Алые паруса. Алкогольно-романтическая трагедия

Эпиграф

"А вы, батенька Иван Алексеич, поменьше водки пейте".

Апокрифическая телеграмма автора «Сахалина»

будущему автору «Парохода «Саратов»

Предисловие от автора

Художественное произведение создает свой мир ради одной-единственной истории. Вот история закончилась, и вместе с ней остановилось время в том искусственно созданном мире. Замысел исполнен. Сказочке конец. Занавес пора опускать. Дальше ничего не будет. Зрителям пора расходится. За свои деньги они уже получили отмеренную порцию эмоций и переживаний. Испытали «светлые чуйвства». Казалось бы, чего еще вам, собакам, надо? Но есть, есть категория зрителей, которым голых эмоций почему-то оказывается недостаточно для отключения остальных мозговых функций. Эти уроды упорно ищут соответствия выдуманного авторского мира своему реальному миру. У них появляются недоуменные вопросы: «А что это такое было?», «А что, так правда бывает?», «А если бы так было на самом деле, то что было бы потом?»,

А если чужое произведение читает другой автор, то у него возникаю свои особенные вопросы:

Почему читатель должен захотеть поверить и внутренне согласиться с некоторыми художественными условностями? Ведь понимают же все вокруг, что «про неправду все написано»!

А откуда автор узнал то, о чем повествует? Он всеведущий? Он присутствовал там в образе бесплотного духа, залезал в головы людям, о которых рассказывает, и читал их мысли?

Когда мне приходят любые сообщения, я всегда для начала задаюсь вопросами:

Кто сообщает? Что именно сообщает: факты или оценочные суждения? С какой целью сообщает? Верит ли источник в свое сообщение сам? Обманывает ли сознательно?

И, наконец, главный вопрос: а как бы я рассказал такую историю?

Такая привычка, знаете ли. Умственная гигиена. Вроде мытья рук перед едой.

Некоторым авторам значение придала их известность, а не мастерство. Некоторым – случайность. Бывает, что, несмотря на очевидные художественные недостатки, произведение застряло в головах миллионов, и инерцией общественного мнения продолжает засовываться в головы новым миллионам с помощью школьной программы.Идейной заразой, как дурной вакциной, насильно ежегодно травятся детские неокрепшие мозги.

Но, предположим, мы поверили такому автору в содержательной части его повествования. Теперь включим собственное критическое мышление, отфильтруем голые факты, сообщаемые самим же автором, от их привычных интерпретаций, и поразимся, как смысл послания меняется на противоположный!

Настройте свой собственный внутренний интерпретатор, чтобы вылавливать истинные смыслы!

Эта короткая повесть покажет вам пример борьбы с некоторыми ментальными миазмами.

Пролог. Краеведческий очерк о Гринландии

Дальним своим краем Мировой Океан через множество внутренних средиземноморских морей и проливов, узким рукавом сквозь цепь островов и полуостровов, уже почти на излете чуть-чуть дотягивался до берегов степных и горных окраин нашей великой Империи. По соленой воде вглубь континента издавна к нам приходит тепло и связь с остальным миром. Империя всегда жадно тянулась к этой естественной отдушине и за обладание ею пролила немало крови, своей и чужой. В ходе Восточной войны Британия вместе с объединенной Европой существенно ограничили притязания нашей Империи на моря, но приморские земли все-таки остались за не вполне побежденной нашей Империей. Там и сложилась область под названием Гринландия, которую ни в коем случае не следует путать с островом Гренландия.

Название свое область получила, очевидно, от немецких колонистов, называвших свою новую родину «зелеными землями». Чудесный климат Гринландии в сочетании со свободными землями магнитом притягивали людей. Дома там строились просто и дешево – из пиленого известняка, которого тут было много, и по причине мягкого климата часто без фундаментов.

Порядка в тех местах прежде никогда не было. Шла нескончаемая война всех против всех. Сильный отнимал у слабого, сильного грабил еще более сильный. Вместе с Империей пришел порядок. Сильная национальная администрация вкупе с техническим прогрессом добралась до практически свободных прежде земель. Туда пришли вода, уголь, керосин, лес, машины, военные, полиция, землемеры, телеграф, деньги…Торговля русским хлебом благотворно сказалась на развитии Гринландского края.

После Восточной войны Империя временно утратила право содержать военный флот в Гринландии. Долгое отсутствие на море сильного военного флота позволило осуществляться там не всегда законным частным коммерческим операциям. Инициативные торговцы, моряки и контрабандисты удваивали и утраивали состояния. Только примерно через тридцать лет после Восточной войны флот Империи вновь обрел контроль над побережьем Гринландии.

Публика самая разношерстная и разноплеменная, привлеченная теплым климатом и новыми экономическими возможностями, потянулась в Гринландию как из самой Империи, так и со всей Европы. Там никого не притесняли. Администрация успешно не допускала вспышек межплеменной вражды. Национальные диаспоры быстро размывались под натиском денег, торговых выгод и подвижности населения. Рабочие руки были востребованы. Грамотные и умелые работники были востребованы еще больше. Иноземцы там быстро обрусевали, русские успешно оморячивались.

Официальным языком гринландцев является русский. На нем говорят и пишут чиновники, его учат в государственных школах и гимназиях. Им все объясняются в полиции и на таможне. На рынках и между собой население говорит на причудливом гринландском суржике, смеси двунадесяти языков. Грамматика в нем была в основном русская, а лексика – самая разнообразная, с заимствованием из множества языков и профессий.

Важнейшая река Гринландии – Лилиана – впадает в море, образуя широкий лиман. Судоходна только самом в нижнем течении.

Важнейшие порты Гринландии – Лисс, Зурбаган, Кассет и Дубельт. Дубельт назван так в честь русского адмирала, много сделавшего для развития этого порта. В удобных бухтах Дубельта сейчас базируются наши военные корабли. Торговые порты Лисс (на месте древнегреческого поселения Элисса) и Зурбаган (бывший татарский поселок Джурба-Хан), несмотря на выгодное географическое положение, по грузообороту значительно уступают Ростову и Одессе, что вызвано отсутствием железнодорожного сообщения Гринландии с центральными областями Империи. Подробные сведения и статистические данные Гринландского края можно почерпнуть в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона за 1885 год.

Глава 1 Подозрительные паруса

В одиннадцать с половиной часов утра, или по-морскому, на семи склянках, вахтенный легкого крейсера «Богатырь», осуществлявшего патрулирование побережья, заметил у охраняемых берегов в районе лимана Лилианы странный парус и доложил командиру. Командир приказал изменить курс и досмотреть необычное судно. Через два с четвертью часа хода до трехмачтовой шхуны с невиданными прежде алыми парусами оставалось около шести кабельтовых. Одно из орудий произвело сигнальный залп, а на мачте крейсера взвился флаг – косой белый крест на синем фоне. Шхуна послушно легла в дрейф. Крейсер сбросил ход до самого малого. Лейтенант, командовавший досмотровой партией, упросил командира воспользоваться случаем: вместо обычной при этих обстоятельствах разъездной весельной шлюпки спустить новый паровой катер, дабы лишний раз произвести учения для машиниста и кочегара. Командир дал добро. Заскрипели шлюпбалки, и с крейсера спустили катер. Пока катер разводил пары, командир долго наблюдал в бинокль необычное судно:

– Черт знает что, – процедил он наконец, – цыгане какие-то, а не моряки! Шелк шатров и музыканты на палубе! Не иначе, плавучий бордель.

***

Шхуна «Секрет» едва-едва двигалась под слабым ветром, несмотря на то, что поставлены были все паруса – необычного доселе алого цвета. На палубе седоусый помощник капитана Пантен еще с полудня с тревогой следил за приближающимся дымом и силуэтом военного корабля. Остальным членам команды, казалось, ни до чего не было дела. Капитан с блаженной полуулыбкой сидел в лонгшезе под тентом на палубе и покуривал трубку. От трубки поднимался сладковатый дымок. Пантен отвернулся и в сердцах сплюнул за борт. На полубаке репетировал оркестр – две скрипки, тромбон, фанфары, кларнеты и барабанщик. Дирижировал известный всему Лиссу уличный скрипач Циммер. Вокруг музыкантов собрались все свободные от вахты матросы. Когда оркестр замолкал, разноплеменные матросы по очереди горланили свои привычные песни. В перерывах между еврейскими мелодиями уже исполнили «Пьяного моряка», «Моряцкую волынку» и «Санта-Анну». Настала очередь петь русского по прозвищу Летика. Похабным голосом парень с серьгой в ухе заорал куплеты:

«Вы матросы-моряки,

Алы ваши губки,

Вы возьмите меня с собой,

Сяду в одной юбке.

Если хочешь быть моей,

Поедем со мною.

Я на платье тебе дам,

Будь моёй женою.»

Пантен тревожно оглянулся на капитана. Тот продолжал блаженно улыбаться в клубах конопляного дыма, и Пантен решил пока не прерывать певца.

Когда приближающийся крейсер дал сигнальный залп, капитан попытался подняться из лонгшеза и закричал матросам:

– Братцы, нас не обстреляют, не бойтесь: они просто не верят своим глазам.

– Капитан, – не выдержал Пантен, – нам следует ложиться в дрейф и немедленно! Военные не любят шутить.

– Они просто приветствуют нас! – улыбнулся капитан.

– Они подняли сигнал нам остановиться, – терпеливо пояснил Пантен и тихо добавил, – взгляните на флаг.

Капитан стал вглядываться вдаль, потом беспомощно оглянулся на помощника и громко скомандовал:

– Лечь в дрейф!

Пантен с облегчением скомандовал рулевому поворот на ветер, а матросам – по местам для уборки парусов. Шхуна легла в дрейф. Капитал снова безмятежно заснул.

***

Досмотровый катер пришвартовался к шхуне лагом. С обоих судов сбросили на борта кранцы, завели на «Секрет» кормовой и носовой, и перекинули трап. На борт шхуны резво поднялся офицер в белом двубортном кителе, белой фуражке с черным околышем и в белых перчатках. На золотых погонах у него было три звёздочки. Ремень оттягивала кобура с тяжелым револьвером. Следом за ним один за другим проследовали пятеро матросов в белой летней форме, с четырехлинейными винтовками с примкнутыми штыками. Матросы выстроились у борта в шеренгу в ожидании приказаний. Из-под черных бескозырок с золотыми буквами и георгиевскими лентами глядели суровые усатые лица. На черном ремне у каждого висела патронная сумка. У старшего на погоне желтели три лычки.

При ближайшем рассмотрении шхуна оказалась в образцовом порядке, если не считать странных парусов. Палуба надраена, блестели начищенные медяшки. Матросы, одетые в чистые белые штаны и новые робы, двигались проворно. Пантен, успевший натянуть свой белый китель, застегнул последнюю пуговицу, поправил на голове фуражку, подошел к офицеру и представился:

– Старший помощник капитана шхуны «Секрет» Иван Яковлевич Пантен.

Офицер коротко наклонил голову и, в свою очередь, тоже представился:

– Лейтенант Дегре, начальник досмотровой партии крейсера «Богатырь». А кто здесь капитан судна? Почему вы представляетесь вместо него?

Пантен чуть замялся:

– Капитан и владелец судна – господин Артур Грей. Он в настоящее время… не совсем здоров. Точнее, здоров, но… он отдыхает, – Пантен кивнул в сторону капитана, который блаженно спал в лонгшезе, – но я полагаю, что я смогу его для вас заменить.

Лейтенант удивленно посмотрел на капитана – улыбающегося во сне молодого человека лет двадцати с небольшим, с тонкими чертами лица и длинными темными волосами, выбивающимися из-под капитанской фуражки. Свисающая рука еще держала дымящуюся трубку. Лейтенант с сомнением переспросил:

– Вот тот юноша и есть ваш капитан?

– Точно так. Капитан, он же владелец судна, господин Артур Грей.

Лейтенант подозрительно взглянул на Пантена и кивнул:

– Добро, – и тут же он обратился к старшему из своих матросов, – боцманмат, командуйте!

Старший усач зычным голосом громко скомандовал:

– Нечипоренко – у трапа. Калинчук – на рулевой пост. Остальные – за мной.

Началась обычная процедура. Пантен приказал боцману Атвуду построить свою команду для досмотра, а сам протянул проверяющему офицеру заранее приготовленные судовые документы и доложил:

– Следуем в Лисс. На борту семнадцать членов экипажа, включая капитана и меня – старшего помощника – и пятнадцать матросов команды. А также двенадцать пассажиров. Из них семеро музыкантов и пятеро парусных артельщиков. Иностранных подданных нет. Груза на борту не имеем.

– Следуете в Лисс. А откуда?

– Тоже из Лисса. Заходили в устье Лилианы.

– С какой целью?

– Смена такелажа и парусов.

– С какой целью?

Пантен чуть смутился:

– По распоряжению капитана… В этом же нет ничего противозаконного.

– А это мы сейчас установим, – с угрозой в голосе произнес лейтенант и зашагал по палубе. Немного погодя он подозвал своего боцманмата:

– Дорошенко, докладывай!

– Значит так, ваше благородие, – начал боцманмат, – пассажиры у них все как есть бесписьменные. В трюме у них – несколько ящиков с безакцизным вином. И еще целая бочка, запечатанная, тоже с безакцизным вином. В этом они сами признались. А самое главное, паруса все шелковые, а грузовых документов на шелк нет. Не иначе, как контрабанда, ваше благородие!

– Полный набор нарушений в сочетании с невменяемым капитаном. Что вы на это ответите? – провернулся лейтенант к Пантену. Тот в ответ грустно улыбнулся:

– Господин лейтенант, вы ведь не служите в таможне или в корпусе пограничной стражи?

– Боже упаси, – поморщился лейтенант, – как у нас говорят, никого нет гаже пограничной стражи. Кроме, разве что, таможни.

– В таком случае, что вам за дело до наших мелких нарушений. А поскольку вы не из полиции, то что вам до наших бесписьменных пассажиров? Хотя со своей стороны могу дать вам ручательство, что все они на самом деле никакие не бесписьменные, а мирные обыватели города Лисса, только по рассеянности и в силу крайней спешки они вышли с нами в море без документов. Каюсь, по той же причине я не внес их в реестр пассажиров.

– Господин Пантен, вы же сами понимаете, что я не могу отпустить ваше судно просто так без объяснений всех подозрительных странностей? Включая сюда также и явную невменяемость капитана.

Пантен обвел взглядом собравшихся вокруг матросов, внимательно прислушивающихся к разговору, и предложил:

– Господин лейтенант, я готов дать вам объяснения. Не угодно ли пройти в каюту капитана? Там нам будет удобнее.

[i] Процитированные строфы взяты из песни Ю.Щербакова.

Глава 2. Капитан Грей

Каюта капитана оказалась убрана роскошными персидскими коврами и дорогой мебелью. На стене висели многочисленные гравюры с изображением парусных кораблей. Пантен усадил лейтенанта в мягкое кресло, сам сел напротив и повел свой рассказ:

– Господин лейтенант, я заранее прошу прощения за некоторую сумбурность и многословие своего рассказа, но я вынужден начать издалека, иначе вы не поймете всех обстоятельств. Все странности нашего корабля проистекают из личности нашего капитана. Он человек по-своему несчастный, но по-своему и счастливый, смотря с какой стороны посмотреть. И мы, со своей стороны, вынуждены мириться и считаться с его странностями. Он фактический владелец судна и формально имеет право назначить себя капитаном. У него есть капитанское свидетельство, подписанное другими уважаемыми капитанами. Согласно имеющимся бумагам, он прошел весь курс мореходных наук. Он безумно любит море. Но к большому сожалению, ключевое слово в этой фразе – «безумно». И как ни странно, море его до сих пор терпит. Как и все мы. Его зовут Артур Грей.

– У него английское имя. Он англичанин?

– И да, и нет. Родился он здесь. Его отцом был сумасшедший англичанин Лионель Грей. Мать его звали Лилиан Грей. Кто она и откуда, никто толком не знает, но, судя по имени, скорее всего, она из местных, с берегов реки Лилианы.

– А почему вы назвали его отца сумасшедшим?

– Англичане все сумасшедшие, – улыбнулся Пантен, – только у них на острове это не так заметно, как нам хорошо известно от могильщиков из «Гамлета». Вот судите сами. Лионель Грей был из семьи аристократов, которые возводят свой род не то к Вильгельму Завоевателю, не то к королю Артуру, не то к лошади Юлия Цезаря, на которой тот ездил во время римской высадки на Альбион. Замков и денег у таких семей, должно быть, как грязи. Вот они и сходят с ума, ибо уже не знают, чего и пожелать. Во время Восточной войны сей отпрыск гордых римлян, бриттов или норманнов воевал с нами в составе британского экспедиционного корпуса. И здесь его, видно, что-то крепко стукнуло по голове. Не иначе, как сверзнулся он с лошади под Балаклавой и крепко башкой приложился. Он так влюбился в места своей боевой славы, что после войны перебрался сюда со всеми чады и домочадцы, и даже с прежней английской челядью. Купил землю и выстроил себе здесь поместье – копию своего прежнего замка, с парком, с башнями и подземельем для пыток пленников, все как у них положено. Перевез много чего из прежнего убранства. Денег не пожалел. И назвал свое новое пристанище Парадизом. И надо сказать, с полным правом назвал!

– Да, весьма необычно. Может, он хотел здесь заработать? На хлебной торговле? Или на железных дорогах?

– Нет, здесь другой случай. Видите ли, у них в семье есть наследственная блажь. Пунктик. Все их семейные предания крутятся вокруг вина. Предка какого-то утопили в бочке с вином. Другой предок сам умер возле бочки с вином… В общем, куда не кинь – все к вину сводится. От вина все с ума посходили. А климат туманного Альбиона виноделию совсем не благоприятствует. Вот сэр Лионель и решил, что нашел у нас здесь подходящий климат для страстно чаемых им занятий виноградарством и виноделием. И надо сказать, он до некоторой степени преуспел! Замок его теперь было бы правильнее называть «шато», потому что у него получились прекрасные виноградники, а подземелье замка за неимением пленников успешно заполнялось винными бочками. Кстати, не желаете ли попробовать его вин? Капитан возит с собой бутылки из своего подвала, а так как человек он щедрый, я полагаю, он не будет возражать, если я вас угощу.

Лейтенант не стал отказываться и снял перчатки, тогда Пантен разлил из пыльной бутылки по бокалам рубиновую жидкость и объявил:

– За здоровье капитана!

– За здоровье капитана!

Оба выпили, и лейтенант одобрительно покачал головой. Пантен продолжил:

– Капитан мне много рассказывал про свое детство. Рассказывал весело и романтично. Он рос счастливым ребенком. Точнее, чувствовал себя счастливым. И все это правда. Но у меня счастливого рассказа не получается. Родители толком им не занимались. Отец целиком ушел в свои занятия виноделием, потом – в постоянные тяжбы с родственниками по различным наследственным делами, и, похоже, совсем забывал про сына. Мать оказалась существом бесхребетным и потакала всем его детским капризам. Хуже того, склоняла к тому же и отца. В школу мальчика не отдали, так как считалось, что потомку лордов подобает домашнее обучение. Читать-писать его худо-бедно выучили, и английскому языку тоже. С этим у него все в порядке, благо у них был целый дом английских слуг. А вот дальше пошло не очень. Вы знаете эту новомодную английскую манеру предоставлять детям полную свободу? Это как раз про нашего Артура. Он рос на воле: ходил, куда хотел, делал, что хотел, играл, во что хотел, но всегда был в одиночестве. Отец хотел воспитать из него лорда и поэтому во избежание дурных влияний, так сказать, приказал удалить из замка даже детей своих слуг, чем совершенно изуродовал характер своего сына. Учиться тот не любил, родителей не слушался. А с кем ему прикажете общаться, когда вокруг не было никого, кроме слуг? Тяга к общению нашла свой выход, и мальчик стал проводить время на кухне и на конюшне среди слуг. А потом вместе с теми же слугами он повадился в замковый подвал, где те регулярно, подолгу и помногу проверяли, насколько исправны краны у хозяйских бочек. И мальчик пристрастился там к тому же! Детский алкоголизм – страшная вещь, спросите любого доктора или судебного следователя. Но дело на этом не кончилось!

– Неужели было что-то хуже раннего пьянства?

– Как сказать, хуже или нет? Душевная зараза, которая распространяется через книги, бывает хуже пьянства. Мальчик также проник в замковую библиотеку и там стал запоем читать книги. Причем все книги были сплошь про морские приключения.

– Что же в этом плохого?

– Плохо то, что романтика действует на неокрепший мозг подобно спиртному. Романтика – это в сущности душевное пьянство. Человек сам не осознает, к какой пропасти его несет. Плюс к тому, вы же знаете особенные черты морской романтики: непременный ром в больших количествах, портовые кабаки, доступные женщины, запретные удовольствия. Именно этим и завлекло его в море. Романтическое пьянство в тысячу раз страшнее обычного.

Лейтенант тяжело вздохнул и кивнул:

– Да, в сущности, на военной морской службе не обнаруживаешь той романтики, которую ожидал, будучи кадетом в морском корпусе. На корабле всегда мечтаешь сойти на берег. Правда, с берега снова почему-то тянет в море… Себя в жизни на берегу уже не представляешь… Привычка свыше нам дана, замена счастию она…

Пантен разлил еще вина по бокалам. Выпили уже без тоста.

– И вот наш юный сэр Артур, четырнадцати лет, ничему не научившийся и ничего не умеющий, сбегает из дому и оказывается в Дубельте, где ему каким-то образом удается поступить юнгой на шхуну «Ансельм». Про то, как и почему ему это удалось с его хрупким сложением и внешностью переодетой девочки, до сих пор ходят нехорошие, но, к сожалению, вполне правдоподобные слухи. Ибо другого объяснения случившемуся люди не видели. Судите сами, что бы подумали, когда увидели юнгу, похожего на девочку, с изящным саквояжем, в тонких, как перчатка, лакированных сапожках и в батистовом белье? Именно так описывали нашего капитана видевшие его десять лет назад люди! И я бы сам вполне поверил слухам, если бы лично не знал капитана шхуны «Ансельм». Его фамилию невежественные люди сократили до неприличия, а настоящая его фамилия – Гоппе. Это очень достойный человек, из хорошей семьи, из остзейских немцев. На мой прямой вопрос, зачем он взял к себе юнгой Артура, Гоппе признался, что получил солидное денежное вознаграждение сразу из двух источников: первое – от самого Артура, второе – от его матери. Первое – за то, чтобы Артуру сделаться настоящим моряком. Второе – за то, чтобы выбить морскую дурь из головы мальчика, но так, чтобы сын остался цел и невредим. Капитан после некоторого размышления счел, что оба задания ничуть не противоречат друг другу, принял деньги сразу от обеих сторон и, как мог, честно отрабатывал свое вознаграждение.

Для начала матросы по наущению капитана выиграли у юнги остаток денег, ибо моряку более подобает бедность. Но того это не только не смутило, но, казалось, юнга был готов к этому и воспринял все как должное. Капитан пробовал убить в нем морскую романтику ежедневной тяжелой рутинной работой. Но упрямства в мальчике было хоть отбавляй. К работе юнга вскоре привык и даже физически окреп. А в портовых кабаках среди пьяных матросов вскоре стал чувствовать себя, как утка в воде. Работа матроса обычно трудна для тонких натур. Она требует не размышлений, а тупого терпения и – лишь иногда – отточенных навыков. Артур же вполне с ней справлялся. Таким образом, капитан Гоппе честно отработал деньги из первого источника. Но не выполнил второго задания, о чем сам честно уведомил госпожу Лилиану Грей и предложил вернуть ей взятые у нее деньги. В ответ он получил новое предложение: раз не получилось выпихнуть мальчика из матросов назад, нужно выпихнуть его наверх – в капитаны, за что обещалось новое, еще более солидное вознаграждение. Что бы вы выбрали на месте Гоппе: расстаться с уже полученными деньгами или получить еще, и больше?

– Я уже догадался: капитан Гоппе произвел Артура в гардемарины.

– Не совсем этими словами, но суть вы уловили верно. Капитан Гоппе подумал про себя: «Победа на твоей стороне, плут, ты все-таки переупрямил свою мамашу!». Он вызвал Артура в каюту и, раскрыв истрепанную книгу, сказал: «Слушай внимательно! Бросай пить и курить! Начинается отделка щенка под капитана». Цитирую его собственные слова! И Гоппе честно, как умел, попробовал обучать Артура теории мореходного дела. Таким образом, Артур в течение всего одного года познакомился с навигацией, практикой, кораблестроением, морским правом, лоцией и бухгалтерией.

– Как, все это всего за один год?!

– Вы сами понимаете уровень, который можно от этого ожидать.

– Да, но с другой стороны, перед этим было четыре года морской практики, – лейтенант задумался, – а это дорогого стоит!

– Не следует путать морскую практику кадетов и гардемаринов, которых готовят во флотские офицеры, с практикой матросов. Матроса ставят к определенной снасти, где он может стоять годами, достигая совершенства в автоматизме работы, но оставаясь в неведении об устройстве и работе корабля как целого. Рулевой у штурвала может точно исполнять ваши команды, мастерски выдерживать заданный курс, но иногда понятия не имеет, как курс проложить, чтобы привести корабль к месту назначения. Мне ли вам объяснять!

– Но курс некоторых наук ваш капитан все же прошел?

– Следует принять во внимание методы обучения. Занятия у них, как правило, состояли только в чтении вслух морских книг, которые нашлись в каюте капитана. Гоппе – опытный капитан, ничего плохого про него не скажу, однако же он ни коем образом не опытный преподаватель из морского кадетского корпуса, а тем более, не преподаватель всех морских наук. Ученик же никогда толком не обучался никаким точным наукам, даже арифметике, не говоря уже о тригонометрии. За четыре года плавания он окончательно отвык от любых умственных усилий. И вдобавок оказался с начисто пропитыми мозгами.

– Не все же матросы спиваются. Он пил больше других?

– Стаж! Поверьте, от регулярного употребления спиваются все, только за разное время. Если вовремя не остановятся, конечно. В данном случае еще сказалась привычка, заложенная с детства. Морякам в море время от времени полагается винная порция, лишить которой не позволяет старый морской обычай. Гоппе рассказывал мне, как Артур пил положенную ему водку: жадно, взахлеб, едва не задыхаясь. Вынужденные для него в море периоды трезвости на берегу сразу же сменялись вакханалией и могли завершиться запоем. А когда водки не было, Артура кто-то научил курить всякую дрянь, вроде конопли. Хотя, по-моему, лучше уж пить спирт, чем курить эту дрянь!

Пантен еще раз наполнил бокалы и, поставив пустую бутылку под стол, указал на нее лейтенанту:

– Англичане называют это dead-man. Давайте выпьем за то, чтобы миновала нас чаша сия!

– Ваш тост в свете вашего рассказа содержит некое внутреннее противоречие, – улыбнулся лейтенант. Они чокнулись и выпили.

– Так вот, – продолжил Пантен, – стоит ли удивляться, что, будучи сам невеликим педагогом, да еще столкнувшись с таким учеником, Гоппе не сильно-то преуспел. Но отработав на педагогической ниве целый год, Гоппе решил, что свой хлеб он честно отработал, и выдал Артуру от своего имени свидетельство, что признает такого-то умелым капитаном. После этого он стал говорить Артуру «вы» и даже поручал ему некоторые несложные операции по управлению судном, никогда, впрочем, не теряя за ним контроля. В Ванкувере Грея застало известие о смерти отца, и пока «Ансельм» возвращался в Дубельт, Артур всерьез размечтался о покупке собственного судна на деньги из своего наследства, чтобы стать настоящим самостоятельным капитаном. Тут, при осознании этой реальной опасности, некстати проснувшаяся совесть всерьез замучила нашего честного немца, когда он представил воочию, куда заведет судно такой капитан.

Лейтенант улыбнулся:

– Мой первый командир мне когда-то говорил: «Вынужден допустить вас к самостоятельному управлению кораблем, но сам не знаю, что мне теперь делать: то ли молиться за вас Николе Угоднику, то ли лучше сразу сушить сухари и готовиться на Сахалин».

Пантен понимающе улыбнулся:

– Видимо, чтобы спасти нашего честного немца от Сахалина, Никола Угодник промыслительно избрал меня своим орудием.

– Вас? Как это произошло?

– Я же раньше сам был хозяином и капитаном «Секрета». Одно время я неплохо зарабатывал. Но надо признать, что живем мы в переломное время. Парусные суда уходят в прошлое. На смену им приходят пароходы. Нам – парусникам – реального дела остается все меньше и меньше. Конкурировать с пароходами нам уже не под силу. Содержать большие команды для работы с парусами накладно. Рейсы не окупаются. Год от года положение становится для нас все хуже. Рано или поздно мы должны будем сдаться и поступить на пароходы, либо остаться на берегу. Я давно уже всерьез задумывался о продаже «Секрета», чтобы поступить на службу за жалование на какой-нибудь пароход. Но и «Секрета» мне было жаль, ведь я с ним так сроднился! И тут открывается такой замечательный случай! В Дубельте встречаю я своего давнего знакомого капитана Гоппе, который только что вернулся тогда из Ванкувера. И сообщает он мне, что есть у него покупатель на мое судно. Тут-то он мне и выложил эту историю, которой я сейчас с вами поделился. Нашел я Артура, пригласил его на «Секрет», тому все понравилось. Правда, был он на тот момент малость поддатый и обкуренный, смотрел на судно и на меня влюбленными глазами и сразу заявил, что покупает этот галиот.

– Про галиот он пошутил? – брови лейтенант поднялись домиком.

– Представьте, нет! Он почему-то искренне считал и считает «Секрет» галиотом, а его уже перестал разубеждать. Слово не влияет на скорость судна и безопасность плавания. Еще он часто путает шлюп со шлюпкой, путает или неправильно произносит названия частей рангоута и такелажа, и я иногда спрашиваю себя, причина тому в недостатке знаний или же в постоянно клубящихся под его фуражкой алкогольных парах? Иногда он вдруг вообразит, что он и в самом деле настоящий капитан, и начнет давать дурацкие распоряжения: тут штуртрос подтянуть, тут компас вычистить, паруса зарядить и шпацией смазать! Главное, ему не перечить: сам скоро забудет, что говорил. А не далее, как вчера, он, только представьте, с хозяйским видом приказал мне просмолить палубу!

– Просмолить палубу? Какая глупая шутка!

– Он был абсолютно серьезен, только малость укурен. Я не стал ему возражать, и он сам вскоре забыл о своем приказании.

– Как вы с ним уживаетесь, не пойму! – лейтенант кинул перчатки на стол.

– Оказалось, с ним не так уж плохо. Как продал я свой «Секрет» Артуру Грею, так с тех пор пока ни разу не пожалел. В честь покупки по своему обыкновению Артур немедленно устроил в кабаке грандиозную попойку, куда позвал всю команду и с «Ансельма», и с «Секрета». Денег у него при себе были полны карманы. Пили, и орали, и пели, и выпили и съели все, что было на буфете и в кухне. И меня, и Гоппе, само собой, он тоже позвал. Там Гоппе и убедил Артура оставить меня при себе старшим помощником. А я вложил деньги с продажи в процентные бумаги, а сам с тех пор получаю жалование. Управляю судном по-прежнему, потопить «Секрет» Артуру не позволяю. Жалование он мне положил хорошее, грех жаловаться. Он вообще щедрый человек. Одна беда: разорится скоро.

– Отчего же он непременно разорится?

– Денег считать не умеет. Они ему даром достались, вот он их и не ценит. А еще упрям, как баран, и умных советов не слушает. Четвертый год ходим с ним и часто возим грузы себе в убыток. Бывает, что отказываемся от выгодных фрахтов просто из-за каприза нашего капитана. Убытки наши Артур каждый раз покрывает из своих средств, которые тают на глазах. Судите сами. Я, из сил выбиваясь, договорился на прошлой неделе с маклером о выгодном фрахте. Капитан, погруженный в себя, вначале пропускает все мои предложения на эту тему мимо ушей, а вчера он мне заявляет: «Выгодный фрахт мне нужен как прошлогодний снег. Можете передать это маклеру». Я теряю лицо, со мной маклеры больше не будут разговаривать. А денег в кассе опять нет! Часто ходим с одним балластом, отказываясь брать выгодный фрахт только потому, что ему, видите ли, не нравился предложенный груз. Никто не может уговорить его везти мыло, гвозди, части машин и другое, что кажется ему скучным и обыйденным. Он, видите ли, охотно возил бы фрукты, фарфор, животных, пряности, чай, табак, кофе, шелк, ценные породы деревьев: черное, сандал, пальму. Все это отвечает аристократизму его воображения, создавая живописную атмосферу. Я еле-еле уговорил его в прошлый рейс принять груз чесучи, потому что слово звучало для него неблагозвучно. Пришлось улещать его тем, что чесуча – это только по грузовым документам чесуча, а на самом деле это волшебные восточные шелка. Только благодаря этому в кассе у нас сейчас были деньги.

– Послушайте, он же невменяем! – воскликнул лейтенант, – За ним следует учредить опеку!

– Это не мое дело, – отрезал Пантен, – он совершеннолетний, и у нас все делается строго по закону.

Лейтенант встал, в задумчивости подошел к иллюминатору. Пантен достал из рундука другую пыльную бутылку:

– Не хотите ли попробовать капитанский мускат?

Не дожидаясь ответа, он откупорил бутылку разлили по бокалам янтарный напиток. Лейтенант повернулся к Пантену:

– Я тут кое-что подсчитал. По вашим словам, Артур Грей поступил юнгой на «Ансельм», когда ему было всего четырнадцать лет?

– Так точно! Гоппе изучал его метрику, прежде чем принять на службу. Артуру было четырнадцать.

– Потом было четыре года морской практики в матросах и еще год ученичества в условных гардемаринах на «Ансельме». Всего пять лет.

– Точно так.

– Получается, что на момент, когда было получено известие о смерти отца, ему было около девятнадцати?

– Выходит, так. Может быть, девятнадцать с небольшим.

– Путь из Ванкувера в Дубельт сейчас занимает несколько месяцев, ну пускай, даже полгода.

– Сейчас существенно меньше.

– По вашим словам, покупка судна состоялась сразу же по его прибытии в Дубельт? И тогда же у него на руках появилась крупная сумма денег?

– Точно так, менее, чем через неделю, после прибытия «Ансельма».

– Но тогда получается, что он прибыл в Дубельт и получил свою долю в наследстве, будучи не старше двадцати лет от роду. Законами нашей Империи определен возраст применения прав состояния: для управления имуществом и заключения договоров требуется достижение двадцати одного года. Каким же образом вы заключили с ним договор продажи судна?

– Дело в том, что договор покупки был заключен с попечителем. Попечителем Артура до достижения им полного совершеннолетия по завещанию была назначена его мать Лилиана Грей. Она всегда потакала прихотям и капризам своего мальчика. А теперь представьте: он является к ней – возмужавший и с капитанским дипломом – и просит мать посодействовать в приобретении собственного судна – мечты всей своей жизни. Что ей оставалось делать? Она безропотно выдает ему деньги и подписывает договор.

– Я полагаю, она оказала сыну дурную услугу. Он же невменяем! Он же погубит когда-нибудь и судно, и команду, и себя заодно!

– Боюсь, что вы правы. Но уже сегодня он может сейчас погубить еще кое-кого, а мать ждет еще один удар. Он сегодня собрался жениться!

– Он же определенно сумасшедший! Сумасшедшим нельзя жениться! Это не гуманно! Кто эта несчастная, которая согласилась выйти за него?

– Насколько я знаю, она еще не согласилась. Более того, она сама еще не знает, что сегодня выходит замуж.

– Час от часу не легче!

– Мы сейчас как раз направляемся к его невесте, чтобы уведомить ее об этом радостном событии. По правилам кем-то придуманной игры нам следует прибыть за ней непременно под алыми парусами. И, разумеется, с музыкой. Этим и объясняется наличие у нас на мачтах алых парусов, а на палубе – целого смешанного немецко-еврейского оркестра. Что же касается шелка, то ваш боцманмат совершенно напрасно подозревает нас в контрабанде. Настоящее горе в том, что две тысячи метров ткани законным образом взяты нами в кредит в магазине в Лиссе, что вам подтвердит продавец. Заплатить мы должны за них баснословную сумму, которую, боюсь, уже не покроет мамаша Грей. Около шестидесяти тысяч рублей.

– Ого! Неслабо за то, чтобы только подкатить к незнакомой даме!

– Я надеюсь, вы понимаете, что это никакой не натуральный шелк. Это ткань из вискозного волокна, крашеная анилином. Шелк обошелся бы нам не меньше, чем в триста пятьдесят тысяч рублей. Во всех магазинах Лисса и всей Гринландии вместе взятых никогда не было и не будет разом двух тысяч метров натурального шелка. Да и вискоза-то в таком количестве оказалась там лишь каким-то чудом. Алый шелк – это лишь иллюзия, которой пока тешит себя наш капитан, и давайте, не будем лишать его этой сладкой мечты. Сами паруса сшиты на скорую руку за один вечер и одну ночь артелью из пяти мастеров прямо у нас на борту. Капитан обещал щедро оплатить заказ, и машинки «Зингер» строчили всю ночь. Парусной мастерской мы теперь тоже сильно задолжали. Им сильно повезло, что я храню чертежи и выкройки всех парусов для «Секрета». Но можете себе представить, какое отвратительное получилось качество! Шелк – не парусина, тянется по-другому. Ветер сегодня слабый, а швы уже местами поползли! Ткань не выдержит крепкого ветра, да и при слабом истреплется за месяц. Алые паруса – это химера!

Лейтенант вернулся к столу, потянулся за бокалом и осушил его залпом, воскликнув:

– Однако все же в этом есть какой-то гусарский шик! Подкатить к даме на шелковых парусах, подхватить и усадить к себе на седло, расцеловать девицу в сахарные уста, искупать лошадь в шампанском! Против такого ни одна дама или девица не устоит!

– Вы действительно так считаете? – поднял бровь Пантен, лениво отхлебнув из своего бокала.

– А кто его избранница? В каком высоком терему он ее увидал?

– Представьте себе, простая девушка из поселка Капернаум, в четырех верстах от Лисса. Местные сократили название поселка до Каперны. На днях мы закончили разгрузку в Лиссе и получили деньги за рейс. Капитан вместе с командой пьянствовал на берегу целый день, как у нас говорят «полным ходом на винных парах». И на следующий день он по какой-то странной причине почувствовал себя слегка утомленным.

– А потом кончил пить, потому что устал? – улыбнулся лейтенант.

– Именно так. Его сильно мучило глубокое похмелье. С утра он был мрачен, потом обкурился своей дряни, которую на голубом глазу всем называет «табаком». В глубокомысленном изумлении он провел несколько часов, которые, похоже, пролетели для него незаметно. Потом им овладел приступ активности, и он отправился выдавать дурацкие распоряжения мне и боцману. Именно тогда он и велел, среди прочего, просмолить палубу. То был раздражителен, то пребывал в черной меланхолии. В общем, картина была уже привычная. Потом он удалился к себе в каюту. Я время от времени к нему заглядывал. Он там снова курил коноплю, трубка за трубкой, без перерыва, очевидно, наблюдая зеленых чертей. Беседовал с невидимым собеседником, проявляя при этом чудеса элоквенции и остроумия. Потом фаза меланхолии снова сменилась фазой возбуждения, и капитану нашему стукнуло в голову отправиться на берег на рыбалку со своим всегдашним собутыльником-матросом.

Лейтенант неодобрительно заметил:

– Пьянство капитана – это, конечно, плохо, но, когда капитан или офицер пьянствует со своими матросами, это уже ни в какие ворота не лезет!

– Поит он время от времени всю команду, но постоянно и для души, так сказать, пьянствует, в основном, с этим. Того все привыкли посылать за выпивкой со словами: «Лети-ка!». Отсюда и прозвище. Я расспросил его про то, что собственно произошло, и он мне поведал занятную историю. Впрочем, я кажется отнимаю своими историями ваше драгоценное время?

Лейтенант улыбнулся:

– Отнюдь! Ваших объяснений о странностях вашего капитана мне вполне достаточно для служебных надобностей, и я не собираюсь арестовывать ваше судно. Но мне самому любопытно, кто же эта девушка, ради которой предприняты столь неимоверные усилия. И я с удовольствием выслушал бы вашу историю! Я ведь не сильно вас задерживаю, ведь ветер, кажется, пока все равно не благоприятствует парусному путешествию? А у нас на крейсере, сами понимаете, мне так не хватает морской романтики!

Глава 3. Знакомство с невестой

Пантен с лейтенантом вышли на палубу. Волны почти не качали шхуну. Ветер совсем стих, солнце припекало. Капитан продолжал спать под тентом. Над оркестром тоже натянули тент. Военные на постах снимали бескозырки и утирали пот со стриженых голов. Матросы шхуны прятались в тени парусов.

Лейтенант подозвал боцманмата, велел объявить своим матросам «вольно» и сказал, что сам со старпомом еще должен внимательно изучить грузовые документы. Моряки обоих кораблей смешались, вместе закурили и переговаривались о том, о сем. На крейсер дали семафор, что досмотр задерживается. Пантен пошептался с Циммером, тот кивнул, и две скрипки заиграли мелодию русской песни «Окрасился месяц багрянцем». Военные моряки вместе русскими из команды шхуны хором запели:

«И волны бушуют у скал.

Поедем, красотка, кататься!

Давно я тебя поджидал!»

Одного из поющих – босого проворного парня с серьгой в ухе – боцман подозвал к себе и приказал идти в каюту капитана.

Вскоре тот, лихо и придурковато улыбаясь, предстал перед Пантеном и лейтенантом и дышал на них водочным перегаром. Оба офицера уже расстегнули кители, сидели откинувшись на спинки стульев и держали в руках наполовину наполненные бокалы с розовым вином.

– Вот, Иван Францевич, прошу любить и жаловать матроса Летику – доверенного амикошона нашего капитана, – сказал Пантен.

Лейтенант брезгливо поморщился:

– Что же ты, братец, с утра пьян на службе?

– Никак нет, ваше благородие, ни разу не пьян! Разве только маленько с поправки. Вчера почти полные сутки выполнял личное задание капитана на берегу, нонче уставши, за что сегодня свободен от вахты.

– Вот и расскажи-ка ты, Летика, его благородию о ваших с капитаном приключениях за вчерашние сутки, – велел Пантен.

Летика жуликовато и просительно улыбнулся:

– Наши с капитаном дела – это наши с капитаном дела, Иван Яковлевич! Капитан велел о том до поры молчать, а Летика – могила! Но не откажите чарочку, просто чтобы горло промочить, и чтобы речь гладко полилась, и я вам все как есть расскажу.

Лейтенант перевел неприязненный взгляд с матроса на Пантена, тот в ответ развел руками:

– Ничего не могу поделать: креатура самого капитана, приходится считаться!

Пантен встал и достал из рундука бутылку с желтоватой настойкой и плеснул в стопку:

– На вот тебе имбирной, выпей за здоровье капитана.

Лицо парня озарилось улыбкой:

– Благодарствую, Иван Яковлевич! За здоровье нашего капитана! – он лихо опрокинул в себя стопку и деловым тоном спросил:

– Что именно желаете узнать, ваше благородие?

– Про девушку, к которой капитан едет свататься. Кто она, и как произошло знакомство? С подробностями!

– Значить так, докладываю с подробностями, ваше благородие! Ночью, значить, о восьми склянках вызывает меня вахтенный и говорит, что капитану пришла блажь рыбку половить, и капитан желает, чтобы я с ним ехал. Спустили уже тузик (капитан его шлюпом обзывает), капитан уже там меня ждет. И чтобы я взял все, что обычно на рыбалке надо бывает. Выдал мне вахтенный из капитанских запасов три бутылки имбирной, закуски, я покидал все в мешок. Удочки тоже взял, мало ли, вдруг понадобятся. Спустился я в тузик, уключины приладил, сел на веслах и спрашиваю капитана: «Куда грести?» А он сам не знает. Греби, говорит, в открытое море! Мое дело маленькое, в море – так в море. Имбирная – она ведь и в море имбирная. Потом ему, видать, что-то в голову стукнуло, и он приказал обратно к берегу идти. Мое дело маленькое, к берегу, так к берегу. Пошли вдоль берега, до Каперны и дальше. Он сидит такой тихий-тихий, мечтает о чем-то. А я гребу.

– Сколько же вы так шли? Только до Каперны от нашей стоянки было больше двух миль, – удивился Пантен.

– Долго. Честно скажу, я уже сильно притомился. Одна мысль меня грела, что имбирной у нас в мешке вдоволь, а капитан не жадный. Вдруг капитан командует мне сушить весла, зажигает фонарь и объявляет: «Здесь будем ловить рыбу!». Вышли мы на берег, тузик я привязал, костерок запалил на берегу. Выпили мы, поговорили о сравнительных достоинствах хинной и имбирной водки. Он очень огорчался, что я хинной с собой не взял. А раз не взял, он говорит, то и лови, значить, теперь рыбу! Я и пошел ловить и поймал аж восемь мурен и осетра!

– Постой-ка, Летика, в прошлый раз ты, кажется, говорил о четырех муренах?

– Запамятовали вы, Иван Яковлевич, богом клянусь, восемь мурен поймал и саженного осетра!

– В соленом море осетра? Чудно! Где же твой осетр? – прищурился лейтенант.

Матрос замялся и замолчал.

– Осетра придется урезать, – констатировал лейтенант, – а на что ты ловил? На какую приманку?

– На червей.

– А откуда у тебя ночью оказались черви? Накопал в темноте в морском песке?

Матрос молчал.

– Докладывай дальше, – великодушно разрешил Пантен. – А что делал капитан?

Матрос облегченно продолжил:

– Капитан уже был сильно навеселе. Попросту говоря, сильно пьян, а все потому что от закуски отказался. Я за ним приглядывал. Сначала он долго лежал на земле – ноги его уже не держали – и разговаривал сам с собой. Потом полез к мешку, вытащил последнюю нашу бутылку и прикончил все, что в бутылке оставалось. Потом начал дурить: конопли накурился, взял у меня пойманную рыбу, смотрит ей в глаза и с ней, как с живой, разговаривает и разговаривает, а потом дует дымом в ейный открытый рот и смеется! Накурил он рыбу, значить! Потом вижу, уронил он рыбу на землю и затих, заснул, значить. Потом, под утро уже, он проснулся, и вижу, он совсем не понимает, где он сейчас и как сюда попал. Я же по опыту знаю: когда он так не соображает, к нему лучше не подходить! Тут встал он и пошел куда-то, а я потихоньку – за ним: думаю про себя, неровен час, свалится еще с обрыва. И тут на поляне мы увидели девушку, которая спала там. Лежит прямо на голой земле, руки под голову подложила и спит. А капитан рядом на корточках сидит, глаза на нее выпучил и улыбается. Долго-долго так сидел. Я ближе подошел, а он меня не видит и не слышит. Я уже ему кричу: «Капитан!». А он все равно не слышит. Наконец снимает он с руки перстень и девушке на палец надевает. А перстень этот я знаю: он дорогой и старинный, фамильный, значить. А девушка даже не проснулась. Тут капитан меня заметил и говорит: «А, это ты, Летика! Посмотри-ка на нее. Что, хороша?» А я ему отвечаю: «Так точно, капитан! Вылитое дивное художественное полотно «Спящая Диана, созерцаемая двумя фавнами» кисти швейцарского художника Арнольда Беклина!»

– Одна-ако, ты, братец, оказывается любитель романтической живописи! – протянул лейтенант, обменявшись удивленными улыбками с Пантеном, – Откуда тебе известен Арнольд Бёклин?

– Дык, ваше благородие, ребята завсегда к крышкам своих рундучков картинки с голыми бабами лепят. Я для того же у одного и купил себе немецкую открытку «Нимфа и Сатир», картина швейцарского художника Арнольда Беклина. Там голая баба на земле лежит. А придачу ней он мне отдал вторую открытку бесплатно, вроде премии за покупку: «Спящая Диана, созерцаемая двумя фавнами». Потому как баба там лежит не голая, то никто эту открытку брать себе не хотел.

Слушая этих разъяснения, лейтенант сперва прикрывал лицо рукой, сотрясаясь беззвучным хохотом, а в конце расхохотался в голос. Чуть успокоившись, пояснил Пантену:

– У нас в кадетском корпусе командир учебной роты как-то отчитывал нас перед строем за обнаруженный беспорядок в казарме. Цитирую его речь буквально: «Захожу я в рундук, а там две голые бабы! Одну я отодрал, а другую не смог!»

Отсмеявшись, Пантен попросил матроса продолжать.

– Капитан велел девушку не будить, и мы отправились в деревню искать трактир, потому как ничего своего у нас в мешке уже не осталось, он ночью последнее прикончил, а поправить здоровье надо! Я трактиры нюхом чую, голосом сердца, так сказать, и капитан это знает. В ранний час обычно трактиры еще закрыты, но в этом уже сидели за бутылкой местные: угольщик пил водку, двое рыбаков – пиво. Капитан приказал подать нам рому. Трактирщик, собака жидовская, подал самогон вместо настоящего рома: этикетку только что языком на бутылку наклеил. Ну, я это заметил, но скандалить с утра не стал, пил себе понемножку, мелкими глоточками, только чтобы поправиться, а капитан – тот сразу жадно вылакал стакан за два глотка, а что самогон вместо рома ему подали, даже не заметил! И еще потребовал! Пьет он, как слон! Настоящий капитан! Позвольте еще стопочку за его здоровье, Иван Яковлевич!

Пантен молча плеснул имбирной в стопку.

– За здоровье капитана и за ваше здоровье, Иван Яковлевич, и за ваше, ваше благородие! – матрос выпил залпом и продолжил.

– Капитан только пальцем поманил трактирщика, тот подбегает к нему на полусогнутых. Капитан спрашивает его: «Отвечай, иудино племя, кто такая: местная девица в возрасте от семнадцати до двадцати лет, росту малого, волосы темно-русые, заплетены в косу, платье из белого муслину в розовый цветочек, на голове – серый шелковый платок. Имя?» Трактирщик докладывает: «Любезный господин капитан, это Ассоль Корабельная, местная безумная девица!» Тут капитан наш как еще полстакана накатил и говорит: «Давай, шинкарь, излагай дальше!» Ну тот и рассказал нам такую историю.

Жил-был в их деревне отставной матрос Лонгрен. По словам трактирщика, сволочь первостатейная. Папашку его самого – трактирщика, значить, – этот Лонгрен в море тонуть оставил, помощи не оказал человеку. Это все здесь знают и через это его вся деревня ненавидит. А у того Лонгрена есть дочка Ассоль. Заодно с папашей Лонгреном и дочку его вся деревня ненавидит. Живут те особняком, с людьми не водятся. Слухи ходили, что едят они человечье мясо и печатают фальшивые деньги. Местные к ним не ходят, а если пройдет мимо странный человек, попросит табачку, так папаша Лонгрен его палкой гонит и собак спускает. Девица с придурью: с деревьями и с камнями разговаривает, а с людьми – молчит. Это многие слышали. И вот в том самом трактире, где мы сидели, один человек рассказывал, что сам своими ушами слышал, как дочка рассказывала папаше Лонгрену про то, как встретила она в лесу волшебника в шляпе, с серебряным изукрашенным поясом и с бутылкой. И этот волшебник ей наворожил. Придет-де за ней однажды корабль с алыми парусами, весь в золоте и коврах, приедет на том корабле за ней принц, поцелует ее в сахарны уста и заберет ее с собой за море. Вот девица с тех пор умом тронулась и седьмой год бегает на море смотреть, не пришел ли за ней корабль с алыми парусами.

– Какая красивая романтическая легенда! – сказал лейтенант.

– Вы так считаете? – с сомнением отозвался Пантен, – По чистой случайности мне знаком автор этой легенды. Это некий Эгль, известный местный собиратель песен, легенд, преданий и сказок. Завидует славе Андерсена и братьев Гримм. Живет он в городе, пишет статьи в газетах. Пишет многословно и бессвязно. Ругает русские сказки. Пьяница, но с претензией на утонченный аристократизм, ибо предпочитает ароматическую водку простой.

– А вы откуда его знаете? – спросил лейтенант.

– Лисс – город маленький. Все друг друга знают, – пожал плечами Пантен и приказал матросу продолжать.

– Так вот. Пока жид Меннерс рассказывал, то злобно шипел, то мелко хихикал, видно, злобу немалую держал на Лонгрена с дочкой. И примечаю я, капитан наш при его рассказе все мрачнеет и мрачнеет. И не один я заметил! Подскакивает к нам угольщик, который у окна водку пил и прислушивался, и говорит: «Дозвольте, господин капитан, вам всю правду рассказать, как на духу! Ведь жид врет, как срет! И все его племя такое, и отец его с матерью – все врали. Брать надо хворостину и гнать их в Палестину! А про девушку я вам правду расскажу, только прикажите мне водочки поднести!»

Тут капитан приказал угольщику сесть к нам, велел трактирщику подать всем нам еще водки и говорит: «Давай, расскажи нам теперь правду, справедливый старик!» И угольщик, Филипп его звали, рассказал нам, что девица никакая не безумная, а обыкновенная и очень даже хорошая. Отец ее и моряк настоящий, и рыбак, и мастер на все руки, и поведения трезвого – больше стакана за раз никогда не пьет. А прошлый трактирщик сам утонул, так ему, жиду, и надо, потому как подлец был, а Лонгрен здесь не причем. И Ассоль хочет уйти в море, не потому что сумасшедшая, а потому что хочет стать на корабле буфетчицей и жить честным трудом, и так она ему, Филиппу, сама говорила. Но отец ее не хочет, чтобы она где-нибудь служила или работала. Поэтому, должно быть, будет рад всей душой, чтобы выдать ее замуж за хорошего человека. А девица она работящая и мастерица шить и вышивать! И так он девицу расхваливал, так расхваливал, что капитан наш сразу лицом просветлел. А Филипп видел это и еще больше нахваливал эту Ассоль, а капитан ему все подливал и подливал водки. Потом капитан расплатился, велел мне проверить все сведения и к вечеру доложить. Так я целый день там болтался по поселку, еще с местными в трактире сидел, выпытывал про Ассоль и ее папашу. Потом за их домом наблюдал. Вот, изволите ли видеть, даже написал отчет, я ведь грамотный!

Летика вынул из кармана и протянул Пантену клочок бумаги, с нацарапанными карандашом кривыми буквами:

«Сообразно инструкции. После пяти часов ходил по улице. Дом с серой крышей, по два окна сбоку; при нем огород. Означенная особа приходила два раза: за водой раз, за щепками для плиты два. По наступлении темноты проник взглядом в окно, но ничего не увидел по причине занавески». В конце было накарябано: «В счет расходов приложил малость своих».

Пантен прочитал и протянул клочок лейтенанту. Тот тоже прочитал и вернул клочок Летике со словами:

– Да тебе бы, братец, филером в сыскном служить. Но мы отсюда ничего нового не узнали. Что было дальше?

– А дальше, ваше благородие, ничего уже не было. Вернулся я к вечеру на «Секрет». Едва успел, вижу ребята собираются якорь выхаживать, так прыгнул в шлюпку к лодочнику и погнал его к «Секрету». Я так дыхнул на лодочника, что человек вспотел от волнения.

– Ты уж на нас так, братец, пожалуйста, не дыши, а лучше впредь закусывай, – улыбнулся лейтенант, – а скажи-ка нам вот что: девушка и правда хороша? Какова собой?

– Хороша, ваше благородие! Стройна, по хозяйству проворна, поведения тихого, мечтательного, коса до пояса, лицо чистое и свежее, одета чисто и аккуратно.

– А вероисповедания какого она? – спросил Пантен.

– Вот этого точно не скажу, Иван Яковлевич, – замялся матрос, – имя у ей не православное – Ассоль, а есть ли иное крещеное имя, никто не знает. Не иудейка, это точно. Но икон и крестов у них в доме я не заметил, когда в окно заглядывал. А ходит ли она в городе в церковь, никто из деревенских не видел, в деревне и так православных мало. Должно быть, из лютеран.

– Спасибо, Летика, за рассказ. Теперь ступай, – сказал Пантен.

Летика замялся, просительно глядя на Пантена, но тот уже решительно убрал со стола имбирную и стопку обратно в рундук.

– Икон-то у них нет, а ружье на стене висит! Неспроста это! Эх, не дай Бог… – Летика не договорил и, тяжело вздохнув, покинул каюту.

Глава 4. Светлые мечты

– Мне кажется, вашему капитану неслыханно повезло, Иван Яковлевич, – воодушевленно заговорил лейтенант, как только за Летикой затворилась дверь, – судите сами: что же лучше всего может спасти его из бездны пьянства, ложно понятой морской романтики и прочих безумств? Для этого нет ничего лучше брака по любви с честной здравомыслящей девушкой. Романтическая любовь вытеснит из него ложную морскую романтику. Молодая жена вынудит его переселиться на берег, хотя бы из бытовых соображений. Необходимость содержать семью сделает его осторожным в денежных делах. Здравомыслящее существо рядом сдержит и уничтожит его привычку пьянства. Жена просто не позволит ему пить, и он, если любит ее, то послушается и в конце концов исцелится! Потом она тонко и деликатно убедит его, что для общего блага следует оставить самоличное управление судном и доверить его настоящему опытному моряку. Тогда Артур Грей не будет мешать вам, Иван Яковлевич, заниматься выгодными грузоперевозками на «Секрете». Судно будет в безопасности от его нелепых приказаний. Потом у них появятся дети, и он переключится на их воспитание, и его жизнь обретет настоящий смысл. Я искренне рад за него, рад, что он обретёт сегодня свое счастье, и желаю ему успеха!

– А вы сами романтик, Иван Францевич! – улыбнулся Пантен, – вы случайно не пишите романов?

– Романов – нет, – признался лейтенант, – но иногда пописываю статьи в «Морской сборник». В последнем номере там опубликована моя новая статья о будущем минного оружия. Еще я готовлюсь напечатать там свои рассказы из морской жизни. У меня уже есть несколько. Сюжет, что я услышал сегодня здесь, просто просится на бумагу. Выйдет чудесная романтическая повесть!

– Как только в вас сочетаются минное оружие с романтизмом! Романтизм, по-моему, похуже минного оружия будет, ибо людям в жизни боком выходит, что иногда хуже пьянства, ей-богу! И наш капитан – наглядное тому подтверждение! Вот с чего вы взяли, что два случайных человека – мужчина и женщина – так уж непременно подойдут друг другу, что станут жить душа в душу?

Лейтенант уже не слушал, а полузакрыв глаза, вещал:

– А ведь как славно получается, черт возьми! Представьте картину: «Секрет» на всех алых парусах вылетает из-за мыса и оказывается на виду у всей деревни. В деревне – переполох! Не может такого быть! Никогда еще большой корабль не подходил к этому берегу! У корабля – те самые алые паруса, имя которых звучало как издевательство! Теперь они пылают с невинностью факта, опровергающего все законы бытия и здравого смысла. Обыватели – мужики, и бабы, и ребятишки – со всех ног поспешают к морю, кто в чем был. У воды уже толпа, и в эту толпу стремительно вбегает наша девушка. Пока ее не было, ее имя перелетает среди людей с нервной и угрюмой тревогой, с злобным испугом, со змеиным шипением. Как только появляется наша Ассоль, все умолкают и пятятся от нее, как от прокаженной или как от колдуньи! Вот она – одна средь пустоты знойного песка, растерянная, пристыженная, счастливая, с лицом не менее алым, чем ее чудо, беспомощно протягивает руки к высокому кораблю. А на корабле командуете вы, Иван Яковлевич! «Руль на ветер, паруса долой, отдать якорь, шлюпку на воду!» Ял-четверка с брызгами падает на воду. В него скользят четверо дюжих матросов – ваших лучших гребцов, все в белом! Важно спускается боцман и садится за руль. Вполголоса предупреждает гребцов, чтобы сегодня обошлись без своих обычных морских слов. Его слова слышит вся команда и отзывается привычным ржанием. Весла подняты вверх, и в шлюпку по трапу торжественно сходит ваш капитан – в белоснежном кителе и фуражке – и садится на бак. Он уже не сводит глаз с девушки. Оркестр на палубе играет эпиталаму. Команда тем временем раскатывает на палубе вот эти самые персидские ковры. Шлюпка разгоняется и так лихо несется к берегу, словно матросам там обещана водка. Девушка не выдерживает одиночества и ожидания. У нее кружится голова, и бедная девушка уже не может стоять на ногах! Шатаясь, как пьяная, она как-будто в каком-то тумане бредет по песку навстречу капитану, прямо в море! Вот она уже скрылась под набегающей волной по колено, по пояс, но даже не замечает этого! Еще немного, и ее накроет волной целиком! Но тут в последний момент ваш капитан подхватывает ее, сильными руками выдергивает из объятий моря и заключает в свои объятия! «Вот, я пришел. Узнала ли ты меня?»

Пантен с легкой полуусмешкой слушал речь лейтенанта, изредка прихлебывая из бокала. Когда лейтенант замолк, скрипнула и отворилась дверь, и на пороге возник сияющий капитан.

– Все будет в точности так, как вы сказали, клянусь морским дьяволом! Вы просто провидец! Позвольте пожать вашу руку! – он схватил руку лейтенанта и стал с жаром трясти.

– Лейтенант Дегре, начальник досмотровой партии крейсера «Богатырь», – словно очнувшись от грёзы, представился тот, – Пока вы, капитан, отдыхали, мы уже закончили досмотр вашего необычного судна. Ваш старпом дал мне исчерпывающие объяснения, а также посвятил меня в некоторые ваши личные обстоятельства. Примите мои самые искренние поздравления, капитан, по случаю вашей сегодняшней предстоящей помолвки!

– Вы поняли меня, как никто другой! – капитан, похоже, не слушал собеседника, – И ваше вовремя сказанное, нужное слово для меня очень важно! Ее душа ищет чуда, и я могу дать ей это чудо! Ах, как приятно, как чудесно делать чудеса! Что до меня, то наше начало – мое и Ассоль – останется нам навсегда в алом отблеске парусов, созданных глубиной сердца, знающего, что такое любовь! Новая душа с этих пор будет и у нее, и у меня!

Лейтенант победоносно посмотрел на Пантена, тот лишь вздохнул и поднял очи горе.

Вместе поднялись на палубу.

– Я хочу, чтобы сегодня все вокруг были счастливы! – заявил капитан и настоял, чтобы офицерам и команде крейсера передали два ящика вина из его запасов. Матросы споро погрузили ящики на катер.

Когда катер отошел от борта шхуны, лейтенант выстроил своих матросов на палубе и приложил руку к фуражке. В ответ с «Секрета» оркестр грянул русский гимн. Все матросы закричали «ура» и замахали шапками. Через некоторое время с крейсера раздался приветственный залп орудия. Когда клубы дыма рассеялись, на мачте взвилось множество ярких флагов.

– Что там написано, Пантен? – поинтересовался капитан.

– «Ура новобрачным!», – разобрал старпом, – «Горько!»

Глава 5. Пароход «Тамбов»

Пароход Доброфлота «Тамбов» шел из Одессы во Владивосток Красным морем. Мимо проплывали пустынные берега. Зеркальная гладь воды нарушалась только пеной и волной, создаваемой самим пароходом. Несмотря на зимнее время, солнце палило немилосердно и слепило глаза. Клубы пароходного дыма слались вдоль кормовой арестантской палубы. На носовой части было свежо, Лейтенант Дегре пил пиво в буфете первого класса. За соседним столом шумная компания долго упрашивала спеть даму, сидевшую вместе с ними. Та долго ломалась, ссылаясь на утомление голосовых связок, но, наконец, согласилась и запела. Голос был низковатым, но с приятным тембром:

«Однажды морем я плыла

На пароходе том.

Погода дивная была,

Но вдруг ударил шторм.

Ой-ли, туман, туман,

Кружится голова!

Едва стою на ногах,

Но я же не пьяна!»

Песню эту здесь очень любили, пели каждый день и по многу раз кряду, но публика требовала еще и еще.

– Иван Францевич! – окликнули лейтенанта издали, и он оглянулся. Седоусый офицер в форме Доброфлота подошел к столику. На черной фуражке у него была одна золотая полоса, на погоне – одна золотая лычка.

– Иван Яковлевич, какими судьбами! Как тесен мир!

Они обнялись. Лейтенант приказал официанту еще пива и закусок. Пантен подсел к столику:

– Нам не положено сидеть здесь с пассажирами, но я договорился с капитаном. Нашел вас в реестре пассажиров, захотел повидать. Вы в Александрии сели? Во Владивосток следуете?

– Так точно, получил назначение во Владивосток. Слава Богу, не Сахалин!

– Довольны?

– Конечно! Новые моря, новые земли! Китай, Япония рядом. Сакура, чайная церемония, шелка, гейши, конкубины… Это вам не привычная, скучная и пошлая Гринландия! Все удовольствия, в том числе и запретные, там, говорят, очень дешевы! Говорят, у женщин там совершенно крошечные ножки! А флотское жалование платят серебряными мексиканскими долларами! А вы как? Все-таки уволились с «Секрета» и перешли в «Доброфлот», как когда-то собирались? Как там поживает ваш юный капитан? Как он, женился? Как его невеста, счастлива?

Пантен тяжело вздохнул.

– Вы, я смотрю, по-прежнему романтик. Вам лишь бы гейши да конкубины… А жизнь-то на деле оказывается намного трагичнее! «Секрет» продали за долги, и нет больше ни капитана, ни его невесты! Плохо у них все кончилось!

– Как же так, – огорчился лейтенант, – Никогда бы не поверил, что девушка могла ему отказать! Все же так хорошо начиналось! Расскажите, что произошло!

– Она и не думала ему отказывать. Тут все прошло, как по маслу. В точности, как вы тогда нам обрисовали. Впрочем, про ковры и эпиталаму – эту идею, возможно, капитан с ваших же слов и позаимствовал. Да еще я вмешался: боцмана оставил ковры стелить, а вместо него сам сел на руль шлюпки. Очень уж мне хотелось поближе увидать, как их встреча произойдет. Про то, что девушка по морю пойдет к нам навстречу, – тут вы, как в воду глядели, все так и было! Тут, признаюсь, даже меня охватил розовый или алый романтический туман, чего никогда прежде со мной не бывало. А девушка и вправду была хороша! Но…

Официант принес пиво и балык. Пантен отхлебнул пива.

– Но как увидел я, как пошла она в море, тут вдруг холодок по спине у меня и прокатился. Вы, конечно, смотрели в театре «Гамлета»?

– Конечно, и не раз!

– Смотрю я на нашу Ассоль, а мысленно вижу Офелию[i]! Особенно, когда Офелия должна мертвой плавать в воде среди кувшинок! Тут я нашей Ассоль издали молча кричу словами принца Датского: «Удались от людей, Офелия! К чему умножать собой число грешников? Что из такого человека, который ползет между небом и землею! Мы все бездельники, все – никому не верь. Удались от людей! Где твой отец?»[ii]

Пантен снова отхлебнул пива и замолчал.

– И что было дальше?

– Дальше? Сперва все хорошо было. Он ее на руки взял, она доверчиво к нему прижимается. Любовные нежности друг другу шепчут, всякие цирлихи-манирлихи. И тут до меня доносятся ее слова: «Ты возьмешь к нам моего Лонгрена?» А капитан ее нежно так целует и соглашается. Тут розовый флёр у меня окончательно с глаз спал! Ну, думаю: «Бедная Офелия! Она не может забыть отца!» Сейчас папашу своего за собой к нам притащит. А куда мне его девать на судне-то? С этого начались у нас мелкие осложнения, первые, но не последние. И вылились потом в крупные и закончились трагедией.

– И что было дальше?

– А что дальше? Честным пирком да за свадебку! Только в церковь венчаться идти никому и в голову не взбрело. Поднялись они на судно, и сразу вдвоем – в каюту, и одни там остались. Мне пришлось любопытных матросов от дверей отгонять. Толпа на берегу не расходится: уже свистеть начали и мяукать. И правда: подлый народ живет в Каперне! Капитан решил тогда, что надо подальше от берега уходить в море. Тут-то и вспомнили наши новобрачные, наконец, о папаше Лонгрене.

– «Где твой отец? – Дома, принц. – Запри за ним двери и не выпускай его – пусть он дурачится дома!» Так было?

– Вашими бы устами, Иван Францевич! Нет, на полном серьезе решили папашу к себе взять, и мне пришлось ехать за ним на берег. Пришел я в деревню, нашел его дом. И его самого нашел: мужик бородатый, мрачный, смотрит исподлобья и оценивает тебя взглядом, словно прикидывает, что с тебя взять можно, если прямо сейчас пришибить? Не понравился мне его взгляд! Слышал, говорю, папаша, дочка твоя замуж выходит за нашего капитана? Все у них уже сладилось, так что, не грусти зря! Давай, говорю, папаша, поступай к нам матросом – будешь рядом с дочкой, если хочешь. В душе я надеялся, что не захочет он, откажется. В самом деле, зачем старикам лезть к молодым? Мешать только! Дом у него есть, денег бы ему дочка посылала… Но нет, старый хрен молча стал собираться. А пока он вещи в рундучок кидал, смотрю я, как завороженный, на ружье, что у него на стене висело! Он мой взгляд перехватил, усмехнулся в бороду, ружье со стены снял и в шкаф под ключ запер.

Прибыли мы с ним на судно. Капитан с папашей посмотрели друг на друга, оба помолчали, потому как оба не знали, что сказать. Потом капитан велел с якоря сниматься и уходить в море. Вышли мы в море, подальше от берега, и тут началось всеобщее веселье. Капитан велел выкатить на палубу бочонок с фамильным вином, цены немалой, который берег на особенный случай, вышиб дно, зачерпнул оттуда граненым стаканом, выпил до дна и – хрясть – стакан об палубу вдребезги! Дескать, на счастье! «Теперь, говорит, пейте, пейте все! Кто не пьет, тот враг мне!». Ну, и началась давка вокруг бочонка, все как обезумели. Мерзкая картина, надо признать! Матросы наши человеческий облик потеряли. Перепились, потом спали вповалку, как свиньи, прямо на заблеванной палубе.

– Совсем не романтическое зрелище для новобрачной.

– Да уж! Двоих только матросов мне едва удалось удержать, не дал я им слишком уж много пить, а то, кто вахту будет стоять? Да папаша Лонгрен выпил один стакан молча, ни с кем не чокаясь, и на том остановился. Да Циммер всего один стакан принял, ему хватило, потом на виолончели задушевно так пилил. А я слушаю музыку Циммера и о своем думаю… Вспомнился мне опять принц Гамлет: «Чего лучше, как не веселиться? Посмотрите на мать мою – какая она веселая! А отец мой умер за два часа!». Думаю, как мамаша Лилиана примет невестку из простых? А как она воспримет долги за алые паруса и прочие чудачества?

– Полноте, Иван Яковлевич! Свадьба – всегда дело такое! Молодым время жить, старикам – умаляться.

Пантен умолк и долго задумчиво смотрел вдаль на проплывающие мимо пустынные берега, отхлебывая пиво. Потом продолжил:

– Тут смотрю, выскакивает тихонько наша новобрачная из каюты и тревожно так по сторонам зыркает. Я-то догадался, в чем дело, проводил даму к гальюнной фигуре, благо все возможные зрители мертвецки пьяные лежали. А когда забралась она обратно в каюту, думаю я, что не место ей на судне! Ну никак не место! Как она будет туда днем ходить при зрителях? Было, конечно, у капитана в каюте на всякий случай поганое ведро, но вообразите только: романтика новобрачных, а рядом – одно поганое ведро на двоих! И выносить его надо! Не знаю, что и хуже: самой у всех на глазах выносить или знать, что за тобой выносят, и что при этом думают! Перетерпеть несколько дней можно, конечно, но жить в этом постоянно – нет уж, увольте! А помыться ей как? А если недомогание какой случится по женской части? Как хотите, но, думаю, надо им обоим на берег перебираться!

– Ну и перебрались они, я надеюсь? У капитана ведь был наследственный замок.

– Наш-то дурак, вы уж простите меня, Иван Францевич, я так про себя нашего капитана называю, он ведь ни о чем подобном и не подумал! А она сказать прямо ему стесняется, романтику боится нарушить. Пришлось мне сделать нашему капитану внушение. Убедил его, что пора и мамашиного благословения испросить.

– А что мамаша?

– Мамаша к тому времени уже счет получила за алые паруса. Если бы не эти паруса, может, все ещё и обошлось бы. Но после парусов… Можете представить, с какими чувствами она встретила сына с невесткой. Состоялось у них неприятное объяснение, у мамаши истерика, гордый сынок хлопнул дверью и уехал с молодой женой обратно на «Секрет». Получили мы фрахт и ушли в плавание.

– А как же… Ну в общем, что было дальше?

– Капитан первые несколько дней держался – не пил. Видать, одной романтикой опьянялся, и ему хватало. А потом не выдержал и напился пьяным. Стаж! Очень это нашу Ассоль огорчило. Она ходила, как в воду опущенная. Потом были между ними шумные объяснения на эту тему. Я слышал, как он обещал больше никогда не пить и дурь не курить, но все равно каждый раз срывался.

– «Да, он ее обманул – это ничего, да зачем он клялся? Грешно ему!» – продекламировал лейтенант.

Пантен задумчиво кивнул и продолжил:

– Судовая жизнь вошла в прежнюю колею и пошла, как прежде, без всякой романтики. Алые паруса давно сняли и заменили на прежние, рабочие. Материю частично удалось продать, и то – с восьмидесятипроцентным дисконтом. Хоть часть долгов покрыли. Матросы вернулись к своему привычному языку, и капитанской жены уже не стеснялись. Все равно она из простых, не барыня, мол. Потом она поняла, что и капитан, только что собой хорош, а так никакой он не капитан, а обыкновенный пьяница. И напрасны ее усилия поколебать его привычки, потому что добродетели не прививают к старому дереву, как говорит принц Гамлет. С папашей своим она несколько раз крупно разговаривала. Я не слышал, о чем они говорили, но видел, что каждый раз от него в слезах уходила. Жалко мне ее было, да что я мог поделать? И вот месяца не прошло, мы как раз в Лисс вернулись, пропала она.

– Как пропала?

– Ночью вахтенный вроде слышал какой-то плеск. А через три дня прибило ее к берегу, как Офелию. Помните?

«Белым саваном обвили,

Гроб усыпали цветами,

И в могилу опустили

Со слезами, со слезами.»

Да только зрелище было не из приятных, это вам не театр! Я был в полицейском морге на опознании. Никакой девичей красоты не осталось. Никакими цветами и кувшинками не скрыть мерзость смерти! Приходили к нам на судно и полицейские, и судебный следователь. Расспрашивали, кто такая, почему жила у нас на судне? Жена? Почему нет церковной записи? Пишем: «сожительница капитана». Много еще всякой гадости пришлось пережить!

– Да уж! – только и смог вымолвить лейтенант, – но что же, по-вашему, с ней произошло?

– Вспомним снова Офелию: «Да, лучше быть безумным, когда нам все, что было драгоценно, все изменило!» Ее и раньше в деревне звали безумной, употребляя, правда, для этого другое слово, более привычное деревенским подлецам. А от безумства до самоубийства – дистанция отнюдь не огромного размера.

Лейтенант встрепенулся:

– Рассказывают про японских самураев: они совершают самоубийства по самым пустяковым с нашей, европейской точки зрения, поводам. Многие считают это романтичным и даже красивым!

Пантен зло сплюнул:

– Этих бы романтиков отправлять на экскурсии в полицейский морг!

– А что Лонгрен?

Пантен отхлебнул пива:

– А что Лонгрен? Тогда нам крупно повезло, что папаша Лонгрен был у нас на судне. Все-таки, ближайший и единственный родственник. Допрашивали его, нет ли кого-нибудь, кого он подозревает в насильственной смерти дочери, или к кому он имеет претензии? Он тогда твердо сказал, что ни к кому он претензий не имеет. Но при этом так посмотрел на капитана, что у меня холодок по спине пробежал.

– А капитан?

– Впал в ступор. Его даже к доктору возили. Тот ему успокаивающие лекарства дал. Через несколько дней, вроде, оклемался, снова начал курить. И смотрю: сидит, как прежде, в дыму, а на губах, как прежде, улыбка играет!

Лейтенант матерно выругался и оглянулся на соседнюю компанию. Там в собственном шуме ничего не услышали.

– И не я один, видно, эту капитанскую улыбку приметил, – продолжил Пантен, – потому что однажды ночью капитан тоже пропал.

– Как, и он пропал?!

– Было это на стоянке на рейде Лисса. Капитан имел обыкновение по палубе ходить в любое время, когда захочет. Я всегда боялся, что он спьяну за борт упадет, и всегда велел вахтенным особо за тем приглядывать. И вот однажды ночью слышу плеск за бортом. Тут что-то мне в сердце укололо: дай, думаю, проверю. Капитана в каюте нет. И на палубе нет. На вахте Лонгрен стоял. Спрашиваю его, не видал ли капитана? Он молчит. Сказал бы, что не видал, я бы и отстал от него, а он молчит! Спрашиваю его уже грозно: где капитан! А он только ощерился нехорошо и молчит. Я тревогу поднял, стали капитана искать: на судне его нет. И за бортом уже ничего не видно. Короче говоря, через два дня труп к берегу прибило. Приехали полицейские допросили Лонгрена, да сразу и забрали. Обвинили его в убийстве. А он молчит и не думает отпираться! Сущий подарок для прокурора! Тогда на него заодно еще и убийство Ассоль повесили. Тут он рот было раскрыл, видно, хотел сказать, что в этом-то уж никак не виноват, но так и закрыл, ничего не сказав. Все равно его слушать бы не стали. Потом суд был, и приговорили нашего Лонгрена за двойное убийство к каторге на Сахалине. Он сейчас едет вместе с нами на нашем пароходе на арестантской палубе.

– Не может быть! Такое совпадение!

– Я видел списки арестантов. Он там есть в списках. Но когда их принимали, я специально ходил, издали его высматривал, но так и не сумел его опознать: бороды теперь нет, и головы у всех арестантов теперь все одинаковые, страшные, наполовину выбритые.

– А как вы полагаете, это он убил капитана?

Пантен задумался, глядя в даль и отхлебывая пиво, потом сказал:

– Не знаю, сталкивал ли он его за борт или нет: наш капитан вполне мог спьяну и сам свезнуться за борт. Но я твердо убежден, что он видел тонущего! И помощи ему не оказал! Так что, в конечном итоге, можно сказать, что убил!

– Но в смерти Ассоль он же не виноват?

– Нет, виноват! – Пантен стукнул кулаком по столу, так что кружки подскочили. Сидящие рядом обернулись. Певица продолжала исполнять куплет:

«А кто же в этом виноват?

Конечно, капитан!

Ой-ли, в глазах туман,

Кружится голова! Едва стою я на ногах,

Но я же не пьяна!»

Пантен горячо и торопливо, сначала тихо, а потом все громче и громче заговорил:

– Мы все виноваты, каждый по-своему. Нельзя терпеть рядом с собой пьянства! Нельзя терпеть и лжи, гордо именующей себя романтизмом! Надо уметь вовремя покидать людей, зараженных этими пороками. «К чему умножать собой число грешников?» – говорит принц Датский, – «Бог дает вам лицо, а вы делаете себе другое – вы пляшете, прыгаете, злословите, и будто все по незнанию.» Нет, врете! Знаете вы все, но упорствуете в грехе, ибо грех привлекает вас красивой оберткой, которая именуется романтикой!

При последних словах Пантен разволновался и так повысил голос, что на него стали оборачиваться сидящие за соседними столами. Лейтенант сделал им успокаивающий жест. Он встал, поднял за плечи Пантена, и поспешил увести его прочь от веселой компании. Они вместе пошлись вдоль борта парохода. С арестантской палубы вместе со звоном кандалов тоже донеслась песня:

«А на утро по волнам,

Женский труп несётся,

А матрос на корабле,

Едет гад смеётся.»[iii]

Пантен извинился и оставил лейтенанта в одиночестве, сославшись на неотложные служебные обязанности. Лейтенант вернулся за свой столик в буфете первого класса. Веселая компания, чокаясь бокалами с шампанским и размахивая руками, хором допевала последний куплет все прежней, в несчетный раз исполняемой, песни:

«Умейте пить, умейте жить

И все от жизни брать!

Ведь все равно когда-нибудь

Придется умирать!»

Над Красным морем вдалеке виднелась жемчужно-розовая дымка. Лейтенант встал, подошел к лееру и резким движением зло выплеснул остатки пива из кружки за борт.

Конец

Примечания

[i] Случайное или неслучайное совпадение? Ассоль в фильме А.Птушко «Алые паруса» (1961 год) и Офелию в фильме Г.Козинцева «Гамлет» (1964 год) играла одна и та же актриса: Анастасия Вертинская.

[ii] Здесь и далее все явные и скрытые цитаты из «Гамлета» приводятся в старом переводе Н. Полевого (1837 год).

[iii] Строфа взята из песни Ю.Щербакова.

В оформлении обложки использована репродукция картины «Спящая Диана, созерцаемая двумя фавнами» Арнольда Беклина.