она огляделась. Снежная пустыня простиралась до размытой линии горизонта. Ни дерева, ни камня. И ни одного человека.

— Кайсинь! Кайсинь! – Умэй закричала изо всех сил. – А-Ли!

Голос надорвался и осип. Она прокашлялась. Правая рука заболела совсем нестерпимо. Эта боль не имела ничего общего с обморожением, хорошо знакомым Умэй.

Буря разыгралась с новой силой. Комья снега проносились мимо, белоснежной морозной пеленой ложась на глаза. Умэй не знала, куда идти, что делать. Она бесцельно бродила по снежной пустыне в надежде найти хоть что-то, кроме снега.

Умэй почти потеряла связь с реальностью, когда наконец осознала: она не замерзает. При таком ветре, по колено в колючем снегу, ей давно пора окоченеть.

Она остановилась. Зажмурилась, закрыла уши руками, чтобы ничего не отвлекало ее.

Что произошло? Последнее, что она помнит – как пол провалился под ней в Зале гармонии. Как она могла попасть сюда? И куда делись остальные? Заклинатели могли уйти, бросив ее, но Кайсинь бы так не поступил. Что же тогда?..

Умэй резко распахнула глаза. Это иллюзия. Вот стыдобище – после иллюзий Зеленого змея не распознать наложенный на нее морок!

Она снова закрыла глаза, успокоила дыхание. Ветер понемногу стихал. Холод отступал. В ушах нарастал гул.

— …все он!

— А я сразу вам говорил!..

— …не верить ему…

— Мэй!

Умэй открыла глаза и взглянула на правую руку, которую с силой сжимал Кайсинь.

Она поймала его обеспокоенный взгляд и просипела:

— Больно же.

Хватка тут же ослабла.

Умэй выбралась из иллюзии, но у нее возникла еще одна проблема. Она не знала, что произошло за то время, пока она бродила в снегах. Но теперь они стояли под палящим солнцем в выжженной пустыне. Заклинатели обнажили мечи и в недвусмысленном жесте направили их на Ли Кайсиня. Он все так же держал Умэй за руку, второй осторожно ее приобняв и оградив от заклинателей. Су Нань стояла перед ними. Держась за рукоять меча, она скалилась, как кошка, защищающая свое ненаглядное чадо.

Умэй высвободила руку и поравнялась с Су Нань. С лицом последней творилось что-то необъяснимое. Она будто резко постарела на добрый десяток лет. Кожа ее местами неестественно скукожилась и сползла. Умэй решила, что разберется с этим потом. Она коснулась чужой руки, держащей меч, в немой мольбе не рубить с плеча.

— В чем дело? – спросила она.

— Можно подумать, ты не знаешь! – крикнул молодой заклинатель.

Умэй догадывалась, но все же:

— Может, поделитесь?

— Вы заодно с Мо Сюэшоу!

Подобное обвинение поразило Умэй. На мгновение она уронила маску безразличия:

— Мы? – неприкрытое удивление в ее голосе пошатнуло уверенность заклинателя.

Но он быстро взял себя в руки и начал наступление с новой силой. Ему вторили десяток голосов. Эта лавина держалась на одном тонком прутике уважения к главе Гуну, не спешившему принимать сторону.

— Фамилия Шань покрыта позором, но мы не должны забывать, что столетиями Дворец Уфэн считался оплотом нравственности. – провозгласил козлиная бородка. – Я верю, что Шань Умэй не могла предать идеалы великих Дворцов.

— А он?! – не унимались остальные.

— Этот странный тип с самого начала вел себя подозрительно!

— Вот-вот! Полез вперед к этим уродливым головам, и морок на него не действовал!

— Заткнись, что ты несешь?! Причем здесь это?! Он демона с собой таскает!

Таскает с собой демона. Умэй передернуло. Так вот что с кожей Су Нань. Удивительно, что Умэй не заметила сразу – кожа подпортилась и нуждается в замене. Потому что Су Нань она не принадлежит.

— Давайте не будем спешить с выводами. – главе Гуну пришлось повысить голос, чтобы перекричать разбушевавшуюся толпу. – У каждого есть право оправдать себя. Занятия черной магией не проходят бесследно – на теле остаются метки. – он обернулся к Ли Кайсиню. – Мы можем попросить главу Су продемонстрировать нам доказательства невиновности?

Умэй потянулась к Хэйбаю. Пальцы ее дрогнули, не коснувшись кнута. Ли Кайсинь связан с Мо Сюэшоу, скорее всего, даже является его учеником и прямым последователем. Умэй не питала надежд, что после всего пережитого он остался тем же белым пушистым кроликом, которого она знала. Но что, если он имеет отношение к истреблению Дворцов? Имеет ли это для нее, Умэй, какое-то значение?

Убью любого, кто приблизится, решила она и выступила вперед, намереваясь закрыть собой Кайсиня. Но он легкой походкой предстал перед готовыми разорвать его на части заклинателями. Все застыли.

Ли Кайсинь кокетливо улыбнулся и грациозно, так, будто всю свою жизнь он только и ждал этого момента, готовился к нему, сбросил с себя одежду. Еще и принялся вертеться и позировать, показывая себя со всех сторон и во всей красе. Этот перфоманс сокрушительно уничтожил всю враждебность, питавшую воздух. Стыд при этом испытывали все, кроме главного героя представления.

Глаз Умэй нервно дернулся. Знать его не хочу, подумала она. Да, он сообщник Мо Сюэшоу, пожалуйста, убейте его.

Если бы его схватили, поставили на колени и сорвали ханьфу, а он бы сопротивлялся и угрожал расправой, то сохранил бы свою честь. Но так бесстыдно демонстрировать всем свои прелести, по одной только просьбе…

Решив, что показал достаточно, Ли Кайсинь не торопясь оделся. Все успели убедиться, что на его коже нет ни одной черной отметины.

— Всегда пожалуйста, дорогие мои. – пропел он. – Одно ваше слово…

— Заткнись и не позорься больше. – рыкнула на него Умэй.

— Но демон! Эта женщина – демон! – крикнул кто-то, указывая на Су Нань.

— Вздор! – поспорил Кайсинь. – Она просто больна. И крайне непристойно было заставлять меня объявлять это во всеуслышанье.

Тебе ли говорить о пристойности, про себя фыркнула Умэй. Она подхватила Кайсиня под локоть, намереваясь спросить, куда идти. Но нога ее вдруг опустилась не на твердую иссушенную землю. Стопа провалилась в мягкий влажный песок.

Пока они выясняли отношения, Зал гармонии решил немного расшевелить их.

— Что за чертовщина?! – выругалась Умэй.

— Прилив начинается. – спокойно сообщил Кайсинь.

Что-то зашевелилось вдалеке. Умэй вгляделась в горизонт. Оттуда на них стремительно наползала тонкая полоска воды. Вскоре она смочила подошвы сапог. Вода продолжала прибывать. Миновав заклинателей, она тонким шелковым ковром простерлась дальше. Лужа, в которой оказались заклинатели, не казалась опасной. Умэй пугала скорость, с которой вода прибывала.

— Нам лучше уйти отсюда, и как можно скорее! – крикнула она козлиной бородке.

Глава Гун отдал приказ.

Они неслись так быстро, как могли. Под ногами хлюпала вода. Но с каждым шагом ноги погружались все глубже, а отрывать их от земли становилось все сложнее. Вода намочила ханьфу и штаны под ним до самых колен, и Умэй бросила бегущему рядом Кайсиню:

— Мог бы и предупредить.

— Все равно от воды не убежим.

— Господин, – Умэй вздрогнула, впервые за долгое время услышав голос Су Нань, – если они доберутся до склепа…

«Господин»?!

— Не доберутся. Я улучшил изобретения господина Мо.

Умэй не успела ничего сказать – мощный поток ударил ей в спину, накрыл с головой и перевернул вверх ногами. Уже под водой открыв глаза, она ужаснулась. Земля исчезла. Осталась только бездонная черная пучина и пылинки людей, потерявшиеся в ней.

Умэй перевернулась и поплыла вверх, где проглядывался свет. Тело отяжелело, стало неповоротливым. Ей казалось, что она уже должна выплыть, но свет становился только дальше. Панический страх судорогой сжал ее тело. Умэй попыталась успокоиться, но холод прошиб позвоночник, когда она ощутила колебания воды. Что-то плавало рядом, что-то нечеловеческое, а она даже не могла толком его разглядеть. Черная пучина становилась все ближе. Жуткие продолговатые твари копошились в ней, как черви.

Умэй плыла, плыла и плыла, пока Ли Кайсинь не оказался рядом и не обхватил ее, потянув наверх.

Они вынырнули на поверхность, и тут же под ногами оказалась твердая почва. Вода отступила.

Умэй огляделась. Они стояли посреди небольшой комнаты самого обычного поместья. За спиной – резные двери из красного палисандра, посреди комнаты – низкий столик и одна маленькая тафта. На столе покоятся еще дымящаяся полынью курильница, чистый лист цветочной бумаги и кисть, опущенная в тушь. Несколько бумажных ширм с изображениями озер и плакучих ив скрывают беспорядок из разноцветных тканей.

— Что это за место? – спросила Умэй, сбрасывая все еще держащие ее руки Кайсиня.

— Моя комната.

Глава 17. Императрицы удивительный рассказ

Обитель зла оказалась обычным скромным поместьем со стандартной планировкой. Четыре павильона, расположенные строго по четырем сторонам света, небольшой садик, в который даже декоративный пруд не поместился. По коридорам и крытым галереям слоняются демоны. Мелкие выродки, неопасные даже для тех, кто только ступил на путь заклинателя. При виде Умэй эти уродливые карликовые существа забавно ойкали и разбегались.

Су Нань наконец переоделась в женскую одежду. Она сопроводила Умэй до купальни, принесла ей ханьфу из синего шелка и проводила до спальни. Умэй упала на кровать и уснула, обессиленная.

Она проснулась и обнаружила, что на ложе ее потеснили. Ли Кайсинь, переодетый в ярко-алое просторное ханьфу, нагло сопел у нее под боком. Перед ней предстало не привычное уже лицо Су Минъиня, а настоящий Ли Кайсинь, каким она его помнила. Годы пощадили его черты, обтесав их, как скульптор, наносящий последние штрихи на свое произведение. Но черты подросткового озорства все еще таились в уголках губ и морщинок у глаз.

Будто почувствовав взгляд Умэй, Кайсинь распахнул глаза. Улыбнулся, как довольный кот, потянулся и зевнул. Умэй нежно коснулась рукой его щеки. Ли Кайсинь вздрогнул от неожиданности. Взгляд его снова стал щенячьим, таким знакомым, что Умэй удивилась, как она могла не узнавать его так долго.

Он отнял ее руку от лица, коснулся губами ладони. Потом – лба, век, кончика носа, обжег дыханием щеку. Помедлил. Умэй нетерпеливо подалась вперед и поцеловала его сама. Она дрожала, как дрожит человек, замерзший каждой клеточной тела, когда окунается в теплую воду. Это тепло казалось ей до боли обжигающим, но она жадно тянулась к нему. Умэй куталась в чужие объятия, как в теплый меховой плащ.

Время в поместье бежало по-другому. В искусственно созданном пространстве не было солнца, день не отличался от вечера. Умэй и Кайсинь отчаянно жались друг к другу, как два свернувшихся в уютной норке зверька. Умэй не могла сказать, сколько прошло времени, но ей казалось, что они не отпускали друг друга до самого вечера.

— Су Нань – это ведь тот хуапигуй, которого мы не поймали девять лет назад? – спросила Умэй, когда они прямо на кровати поедали тушеные каштаны.

У Умэй заурчал живот именно в тот момент, когда Кайсинь зарылся носом в ее волосы, а она забралась пальцами под его широкий пояс. Ли Кайсиню пришлось вызвать одного из карликовых демонят и велеть принести еды.

— Су Нань – мой друг. – с некоторым напряжением отозвался Кайсинь. – Я очень благодарен ей… если бы не она…

— Так это она научила тебя делать маски из человеческой кожи? Ну и мерзость. Скажи… Су Минъинь когда-нибудь существовал?

— Не то чтобы… это был беглый преступник со смазливой физиономией. Я как раз искал подходящее лицо, чтобы проникнуть в один из Дворцов, и ему, к несчастью, пришла идея меня ограбить.

Умэй помолчала, обдумывая услышанное.

— Тогда, в Доме изящных снов… Ты пробрался в мою иллюзию? Это был настоящий ты, и твои воспоминания?

— Я хотел помешать тебе увидеть меня. Повезло, что ребенок был так напуган, что ничего не запомнил. В противном случае… я не знаю, что делал бы тогда. Не знаю, как все могло сложиться. Даже думать не хочу.

Умэй вспомнила залитый кровью пол, остывающие тела и пустые, распахнутые в предсмертном ужасе глаза. Ее пугало, с каким равнодушием она думает об этом. Ее пугало, что Ли Кайсинь совсем не пугает ее. И не только потому, что Умэй – не сахарная барышня, и может за себя постоять. Сойдись они в битве, она дала бы пять шансов из десяти, что сможет его одолеть. Умэй пугало то, что она не может винить Кайсиня ни за что. Пугало, что, чтобы он ни натворил, ей все равно.

Но несколько уничтоженных Дворцов все же стояли между ними прозрачной, но глухой стеной.

— Зачем тебе все это?

Ли Кайсинь мягко протолкнул ей в рот каштан.

— Ешь давай. – губы тронула теплая улыбка, но глаза заметно потускнели.

Каштаны Умэй доедала уже в одиночестве. Расправившись с обедом, она вышла в коридор.

Су Нань в одиночестве бродила по саду. Мелкие демоны сновали меж цветов. Садовники из них выходили плохие: траву они притаптывали, а кусты подравнивали, просто отрывая веточки. Перед Су Нань они едва не на коленях ползали и избегали поворачиваться спиной. Сама женщина держалась с достоинством хозяйки поместья. Умэй кольнула ревность. Девять лет Кайсинь провел рядом с ней, а теперь так рьяно ее защищает.

— Отведи меня к нему. – потребовала Умэй.

Су Нань взглянула на нее, как на ядовитую змею.

— Я тебе не служанка. Иди в северный павильон. Только вряд ли господин тебе обрадуется.

Умэй решительным шагом поднялась по деревянным ступеням и распахнула двери. Северный павильон состоял из одного просторного зала, перекрытого резными деревянными ширмами. Едва переступив порог, Умэй чуть не задохнулась: от темной энергии, переполнявшей зал, горло сжало спазмом.

Нетвердым шагом она обошла ширмы. У дальней стены был сооружен настоящий алтарь. На деревянном постаменте лежал человек, которого Умэй без труда узнала. Мо Сюэшоу должен быть мертв уже несколько лет, но тело его выглядело так же, как в видениях Умэй в Доме изящных снов. Вероятно, потому, что Ли Кайсинь поддерживал его тело в нетленном состоянии, делясь своей энергией, как сейчас.

— Обычно здесь не так ужасно. – заметив Умэй, Ли Кайсинь виновато улыбнулся и широким рукавом стер со лба пот. – Просто меня давно здесь не было… он успел немного разложиться.

Умэй поморщилась.

— Зачем ты это делаешь?

— Наверное, это дань моей сентиментальности. Все же он много сделал для меня, а я убил его…

— И съел его сердце?

Вопрос застал Кайсиня врасплох.

— Не самый лучший эпизод моей биографии.

— Зачем же тогда ты так поступил?

— Это… была сложная ситуация. – Кайсинь старательно напускал на себя шутливый вид, но Умэй видела, что залезла ему в душу и разворошила там осиное гнездо. – Мне нужна была его сила, а он не собирался добровольно скармливать мне свое сердце. Этот парень мечтал отомстить одному человеку, засевшему в императорском дворце. Но прошли годы, и господин Мо бросил эту затею. Знаешь, занятия черной магией не проходят бесследно. Видела бы ты его – гнил заживо, да и характерец стал тот еще. Бил меня, как собаку, а я и возразить не мог. Сам ведь на коленях умолял сделать меня учеником. Так вот он понял, что жить ему осталось не долго. Бег за отмщением оказался слишком утомительным. Все, чего хотел господин Мо на старости лет – оставить наследника. И тут очень удачно подвернулся я.

Ли Кайсинь поправил одежду на мертвеце, хотя та была в идеальном порядке.

— Я не знаю, любил ли я его или ненавидел. Господин Мо многому меня научил, но знаешь… сломанные им кости в холодные ночи иногда ноют. В любом случае, размышлять над этим поздно, он ведь уже мертв. Я утешаю себя тем, что ему все равно недолго оставалось – черная метка расползлась по всему телу. У него не оставалось времени отомстить. Зато у меня его много.

— Как ты спрятал метку? – спросила Умэй, припомнив его недавнее прилюдное оголение.

Кайсинь рассмеялся.

— Никак. У меня правда ее нет. Я ведь не практикую черную магию.

— Но…

— Господин Мо в последние месяцы жизни работал над магией крови. Той самой, с помощью которой можно открывать порталы. Я же занялся ею вплотную. Очень практичная вещь, крови в человеке больше, чем ци, она мощнее и тратится меньше. И восстанавливается быстрее. А главное – никаких меток.

Умэй рассматривала Мо Сюэшоу. Казалось, он просто спит, и, если они с Кайсинем заговорят громче, черные глаза зло посмотрят на них из-под коротких обгоревших ресниц. То, ради чего Умэй проделала весь этот путь – голова Мо Сюэшоу, лежало перед ней. Только теперь она не стоила ничего. Что действительно должно оказаться у ног императора, так это голова Ли Кайсиня.

— Где сейчас главы Дворцов?

Кайсинь равнодушно пожал плечами.

— Не знаю. Бродят по залам, развлекаются.

— Если их не съели те твари в воде, верно?

— Не было никаких тварей, Мэй. Это всего лишь морок. Хитрость в том, что выбраться из Зала гармонии можно, лишь не поддавшись страху.

— Зачем тебе все это? – ответ она знала, предполагала, но хотела убедиться.

— Как зачем? Чтобы мой дом не превратился в проходной двор.

— Зачем тебе уничтожать Дворцы и заманивать их глав в ловушку?

Ли Кайсинь отпустил руку Мо Сюэшоу и уложил ее на место. Поток энергии, соединявший их, прервался. Тьма, густая, как свиное сало, немного развеялась.

— Я просто хочу добиться справедливости. – Кайсинь спрятал похолодевшие руки в рукавах и уронил голову. Он смотрел на грудь Мо Сюэшоу, где под одеждой покоился аккуратный шрам. – Что ж, раз ты об этом спросила, думаю, мне стоит сознаться. – лицо расчертила горькая полуулыбка, из слов сочился копившийся долгие годы яд. – Не думай, что я стал плохим человеком, потому что мой дом сожгли, а близких убили. И даже господин Мо здесь ни при чем. По правде говоря, я всегда был не очень хорошим. Ты знаешь, я очень избалованный ребенок. Делаю, что хочу и как хочу. И привык получать, что хочу. И гордости во мне ни на грош – нужно будет на животе проползти, что ж, не проблема. Чтобы понравиться кому-то, я готов быть таким, каким меня хотят видеть. Родители хотели, чтобы я был добрым и честным. Они сами такими были. Но им это не помогло. Добрые люди вообще живут крайне жалко и до обидного мало. А я… я снова стану хорошим. Мне просто пришлось стать плохим ненадолго, чтобы наказать виноватых.

— А виноватыми у тебя оказались все?

Ли Кайсинь поднял на нее тяжелый взгляд.

— Разве это не так?

Умэй не была удивлена. И даже не злилась. Наоборот, после всего произошедшего, трансформация, произошедшая с Кайсинем, казалась ей вполне естественной. Она помнила, как ненавидела весь свет и желала смерти всем Дворцам и императору, засыпая под завывания метели в Тяньбао. Но, в отличие от Кайсиня, у нее остался дом, Дворец Уфэн. Ей было, куда возвращаться и что терять. У Кайсиня осталась лишь ненависть, которую он подпитывал девять лет изо дня в день.

— Ты хочешь истребить все Дворцы?

— Лишь те, что послали людей сжечь Дворец Мэйхуа той ночью. И того, кто отдал им приказ.

— Императора?! – Умэй вцепилась в край постамента так, что заныли пальцы. – Ты сумасшедший. Император Чжоу давно мертв. Правит его сын, ему не больше шестнадцати. Хочешь убить ребенка?

Ли Кайсинь обошел постамент и потянул Умэй за рукав.

— Идем, я покажу тебе кое-что.

Она не хотела никуда идти и ничего смотреть. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего Кайсинь показать ей не может. Но она должна была его выслушать.

Он провел ее к западному павильону. Едва ступив туда, Умэй ощутила отвратительно-кислый запах болезни и лекарств. Кайсинь пропустил ее в покои. Просторная гостиная была отделена от купальни шторами из бус, от спальни ее отделала шелковая ширма.

На просторной кровати лежало подобие человека. Изможденное морщинистое лицо с ввалившимися щеками обрамляли пепельные жидкие волосы. Костлявое бледное тело прикрывало одеяло. Женщина приоткрыла глаза. Даже веки ее поднимались с трудом. Ли Кайсинь присел на край кровати.

— Простите, что побеспокоили вас, госпожа Мин.

Умэй силилась вспомнить, кто эта женщина. Мин, Мин, Мин… кто же носит эту фамилию?

— Мэй, это императрица Нань Я, жена покойного императора Чжоу.

Умэй уставилась на обтянутый кожей скелет. Жалкое, едва живое создание не вязалось в ее голове с образом гордой, полной самодовольства и достоинства императрицы.

— Что ты с ней сделал?

Уловив враждебность в голосе Умэй, Кайсинь нахмурился.

— Госпожа Мин, я должен вас попросить… расскажите ей то, что рассказали мне.

***

Императрица Нань Я прикрыла глаза, мыслями возвращаясь в те далекие годы, когда солнце над головой сияло ярче, птицы пели слаще, а сама она была моложе и беззаботнее. Те дни пахли ладаном и полынью, которую она жгла в храме, куда ходила молиться об удачном замужестве и здоровых детях, о процветании семьи и о том, чтобы красота ее сохранилась на долгие годы. Пахли лилиями, что выращивала ее мать в саду. Те дни окрасились в яркие цвета ее шелковых ханьфу, сверкали драгоценными камнями в шкатулках и украшениях… И грели душу воспоминаниями о друзьях, давно уже потерянных. Воспоминания эти уже не были для нее ярким путеводным лучом, но отзвуком света от давно потухшей звезды.

В те годы она не была еще величественной императрицей Нань Я, а дочерью первого министра Мин Гу. Еще до шестнадцатилетия она прослыла красавицей. Надежно защищенная богатством и высоким происхождением, окруженная всеобщим обожанием, она на всех взирала свысока. Ясноглазая, изящная и белокожая, Мин Гу отвергала своих многочисленных поклонников. Но годы шли, и бесконечно это продолжаться не могло. Она должна была наконец выбрать, но тот, кто занимал единственное теплое, способное к чувствам место в ее заледеневшем от эгоизма и вседозволенности сердце, не торопился к ней.

Вэнь Сюэцзинь, молодой и красивый юноша, изящный, как стебель бамбука, был сыном ремесленника. Отец его изготавливал шпильки удивительной красоты. Все женщины столицы украшали ими свои витиеватые прически. Вкусы знати становились все изощренней, и старику Вэнь приходилось изобретать все новые и новые идеи для украшения наконечников. Руки его грубели, глаза тухли, идеи иссякали. Весь его гений был постепенно высосан алчностью столичных модников и модниц. Однажды загоревшись, он стал ярчайшей звездой столицы, но слишком щедро раздавал свой свет и быстро потух. Быть может, работа не иссушила бы его, как старый дуб, если бы старший сын вовремя перенял искусство. Но молодой господин Вэнь грезил другим.

День за днем Мин Гу находила его за книгами. За ум и удивительные вещи, которые он рассказывал ей, она и полюбила его. Он был не таким как все, и она знала это, верила в это безоговорочно. Сама Мин Гу, пусть и получила превосходное образование, никогда к знаниям любви не питала. Но ореол загадочности, что окружал Вэнь Цзиня, его отстраненность и сознательная дистанция, которую он упорно держал по отношению ко всем, манили ее. Он был добр к Мин Гу и неизменно заботлив. Но в то же время она чувствовала, что он не вздыхает по ней, как все, не боготворит, как все, не ловит каждый милостиво подаренный взгляд, каждое слово, как все. Это и сердило, и привлекало. Постоянные терзания накрепко привязали Мин Гу к Вэнь Цзиню. Он захватил ее сердце с первой их встречи, когда она пришла в лавку к прославленному господину Вэнь за шпилькой для волос. Увидев там красивого юношу, Мин Гу загорелась. Она кокетничала и оказывала ему недвусмысленные знаки внимания, но он улыбался понимающе и загадочно, и отвечал ей вежливо и с достоинством. Он шутил колко, но точно, цитировал поэтов и хвалил острый ум юной госпожи. С того самого дня Мин Гу стала частой гостьей лавки.

— Зачем тебе все это? – спросила она однажды, не без презрения кивнув на стопки книг, разбросанные по полу в библиотеке вокруг стола, за которым Вэнь Цзинь проводил дни и ночи напролет.

— Чтобы сдать экзамен и стать чиновником. – не отрываясь от чтения, произнес Вэнь Цзинь. Речь его, правильная и тягучая, завораживала. Его голосом нужно читать поэмы о любви под полной луной, а не скучную историю Поднебесной.

Мин Гу возмутило то, что она – первая красавица столицы, а может, и всей империи, а он не желает даже взглянуть на нее. Но другая мысль утешила ее – если Вэнь Цзинь станет видным чиновником, она сможет выйти за него замуж. А он обязательно справится, он ведь такой умный. Нужно только немного подождать.

Но время шло, а Вэнь Цзинь, казалось, мыслями улетал все дальше. Однажды, когда они с Мин Гу сидели в библиотеке и наблюдали, как алое солнце падает за горизонт, окрашивая небо в кроваво-красный, Вэнь Цзинь вдруг спросил:

— Ты никогда не думала о том, чтобы стать большим, чем ты есть?

Мин Гу посмеялась над его вопросом.

— Зачем? Мне и быть собой очень даже хорошо.

Вэнь Цзинь, казалось, не слышал ее.

— Просто подумай, что мы представляем из себя. Мешки, набитые мясом и костями. Режем друг друга за еду и деньги на еду, за землю, на которой мы выращиваем еду. Хуже не придумаешь. Мне противно быть этим. Противно от того, что каждый мой день – попытка добыть себе еды, чтобы дожить до завтра, а завтра снова работать за еду, чтобы продержаться еще…

— Не хочешь есть – практикуй инедию. – буркнула Мин Гу, недовольная тем, что не понимает хода его мыслей. Чем ему еда не угодила?

— Мы не живем. Нам отведено так мало времени, что хватает только на заботу о вечно жаждущем чреве. А оно все голоднее день ото дня. Чем больше кормишь, тем больше оно требует от тебя на следующий день.

— Зачем ты говоришь мне это? – не выдержала наконец Мин Гу. Манера Вэнь Цзиня ходить кругами вокруг действительно интересующих его вещей ее раздражала.

Он посмотрел на нее, и взгляд этот испугал ее. Безумный, одержимый, горящий решительным, но фанатичным огнем, он пустил армию колючих мурашек по коже Мин Гу.

— Я просто понял, что единственное, что имеет значение в этом мире – это твоя цель. То, о чем ты думаешь в минуты, когда голод временно утихает. Но нам дано так мало времени… если бы у меня только было больше времени…

Вэнь Цзинь бормотал и бормотал. Мин Гу испугалась, что он сошел с ума. Но потом бормотание стихло, и Вэнь Цзинь стал прежним. Мин Гу успокоилась и постаралась забыть этот разговор. Тогда она не знала, что спустя много лет будет раз за разом вспоминать этот вечер и единственный раз, когда Вэнь Цзинь по-настоящему открылся ей, а она была так молода, глупа и легкомысленна, что пропустила все мимо ушей.

Десятый день своей семнадцатой весны Мин Гу прокляла всеми страшнейшими проклятиями, какие только знала. Он изменил все.

Утром она, как обычно, вышла из дома и по привычной дороге отправилась в лавку старика Вэнь. Открыв дверь, она сразу заметила кровь на полу. Мин Гу похолодела. Размазанная по полу, будто ее в спешке пытались стереть, кровь уже подсохла и превратилась в корку.

Мин Гу хотела бежать отсюда со всех ног, но мысль, что Вэнь Цзинь в опасности, придала ей сил. Она прокралась по лестнице на второй этаж, следуя за кровавым следом. Но, вопреки ожиданиям, столкнулась не с загадочным врагом, которому готова была рвать плоть зубами.

Вэнь Цзинь, спокойный и непоколебимый, мерил пульс у лежащего без сознания человека. Бардовое ханьфу его было разорвано, на нем темнели кровавые пятна. Распущенные волосы разметались по плечам и залитому кровью лицу. Одного взгляда на него хватило, чтобы Мин Гу поняла: этот человек – низкородная чернь, крестьянин. Он был примерно одного возраста с Вэнь Цзинем, но выглядел старше. Тело его, мощное и развитое, было закалено ежедневным тяжелым трудом.

Так Мин Гу и Вэнь Цзинь познакомились с Мо Сюэшоу.

Что с ним произошло он говорить отказывался. Но любому, взглянувшему на него, становилось очевидно: этот тип – беглый преступник. Вор, разбойник, а может, и убийца. Возникший из ниоткуда, этот крестьянин тут же стал ненавистен Мин Гу и завоевал безоговорочное доверие Вэнь Цзиня. Он был неглуп, весел и легок на подъем. Стоило ему очнуться, он тут же принялся безостановочно болтать и неудачно шутить. Мин Гу это раздражало. Вэнь Цзинь же вел с ним долгие беседы, смеялся над шутками и терпеливо выхаживал. Мин Гу ждала, что Мо Сюэшоу уберется восвояси, как только вылечит раны. Но он остался. Прилип, как репей! К тому времени старик Вэнь слег окончательно. Наспех и по-тихому похоронив его, Вэнь Цзинь с удвоенным упорством взялся за учебу. Кто-то должен был следить за лавкой. И за это с завидным рвением взялся Мо Сюэшоу. Он оказался очень умел. Пусть его шпильки были жалким подобием работ мастера Вэнь, но кое-какие гроши на пропитание он добывал.

Он работал усердно с утра до вечера, ночью спал, а с утра вновь брался за работу. Мин Гу ненавидела его за это. Ненавидела его болтливость, глупые шутки, усердие и выносливость, ненавидела то, что Вэнь Цзинь привязывался к нему все больше. Она думала, что этот сладкоречивый ублюдок Мо забивает ее Вэню голову всякой чушью. Он говорил, что только Вэнь Цзинь способен понять его, что он хочет быть большим, чем является, покорять новые высоты, а не стоять по колено в воде наедине с рисом.

— Я вижу, дружище, ты такой же. Тебе тоже все это не нравится. Но ты выберешься из этой грязи. Я знаю, вижу это. Такие как ты могут все, потому что готовы на все. – сказал он однажды.

Мин Гу видела, что Мо Сюэшоу неравнодушен к ней. На это глаз у нее был наметан. Но падать к ее ногам он не спешил. Вместо этого изводил неуместными заигрываниями и провальными остротами. Она сносила все это, лишь иногда ядовитой фразой ставя его на место. А он только смеялся в ответ.

Когда прошли экзамены, и Вэнь Цзинь, с блеском сдавший их, наконец занял пост чиновника, он еще больше отдалился от Мин Гу и сблизился с Мо Сюэшоу. Этого она не ожидала: ей казалось, теперь, когда Вэнь Цзинь – видный человек, ему стоит держаться поближе к таким, как Мин Гу, и не знаться вовсе с людьми вроде выродка Мо. Но этот крестьянский проходимец прочно вцепился в Вэнь Цзиня. Впился, как клещ. Куда бы не пошел Вэнь Цзинь, Мо Сюэшоу шагал в ногу с ним.

Шли месяцы, Вэнь Цзинь упорно продвигался по службе. Про Мин Гу он и думать забыл. Ее надежды на свадьбу таяли, и лишь непомерная гордость и самолюбие не давали ей окончательно усомниться в чувствах Вэнь Цзиня к ней. Но ее родители подобных надежд не таили.

Император Чжоу перешагнул тридцатилетие бездетным. Его любимая наложница, которой он отдавал предпочтение, все не могла разродиться, а место жены императора пустовало. Министр Мин воспользовался этим, предложив на вакантное место свою дочь. И происхождение, и манеры, и внешность Мин Гу устроили императора.

В день свадьбы, сидя в паланкине в роскошных красных одеждах новобрачных, Мин Гу все ждала, когда появится Вэнь Цзинь и похитит ее, увезет и женится. Но он не появился. Ни на свадебной церемонии, ни ночью в императорских покоях, ни на следующий день. Лишь несколько дней спустя она увидела его, прогуливаясь по дворцовому саду.

Заблудившись в своих мыслях, Мин Гу забрела к зданию, где гостил один из видных чиновников столицы. Она застыла, увидев Вэнь Цзиня. Красивого, как никогда, в свете уходящего солнца. Не сразу она заметила, что иссиня-черные волосы распущены, а одет он в одно нижнее белое пао. Но не успела Мин Гу справиться с первым потрясением, как двери дома распахнулись, и толстый старый чиновник еле доковылял на своих коротких ножонках к Вэнь Цзиню, обнял его по-хозяйски и пухлыми лоснящимися губами тронул волосы на виске у Вэнь Цзиня.

Одними силами Небес Мин Гу удалось сохранить невозмутимость и на дрожащих ногах продолжить прогулку. Потому что за спиной у нее – процессия из мерзкой угодливой швали-прислуги, и, если императрица вдруг вывернет желудок прямо в императорские пионы, об этом узнает вся столица.

На следующий день Мин Гу столкнулась с Вэнь Цзинем во дворце. Они шли бок о бок, беседуя о делах государства, а сзади плелся раздражающий хвост слуг, который Мин Гу не терпелось обрубить.

— Почему ваша милость не спросит о том, о чем хочет спросить? – неожиданно прервал рассуждения о вывозе из Поднебесной фарфора Вэнь Цзинь.

— Зачем? Ведь это досадное недоразумение. – Мин Гу хотела произнести это с достоинством, но вышло похожим на мольбу.

— Нет. Все именно так, как ваша светлость решила. Разве можно иначе истолковать эту ситуацию?

От того, как равнодушно он это произносил, у Мин Гу в горле встал ком, а на языке она ощутила желчь.

— Почему?.. – только и смогла она выдавить.

— Наш общий друг прав. Потому что я готов на все.

Видеть его после этого Мин Гу не могла. Их случайные короткие встречи не вызывали в ней ничего, кроме тупой ноющей боли и мыслей о том, когда все стало так. Когда они успели отдалиться друг от друга? Когда Вэнь Цзинь стал таким? Мин Гу не узнавала его. Ей хотелось бы винить во всем Мо Сюэшоу, но она понимала, что он здесь ни при чем. И чем больше негодования вызывал в ней Вэнь Цзинь, тем больше Мин Гу хотела увидеть Мо Сюэшоу. Она не встречала его с самого дня свадьбы, когда заметила его стоящим в толпе. В черном ханьфу и соломенной шляпой на голове, он неотрывно и не мигая смотрел на нее. И печально улыбнулся, когда они встретились взглядами. Его сочувствие едва не заставило Мин Гу потерять самообладание и расплакаться на глазах у всей столицы. Она вдруг поняла, что из всей этой ликующей миллионной толпы, вопящей ей в спину поздравления, только Мо Сюэшоу понимает ее, и только ему она, быть может, по-настоящему нужна.

Мысли эти не одну ночь изводили Мин Гу. В конце концов, под пологом ночи, она тайком сбежала из дворца. Ноги привели ее в заброшенную ремесленную лавку, где она провела свою юность. Здание выглядело позабытым всеми, но, переступив порог, Мин Гу поняла, что внутри кто-то есть. Не только сегодня – зданием пользовались каждый день.

На дрожащих ногах Мин Гу прокралась наверх. То, что она увидела, снилось ей в кошмарах.

Вэнь Цзинь и Мо Сюэшоу склонились над изуродованным трупом. Раззявленная пасть мертвеца и черные провалы вместо глаз кричали о том, что человек погиб в страшных муках. Кровь заливала пол, мазками лежала на стенах и черными пятнами раскрасила одежды двух людей, ближе которых у Мин Гу не было.

Они занимались чем-то запрещенным, чем-то страшным. Впервые Мин Гу пожалела, что слишком глупа, чтобы все понять. Она сломя голову бросилась домой, во дворец. Мин Гу собиралась молчать об увиденном. Но когда император Чжоу ласково, как у ребенка, спросил, что ее расстроило, Мин Гу не сдержалась.

Суд длился три мучительных месяца. Мин Гу посещала первые заседания, исполняя свой долг императрицы. Но тошнота превращала ее в полубессознательное желе из панциря черепахи. Все было как в тумане. Она не слышала слов, не видела перед собой ставшие ей омерзительными лица министров, лица Вэнь Цзиня и Мо Сюэшоу. Но убийственно громко в ее ушах прозвучал вердикт.

У Вэнь Цзиня были связи, положение, статус. Он использовал их, чтобы снять с себя вину. Но, сняв ее, он полностью переложил все на Мо Сюэшоу. Казнь от тысячи порезов, вот что ждало его.

В ночь перед казнью Мо Сюэшоу сбежал. Но далеко он не ушел. Люди императора и заклинатели Дворца Ваньцзянь настигли его у перевала Хунлу, где Мо Сюэшоу и встретил свою смерть. Точнее, все так думали.

Мин Гу и не надеялась увидеть его еще раз в этой жизни. Она всегда недолюбливала его, но с его смертью в ней окончательно оборвалось что-то. В один миг все важное перестало быть таковым, еда потеряла вкус, а люди все до единого превратились в безликих кукол. Но этот человек, совершенно невыносимый, вызывающий в ней такие противоречивые чувства, выжил. Мин Гу могла понять, почему он не пришел к ней, не сказал, что жив. Ведь она сама столько раз убеждала его, что ей нет никакого до него дела.

Но воскрес он слишком поздно. К тому времени Мин Гу вновь попалась на крючок Вэнь Цзиня, заглотила так глубоко, что он застрял в самом брюхе – уже не выплюнуть.

Они отравили императора, открыв путь к трону еще маленькому наследнику. А тот – о, славный малыш – конечно будет слушать любимую мамочку. Они готовы были рискнуть, погрузив всю страну в хаос междоусобных войн и надеясь держать все под контролем с помощью Дворцов. Все шло замечательно: молодой император сидел на троне, а все решения принимал Вэнь Цзинь. Мин Гу была ему больше не нужна.

— Но он вырос… мой сын вырос. – шептала Мин Гу с закрытыми глазами. Казалось, она бредит. – Он больше не слушался… и тогда… Вэнь Цзинь убил его.

***

Ли Кайсинь закрыл дверь, оставив бывшую императрицу в тревожных болезненных снах.

— Когда я стал «Су Минъинем», я хотел выяснить, кто участвовал в нападении на мой Дворец. Но, стоило потянуть за ниточку, как распустилась вся ткань. – Умэй молчала, и Ли Кайсинь продолжил. – Госпожа Мин хотела обличить Вэнь Цзиня. Он отравил ее и запер во дворце, пустив слух, что императрица тяжело больна. Я явился во дворец на официальное вручение жетона Дворца Гаофэй. Там же прошло мое назначение. Узнав о болезни госпожи Мин, я пробрался в ее двор.

— И вытащил через портал.

— Да.

Они долго молчали. Умэй выглядела бесцветной, как привидение, находящееся одновременно здесь и не здесь.

— Скажи что-нибудь. – попросил Ли Кайсинь.

— Выпусти меня отсюда.

— Что?

Умэй подняла на него глаза.

— Я не позволю тебе убить Вэнь Сюэцзиня.

Кайсинь моргнул. Потрясение спутало его мысли, и понадобилось время, чтобы подобрать слова. Как бы ни пытался он убедить Умэй в двуличности его натуры, она слишком хорошо его знала. И, когда в его глазах начинал разгораться огонь, Умэй начала:

— Сначала послушай, что я тебе скажу.

Ли Кайсинь упрямо поджал губы, но промолчал. Хорошо, он хотя бы воспринимает голос разума.

— Девять лет назад, когда император Чжоу был отравлен, тут же вспыхнул мятеж. И это при том, что у него был законный наследник. Некоторые Дворцы слишком разрослись, слишком много у них влияния, чтобы претендовать на трон. Сейчас многих Дворцов больше нет, в том числе благодаря тебе. Главы других заперты в искривленном пространстве. Кто-то так и не восстановился после войны. Никогда еще заклинатели Тянься не были так ослаблены.

— И поэтому…

— И поэтому, – перебила Умэй, не дав ему оспорить ее слова, – стоит избавиться от Вэнь Сюэцзиня, что, по-твоему, произойдет? Кто займет его место? Кто будет управлять империей?

Ли Кайсинь непреклонным жестом сложил руки на груди.

— Ты не знаешь. – поняла Умэй. – Ты даже не думал об этом. Хочешь сам стать императором? Вижу, знаю, что нет. Ты хоть представляешь себе, какой наступит хаос? Не лучше, чем девять лет назад. Найдутся те, кто захочет сесть на трон, будут те, кто против. Все повторится снова. Тебя устраивает такая цена за твою справедливость?

Кайсинь нервно взмахнул рукавами. Он враждебно оскалился, как кот, которому наступили на хвост.

— Почему ты всегда так делаешь?! – прошипел он, смяв ткань ханьфу. – Всегда, стоит мне поверить, что у нас все налаживается, как ты снова выставляешь непробиваемые стены? Почему я всегда – всегда! – был на твоей стороне, неважно, была ли ты действительно права или же ошибалась, но ты никогда не отвечала тем же?! Почему ты всегда против меня?

— Ты ошибаешься.

— Разумеется! Когда я вообще бываю прав?

Умэй смолчала. Он слушал, но не слышал, что она говорила ему, и спорить было бесполезно.

— Я хочу уйти. – спокойно сказала она.

Ли Кайсинь раздраженно махнул рукой, говоря, что она свободна идти хоть на все четыре стороны.

— Ты не понял. Хочу уйти отсюда. Открой портал.

Умэй почти услышала, как земля между ними треснула после этих слов. С оглушительным ревом она начала разъезжаться в стороны, отдаляя их друг от друга.

Ли Кайсинь помедлил, прежде чем прокусить себе палец и несколькими резкими мазками нанести символ на двери покоев императрицы. Неразборчивый, порывистый шепот, и створки открылись уже не в комнату, а в тихую столичную чайную.

Умэй коснулась дверной створки. Нога замерла на пороге.

— Если сейчас уйдешь… – начал Ли Кайсинь и осекся. Но потом злость дала ему сил произнести слова, на которые девять лет назад у него не хватило бы духу. – …можешь не возвращаться.

Умэй молча ступила на пол из кедра, и ее окружил аромат чайных листьев.

Портал бесследно исчез, стоило ей выйти из него.

Глава 18. Последний аккорд

Умэй пила чай с ароматом орхидей. Она решила, что, раз уж вышла в чайной, грех не воспользоваться ее услугами. Кипяток успокоил ее и рассеял туман, путавший мысли. Тяньбао научила ее безжалостно отсекать мешающие мысли. В стылые жуткие ночи невыносимо было вспоминать дом и теплые южные дни, невыносимо думать, что холодные стены заставы она будет видеть до конца своей жизни. Тогда Умэй научилась отмерять время днями. Она должна дожить до завтра, и больше ничего не существует. Только сегодняшний день. А завтра она будет думать о послезавтра, но не дальше. И теперь, сидя в чайной, Умэй привычно отрезала Ли Кайсиня и тупую ноющую боль в груди, оставив перед собой только цель.

Она размышляла, как ей попасть в императорский дворец. Туда не пустят изменницу с сомнительными, даже безумными, рассказами. Стоит ли разрушать то, что осталось от репутации, пытаясь тайком пробраться за непреодолимые для простых смертных стены?

Она поднялась и оставила на столе несколько звонких монет. Уже собиралась уходить, как взгляд ее зацепился за знакомую зелень.

В дальнем углу чайной сидел Лю Шэ. Он облачился в парадное ханьфу с узором из змеиной чешуи на подоле и краях рукавов. Волосы собрал в строгий пучок, оставив на спине лишь тонкий гладкий змеиный хвостик.

Недолго думая, Умэй прошла через зал и уселась напротив. Лю Шэ поднял на нее равнодушный взгляд. Он ел лапшу, но такого блюда Умэй еще не видела. Впечатление, будто этот чешуйчатый гурман свалил в одну тарелку и лапшу, и оленьи сухожилия, и черепаший суп. Еще и приправил своей фирменной дрянью, которую жег в курильницах. Очевидно, что этот кулинарный шедевр желудок нормального человека не переварит.

Умэй была удивлена, встретив Лю Шэ в столице. Но удивление сменилось гневом, когда она вспомнила о брошенных Гуаньфэй и ее сыне. Острое желание окунуть Змееныша в его супчик Умэй перебила вопросом:

— Что ты здесь делаешь? – с Лю Шэ можно было отбросить церемонии, он сам о них забывал.

— То же самое я хотел спросить у тебя. – отозвался Змееныш. – Я думал, ты уже давно поймала этого… как его… и вернулась в Уфэн.

Нарочно или нет, но он умело протоптался по больному. Умэй помрачнела. Секунду она колебалась, не зная, может ли она доверить правду Змеенышу. Но ведь ему вход во дворец императора не заказан. Он может передать ее послание Вэнь Цзиню.

Она осторожно рассказала ему обо всем, обойдя стороной Ли Кайсиня. Вместо него она говорила «Мо Сюэшоу», продолжая обвинять его в злодеяниях, которые он совершить не мог. Просто потому, что уже пребывал на том свете. И наверняка пару раз перевернулся на своем постаменте, когда Умэй упоминала его.

Рассказу Змееныш не удивился. Вряд ли он вообще умел удивляться. Когда Умэй замолчала, он сказал лишь:

— Вот как.

Два слова превратили то, что Умэй считала катастрофой для всей империи, в повседневную ерунду, не стоящую внимания.

— И как скоро он намерен убить Вэнь Сюэцзиня?

— Долго ждать не заставит.

— Вот как. – повторил Лю Шэ. Он подцепил палочками лапшу, неторопливо втянул и прожевал, будто в его распоряжении было все время мира. – Жаль. Я надеялся еще поесть задарма.

— Что?

— День рождения маленького императора. – объяснил Змееныш. – Все приглашены. Разве что кроме тебя.

К его бестактности невозможно привыкнуть.

Но с ней можно смириться, если Лю Шэ согласится провести ее во дворец.

***

Неважно, насколько известен твой Дворец и твоя семья. Можно сменить одежду, прическу, косметикой слегка изменить черты, и ты больше не Шань Умэй из Дворца Уфэн, а служанка семьи Лю.

Умэй уже доводилось быть на императорском дне рождении. Она могла заметить, что количество стражи увеличилось десятикратно, а ряды гостей заметно поредели. Но торжество выдалось таким же шумным. Просто дворцовым лицедеям приходилось отрабатывать и за неявившихся товарищей.

Умэй стояла за спиной Зеленого змея, и по спине ее бежал холодный пот. Не потому, что она стала свидетельницей семейной драмы. Видела, как Гуаньфэй едва сдерживает слезы и всеми способами пытается угодить Лю Шэ, не обращающему на нее внимание. Не потому, что, узнай ее кто-нибудь, и она станет на голову ниже. Причиной тому была тварь, сидящая на троне.

Императрица Нань Я сказала, что Вэнь Сюэцзинь убил ее сына. Но она не обмолвилась, что он сделал маску из человеческой кожи и сам стал молодым императором. Этот фокус не мог удивить Умэй: Кайсинь несколько лет носил лицо Су Минъиня. Но то, что сидело на троне, больше не было ни Вэнь Цзинем, ни молодым императором. Жуткое, скрюченное существо, дряхлый старик под криво налепленным лицом юноши. Вэнь Цзинь слишком молод, чтобы выглядеть, как столетнее погибающее дерево. С того злосчастного суда, где Вэнь Цзинь отвернулся от самого близкого человека, он продолжал заниматься черной магией. За что и поплатился.

Его вид сломил непоколебимую решимость Умэй. Она не могла оставить трон пустым и позволить своему кошмару повториться. Ее жизнь разрушена, нельзя допустить, чтобы еще кто-то лишился семей и домов из-за эгоизма одного человека. Но и оставить это править империей она не могла.

Двери распахнулись, впуская незваного гостя. Умэй прикрыла глаза – она ждала его появления с минуты на минуту. Она не хотела думать, что стало со стражей у ворот павильона.

Все замолчали. Замерли поднятые пиалы с вином.

Ли Кайсинь, все в том же алом ханьфу, в котором Умэй оставила его, прошел через залу и остановился у подножия трона. От такой дерзости заклинатели поднялись со своих мест. Они загомонили, но приближаться не осмеливались. На поясе Кайсиня висел веер и длинный кинжал. А всех гостей обезоружили, прежде чем пропустить в залу.

Умэй отступила в тень и извлекла из-под одежды свернутый Хэйбай. Лю Шэ наклонился и что-то шепнул Гуаньфэй. Она дрожала, как лысый птенец, но мотала головой. Умэй наклонилась и шепнула:

— Послушай его. Уходи.

Гуаньфэй осторожно пробралась к выходу.

— Ты соврала мне, когда говорила о Мо Сюэшоу. – равнодушно заметил Змееныш.

— Я бы не хотела, чтобы он погиб. – отозвалась Умэй, подняв взгляд на Ли Кайсиня.

Он медленно поднял ногу и опустил ее на ступеньку, ведущую к трону. Кроме императорских особ, никто не мог туда ступать. Это была одна из тех традиций, что текла в крови каждого жителя Тянься. Стоило Кайсиню ее нарушить, все поежились.

Первый шаг сложнее последующих. Кайсинь легко взобрался по ступеням и остановился, поравнявшись лицом с Вэнь Цзинем.

— Ты! – крикнул один из заклинателей. – Ты смеешь!..

— Не волнуйтесь, господа. – любезно проронил Кайсинь. – Я всего лишь принес Его Величеству особый подарок. Позвольте преподнести.

Следующее произошло за несколько мгновений. Бесцветный порошок полетел в лицо Вэнь Цзиня. Стоило крупицам коснуться кожи, он издал пронзительный визг и взмахнул рукой. Темная энергия наполнила залу. Предугадав этот пасс, Кайсинь раскрыл веер. Рубящим движением он рассчитывал перерезать горло Вэнь Цзиня. Но вокруг его руки обвился Хэйбай. Пространство начало стремительно расширяться. В мгновение ока стена, у которой находился трон, отъехала назад. Она отодвигалась так стремительно, что через секунду трон вместе с Вэнь Цзинем превратились в маленькую черную точку.

Ли Кайсинь бросил на Умэй полный гнева взгляд, высвободил руку и побежал за Вэнь Цзинем. Умэй неслась следом. Заклинатели разделились. Кто-то устремился на помощь своему императору. Другие попытались спастись. Но все оказались в ловушке: пространство увеличивалось во всех направлениях, изменялось, и скоро дверей не осталось.

Ли Кайсинь владел цингуном лучше, чем Умэй. Он почти летел, рукава расправились, как крылья алой птицы. Умэй отставала. Закусив губу и прокляв себя за это, она пустила в ход Хэйбай. Кнут обрушился на спину Кайсиня. Он упал, прокатился, поднялся и снова побежал. Двери закрылись прямо перед его носом. Когда он открыл их, перед ним предстал уже другой коридор. Вэнь Цзиня в нем не было.

Ли Кайсинь сцепил зубы и зарычал от досады. Он упустил шанс поймать Вэнь Цзиня. Теперь ему придется играть с ним в прятки в измененном пространстве.

Умэй протянула руку, чтобы коснуться его плеча. Но Кайсинь выскользнул. Он не смотрел в ее сторону. Она превратилась в призрак для него. Прежде, чем Умэй успела что-то произнести, Ли Кайсинь помчался вперед.

Павильон трансформировался в лабиринт из одинаковых коридоров, разделенных бумажными створками. Ли Кайсинь прорывался сквозь них, хаотично и бездумно меняя направление. Умэй едва поспевала.

— Стой! – крикнула она.

— Остановись!

— Хватит!

— А-Ли!

— Стой же!

Ли Кайсинь пролетел через очередной дверной пролет и остановился.

Наконец-то, подумала Умэй. Она замерла в нескольких шагах от него. Огляделась. Пустая комната и еще несколько створок, ведущих в переплетение коридоров. Тень мелькнула за одной из дверей, и Ли Кайсинь метнул веер. Он прорезал бумагу и вернулся к хозяину, обагренный кровью на самой кромке.

— Стой, черт возьми! – гаркнула Умэй, хватая Ли Кайсиня.

Они повалились на пол и прокатились. Умэй вцепилась в ханьфу Кайсиня, позволила ему отстраниться, но только чтобы с размаху приложиться лбом в его подбородок.

Он взвыл, как раненое животное. Не столько от удара, сколько от внутренней боли, которую Умэй ему нанесла. Он оттолкнул Умэй и поднялся. Она вскочила на ноги и попыталась снова ухватиться за него.

— Не мешай мне! – Кайсинь взмахнул рукой, и пламя обожгло руки Умэй. Только сейчас она заметила, как полыхают, не сгорая, рукава его одежд. Как огонь струится по подолу. Как все тело Кайсиня охватывают алые всполохи.

Она помнила о его способности вызывать созданную из духовной силы птицу. Но на памяти Умэй она была размером с пони. То, что готовилось расправить крылья теперь, размером превосходило павильон, в котором они находились.

Пылающая алым птица головой раскрошила потолок. Гигантские крылья раскрылись, снося стены.

И огонь охватил потолок, стены, мгновенно пожрав в себя все. Умэй едва не ослепла от всполохов. Жар обдал все ее тело. Она упала на пол и закрыла лицо. В ушах стоял гул разгорающегося костра и треск горящего дерева. Спину опалял жар. Ровно до тех пор, пока на нее не легла рука, заслонив от огня. Это было не обычное пламя – оно уничтожало все, чего касалось, но не испускало дыма.

Разрушительный водоворот огня пронесся через все измененное пространство. Птица оторвалась от Кайсиня и взмыла вверх. Всполохи потянулись к ней, и вскоре тело птицы поглотило пламя. Кайсинь отнял руку от спины Умэй. Она тут же поднялась. Свежий уличный воздух показался ей морозным.

От павильона осталось одно пепелище. Несущие колонные превратились в черные обгоревшие головешки, пеплом распадавшиеся на ветру.

Умэй огляделась. Где стража? Слуги? Евнухи, министры? Не мог же Кайсинь убить всех? Она подняла глаза на него. Бесцветное и безжизненное. В горле встал ком. Она ошиблась: не весь павильон, а весь дворец утянуло в искаженное Вэнь Цзинем пространство.

— Может, хватит?

Умэй оглянулась. К ним с крайне недовольным видом приближался Лю Шэ. Пучок распался, волосы неприлично растрепались. Он стряхивал с одежды пепел.

— Вы двое, можете выяснять свои отношения подальше от меня?

Лю Шэ пошатнулся: пространство снова начало стремительно изменяться. Небо, павильоны, сады, парадные ворота – все смешалось в кашу, чтобы смениться огромным залом. Без мебели, окон или дверей. Только Умэй, Кайсинь, Вэнь Цзинь… и демон, некогда принадлежавший Пересмешнику. Умэй выругалась. Она же говорила козлиной бородке Гуну разобраться с этой тварью, а не тащить ее во дворец!

Кайсинь атаковал Вэнь Цзиня. Его тело вновь вспыхнуло, алая птица подняла голову и расправила крылья. Демон бросился ему наперерез, но Кайсинь скользящим движением обошел его. Демон, не останавливаясь, набросился на Лю Шэ. Хэйбай обвился вокруг шеи. Умэй попыталась остановить тварь, но та протащила ее за собой. Лю Шэ ловко ушел с линии удара и вогнал в демона несколько тонких игл. Хэйбай отпустил демона. Умэй вскочила.

— Я был уверен, что ты умеешь драться. – заметил Лю Шэ. – А ты просто помыла пузом пол.

— Кто бы говорил, дикобраз.

Ли Кайсинь сцепился с Вэнь Цзинем. Алая птица сражалась с всполохами черного дыма, окутавшего тело бывшего сановника. Пламя и тень смешались в безумной попытке поглотить друг друга. Сейчас встать между ними решился бы только самоубийца.

— Оставлю тварь на тебя. – бросила Умэй и, не дожидаясь ответа, побежала к Кайсиню.

Она не знала, сможет ли помешать сражению. Но решила рискнуть. Она развернула Хэйбай во всю его мощь. Кнут загорелся синим пламенем и закрутился в спираль. Синяя вспышка прорезала смешение алого и черного, разогнав их в стороны, как солнце разводит тучи после грозы. Ли Кайсинь отступил, птица подалась назад симметрично его движениям. Вэнь Цзинь атаковал своей тенью Умэй. Алая птица заслонила ее, Хэйбай отогнал остатки тени. Умэй заметила, что птица Кайсиня уменьшилась в размерах. Его силы постепенно таяли. Умэй снова развернула Хэйбай. Один удар она обрушила на Вэнь Цзиня, второй – на Кайсиня. Вэнь Цзинь ответил ей тем же, но Кайсинь снова встал между ними. Выходила сущая нелепица. Все трое сражались друг против друга, иногда перехватывая чужие удары. До того комично, что смех засвербил в груди.

Спиной ощутив опасность, Умэй обернулась, одновременно направляя Хэйбай. И вовремя: демон едва не снес ей голову.

— Змееныш! – возмущенно крикнула Умэй.

— Что? У меня только иглы! Но ему ими только почесаться!

Скрипнув зубами, Умэй оставила Кайсиня и Вэнь Цзиня один на один. Вспомнив свой бой с тварью из подвала, она уворачивалась от атак демона, нанося скользящие удары. Нападать в лоб было бесполезно.

Демон обезумел. Умэй едва успевала отбиваться, не говоря уже о том, чтобы атаковать в ответ. От игл Лю Шэ толку было мало. Истыканная ими тварь не утратила ни прыти, ни скорости. Когти разодрали Умэй кожу на плече. Она вскрикнула и отпрянула. Демон почуял запах крови и усилил напор. Лю Шэ попытался прикрыть Умэй, но его отбросило в сторону. Умэй отбивалась. Тупая боль в плече мутила мысли. После неудачной попытки атаковать тварь, рука отнялась и безвольно повисла вдоль тела. Лю Шэ бросился к Умэй, но их разделяло слишком большое расстояние. Демон бросился на Умэй. Она попыталась увернуться, но знала, что её всё равно заденет. Она могла лишь надеяться, что когтистая лапа не отделит одну часть её тела от другой.

Брызнула кровь. Лю Шэ замер. Тварь взвыла. Лезвие меча вошло в неё на четверть. Умэй вглядывалась в девушку в платье дворцовой служанки. Она узнала её лишь тогда, когда послышался отборный мат.

— Тупая вонючая тварь! – Чжэнь Бэйюй упёрлась ногой в тело монстра и изо всех сил тянула меч, застрявший в твёрдой плоти монстра. – Вот дерьмо! Имей совесть и сдохни! Или меч отдай!

Демон метался, вспарывая когтями пол. Чжэнь Бэйюй упрямо не выпускала меч. Потрясённая Умэй не могла пошевелиться. Когда же она осознала происходящее, гневно выкрикнула:

— Я же велела вам уходить!

— Заткнись! – не осталась в долгу Бэйюй. – Помоги мне, тупица! Или хоть спасибо скажи!

— Умэй! – Умэй обернулась и едва не рухнула на колени. Чэнь Цинхэ бежал к ней, придерживая полы платья служанки. – Уходи! Мы сами справимся!

— Кто это "мы"?! – возмутилась Бэйюй. С хлюпаньем меч покинул тело твари, и заклинательница упала на землю. – Вечно я за тебя отдуваюсь, тупой придурок!

Демон нёсся прямо на неё. Умэй закричала, чтобы она убегала, но Бэйюй выставила перед собой меч. Ей не доводилось раньше сражаться с этой тварью. Она не знала, что его шкуру не так просто пробить. Умэй послала вслед за тварью Хэйбай, надеясь хоть немного придержать монстра. Но демон внезапно замер, затрясся, пошатнулся и завалился на бок.

— Умер! – удивился Цинхэ. В женской одежде он выглядел, как страшненькая девица.

— От страха. – Бэйюй поднялась. – Такая я грозная. Будешь ещё со мной спорить?

Но Лю Шэ развеял её гордыню, выдохнув:

— Наконец-то подействовало.

Все посмотрели на него.

— Что? Неужели вы думали, что иглы ничем не смазаны?

— Он мёртв? – уточнила Умэй.

— Разумеется. Ты думала, что я использую не смертельные яды?

— Не приближайся ко мне. – пробурчала Чжэнь Бэйюй, отходя от Лю Шэ.

Позади гремел гром сражения. Умэй устремилась туда, но Цинхэ задержал её. Они отошли в дальний угол и Цинхэ оторвал край своего платья, чтобы перевязать Умэй плечо.

— Почему вы не уехали? – спросила Умэй. У неё не осталось сил злиться на них.

— Я говорила ему убираться отсюда. – ворчливо поведала Чжэнь Бэйюй. – Говорила, черт с ней, этой дурой Шань, а он упёрся, олень безрогий.

— Я не мог бросить тебя. – Цинхэ виновато опустил голову, избегая взгляда Умэй.

Повязка не улучшила положения. Умэй не чувствовала руку, как если бы её не было вовсе.

Ли Кайсинь всё ещё сражался с Вэнь Цзинем, но теперь перекос сил был в сторону последнего. Алая птица Кайсиня уменьшилась в размерах. Тень отрывала от неё алые всполохи. Птица сравнялась размером со своим хозяином.

— Они… – начала Чжэнь Бэйюй, но её никто не слушал – Умэй уже бежала к Ли Кайсиню.

Их разделяло не больше десятка шагов, когда от птицы остался маленький красный огонёк на земле. Ничего не стоило задуть его одним неосторожным вздохом. Вэнь Цзинь потушил его взмахом чёрного рукава.

Кайсинь согнулся пополам и сплюнул кровь.

Вэнь Цзинь атаковал его. Умэй отбила удар Хэйбаем: кнут разорвал несущиеся на Кайсиня сгустившиеся тени. Умэй чуть не лишилась второй руки – тени оказались плотнее и сильнее, чем казалось на первый взгляд.

Вэнь Цзинь переключился на Умэй. Она подняла сведенную судорогой руку, чтобы отбить следующий удар. Но мощи Хэйбая оказалось недостаточно, и добрых пол чжана Умэй проехалась по земле.

Сноп игл полетел в Вэнь Цзиня, а после к ним присоединился искрящийся от энергии меч. Цинхэ помог Умэй подняться.

Чжэнь Бэйюй яростными движениями рубила извивающиеся тени. Они окутали Вэнь Цзиня плотным коконом, скрыв его от глаз. Иглы Лю Шэ зависли в воздухе перед тенью.

— Ложитесь! – скомандовал он.

Тень отшвырнула иглы обратно. Чжэнь Бэйюй, Лю Шэ увернулись. Умэй упала на землю и повалила Цинхэ. Несколько игл вонзились в плечо Кайсиня. Умэй похолодела.

— А-Ли!

Она с трудом поднялась и побежала к нему. Внезапно небо и земля поменялись местами. Пол ушёл из-под ног. Умэй попыталась ухватиться за протянутую руку Цинхэ, но их пальцы едва соприкоснулись.

Вэнь Цзинь почти слился с тенями, неразличимый среди них. Комната безумно вращалась. Лю Шэ, Цинхэ и Бэйюй бросало от стены к стене с силой, способной перемолоть кости. Умэй почти не касалась твёрдых поверхностей, каждый раз её подбрасывало высоко в воздух. Когда вращение остановилось, она свалилась на Лю Шэ. Кайсинь упал, и иглы сильней вонзились ему в плечо. От его вскрика Умэй едва не лишилась чувств.

Вэнь Цзинь не забыл, кто его противник. Тени неслись к Кайсиню, в полёте трансформируясь в острые штыки. Умэй всё силы, что ещё оставались у неё, влила в Хэйбай. Но она чувствовала, что её сил недостаточно, чтобы остановить атаку.

Чёрная, нечеловеческая кровь чернильными всплесками легла на деревянный пол.

— Нань! – выкрикнул Ли Кайсинь. – Я же просил тебя... Приказывал... Ты...

Су Нань, молчаливая, как всегда, отступила. Штыки покинули её тело, оставив в нём сочащийся чёрной кровью дыры. Умэй облегченно выдохнула. Для демона такие раны, как у Су Нань, не смертельны. Ли Кайсинь смотрел, как Су Нань оседает, держась за дыры в её давно мёртвом теле. Его начало трясти. Поднявшись, Кайсинь с остервенением резанул веером собственную ладонь. Кровь его загорелась алым пламенем и сожгла тени, летевшие обезглавить его и Су Нань.

Лю Шэ поднялся. Он полез в рукава за новой порцией игл. Умэй остановила его.

— Попадёшь в А-Ли.

Он отбросил её руку.

— Не попаду.

Кайсинь и Вэнь Цзинь снова сошлись в битве, но теперь расстояние между ними было в три шага, не больше. Кайсинь разжигал пламя из своей крови. Когда порез на руке начинал затягиваться, он безжалостно наносил новый. Умэй хотелось вопить: остановись, перестань! Ему нужно перестать двигаться, чтобы замедлить распространение яда. Но вместо этого он разгоняет собственную кровь. Как долго ему осталось?

Су Нань сбросила человеческую кожу и показала свой настоящий облик - страшной твари с зелёной кожей, изъеденной уродливыми рытвинами. Она яростно рвала когтями тени Вэнь Цзиня, но не могла приблизиться к нему и на пол чжана.

Чжэнь Бэйюй подползла к Цинхэ и перевернула его на спину. Он сдавленно застонал. Умэй подбежала к нему, ощупала рёбра. Цинхэ вскрикнул и закашлялся.

— Ребро сломано. – а может, и не одно.

— Иди помоги бледнолицему. – Бэйюй кивком указала на Лю Шэ, пытающегося найти брешь в обороне Вэнь Цзиня. – Пока не убьём дымящуюся мразь, не выберемся отсюда.

— Нельзя его убивать.

— Что значит – нельзя?!

— Вспомни, что было девять лет назад. Если мы убьём императора – ты думаешь, всё не повторится?

Чжэнь Бэйюй с силой толкнула Умэй, и та упала, сильно приложившись головой о пол.

— Что ты...

— Ты идиотка, Шань-Шань. Как была, так и осталась. Сейчас либо мы, либо вон тот урод. И я выбираю нас. Если ты против, то я и тебя ушатаю, будь уверена! У тебя одна рука работает, а у меня две, так что подумай хорошенько, прежде чем со мной спорить!

— Ты не знаешь...

— И знать не хочу! Я решаю проблемы в порядке их возникновения. И сейчас моя главная проблема – тот недодемон. Подумай сама. Твой огненный дружок уже потенциальный труп. Хочешь, чтобы Цинхэ последовал за ним?!

Умэй до крови укусила себя за щеку и покачала головой. Нет, Цинхэ она не желала такой участи. Он заслуживал прожить долгую и счастливую жизнь, а не умереть здесь по её прихоти.

— Оставайся с ним. – сказала она, поднимаясь.

— Могла не напоминать.

Умэй развернула Хэйбай. Вероятно, ей хватит сил на один, последний удар.

Выпивший всю её ци Хэйбай разрубил тени, защищавшие Вэнь Цзиня. Он мгновенно отступил – ему нужно было время, чтобы сплести новые. Но времени ему не оставили. Ли Кайсинь снова разрезал свою руку и мгновенно оказался рядом с Вэнь Цзинем. Кровь вспыхнула, грозя сжечь их обоих. Языки пламени лизнули лицо бывшего сановника, уничтожили остатки его теней и охватили тело. Дикий, безумный крик ворвался в уши Умэй. Вэнь Цзинь отпрянул в последней попытке спасти свою жизнь. Но Лю Шэ оказался рядом и толкнул его прямо в лапы Су Нань. Когти разорвали ханьфу и кожу на руках, лишив Вэнь Цзиня возможности двигать ими. Кайсинь подался к нему, но Лю Шэ внезапно преградил ему путь.

— Не убивай его.

Всё потрясенно застыли.

— И ты туда же?! – Кайсинь попытался обойти его, но Лю Шэ снова оказался между ним и Вэнь Цзинем.

— Сначала его должны увидеть главы Дворцов. Или ты хочешь отправиться на эшафот за убийство императора?

Кайсинь нахмурился и указал на иглы.

— Я умру раньше.

Лю Шэ без лишних слов выдернул иглы. Кайсинь вскрикнул, и в открывшийся рот ему пропихнули плотный тёмный шарик.

— Противоядие. – пояснил Лю Шэ. – Вы же не думали, что я ношу с собой яд, не имея противоядия?

Умэй хотелось и задушить, и расцеловать его одновременно. Но Кайсинь вдруг закашлял кровью и опустился на одно колено. Су Нань и Умэй одновременно придержали его.

— Ты же сказал, что противоядие...

— Он так долго проносился с ядом в теле. Естественно, будут последствия.

Нет, всё-таки придушить.

Воздух прорезал оглушительный треск. Вэнь Цзинь терял силы, и искаженное им пространство крошилось, как затвердевший пирог.

Потолок обваливался тонкими ломкими пластами. Цинхэ попытался встать, и кусок дерева свалился ему на макушку.

Когда над ними заалело окрашенное заходящим солнцем небо, опали стены, открыв спрятавшуюся за садовым камнем Гуаньфэй.

Лю Шэ зло сузил глаза. Гуаньфэй торопливо поднялась, споткнулась о подол, едва не упала, отряхнула пыль с колен. Склонившись в виноватом поклоне, она залепетала бессвязные извинения.

Умэй смотрела на этих двоих. Без вины виноватая девушка и человек, сердце которого холоднее лежащей в сырой пещере змеи. Умэй намеревалась вмешаться, но Кайсинь протянул руку и попросил помочь ему подняться. Умэй выполнила просьбу. Она не возражала, что Су Нань придерживала его под другую руку. Это первый демон на памяти Умэй, заслонивший собой человека.

— Как твоя рука? – спросил Ли Кайсинь, избегая смотреть на Умэй.

— Я в порядке. – Умэй невольно дотронулась до перевязанной руки. Та отозвалась тупой болью.

Кайсинь протянул к ней руку, но почти сразу опустил её. Умэй понимала, что должна сделать шаг навстречу, и прокляла своё косноязычие.

— Я не злюсь на тебя. – наконец выдавила она и мысленно выругалась. Неужели нельзя было придумать ничего лучше?!

— Что-то не так. – заметила Су Нань, оглядываясь по сторонам.

Умэй прислушалась. Треск крошащегося пространства становился всё тише, будто кто-то из последних сил удерживал его расходящиеся края. Вэнь Цзинь, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Вот черт! – прошипел Кайсинь и бросился на него, но Умэй оттолкнула его в сторону.

Вдвоём с Су Нань они атаковали Вэнь Цзиня, сзади их поддерживали Лю Шэ, Цинхэ и Бэйюй.

В одно мгновение перед глазами всё заволокло чёрной пеленой. Вэнь Цзинь накопил сил, ослабил контроль, позволив созданному им пространству начать разрушаться. Чтобы со всей мощью ударить и одной атакой убить всех.

На секунду разум Умэй озарила ослепительная вспышка. Она сокрушила всё на своём пути, едва не разрушив сознание Умэй. Её тело свело от боли, разъедающей кожу, как кипяток.

Боль нахлынула внезапно, а уходила медленно и неохотно. Она тянулась, как растопленная патока.

Кайсинь!

Сцепив зубы, Умэй приподнялась на локтях. Су Нань стояла над лежащим на земле Вэнь Цзинем.

— Умэй!

Она не сразу поняла, кто зовёт её. Своё имя из уст этого человека она слышала впервые.

Лю Шэ едва стоял на ногах. На спине у него болталась Гуаньфэй.

Слишком бледная, чтобы быть живой.

— Здесь сейчас всё полетит к чертям! – крикнул Лю Шэ. Он впервые на памяти Умэй повысил голос и показал какие-то эмоции, кроме равнодушия. Гнев. Страх. Смятение. И... боль?

Умэй сглотнула подступившую к горлу желчь и поднялась. Су Нань, на которую почти не подействовала атака, подставила плечо Кайсиню. Чжэнь Бэйюй из последних сил волокла Цинхэ. Умэй хотела помочь ей, но Лю Шэ вцепился в её здоровое плечо.

— Забери тело.

Умэй послушалась.

Мир вокруг них рвался на части. Лишившись подпитки, он рассыпался. В трёх чжанах от них образовалась брешь – единственное, что связывало это место с реальным миром.

Брешь выпустила их в реальность, в павильон, где ещё остался шлейф праздничного напускного веселья и ароматы кушаний и вин. Главы Дворцов, попавшие в изменённое пространство, вернувшись, очутились в другом конце павильона, на столах, на мраморных ступенях. Один заклинатель обнаружил себя на троне, и, затравленно оглядываясь поспешил с него слезть.

Все приходили в себя и пытались осознать произошедшее. Лю Шэ это было не нужно. Он осторожно уложил Гуаньфэй на пол, как если бы она была ещё жива. Взяв приходящего в сознание Вэнь Цзиня за ворот одеяний, он выволок его на всеобщее обозрение. Взгляды всех глав сошлись на бывшем сановнике.

Су Нань опустила Кайсиня на пол.

Цинхэ не шевелился. Чжэнь Бэйюй сидела подле него, с лица её сошли всё краски. Умэй задрожала. Ей казалось, в павильоне стало невыносимо холодно. Она больше не видела и не слышала, что происходило вокруг неё.

— Взгляните на этого человека. – с трудом выговорил Лю Шэ. Голос его был близок к тому, чтобы сорваться. Непослушной, окоченевшей рукой он сорвал то, что осталось от маски молодого императора, являя всём лицо Вэнь Цзиня.

Умэй снова и снова брала остывающую руку Цинхэ в ладони и прикладывала пальцы к голубой жилке, надеясь почувствовать пульс. Тишина.

— Этот человек виновен не только в смерти императора. – Лю Шэ намеревался произнести целую речь, чтобы остолопы из Дворцов точно всё поняли правильно. Но он не смог сказать больше ничего. Лишь задрал рукава Вэнь Цзиня, демонстрируя всём гниющую плоть – чёрную метку.

Умэй вцепилась в Цинхэ, делясь с ним своей ци. Чжэнь Бэйюй с ненавистью оттолкнула её.

— Единственное, чего ты этим добьёшься – это убьёшь себя. – прошептала она.

Умэй упрямо замотала головой. Он не мёртв. Не мёртв. Он не может умереть. Не здесь. Не сейчас. Не так. Не от рук...

Умэй с диким воплем налетела на Вэнь Цзиня. Набросив ему на шею Хэйбай, она натянула его изо всех сил. Несколько рук одновременно оторвали её от Вэнь Цзиня и оттащили в сторону.

Она билась, кусалась и кричала, пока Вэнь Цзиня окружали, поднимали на ноги и вели в дворцовые темницы.

Эпилог

Собрание всех глав Дворцов проводилось впервые за девяносто с лишним лет. Впервые Дворцы, занятые лишь собственным обогащением и боровшиеся друг с другом за влияние и богатство, выступили единым фронтом. Впервые собрание проводилось прямо в императорском дворце. Впервые они решали судьбу Поднебесной без императора. Впервые двери главного павильона наглухо закрылись от слуг, министров, стражи – всех, кто мог вынести в город сплетни о червоточине, изъедавшей дворец больше девяти лет.

Так много «впервые»…

На собрании присутствовали все. Глава с козлиной бородкой Гун и другие заклинатели, выбравшиеся из созданного Кайсинем пространства и еще не успевшие зализать раны. Главы, присутствовавшие на недавнем торжестве.

В первый день собрание началось на рассвете и продолжалось до полуночных ударов в гонг. Лю Шэ упрямо отстаивал право Умэй и Кайсиня принимать в нем участие. Зеленый змей отказывался обсуждать казнь Вэнь Цзиня и вопросы управления империей, пока его предложение не будет принято. Когда кто-то пытался вернуться к вопросу, ради которого собрание было созвано, Лю Шэ тут же все пресекал, снова и снова повторяя свои требования. Он измотал и без того уставших глав Дворцов, и на второй день двери павильона открылись для Умэй и Кайсиня.

Лю Шэ удалось убедить глав снять клеймо позора с фамилии Шань и Дворца Уфэн. Он выдумал целую историю для Ли Кайсиня, представив его как единственного выжившего наследника семьи Ли, пострадавшего от рук Вэнь Цзиня. Главы Дворцов были так измотаны упрямством Зеленого змея, что соглашались со всем, что он говорил.

В павильоне стоял невыносимый гвалт. Каждый имел свое представление о будущем империи и яростно его отстаивал. Умэй ничего не слышала. Раненая рука понемногу восстанавливалась, но внутри у нее все было разворошено. Она еще ощущала запах дыма погребальных костров и легкие прикосновения пепла к коже.

Почти две недели шла подготовка к собранию. Глава Гун рассылал приглашения Дворцам, избежавшим недавних событий, а после ждал ответа и прибытия заклинателей. Посреди суеты тела Цинхэ и Гуаньфэй возложили на погребальный костер.

Умэй держала в онемевшей руке горящий факел и медлила. Ей казалось, если немного подождать, Гуаньфэй и Цинхэ откроют глаза, встанут и отряхнуться. Но время бежало, и ничего не происходило. Кайсинь стоял чуть поодаль, опираясь на Су Нань. Яд и последняя атака Вэнь Цзиня не прошли для него без следа – на ногах он держался с трудом. Чжэнь Бэйюй бездушной статуей застыла в нескольких шагах. Смотреть на нее Умэй стыдилась. Поэтому она повернулась к Лю Шэ.

Он выглядел спокойным, но в глазах застыла растерянность. Умэй хотела сказать ему что-нибудь, но так и не нашла нужных слов. Молча протянула факел, предлагая ему закончить это. Лю Шэ покачал головой.

Умэй, едва переставляя непослушные ноги, приблизилась к костру. Она нашла в себе силы взглянуть в мирные, неподвижные лица. Лица людей, слишком добрых, чтобы отвернуться от людей, недостойных их доброты. Людей, сжигающих свою жизнь, чтобы согреть тех, кто не способен этого оценить. Если бы Умэй предложили отдать Дворец Уфэн в обмен на жизни двоих, она бы согласилась, не задумавшись. В памяти Умэй всплыли слова, сказанные ей так давно, что она забыла, тем человеком, слушать которого не хотела.

Люди – единственное, что имеет значение.

Только теперь ей стал понятен смысл этих слов.

Когда костры догорели, они собрали прах в две маленькие коробочки. Одну забрала Бэйюй.

— Я не виню тебя в его смерти, Шань Умэй. – сказала она, седлая коня. – Я не буду злиться на тебя за смерть единственного человека в моей жизни, отнесшегося ко мне не как к грязнокровой дряни из трущоб. Конечно, твоя вина в его смерти тоже есть. Но ты не просила его умирать за тебя. Велела ему уходить. Не вини себя за то, что он не послушал. Просто он был дураком.

Умэй сглотнула ком и прохрипела:

— Ты можешь остаться.

Чжэнь Бэйюй запрокинула голову и расхохоталась.

— Где остаться? В Уфэн? Не смеши меня, Шань-Шань, мы же загрызем друг друга.

— Куда ты пойдешь?

Бэйюй повела плечами.

— Искать свое место. Оно не во Дворце Уфэн, это я знаю точно. Но сначала, – она взглянула на коробочку с прахом в руках, – я найду хорошее место для него.

***

На шестой день переговоров было решено придать Вэнь Цзиня казни от тысячи порезов. Приговор собирались исполнить тем же вечером, но в камере они нашли лишь сгнивший труп. Черная метка долго и мучительно убивала своего носителя.

В тот же день во все концы Поднебесной отправились адепты Дворцов, чтобы найти дальних родственников императора Чжоу. До коронации нового императора Тянься будет управлять созванный совет.

— Дворец Уфэн теперь свободен. Вернешься туда? – спросил Лю Шэ, когда Умэй, Кайсинь и Су Нань собирались в дорогу. В одной руке Зеленый змей держал коробочку с прахом, в другой – крошечные пальцы сына.

— Да, здесь мне больше делать нечего.

Лю Шэ кивнул.

— Главы все еще хотят казнить того, кто уничтожил семь Дворцов. Если вы притащите мне тело Мо Сюэшоу, о котором рассказывали, буду крайне признателен. И… верните императрицу. Пусть, когда придет время, ее похоронят здесь.

Ли Кайсинь помедлил, прежде чем кивнуть.

— Что касается Дворца Мэйхуа. На его месте давно стоит Дворец Жулань, но если ты хочешь вернуть себе землю, я могу продавить…

Кайсинь спрятал ладони в рукавах и отчаянно замотал головой.

— Не нужно. Все равно там… ни от дома, ни от рощи… ничего не осталось. Я не смогу снова вернуться туда.

Лю Шэ медленно моргнул, принимая ответ. Он поудобнее перехватил руку сына и склонился в небольшом поклоне.

— Провожать вас не буду. Надеюсь, я сделал для вас все, что должен был. А теперь прошу меня извинить: я должен позаботиться о семье.

Умэй смотрела ему вслед, и сердце ее болезненно сжималось.

***

За время ее отсутствия во Дворце Уфэн накопилось много работы. Первым делом Умэй сожгла все долговые расписки. Потом провела собрание со Старейшинами и проверила адептов. Отец говорил, что величие Дворца определяется не количеством золота, а количеством людей. От былого величия Дворца Уфэн осталось чуть больше ста адептов. Но для начала и их довольно.

Кайсинь долго восстанавливался. Днем за ним присматривал дворцовый врачеватель, ночью – Су Нань. Она не нашла себе новую человеческую кожу, и была вынуждена избегать посторонних глаз. Она стала тенью, присматривающей за покоем Уфэн ночью.

Через три дня после возвращения в Уфэн Умэй получила письмо из столицы. Приглашение на коронацию нового императора. Она не чувствовала в себе сил покинуть дом снова, и отправила вместо себя одного из Старейшин. Через месяц пришло послание от Лю Шэ. Новый император хочет построить стену, защищающую север от нападения кочевников. К письму прилагался план стены, протянувшейся по всей северной границе и крюком загнувшейся на западе и востоке. Лю Шэ также писал, что император доверил присматривать за строительством Умэй.

В один из вечеров Умэй зашла проведать Кайсиня и застала его склонившимся над бумагой.

— Дворец Гаофэй, – пояснил он, – думаю, кому его передать.

— Не хочешь править?

— Меня теперь тошнит от этого.

Умэй не пришлось долго думать.

— Начальник твоей стражи, генерал Дуань. Отдай ему. Он хороший, честный человек, умеющий заботиться о своих подчиненных. – она улыбнулась, вспомнив слова, которые однажды сказал о ней генерал, и добавила: – А еще он трудится на благо империи.

***

Строительством стены занимался Кайсинь. Он шел на поправку, и энергия в нем бурлила так, что усидеть на месте он больше не мог. Так они прожили еще полтора месяца. Умэй – за бумагами и делами Дворца, Кайсинь – за строительными работами. Ему полагалось только присматривать за ходом строительства, но каждый раз он возвращался, перемазанный с ног до головы.

Они вместе завтракали, ужинали и прощались перед сном. Так продолжалось до тех пор, пока Умэй не собралась с духом заглянуть в храм предков и поклониться семье.

— Мне будет легче, если ты пойдешь со мной. – сказала она Кайсиню. Большего и не требовалось, чтобы уговорить его.

В храме она зажгла благовония, глубоко вздохнула и тихо обратилась к отцу, матери, братьям и сестрам. Быть может, Сяо Сяо и Чжан Юн не услышали ее, но с ними она говорила тоже.

Когда она закончила, то не спешила уходить. Неожиданно Кайсинь произнес:

— Быть может, нам стоит сделать три поклона[1]?

Умэй не ответила, и он затараторил:

— Но если ты не хочешь, то, конечно, не будем. Ничего страшного, если ты не хочешь, я все понимаю, мы…

— Ты будешь кланяться или нет? – оборвала его Умэй, опускаясь на колени. – Много болтаешь.

Это была самая нелепая свадебная церемония, которую только можно представить. Всю торжественность разрушил Кайсинь, трижды приложившийся лбом с такой скоростью, будто боялся, что Умэй может вдруг передумать, подняться и уйти. Об пол он бился с такой силой, как если бы Небеса не приняли его свадебных обетов, если бы он не расшиб себе лоб.

— Мы соорудим и для твоей семьи алтарь. – пообещала Умэй, когда они выходили из храма.

Ли Кайсинь благодарно улыбнулся.

Семейная жизнь обрушилась на Умэй, стоило им переступить порог дома.

— Я теперь женатый человек. – сообщил Кайсинь попавшемуся ему адепту.

— Я больше не одинокий волк. – похвастался он Су Нань.

— Первого ребенка мы назовем Цзя-Цзя. – услышала проходящая мимо служанка.

К ужину это осточертело Умэй, и она предупредила:

— Если будешь мне надоедать, я заберу свои поклоны назад.

— Нельзя забрать назад три поклона! – возразил Кайсинь, но в голосе его скользнула неуверенность.

— Мы кланялись моим предкам. Думаешь, они не сжалятся надо мной?

Но все же она любила Кайсиня слишком сильно, чтобы часто пугать его подобным образом.

Тихая, мирная жизнь текла неспешно.

Иногда Умэй находила вещи, принадлежащие Цинхэ. Она откладывала их в отдельный ящик и время от времени открывала его. Это как вскрывать заживающую рану, чтобы не позволить ей затянуться. Но Умэй берегла эти вещи. Просто потому, что от многих дорогих ей людей осталась лишь память.

Иногда она или Кайсинь писали Лю Шэ. Он не изменял себе: о своей жизни писал мало, о делах империи – больше и охотнее. Умэй была рада и такому.

Иногда она думала, где сейчас Чжэнь Бэйюй.

Но теперь большую часть ее времени занимали Уфэн и Кайсинь, поделив его поровну.

В один из теплых весенних вечеров Умэй и Кайсинь любовались разгорающимся солнцем и неспеша прихлебывали чай. У Ли Кайсиня он всегда получался восхитительным. Умэй же заваривала в чайничке невыносимую горечь. Кайсинь пил ее, лишь благодаря силе любви умудряясь изображать на лице удовольствие.

Время не исцеляло шрамы, но сглаживало их. Сон из ночи в ночь становился спокойнее. А боль, преследовавшая днем, унималась, пока однажды не стихла совсем. Сколько лет прошло, прежде чем это случилось, Умэй не сказала бы точно. Но впереди их было больше. И ветер, пришедший с юга, обещал долгую, тихую жизнь.

[1] Традиционный свадебный обряд в Китае