Альтовый ключ. Повести

Альтовый ключ. 1

Посвящается мастеру Владиславу Никольскому и скрипачу Михаилу Шестакову

Вы бывали на симфонических концертах? […] Каждый музыкант в оркестре играет на своем инструменте, и много ли ему известно о тех сложных гармониях, что из этого рождаются? Он играет только свою, порой очень скромную партию. Но он знает, что симфония чудесна, чудесна, даже если её никто не слышит, и он доволен тем, что в ней участвует.

Сомерсет Моэм. Узорный покров

И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут.

Евангелие от Луки 12:48

– Снова кофе… – Женя укоризненно покачал головой. – Ты совсем себя не бережёшь, ну сколько можно повторять? Алексей Васильевич виновато улыбнулся: – Что ж делать, если я его люблю. – Эх, Лёшка, Лёшка… – Женя грустно пошевелил носом. В воздухе стоял густой аромат арабики и чего-то лекарственного. – Валокордин? Алексей кивнул. Валокордин и кофе… Кофе и валокордин… Алексей Васильевич отодвинул пепельницу.

Женя обогнул стол и хозяйски прошёлся по комнате, осматривая каждый уголок и измеряя что-то руками. При этом он бормотал: «Да, давненько меня здесь не было… Ковёр поменялся, и шкаф куда-то утащили…» Он попробовал сесть на диван, но старенькие пружины жалобно забрынькали и накренились, так что Женя едва не слетел на пол. – Ты правда на нём спишь? – искренне изумился он. – Хотя да, ты же лёгкий, как берёзовый листик. Где бы мне расположиться? – А за столом тебе неудобно? – спросил Алексей. – Да что ты! – Женя махнул рукой. – Ну зачем я стану тебя отрывать от работы! Можно на кухне газеты постелить. Понадобится табурет, наждачка и какой-нибудь ненужный тазик, а остальное я сам принесу. Согласен? Конечно же, Алексей Васильевич был согласен. Нечасто случается, что из Швейцарии приезжает друг детства, первая виолончель цюрихского камерного оркестра, и просит выделить несколько квадратных метров под жильё и реставрацию музыкальных инструментов.

Вот уже почти восемь лет Женя Грицай с супругой Ритой, тёщей, двумя взрослыми детьми и огромным котом по имени Рамзес обитал на втором этаже домика с зелёными ставнями, три раза в неделю ездил на автобусе на репетиции и каждый месяц давал концерт. Но с недавних пор острая тоска по Бородину и Шостаковичу опутала его струны и не давала виолончелисту покоя. Звук перестал его слушаться, он изменился за пределами родного города и уже более не принадлежал Евгению Сергеевичу. Этот звук был отныне достоянием престижного европейского оркестра, однако сам Женя не получал от игры никакого удовольствия. Ему начало казаться, что он передвигает руки вдоль грифа механически, словно укладчица в цеху. Он волновался, придумывал отговорки от посещения репетиций, временно потерял аппетит и спал по ночам на полтора часа меньше, чем обычно. Наконец он не выдержал и отыскал телефонный номер дирижёра Григория Зарнихина, под руководством которого работал раньше в Москве.

"Аллё! Гриша? – озорным шепотком спрашивал он. – Угадай, кто? Да-да-да, верно, это я, твой лучший концертмейстер виолончелей. Да, я знаю, что у тебя пол-третьего ночи. А у меня – ты знаешь что? У меня контракт закончился… Ну прости меня, старина, не сердись. Что? Нет, правда, ты серьёзно, ты не шутишь? То есть как – я нужен? Ого-о! Подожди-подожди, а как же это произошло? Хм-м… И ты ответил – что ты ответил? Ты его выгнал? Умница. Я тебя люблю, старина. Ты меня успокоил, честное слово. Теперь я могу с чистым сердцем попрощаться с Марильяно. Всё, не смею тебя задерживать, пей свои витамины и ложись... Как, говоришь, ноты склеить? Узенький такой скотч возьми, в киоске продаётся... ну, раньше продавался. Будет всё красиво и аккуратно. Манюнечке привет. Да-да-да, хорошо, Гриша, хорошо. Понимаю и умолкаю. Что? Ване рано в школу вставать? Ладно, ладно. Прощаюсь. Пока, Гришенька. Доброй ночи. Или доброго утра..."

Из того, что сообщил Зарнихин, становилось ясно: ситуацию требовалось срочно "разрешать в тонику". Виолончелист Ким Иволгин, занимавший место концертмейстера за время Жениного отсутствия, оказался амбициозным любителем поспорить. Он регулярно вставлял свои ремарки по поводу штрихов и характера звучания, чем приводил басовую группу в смущение, а дирижера – в ярость. Накануне вечером Григорий Андреевич не выдержал и заявил Иволгину, что больше не потерпит его в своем оркестре. Женя не любил Иволгина. Когда-то они вместе учились, но затем их отношения стали не ладиться: Женя был талантливее, чем Ким, а Ким – младше и привлекательнее в глазах девушек. Кроме того, Женя не понимал, как это можно – с удовольствием поскандалить. Ким успешно занимался этим лет эдак с пятнадцати, то есть с более-менее сознательного возраста в период своего обучения в спецшколе. Про таких, как он, профессура выражалась пословицей: «Родилось чадушко старше бабушки». Нельзя сказать, чтобы Женя был рад грядущему увольнению Кима, но, по крайней мере, за группу виолончелей он теперь мог быть спокоен. Через несколько недель, договорившись обо всём со швейцарским дирижёром (Марильяно был огорчён решением виолончелиста уехать, но не препятствовал этому), Женя вылетел в Москву. Там, в бывшей коммунальной квартире, где прошло его детство, Евгения ожидали лучший друг Лёша Сурдинский и его дочь Алиса.

***

Через пару часов после приезда Евгения Сергеевича кухня Сурдинских окончательно утратила свой прежний облик и стала похожа на какое-то военное укрепление. На столе в кучке деревянной стружки выросли вазочки с печеньем, стулья развернулись спинками наружу, и на них штабелями улеглись четыре скрипичных футляра. Смычки, привезённые на продажу – двадцать две штуки – Женя водрузил прямо на подоконник. Алексей Васильевич покорно наблюдал за этими приготовлениями, стоя в дверном проёме. Весело пыхтел чайник, посвистывая на ноте «си», словно паровозик. Женя с культурнейшим видом поедал печенье и застенчиво улыбался. Его присутствие в доме чувствовалось за версту. Он буквально царил в опустевшей, плохо освещённой квартире, давно отвыкшей от знакомых звуков. – Женюша-а, – нерешительно произнёс Алексей Васильевич, – может, ты всё-таки расскажешь мне, что ты собираешься здесь делать?.. Почему наверх это не отнести? Где же мы с Лисёнком будем кушать? – А? – Женя очнулся от раздумий. – Повтори, пожалуйста. – (Алексей повторил.) – Эм-м, понимаешь, дело в том, что Рита… И Женя рассказал – обстоятельно, в красках, о том, что через два дня приедут его супруга и дети, а в их квартире этажом выше «ну такой беспорядок, такой бедлам», что надо срочно приниматься за уборку. Он и принялся было: постирал шторы, скатал в рулон линолеум, но тут из щелей в паркете повыпрыгивали жучки-древоточцы. – Руки опускаются, понимаешь, Алёша? Вот так по швам – р-раз! – и опускаются. А мне не надо по швам, мне надо, чтобы на струну опускались… – И поэтому ты решил весь свой багаж распаковать у меня, – мягко, но с укором произнес Алексей. Женя насупился и стал объяснять, что это вовсе не так, просто там действительно нет места. Не то что голову негде приклонить – рюкзак негде поставить. И жуки эти, как нарочно! – Ты не сердись, пожалуйста. Я всего на пару дней. Пожалуйста, Лёша. Алексей Васильевич вздохнул. Он уже чувствовал, чем это кончится, но с Женей они не виделись почти шесть лет. – Ладно, – кивнул он, – но за постой надо платить! Так что исполни мне что-нибудь, будь добр, из своего репертуара... – Ах вот как! – улыбнулся Женя. – Ну хорошо, хорошо, я сейчас. Он поднялся и пошёл, чуть прихрамывая, в коридор за своей виолончелью. …Алексей сидел, ссутулившись, возле плиты и помешивал в кастрюльке гречневую кашу, глядя, как Женя отщёлкивает замки на футляре, достает виолончель, снимает смычок и, прижав к себе инструмент, точно любимую женщину, начинает "Испанский танец" Гранадоса [1]. А за окном потихоньку темнеет, последние пешеходы скрываются в дверцах троллейбусов, улицы пустеют, и кажется, что зябкая осень разогнала всех по домам, откуда уже не выбраться до весны. Но это только так кажется… Тут старые ходики на шкафу скрипнули, и из них показалась пожилая птичка-кукушка. Весь её вид говорил о том, что уже поздно, в доме напротив выключили свет, не пора ли на покой? – Слушай, – встрепенулся Женя, – двадцать два часа, ваши дети дома? – Сейчас придёт, – сказал Алексей, – не волнуйся. Ты же сам говорил, что порой приезжаешь с репетиций к полуночи. – Да, но я-то я, а тут девушка... незамужняя... одна домой едет... Я бы на твоем месте её встречал у метро. – Она не хочет, – печально произнёс Алексей Васильевич. – Ей думается, что в её двадцать шесть лет я слишком много её опекаю. – Ерунда, - решительно сказал Женя. – Не знаю как ты, а я бы всё-таки вышел прогуляться. Ты позволишь?

В подъезде было свежо и стоял терпкий запах моющего средства. Женя спустился по ступенькам, распахнул дверь и выглянул на улицу. Накрапывал дождик, мелкие капельки шлёпали наискось по стеклам очков. «Хорошо бы дворники на очках включить,» – мечтательно подумал Женя. Он шёл через двор, вдыхая полной грудью прохладный влажный воздух. Да, такая погода нечасто выдается в большом городе… В кармане тихонько запел телефон. Женя провёл пальцем по экрану. Это оказался Григорьндрейч, он напоминал о предстоящей встрече. Женя односложно ответил ему и, проходя под аркой дома, поправил съехавшую кепку. Идти до метро было меньше пятнадцати минут, поэтому он не торопился и шагал по парку, вслушиваясь в шорохи вечерней листвы. Алису он увидел издалека – высокий силуэт на сером фоне деревьев двигался ему навстречу. В свете фонаря стало видна широкополая бабушкина шляпа, из-под которой спускались тёмно-сизые пряди волос. Когда их разделяло не более двадцати шагов, Женя крикнул: – Лисёнок!! С лавочки взлетела запоздалая птица. Несколько прохожих в конце аллеи удивленно обернулись. – Здравствуйте, Женя, – сказала Алиса. «Дядей» она его уже лет десять не называла. – Я и не знала, что вы приехали… Сегодня разве восемнадцатое? – Девятнадцатое, – улыбнулся Женя. – Я вчера ночью прилетел. – Надо же, – у Алисы был виноватый вид, – а я помню только, что четверг и завтра на работу в колледж идти… А то я бы вас встретила. Женя отечески взял ее под руку и отобрал тяжёлую сумку, из которой торчала ручка зонтика. Похоже, забывчивая девушка так его и не открывала. – Устаёшь сильно? – спросил он. – Бывает, – вздохнула Алиса. – Не хотят мои студенты работать на уроке, и все тут. Коринфский ордер от дорического не могут отличить [2], Бакста с Бенуа путают. Ленятся. – А ты бы их не допускала до экзаменов. – Да ведь я же буду виновата. Пойдет какой-нибудь Лескин или Ерофеев к своему педагогу по специальности и на меня нажалуется… Сегодня вот тоже странная история вышла… – и Алиса Алексеевна стала рассказывать.

_________________________________________________ [1] Рекомендуется слушать в исполнении Даниила Шафрана (здесь и далее примечания автора). [2] Стили древнегреческих колонн.

2

КАФЕДРА ДЕРЕВЯННЫХ ДУХОВЫХ ИНСТРУМЕНТОВ ЗАВ. КАФЕДРОЙ КРУШИНА Д.П.

"Дарья Петровна или Дарья Павловна?" – гадала Сурдинская, стоя в узком коридорчике у входа в кафедральный класс. Изнутри доносились неразборчивые голоса, кого-то бранили, кто-то возмущался. Дело у Алисы Алексеевны было не из приятных: она готовилась сообщить заведующей, что несколько учеников из группы духовых не посещают ее занятия. Как бы поделикатнее выразиться?.. Дверь вдруг с шумом распахнулась. – Вон! Вон отсюда, шалопут негодный! – прогремел чей-то надорванный голос. – Пока не выучишь соль бемоли!! Из кабинета, точно снаряд, с шумом вылетел мальчишка с сундучком-футляром на спине – только пятки засверкали. На пороге появился высоченный дородный мужчина в развязанном галстуке и бакенбардах с проседью. – Вам кого? – сухо спросил он, надвинувшись на Алису. – Если меня, то учтите, меня здесь как бы нет. Сурдинская попятилась. – Э-м... Мне, собственно, Дарью Петровну... – Не знаю такую. Может, это у теоретиков, они на третьем этаже. – Нет-нет, я ищу завкафедрой. Этой кафедрой, – Сурдинская потыкала ноготком в табличку на двери. – Батюшки-светы! – воскликнул незнакомец и захохотал, да так громко, словно какой-нибудь царь Салтан из оперы. Или царь Додон? Брови незнакомца вздернулись на самый лоб, а лицо от натуги побагровело. Наконец он устал смеяться, оперся о косяк и спокойно проговорил: – Денис Петрович, а не Дарья Петровна. Вы не там поставили ударение: не Крýшина, а Крушѝна[iii]. Ягодка такая. А вас как зовут? – А-алиса Алексеевна. Сурдинская. – Ну и фамильица, – сказал Денис Петрович. – Ладно, заходите, садитесь. Что вы хотели? Сурдинская села на краешек стула, оправив юбку, и начала осторожно: – Я по поводу студентов, Денис Петрович. Ребята, Ерофеев и Лескин, не посещают занятия уже месяц. – Прогуливают? У, бездельники! - Крушина грохнул кулаком по столу, отчего задрожала ложечка в медном подстаканнике. («У него, наверное, давление повышенное,» – подумала Алиса.) – И вы ещё из-за них волнуетесь? Я бы просто "н"-ки им ставил в журнале... Слушайте, а какой предмет вы ведёте? – ИМК[iv]. – И что последнее проходили? – Свод законов шумерского царя Хаммурапи, пятиногие быки... – Ну-у, голубушка, это я и сам не стал бы посещать, – Денис Петрович усмехнулся. Но в глазах его, мутно-синих, как фонарь на картине Мане[v], почему-то появилось горькое отражение. – Слушайте, да плюньте вы на них, не расстраивайтесь. В понедельник сделаем родительское собрание. – Спасибо вам большое! Он забарабанил пальцами по столу. – Э-э-мм... Скажите... Вам нравится Кёртис Фуллер? – ?! – Ну Кёртис Фуллер, тромбонист[vi]. Мне знакомые по ошибке подарили пластинку, – он извлек из ящика стола запечатанный компакт-диск с надписью "VOLUME 3". – А я ведь не "медный" духовик, и потом, у меня дома нет дисковода... Возьмите, пожалуйста, а? – С-спасибо... Честно говоря, Сурдинская не знала, что ответить. Отказываться было неудобно. К тому же папа любит джаз... Она протянула руку и взяла диск. Рука Крушины была жёсткая и тёплая, покрытая тусклым загаром. Странно как-то...

– ...Вот такие дела, – закончила свой рассказ Алиса. Они уже почти подошли к дому. – Интересненько, – нахмурился Женя. - Когда, ты говоришь, у вас родительское собрание? Я сойду за твоего родителя?

***

Сидя на подоконнике с сигаретой и черновиком перевода, Алексей Сурдинский молча наблюдал, как бегут по стеклу дождевые капли. Было уже довольно темно; одинокий фонарь рыжим огоньком посверкивал в конце улицы. Резкий звонок в дверь вывел его из задумчивости. Это не мог быть Женя: Женя с детства привык звонить дважды – один короткий, один длинный. Алексей спустил ноги с подоконника на пол и быстро подошел к двери. Ему показалось, что он увидел знакомое лицо. Сквозь глазок на него смотрел мужчина чуть постарше Алисы, лет, наверное, тридцати на вид, с густой тёмной челкой наискосок и пристальными глазами. – Добрый вечер! Вам кого? – спросил Алексей сквозь дверь. – Мне нужен Женя – Евгений Сергеевич,– отозвался мужчина. – Простите, а вы кто будете? – Это Ярик, его ученик. Учился у него по классу квартета. Женя меня ждёт, – добавил он. Но Алексей открывать не торопился. – Послушайте, Ярик. Евгения Сергеевича сейчас нет. Я передам ему, что вы его спрашивали. – Да, хорошо, конечно, – молодой человек улыбнулся, отчего маленькие складочки собрались возле глаз. – Вы скажите, что Темьянов заходил, он сразу поймет. Алексей Васильевич опешил. – Подождите-ка, – протянул он. – Вы сказали – Темьянов?

…Скрипач Ярослав Темьянов, победитель недавнего конкурса Чайковского, уже известный среди друзей как «народный артист», стоял на коврике в коридоре и отряхивался. Алексей Васильевич поймал плащ на лету и поспешил протянуть тапочки. – Вымок. Весь вымок, – повторял Темьянов, обаятельно улыбаясь. – Пешком шёл от Полежаевской[vii]. У вас тут почти не капает, слава Богу, а там дождь проливной, ух! Представьте себе, за прошедшую неделю у меня увели два зонтика. Первый выскользнул из рук в очереди к троллейбусу, а второй исчез на вокзале, и ладно бы это были хорошие, ценные зонты, так ведь пластиковые, какие в киоске можно купить! Он вдруг смолк и, смущённо поглядев светлыми глазами, спросил: – Извините, можно у вас фен попросить? Алексей Васильевич побежал за феном, как не бегал уже давно. Он отыскал фен, пару полотенец и в придачу к ним – совершенно новую рубашку. – Вы кофе будете? – А какой, молотый или растворимый? – Зерновой, – не без гордости ответил Алексей. –У меня тут своя мельничка…

Когда вернулись Женя и Алиса, пар уже разошелся по всей квартире. Ярик уютно расположился в бабушкином кресле, нога на ногу, и рассказывал: – ...снова выбрали в жюри. Порой устаёшь от прослушиваний, но ведь студенты, ребята – это же наше будущее, нас и всей нашей музыкальной культуры. Очень важно, как он относится к своей программе, что он знает об эпохе, в которую пьеса была создана… Женя кубарем вкатился на кухню: – О! Ярик! Вот не ожидал, непредсказуемый ты мой! Рад тебя видеть, солнце! Не ожидал? Алексей удивлённо посмотрел на Темьянова. Но тот уже поднялся и протянул Жене руку. – Познакомься, Лисёнок, такое может случиться только у нас: народный артист приходит сам без приглашения в дождь и непогоду, словно дедушка Мороз. Пожалуйста – Ярослав Темьянов. Сделай реверанс, дитя моё. – Алиса Сурдинская, - сказала Алиса. Темьянов, поднёсший было её руку к губам, замер на полпути. – Я не ослышался, вы сказали – Сурдинская? – Да, Ярик, всё верно, это внучка Марины Леонидовны, той самой, которой я обязан всей своей карьерой.

__________________________________

[iii]Фамилия Крушины – это отсылка к персонажу из оперы Бедржиха Сметаны «Проданная невеста». [iv]Историю мировой культуры. [v]А может быть, Ван Гога. [vi]Кёртис Д. Фуллер (р. 15.12.1934) – американский джазовый тромбонист, композитор и педагог. Записал более 30 пластинок и компакт-дисков как лидер джаз-групп и и более сотни – в сотрудничестве с другими солистами. [vii]Квартира Алексея и Жени находится в районе Сокол.

3

Бабушка Марина, мать Алексея Васильевича, долгое время служила в театре Станиславского и Немировича-Данченко на первом пульте альтов. Также она оставила о себе память как о прекрасном школьном педагоге. Рассказывают, что Марина Леонидовна могла безошибочно подобрать малышу нужный инструмент. Не был исключением и маленький сын соседки, Женя. Вот такой разговор произошёл у двух женщин как-то раз за стиркой: – Вы знаете, у вас очень музыкальный ребёнок. – Скажете тоже! – (Музыкальный ребёнок, сидя на скамеечке, болтал ножками и сосредоточенно дёргал резинку, которой были перевязаны какие-то документы.Резинка отлетала и возвращалась на свое место с гулким басовитым жужжанием.) – Ну-ка дай ручку… Сколько, вы говорите, ему лет? – Четыре с половиной. – Надо же. У него кисть уже как у шестилетнего. Это при небольшом росте! (Ребёнок насторожился.) Хм-м… А может быть, ему виолончель дать? Вы же ничего против виолончели не имеете? – Да нет, с чего бы. Пусть поиграет, конечно.

Вскоре оказалось, что слух у мальчика не просто музыкальный, а абсолютный, способный точно определить высоту каждой ноты, а пальцы могут растянуться практически на любой доступный виолончелисту интервал. Только вырасти он так и не вырос и, став уже Евгением Сергеевичем, оставался чуть выше 160 сантиметров. В отличие от родного сына Марины Леонидовны, Алёши, которому никак не удавалось взять на фортепиано октаву, сколько бы он ни старался. Слишком большие перепонки между пальцами. Как у каппы[viii]. А обидно было – ой-ёй-ёй! Ведь все мамины коллеги, приходя поздравить с Новым годом или днем рождения, делали изумлённые лица: ка-а-ак, ваш мальчик не играет?! Но дело в том, что маленький Алеша любил музыку по-своему: ему нравилось изучать биографии композиторов, города, в которых они жили, языки, на которых говорили герои их опер… Постепенно он всё более удалялся от фортепиано к словарю. И вот, когда Алексею было 11 лет, дело обернулось самым неожиданным образом. В школе проходила олимпиада по французскому языку, и мальчик бездумно, не надеясь на успех, принял в ней участие. Задания оказались несложными, а через пару дней эта история и вовсе вылетела у Алёши из головы.Каково же было его удивление, когда на уроке в класс вошла незнакомая учительница, поздоровалась с "француженкой" Лидией Матвеевной и объявила, что из всего района первое место занял ученик из их группы. Фамилия как-то неразборчиво написана... Сур-жанский, что ли? – Сурдинский, – выдохнул Алексей. Это было похоже на сказку, в которой простой сын мельника становится вдруг придворным звездочётом[ix]. Уроки были забыты. – Как ты понял, что это не однокоренные слова? – спрашивали ребята. – По звучанию. Здесь гласная долгая, а здесь её вообще нет. – Ну даёт! Один паренек из девятого класса мощно хлопнул Алексея по плечу и объявил на весь коридор: – Лингвистом тебе быть, Алёшка!! Потом Алексею повесили на шею медаль. Она была очень тяжёлая и, конечно, не золотая, а позолоченная, но все равно весила целый пуд, не меньше. Поэтому, когда все уроки закончились, Лёша спустился в раздевалку, аккуратно снял медаль, завернул в варежку и положил на дно портфеля. Сказать, что родители удивились? О-о, это значит ничего не сказать! Они были просто в замешательстве! От радости папа позабыл всю свою физику, а у мамы укатилась под сервант баночка с канифолью[x]. Пришлось позвать на помощь Женю, который без труда достал беглянку и заодно подправил душку[xi] в мамином альте. Такая уж это была дружба между двумя семьями…

Издавна альт Марины Леонидовны интересовал Женю, но трогать его, заглядывать внутрь, за исключением мелкого ремонта, строго запрещалось. Этого Грицай понять не мог, но и не спорил. А теперь, когда самой хозяйки уже несколько лет как нет, кто же разбудит альт, отряхнёт его от пыли?.. Женя поставил кружку на стол и поглядел на Ярослава. – Ярик, послушай, ведь у нас должен где-то лежать её альт. Ты дотянешься до антресоли? Гибкие руки Ярика завладели стремянкой, он быстро скользнул вверх по ступеням, открыл створки и целиком втянулся внутрь. – Осторожнее, - с испугом произнес Алексей. Но Темьянов уже бойко шуршал пакетами, переставляя медный таз, детскую ванночку и ещё какой-то скарб, о существовании которого Алексей Васильевич даже не догадывался. – Нашёл, кажется, - крикнул Темьянов и, обернувшись, протянул Алексею широкий чёрный футляр. – Женя, подержите меня, пожалуйста… Минуту спустя они уже отряхивали инструмент от пыли. Альт оказался небольшим – чуть крупнее 380 миллиметров[xii]. Ярик даже усомнился в качестве звука, но вскоре под натиском Жени и Алисы сдался и начал – сначала Кампаньоли, потом Бенда, кусочек из Баха-Казадезуса, затем второй концерт Бруха и, наконец, Обливион Пьяццоллы. Смычок, занесённый за ухо, еще не успел опуститься, а Темьянов уже отряхнул пыль с каблуков и звонко поклонился перед изумленным Алексеем. Казалось, в воздухе медленно рассеивается острота диезов. И трудно было понять, альт ли это звучал, или звучало что-то внутри самого Ярика… А может быть, и не было никакой музыки, всё это они только почувствовали? Ярик отвел падавшую со лба тёмную прядь волос, моргнул и вдруг сказал мягко: – Продайте мне этот альт, Алексей Васильевич. – Простите..? – не понял Алексей. – Мне нужен ваш инструмент. Все равно он здесь – м-м… – не пригодится… – Да почему ты так решил? – удивился Женя. – Вот у Алисы когда будут дети, может, они пойдут в музыкальную школу. Но Ярослав, не слушая его, обратился к Алексею: – Я вам могу предложить за него три с половиной тысячи евро[xiii]. Алексей Васильевич на мгновение лишился голоса. А Женя так вообще повёл себя очень странно. Он быстро схватил друга за рукав и заговорил оживлённо: – Так это же совсем другой разговор, Лёша, ну что ты стоишь! Соглашайся! – Э-э-э… - Алексей растерянно замотал головой, ища поддержки со стороны Алисы, но та ушла на кухню снимать чайник и разговора их не слышала. – Ну… хорошо. В этом деле я полностью согласен с мнением Жени. Когда вы сможете предоставить, ээ, сумму? – Половина – в четверг, половина – после концерта. – Идёт! – воскликнул Женя и бойко хлопнул народного артиста по рукам.

Они ещё долго беседовали и пили чай с вафельками, вспоминали каждый своих учеников и педагогов, потом Женя рассказывал о своём кратковременном опыте преподавателя квартета, когда он был ассистентом-стажёром в Гнесинке[xiv] – мол, так всех смешил, что невозможно было заниматься. Тогда-то он и познакомился с ещё маленьким Яриком, которого, несмотря на нежный возраст, посадили играть вторую скрипку в квартет с известной в то время среди гнесинцев девушкой, старше Ярика лет на пять, в которую вундеркиндик немедленно влюбился и даже, говорят, стихи для её писал. За весёлыми рассказами вафельки быстро заканчивались, чайник кипятили вновь и вновь… Было уже очень поздно, и Яриковы мокрые пожитки были поспешно сложены в пластиковый пакет, а сам «народный артист» со своей блистательной улыбкой тамады торжественно откланялся, поцеловал Алисе ручку и был таков. Но стоило двери в подъезд закрыться за Яриковой спиной, как Женя круто развернулся на своих шлёпанцах и спросил Алексея странным голосом: – Стамеска есть? Давай. Как только Алиса помыла посуду, Евгений Сергеевич объявил, что намерен ночевать на кухне, и забаррикадировался изнутри. Лёше к его странностям было не привыкать. И все же минут пятнадцать он постоял под дверью с непрозрачным стеклом, вслушиваясь, пытаясь угадать, чем же занят его друг. Из-за двери доносились ковыряющие звуки, шорохи и как будто стоны. В кухне происходило нечто важное. – Что он такого в нём углядел, – шёпотом повторял Женя, – почему я этого не вижу? Алексей понял, что он здесь лишний, и удалился в свою комнату. В половине четвёртого раздался крик: «НАШЁ-О-О-ОЛ!!!» и грохот отодвигаемой мебели. Алексей Васильевич, в пижаме и шапочке, держась за сердце, добрёл по стенке до кухни. – Что с тобой, что ты… нашёл? – простонал он. – Ты знаешь, сколько сейчас времени? Женя поднял голову, покрытую взъерошенным золотистым пушком.– А правда, сколько? – наивно удивился он. – Ой. Извини, пожалуйста. Я буду говорить шёпотом. – Нахал ты, Женька, - сказал Алексей ласково. – Дай мне стакан. – Держи. Садись и слушай. Я разобрал альт. Его нельзя продавать ни в коем случае, никому и никогда, ни за какие деньги, хоть бы тебе говорили, что это Клотц или сам Амати[xv]. На кухню, разбуженная шумом, заглянула Алиса. – Что вы тут опять с ума сходите? Ну пап. Дядь Жень. Как маленькие, чес… – она осеклась. Взору девушки предстала следующая картина. Женя, сбросив куртку, сидел по-турецки на полу. Перед ним на полотенце лежали части бабушкиного альта: верхняя дека, шейка с грифом и колки. Нижнюю деку с обечайкой Женя держал в руках и тщетно втолковывал что-то сонному Алексею. Подобрав край халата, Алиса присела рядом. – Смотри, – сказал Женя. – Да смотри же, неужели ты не понимаешь, как это важно! На внутренней стороне обечайки тушью была нарисована широкая нотная строчка. На ней отчётливо виднелись ноты незнакомой мелодии, записанной в альтовом ключе.

_____________________________

[viii]Каппа – это такой сказочный японский водяной. У него на макушке есть ямочка с водой, которая не дает ему засохнуть. [ix]Я понятия не имею, что это за сказка. Лучше спросить у самого Алексея. [x]Музыканты натирают канифолью смычок для лучшего сцепления между волосками. Волос смычка – это настоящий конский волос из хвоста коня (не лошади). На каждой волосинке есть маленькие, не видные глазу зазубринки, как на птичьем пере, они-то и должны сцепляться между собой, чтобы волос был единой лентой. Если смычок не канифолить, он будет издавать очень слабый звук из-за отсутствия трения. При этом в правой руке скрипача (или любого другого струнника) возникает неприятное ощущение, словно смычок намылили и он скользит, не зацепляясь за струну. По этой же причине нельзя трогать волос руками, чтобы его не засалить. [xi]Душка – распорка между верхней и нижней деками (плоскостями) скрипки, проводящая звук. Есть мнение, что в ней «заключена душа музыканта», но так как у одного человека может быть несколько инструментов, это утверждение, скорее всего, неверно. Многие музыканты грешат тем, что путём небольшого передвижения душки в инструменте на миллиметр-два пытаются добиться радикального улучшения качества звука. Это помогает, но не всегда. Многое зависит от скрипки/альта/виолончели/контрабаса в целом, а не только от одной конкретной детали, а также, разумеется, от самого исполнителя. Кроме того, если двигать душку без помощи мастера ещё как-то можно, то если вы её уронили, поднять её самостоятельно уже не сможете, и инструмент лишится значительной части своего звука. Я не пробовала, поэтому утверждать не могу, но так говорят. [xii]Альты, в отличие от скрипок, бывают очень разных размеров, до 500 миллиметров (это длина корпуса без шейки). Почему за годы существования альта мастера не пришли к единому стандарту, трудно сказать. Считается, что чем крупнее альт, тем лучше, сочнее его звук, однако чересчур большие альты трудно держать – устаёт плечо. Я знаю одного альтиста, который за мостик (опору) привязывал альт через плечо ремнём к поясу, чтобы уменьшить нагрузку. [xiii]Обычно хорошие, достойные скрипки и альты стоят от 150 тысяч рублей. Инструменты великих мастеров вроде Страдивари и Гварнери – значительно больше. На момент написания этой книги евро был равен примерно 70 рублям. Ярослав предлагает Алексею около 250 тысяч, что является очень сильно завышенной ценой для простенького, дешёвого альта Марины Леонидовны, который к тому же довольно молодой (многим хорошим скрипкам по сто-двести лет). Настоящая цена альта была бы раз в 5 меньше. [xiv]Имеется в виду РАМ им. Гнесиных, в то время – институт им. Гнесиных. [xv]Известные скрипичные мастера.

4

Утром, часам к одиннадцати, картина более-менее прояснилась. Женя отобрал у Алексея Васильевича кружку с кофе и теперь, с аппетитом прихлёбывая, воодушевленно рассказывал. По его словам выходило, что альт Марины Леонидовны сделан был не ранее, чем в 1965-70 годах, то есть когда мальчик Лёша совершал прогулки пешком под стол. – Инструмент отечественный; по всей видимости, либо мануфактура, либо средней руки мастер. Опознавательных знаков – этикетки или автографа[xvi] – нет. Всё, что мы имеем – это вот эта самая строчка с нотами. То есть мы сталкиваемся с неким посланием мастера или того, кто на этом альте играл. – Но ведь получается, что мама была единственной владелицей, - вставил Алексей. – Верно. Марина Леонидовна могла бы просветить нас на этот счет, но что поделать! Придется разбираться самим. – Я одного не понимаю, - сказала Сурдинская. – Ярослав знал, что в этом альте? – Конечно. Помнишь, как он тебе представился, Лёш? Он сказал, что пришёл ко мне и я его жду. Это же надо было додуматься! Не-е-ет, Ярослав Валерьевич, как говорится, я не люблю, кто врёт больше меня. – Подожди, подожди, то есть он сказал, что ты его ждёшь, а на самом деле…? – Я даже не знал, что он сейчас в Москве, ну посуди сам, я прилетел только позавчера! Алексей в задумчивости подёргал себя за ухо. – Но зачем тогда…? – А-а, вот именно это я и пытаюсь выяснить! Для чего Ярику, прекрасному исполнителю, солисту, который катается по всей России с гастролями, простенький альт-новодел? Выходит, что в этой строчке с нотами есть какая-то ценность? – Ты мог бы съездить к Фёдору Игнатьевичу… – начал Алексей. – Ни-ни-ни! – замахал на него руками Женя. – Ни в коем случае! Я лучше предпочту не появляться на виду у Любы.

Здесь надо сделать небольшое отступление, чтобы читатель понял, о чём идет речь. Фёдором Игнатьевичем звали пожилого мастера, который долгое время работал при музыкальной школе в доме напротив. Женя познакомился с ним неожиданно, волей случая, но благодаря этому происшествию обрел наставника и, можно сказать, старшего друга.

Началось всё в тот вечер на классном концерте. Один из учеников, пронося мимо свою виолончель, с размаху угодил шпилем в корпус Жениной, лежавшей на полу. Увидев, что случилось, мальчишка перепугался и дал стрекача. Учитель, нахмурившись, спросил, сможет ли Женя сыграть на другой виолончели из хранилища. Выбор был небогат: либо не выступать совсем, либо играть наудачу. Женя решился. Ведь эту пьесу он готовил полгода. На то, чтобы разыграться за сценой, у него было десять минут. Он поднялся по ступенькам, неся перед собой чужую виолончель. Поклонился публике, стараясь не вглядываться в лица. Сел. Кругом себя он видел доски паркета, слышал шорох нот пианистки и её немой вопрос. Не оборачиваясь, он кивнул и в ту же секунду занес смычок.

…Вечер. Тёплый, душный майский вечер. Два мальчика сидят на качелях в саду. Тот, что постарше, вытирает рукавом слезы. У него дрожат плечи и пульс отдаётся эхом где-то в горле. – Да успокойся ты, наконец, – повторяет младший. – Ты же всё отлично сыграл. – Знаю, – шёпотом отвечает старший. – Там была другая мензура[xvii]. У неё гриф на полтора сантиметра больше. – Но ты же все чисто сыграл, радоваться надо! – Я и… радуюсь… - шмыгает носом. – Лёш, скажи, как вы можете каждый раз на другом рояле играть? Лёша не сразу понял вопроса: – То есть? В каждом зале свой рояль, мы и играем. – Бедные…

Женю потом долго беспокоила такая несправедливость. Почему-то и контрабасисты, и арфисты, и пианисты приспособились к разному строю и звуку[xviii], а он вынужден терпеть невзгоды. Это нужно было исправить, и Женя начал с того, что с помощью ножа, мастихина и еще кое-каких предметов немного сузил гриф виолончели из хранилища. Нельзя сказать, чтобы это выглядело опрятно, однако виолончель и так уже была потрепана житейским опытом, и педагог не стал обращать внимания. После этого Женя всерьез задумался о том, что бы ещё подправить. Он сходил в гости к школьному мастеру, у которого лежала его собственная виолончель, понаблюдал, как идет дело. Дело шло плохо, или, вернее, совсем не шло. Заказов у Фёдора Игнатьевича было полно: к нему приезжали из театров с разбитыми, наспех склеенными скрипками и альтами. Кто-то принес скрипку, у которой душка была слишком длинна и распирала деки; кто-то в антракте выкарабкался из оркестра на сцену, задумав поразить своей игрой меццо-сопрано из Ленинграда, и уронил инструмент верхней декой вниз… Фёдор Игнатьевич сидел посередине комнаты на пуфике и, словно гробовых дел мастер Безенчук[xix], пил горькую. Очки у него сползли на кончик носа. В квартире было не продохнуть от канифоли, посетители спотыкались в коридоре о тапочки, гантели и бутылки из-под кефира. Старшая дочь Фёдора Игнатьевича, будучи на восьмом месяце, устала лицезреть эту мрачную картину и перебралась к родителям мужа. Младшая же девочка, Люба, была совсем еще малышка, она училась в лицее с физмат уклоном и домой приходила поздно. Времени у неё едва хватало на то, чтобы сделать уроки и помочь Фёдору Игнатьевичу приготовить ужин. Дом совсем опустел. И тут на лестничной площадке впервые появился Женя. Он распахнул форточки и выгнал едкий запах на улицу. Он помыл паркет в прихожей и убрал лишнюю обувь в галошницу. Он сбегал в хозяйственный магазин и купил все по списку, который с вечера написала Люба. Он сдал бутылки и полученную мелочь торжественно вручил Федору Игнатьевичу. Брови мастера, мохнатые, точно у филина, взлетели вверх. Он не знал, как отблагодарить паренька, но Женя тут же пришел на выручку. Ни минуты не колеблясь, он попросил Федора Игнатьевича разрешить ему предоставить свою помощь.

В течение одного только июня мастер со своим помощником сделали восемнадцать заказов. Были среди них и сложные, такие, как полная замена шейки с грифом, и обычные, как замена волоса на смычке. Наибольшей загадкой для Жени было – как Фёдору Игнатьевичу удаётся заделывать трещины и отверстия в деке с помощью «сухарей». Впрочем, эта тайна оставалась тайной недолго: уже в скором времени Фёдору Игнатьевичу потребовалась лишняя пара рук для работы с контрабасом, и Женя был посвящен в секреты мастерства. Получив обратно свою виолончель, Женя долго искал на ней звук. Ему всё казалось, что стоит подвинуть душку или чуточку наклонить подставку, как сюита Баха зазвучит сама собой. Но это был лишь мираж, обманка. Как говорится, «лучшее – враг хорошего», и Фёдор Игнатьевич, заподозрив неладное, отобрал у Жени рабочие инструменты и отправил его заниматься. – Звук сам собой не придёт, его надо приманить, - говорил Фёдор Игнатьевич. …Но что ж, прошло время, и музыкальная школа кончилась. Жене пора было поступать в училище, а оно находилось в другом районе города, так что с мастером они стали видеться реже. В один из таких визитов Фёдор Игнатьевич сказал мальчику: – Я показал тебе все, что знаю касательно смычковых. Не исключено, что многие знают больше. Постарайся запомнить, чему я тебя научил, и не позволяй никому лезть тебе в душу и добавлять что-то лишнее. Он открыл ржавым ключом дверь в чуланчик возле ванной и извлек оттуда маленький потрепанный саквояж. Внутри оказалась всякая мелюзга: старые значки с надписями по-португальски, фигурки из папье-маше, крупные деревянные бусины и прочие сувениры. Фёдор Игнатьевич порылся в сокровищнице и, наконец, с победным видом вытащил со дна саквояжа часы на ремешке. Женя пригляделся. На циферблате не было ни чисел, ни стрелок. Точнее, стрелка была лишь одна – широкая, как у компаса. Вокруг нее были расположены надписи: «Буря – Осадки – Переменно – Ясно – Великая Сушь». – Это барометр, Федор Игнатьевич? – удивился Женя. – Барометр, хе, - Федор Игнатьевич улыбнулся. – Ну, можешь и так считать… Он поднёс циферблат к своему левому запястью – по линии пульса – и застегнул ремешок. Стрелка закачалась и упёрлась в надпись «Переменно». – Хм, - удовлётворенно произнёсФедор Игнатьевич. – И правда, лучше стало. А теперь… Он снял часы, развернул Женину руку ладонью вверх и надел на неё барометр. Стрелка резко поехала вправо и показала «Ясно». Буквы были яркие, с позолотой. Жене даже показалось, что они светятся изнутри. – Видишь? – обрадовался Федор Игнатьевич. – А я что говорил! – А что вы говорили? – Да неважно, - мастер махнул рукой. – Главное, ты теперь знаешь, как им пользоваться. По утрам будешь заводить вот здесь. В воде лучше не мочить и воздействию температур тоже не подвергать, а то мало ли, вдруг станет любопытно, потом не починишь. Стекло прочное, с ним у тебя проблем возникнуть не должно… Так, вроде всё. Я ничего не забыл? Теперь самое главное, – добавил он полушёпотом. – Если наступит в жизни момент, когда ты не сможешь принять решение, поверни ободок против часовой стрелки.

***

Коллеги-оркестранты научились понемногу привыкать к Жениному барометру: кто-то думал, что это редкие швейцарские часы, некоторые полагали, что это обычный сувенир, приобретенный на «блошином рынке». Стоило дирижеру Зарнихину дать ауфтакт[xx] к трагической «Луизе Миллер»[xxi], как Женин пульс зашкаливал за 95 и стрелка ползла к надписи «Великая Сушь» - только успевай дышать в паузах. Но едва супруга Рита замечала, что Евгений Сергеевич уделяет много внимания соседке по пульту, - стрелка разворачивалась в сторону «Осадков» и оставалась там весь вечер до приезда тёщи. Уж она-то знала, как поднять ему настроение рассказами из истории древнего Китая!

Однако он до сих пор не воспользовался тем главным секретом часов, способным изменить ход событий. Женя не повернул ободок против часовой стрелки, когда приходилось выбирать между гастролями и свадьбой с любимой девушкой; не сделал он этого и пять с лишним лет назад, когда его приглашали в швейцарский камерный оркестр. "Кто знает, – думал наш виолончелист, – а вдруг потребуется помощь в каком-нибудь важном вопросе, а я не смогу ничего сделать? Это ведь часы с загадкой, а не джинн и не золотая рыбка, у меня есть всего одно желание..."

___________________________________ [xvi]Автограф мастера – это подпись внутри инструмента: кто и когда его сделал. Часто стирается со временем. [xvii]Согласно Википедии, «в струнных щипковых и смычковых инструментах мензурой называют фактическое расстояние струн от верхнего до нижнего порожков струнных музыкальных инструментов. Мензурой также является максимальная длина свободного отрезка струны, которая способна колебаться (звучать)». То есть если инструмент будет другого размера, чем тот, к которому привык мальчик Женя, то и расстояния между нотами на струне изменятся. С непривычки это может привести к фальши в звуке. Проще говоря, в то время Женя играл на маленькой детской виолончели, а ему дали чуть более крупную. [xviii]Все эти инструменты музыкант обычно не переносит с места на место, поэтому в разных залах могут быть, например, рояли с разными механизмами, с неудобной пианисту клавиатурой или тугими педалями, с расстроенными струнами (вы же знаете, что внутри рояля – струны, да?). Контрабасы бывают очень разных размеров и в разном состоянии. А настраивать арфу приходится очень долго. К нетранспортабельным инструментам также относятся ударные: маримба, ксилофон, большой барабан, литавры (кстати, это вовсе не медные тарелки, а большие бочонки с резонирующей поверхностью) и некоторые крупные духовые инструменты, например, туба, хотя её всё-таки легче переносить. [xix]Персонаж книги И.Ильфа и Е.Петрова «Двенадцать стульев». [xx]Затакт, замах, дирижёрский жест перед началом игры оркестра. [xxi]Опера Джузеппе Верди. У неё, в числе прочих достоинств, очень красивая увертюра. Послушайте.

5

Репетиция у Зарнихина начиналась в два часа. Женя помыл машину, сделал пару пробных кругов по двору и остался доволен. Хотя «старушка» дожидалась его не год и не два, ездить было можно. За время Жениного пребывания в Швейцарии ключи оставались у Алисы – чтобы изредка проветривать автомобиль. В тринадцать – сорок пять Женя с виолончелью на плече притормозил возле концертного зала. Зарнихин стоял на улице без пальто, в шапке, нахлобученной на лоб, брезгливо отмахиваясь от курящего рядом тромбониста[xxii]. Завидев маленькую фигурку, вылезающую из машины, Григорий Андреевич бросил пакет с партитурами и побежал навстречу Жене. – Ну, здравствуй, Женюш, здравствуй, выручил ты меня очень… - повторял он, пожимая Женину ладонь своими суховатыми пальцами. Женя заметил, что дирижёр больше обычного волнуется и не смотрит ему в глаза, а узкие морщинки над верхней губой его напряжены. – У тебя спала температура? –спросил он. – Ничего. Нормально, - сказал Зарнихин. Женя подал ему пакет. – А-а, спасибо-спасибо. Ты извини, я не совсем понимаю, что делаю сегодня. Они пошли ко входу в зал. Дирижёр долго молчал, на Женины вопросы отвечал шуточками, но всё же не выдержал – пробормотал невзначай: – Ох, если этот появится опять, он сорвёт мне репетицию… – О ком ты, Гриша? Неужели о Киме? – Да всё о нём, родимом... У-у, лауреат-перелауреат с шестой пониженной[xxiii]! – Не ругайтесь, товарищ дирижёр, - с упреком сказал Женя. Зарнихин вскинул голову и произнес полушутливо: – Что это с тобой? С каких пор ты стал меня так называть?

Все звали его просто – «Григорьндрéйч». Весь вытянутый, черный, с саркастической усмешкой на губах, он напоминал готовую раскрутиться в прыжке четвертную паузу. Он относился к исполняемой им музыке так трепетно, словно каждая нотка была заранее записана у него в ДНК… И он не прощал халатности. Никогда. У него всегда был наготове универсальный набор колкостей в адрес той или иной халтурящей группы. Контрабасистов он называл «квинтет контрабандистов», духовиков – «духовенством»… Вот, например, он говорит арфе: –Ну что же ты, милая, силы-то жалеешь, аккорд одной рукой берешь? Тут надо эффектнее! Изобрази нам, как Маргарита открывает этот ларчик с драгоценностями[xxiv]. Давай-ка двумя ручками… трррямс!!! О, молодец! (Арфа умильно и застенчиво смотрит на дирижера.) А это – скрипкам, играющим пиццикато[xxv]: – Опять, опять, как зайцы, поскакали… Молодёжь недолюбливала Григорьндрейча и пыталась за спиной у дирижера смеяться над ним, но у них не получалось. Потому что он в большинстве случаев был прав, и все замечания, которые он говорил, были «по делу». Но были взрослые, опытные исполнители, которые уважали Григорьндрейча и очень дорожили им. Ведь не зря же он был заслуженный артист и профессор. Жене порой казалось, что от рук Григорьндрейча тянутся невидимые нити, соединяющие весь оркестр и замыкающие его на себя. И в точке контакта, то есть там, где Григорьндрейч стоял, напряжение было максимальным. Он вбирал весь оркестр в себя, он сам становился им, и колоссальная сила изнутри заставляла его метаться за дирижёрским пультом, вскидывая бледные искрящие руки. И какой бы ни была симфония или увертюра –драматической, или трагической, или просто задумчивой – лицо Григорьндрейча было весёлым и светлым, как лицо докладчика, отлично знающего тему своего рассказа. Ему было так хорошо просто от того, что он творит эту чудесную музыку вместе со своими ребятами, что он готов был простить им все неточности… Но он никогда им этого не спускал. И правильно делал.

Басы встретили Женю приветливо, как прокофьевского блудного сына[xxvi]. Однокашница Галя и Петр Николаич со второго пульта рады были безмерно, только что на руках его не подкидывали. А контрабасист, испанец Лауреано, даже сыграл на радостях соло из Вагнера. «Наконец-то я среди своих…» - подумал Женя и тут увидел. Этот человек сидел в зале, где-то в двадцатом ряду, положив руки перед собой на спинку кресла. Женя очень давно не виделся с ним, но сразу же узнал: первая виолончель зарнихинского оркестра, Ким Иволгин. Ох, этот Иволгин! Экстравагантен и, как всегда, невыносим. Лишние диезы и бекары были его визитной карточкой. Казалось, он знает наперечёт все неправильные редакции пьес Бетховена и Корелли, Эммануила Баха[xxvii] и Стравинского. Акцент на безударную долю или subito piano[xxviii] в кульминации, лыжные ботинки при концертном фраке или «бабочка» на воротнике свитера – его излюбленный репертуар. При этом он никогда не повторялся. И, самое удивительное, исполнителем он был прекрасным. О нем нё раз писали обозреватели музыкальных газет, и многие ребятишки не пожалели бы пропустить урок по гармонии, лишь бы послушать Кима. Но почему-то для Зарнихина скромные Женины пассажи приятнее, чем длиннющая каденция[xxix] к Шуману в исполнении Кима. В чём же тут дело? А вот. Обычно звук Кима не плыл над залом, а повисал над слушателем, оглушая его тимпаново-медным звоном. Под такие удары смычка мог бы идти в бой ассирийский царь или скакать конница Ганнибала. Но это не был звук виолончели…

…Видимо, Григорьндрейч тоже заметил незваного гостя, потому что он вдруг резко обернулся, и лицо его потемнело. Он еще пытался продолжать работу с деревянными духовыми, но ему было неспокойно, и артисты это почувствовали. Зарнихин аккуратно положил палочку на пюпитр – и встретился взглядом с Иволгиным. – Вечер добрый, - протянул Ким слегка в нос. – Как живёте-можете? В глазах Григорьндрейча была единственная просьба – не доводить до греха. Зарнихин сказал просто: – Голубчик, вы нам мешаете. Удалитесь. – Да я так. Послушать пришёл вашего солиста заморского, - кивок в сторону Жени. – У нас идёт репетиция. Впускать в зал запрещается. Я распоряжусь, чтобы вас проводили… – А я такой же почетный работник культуры. Не имеете права. – Иволгин говорил без тени ехидства, очень вежливо, словно лорд на чаепитии. Зарнихин закусил губу. Он видел, что этот наглец его провоцирует, но ничего не мог сделать. Есть такие особы – стоит только повысить голос, и они уже кричат, что их притесняют, лишают всяческих прав и тому подобное. В свои пятьдесят четыре года Григорьндрейч слишком хорошо знал, чем это может кончиться. Он опустил голову и повернулся к оркестру, когда услышал справа голос Жени Грицая: – Не обращай на него внимания. – Что-что ты сказал? – дирижёрская палочка описала в воздухе эллипс. – Не обращай внимания, не замечай его, понимаешь? – вполголоса повторил Евгений Сергеевич. – Он же хочет как можно больше шума устроить… Григорьндрейч просветлел. И работа над Интермеццо Масканьи[xxx] продолжилась. Время от времени Женя украдкой смотрел поверх головы дирижёра в зал, но там было пусто. Два маленьких рыжих огонька потухли, вероятно, Ким ушел, ничего не добившись.

_______________________________ [xxii]По неизвестной причине многие духовики курят, хотя им это вредно. [xxiii]Шестая пониженная ступень встречается в гармоническом мажоре. Вероятно, Зарнихин только что изобрёл новое ругательство. [xxiv]Сцена из оперы Ш.Гуно «Фауст». [xxv]Щипком. [xxvi]Это балет такой. [xxvii]Карл Филипп Эммануил Бах – композитор эпохи барокко, один из сыновей Иоганна Себастьяна Баха, называемый «Английским Бахом», так как жил и работал в Англии. [xxviii]Резкое затихание в кульминации, то есть в том месте, где, наоборот, должно было быть ярче, громче. [xxix]Каденция в классической музыке – это как долгое соло в рок-группе, когда один музыкант выделывается и показывает, на что способен, а остальные помалкивают и ждут, когда можно будет вступить. Каденцию можно написать самостоятельно к любому концерту Чайковского, Моцарта, Брамса, Хачатуряна, кого угодно, если её можно туда вставить. Желательно, чтобы каденция была в стиле композитора, сочинившего этот концерт. (Слово «концерт» имеет значение «большое 3-4 частное концертное произведение для солиста с оркестром»). [xxx]Из оперы «Сельская честь».

6

Тем временем за окном собрались тучи и начал падать снежок – мелкий, крупинчатый – настоящая ноябрьская погода. По ступенькам на сцену поднялся Ярослав и развернул ноты. Сегодня он играл с оркестром собственные произведения – для концерта, который должен был состояться ровно через неделю. – Здравствуй, Ярик, - поприветствовал скрипача Женя. Он сидел на краю сцены, болтая ногой, и рассматривал колодку[xxxi] своего смычка. – Привет, - рассеянно ответил Темьянов. Он думал о чём-то своём. – Ты Кима видел? Опять нам та-акое тут устроил… – Д-да, - Ярик замялся, – промелькнул мимо, даже не поздоровался. – Разговорчики! – это послышался бодрый окрик Григорьндрейча. Выпив глоточек сока, он повеселел и вернулся в прежнее расположение духа. – Ну-ка все по местам! Сорганизуйтесь, братцы. Ярослав Валерьевич, я вас очень попрошу не отвлекать моих артистов. – Как скажете… – Ярик, пожав плечами, занял свое место у пульта[xxxii]. Наступила генеральная пауза. И вот уже из этой паузы один за другим стали появляться звуки – тонкие, ясные, каких Женя не слышал раньше. Но – странное дело! Слышать – не слышал, но… видел? Чем дольше Женя играл свою партию, чем дольше вёл тему Ярик, тем более Женя убеждался в том, что мелодия ему знакома. Что за чудеса! В вариациях Ярика темой была строчка из бабушкиного альта! Женя опустил смычок, украдкой протёр глаза. Однако ноты не исчезали, а мелодия становилась все богаче, красочнее, поднимаясь ввысь. Да что же это, в самом деле? Ведь Ярик не мог написать эту музыку, он тогда еще не родился!!

– …А сегодня, – многозначительно подмигнув, начал Григорьндрейч, - по случаю дня рождения моей жены и футбольного матча Реал-Атлетико репетиция закончится на сорок пять минут раньше. – Уррра! – смычки застучали по пультам[xxxiii].

Женя вышел на улицу. Ким Иволгин курил, стоя у ворот. Снежные хлопья запорошили его шляпу и плечи. Он пристально рассматривал ход дворников на чьей-то машине. Женя подошел поближе и тронул Кима за рукав: – Кимыч, как это называется? Что за театр одного актёра? – Уберите руки, - Ким дернулся. – Вот ты как, да… И за что я тебе так не мил? – вздохнул Женя. Он уже привык. – Ты сам знаешь, за что, Евгений… У меня нет причин тебя любить. Мы с тобой как Грушницкий и Печорин – если есть ты, значит, должен быть и такой, как я. – Ким стряхнул пепел в сугроб. – Ты ошибаешься, Ким, – сказал Женя. – Я тебе не враг. – Не надо только… – брезгливо протянул Иволгин. – Снисходительности твоей мне не надо. Послушай лучше моего совета: не очень-то доверяй Темьянову. – Ярику? Почему? – Не свою программу[xxxiv] он играет. Не его это музыка, так и запомни. Уж я-то знаю, – и добавил тихо-тихо, одним уголком рта: – Настоящий автор темы – это я! От волнения у Жени запотели очки, он почувствовал, что щёки покрылись краской. Сообразить что-либо было трудно. – Э-м, – вымолвил он, наконец. – И что, она как-нибудь называется у тебя? Что это вообще за штука? – Штука! – Ким усмехнулся. – Это Экспромт! Я его сочинил, а он, плут этакий, взял и записал, и теперь выдаёт за своё. – Ким прищурил правый глаз от дыма и глядел так на Женю. – Ясно… – Но ты уж будь спокоен: я на своем постою, я добьюсь правосудия, – продолжал Иволгин значительно. – Да я спокоен, спокоен. Я тебе верю. Только ведь до концерта меньше недели осталось. Наверняка уже напечатали афиши и программки, и твоего имени в них нет. – Ну, это нетрудно исправить… – Сергеевич! Ты идешь? – окликнул Женю один из трубачей, с которым они вместе собирались съездить за стульями. – Сейчас! – Женя махнул варежкой и неловко стал спускаться к машине. «Что за ерунда… Ким меня дурачит. Видит, что я смущаюсь, и начинает меня дурачить. Так, а если бы он рассказал то же самое Грише? Гриша ему поверит? Вряд ли. В лучшем случае – даст пинка. Или будет пить валидол. Но я-то не могу стоять в стороне… И Лёша тоже. Придётся нам разбираться в этой истории… Какая глупость!…»

_______________________________________

[xxxi]Колодка смычка – это большая чёрная прямоугольная штука, которая находится там, где музыкант этот смычок держит, она служит противовесом остальному отрезку смычка. В неё вставляется один конец волоса. [xxxii]То же, что и пюпитр, то есть подставка для нот. [xxxiii]Оркестровые музыканты всегда стучат по пультам в знак уважения к дирижёру, композитору или слушателям. Например, после окончания концерта или в качестве приветствия. [xxxiv]Программа у музыканта – то же, что и репертуар, то есть дежурный набор произведений, которые он сейчас играет.

7

Весь следующий день прошёл под знаком уборки. Женя мыл полы, скрёб стены, карабкался по стремянке, чтобы достать до верхних полок. От насекомых в паркете не осталось и следа – они позорно пали, едва учуяв запах едкого раствора. Затем он дважды сходил в продуктовый, приготовил себе яичницу и сел передохнуть. Пока что все складывалось отлично. На всякий случай он решил позвал Алису, чтобы та посмотрела. – Ужас, – Алиса всплеснула руками. – Женя, неужели здесь можно обедать?! Женя вскочил с пуфика: – А что такое? – Ну, посмотрите сами… Кисточки валяются, обувь поставить под батарею, почему рубанок на плите? – Да-да-да, верно, - Женя суетливо раскладывал вещи по местам, – верно… Но ты несправедлива ко мне, Лисёнок. Я уже четыре часа здесь убираюсь, у меня даже спина заболела! – Нет, стало чище, но это не похоже на жилое помещение… здесь нельзя ночевать! Больше похоже на ангар или… да, правильно, на мастерскую! Женя мрачно сопел и грозил кому-то невидимому кулаком.

Когда раздался телефонный звонок – «Танец мавританских мальчиков» из «Аиды»[xxxv], возвещающий о прибытии домочадцев, Евгений Сергеевич уже занял оборону. – Ну здравствуй, здравствуй, – глубоким контральто произнесла Рита, кладя чемодан поперёк кровати. – Я думала, ты будешь нас встречать. – М-м, прости, душечка, но здесь было очень пыльно, и я… – Вижу. Она прошла царственной походкой по коридору, свернула в сторону и резко распахнула холодильник. – Смотри-ка, – удивлённо протянула она, – ничего не забыл. За матерью прошествовал младший отпрыск – 16-летний Павлуша, юный разбойник с обликом херувимчика. – Обед есть? – Вон, на плите разогревается. – Па-аап! – возопила из прихожей дочь. – Помоги чемодан затащить, а? Женя уныло поплёлся на помощь. А Рита уже звала из ванной: – Евгений, ты загрузишь стиральную машинку? – Да, солнышко!! Подожди! Где кот? – Мяяя. – Ой, Рамзес, извини. Ника, сними сапоги, пожалуйста! Поставь вот здесь. – Сейчас, пап. – Мама родная! А это что за тряпка? Евгени-ий!!! – Где тряпка? Ну где? Это не тряпка, это полотенчико. Для канифоли. – Ну конечно, я же говорю – какая-то грязная тряпка. – Зая, успокойся, сделай diminuendo[xxxvi]. Давай мы ее в машинку положим. – Куда! Она же липкая, ты что! Лучше уж сам постирай. ...Обычный семейный разговор, правда, немного шумный… К концу дня, под предлогом похода за стиральным порошком, Женя улизнул вниз в старую квартиру. Опустившись на диванчик, он долго смотрел, как на потолке качается ниточка паутины. – Лёш. Лёша-а. Слышишь меня? – Да-а-эм, –Алексей Васильевич рисовал, сидя за столом. – Ты если вдруг надумаешь жениться, не делай этого, ладно? Алексей Васильевич обернулся и горестно посмотрел на Женю. – Я уже пробовал… – Знаю. Извини.

Впервые встретил Риту именно Алексей Васильевич. Точнее, она – его. Почему так получилось, Алексей не знает до сих пор. Они ехали в троллейбусе, и у него вывалилась папка с нотами, которые он брал в доме Пашкова для Жени. И незнакомая тётка, стоявшая рядом (ему было 26, ей – 29), бросилась их поднимать. «Ух ты! А вы музыкант, да?» – зычно вопросила она. «Н-не-а. Я для товарища ноты несу». «Да ты не бойся. Я сама в народном хоре руководителем», - катнула зелёными очами и увидела у него на руке колечко. Опечалилась – женатый. Славный паренек, отчего только хиленький такой… «Хм. А товарища твоего как зовут?» «Евгений». Троллейбус притормозил у остановки. До студии – семь минут пешком. Рита решилась. «Ну-ка пойдём. Пойдём, не теряйся, послушаешь репетицию, ухой тебя накормим!» «Я не успею сейчас… нужно дочку забрать из садика…» «Да чего там! Забирай скорей и приводи, со всей семьей приходите. К нам не ходит никто, все на дискотеке прыгают…» И написала ему номер, по которому звонить на вахту. Алексей не пришёл в тот вечер. А на следующий день она появилась сама. Вышло это вот как.

В детском садике, куда ходила Алиса, репетировали песню про козлика. Сквозь форточку доносилось приглушенное пение:

Тра-та козлик на лугу …тра-та-та-та прямо Вдруг та-та-ра тра-та-та потерялась мама.

Алексей Васильевич со звоном спустил каретку и выглянул в двор. Что такое…! Теперь он слышал отчётливо:

Вдруг он замер на бегу, потерялась мама.

Ну и шуточки. Ну и песенки!! Сурдинский вихрем слетел по лестнице, забыв даже накинуть пальто. В дверях подъезда он столкнулся с Женей. – Ой! Куда ты так спешишь? – Послушай! – воскликнул Алексей и потянул его за рукав. – Давай-давай! Жене ничего не оставалось, кроме как следовать за ним.

– …Я тре-бу-ю, – повторял Сурдинский, чеканя слова, – неужели вы не понимаете. Ребёнку четыре года, она младше многих ваших детей, вы поёте с ними такие песни. Это свидетельствует о вашей чудовищной бестактности! Что вы себе позволяете?! «Потерялась мама»!! – Это же просто песня, – отвечала воспитательница. – Как вы не понимаете, она входит в нашу стандартную программу. С вашим-то, пусть и неполным, музыкальным образованием… – Давайте научимся не переходить на личности, – Алексей чувствовал, что задыхается. – Вот у него музыкальное образование, пусть он вам скажет. – Вы знаете, что у девочки нет матери? – спросил Женя. – Знаете. И заставляете её петь эту галиматью. Женщина возмущалась. Алексей слушал, как в ушах нарастает звон его пульса. – Не надо, Женя, – сказал он. – Пошли. Бери Лисенка. Но тут хлопнула дверь, и он увидел её – ту громкую особу, что так радушно звала его в хоровую студию. Высокая, шумная, она влилась в их ансамбль и гаркнула: – Вы чего тут? А ты что? Ну-ка покажи им! Устроились тут! Всё, Зинаида, я передумала, я не буду заключать с вами контракт. Сначала научитесь себя вести. Пошли, Лёш. – Это кто? – изумился Женя. – Тё-тя! – с выражением произнесла маленькая Алиса. И подмигнула. Вот ей-Богу.

Потом они вместе крутили тесто для шарлотки к 8 марта – Рита и Женя. – Маргарита Тимофеевна… – Да ладно тебе, я же сказала – Ри-та. – Рита, послушайте, а вашим ребятишкам не нужно подыграть на каком-нибудь утреннике? – Это на контрабасе-то. Перепугать их всех, – хохотнула молодая женщина. – Я виолончелист, Маргарита Тимофеевна. – Да знаю, не сердись. Не сердись, слышишь! Держи скалку. Ты не умеешь размешивать, давай будешь катать. Во. Другое дело. Молодец, смотри-ка. – Спасибо. У меня все-таки голубцы лучше получаются… – Голубцы! Ну надо же, а. Кто ж голубцы-то на праздник готовит? Это только если на Новый Год в корпоративе… – Зря вы так. Между прочим, очень хорошие голубцы. Я вам настоятельно рекомендую попробовать, Маргарита Тимофеевна. – Ну тебя. – … – Послушай… Мама-то… она есть? Далеко она? – Есть, почему же. В Саратове живёт у моей сестры. – Да нет, не твоя мама… Девочки. – А-а. Я не знаю. Как будто есть. А потом вдруг мне кажется – может, это вообще был мираж. Знаете, бывают такие сказки… Спас человек какую-нибудь прекрасную лебедь или журавля из капкана вытащил. Птичка превращается в красавицу. Они живут вместе. А потом она улетает. Была такая легенда японская, Лешка ее переводил. Он так плакал после этого! И за этот стихотворный перевод ему дали смехотворную зарплату. Мы пошли и купили на неё перловку. И два дня её ели. А потом она кончилась. И мы уже не знали, что делать. Тут Гриша меня вперёд на третий пульт пересадил, и стало уже полегче…

______________________________ [xxv]Щипком. [xxvi]Это балет такой.

8

В понедельник, в 18:30, в актовом зале училища, где работала Алиса, было не протиснуться. От первых рядов до последних – всё было занято, свободных мест не оставалось. Зал заполнили незнакомые прежде люди. Все они были разных возрастов, одни одеты нарядно, другие – поскромнее; они расположились на зрительских местах, но, глядя на них, сразу было видно, что это – главные герои собрания. Это были родители. Сурдинская торопливо продвигалась сквозь толпу к пятому ряду, где сидел Крушина. Пока ей удалось это сделать, её несколько раз сильно стукнули по ногам, а кто-то пронес над головой Алисы Алексеевны портфель. Денис Петрович, небрежно развалясь нога на ногу, со скучающим видом следил за происходящим. Увидев Алису, он тут же поднялся во весь свой богатырский рост, пересадил чьего-то ребенка на колени к матери и таким образом освободил для Сурдинской место. – Садитесь, ну, - потребовал он. – Никогда не думала, что у нас учится так много народу, - шепотом пожаловалась Сурдинская. – А как же! С полтысячи человек наберется. От каждого – по папаше-мамаше, вот и зал набит! А вы удивляетесь. Ведь мест-то у нас здесь только двести пятьдесят, я сам считал. Алиса заметила, что мам, бабушек было гораздо больше, чем мужчин. – Да, действительно, - согласился Крушина и как-то вдруг помрачнел, начал тереть ладонью подбородок. Эта его рука – левая – была затянута в широкую перчатку из эластика, доходившую почти до середины предплечья. Пальцы же при этом оставались открытыми. – Ой, извините, а зачем это? Это что-то... лечебное? – осторожно спросила Алиса. – Можно и так сказать, - усмехнулся Денис Петрович. – Я вам как-нибудь потом покажу. А пока послушайте – это очень занятно.

Послышались хлопки. На сцену поднялся бойкий сутулый старец, взмахнул руками, точно вещий Боян, и начал: – Господа!!! Уважаемые товарищи мамы и папы наших ребят. За уходящий год немало было достигнуто нашими общими силами: расширена система отопления – раз. Заменены стеклопакеты в учительской – два. Наконец, полностью переложена плитка на крыльце! Но рано еще опускать руки. Нам предстоит еще много совместной работы. (По залу пролетел вздох.) После поборов вещун продолжил. Он отметил успехи студентов, принявших участие в городской олимпиаде, похвалил хоровой коллектив, съездивший на гастроли, и не упустил случая поздравить с юбилеем преподавательницу арфы. Однако в его речи не было ни слова о том, что: а) симфонический оркестр по-прежнему ездит на концерты в кузове грузовика; б) молодые и достойные студенты частенько грубят педагогам; так, один пианист-концертмейстер[xxxvii] отказался заниматься с девочкой, назвавшей его «старомодным»; в) в спортзале протекает крыша и т.п. Хлопки из зала все ещё раздавались, но уже потише. Окончив своё выступление, оратор повертел микрофон в руках, словно не зная, что с ним теперь делать, и промямлил: – Слово предоставляется… м-м-ээ… слово… – Пойдёмте отсюда, - сказал Крушина шёпотом.

Они вышли на крыльцо. Солнце блестело, как отполированная медь; Денис Петрович заслонил глаза перчаткой и стоял, раздумывая. Алиса спросила: – Как же так, мы просто уйдем и – и не узнаем, чем закончится? – Да ну бросьте вы! – с досадой воскликнул Крушина. – Все эти «слушали – постановили»… Толку никакого нет! Что я могу сделать?! У меня, может быть, есть парочка предложений… Кто станет их слушать? Я обычный преподаватель. Старики не дают мне сказать, дети меня боятся… Пообещал вам помочь – и что? Э-эх! – Не волнуйтесь так, пожалуйста, - сказала Алиса. – Да, да, правда… Вы правы… - он торопливо выговаривал слова. – М-мм… Знаете… Здесь неподалеку есть одно местечко… Я там бываю иногда, когда совсем невыносимо слушать фальшь. Это вроде клуба или кафе. Много столиков, мало народу….большая танцплощадка. (Сурдинская кивала.) По вечерам там играет небольшая группочка… Паренёк-скрипач, кажется, Антоном зовут, высокий такой, вечно в шарфе. Молодцы ребятишки. Слушаю их и успокаиваюсь… Блинчики там классные, закуска. Пойдемте со мной, а? Ну что мы тут будем делать!

***

– Будете пить что-нибудь? – предложил Денис Петрович. – Кофе, коньяк, может быть, массандра? – Если можно, я бы предпочла свежий морковный сок, - сказала Сурдинская. – Оригинально. – И полезно. Крушина заказал сок для Сурдинской и виски для себя. Они поднялись по невысокой лестнице в зал. – Вас вот в детстве как звали? – начал вдруг Крушина, положив локти на стол. – Меня? Лисёнок. – А меня в школе индюком дразнили. Из-за серёжки, – он откинул волосы, показав правое ухо, – и, сами понимаете… поговорка такая – надутый, как индюк. Но вот вы мне скажите, разве я правда на него похож? Я, помню, даже в "Птицах СССР" на картинке смотрел. – Ну что вы! Вы вообще не похожи на индюка. Сейчас я скажу, на кого вы похожи. Вы похо-ожи… на тетерева. Особенно в профиль. Есть такой тетерев, я забыла, как он называется, он не черный с красным, а бежевый[xxxviii]. – Хе. Из ваших уст звучит как комплимент. Ваше здоровье, Алиса. Стаканы звякнули. – Ре диез, – сказал Крушина. – Что, простите? – А, нет, ничего. Просто я услышал ре диез и сказал. Дурацкая привычка. В метро тоже… Правда, я давно уже не езжу в метро… Когда поезд прибывает. Миии – до диееез –ляяя. И до# такой завышенный. Фу. Слушайте, вы не будете против, если я сниму галстук, он мне жмет. – Пожалуйста, – удивилась Алиса. – Да? Хорошо. – Он подергал галстук, ослабляя узел на своей плотной шее. – Вам не идут галстуки, во-об-ще, – доверительным тоном сказала Сурдинская. – Вам бы лучше платок. И не такой синий, посветлее. – Ага, – рассеянно сказал Денис Петрович. – Спасибо. Я все о какой-то такой ерунде болтаю, вам не скучно меня слушать? Совсем не умею приглашать девушек в кафе. Я, наверное, произвожу очень глупое впечатление… или совсем никакого впечатления не произвожу… – Да нет, почему же. Если хотите знать, на меня вы произвели впечатление очень серьёзного и ответственного человека. Более того, вы мне очень симпатичны. – Правда? – прошептал Денис Петрович севшим голосом. – Прав-да? Луч света из прожектора, включенного на втором этаже, косо озарил его бледное одутловатое лицо. – Знаете, меня хотели отдать на кларнет. Но оказалось, что я абсолютник, а кларнет – инструмент транспонирующий, и ноты, которые написаны, звучат совсем не так, как они написаны… вы меня поняли, Алиса… – В другой тональности? – Да, в другой. Видишь ми минор, а играешь – слышишь ре минор. Там бемоли, тут диезы. В общем, мне непросто было. Потом я познакомился с пареньком, преподававшим гобой. Он был только что из аспирантуры, мы с ним сдружились, как два брата. В кино на Робин Гуда ходили, девчонок с 8 марта поздравляли, с воздушным змеем бегали. А потом его уволили. Серёжа был очень – как это? – прямодушный, за словом в карман не лез, ну и высказал какому-то старше его педагогу. И правильно поступил, но так нельзя было, и его сняли. Я прихожу после лета в пятый класс, всю программу выучил меньше чем за месяц, хотел его порадовать… Толкаю дверь ногой, а там – сидит. Тётка какая-то. За Серёжиным столом сидит. И на меня смотрит, а глаза у нее вращаются, как стрелки в циферблате. Здравствуй, говорит, Деша. А я молчу. Я не знаю, что ей сказать. Ну, давай заниматься, говорит она мне и начинает мой сундук открывать.

Эй, голубчик! Гарсон! Повторите, пожалуйста.

Вот. Тут я понял, что проваливаюсь, как этот, за огнивом в ведьмин колодец. Берет она меня за руку и начинает пальцы переставлять[xxxix]. Переставляли мы эти пальцы три месяца. Сентябрь, октябрь, ноябрь. В декабре я сбежал. Батя меня не порол, но в угол ставил, на собрания ходил, со всеми договаривался. Зато потом я смог сдать экзамены самостоятельно, без подготовки. И перевестись в другую школу без потери года! А вы знаете, в чём она была неправа, знаете? Никогда нельзя ребёнку – я все-таки был еще мальчишкой – объяснять, что его педагог не педагог. Что у него неправильный подход и не хватает опыта… и тому подобная чушь. Это нечестно, понимаете, нечестно!

Да, спасибо, млдойчлвек… Несите счёт…

Я всё-таки договорю, можно? Потом был колледж. Потом была армия. Потом папаша мой Богу душу отдал, и мне пришлось начать подрабатывать. Чем я только не занимался! Мешки с углем грузил, марки на почте клеил. Гобоист никому не нужен. Ну не нужен гобоист!!! Вам нужен гобоист?! – Нужен, – тихо, серьёзно сказала Сурдинская. Денис Петрович опомнился. – Ой. Не слушайте меня, пожалуйста, Алиса. Надрался как дурак и несу всякую ерунду. Я лучше сейчас вызову такси, а машину здесь оставлю на парковке… – Не надо, – сказала Сурдинская. – Давайте я вас отвезу.

Пластинка группы"Dire Straits" раскручивалась вместе с лентой дороги. Положив обе руки на руль, Сурдинская изредка оборачивалась, чтобы посмотреть на своего спутника, привалившегося лбом к холодному стеклу. Она прекрасно знала, что Денис Петрович вовсе не настолько пьян, как ему хотелось бы, и что он притворяется спящим, чтобы не сказать очередную глупость. Тополя вдоль дороги под снегом потеряли очертания и напоминали облачка расплывчатого дыма. Дворники на лобовом стекле работали в такт си-минорной баллады Нопфлера, морозный ветерок втягивался сквозь щелочку и леденил затылок. Быстро темнело. Выехав по Ленинградскому шоссе в сторону Z-ска, Алиса надеялась до полуночи вернуться домой. А песенка все крутилась, летела вместе с машиной, поднимаясь и показывая путь… Алиса вдруг заметила, что Крушина больше не дремлет. Он сидел, выпрямившись и положив локти на спинки кресел, и смотрел полуоткрытыми глазами вдаль дороги. – Что это с вами, Денис Петрович? – обернулась к нему Сурдинская. – Да ерунда, вспомнилось… – он мотнул головой. – Сбавьте скорость чуть-чуть. Вон, смотрите, какие ёлочки. Мимо промелькнула синевато-дымчатая рощица. Слева нарисовался какой-то памятник в виде лесного животного. – Слушайте, у вас же, наверное, руки замёрзли, – спохватился Крушина. – Как это вы без перчаток, Алиса Алексеевна? Давайте-ка я… – он порылся по карманам ветровки, заглянул в бардачок и даже пошарил за подушками в багажнике. – Опять! Вот я растяпа… Правая есть – левой нету. Как всегда! Ну что ж… держите-ка. Это раз... – он протянул Сурдинской варежку и стал снимать перчатку со своей руки. – А это два! Но тут солнечный луч, пробившийся между деревьями, осветил левую ладонь Дениса Петровича. Поперек кисти тянулся длинный рваный шрам. От неожиданности Алиса резко нажала на тормоз. – Всё-таки увидели? – мрачно подытожил Крушина. – Увидели, да? Сурдинская кивнула. – Ну что ж, ничего страшного тут нет. Это даже, можно сказать, следы моего – хе-хе – геройского прошлого. – Как это? И Денис Петрович рассказал о том, как в молодые годы, когда он только начал преподавать, случался казус. Как известно, духовики обычно занимаются там, где их не очень слышно. А в этой школе все флейтисты-фаготисты и прочая компания облюбовали себе четвёртый этаж. Так и играли по коридорам, а кому повезло, те брали ключик от класса и репетировали. А он, значит, приходил и слушал. Когда надо, поправлял. Как-то раз осенью Денис переписывал в классе партитуры для духового оркестра – руководительница попросила помочь. Погода была очень холодная, окна он закрыл и задернул занавесками, чтоб не дуло. Сидел себе и работал допоздна. Вдруг послышался шум и потянуло сквозняком. Откуда бы? Крушина обернулся и увидел страшную картину: в разбитое окно приветливо заглядывала чья-то немытая физиономия. Времени на размышления не было: нужно было срочно обороняться, не ровен час завуч поднимется посмотреть, как у него идут дела! А незваный гость меж тем забрался в комнату, рассыпая вокруг себя осколки. Что сподвигло его забраться на последний этаж музыкальной школы? Этого Денис уже никогда не узнает. Он взял пришельца за шиворот и встряхнул легонечко. Ну а тот «оказал сопротивление» и сильно порезал Крушине руку. К счастью, на шум прибежали двое трубачей из класса напротив и быстренько выдворили «гостя» долой[xl].

– Так вот и вышло, Алиса Алексеевна, что я ненадолго выбыл из строя. Видите ли, это мешало играть… Потом уже наловчился. Но разве можно с таким – хе-кхм! – украшением выходить на сцену, играть соло? Разве только в перчатках… Музыкант в перчатках – ерунда какая-то, да? Алиса задумалась, морща лоб, вспоминала. Потом произнесла: - «Это не искренний голос впотьмах саднит, но палец примерз к диезу, лишен перчатки; и капля, сверкая, плывет в зенит, чтобы взглянуть на мир с той стороны сетчатки». Это Бродский. – Вот оно как, – удивился Крушина. – Вижу, вы меня поняли. А вы… много знаете таких штучек, таких отрывочков? Вы их часто вспоминаете или… иногда? – Да нет, на самом деле очень изредка. Может, это прозвучит смешно, но не всем нравится меня слушать, – пожала плечами Алиса. – Подъезжаем, – сказал Денис. И добавил: – Ну вас-то хоть студенты слушают. Меня уже давно все слышат как сквозь шапку-ушанку. Что соседи, что друзья немногочисленные. Алиса стала заворачивать во двор. – Только не подходите со мной к подъезду, я вас прошу, - попросил Денис Петрович. - Мои соседи – невыносимые сплетники, каких свет не видывал. Я себе не прощу, если они начнут о вас судачить. Вон, вон, смотрите, Римма Аркадьевна из окна первого этажа уже выглядывает. – Неужели? Это очень интересно. Спасибо, что предупредили. Какой у вас домофон? – Четырнадцать – ноль восемь. Ой! Что вы собрались делать? – спохватился Крушина. Алиса вошла вслед за ним в подъезд, на цыпочках приблизилась к приоткрытой двери квартиры, в которой кто-то подслушивал, и резко потянула её на себя с громким возгласом "ДОБРЫЙ ВЕЧЕР!!!" Раздался грохот, словно шлёпнулась невысокая табуретка, затем послышалось ворчание и кряхтение. Алиса весело повернулась к Денису с улыбкой ребёнка, осуществившего какой-то озорной замысел. – Что ж, давайте прощаться. Какой у вас странный одеколон. Это что, перец? – Нет, полынь. – Надо же. Можно я…? Она пригнула его голову к себе, втянула носом горький аромат и быстро прикоснулась губами в том месте, где заканчивается шея и начинаются бакенбарды. От неожиданности глаза у Дениса Петровича стали круглые, как пуговицы. – Спокойной ночи, – сказала Алиса и пошла вниз по лестнице. – Спа… спасибо… Она услышала, как он уронил портфель.

_________________________________________ [xxxvii] Здесь: аккомпаниатор. [xxxviii]Это шафранный тетерев. [xxxix]Переставлять пальцы – это фактически переучивать ребёнка держать инструмент и играть на нём. К сожалению, этим занимаются многие педагоги, заполучив в класс чьего-то чужого ученика. И хотя существуют просто стилистически разные манеры игры, одинаково хорошие и удобные, такой педагог запросто может переучить ученика с правильной постановки на неправильную, от которой звук будет хуже, руки начнут болеть и т.д. и т.п. Я сама с этим сталкивалась. Весьма неприятное воспоминание. [xl]Это реальная история, произошедшая в одной московской школе в 2010-х годах.

9

Из дневника Алексея Сурдинского.

24 октября. 02:25

«Снег. За оком стройка. Тяжело ухает какая-то железная штуковина. Я лежу на диване в обнимку с пятым томом Ф.М. Достоевского. Из окна, которое я не успел заклеить на зиму, поддувает и тянет дымом. Внизу, под моим балконом, стоят несколько человек – судя по голосам, двое мужчин и женщина, –разговаривают и курят какую-то махорку. Этот запах надо перебить. Пойду кофе заварю. На кухонном столе стоит увядший букетик полевых цветов – наверное, Женя принёс с концерта. Они вчера выступали с симфонией Бетховена, той самой, которую отказался играть Ким из-за фа диеза. Впрочем, это отдельная история. Главное, что Женька снова на своём месте. Так вот, Рита не очень любит, когда букетов много, потому что их сразу становится некуда ставить: они стоят на шкафах, на подоконниках, на полу и потом все засыхают. А вот Алисе нравятся такие цветочки. Потому что родные. (Надеюсь, я ещё не разбудил её своим карандашным скрипом…)

Тоска. Тускло светит лампочка. Со скрипом приподнимаю жалюзи, смотрю на луну – круглая, как лепёшка. Но я не Верлен и не Гоголь, поэтому воздержусь от поэтического описания. Сижу, скучаю. И луна скучает вместе со мной. Вспомнил: в холодильнике осталась колбаска. Надо доесть.

Почему люди, как мотыльки, вьются перед экранами телевизоров и компьютеров?! Когда я последний раз ехал в метро, то обратил внимание, что народ, пассажиры то есть, почти совсем не читают. Это обидно. Многие играют в какие-то кубики на экранах мобильных телефонов. Никогда не понимал этой радости. Может быть, они так отдыхают от работы? Или, наоборот, настраиваются НА работу? Всё равно чудно как-то. Ведь это же страшно подумать. Многим людям далеко ехать. Только представьте: полтора часа туда – полтора обратно человек сидит и перекидывает кубики. Итого три часа – столько времени нужно Жене на утренние занятия на виолончели…

Вчера днём позвонили мои сэнсеи[xli] из редакции, требуют Тикамацу[xlii] прямо сейчас, сию минуту. Я им, говорят, задерживаю рабочий процесс. Что же я могу сделать? На прошлой неделе у меня была простуда («оттого, что ты вечно сидишь на подоконнике», - говорит дочь), и я не успел закончить перевод. Вот сижу и гадаю, что же будет с героями дальше».

«…Заснуть мне так и не удалось. В половине седьмого утра пришел Женя: Рита устала слушать его болтовню об альте и отправила мужа прогуляться. Вместо Риты дослушивал я, при этом Женя разогревал в микроволновой печи смешные тостики, довольно потирал ручки и хихикал. Когда я, зевая, вернулся в комнату, чтобы погасить свет, то увидел, что моя дочь спит в шерстяных перчатках (?!) и с партитурой для духового трио (??!).

Наутро я сказал Жене начистоту: – Хочешь не хочешь, а стоит тебе обратиться к мастеру. Ведь я же не могу смотреть, как ты мучаешься. Нагородил гипотез… – Вот ещё, - помотал головой мой приятель. – А я, по-твоему, не похож на мастера? Что я, сам не разберусь? – Женюш, но ты же музыкант. Ты солист, если хочешь. А здесь должен посмотреть настоящий мастер-реставратор. Который привык ковыряться в дереве и доставать мелодию ушедших веков».

– Значит, вот как, – Женя постоял в коридоре, переминаясь с ноги на ногу. Затем поднял голову и, прихрамывая, подошёл к телефону. Снял трубку, долго держал её на весу, как смычок. Наконец стал набирать номер. Алексей увидел, как вся его маленькая фигурка вдруг резко покачнулась, когда он произнёс: - Федор Игнатьевич. Это Грицай. Я вернулся.

______________________________________________ [xli]Сэнсей – обращение к учителю или писателю в японском языке. [xlii]Тикамацу Мондзаэмон – японский драматург. Алексей Васильевич переводит его пьесу.

10

Был вечер вторника, когда Женя с альтовым футляром за плечами садился в метро. Почему-то интуиция подсказала ему, что на машине к старому мастеру лучше сегодня не ехать. И он послушался, как делал всегда. Мастер жил далеко от центра города, по Казанской дороге. Облокотившись на альт Марины Леонидовны, Женя подрёмывал в вагоне и обдумывал положение дел. Положение было не из лучших. Он ехал по новому, незнакомому адресу, а значит, рисковал встретиться с Любиным мужем… Что это за человек, Женя даже не догадывался, знал только, что музыкант. Скорее всего, тоже струнник. Люба не приглашала его на свадьбу. Но вот именно сейчас – странное дело! – меньше всего хотелось об этом думать. Хотя раньше порой бывали моменты, когда Женя представлял себе, как теперь выглядит Люба, какая у неё семья, есть ли дети. Сейчас Женя был спокоен. Он ехал к своему мастеру, а личные дела… зачем? Дверца вагона чмокнула и растворилась. Чей-то неприлично громкий голос сказал «ВЫ-ХИНО». Женя обернулся. Ему показалось, что он почувствовал на себе чей-то взгляд. Но за окном никого не было. Он вышел на станцию, пересел в маршрутку. Белые полосы на асфальте улетали вдаль. По стеклу ходила букашка.

Квартира мастера находилась на шестом этаже. Женя опустил букет с ирисами и позвонил. Ему открыл сам Фёдор Игнатьевич. – Здравствуй, Евгеша, – сказал он тихо. Мастер сильно изменился за это время. Его лицо вытянулось, а глаза словно бы смотрели внутрь собеседника. Редкие светлые волосы Фёдора Игнатьевича были вспушены и стояли дыбом, словно наэлектризованные. Во всем его облике чувствовалась тревога. – Что с Вами, Фёдор Игнатьевич? – спросил Женя, тоже почему-то шёпотом. – Заходи, заходи, – мастер махнул рукой, - ботинки снимай. Женя вошел. Стены были облицованы плиткой, словно в поликлинике. Стоял едкий запах какого-то тоника. Через приоткрытую дверь в комнату виднелась пара кресел в дизайне «хай-тек». – Линолеум, – сказал Женя вслух. – Не понял, прости? – Линолеум повсюду. – Ну да, линолеум… Зятёк постелил, старается… – Федор Игнатьевич усмехнулся. – Это чтоб полы не мыть. А то я уже ста-аренький и очисток после меня много… – Что за глупости?! – Деку я выстругивал, видишь ли. Для четвертушки[xliii]. Насорил немножко, ясное дело. Ну и… – Кто там, опять из жека? – раздался звонкий мужской голос, и в коридор вышел Иволгин.

Два концертмейстера, не говоря ни слова, смотрели друг на друга. Наконец Женя нагнулся и поднял выпавший из рук букет. – Здравствуй, Ким, – сказал он. – Что ты здесь делаешь? – пренебрежительно бросил Иволгин. – Так, зашел на минутку, – Женя сглотнул. Поправил очки. – Значит, это ты её муж? – По всей видимости, да. – Жаль. – В каком смысле?! – Любу жаль. Фёдора Игнатьевича. Они у тебя тут живут все время в темпе molto moderato[xliv]. – Не хами, – сказал Ким, подёрнув носом. – Я не хамлю. Просто ты не можешь понять одну вещь. – Что это я не могу понять? – Людей нельзя убедить перенять твоё настроение беспрекословно. Для этого нужно быть на одном уровне с ними. Не дальше и не выше, а рядом. Ким сделал шаг вперёд. Теперь Женина макушка находилась на уровне его кадыка. – Не надо мне советовать, – произнес Ким Иволгин. – Молодые люди! – воскликнул Федор Игнатьевич. – Ну не ссорьтесь хоть здесь, пожалуйста! Это чуть-чуть осадило Кима. Он отвернулся и пошёл прочь по коридору. – Но ведь Гриша, – сказал Женя. – Гришу я тебе не могу простить. Ким не обернулся. Фёдор Игнатьевич вздохнул и стал подметать пол. – Григорий… Андреевич, кажется, – это ваш дирижёр? – спросил он. Женя кивнул. – Он заболел из-за него на нервной почве. Сдаёт теперь анализы в поликлинике. Он мнительный, конечно, я его уже давно знаю. Всё равно, для него это опасно – так надрываться. А ему вот (он показал ложечкой от обуви) совершенно неважно, стоит дирижёр или лежит, есть у него голос или нет. – В былое время я бы предложил тебе его позвать к нам. Посидели бы, отдохнули, - на лице мастера появились солнечные зайчики, – а теперь вот..! – Люба-то дома? – спросил Женя. – Не-а. Вечером придёт. – Федор Игнатьевич вдруг бросил веник, схватил Женю за плечо и зашептал ему в ухо: – Ким уедет часа через полтора, он репетиторствует где-то. – Неужели он занимается с детьми? – Женя схватился за голову. – С семиклассниками. К поступлению готовит.

***

–…Я правильно понял, что тебе нужна моя помощь? – спросил Фёдор Игнатьевич неуверенно. – Именно так. У меня возникли трудности с опознанием одного альтика, – начал Женя. Ему не хотелось сразу обрушивать на мастера свои догадки и сомнения. – Вот как? Ну что ж, давай-ка, покажи. – Судя по всему, – говорил Женя, открывая «молнию» футляра, – это наш отечественный мастер, причём не самый лучший. Клейма на нём нет, однако есть одна загадка. Вот, взгляните. Фёдор Игнатьевич бережно принял инструмент из рук ученика. Поглядел на него, чуть-чуть склонив набок голову. И тут Женя увидел, как озарились светом ямочки на его морщинистых щёчках: – Давне-енько мы с тобой не виделись… Он покрутил альт на вытянутых руках, похлопал его по спинке, проверил строй. – О, так вам знаком этот альт? – обрадованно спросил Женя. Фёдор Игнатьевич повернулся к нему. – Ещё бы не был мне знаком, – произнёс он с достоинством, - Мариночкин альт, который я сам сделал! Женя даже рот открыл от изумления. Он был подавлен. «Отечественный мастер, причём не самый лучший», вспомнил он и мысленно обругал себя. Позорище. Не признать работу Федора Игнатьевича, балда! Впрочем, он тут же взял себя в руки: – Так это же… замечательно! Выходит, вы и сочинили этот мотив? – А вот это не-ет. До такого я бы не додумался. Я его только записал… А придумала его Марина. Бывает, дождь пойдет, на улице слякоть, из подъезда не выйдешь… А я возьму скрипочку, сижу вот здесь на тахте, в окошко смотрю и Мариночку вспоминаю. Женя умолк и слушал мастера. Ему вдруг отчетливо представилось, какой он маленький в душе, словно ребёнок, со своей виолончелью. И очки окутаны липкой туманистой завесой – не поймешь, в какую сторону двигаться… Но вверху, над ним, прозвучала мелодия, та самая, увиденная им, она словно подхватила его и повела за руку. Так всегда она выручала меня – мелодия домашнего очага, песенка тёти Марины. Я раньше не знал о ней и думал, что это – моя интуиция. Но разве интуиция может подсказать человеку, кто его друзья, любимая женщина, родной композитор?.. Да-а, тут не справится ни один волшебный барометр. Это можно ощутить только душой. И Женя начал расстёгивать ремешок часов. – Эй-ей-ей, ты что ж делаешь? – возмутился мастер. – Я тебе его подарил, а ты – назад? Не пригодился, что ли? – Не пригодился, Фёдор Игнатьевич, - вздохнул Женя. – Я пока сам справляюсь… Уже тридцать с лишним лет не загадывал желаний. – Ты лучше подожди. Может, понадобится. – Что ж, ладно. Наверное, вы правы, - Женя поднял руку с часами, посмотрел, как в стёклышке отражается свет от лампы. – Не мне, так может, Пашке или кому-нибудь другому…

Странный чирикающий звук внедрился в их разговор. – Что это за бяка? – брезгливо спросил Женя. – Телефон? – Это звоночек дверной, - покивал Фёдор Игнатьевич. – Всё Кимушкины проделки. – Я открою, можно? – Ким закрывал снаружи! – крикнул вдогонку мастер.

Она распахнула дверь так легко, словно входила в кукольный домик. Это была она, Любочка, милая Любовь Фёдоровна Бархатцева, кандидат всевозможных наук, которая – подумать только! – любила когда-то его, растрёпанного и в веснушках, в очках, склеенных на переносице. Женя не заметил, постарела ли она или изменилась, он протянул руки, чтобы снять с нее пальто и удивился, когда она отшатнулась. – Добрый вечер, Люба, – сказал он. Она моргнула ресницами – раз, другой, быстро прижала руки к груди. Её сумка шумно опустилась на пол. Люба совладала с собой, посмотрела на него пристальным взглядом и заключила: – Ты поправился. Я помню тебя другим. – Ну вот, начинается! - воскликнул Женя. - Я думал, ты будешь рада встрече. – Да я... и рада, и не рада... Кто же знал, что так получится? Что я буду стоять вот здесь, смотреть на тебя... и знать, что ты счастлив где-то ещё. Женя поднял глаза из-под очков: – Разве это плохо? – Смешной ты. – Она облокотилась об вешалку. – И всегда был смешным. – Нет-нет, извини, я таким не был. Я таким стал. – У тебя нет закурить? - спросила она шепотом. – Я ж не курю. Она растерянно подняла брови. – Не помнишь... – протянул Женя. – Ты путаешь меня с ним.

– Ой, а ведь у нас к чаю ничего нету! – всплеснул ручками Фёдор Игнатьевич и стал поспешно одеваться. – Я – в «Радиус», за продуктами, а вы тут пока поболтайте… Тебе вафельки взять с халвой или с орешками? – С халвой, – сказал Женя. – Па-ап? – оторопела Люба, но старенький мастер уже застегнул воротник пуховичка и выскочил в подъезд. Женя с Любой остались одни.

___________________________________ [xliii]Для детской скрипки размером ¼ от целой (4/4). Бывают: 1/32 и 1/16 (для годовалых вундеркиндов), 1/8 (для дошкольников, которые ходят на подготовительное отделение, в кружок или занимаются с репетитором), а для учащихся ДМШ – детских музыкальных школ – ¼ (четвертушка), ½ (половинка), ¾ (три четверти) и, собственно, целая. Если у ребёнка большие руки, ему предлагают перейти на альт. Обычно это происходит в последнем, 7-8 классе школы, или на первом курсе училища. Можно и раньше, но это бывает реже. [xliv]Весьма умеренно (итал.) Ещё один музыкальный термин. Женя хочет сказать «однообразно».

11

– Я решила тогда выйти за первого, кто сделает мне предложение, – вспоминала Любовь Фёдоровна. – И это оказался Ким, – мрачно подытожил Женя. Она, потупившись, кивнула. – Разве он тебя любит? Она пожала плечами: – Трудно сказать. Во всяком случае, он относится ко мне с уважением, хотя порой может и накричать, ведь он довольно раздражителен. У нас есть сын, его зовут Костя. Он учится в училище на флейте и живёт на съёмной квартире в Москве, чтобы не ездить на учёбу издалека. – Люба вздохнула и промямлила смущённо: – Думаешь, мы с тобой зря так сделали? Могли бы быть сейчас вместе. Но, наверное, я говорю глупости. У каждого человека своя судьба, да? – Я могу только повторить то, что однажды уже сказал, – уверенно произнёс Женя. – Люба, ты очень-очень хороший человек, но я всегда относился к тебе как к сестрёнке. С тех пор, как мы впервые познакомились с Фёдором Игнатьевичем. И к тому же меня всегда привлекали шумные высокие длинноногие женщины, как моя жена. Что, я ведь довольно искренен, правда? Люба надулась: – Вот это-то мне в тебе и не нравится. Твоё противное самодовольство. Ты так легко об этом говоришь! И всё равно я жалею о том, что не смогла стать частью твоей семьи. А Ким – он ведь и обидеть может. Он узнал от папы, что ты с нами общался, и поначалу, когда мы только поженились, он порой был очень груб со мной… но потом это прошло. – Как же так... Ты что, так хотела меня проучить? Ты не знала, что Иволгин меня ненавидит? Меня и всех моих друзей – от Зарнихина до буфетчицы в театре. Это, к сожалению, вполне логично, что он тебя обижал, уж такой у него характер. Но ты очень добрая и терпеливая женщина, так что, возможно, тебе удалось его немножечко исправить. – Откуда же я могла знать, Женечка... Это было непросто – привыкнуть к такому человеку, как Ким… – Люба оперлась ему на руку и стала всхлипывать. – Ну вот ещё! Перестань! Большая серьёзная тётенька – и разводит сырость. Хочешь, чтобы у меня строй поехал[xlv]? – он плутовски посмотрел ей в лицо. Люба часто-часто заморгала: – Ты же без виолончели пришёл. – О! Отличная реакция! – Женя рассмеялся и, поймав её руку, хотел поцеловать, но Любовь Федоровна высвободилась и ткнула его кулачком в подбородок: – Нахал! Отец семейства... Женя в свою очередь пожал плечами. – Оставим ребячества. Ты можешь мне объяснить, какое отношение имеет альт Фёдора Игнатьевича к Вариациям Темьянова и при чём здесь твой муж? И Люба поведала следующую историю.

Началось всё с довольно будничного события – с ремонта. Ремонт до Кима в их московской квартире делали давно, лет пятнадцать тому назад, и Иволгин, верный себе, подошёл к работе основательно. Он разгрёб шкафы, переложил весь паркет, натянул подвесные потолки, заглянул носом в каждую щёлочку, и вскоре квартира Фёдора Игнатьевича уже ничем не напоминала мастерскую. Отец говорил, правда, что после ремонта куда-то затерялись старые ноты. Люба тогда не придала этому большого значения: мало ли барахла хранилось здесь веками! А зря... Год спустя или чуть больше здесь, "вот где мы сейчас с тобой сидим", шумная музыкальная компания праздновала день рождения Кимыча. Сколько фальшивых арий было напето, сколько бутылок было открыто – не счесть, а линолеум начисто отмыт и хранит тайну. Ким Семёнович и Ярик – последние сохранившие ясность ума артисты – пошли импровизировать к роялю. Люба смотрела на их фантазии сквозь пальцы, ей ведь ещё предстояло убирать и мыть посуду. Но в какой-то момент, она помнит, ей "запечатлелся" один диалог.

КИМ: Ты ведь лауреат у нас теперь, ты что хочешь можешь сочинить. Верно? ЯРИК: Ну-у... Могу, наверно, я не пробовал. КИМ: Да знаю я тебя, я ж тебя как три копейки знаю. Ну-ка наиграй мне чего-нибудь. Чего не жалко. ЯРИК (играет). КИМ: Угу. Здорово, серьёзно. Так, глядишь, артист любую ерунду за достижение выдать сможет. Кхэм. Да-а... А вот погляди-ка. (Играет на рояле.) ЯРИК: Это что – импровизация?! КИМ (скромно): Ну да. Слабо тебе со слуха записать и сделать обработку? ЯРИК: Вообще-то я такие вещи не люблю. "Слабо"– не "слабо"... (Поёт.) Сирелясиреля... сиресоль#сиресоль#... А почему нет-то, действительно?

***

– Ну вот и всё, собственно, – подытожила Люба. – Дальше ты знаешь, Женечка... – Нет, подожди! Я ещё ничего не знаю! Ярик-то как догадался, что нужно искать альт? – Это я ему подсказала. – Ты??? – Да я, я, – Люба разглаживала на коленях платочек. – Пожалела его, дурачка. Киму всё бы подшутить над кем-нибудь, посмеяться. Вот я и рассказала скрипачу про тётушку Марину, с которой наш папа дружил. Про её альт, в котором остались эти ноты. Если бы вы с Алексеем дали ему этот альт, Ярослав сумел бы обойти этот… м-м… розыгрыш. – Это не шутки, Люба, - нахмурился Женя. – Это совершенно серьёзно. Альт – единственное наше доказательство. Ты не понимаешь, что задумал твой супруг? – Хочешь сказать, он всерьёз обвинит Ярика? Нет-нет-нет, этого не может быть! – Подожди-ка бить тревогу. Ким знает про Марину Леонидовну? – Ну, ну знает, конечно, слышал наверняка от меня или отца. Но про мелодию я ему не говорила. – Оч хорошо. А сам Фёдор Игнатьевич или сестра? – Настя? Не думаю. Она недолюбливает Кима. Вряд ли она стала бы ему рассказывать. – Тогда всё замечательно. У меня есть мысль. Только нужно как-то так это сделать, чтобы все остались счастливы…

__________________

[xlv]Струнные инструменты расстраиваются при изменении температуры и/или влажности воздуха.

12

А в это же самое время на другом конце Москвы, в маленьком домике с зелёной крышей, расположенном средь Посёлка Художников, дирижер Зарнихин тоже пил чай. Наедине с собой, поскольку жена уехала на именины к подруге, а сыновья ещё не вернулись из школы. И вот он сидит за столиком – нога на ногу, острый носок туфли указывает на северо-северо-восток – и ждет, пока в чашке настоится отвар шиповника. Некуда спешить дирижеру Зарнихину в этой уютной кухоньке, похожей на старинную сбитенную, некогда отвлекаться от тишины… Телефонный звонок. Григорьндрейч поднялся и, мысленно проклиная всё на свете, пошел в другую комнату за сотовым. На экране высветилась надпись: «ЯРИК». «Хм, Темьянов? Странно, что бы ему могло понадобиться?» – подумал дирижёр и нажал на кнопку ответа.

ЯРОСЛАВ. Григорий Андреевич, добрый вечер! ЗАРНИХИН. Да, Ярослав, что тебе? ЯРОСЛАВ (жалобно). Я не знаю, как правильно объяснить… Нам обязательно играть мои Вариации послезавтра? ЗАРНИХИН. Да что ты такое говоришь, голубчик! Ведь это же Радио «Трезвучие» - хорошо хоть, не в прямом эфире будем, – так что смотри у меня! Не болеть и не пропадать перед концертом! ЯРОСЛАВ. Но, Григорьндрейч… ЗАРНИХИН. Ну чего тебе, говори толком! Что случилось?! ЯРОСЛАВ. Григорьндрейч, послушайте, мы не сможем исполнить Вариации… ЗАРНИХИН. Глупости какие! Я отлично знаю, чтó мы можем и не можем. На тебя это не похоже – дрейфить перед концертом. Что у тебя такое – смычок, что ли, не слушается, или скрипка на холод реагирует? Говори, не бойся!! ЯРОСЛАВ. Да нет, всё нормально, только вот… ЗАРНИХИН. Что – только вот?

Но вместо ответа в трубке послышались гудки. Дирижёр недоуменно посмотрел на мобильник, попробовал перезвонить – безрезультатно. Что за ч-чехарда! Он вернулся на кухню, допил чашку и крепко задумался. Ярика он знал давно, ещё с тех пор, когда тот участвовал в нашумевшем фестивале юных талантов. И, насколько он понимал, у Ярика не могло быть причин для волнений. Руки у него работали чётко, так чётко, что, казалось, пронизывали скрипку, и она разговаривала его голосом. В своем возрасте (консерваторию Темьянов окончил 5 лет назад) это был первоклассный артист! Но душа Григорьндрейча такова, что он никогда не назовёт студента молодцом или умницей, а Ярик для него был все еще ученик. Поэтому он избегал особенно хвалить молодого лауреата. Хотя, как правило, был в нём уверен. И поэтому сейчас дирижер Зарнихин старательно морщил лоб и сыпал сахар в чашку, пытаясь разгадать, что за капризы мешают Темьянову выступать. Чем больше он думал об этом, тем сильнее беспокоился. Он дал еще пару звонков, но ответа не было.

«Ерунда, едет где-нибудь или вообще на танцульках…» Он, не глядя, прожевал какую-то галету, со вздохом опустил локти на стол… и тут его словно подбросило. Григорьндрейч стал обзванивать всех своих концертмейстеров, чего давно уже не делал. Сначала первой скрипке, потом второй, потом альтистам – кого удалось застать. Когда Зарнихин набирал номер Жени, было уже без пятнадцати восемь. «Танец мавританских мальчиков» огласил квартиру Фёдора Игнатьевича Бархатцева. Люба подпрыгнула на стуле. Мастер застыл, не донеся ложечку с вареньем до бутерброда. – Прошу прощения, это мне звонят из оркестра, – (Женя вышел в коридор.) – Да, Гришенька! Что..? ЧТО-О-О??! Куда пропал, как, не может быть! Всё же было хорошо на репетиции! А? Я ору, да? Извини меня, Гриш. Послушай, ты не знаешь, где он живет, этот башибузук? Может, у кого-то из ребят есть адрес? – Нет, вряд ли. Если только у Кима… – предположил дирижёр. – Они как-то репетировали на дому. – Мамма-мия! – Женя всплеснул руками. – Начинается! В голове у него прошелестела страшная догадка. – Что начинается? – закричал теперь уже и Зарнихин. – Начинается ЧТО, Женя?! – …Тьфу ты, батарейка разрядилась, – озадаченно произнес Женя, отняв от уха погасший мобильник. А на другом конце Григорьндрейч долго ещё бушевал, давил на кнопки, сердился, но никак не мог добиться ответа. Тогда он допил чаёк, лег в комнате и включил в колонках Малера[xlvi]. И ему сразу стало лучше.

Когда Женин телефон удалось реабилитировать, оказалось, что несколько минут назад звонил Алексей. Женя спешно набрал домашний номер Сурдинских. Трубку сняла Алиса. – Что у вас случилось? Уже соскучились? – спросил Женя. – Ярослав приходил, уточнять насчёт альта. – Как давно? – Час назад. – Ну и? – Папа наотрез отказался продавать. – Балда!!! – не сдержался Женя. – Слушай, слушай, скажи Алексею, что я всё узнал! Эту пьесу написала твоя бабушка! Скажи ему, чтоб скорее звонил Ярику. Или нет, лучше бери альт и отправляйся сама. Только пусть Рита тебя проводит. Адрес я вам сейчас пришлю. Нет, нет, это я балда, безусловно… Но разве я мог знать…

__________________________________ [xlvi]Густав Малер – немецкий композитор, известный своей довольно-таки тяжёлой музыкой, которую можно сравнить с Бетховеном или Шостаковичем. Тем не менее, у него есть свои почитатели, к которым относится, например, Рудольф Баршай, ну и наш Зарнихин.

13

– «Близок уж час торжества моего: ненавистный соперник уйдёт далеко от нас![xlvii]» – скороговоркой в десятый, пятнадцатый раз пропел Ким. От природы он обладал выразительным баритоном и время от времени, в домашнем кругу, исполнял какие-нибудь популярные песни по просьбе тех кузин и тётушек, которые «не разбирались» в виолончели. Кто-то из этих почтенных чаровниц намекнул ему, что он роковой мужчина. За ней подхватили остальные, а вскоре он и сам в это поверил… Ким не был подлецом в прямом смысле этого слова. Ему хотелось вносить сумятицу в установленный порядок, протестовать против правил, не нарушая этикета. Еще будучи совсем молодым, он вбил себе в голову, что нужно сделаться антигероем, этаким Манфредом[xlviii] или байроновским Каином[xlix]. Он не очень хорошо понимал тогда, для чего это ему нужно. По правде сказать, он и сейчас не совсем представлял, для чего замыслил погубить Ярика. Ну вот любил он скандальчики, что поделаешь. Громкие истории, рассказанные шепотком во всеуслышание. Наверное, началось это еще со школы, когда девочки обсуждали платья, а мальчики – часы или новенькие ботинки. А затем переходили с ботинок на их обладателя, пытаясь предположить, за что товарищ их заслужил. Вскоре и о ботинках-то уже никто не помнил, а привычка домысливать, угадывать осталась. Ужасная привычка. – «Близок уж час торжества моего…» – Ты угомонишься или нет? Чего ты от меня хочешь? – в отчаянии воскликнул Темьянов. – Так не годится, – вкрадчиво протянул Ким. – А как же мое авторство? Ты не собираешься указать, на чью тему написаны Вариации? – Зря ты это затеял, Ким… – Ярик только слабо помотал головой. – Она ведь не твоя. Ты даже сам не знаешь, чья она. Я помню твой разговор с Любой, – неосторожно добавил он. Глаза Иволгина вспыхнули, словно лазеры. Он шагнул к Ярику и взял его за воротник. – Оставь её, – произнёс он сухо, – она моя[l]. – Ты ошибаешься, – решительно сказал Ярик. – И я сумею это доказать. Ким остыл так же быстро, как и загорелся. Он умело изобразил тихую, вежливую улыбку: – Не трудись понапрасну, таких доказательств не найдётся… Да их и не было никогда, насколько я помню. Эта его уверенность в своей безнаказанности выводила Ярика из себя. И почему только этот писарь (Алексей) не соглашается отдать альт? Хотя бы на один вечер, сыграть на концерте, чтобы все пустомели замолчали… Если бы альт был его и кто-нибудь задал вопрос, какой композитор написал тему для вариаций, Ярослав мог бы выкрутиться и сказать, что эту мелодию он впервые увидел на нотной строчке, нарисованной внутри альта, который приобрёл, допустим, на барахолке во время гастрольной поездки по Прибалтике. А Женя и его друг не стали бы рассказывать правду о том, что альт Ярику достался буквально на днях, потому что суммы, предложенной скрипачом за инструмент, хватило бы Алексею на несколько месяцев безбедного житья… А Ким между тем продолжал: – Так вот, голубчик, на твоем концерте будет о-очень много репортёров. Это очень любознательные люди, им будет интересно узнать о нераскрытых страницах из жизни скрипача… – Спасибо, но я не торгую личной информацией. Выход – там, – Ярослав простёр руку к двери. – Смотри, какой! – удивился Ким. – Нар-родный артист…

Ким ушёл. А Ярослав ощутил словно комок в горле. Ему не хотелось ничего слышать. Больше всего он боялся заплакать. Но внутри него неуклонно, размеренно нарастала мелодия. Та самая, которую он должен был играть – или опозорить себя и Григорьндрейча. Ярослав сидел, спрятав лицо в ладони, перед своей раскрытой скрипкой, за которую он теперь должен был дать ответ. Он очень любил эту мелодию. Для него она была как дыхание инструмента. И, конечно, ему хотелось бы считать, что эта мелодия – его. Но так не могло быть. История исполнительства не допускает опечаток.

***

…Стакан с остатками валерьянки поблескивал на столе. Ярик спал, как может спать только артист, которому меньше чем через 20 часов нужно выходить на сцену и играть неизвестно что, – глубоким тяжелым сном без сновидений. Именно поэтому он не услышал однообразное жужжание телефона, в котором был приглушен звук. Звонил также и домашний телефон – его жалобный писк отзывался с кухни. Если бы в квартире Ярослава был предусмотрен и дверной звонок, его стоны влились бы в общий хор. Но дверного звонка не было. Ярослав проснулся от странного ощущения: ему почудилось, будто за дверью кто-то играет его Вариации. Ярик сунул ноги в тапочки и выглянул в коридор. Звук усилился. Ярослав собрался с духом и приоткрыл дверь на лестничную площадку.

– Наконец-то! Слава Богу! А я вас зову-зову… – обрадовалась Сурдинская. Ярослав опешил. – Алиса? Вы – вы умеете играть на альте? – Совсем немного. Бабушка пробовала поставить мне руки – ровно настолько, чтобы сыграть парочку трезвучий. – Но это же просто чудесно. Вы спасли меня, Алиса. Как мне отблагодарить вас и вашего папу? – Ой. Держите скорее альт. И, если можно, верните инструмент после концерта таким же, как был. – Верну, обязательно верну. Может, чаю? Быстренько. – Быстренько, – покивала Алиса. – А то меня Рита в машине ждёт. – Знаете, альт как-то удивительно дополняет ваш облик, – суетился Ярослав, пристраивая Алисино пальто на гвоздик. – Что-то такое… Вы ведь историю искусств преподаете? Что-то такое от старинной виолы… Ощущение прошлого… Знания, принесённого из прошлого… – Да ну, – наивно улыбнулась Сурдинская. – У альта не совсем мой тембр. И потом, альт плохо сочетается с гобоем. – С гобоем? Почему с гобоем?! – растерянно заморгал Ярик. – Ну как… С гобоем потому что… Алиса взяла кусочек сахара и долго смотрела, как он опускается в чашку.

_________________________________ [xlvii]Рондо Фарлафа из оперы М.Глинки «Руслан и Людмила», написано для баса и исполняется в очень быстром темпе. Рекомендую послушать запись Алексея Кривченя. [xlviii]Манфред – герой поэмы Дж.Г. Байрона и одноимённой симфонии П.И. Чайковского. [xlix]У Байрона есть пьеса «Каин», в которой братоубийца показан как бунтарь против общества. [l]Строчка из «Демона» М.Ю. Лермонтова и одноимённой оперы. Ким имеет в виду как мелодию, так и Любу.

14

Долгожданный день настал. С самого утра в концертный зал, где должен был выступить оркестр Зарнихина, стали стекаться репортёры. Операторов и людей техники пришло не так много: трое или четверо – согласитесь, недостаточно для записи симфонического оркестра. Однако это и к лучшему, думал Григорьндрейч, меньше будет суеты. Зрителей в зал не приглашали, мероприятие было чисто техническое. За несколько часов до начала дирижер лично убедился в том, что в зале не будет посторонних. Его интересовал только один завсегдатай – Ким, но сегодня ему пришлось бы крепко постараться, чтобы создать конфликт на съёмочной площадке. Жаль, что не в силах Зарнихина вызвать специальный наряд полиции для охраны своих артистов, а то бы он с радостью этим воспользовался. Солист, Ярослав Темьянов, беспокойства не проявлял. Напротив, вёл себя весело, непринужденно. Зоркий глаз мог бы заметить, что футляр, с которым Ярик пришел на репетицию, чуть крупнее, чем обычный. Ещё бы – ведь в нём было два инструмента! Григорьндрейч о сюрпризе пока не знал, к счастью для себя. Он сосредоточенно причесывался перед зеркалом, стараясь пригладить все завихрения и создать на голове что-то в стиле 50-х годов. Женя канифолил смычок и приставал к соседке с интимным предложением подправить подставку. Галя отшучивалась. Пётр Николаич со второго пульта брюзжал что-то насчет погоды, хотя погода была прекрасная. Лауреано, отложив контрабас, рассматривал люстру и делал предположения о том, сколько такая махина потребляет ватт. Духовики настраивались. Скрипачи обсуждали прошедший конкурс Венявского. Двое альтистов повторяли спиккато[li] в трудных местах. Всё было готово к началу.

Григорьндрейчу сунули микрофон и попросили рассказать что-нибудь. Григорьндрейч откашлялся, широко улыбнулся, так что уголки сомкнутых губ едва не встретились за ушами. Затем он посмотрел в публику и произнес речь. Воспроизводить мы её здесь не станем. Она была посвящена проблеме эстетического воспитания современного человека. В своей речи Зарнихин старался не горячиться и поберечь силы. Закончил он так: – Сегодня почти каждый из нас слушает музыку в наушниках. Как только появляется какая-нть свободная минутка – человек хватает плеер и заполняет ее ударами ритм-секции. Мы разучились играть паузы. Мы не можем слушать тишину, она тревожит нас, потому что в тишине, как известно, рождаются мысли. Поэтому сейчас мы начнем с произведения, где все звуки выходят из тишины. На сцене – Ярослав Темьянов!..N-ский симфонический оркестр!!!.. И Григорий Зарнихин, - добавил он шепотом. И, лихо развернувшись на 180 градусов, прямо без ауфтакта, послал в оркестр звуковую волну. Отразившись назад, она зазвучала тихим виолончельным tremolo[lii]. После к нему присоединились альты и кларнеты. За ними – скрипки. А затем вступил Ярик. Все, кто присутствовал на последней репетиции, заметили, как изменился характер звучания. Теперь это был не монолог блестящего солиста, но рассказ стародавних времен, принесенный на ладони, словно бережно собранные нотные листочки. Это исполнял уже не просто лауреат международных конкурсов, а опытный, серьезный музыкант. Но подождите… ведь и сам инструмент был другим? Григорьндрейч, единственный человек, стоявший лицом к Ярику, увидел и понял. Ярослав играл скрипичную партию на альте. Так звучал инструмент Марины Леонидовны, словно сделан он был не из грубого, плохо обточенного дерева, а из нежнейшей грушевой породы, которую, говорят, применял сам Амати. Но разве только в материале дело?.. Этот альт был сотворен старым мастером с такой любовью, что её хватило на всех, кто был в этом зале. И на всех, кто потом слушал этот концерт по радио или телевидению. И когда отзвучали последние ноты, Ярик поклонился, расправил чёрную шевелюру и объявил в микрофон: – Прозвучали Вариации для скрипки с оркестром на тему Марины Сурдинской. Я скажу пару слов о ней, прежде чем продолжить. Марина Леонидовна вырастила немало талантливых скрипачей и альтистов, многие из них выступают по всей России. Мелодия, которую вы только что слышали, это единственное из её сочинений, дошедшее до нас. Ноты этой мелодии записаны внутри инструмента. Да-да, прямо в самом альте. Этот альт я держу сейчас в руках. Оркестранты оторопели. В замешательстве были и журналисты, впервые видевшие, чтобы скрипач играл на альте или наоборот. Женя со своего места смотрел на Григорьндрейча и подмигивал ему, а Григорьндрейч только бровями пожимал. Кажется, теперь он понимал, что за чехарда едва не разразилась во вторник вечером. Ярик продолжал: – Альт, на котором играла Марина Сурдинская, был бережно сохранён её близкими, один из которых среди нас, это концертмейстер группы виолончелей, Женя Грицай… Ой, не стоило этого говорить, не стоило! На словах "концертмейстер группы виолончелей" за кулисами послышалась возня, и на сцену выскочил – опрометью выскочил – Угадайте, кто?! Угадали. Ким Иволгин. Но как, ёлки-палки, как он проник в концертный зал?? Да очень просто. Позади сцены проходит служебная лестница, которая в то время была открыта прямо в город: через неё рабочие проносили цемент с одной улицы на другую[liii]. Сквозь эту-то лазейку Ким и попал в зал. Поначалу он незаметно держался за сценой, но услышав, как Ярик объявляет настоящего автора, весь аж позеленел от злости. К тому же автором был не его тесть, а совершенно незнакомый человек! Выходит, у него нет никаких прав! Так ведь его и в преступлении обвинить могут! Ким отчаянно заскрипел зубами. Ещё можно было уйти и не создавать шума. Но тут Ярик начал рассказывать о Жене, и Иволгин совсем потерял голову. Он бросился на сцену, пробежал между трубами и первыми скрипками, сбил с ног дирижера и врезался в группу басов. Послышались крики, громче всех заверещала Катя-кларнетистка. На мгновение всем показалось, что случился какой-то катаклизм, стихийное бедствие. Но это был не ураган и не землетрясение, это был просто несчастный человек, доведенный завистью до потери рассудка. Зарнихин выглянул из партера, куда его отбросило, и увидел, как Ким с исказившимся лицом вырывает у Жени виолончель. Всё произошло так быстро, что никто из музыкантов не успел вовремя отреагировать. А журналисты продолжали снимать!! Ярик положил альт и, взяв Кима под мышки, стал оттаскивать его назад. Послышался звонкий хруст. Женя покрутил кистью, проверяя, нет ли вывиха, и заметил, что с часами что-то не так. Цифры исчезли. Стрелка барометра медленно, толчками, продвигалась от «БУРИ» к «ЯСНО» в обратную сторону. Причиной этому было прикосновение Кима к циферблату. Две силы – одна доблестная, полная радости и света, другая – пораженная чахлым вирусом эгоизма – сомкнулись в нем и теперь спорили между собой. И по мере того, как они боролись, в глубине стеклышка появилось изображение. Сперва отдаленное, похожее на почтовую марку, но вот уже оно размером с небольшую фотокарточку… Что на ней изображено? Смотрите сами! Мост над Волгой. Багряный отблеск луны над застылой водой. Белая колоколенка, словно тура шахматная. На деревянном причале награждают участников музыкального фестиваля. Это 1982 год. Жене 24 года, он заканчивает Гнесинку. В его руках – кубок в виде серебряной флейты Пана, на носу – скреплённые пластырем очочки.Чуть поотдаль стоит 16-летний Ким, на его лице невесёлая ухмылка: они с Женей разделили второе место. Первое не присудили никому, вот это-то и гнетет парнишку. «Так не бывает, чтобы мы играли одинаково! Или ты, или я!» – думает Ким Иволгин. И в этом его главная ошибка. Ему бы радоваться, что он сравнялся в мастерстве со старшим коллегой. А его душу наполняет тоска. Серенькая такая, противная.

…И вот с тех пор Ким всё искал случая выяснить, кто же из них двоих талантливее. Казалось бы, глупо. Но для него это превратилось в самоцель. Никак не хотелось мальчику признать, что их с Женей силы равны. Равны в глазах педагогов, тогдашнего руководителя оркестром и многих других… Иволгин не замечал, что испытывает неприязнь уже не только к Жене, но и к Жениным товарищам – Алексею, которого он пренебрежительно называл «филателистом», и молодому еще Грише, студенту дирижёрского отделения, который как-то раз на полном серьёзе заявил: – Вот когда будет у меня свой оркестр, я вас с Кимычем на первый пульт посажу…

Тридцать лет прошло, Боже мой, как же так, почему?..

Ким отступил на шаг и побледнел. Руки его опустились. То, что он увидел в глубине циферблата, проникало теперь в самый дальний уголок его души, ещё никем не тронутый. Он стоял, не смея поверить своему сердцу, и чувствовал, как кончики пальцев бьет дрожь. – Ну? – добродушно поинтересовался Женя, поглаживая запястье. Ким молчал. Григорьндрейч поднялся, элегантно отряхивая порванный пиджак. Он легко запрыгнул на сцену и обратился к операторам: – Если хоть одна лишняя нота выйдет за пределы этого зала…

_____________________________________ [li]Отрывистый штрих, т.е. манера игры, влияющая на характер звука. [lii]Трéмоло – многократное быстрое повторение одной ноты, создающее напряжённый, шуршаще-звенящий звук. [liii]Ещё один реальный случай, имевший место быть в одном из московских залов. Я имею в виду ситуацию с рабочими и цементом, а не Кима.

15

Через две недели после описанных событий Денис Крушина обнаружил у себя на рабочем столе лист бумаги, заполненный строго по форме:

Завкафедрой дер.духов.инстр-в _Крушине Денису Петровичу_ от: _Сурдинской Алисы Алексеевны_ Уважаемый(ая) _ Денис Петрович!!!_ Прошу Вас____ ровно в восемь часов сего вечера появиться возле театра, где будет поставлена пьеса "Падают лепестки пионов" в переводе моего папы. Мы Вас очень ждём. Если Вы не придёте, я буду очень расстроена. P.S. На всякий случай захватите Ваш гобой, пожалуйста. _Алиса._

Пробежав текст глазами, Крушина сразу понял, что речь идет о чём-то важном, и тут же стал собираться: позвонил на вахту, затем отменил двум "негодным шалопутам" занятия по специальностии бросился домой. Он был совершенно прав – событие было чрезвычайной важности. Ведь эту пьесу Алексей Васильевич переводил уже более полугода и вот, наконец, перевёл. Радости его не было предела. На премьеру были приглашены все родные и близкие, а также их друзья, за исключением Ярослава (который воевал с журналистами) и Кима (который был так пристыжён, что не решался показать нос на улицу). В пятнадцать минут восьмого Женя, Рита, Алиса и Паша уже стояли в фойе и рассматривали репродукции Хокусая. Алексей был где-то за кулисами, не то в гримерной, принимая живейшее участие в спектакле (как ему казалось). Время от времени доносились его ликующие крики: – А я что говорил? Ну-ка, ну-ка! Конечно, я всего лишь переводчик… Между прочим, вы могли бы выдать парочку билетов! У меня семья ждёт. А ты говоришь… Эх, шляпа ты, шляпа! Не верил? Вон как переливается, смотри! "Каталоги!" Да ты ни в одном каталоге такие хакама[liv] не найдешь! Надо будет – я ещё сошью. А то у вас даймё похож не на даймё, а на какой-то куль с мукой… – Здорово разошёлся, – шепнул Павлик отцу. – Ага, – с улыбкой ответил Женя. – Сегодня можно и пошуметь. Он столько старался для них! Наверху скрипнула тяжёлая дверь, повеяло холодом, и по дубовым ступеням не сошёл, а легонько спорхнул вниз дирижерЗарнихин. – Тепло тут у вас! – произнёс он, снимая беретку. – Гриша! Пришел всё-таки! – воскликнул Женя. – А ты думал? Р-разогнал всю команду. Гремят как в медный таз – пусть, думаю, сами себе групповую репетицию устраивают. Бездельники. Всё! У меня сёнь выходной. Не могу же я целую неделю слушать, как Рудольф убивает Луизу[lv]! Пора и с другими трагедиями разобраться, как ты считаешь, Женюш? – Целиком и полностью согласен!

А Денис Петрович тем временем беспокойно кружил по бульвару: он никак не мог понять, в каком дворе находится театральный подвальчик. Один раз ему показалось, что он на правильном пути, но ступеньки завели его в хозяйственный магазин, где бородатый кассир сурово отсчитывал сдачу. Крушина насколько мог вежливо спросил, мол, не знаете ли вы, как пройти к театру восточной драмы, но служитель Меркурия лишь буркнул что-то неразборчивое и продолжал ставить десятки в столбики. Большие электронные часы на прилавке показывали 19:31. Денис выскочил на улицу. В небе вверх тормашками болтался желтенький месяц, словно игрушечный. Незнакомая собака, проходя мимо, потыкалась Денису в ногу и потрусила дальше. А у кого же спросить дорогу? Не у месяца же спрашивать… и не у собаки… По тротуару промчался какой-то лихач на велосипеде. Крушина окликнул его: "Молодой человек!", но тот уже скрылся за углом. Денис Петрович поспешил в соседний двор, где мерцала вывеска аптеки. Нехорошо получается… заставить её волноваться… а я тут как дурак какой болтаюсь… Ему даже не пришло в голову позвонить Алисе.

– Похоже, не очень-то спешит твой кавалер! – вполголоса заметил Женя и поглядел на запястье. Минутная стрелка подобралась уже к 19:45. (А где же барометр, спросит читатель? Что стало с ним? Об этом мы расскажем позже.) – Он придёт, – твердо сказала Сурдинская. – Может быть, задержался в пути. Послышался шорох гардин, и в фойе выглянул Алексей. – Ну где же вы? Пора уже начинать. Проходите быстрее. Билеты мне пришлось оплатить, –вздохнул он. – Никакой благодарности. – Папа, ну что ты суетишься… – Пойдем, правда, – кивнул Женя.

Часы показывали без пяти восемь, когда ураганный ветер распахнул дверь в подвальчик. Лестницу вмиг засыпало снегом. Густое серое облако ввалилось в фойе, отряхнулось и обрело человеческие черты. Лакированные ботинки, чемоданчик за спиной, жёсткая тёмно-русая щетина. Денис Петрович! – возопила Алиса и бросилась отчищать Крушину от снега, схватив, что под руку подвернулось. – Оставь мою шляпу, милая, - пробасила Рита. – Ох и запорошило же вас, сударь! Крушина протёр глаза и изумлённо уставился на рослую даму в синем сарафане. Женя поспешил перехватить его под руку и провести в зал. Занавес уже поднимался.

…И пока на сцене Синдзабуро-сан вздыхал по прекрасной Химэюри, Алиса Алексеевна тихонько повернула голову и смотрела в полумраке на лицо Дениса – тяжёлое, с резкими чертами и багровым отблеском на щеках. Смотрела и не могла понять, для чего весь этот дурацкий спектакль об утраченной любви, если в жизни всё так просто. Ещё пару недель назад она не могла правильно произнести его фамилию. А когда-то даже не знала о том, что он есть на свете. Чуднó, правда… Встретились два человека, посмотрели друг на друга и подумали: ну и физиономия. Потом еще немножко посмотрели и решили заявление в ЗАГС писать. Алиса вдруг обнаружила, что смеётся, а Рита толкает её в бок, потому что герой на сцене вот-вот зачахнет от своих безвылазных страданий… Уныние – паршивая вещь!

(Из дневника Алексея)

Спектакль не удался. Зал был полупустой, в кульминационной сцене раздались лишь вялые хлопки. Женя говорит, что я не должен расстраиваться: подобная участь постигала произведения Вагнера и Верди, Мусоргского и Прокофьева. Не знаю, не знаю. В сущности, я всего лишь переводчик. Вряд ли моему творению суждена бессмертная слава. Но мне будет приятно, если пьеса продержится до конца этого сезона.

А теперь о хорошем. Поначалу я, конечно, был расстроен и, невзирая на Ритину болтовню и хохот Зарнихина, вышел на улицу и долго чиркал опустевшей зажигалкой. Крушина поднес мне свою. Он вообще-то не курит, но (как он говорит) боится, что в подъезде вышибут пробки, и носит зажигалку на всякий случай с собой. – Можно вас на минуточку, Алексей Васильевич? – Крушина придержал меня за рукав. – Да?.. – недовольно ответил я. Он посмотрел на меня как-то странно, сглотнул, я увидел, как дернулся его здоровенный кадык. – Ну, что вы хотели?!.. Крушина чуть наклонил голову, словно собирался принести присягу, и, глядя своими ледяными глазами, произнес: – АЛЕКСЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, Я ПРОШУ У ВАС РУКИ ВАШЕЙ ДОЧЕРИ. Я едва не поперхнулся. – Как, простите? Алисы?! Но… это же… у нее надо спросить, наверное?… Она только тихонько засмеялась и спрятала лицо в воротник. – Лисенок, послушай… – (мой голос стал твёрже), – ты уже большая сильная девочка, ты и всегда такой была, но теперь уже выросла, и мои старческие заботы тебе ни к чему. Этот человек любит тебя, очень сильно, и твоя задача теперь – беречь его и любить в ответ. И не быть как твоя мама, дай ей Бог здоровья где-нибудь там, где она есть, подальше от нас. Потому что семья не бывает в шутку, так же как струнный квартет или синхронное плавание. Если в чем-то ошибешься, всё рассыплется, точно столбики в домино, а я этого допустить не могу. Доверьтесь друг другу, прошу вас, и только тогда вы сможете стать счастливы. А я буду переписывать старинные книги и поглядывать на вас одним глазком… – А я другим, – поддакнул Женя. – А я обоими, – подтвердила Рита. – Ну слава Богу! – воскликнул Григорьндрейч. – Наша повесть, кажется, подошла к концу, но это лишь очередная страница в бесконечной партитуре жизни… Послушайте, э – – Денис, – подсказал Денис Петрович. – Да, послушайте, Денис. Вы ведь тоже работаете в училище Болеслава Яворского, я вас там видел. И слышал! У меня освободилось место регулятора[lvi], ведь наш прежний гобоист уже стар и ему не хватает силенок. Вы не согласились бы его заменить, а? И трудно было сказать, кто был больше удивлен в этот ноябрьский вечер: я ли, оттого что сам не заметил, как моя дочь вышла замуж, или мой будущий зять – оттого что нежданно для себя стал первым гобоем N-ского симфонического оркестра Зарнихина?..»

октябрь 2015 – май 2017

_______________________________________________________ [liv]Хакама – традиционные штаны. Даймё – японский феодал. [lv]Опять-таки, герои оперы Джузеппе Верди «Луиза Миллер». [lvi]То же, что и концертмейстер, только у духовиков. _______________________________________________________

Спасибо всем! На обложке иллюстрация Ольги Бекетовой, моей мамы. С волосами торчком – Алексей Васильевич, в очках – Женя. Увидимся в следующей книге «Солист Его Величества» про Генрика Венявского! Ваша Лиза.

Солист Его Величества. 1-2

Посвящается В.А. Пикайзену и Е.В. Левину

…Но скажите, пожалуйста, а что такое — слава? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.

Л.Н. Гумилёв, «Струна истории» (цитируя Н.С. Гумилёва)

Венявский очень любил Россию. Венявский и Россия – это целая история, жалко, что ещё не написано настоящей книги, именно такой книги: "Венявский в России". Потому что там будет много материала, много интересного, много музыки, много впечатлений…

Михаил Казиник (отрывок из радиопередачи)

1.

…Не сделай Ника ту фотографию, всё могло бы обернуться совсем иначе. В то мартовское утро, когда поезд, движущийся к Казанскому вокзалу, проезжал «Электрозаводскую», Ника заметила на платформе одного в высшей степени оригинального джентльмена. Этот персонаж был достоин наблюдения, поскольку в наше время такие люди очень, очень редко встречаются. На вид ему можно было дать лет 28-30, а то и чуточку побольше. Его изящная, несмотря на некоторую полноту, фигура была плотно закутана в осенний плащ. Из-под бархатного берета выбивалась темная прядка курчавых волос, и ее трепал ветер. Что же касается его лица... Оно показалось Нике знакомым, хотя этого человека она никогда раньше не встречала. Как будто видела его на старинном портрете? Впрочем, что за ерунда! Но самое главное было в том, что мужчина, несомненно, был музыкантом: через плечо у него на длинной лямке спускался футляр, чуть-чуть на бочок, так, как его носят только скрипачи. А если вспомнить о том, что Ника и сама дочь виолончелиста… Разве могла она оставить такое без внимания? Навести фокус через окно вагона ей не удалось, и Ника, придерживая левой рукой объектив, торопливо выскочила на станцию. И как раз вовремя: двери за ней тут же закрылись. Незнакомец со скрипкой был от нее метрах в двадцати, он не спеша шагал к выходу. Ника догнала его в три прыжка и легонько хлопнула по плечу. Сейчас он обернется и… Тяжелая длань обхватила запястье Ники. От неожиданности девушка едва не выронила свой фотоаппарат. Музыкант сурово и немного печально смотрел на нее. Его глаза, темно-зеленые, как маслины, казалось, пронизывали ее насквозь. - Девушка, вы почему за мной следите? – строго спросил он. – Вы из какой компании? - В-вероника Грицай, газета «Музыкальная Москва», - выпалила Ника. - Вот тебе раз, - слегка нараспев протянул незнакомец. – Выходит, я стал жертвой… как это называется? Па-па-рацци. - Да нет, вы не подумайте… Мы сейчас собираем коллекцию снимков людей с музыкальными инструментами: музыканты в транспорте, в общественных местах и так далее. Короче, портрет музыкального города. - Ужас. И всех этих бедолаг вы фотографируете так же, как меня? - Что вы, нет-нет, конечно. Просто у меня никак не выходило снять вас из окна поезда. - Всё-таки лучше спрашивать… Вы так не считаете, мадемуазель? - Ну-у… да. У нас работа такая. Читателям нужна информация, шокирующие факты, новинки... - Можете считать, что вы меня уже шокировали, - улыбнулся он, и от этого как-то вдруг потеплело на сердце. – Больше так не делайте, ладно? Вот, возьмите на всякий случай. Он протянул ей кусочек картона, на котором от руки было написано:

АНТОН СВЕТЛИЦКИЙ /скрипка/ Различные жанры: классическая музыка, джаз, народные песни в инструментальном переложении

Ниже прилагался телефон и адрес электронной почты. На обратной стороне то же самое было написано по-английски. - Если вдруг понадобится, - сказал Антон и так и не объяснил, что «понадобится». Пока Ника разглядывала визитную карточку, ее новый знакомый уже ушел. Попросту исчез из виду, затерялся среди хлынувшего потока пассажиров. На мгновение девушка даже растерялась. А затем её охватило любопытство. Ника подняла фотоаппарат на уровень глаз, ладошкой заслоняя экран от солнца. Долго смотрела на сделанный снимок - смешной, неудачный, и всё-таки настолько... близкий? Близкий? Да, это именно то слово, о котором она подумала. Вот уйдёт сейчас, и больше я его никогда не увижу. Ну-ууу, нет!! Дочь музыканта торопливо достаёт из кармана мобильный телефон и набирает номер. - Па-аап? У вас перерыв сейчас? Ага. Слу-ушай, ты мож’ мне помочь, да? Правда же, можешь? Здорово! Ты представляешь, я тут...

2. Евгением Сергеевичем он был только на работе и в документах. Почти все и всегда называли его Женей, несмотря на то, что в позапрошлом году Женя отметил свой 55-летний юбилей. Женя Грицай – маленький, шустрый, вечно суетливый – был первой виолончелью симфонического оркестра Г. Зарнихина. Учитывая его давнюю дружбу с дирижером, можно считать, что Женя был практически концертмейстером всего оркестра. Его слушали, к нему обращались за советом, его любили и уважали, не забывая время от времени пригласить на чаек с вафельками, которые он просто обожал. Кроме того, Женя был единственным музыкантом в оркестре, владевшим тайной ремонта инструментов. Попросту говоря, он способен был перевоплощаться в музыкального мастера по просьбам своих клиентов. Этому искусству когда-то давно, еще в подростковом возрасте, обучил его мастер Федор Бархатцев, ныне уже находившийся на заслуженном отдыхе в семейном кругу. Федор Игнатьевич был человек очень добрый и мягкий, всегда относился с пониманием к своему собеседнику, и Женя старался следовать его примеру. Благодаря этому у Жени установились очень миролюбивые отношения с коллегами, если не считать двух-трех вечно недовольных лиц – но у кого из нас нет таких знакомых?.. В своей жизни Женя много путешествовал, восемь лет он прожил в Швейцарии и мог сказать, что разбирается в людях различных профессий, живущих в разных городах. Но истинную загадку для Жени представляли его собственные домочадцы: властная супруга Рита, старшая дочь – стремительная Вероника и маленький упрямый Павлик. Казалось, они только тем и живут, что изобретают новые способы обеспокоить заботливого отца. Вот и сейчас, всего пару минут назад, Ника позвонила Жене с удивительной просьбой: найти скрипача, изображенного на фотографии. Ох уж эта капризница Ника!.. Женя схватился за голову, потом за нагрудный карман. Пустырника у него, конечно же, с собой не было. «Спросишь там у кого-нибудь из своих ребят, может быть, они и подскажут», - вспоминал он голос дочери. Как же я тебе его найду, милая? Вечно выдумает что-нибудь… В перерыве большинство оркестрантов шли обедать в столовую, и Женя надеялся застать дирижера там. Он сбежал вниз по лестнице, налегая плечом на перила, завернул за угол и проскочил в узкую дверь буфета. Все места были уже заняты, слышалось оживлённое гудение голосов над тарелками. Женя сразу увидел Зарнихина – тот стоял в середине очереди и приценивался к пирожкам, отпуская шуточки насчёт роста цен и падения работоспособности оркестрантов. Женя протиснулся поближе к нему: - Григорьндрейч! Можно тебя на минуточку? Есть разговор. Дирижер обернулся: - Женюш, ты? Иди сюда скорее! Да, я вам даю еще полтинник, а вы мне – три рубля сдачи… Правильно… Хорошие пирожки, кстати, вот возьми парочку. Очередь напирала сзади, навалилась и унесла в сторону. Григорьндрейч элегантно, точно сомелье, подхватил тонкими пальцами блюдце с пирожками и глубоко вдохнул свежий их аромат. - Корица, - провозгласил он. - Отлично, - согласился Женя. Они расположились за столиком в углу возле занавешенного окошка. Григорьндрейч лениво потягивал компот из невысокого стаканчика. Он был не голоден, но нахмуренный лоб и напряженный взгляд выдавали сильную усталость. Работа над увертюрой Верди давалась дирижеру нелегко. - Ну так о чем ты хотел поговорить, Женюш? – спросил он. Он пытался бодриться. Женя наклонился над столиком: - Понимаешь, моя дочь – кхм… - Угу… - Она сфотографировала на вокзале какого-то скрипача, вот снимок, - Женя полуоткрытой ладонью приподнял экран телефона. – Ты не встречал его раньше? Григорьндрейч задумался. Похоже, он увидел нечто неприятное, потому что лицо его приобрело пепельно-серый оттенок, брови поползли ниточками. - Нет, не помню, - отрывисто сказал он. - У меня вас здесь шестьдесят восемь человек и в вузе еще столько же студентов. Все хотят только одного – чтобы я взял больничный. Месяца на три, не меньше. Ну вот объясни мне, объясни, зачем валторне понадобилось брать ля бекар в соль-минорном аккорде? Кто ее надоумил? Каша же вместо стройного трезвучия! - Этот не с корицей, - вставил Женя. Григорьндрейч перестал размахивать рукой с пирожком, положил его на блюдечко и произнес растерянно: - Как не с корицей? А с чем?! - С яблоками. - Подожди, - сказал Григорьндрейч. – Фу-ты, сбил меня совсем… Ты что спрашивал? Про парня этого? Я же говорю, я не знаю, - он заёрзал и, словно забыв о Жене, опустил взгляд в тарелку. - Гри-ша, - произнес Евгений Сергеевич ласково, - я же знаю тебя лет с пяти, кого ты хочешь обмануть? Зарнихин сдался. - Ну хорошо. Был у нас такой человек, приходил прослушиваться на конкурсное место в прошлом году [1]. Играл партию вторых скрипок. Я его хотел сразу на третий пульт посадить, для новичка очень неплохо, суди сам. А он прошёл, получил своё место и… откланялся так вежливенько. Шляпу свою надел и говорит: мол, спасибо Вам большое за ценный опыт, но теперь я точно понял, что этот вид деятельности не для меня. Так и сказал. Это он МНЕ сказал, не кому-нибудь, а МНЕ, дирижеру N-ского симфонического оркестра, где за место концертмейстера басов идёт сражение, битва под Полтавой! - Ну-ну-ну, Гриша, успокойся, - Женя легонько похлопал его по руке. – Не такая уж ты и важная персона, чтоб из-за этого переживать. - Да при чём тут я? – возопил Зарнихин, - нанесён удар чести моего коллектива, ёлки-палки, а я должен вежливо стоять и смотреть? Отпустил я его, нахала. Помню, ещё Ким тогда удивился, говорит: «вот так спектакль, даже мне такое бы в голову не пришло». Женя нахмурился, но тут же просветлел: - Ким, ты говоришь? Это хорошо. Надо у него спросить. Ты не помнишь, как звали этого юношу? - М-мм… Антон, кажется. Слушай, зачем тебе это всё? - Это не мне, это Веронике. - О Господи! – только и мог сказать Зарнихин. – Что ж, удачи… Постой, забыл сказать. Ким его и привёл. Женя завернул в салфетку оставшийся пирожок, попрощался и решительным шагом покинул столовую (во второй половине репетиции он сегодня не участвовал, дирижёр решил посвятить это время работе с духовиками). Нужно еще успеть домой заехать, забрать куртку у Ники, а то ведь так промерзнешь до костей. И виолончель сбросить, само собой.

***

Костя Иволгин, высокий плечистый парень с рыжими баками, совсем не походил на своего отца Кима и ещё меньше – на мать, Любовь Фёдоровну. Его задорный взгляд и стальная хватка при рукопожатии напоминали Жене деда мальчика, Фёдора Игнатьевича, каким он был в пору Жениного детства. На вид, даже зная, что перед вами студент музыкального училища, трудно было предположить, на каком инструменте играет Костя. Большинство ставили на контрабас и – просчитывались. Костя был флейтистом. В это было так же трудно поверить, как и в то, что ему всего 21 год, а не 26, допустим, или даже 29. Молодой человек только заканчивал колледж, при этом он владел равно как и флейтой, так и саксофоном. И «немножко» сочинял за фортепиано. Когда «немножко» превышало положенные полтора часа и Ким Артурович надрывал голосовые связки под дверью, обычный энтузиазм мальчика пропадал, и остаток дня он проводил с самым равнодушным, флегматическим видом. Как будто его вовсе и не касались 18 гигабайтов очередной звукозаписи, мирно дремавшие в видеокамере. - …Ну так что, отца опять нет дома? – заговорщически спросил Женя. - Опять кого-то учит. А мама на работе, вы же знаете. Дедушка на кухне, я сейчас его позову. Ждать долго не пришлось: Фёдор Игнатьевич Бархатцев, старенький мастер, в стоптанных шлепанцах и безобразно затёртом фартуке, выглянул в конце коридора. В руке у него была только что выструганная шейка детской скрипки. - Евгеша, здравствуй! – воскликнул он тенорком, - а я вот тут всё за работой… Чайку? - Спасибо, я сейчас по делу, - виновато пожал плечами Женя. – Мне бы Кима самого увидеть. - Может быть, я подскажу? – попросил Костя. - Ну, посмотри… Может, ты и узнаешь… Женя показал ему фотографию. Глаза мальчика сделались круглыми, точно калейдоскоп. - Это же Тошка, - пробормотал он. – Откуда? Он же никогда не фотографируется… - Ты его знаешь? - Да, это Антон, он играет в папином ансамбле. Мы познакомились, наверное, уже лет семь назад. Вот теперь вместе квартиру снимаем. А в чём дело-то? - Нет, слава Богу, но мне хотелось бы знать… ммм… ну, в общем, что это за человек. Есть вероятность… очень большая вероятность того, что я буду иметь с ним дело, и мне хотелось бы, чтобы твой отец нас друг другу представил, познакомил, понимаешь? - Ну-у… да, наверное. Всё-таки странно, что у вас эта его фотография. Она как будто сделана тайком. В смысле, что Антон очень редко попадает в объектив, словно нарочно избегает, суеверие, что ли, не знаю. Мы хотели как-то сделать селфи нашего коллектива, так он там стоит в профиль и ещё в этой своей шляпе. Дурацкая такая шляпа бордовая. Как у ковбоя или нет, как у мушкётера, наверное. Он вообще любит такие старомодные штуковины. Часы на руке не носит, достаёт прадедушкины из кармана. Смартфоном он вообще не умеет пользоваться! Как-то раз он умудрился его потерять и ходил с мобильником своей бабушки. Чудной такой мобильник. Нажимаешь кнопку, она говорит: «ВОСЕМЬ». Потом: «ДЕВЯТЬ». И так далее весь номер. Жуть, правда? А потом Антон нашёл этот свой мобильник, он у него в сугробе пролежал целую неделю, представляете? Все зимние праздники. И дворник… - Я понял, понял, Кость, я всё понял, - Женя предостерегающе поднял руку. - Так ты говоришь, он не намного старше тебя? - Почему, он 1986-го года, - сказал Костя. – Но по виду ему можно и сороковник дать, особенно когда не бреется… У него бывает так иногда, когда звонят родичи. Они где-то далеко живут и звонят по видеосвязи. И потом он всю неделю сам не свой. - Всю неделю, почему всю неделю? - Ну, они же разговаривают по выходным, когда он у бабушки. - Чрезвычайно милая особа, - вставил Фёдор Игнатьевич, до сих пор не принимавший участия в разговоре. – Вареники отлично делает. Она была здесь однажды, нужно было оформить какую-то квитанцию, молодёжь ничего в этом не разбирает, я и вызвался помочь. Кстати говоря, этот Антон очень воспитанный юноша, под стать своей grand-mere [2]. И он тоже прекрасно готовит. А уж фальшивых нот я у него пока не слышал ни одной. Впрочем, посмотрим, как он справится с Бетховеном. Женя поблагодарил мастера и его внука и вышел на улицу. Чтобы не слишком огорошить Кима своим появлением в его квартире (отношения у них пока ещё были далеко не дружеские), Женя решил дождаться его во дворе, но так, чтобы не привлекать особого внимания: сел на ступеньки детской горки и прислонился к перилам. Уже начинало темнеть. Вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову разглядывать силуэт на детской площадке. В своём укрытии Женя оставался незамеченным. Прошло минут двадцать, прежде чем Ким появился на тротуаре напротив. Женя тихонько окликнул его. Он знал, что Ким тут же повернет голову, слух у него был первоклассный. Ким Иволгин перешел на эту сторону дороги, чуть замедлил шаг и наконец поставил одну ногу на бордюрчик возле того места, где сидел Женя. В руке у него была хозяйственная сумка, почему-то пустая. Виолончель он нес за спиной. - Что тебе понадобилось? – спросил он вполголоса. - Привет, - сказал Женя. – Заскочил Любу повидать. - Сочиняешь, - нахмурился Ким. – Я же вижу, ты что-то от меня хочешь. - Правильно. Ты наверняка знаешь, кому принадлежит эта визитка, или я сильно ошибаюсь. Посмотри, пожалуйста. - Хм. Светлицкий Антон. Знаю, конечно, Костин друг, он играет в «Ламенто». А что? - Ты мог бы мне его описать? - Крупный такой парень, брюнет, очки в дурацкой оправе, скрипку носит на боку, бордовая шляпа, которую пора сдать в химчистку и… - Ким замялся. – И еще он подкашливает. Сперва это не заметно в разговоре, но потом начинаешь обращать внимание. Я думал, может, у него нет миндалин или что-то в этом роде. - Почему думал? - Он сказал, что у него аллергия на запахи, вот и всё. А откуда ты вообще о нем узнал? - А, да не все ли равно… Скажем так, мне подбросили эту визитку в почтовый ящик. - Ты опять врешь, - убежденно сказал Ким. – Ты совсем не умеешь правдоподобно врать. Говори, как есть! Иначе зачем спрашиваешь? Женя выехал обратно в Москву без четверти одиннадцать. Находясь в гостях у мастера, он всегда как-то забывал о времени. Ким рассказал ему достаточно, чтобы составить цельное представление о человеке, с которым Жене предстояло познакомиться. Для начала он собирался прийти на репетицию ансамбля «Ламенто» в качестве случайного зрителя из семейного круга и понаблюдать. А потом, если сочтет нужным – заговорить. Ансамбль «Ламенто» [3] состоял главным образом из музыкантов, по той или иной причине не попавших в симфонический оркестр Зарнихина. Всех этих людей, как с удивлением узнал Женя, Ким перехватывал на обратном пути в гардеробную и записывал их телефоны – на случай, если у него самого когда-нибудь будет свой оркестр. И вот этот случай представился. На данный момент в коллективе было двадцать четыре человека. Антон Светлицкий занимал место на первом пульте II скрипок и, судя по всему, был этим доволен. У него было отличное чувство ритма, он умел «вести» за собой свою группу и никогда не жаловался (это Ким отметил с особым восхищением). Женя подумал про себя, что, если бы это дочь Кима встретила Светлицкого на станции, Ким, наверное, не мог бы и мечтать о лучшем кавалере для (воображаемой) дочери. Но я не Ким, подумал он. Я, оказывается, очень въедливый человек. Когда я успел таким сделаться? А может, я всегда таким был? Он почувствовал, что лоб покрывается мелкими капельками пота, и полез в карман куртки за носовым платком. Но вместо платка в руке очутилась какая-то скомканная бумажка. Фантик? Да нет, я ж их все повыбрасывал ещё утром… А может, это просто Ритин список покупок? Листик был в клеточку. Женя перекрестил находку и осторожно развернул. Брови его полезли наверх. - Что это за белибердень… - прошептал Евгений Сергеевич. – Что это такое?! Вот что он прочел:

«Нотная строчка в фа диез миноре. Чья-то рука снимает со строчки ноту (целую) и бросает в рулетку вместо шарика. Рулетка раскручивается и становится кинопленкой, на который проступает старый Петербург. По окутанному дымкой бульвару не спеша идет человек. Постепенно, по мере того как рассеивается туман, мы различаем его черты. Это высокий мужчина лет под сорок, волосы темные, с едва заметной сединой, маленькая бородка. У него ясные, смеющиеся глаза. Идет он с усилием, опираясь на трость, широкими тяжелыми шагами. Наконец, словно бы заметив камеру, он поворачивается в сторону оператора, останавливается, облокотившись на бордюр, и заговаривает с улыбкой: - Добрый вечер, Mesdames et Messieurs [4]. Мы с вами сейчас находимся в Санкт-Петербурге 1867 года, в ту эпоху, когда просвещенная публика не уставала посещать концерты, проходившие здесь каждый вечер. В этом городе выступали и братья Рубинштейны, и Давыдов, директор консерватории, а нередко и сам Великий Князь Константин – словом, множество блистательных музыкантов. И среди них… ну-у, в числе прочих… ваш покорный слуга. Когда-то я был знаменитым скрипачом, да, да! Вряд ли вы меня помните. А сейчас всё, что от меня осталось – это Второй скрипичный концерт да два полонеза, которые играют в музыкальной школе… (он тихо смеется) …и, как правило, всё мимо нот. Есть ещё одна пьеса, «Легенда». Мало кто знает, что я написал ее к своей свадьбе с красавицей Изабеллой. Однако это произведение по-прежнему не покидает сцены, - кружится где-то там, над роялем, крышку которого вот-вот откинет Ауэр, и мы снова примемся… за старые проделки. Моя фамилия – Венявский. Я был Солистом Его Императорского Величества».

________________________________________ [1] Действие происходит в марте 2015 года, через полгода после действия повести «Альтовый ключ». (здесь и далее прим. автора). [2] Бабушке (фр.) [3] «Lamento» – плач, жалоба (итал.). [4] Дамы и господа (фр.)

Солист Его Величества. 3

- Ну так что ты хочешь сказать, - не унималась Рита, - что ты нашёл в кармане куртки кусок сценария? Как он туда попал? Может, это чья-то глупая шутка?

Женя задумался, потер подбородок:

- Даже если это и шутка, глупой её не назовёшь. Если бы только знать, откуда он здесь взялся.

- Но это ведь твоя куртка, ты её не перепутал, в чужой не ушёл?

- Моя, совершенно точно. И тряпочка для канифоли во внутреннем кармане.

- Тогда я не понимаю.

- Если только это не Ким… но вряд ли. Подожди-ка. Ника сегодня в этой куртке ездила?

- Постой, кажется, да. Я давала ей твою куртку, а её плащик был в стирке. Как же так…

Женя нахмурился и заключил:

- Значит, сделать это мог только один человек – её новый знакомый, этот вот Антон. Зачем?

- Сколько р-раз я говорила, - Рита выразительно хлопнула себя по коленкам, - не приставать к незнакомым людям с дурацкими вопросами, не разговаривать с кем-то в троллейбусе и не рекомендовать любому ребёнку со скрипкой поступать в её институт!!

- В любом случае, я уже всё выяснил. Этот парень действительно скрипач, он играет у Кима, и в субботу мы встретимся на репетиции.

- Да я не об этом беспокоюсь, я не хочу, чтобы подумали, что наша девочка работает в какой-нибудь газетёнке. Ты помнишь, что она опять сказала? Газета «Музыкальная Москва»!! А если вдруг попадется настоящий сотрудник этой газеты? Стыда не оберёшься! Нечего сказать, развлечения у студента-теоретика!

Женя терпеливо выслушал поток слов и осторожно вставил свою реплику:

- Но ведь Ника и вправду проходила практику в «Музыкальной Москве» после зимней сессии.

- А я тебе что говорю?!

- А что ты мне говоришь?

И всё началось заново.

Несколько минут спустя, когда другие семейные хлопоты дали о себе знать и Рита отвлеклась от бурной дискуссии, Женя вновь поглядел на сделанную дочкой фотографию скрипача – теперь уже в хорошем качестве, на экране монитора.

- Где-то я тебя уже видел, - вслух сказал он.

Он открыл поисковую систему и набрал: «Венявский». Среди портретов, гравюр и фотографий композитора ни одна не напоминала ему Антона. И всё же между ними было что-то общее. Если снять очки и подбрить бороду, может, картина начнет складываться. Только вот глаза зелёные… ну да ладно, сейчас это решается просто: поставить карие линзы с диоптриями, и готово… Странно, кому бы это могло понадобиться – снимать фильм про Венявского? Тут и материала достаточно не набёрется для полноценной картины. А ведь текст написан неплохо, очень неплохо. Но почему нужно было засовывать листик Веронике в карман? Заинтриговать девушку? Не похоже. У этого юноши слишком усталый вид, чтобы пытаться кого-то заинтриговать. Скорее всего, он просто взял бумажку по рассеянности: хотел незаметно положить в кармашек маленькую открытку или какую-нибудь другую приятную вещицу, а взялся за сценарий. Или же…

Женя почувствовал, как его снова прошибло в пот. Как он сразу не догадался? В этом сценарии действительно что-то было не так. Дочка представилась Антону журналисткой. Что, если он положил ей в карман эту штуку, чтобы таким образом попросить о помощи?

Вероника сидела за пианино, сосредоточенно повторяя одну и ту же диатоническую секвенцию, пытаясь понять, есть ли в ней ошибка и где. Готовит домашнее задание для Павлика, как обычно. Вот стыд-то, пора бы младшему брату уже самому научиться делать сложные задания и не полагаться на сестру. Не мужское это дело – за девушек прятаться. Ответственность нужна, а она, как всегда, куда-то «убежала». Женя подошёл поближе, почти бесшумно по скрипучему паркету, но дочка всё-таки заметила его раньше, чем он дотронулся до её плеча:

-- Привет, пап. Что-то хочешь спросить?

-- Привет, Ника, -- Евгений Сергеевич чмокнул дочь в макушку. – Расскажи-ка мне поподробнее, что это было и зачем я катался к Бархатцевым узнавать про того импозантного парня с фотографии.

-- Во-первых, -- девушка шутливо улыбнулась и загнула пальчик, -- ты поехал к Фёдору Игнатьевичу по собственному желанию, я тебя об этом вовсе не просила. Значит, тебя самого заинтересовал этот человек или что-то с ним связанное.

-- Ну, допустим, -- хмыкнул Женя.

В этом дочь была права. Ему совершенно необязательно было встречаться с Кимом лично, можно было позвонить. Зачем он поехал в Выхино через всю Москву? Хотел лишний раз увидеть Любу? Он знал, что может её не застать дома. К тому же Рита неодобрительно относилась к визитам мужа в гости к его бывшей подруге, пусть даже Женя клялся всем на свете, что ему с Любой никогда в жизни не доводилось даже целоваться.

Тогда ради чего такие сложности? Неужели он не мог поискать другого предлога для общения с любимым мастером и наставником Фёдором Игнатьевичем, кроме уже известной ему фотографии?

И тут он вспомнил.

В тот вечер, когда он впервые узнал, что мужем Любы стал не кто иной, как его извечный конкурент и злопыхатель Ким Иволгин, когда Люба рассказала ему о том, что Ким нашёл среди старых вещей Бархатцева рукописные ноты и решил, что их автором является сам Фёдор Игнатьевич… тогда, выходя из их дома, Женя видел во дворе их сына. Из-за запотевших от холода очков он не сразу понял, кто это, а когда они подошли друг к другу достаточно близко, разглядел, что мальчик был копией Кима. Только его глаза, добрые с весёлой грустинкой, напоминали о матери. Костя прошёл рядом, в двух шагах от Жени, не заметив и не поняв, кто перед ним. Внимание Жени привлёк не сам Костя, а его спутник, которого он слегка поддерживал под локоть: высокий упитанный юноша в драповом пальто, бледный до прозрачности, закутанный в шарф и своей улыбчивой отрешённостью на кого-то похожий, на композитора какого-то… «Кто это?» - подумал Женя, - «и почему то, что я сейчас его вижу, так важно?»

Да-да-да, совершенно верно!

«Где-то я тебя уже видел» -- так вот когда это было, в октябре! И не на фотографии или картине, а наяву! Странное свойство этого юноши заключалось в том, что он был как будто выдернут из другой эпохи, в то же время не являясь чужим для времени нынешнего. Как будто старинная скрипка. Человек-скрипка, человек-картина, как будто музейный экспонат. Что-то очень необычное и в то же время вполне естественное было в этом, и Женя вполне понимал теперь, почему наблюдательная Ника заинтересовалась подобным образом.

-- Скажи, пожалуйста, Никуся, он тебе понравился, этот Антон? Только честно.

Вероника зарделась и кокетливо заморгала ресничками – быстро-быстро.

-- Вполне возможно. Ты на меня сердишься за легкомыслие?

-- Не то чтобы, -- протянул Женя, -- но всё же фотографировать в упор незнакомого человека весьма рискованно. А вдруг он полез бы драться? Не этот, так другой. Понимаешь, о чём я говорю?

-- Мне кажется, существуют такие люди, встречи с которыми не бывают случайными, -- невпопад ответила Ника. – Вот например: вы с мамой познакомились благодаря тому, что дядя Лёша выронил сумку в автобусе, а мама ему помогла собрать ноты. Это случайность, но оба они оказались знатоками музыки, заговорили друг с другом и впоследствии подружились, а потом вы с мамой встретились, поженились, и родились я и Пашка.

-- Это я всё помню, -- кивнул Женя, -- но при чём здесь твой скрипач?

-- А вдруг это любовь с первого взгляда? – загадочно произнесла Ника.

-- Не могу сказать, никогда не видал. Вот если не любовь, а что-то куда менее серьёзное с первого взгляда… скажем, всякие там мечтанья, тогда может быть. Но настоящая любовь лично у меня в жизни никогда не загоралась мгновенно, как олимпийский факел. Она зарождается постепенно, по мере того, как ты узнаёшь человека, становишься ближе к нему, хочешь принять его в свою жизнь и стать частью его мира. Как маленький масляный фонарик за стеклом, это чувство постепенно разогревается в груди и заполняет собой все мысли, -- Женя вдруг смутился, потёр кончик носа и быстро добавил: -- Такие разговоры надо вести с матерью, но мама наша более практический человек и о высоких материях рассуждать не любит, считая, что это не объяснишь и не научишь этому. В общем, что я хочу тебе сказать: я не физиогномист, однако тоже заметил, что этот твой Антон, судя по всему, очень необычный человек, и мне хотелось бы самому на него посмотреть и пообщаться с ним. Если он окажется приличным юношей, дальше ты сама разберёшься в своих чувствах.

***

В субботу Женя занял наблюдательную позицию за спинкой кресла в старом здании, арендованном «Ламенто» на время мартовских репетиций. В целом комната напоминала не гостиную, из которой вынесли лишнюю мебель, а скорее пустой гараж: так же неуютно и зябко. Но спорить с Кимом – бесполезное занятие. Поэтому Женя захватил с собой термос, крекеры, куртку и старую Ритину шерстяную шаль и стоял так, изучая проходивших мимо музыкантов.

На первый взгляд Антон Светлицкий показался ему выше ростом и как-то плотнее, а выражение его лица было одновременно и озабоченным, и шутливым, и в то же время удивительно серьёзным. Создавалось такое впечатление, что Антон занят чем-то более важным, нежели расстановка пультов и папок с нотами. Он кого-то ждал!

«А может, мне подойти к нему?» - подумал Женя и засомневался. Это его рассердило.

Но тут Ким неожиданно пришёл на помощь. Он поднырнул откуда-то сбоку и сладким голосом начал, обращаясь к Антону:

- Позволь представить тебе друга нашей семьи, Евгения Сергеевича…

- Женя, просто Женя, - торопливо сказал Грицай прежде, чем Ким успел назвать его фамилию. – Знаете, не люблю все эти условности. Кима вы тоже Ким Артуровичем называете?

- Да брось ты, - Ким сразу посерьёзнел. А вот Антон, казалось, внимательно разглядывал Женю. Прямо-таки изучал его. Другой бы человек на месте Жени рассердился и отвернулся, но виолончелист ждал именно такой реакции, и, кроме того, ему самому было интересно. Он протянул Антону руку.

- Очень приятно…

- Взаимно. Скажите, Антон, а вы давно в Москве?

- С прошлого года. Я приезжал прослушиваться в нескольких оркестрах. Не сложилось. Так-то я живу по Казанской дороге. А вот Ким… Артурович… пригласил меня, и теперь я снимаю квартиру неподалеку.

Чувствовалось, что Антону не очень интересно рассказывать о себе и что он с охотой послушал бы Женю или Кима. Женя это понял.

- Кимыч, можно я украду у тебя нашего коллегу на пару минут? Вы позволите, Антон?

Ким не возражал. Женя подхватил Антона под локоть и отвел к окну.

- Мм, воздух какой – красота! Да, весна берет свое… Вон уже и листики распускаются, - одновременно с этим Женя положил на подоконник знакомый лист в клеточку.

- Откуда это у вас? – произнес Антон ровным голосом.

- Лежало в кармане, - так же спокойно ответил Женя. Он пристально поглядел молодому человеку в глаза и добавил: – Вероника – моя дочь.

Антон не удивился. Он вообще никак не отреагировал. Просто моргнул пару раз и стал смотреть на Женю с ещё большим интересом.

- А я знаю, - сказал он.

- Как так – знаете? Меня ведь нет на сайте зарнихинского оркестра.

- Я там и не смотрел, - улыбнулся Антон. Он говорил с частыми неожиданными паузами, словно неумелый вокалист, пытающийся взять дыхание. – Вашу фамилию мне называл Федор Игнатьевич, давно еще, когда у меня были трудности с инструментом. Он сказал, что из всех московских мастеров доверяет только вам. Я вспомнил об этом, уже когда девочка уехала. И сразу понял, что не ошибся.

- Наоборот, ошиблись, ведь вы думали, что Ника работает в газете.

- Сначала подумал, да. Но потом сообразил: ведь никакой рубрики «Музыканты в городе» у них нет. Даже специально купил газету, чтобы посмотреть. Но я не ошибся, нет. Ведь вы решили узнать, что это за текст, откуда он взялся и при чем здесь я. Значит, я всё сделал правильно.

- А действительно, - вкрадчиво произнес Женя, - может, вы расскажете, при чем здесь вы?

Антон пожал плечами и снова улыбнулся, такая уж у него была привычка.

- Честно говоря, - начал он, - я этого и сам не знаю. Но, по крайней мере, попробую вспомнить, что сумею. Началась эта история в прошлый вторник, когда я сидел в маленьком ресторанчике на Рождественском бульваре и доканчивал очередной кексик с черникой… или с черной смородиной?.. Так вот, сидевшая справа от меня старушка звонко поставила стакан на стол, и, обернувшись, я впервые увидел её лицо…

Солист Его Величества. 4

Старушка поставила стакан и поглядела в окно. На ней был жакетик свободного покроя, цветастая юбочка и высокие сапоги. Мне показалось, что она кого-то ждала, но этот человек не пришел. Она вздохнула и вновь опустила взгляд на часы: без четверти четыре. За окном – март, гололедица, обычная погода в нашем городе.

- Хм-м, - неопределенно протянула пожилая дама. Я отпил ещё кофе и негромко окликнул официанта.

Я сказал «негромко», но, в сущности, это не совсем так: голос у меня достаточно звучный. Старушка за соседним столиком обернулась в мою сторону. Задумалась, постучала авторучкой по столу. И вдруг позвала:

- Молодой человек! Да-да, вы, со скрипкой. Подойдите-ка сюда, пожалуйста.

Я поднялся. У меня было странное чувство, словно она оглядывала мою фигуру – сверху вниз, и от этого стало как-то беспокойно.

Нечего тут разглядывать. Я, может, стесняюсь.

Я же не спортсмен и не балерина, ничего художественного в моем облике нет.

Но... Цепкий взгляд старой дамы был устремлен не просто на внешность. Нет-нет, тут было другое. Я отбросил сомнения, подошел не спеша и присел на краешек стула рядом с ней.

- Вам никогда не говорили, что вы похожи на Венявского? – быстро спросила она.

Честно говоря, я ожидал чего угодно, но только не подобного вопроса.

- Случалось, - произнёс я. – А чем именно я на него похож?

- Вообще похожи. Линии лица, профиль, и у вас очень интересный взгляд, ну-ка, повернитесь… Да нет, не всем корпусом!! Только голову. Ага. Вы знаете, оч-чень даже оч-чень…

Подошел официант, и я махнул ему, чтобы принес счет.

- Ведь вы скрипач, да? – повторила моя собеседница. – Не альтист, не домрист…

- Скрипач, - с улыбкой ответил я.

- Видите ли, вот в чем дело, - начала она и вдруг умолкла. Бисерные глазки её сверкнули по сторонам, затем она продолжила: - Я хочу вам кое-что предложить.

- Отлично. Но сперва, скажите, как я могу к вам обращаться, ээ… мадам?

- Мадемуазель, хо-хо, мадемуазель! – прыснула старушка. Но тут же посерьезнела. – Выбросьте это из головы. Меня зовут Полина Даниловна. Фамилия моя - Латникова, может быть, слышали. Я работаю в частном музее. Собираю разные диковинки, как в лавке старьёвщика, разные разности, всякие редкости. Картины молодых художников, скульптуры, резьба по дереву, расписные шкатулки, интересные украшения – казалось бы, мелочи, а получился уютный домик, куда часто заходят гости побеседовать, попить чай. Понимаете, о чём я?

- Кажется, да.

- Хорошо. Время от времени мы приглашаем в наш салон музыкантов. В феврале, например, у нас играли фольклористы. Славные ребята, воспитанные, но всё же это народная музыка, немножко не тот жанр. Нужен классический музыкант, но не простой, а человек с яркой внешностью и характером исполнения. Музыкант, способный перевоплотиться, проживая на сцене жизнь композитора, пьесу которого он играет. Вы умеете такие штучки?

Я подвинул блюдечко.

- Честно, не знаю. Пока не пробовал. Если вы предложите, я соглашусь.

- Прямо так и согласитесь? – она недоверчиво сверкнула бусинками глаз. – Вы ж меня не знаете, вдруг я какую-нибудь гадость предложу?

- Не-а, - сказал я. – У меня свои отношения с Венявским.

- О-о, вот как! Ценю. Оч-чень хорошо. Возьмите визиточку. Вас зовут…

- Антон. Светлицкий. Через Ц. Да.

Полина Даниловна записывала мои контакты себе в телефон. Она отлично ладила с техникой, в чём я позже убедился.

- Ну так вот. Это по Белорусской дороге. Вас отвезёт моя дочь. Её зовут Лариса, запомните, пожалуйста. Она позвонит перед тем, как выехать. Мы с ней не очень похожи, поэтому я попрошу её надеть какую-нибудь красную кепку или там жёлтый берет, чтобы вы легче узнали. А вы, голубчик, вы всегда в этом шарфе ходите?

- Часто. Как вы узнали?

Она пожала плечами:

- Он протерся в трёх местах. И бахрома вся вылезла.

Над нами выросла сутулая фигура официанта с заложенными за спину руками - видимо, стажёр, из тех ребят, что здесь подрабатывают. Я расплатился с ним, он тут же юркнул куда-то вбок и исчез. Я поднялся:

- Что ж, спасибо большое... Я пойду. Пора мне. Вы не возражаете?

- Да-да, конечно-конечно, - покивала Полина Даниловна. - Только ждите звонка.

- Обязательно, - сказал я и, попрощавшись, направился к выходу из кафе.

По пути я думал: Венявский? Почему? Как так получилось, что незнакомая пожилая дама попросила меня сыграть роль моего любимого композитора, с которым у меня связано столько воспоминаний? И в тот раз, когда... Но тут, пожалуй, стоит рассказывать по порядку.

***

…Бабушка отдала меня на скрипку. В этом нет ничего удивительного, поскольку сама она прекрасно пела под гитару, - разумеется, насколько может себе позволить скромный музейный работник. Как только я научился разбирать, о чем поет моя бабушка, то сразу смекнул, что мир непрост. Тут вам и «давно я тебя поджидал», и «ой, пропадет, он говорил, // твоя буйна голова», и «как повез тёщу зять во дикую степь»… Словом, приключения на каждом шагу!

Было мне тогда четыре годика. В пять я уже держал смычок – крепко, как половник с компотом. Сейчас я, конечно, не могу представить, как это звучало, но помню точно, что мне самому очень нравилось. А вот Сень-Сенич (Семён Арсеньевич Городчиков) хмурился, закусывал свой гусарский ус, стучал кольцом по столу и бормотал полушёпотом:

- Расслабь руку… Не цепляйся, давай, бережнее... как будто птичку держишь.

Он и сам похож был на синичку – маленький, щупленький, грудь колесом. Мне было даже интересно наблюдать, как Сень-Сенич морщит лоб и притворно-сердито изрекает замечания. Он всегда говорил шёпотом, потому что сорвал голос, еще будучи дирижёром военного оркестра. Когда я, уже став постарше, спрашивал о его ратных подвигах, Сень-Сенич ласково улыбался и отвечал уклончиво:

- Не стоит тебе этого знать, малец, чем я там прославился.

«Сицилиана и ригодон» Крейслера – произведение непростое, заковыристое. Мне довелось исполнить его в пятом классе на большом концерте, куда собрались слушатели со всего округа. Это же как в филармонии выступить. Когда шестнадцатые в ригодоне начали улетать из-под смычка, сразу и пианистка занервничала, и в третьем ряду послышался знакомый суховатый кашель. Но я не растерялся и довёл пьесу до конца. В антракте мы втроем – Сень-Сенич, я и бабушка – пошли в буфет и сфотографировались.

Эта фотокарточка до сих пор хранится у меня. На ней три счастливых и родных друг другу лица: Сень-Сеничу – 37, бабушке – 54, мне – десять. Через две недели после моего выступления уехали папа и мама. Собственно говоря, я должен был уехать вместе с ними. Но тут передо мной вставал неразрешимый вопрос: а как же быть с музыкальной школой и бабушкой? Ведь там, куда мне предстояло переселиться, на скрипке играть уж точно бы не разрешили. И даже позвонить бабушке по телефону из Канады не так-то просто: нужно набрать целую уйму цифр, а я никогда не был силен в математике…

Почему-то мои родители решили, что бабушке будет помогать по хозяйству дядя Стас, который работает кондуктором в поездах дальнего следования. Даже для такого маленького мальчика, как я, было совершенно ясно, что дядя Стас один со всем не управится: разве он умеет печь кулебяку? Вязать варежки? Разгадывать шахматные задачи? А ведь всему этому бабушка научила меня еще в прошлом году!

- Ты будешь за Алёхина… А я – за Тартаковера. Ну-ка, давай смотреть, чего они там намудрили?

А по вечерам мы с баб Зоей варили рассольник и вместе разбирали какую-нибудь новую пьесу, которую мне задал Семён Арсеньевич, например, «Русский танец» Прокофьева. Словом, жилось мне хорошо, и мы с бабушкой прекрасно друг друга понимали!

Чего, увы, я не мог сказать о своём отце. Вечно недовольный, резкий, он постоянно был занят какой-то важной работой – медицинской или научно-исследовательской, – я не вдавался в подробности, да и сами родители неохотно об этом рассказывали. Планировалось, что я тоже присоединюсь к ним, как только достаточно повзрослею, чего мне, разумеется, совсем не хотелось, а хотелось, напротив, продолжать заниматься музыкой. А этого мой папа потерпеть не мог. Ему казалось, что играть на скрипке и вообще на каком бы то ни было музыкальном инструменте – дело несерьёзное, недостойное мужчины, будущего кормильца семьи. От такой профессии, считал папа, практической пользы нет. То ли дело врач или сотрудник МЧС, которые спасают людей (ну ладно, может, и не МЧС из-за моего неважного зрения, но вы поняли), или проектировщик, чертёжник, инженер, в общем, кто-то, от кого окружающим действительно есть польза. А иначе ради чего человек живёт, как не ради того, чтобы вносить свою лепту в общий круговорот важных и нужных дел? Такой человек, считал папа, никому, в том числе и себе, не помогает, и он даже не эгоист, а просто балда какой-то.

- Долго я ещё буду слушать, как ты играешь на скрипке? Займись какой-нибудь серьёзной профессией! – возмущался отец.

А маленький я ему отвечал, поправив очки:

- Папа, скрипка – вполне серьезная профессия. На скрипке играли вон сколько замечательных людей: Крейцер, Паганини, Уле Булль, Вьётан, Сарасате, Венявский…

Но тут же получил подзатыльник:

- Не смей со мной спорить! Это я говорю, а ты слушаешь! Я не собираюсь дожидаться, пока мой сынок вырастет в здоровенного балбеса, который вместо нормальной работы будет перебирать струны на потеху публике!

- …а ещё Хейфец, Менухин, Шеринг, Стерн, Ойстрах, Коган… - шёпотом продолжал перечислять я.

Тут папаша закричал, чтобы я убирался. "И скрипку свою забери с собой!" Бросил мне футляр и распахнул дверь. Что ж, думал я, Кристоф Глюк тоже был маленьким, как и я, ему тоже не давали заниматься, тогда он стал играть на губной гармошке по ночам и разбудил весь дом. А потом пошёл пешком в Прагу, через лес, и поступил в пражский университет.

Было ещё не очень поздно, часов восемь. Я отправился к Сень-Сеничу. До него было идти две остановки метро, обычно мы ездили друг к другу на троллейбусе, но сейчас у меня не было денег. Вернее, было несколько монеток, но их хватило бы только на таксофон (что я и сделал: зашёл в ближайшую телефонную будку и позвонил педагогу). Он отозвался быстро. И голос у него был не совсем обычный, а словно бы чуть звонче. Я даже сразу не узнал.

- Семёна Арсеньевича попросите, пожалуйста, - сказал я.

- Кто это говорит? - вместо привычного мне шепота послышалась звонкая сталь. Я-то привык, что Сень-Сенич все время шепчет, порой его слова трудно было разобрать.

- Семён Арсеньевич, это Антон.

- Да, слушаю тебя, - голос в трубке сразу смягчился и опал куда-то.

- Меня выгнали из дома, - сообщил я.

- Опять? – вздохнул Городчиков. - Стой там, где ты есть. А где ты есть?

Я объяснил.

- Я сейчас приеду, - сказал он и повесил трубку. Он и правда приехал очень быстро.

Начал накрапывать дождик. Семён Арсеньевич взял меня под руку (на мне было осеннее пальтишко с широкими рукавами, как у боярина) и, раскрыв над головой зонтик, начал рассказывать какую-то забавную историю из жизни своей сестры. Он часто рассказывал всякую чепуху, просто чтобы повеселить меня, но многие из его историй были правдивыми, а иногда, случалось, что и грустными.

А потом мы занимались у него дома, и, объясняя мне, как лучше сыграть кантилену в пьесе, Сень-Сенич привстал с табуреточки.

- Нет-нет… Ты не понимаешь. Это нужно сделать вот так…

Его худые руки взлетели и опустились, снова взлетели, и откуда-то сверху полилась музыка. Семён Арсеньевич словно сплетал в воздухе какие-то невидимые нити, при этом притоптывая и напевая. Это состояние подъёма, когда чувствуешь такую радость, что готов вылететь из концертного фрака и превратиться в свет… На минуточку. А потом снова спуститься на Землю.

Так я впервые увидел, как Семён Арсеньевич дирижирует.

Солист Его Величества. 5-6

5.

Как-то за обедом отец сухо и ясно сообщил, что им с мамой предстоит уехать в очень важную командировку на другой конец земного шара, может быть, даже на несколько лет. Я понимал, что он не шутит – папа вообще редко шутил. После недолгих семейных совещаний пришли к выводу, что оставаться с бабушкой мне никак нельзя, что я должен повидать мир и вообще заняться каким-нибудь достойным делом, например, начать изучать медицину или железные дороги.

Баба Зоя нахмурилась, подумала-подумала и вдруг заявила, что не собирается оставаться одна и пусть Станислав возьмет её к себе домой. Если уж её лишают общения с внуком, так ведь она могла бы жить с внучками в Московской области и помогать семье сына по хозяйству. Поначалу отец даже не понял, о чём идёт речь, но затем согласился - при условии, конечно, что дядя Слава будет время от времени возвращаться в наш родной город и присматривать за квартирой.

Оставалось ещё одно: мне объяснили, что там, куда родителям предстояло поехать, никто не позволит мне заниматься музыкой. Даже просто петь песенки или упражнения по сольфеджио было бы строжайшим нарушением тишины. Папа, разумеется, был этому очень рад, но я просто не представлял, что делать... Подумав немного, я поехал к Сень-Сеничу. Пешком поднялся по лестнице и позвонил в дверь. Он не ждал меня и поэтому, приоткрыв дверь на цепочку, полубеззвучно спросил:

- Кто там?

- Семён Арсеньевич, это я.

- Да, Антош, заходи, только скорей. У меня будут гости, очень скучные господа, я бы не хотел, чтобы они тебя здесь видели.

- Семён Арсеньевич, я пришел попрощаться.

- Что такое? - левый ус Городчикова начал подниматься дыбом.

- Папа решил меня увезти... - и я рассказал всё, что знал.

Лицо Сень-Сенича позеленело. Я даже испугался, что он начнет опять швырять предметы в стенку и на диван, как не раз уже делал. Но он лишь бессильно скрипнул зубами, опустился на корточки и пробормотал:

- Тонечка... Дай я тебя обниму.

Мы поглядели друг на друга, словно два бывалых солдата. Я поставил скрипку на пол и произнес твердо:

- Семён Арсеньевич, послушайте, я принес вам ваш инструмент. Может быть, он сгодится для других ваших учеников.

Голос Городчикова звучал теперь так тихо, что я с трудом разбирал слова.

- Проклятая хрипота... Тоня, ты мне это брось. Я тебе её подарил, и эта скрипка - часть тебя. Она тебе будет служить всю жизнь, если ты будешь аккуратен и не добьёшь её своими фингерзацами. Не надо мне её отдавать. Вот что мы сделаем...

Ровно через месяц я с бабушкой, дядей Славой, мамой, папой и Городчиковым стоял на вокзале. Железнодорожный вокзал - единственное средство сообщения с окружающим миром и главная достопримечательность нашего города - всегда был полон народу. Так совпало, что в один и тот же день я с родителями должен был ехать на поезде в ближайший крупный город, чтобы сесть там в самолёт, и в этот же день дядя Слава, проводив нас, садился в поезд в другую сторону, чтобы ехать вместе с бабушкой к Москве. Семён Арсеньевич, будучи давним другом как дяди Славы, так и бабушки, попросился ехать с ними в одном вагоне. Ему давно уже надо было навестить сестру, говорил он, только вот случая не представлялось, а без попутчиков он ехать не хотел.

Сказано - сделано. Только вот со временем вышла заминка.

Ровно в 9:45 отходил поезд дяди Славы и ровно в 9:50 должен был прибыть экспресс, на котором уезжали мы. Пропустить этот экспресс было никак нельзя. Выходило так, что уже не дядя Слава с бабушкой провожают нас, а это я провожаю бабушку, Сень-Сенича и дядю Славу. Папа нервничал, постоянно поправлял на мне пиджачок, мама приглаживала мне волосы и что-то повторяла про хорошие манеры. А Сень-Сенич - далекий, веселый и чем-то похожий на Крейслера - стоял в другом конце платформы, смеялся и махал мне рукой. Я смотрел на секундную стрелку на больших часах у него над головой. Девять часов 44 минуты 30 секунд. Вот уже 32 секунды, 35... 41...

- Ну, Антошенька, помаши ручкой дяде Славе и дяде Сене.

("...и больше ты их не увидишь", - горько думаю я.) Мотор заводится. Поезд вот-вот тронется с места. И в это мгновение Сень-Сенич произносит:

- Пора!

Я нерешительно дергаюсь с места.

- Куда-а?! - слышится грозный окрик отца. Я припускаю изо всех сил.

И тогда Городчиков кричит мне:

- БЕГИ!!!

Суетившийся на платформе народишко замирает, словно киномеханик выпустил ручку кинопроектора. Ибо голос Семёна Арсеньевича, его настоящий голос, похож на удар в сигнальный колокол. Как я впоследствии узнал, мой педагог больше десяти лет притворялся охрипшим, чтобы не напугать малышей, с которыми он занимался.

- БЕГИ-И-И!!!!! - кричит Сень-Сенич уже октавой выше.

Кажется, что у меня - да и не только у меня, наверное - в ушах бьются какие-то невидимые стёкла. От этого больно и жутко, и вместе с тем я понимаю, что меня больше ничего не держит.

Проскочив между застывшими от изумления пассажирами, я пересекаю платформу, но в это мгновение поезд трогается. Позади меня слышится тяжелое дыхание отца. Тут дядя Слава, понимая, что мне не успеть, спрыгивает с подножки, хватает меня под мышки и забрасывает в вагон.

- Ты что творишь, шурин? - сурово говорит папа. Ой, что сейчас будет!

Слышен резкий гудок - это прибыл "наш" экспресс.

- Валя, нам пора, - произносит мать, останавливая его руку.

- А ребенок?!

- Оставь его, он сам так решил...

Отец нехотя слушается и выпускает дядин воротник. Дядя Слава в три прыжка догоняет поезд, складывает руки рупором и кричит:

- Прощай, Саша, будь счастлива! Ваш сын будет солистом!

- Балабол, - ворчит отец и поднимает брошенные чемоданы.

***

- Ну что, не смогли тебя у меня забрать? Не смогли... - Сень-Сенич гладил меня по голове и почему-то хмурился. - Ну не плачь, Тоня, не грусти. Сам знаю, как это тяжело - поперёк родительской воли идти. У тебя был очень трудный выбор, но ты молодчина. Ты же справился. Всё у нас получится, я тебе обещаю. Думаешь, тебе трудно? А Генрику Венявскому не было трудно, когда он, совсем ещё малыш, поступал в Парижскую консерваторию? Мамы-папы у него рядом не было, то есть матушка приезжала, конечно, время от времени, но заниматься предстояло са-мо-му... Кстати, ты знаешь, Тоня, что именно Регина Венявская научила французов пить чай ? Она устраивала чаепития в своем маленьком салоне, куда приходили гости и с каждым днем узнавали все новое о польской и русской культуре... Да, да, мой мальчик... Знаешь ли ты, что ты похож на маленького Генрика как две капли воды? На той фотографии, где он сидит со своим учителем, Массаром… Можно подумать, что это ты с кем-то из родственников, или может, педагогов. Придет время, малыш, и ты тоже научишься играть как истинный рыцарь. Ты станешь виртуозом и научишься петь на скрипке, и твои родители будут гордиться тобой.

- А Вы? - спрашивал я.

Семен Арсеньевич тихо засмеялся, потрепал меня по голове и сказал:

- Я уже тобой горжусь.

6.

Спустя несколько дней поезд доставил нас в Москву, откуда затем мы поехали в область. Жена дяди Славы жила в частном домике на небольшом участке чуть больше шести соток, доставшемся ей от родителей. Дом был одноэтажный, с небольшим деревянным чердаком. В огороде росли огурцы и патиссоны. Калитка редко запиралась и почти всегда оставалась открытой, потому что в частном секторе все друг друга знали, да и красть у нас было особо нечего. Семён Арсеньевич поначалу собирался остановиться в гостинице, но бабушка и дядя уговорили его поселиться у нас. Места нам всем хватало. В одной комнате жили дядя Слава с женой, в другой – их дочки и бабушка, на кухне – я и Сень-Сенич. Довольно скоро стараниями Сень-Сенича меня приняли в шестой класс музыкальной школы в Москве. Преподавательница была грубоватая, но справедливая женщина и, в общем-то, относилась к ученикам с добротой, пусть и не особо с нами нежничала. Мне оставалось учиться в школе до конца седьмого класса, а затем я мог рассчитывать на поступление в одно из московских училищ или колледжей. В общеобразовательную же школу я ходил в нашем городке. Всё было хорошо, жизнь на новом месте текла спокойно и размеренно. Пусть мне и не хватало родителей, но всё же от них изредка приходили письма, и, кроме того, теперь я мог больше заниматься на скрипке, не боясь, что звуки музыки будут кого-нибудь раздражать. Соседи не возражали и порой сами приходили послушать меня или Семёна Арсеньевича, который по-прежнему занимался со мной, чтобы у меня был нужный для столицы уровень мастерства. С двоюродными сёстрами у меня были нормальные отношения. Они были младше меня, у нас были совершено разные интересы (ну, девчонки и девчонки, что скажешь), но мы не ссорились и хорошо ладили. Я был спокоен и счастлив, но однажды тихая сельская жизнь резко перевернулась. Думаю, не стоит объяснять, что такое контратенор, вам, Евгений Сергеевич, это наверняка известно. Самый высокий мужской певческий голос, звучащий словно исключение из правил природы. Филипп Жарусски, например. Это, можно сказать, ангельское пение. Но это – в исполнении Жарусского. А ведь на свете есть и другие контратенора, непрофессионалы, так скажем. Слушать их порой очень тяжело. Можете себе представить вопль контратенора, над которым насмеялась обожаемая им девятнадцатилетняя девушка? Сумасшедший визг паровозного гудка – вот первое, что я услышал, проснувшись в тот вечер после обеда. Можно было подумать, что режут поросёнка, но свиней мы не держали. Это Семён Арсеньевич вернулся от своей сестры, которую он навещал. Её приёмная дочь, имени которой я так и не узнал, очень грубо с ним обошлась, и Сень-Сенич места себе не находил. Он голосил на весь дом, словно какая-то длинная, измученная лесная птица, в которую стрелял охотник, но не смог добить, и теперь она громко жалуется всему лесу на свою беду. Раньше я никогда не видел Городчикова пьяным. Я вообще никогда близко не видел выпивших людей, так как в нашей семье этим, слава Богу, не увлекались. Но вот теперь Сень-Сенич, нагнувшись ко мне, прямо мне в лицо дышал жидкостью для протирки струн [5] и надрывно объяснял, какие женщины непорядочные и жестокие существа. Дядя Слава, грузно протопав по коридору, положил свою мощную длань Сень-Сеничу поперёк спины и сказал грозно: -- Сёма, прекрати! Сень-Сенич угрём вывернулся из-под руки дяди Славы и тонко и злобно что-то выкрикнул. Я не понял, что он сказал, но дядю Славу передёрнуло, и он, побагровев от гнева и возмущения, неожиданно отвесил Сень-Сеничу мощную оплеуху – искоса, наотмашь, по скуле. Я, наверное, закричал, потому что выбежала бабушка, и, не разобравшись, что происходит, принялась тузить дядю Славу. Это было такое нелепое и жуткое для одиннадцатилетнего мальчика зрелище, что я не выдержал и, потихоньку прокравшись во двор, отцепил от калитки привязанный верёвочкой дяди-Славин велосипед и был таков. Впервые я убегал от родных так надолго, да ещё и в малознакомом городе. Не знаю, как это получилось, но на велосипеде я умудрился доехать до вокзала, который находится в трёх километрах от нашего дома, и купить билет до Москвы, и за всё это время меня никто не хватился. Почему я поехал в Москву? Понятия не имею. Вероятно, я по привычке направлялся в музыкальную школу, которую посещал три раза в неделю, хотя сейчас был неучебный день. Мне хотелось куда-то убежать от своих внезапно одуревших родичей. И я действительно доехал до Москвы, но я опять перепутал Выхино и Косино, вышел раньше времени и оказался в чистом поле, без билета, со своим велосипедом, зачем-то попёрся куда глаза глядят, и мне немедленно стало плохо, да так, что я света невзвидел. Хотелось закричать, но не хватало воздуха. У меня даже в глазах потемнело. Хорошо, что я успел вытащить из нагрудного кармана таблетку и кое-как, давясь, её проглотил. Дополз до ближайшей лавочки… Солнце садилось. Небо было исполосовано чернильным и красно-оранжевым. Рядом со мной на лавочке сидела женщина и что-то читала. Я очень удивился, поняв, что она держит школьную хрестоматию Фраёновой по русской народной песне и «читает» ноты. Она увидела меня и ойкнула. -- Мальчик, что с тобой? Тебе плохо? -- Нормально, - выдавил я, - сейчас пройдёт. -- Может, скорую вызвать? Где твои родители? -- В Канаде, - брякнул я злобно. – А бабушка в Жуковском. Она молча, удивлённо смотрела на меня, широко раскрыв свои зеленющие глаза. Её было на вид лет сорок. Волосы у неё были рыжие, крашеные хной, но у корешков проступал естественный русый цвет. -- Давай я тебе водички принесу, - сказала наконец она. -- Не стоит, спасибо, - сказал я. – Простите, вас как зовут? Я ожидал, что она представится по имени-отчеству, но она рассмеялась и сказала просто: -- Рита меня зовут. А тебя как звать-величать, добрый молодец? -- Антоном, - сказал я. – Вы, наверное, учительница народной культуры. А я на скрипке играю. -- О, надо же, молодец какой. А что же твоя бабушка? Почему ты здесь один? Я по-взрослому пожал плечами: -- Они там все перессорились с обеда. Бабушка, дядя, Сень-Сенич… -- Напугали тебя? -- Пф! Меня напугаешь! – хотел было сказать я, но тут же добавил: - Да, напугали, конечно. И я уже не помню, как вышло, что мы разговорились, и приступ мой прошёл, и я зачем-то стал вместе с Ритой петь песни. Сначала о том, как «на роду, роду Козарина попортили, отец с матерью на руки не приняли, отдавали бабушке-задворенке», а потом о том, как «на море орёл да с соколами говорил». Мы сидели вдвоём, мальчик и взрослая женщина, наверняка мать своих детей, глядели на оранжево-чёрный закат, болтали ногами и пели удивительно весело эту пронзительно-русскую песню:

- На море орёл да с соколами говорил, Полетел орёл да на родиму сторону. Изведай, орёл да про родителей моих, Тужат ли, горюют по мне, горькой сироте? Я горька сиротка в чужедальней стороне, Плакать я не смею, а грустить мне не велят[6]…

…А потом Рита всё-таки купила мне и себе чаю в ближайшей забегаловке, мы попили, и она проводила меня до железнодорожной станции и посадила в поезд до сорок второго километра. -- Хороший ты парнишка, -- сказала она задумчиво на прощание и всё махала мне рукой, пока я глядел из окна отъезжающей электрички. Мне было так хорошо. За час или полтора общения с этой женщиной, которую я вряд ли когда-нибудь снова встречу, я повторил весь свой репертуар народных песен и даже пополнил его новыми. Я столько всего узнал, например, про скоромохов-гудошников или про рожечников, которые ездили на гастроли в Париж, а потом их там бросил богатый барин, и они возвращались на Русь пешком. И я тоже возвращался. Втайне я надеялся, что к моему приезду семейный конфликт уже давно разрешится, и мы спокойно вместе поужинаем, а я смогу рассказать о том, что сегодня услышал в поле от случайно встреченной фольклористки. В то же время я думал о том, что бабушка, наверное, очень беспокоится, что меня так долго нет. Она ведь не знает, куда я пропал. Бог весть в каком направлении может уехать на чужом взрослом велосипеде маленький мальчик с пухленькими ножками. Возможно, бабушка думает, что мои косточки уже обглодали волки в ближайшем лесу. Я отбросил плохие мысли и торжественно выгрузился вместе с велосипедом на станции в Жуковском, сел верхом и покатил в сторону нашего дома. Пожалуйста, пусть всё там будет хорошо! Но что я увидел, придя домой… Бабушке было не до меня. Она успокаивала мою плачущую двоюродную сестру Люсю. Рядом взволнованно причитала дяди-Славина жена тётя Вера. А сам дядя Слава сидел на стуле с высокой спинкой и, зажмурившись то ли от боли, то ли от шума вокруг, ощупывал рукой щёку. Она была по диагонали располосована красным следом, который стягивал недавно наложенный шов. По комнате валялись несколько разломанных ножек от табуретки и сиденье, наполовину раскрошенное в щепу могучим дядиным кулаком. Штора на окне была оборвана. Люся громко плакала и прижималась то к бабушкиному подолу, то к отцовской ноге. -- Что случилось? – выдавил я. -- Это Сёма постарался, -- сквозь зубы произнёс дядя Слава. -- Почему? Как? Вы поссорились? -- Он, -- дядя Слава поморщился, -- он сказал, мол, все женщины… плохие. Очень грубо сказал, нехорошо. Я ему всыпал. Он мне тоже. -- Станислав, перестань разговаривать, тебе сейчас вредно, -- вставила бабушка. -- Где Сень-Сенич? – спросил я шёпотом, и дядя Слава ответил: -- Мама его выгнала. Совсем. Зря.

***

«Играть как истинный рыцарь»? О чём вы, Семён Арсеньевич? Истинные рыцари не ведут себя как бездомный кот, которому наступили на хвост, и не царапают злобно своему лучшему другу лицо! Да как же вы могли… Господи, Семён Арсеньевич, как же… как же… Нет, мне не было плохо. Приступ не пришёл меня душить. Но как же мне было тяжело! Почему, почему он так поступил?! Как мог мой любимый, обожаемый Сень-Сенич, которого я любил как отца и даже, наверное, больше, чем отца, и больше, чем дядю Славу, как он мог с нами так поступить? Как мог такой прекрасный духовно человек, похожий на Крейслера, такой добрый и благородный, вечно притворно недовольный моей игрой, прыгающий, словно сердитый воробушек, этот маленький сильный человек, достававший нам на последние деньги до зарплаты билеты в театр, как он мог выкинуть такую гадкую штуку? Напугать меня, разочаровать бабушку, ранить дядю Славу… Как, объясните, объясните, объясните мне, К-А-К??? Наверное, я кричал. Думаю, что да, потому что меня успокаивали. Но от этого легче не становилось. Я был в отчаянии. Лучше бы я не узнал этого, лучше бы я не приехал обратно на том поезде, в который меня посадила Рита, лучше бы я не встретил Риту, лучше бы я умер там в поле… Но когда мне стало плохо в поле, я уже знал это. И когда ехал с бабушкой, дядей и Городчиковым в Москву – знал. И когда бежал к нему на его голос через всю платформу с тяжёлым рюкзаком – знал. Всегда знал. Что Семён Арсеньевич, в общем-то, невыдержанный и очень, очень резкий человек, и рано или поздно он меня обидит. Я понимал это, не знаю как, но понимал. И мне было очень неприятно из-за того, что я в нём ошибся. И всё же… Семён Арсеньевич никогда в жизни не повышал голоса на меня или кого-то из других детей. Я не помнил, чтобы когда-либо раньше он причинял кому-то вред физически или духовно. Он всегда сдерживался, чтобы не сделать плохо окружавшим его людям, словно и сам знал, на что способен. Да, наверное, он подозревал это. Или раньше, когда-то давно, нечто подобное уже было, и он старался изо всех сил, чтобы никто не увидел его с изнанки. Даже выдумал эту историю с сорванным голосом, и все верили – верили – потому что иначе не могли – невозможно было ему не верить – ему не – верить – Семёну – Арсеньевичу – не – Успокойся, сказал я себе. Так нельзя. Ну нельзя так. Ты мужик, всё-таки, пусть пока и маленький. Причина в другом. Это называется принцип цепной реакции, или «передай другому». Кто-то довёл бедного Сень-Сенича до того, что он потерял голову. Это ясно как день, такой хороший, солнечный, не туманный день. Я-с-н-ы-й. Что это за девушка? Почему он её так любит, если она делает ему больно и толкает на ужасные, нелогичные поступки? Каково это – любить женщину? Все ли женщины такие? Вряд ли, ведь бабушка не такая. Я не помню дедушку, потому что он умер ещё до моего рождения. Но думаю, бабушка так его не доводила. Да что там, бабушка совсем другой человек. Она добрая, весёлая, шутливая, знает множество песен. Она печёт шарлотку. Она столько всего умеет и передаёт эти знания другим людям, в том числе и мне. Бабушка – хорошая женщина. Что в таком случае – плохая женщина? Она что, колдунья? Но говорят, что ведьмы есть только в сказках да в газетных объявлениях – сдерут денег и не только не предскажут вам будущее, но даже выяснится, что они и своего-то прошлого не знают. И я решил помочь Сень-Сеничу. Должно быть, ему и самому сейчас очень плохо и больно. Ведь я хорошо его знаю. Я должен найти ту девушку, которая стала причиной нашей ссоры, и объяснить ей, что она неправа, что Семён Арсеньевич всегда был добрым и никогда раньше не выпивал, что он дорогой друг нашей семьи и мой единственный учитель, и что я не смогу спокойно жить, зная, что он тоже страдает. Ведь он слишком горд, чтобы извиниться, а это так грустно. Но чтобы понять её, а также и Сень-Сенича, я должен научиться любить сам. И когда я пойму, что он испытывал, когда она оттолкнула его чувства, то смогу пойти к нему и спасти. Ведь иначе нельзя.

______________________________ [5] Здесь: водкой. [6] Рекомендуется слушать в исполнении группы Reelroadъ.

Солист Его Величества. 7-8

7.

Прошло девять лет. И вот как-то весной, в парке, я познакомился со своей первой любовью. Она совершала пробежку с гантелями и едва не сбила меня с ног, выскочив из-за угла. По-английски "влюбиться" будет to fall in love, дословно -- быть сбитым с ног любовью. Или сбитым с толку, но это я уже понял позднее. Мы разговорились, я пригласил девушку на парочку концертов, она стала рассказывать о своей любимой гимнастике мастера Куськуси. Спустя несколько недель я был абсолютно уверен в том, что теперь у меня есть невеста! Назвать нашу любовь и совместное проживание в её квартире просто "отношениями" у меня не повернулся бы язык. Однако некоторые фразочки нет-нет да и заставляли моё музыкальное ухо напрячься. Например: "Ну ты же не хочешь сказать, что будешь играть на своей скрипке по пять часов в день?" Или: "Фу, баклажаны, какая гадость! Кто это тебя научил их так готовить?" -- "Бабушка..." -- "Ха-ха-ха, ты что, с бабушкой живёшь?" -- "Вообще-то да..." -- "А, ну ладно, не сердись. Я что, должна это есть?" И особенно: "Ну а живот мы уберём!" С этими словами девушка вручила мне подозрительный пакет, из которого -- о ужас! -- вылезла пара палок для финской ходьбы. Подруга сообщила, что я должен буду постоянно, вдумайтесь только в значение этого слова, постоянно, везде, куда бы я не пошёл, опираться на две эти кочерги: на прогулке в парке, на эскалаторе в метро, в троллейбусе, в пригородной электричке, на которой я езжу к бабушке и дяди-Славиной семье, в любом концертном зале (если их не отберут в раздевалке) и уж наверняка в институте, где если и не обращали на мою фигуру особого внимания до появления палок, то уж теперь-то поглазеть на лыжника-скрипача Светлицкого со второго курса сбежится вся Москва. Скрепя сердце я согласился. Я решил, что стоило попробовать. Лучше бы я не пробовал. Для начала я решил проехаться к бабушке в Московскую область.

...Тётя Вера сидела у окна и вязала для старшенькой жилет. Рядом баб Зоя, согнувшись в три погибели, мешала компот. Я постучал в ставеньку. Обе женщины одновременно вскрикнули -- одна охнула, другая ахнула -- и побежали меня встречать. Баба Зоя окинула меня критическим взглядом и сказала: "Ты худой". Я пожал плечами и приподнял крышку над компотом: -- Маловато имбиря добавили, баушк. -- От придира-то, а! Приехал и придирается! Ты где пропадал все три недели? -- накинулась на меня тётя Вера. Тут она увидела палки. -- Мама моя родная, это что ж за ужас? -- Это лыжи? -- спросил младшенький тоном знатока. -- В мае? -- добавила старшенькая, округлив глазёнки. -- Оставьте его в покое, дайте отдохнуть с дороги! -- вступилась бабушка. -- Пойдём со мной, Тонь, я тебе тут такую книжку интересную откопала, как раз про становление романтизма... а эти твои дурынды можно я заберу и спрячу куда подальше? -- Ой, ба, я тебе буду так признателен! -- Да откуда они взЯлись-то? -- не отставала тётя Вера. -- Это мне Леночка подарила, -- промямлил я. -- Что ещё за Леночка? -- сразу посуровела баб Зоя. -- Можно с ней поговорить? -- На кого-о ты стал похож… -- сказал дядя Слава. -- На физкультурника? -- Да не-ет. Ты похож на того скрипача, который... ну ты его пьесу играл на классном вечере... -- На Крейслера?! -- Да не-ет. Его портрет у Сёмы в кабинете висел до ремонта, его ещё украли потом. Композитор. И фамилия такая знакомая. Только он там постарше будет и поширше маненько. -- Генрик Венявский??! -- Он самый. Точно что-то есть, я тебе говорю.

Обратно я выехал засветло -- хотел успеть встретиться с Леночкой и поцеловать её, до того, как она побежит на работу. От станции я честно шёл пешком, стараясь отталкиваться палками от тротуара. Была середина мая. И вдруг засеменил мелкий дождик, приятный, лёгкий, но очень неожиданный. Мне хотелось подставить ему плечи и волосы, только нельзя было намочить футляр со скрипкой. Пытаясь открыть портфель и достать зонтик, я переложил одну из палок в другую руку, но она зацепилась своей петлёй за какую-то пуговицу на моём плаще, я стал дёргать её и внезапно почувствовал, что палка во что-то упёрлась. Дождь заливал мне стёкла в очках. Сквозь водяную дымку я увидел, что палка застряла в решётке водостока, и после нескольких попыток её вытащить понял, что мне это не удастся. Нужно было спешить. Я махнул на неё рукой, снял скрипку, надел её через плечо и раскрыл над собой зонтик. Дальше я шёл, опираясь только на одну оставшуюся палку, как на трость. Как ни удивительно, мне было легче. Мне это даже нравилось, и я понял, что теперь всегда и везде буду ходить только так.

***

-- Ты не шутишь? Ты правда бросил её на улице? -- Но я спешил к тебе, любимая... -- Ты знаешь, сколько стоили эти палки? Я их специально для тебя искала в семи магазинах! Я подумал, что, когда делают подарок, обычно о таком не сообщают, но промолчал. -- Милая, не расстраивайся так! Если ты хочешь, мы с тобой сейчас пойдём и поищем её... -- Под дождём? Сам ищи! -- и красавица капризно топнула ножкой, обутой в кеды. -- Я забочусь о твоём здоровье, я создаю благоприятные условия твоей жизни, а ты-ы? И вообще, ты слишком многого от меня хочешь. Ты просишь, чтобы я хвалила твою готовку. Если я буду пробовать всё, что ты испёк или наварил, я испорчу свою фигуру и стану такая же, как ты - толстая, наивная и сентиментальная... -- Прости, -- произнёс я. У меня потемнело в глазах. Я аккуратно положил скрипку на диван и открыл футляр. Поверх инструмента лежала охапка только что распустившихся белых лилий, перевязанных бледно-зелёной лентой. Я положил букет на пол, взял скрипку, повернулся и вышел. …Дождь по-прежнему капал. Мне не хотелось ехать домой. Я сел на троллейбусной остановке и смотрел, как по стеклу бегут струйки воды. До меня они не доставали, но мне казалось, что дождь идет не снаружи, а где-то у меня в груди. Было очень холодно и тускло, точно наступила осень. Мне стало трудно дышать. Я сидел прямо, только чуть-чуть нагнувшись вперёд и обняв коленями футляр. Так я сидел долго, пока не заметил, что на меня смотрят.

8.

...Это был мальчик лет тринадцати, высокий, щупленький и очень рыжий. Кое-где в его волосах виднелись совершенно чёрные пряди. В руке он держал маленькую сумочку продолговатой формы. Я уставился на нее непонимающим взглядом, пока не сообразил, что это чехол от флейты. Парнишка был одет в новые джинсы какой-то редкой по тем временам марки, бОтики и рубашечку с жилеткой. На жилетке светились перламутровые пуговицы. Паренёк смотрел на меня широко открытыми любопытными карими глазами, словно мое пребывание на остановке заключало в себе какую-то тайну. Я разглядывал его с не меньшим удивлением. Наконец он сказал: -- Вы скрипач? -- Да, мальчик, -- сказал я устало. -- Не очень хороший. Я пока учусь. -- Вы не могли бы нам помочь? -- спросил он. -- Папе нужен скрипач для трио, а наш знакомый уехал на конкурс, и что же делать? Выступать уже скоро, придётся заново репетировать... Может быть, вы сможете? -- Смогу, -- сказал я. -- Дайте ноты на пару дней, и я смогу. Как зовут папу? -- Ким Артурович. Меня аж подбросило. -- Постой-ка, погоди, он ведь виолончелист, да? -- Угу, -- горделиво сказал ребёнок. -- Твой отец Ким Иволгин?! Это тот, который? Ну, который на барочной виолончели сделал переложение Шостаковича... Мальчишка покивал: -- Да, да. А вон наш автобус идёт. Я схватил его за рукав: -- Поехали. Сейчас же.

***

-- Как тебя зовут? -- Костя. -- Ага. Константин Кимович. Звучит благородно. А меня можешь называть Антон. У Антона нет уменьшительных, точнее есть, но они мне не нравятся. -- А как вас в детстве называли? -- М-мм... Тоша, Тоня. Ерунда, правда? -- Вовсе не ерунда. Обычные имена. Вот у меня, смотрите: "Костя" - это как будто что-то костлявое, а "Котя" -- это для совсем маленьких, котёнок какой-то... -- Ну а тоня – это рыболовная сеть, невод. Как ты попал на флейту? -- Если честно, я сначала хотел играть на трубе. Но на трубу в тот год мест не было, мальчишки уже заняли, и мне предложили поиграть на дудочке. Я поиграл один годик, другой, и как-то мне так понравилось! Все наши ребята уже перешли кто на кларнет, кто на фагот, а я всё так и играл на "дудочке"... И потом, папа же всегда хотел создать барочный ансамбль.

*** Раньше я никогда не видел Кима Иволгина. Я слышал, что есть такой виолончелист. Что он взбалмошный, дерзкий тип, капризный, а порой даже истеричный, что с ним невозможно общаться. Говорили даже, что в оркестре, где Иволгин работал, его соседи по группе виолончелей буквально молились о том, чтобы его пригласили работать куда-нибудь в другое место. Но в то же время я знал (возможно, кто-то говорил мне об этом), что Иволгин невообразимо талантлив. Он играл не хуже Даниила Шафрана или Грегора Пятигорского. К нему на концерты ходили толпами. Поодиночке не шли, брали всю семью: жену, детей, родителей, брата, свата, дядю, тётю. Выкупали места на балконах и бросали цветы. Однажды я слушал его запись у кого-то в гостях. Она произвела на меня сильное впечатление. Звук был густой, медный, звонкий, бьющий в сердце. Смелый звук. Без такого звука искушённый слушатель уже не мог спокойно жить, хотелось слушать снова и снова. Сегодня мне предстояло встретить настоящего Иволгина лицом к лицу.

Их квартира находилась очень далеко от центра – в Выхино. Это было мне знакомо, ведь мы с бабушкой и дядиной семьёй и сами живём в области. Высокий новый дом, облицованный песочного цвета плитами, производил тяжёлое, давящее впечатление. Архитектор очень хотел постараться и вложил в него всё, что накопилось из прошлых проектов. Тут были и металлические спиральные украшения по фасаду, словно какие-нибудь чакры или мандалы, тут же и огромное крыльцо, доходившее аж до второго этажа. На шестом этаже мы вышли из приятно звякнувшего лифта, и Костя нажал дверной звонок. Дверь открыла невысокая женщина среднего возраста, вся испуганная, поблекшая, с большими выпуклыми глазами за тонкими стёклами очков. Её светлые, крашенные под блондинку волосы были завязаны в объёмный пучок над головой, а на шее блестели ярко-красные коралловые бусы, казавшиеся неуместными рядом со скромной домашней кофтой и юбкой. Брови у неё тоже почему-то были светлыми. Я подумал, что лет двадцать назад эта женщина наверняка была о-о-очень красивой. -- Привет, мам, -- учтиво поздоровался Костя. – А я вам с папкой скрипача нашёл. Женщина всплеснула руками: -- Ой, да как же так! Где нашёл? Что значит нашёл? Ты же молодого человека от работы оторвал или от учёбы! -- Добрый вечер, -- сказал я. – Не волнуйтесь, пожалуйста. Костя меня не отвлёк. Напротив, я сам очень хочу с вами выступить. -- А, вот оно что… -- рассеянно протянула женщина. – Вы заходите. Я сейчас чайник поставлю. Она скрылась в коридоре. Квартира пахла чем-то новым, ярким и свежим. Может быть, финской краской. По примеру своего нового знакомого я снял обувь, сунул ноги в предложенные тапочки и проследовал вслед за Костей в большую комнату или, как сказал бы дядя Слава, -- залу. Стены были выкрашены холодной светло-голубой краской. На полу лежал линолеум, за исключением того участка пола, на котором стоял рояль. Огромный настоящий «Стейнвей». И за ним сидел мужчина. Худой, высокий, угловатый, с маленькой рыжей бородкой вдоль всей нижней челюсти, с бледными веснушчатыми руками, он был одет в тёмно-красный свитер с закатанными по локоть рукавами и джинсы, которые – я сразу это понял – были очень дорогими. На голове у него была бандана, на воротнике свитера – бабочка, а на ногах – концертные туфли. -- Извините, -- произнёс я. – Здравствуйте. Вы ведь, эээ… Я повернул голову и понял, что Костя куда-то ушёл. Мужчина оторвался от сочинения (он что-то писал в нотной тетради), коротко брякнул левой рукой в контроктаве [12] и уставился на меня недобрым взглядом хищной птицы. -- "Ой, не хоти узнать, с кем имеешь дело; / Ой, не нуди сказать, кто за человек я", -- негромко пропел он баритоном отрывок из Мусоргского. -- "И силён, кажись, и знатен, и богат, / и нос свой вот ведь как воротит" [8], -- не моргнув глазом ответил я. Брови рыжего мужчины взлетели. На миг он задумался, потом пропел: -- "А ну-ка, с почестью да чинно подходи, ребята"! И я тотчас же ответил: -- "А мы с почётом, да и с почестью, во всём, как по уставу надо", -- и подошёл к роялю. Рыжий посмотрел на меня изумлённо и перешёл на прозу: -- Откуда ты всё это помнишь? -- Я студент, -- сказал я. – «Хованщину» проходят в вузах. -- Как тебя зовут, хм, студент? – Антон. Ваш сын пригласил меня играть в ансамбле. -- А-а, ясно, так значит, ты скрипач. А я было подумал, что ты певец. Тоже было бы неплохо. В комнату вошёл Костя и объявил, что чай готов. Он, оказывается, помогал матери накрыть на стол. Бросил меня тут одного. Мы все вместе проследовали на кухню. За столом уже сидели мать Кости и худощавый светловолосый старик с хитрыми глазами, которого мне представили как Фёдора Игнатьевича. Вероятно, он был отцом этой женщины. Узнав, что я скрипач, Фёдор Игнатьевич очень обрадовался и стал рассказывать, что он мастер, делает скрипки для детей в музыкальных школах. Взрослым людям его инструменты не нужны, потому что он, мягко говоря, не Гварнери [9]. Все его скрипки становятся казёнными и никому лично не принадлежат. Но есть один инструмент… О, этот инструмент особенный!

…И через неделю мы очень удачно выступили в одном небольшом концертном зале при библиотеке. Как оказалось, Ким Артурович не только в крупных залах любил собирать публику, потому что в этот раз народу набилось столько, что мне было просто нечем дышать. Но я не мог об этом сказать, ведь я всегда старался скрывать свою болезнь от окружающих, а особенно – от тех, к кому успел привязаться. Да, я действительно очень полюбил Иволгина и его семью. Я мало его знал, да мне и не хотелось узнавать о нём что-то, что могло бы меня разочаровать. После концерта я надеялся с ними расстаться. Пусть это выступление останется яркой вспышкой в моей памяти. Но Богу было угодно иначе.

-- Какой-то ты бледный сегодня, -- озабоченно заметил Ким, спуская волос на смычке. Я хотел сказать "Да нет, я всегда такой", но не смог закончить фразу. Было трудно выталкивать слова, и, увидев мелькнувший потолок, я успел ослабить на шее шарф, а потом возник туман и где-то в лёгких такое ощущение, как будто заиграли на литаврах.

________________ [7] Нижний регистр фортепиано. [8] Реплики из оперы М.П. Мусоргского «Хованщина». [9] Знаменитый скрипичный мастер.

Солист Его Величества. 9-10

9.

...Ким легонько потряхивал мою голову и повторял "Тоня, Тоня, очнись". Я открыл правый глаз.

-- Зелёный, -- констатировала женщина, сидящая надо мной.

-- Конечно, бледный, а какой он должен быть!? -- возмущался Иволгин.

-- Не пациент. Глаз, - сказала медсестра. -- Интересно же.

-- Мы вас не для этого позвали, -- холодно сказал Ким Артурович. - Что с ним?

Я моргнул и пробормотал: "Оба зелёные", и удивился, что у меня с голосом.

-- Живой! -- радостно крикнул Костя. -- Он вас слышит.

-- Ещё бы, -- простонал я и снова провалился.

Я слышал что-то про запущенную необходимость [10] или в этом роде, но не мог понять, почему Ким придаёт этому такое значение, шумит и затем вдруг переходит на дрожащий шёпот. Последнюю фразу я разобрал особенно ясно.

-- Ваш сын должен постоянно быть рядом...

-- Он и так рядом, вон он, -- Ким махнул рукой в сторону Кости.

-- А... разве...? - она посмотрела на меня.

-- Тоже сын, - сказал Ким Артурович.

***

-- Как давно у тебя это? Почему ты мне ничего не сказал?!

-- С детства. Простите, я не хотел, чтоб вы знали.

-- Что значит не хотел? А если бы ты тут умер у меня? Что бы мы с тобой делали?

Я, растерянно моргая глазами без очков, смотрел на Кима.

-- Балда! Бестолочь! Ты не смеешь тратить свой талант! Рисковать собой, слышишь? Читал про композиторов, про скрипачей ваших, сколько они жили? И не лечились. Я тебе говорю, чтобы ты запомнил раз и навсегда: Антон, ты очень способный парень, другого такого же скрипача, как ты, нет и уже не будет, если ты о себе не позаботишься. А если ты не позаботишься, то это сделаю я и Люба. Другого такого человека на свете нет, понял ты, понял?!!

Я сглотнул слюну.

-- Ким Арт… Артурович.

-- Ну что?

-- Очочки бы мне.

-- Не дам. Пока не поправишься, будешь без очков. Сколько у тебя?

-- Минус полтора.

-- Обойдёшься. По квартире ходить они тебе не понадобятся.

Так вот и получилось, что я оставался у Бархатцевых гораздо дольше, чем предполагал. Прошла уже почти неделя, а я всё ещё лежал в Костиной комнате с голубыми занавесочками в горошек. Высокий платяной шкаф - изобретение Кима - делил комнату надвое, словно перегородка. Из-за него мне было не видно, что происходит в остальной части квартиры, но я мог слышать и всё время прислушивался к окружавшим меня звукам.

Серебристый звон воды - это Любовь Фёдоровна моет посуду; скрип рубанка - это работает Фёдор Игнатьевич, выстругивая очередной инструмент; шипение масла и стук подпрыгивающей крышки на сковородке - Костя, выключи, пожалуйста, рыбу! А вот баритоновые ноты на ре струне и затем остренькая цепочка флажолетов - это Ким Артурович разыгрывается. В то время он особое внимание уделял знаменитым "Вариациям на тему рококо" Чайковского. Ким вслушивался в каждую ноту, стараясь, чтобы музыка из него самого проникла в инструмент, и она медленно перетекала из рук в струны, но, видимо, не всё получалось так, как он хотел, и от этого он очень сердился и не разговаривал с нами.

Но вот как-то утром Костя, собираясь в свою школу, заметил, что сегодня у отца день рождения, наверняка придут музыканты, коллеги, будут шуметь, как обычно, обсуждать свои недавние выступления и уйдут не раньше часу ночи. Я сказал, что мне всё равно, пусть хоть салют под окнами запускают - из комнаты я выходить не буду и, значит, никак не помешаю.

-- Ладно, лечись, -- сказал Костя, помахал мне и убежал.

-- Удачи, -- прошептал я.

День прошёл сумбурно. Обещанные гости появились раньше, чем их ожидали, и от этого всё пошло вверх дном. Бедная Любовь Фёдоровна с ног сбилась, а так как в числе приглашённых были одни мужчины, то ей никто не собирался помогать. Я проклинал свою слабость и попытался тихонько позвать Фёдора Игнатьевича, но он был где-то далеко и меня не услышал. Квартира вдруг показалась мне большой, словно метро, со всеми своими коридорами, чуланчиком, ходами и выходами. Я сидел, прислонившись спиной к подушке, и размышлял, а за стеной распевали арии, слышался грохот разбитой посуды и жалобный стон открываемого рояля.

Мне вдруг пришло в голову, что из квартиры есть чёрный ход, сразу за комнатой Любы и Кима...

Я нашарил рукой стенку и попробовал встать. Мне это удалось, и тогда я побрел на звук.

Гости уже разошлись. В огромной пустой комнате остался только Ким, сидящий за роялем. Тонкие медные пряди волос, обычно зачесанные назад и аккуратно смазанные бриолином, выбились из прически и торчали надо лбом. Его движения были то резкими, то чуть-чуть замедленными, словно на него и в самом деле оказывали воздействие две или три маленькие рюмочки коньяка, но я знал, что это не так. На Иволгина вообще ничто не может оказать воздействие. По крайней мере, ничто из земных явлений, так я думал тогда. Длинные худощавые пальцы Кима перемещались по клавиатуре из регистра в регистр то медленней, то быстрее, он наигрывал мелодию, словно бы прислушиваясь к ней, словно бы вспоминая.

Сиреля сиреля… сиресоль# сиресоль#…

Лядо фалядо, фасоль#си, фасольси, фамире ми…

Рефаре рефадо… рефасиb реbмисиb…

Реbфаля дофалясольфа мифаля ре…

И по мере того, как он играл, я чувствовал, что комок в горле рассасывается, и мне становится легче дышать.

-- Ким Артурович, вы -- Композитор!

Он вдруг обернулся. В его холодных глазах блеснул рыжий огонек.

-- Это написал не я, -- тихо сказал он.

-- Странно, -- удивился я. -- Эта мелодия так вам подходит. А кто же?..

Иволгин помолчал и ответил:

-- Я не знаю.

Почти восемь лет спустя мне удалось узнать ответ. Однажды поздним ноябрьским вечером я задержался в гостях у семьи Бархатцевых, дожидаясь Кима с концерта. Родных я предупредил, что приеду домой назавтра. Бабушка могла спокойно препоручить своё чадо Бархатцевым и не волноваться.

Кима долго не было, но вот он пришёл – растерянный, в вымокшем насквозь пальто. Шарф у него развязался, и за шиворотом лежал снег, но он как будто не чувствовал. Он смотрел перед собой в одну точку, уставившись на свои поднятые ладони в перчатках, словно держал что-то опасное для себя и ещё больше боялся выпустить. Любовь Федоровна выбежала в коридор с полотенцем в руках и вскрикнула:

-- Что с тобой случилось?!

Ким сделал несколько шагов и в бессилии опустился на пуфик.

-- Я повернул циферблат, -- сказал он.

-- Какой циферблат? У тебя температура!

-- Оставь, -- Ким отвел руку жены ото лба. - Не надо мерить. Я конченый человек, Любочка. И последний мерзавец. Как вы меня терпите всё это время...

-- Нет, с тобой точно что-то неладно! -- воскликнула Бархатцева.

В коридор выглянул Федор Игнатьевич. Его добродушное лицо, немного встревоженное, выражало радость по поводу возвращения зятя, и даже - кто знает? - может быть, он понимал, что творилось сейчас в душе у Кима. Он аккуратно отодвинул причитающую Любу, поднял Кима за руку и увел на кухню. Там долго слышались их голоса: мрачный надтреснутый баритон Иволгина и веселый тенорок мастера.

-- Значит, циферблат, ты говоришь... Ах, вот как! Я так и думал. Ну, что же. Стало быть, у вас было одно желание на двоих, ты его загадал, и оно исполнилось. Что у Жени с рукой?

-- Кажется, всё в порядке. Но подождите, о каком желании вы говорите? Я ничего не загадывал...

-- Это ты только так думаешь. Вам обоим хотелось одного - помириться. Вот, значит, скоро это и произойдёт.

-- Он никогда не простит меня. За всю дрянь, которую я сделал - и Ярику, и вам, и Любе, и себе...

-- Почему ты так решил? Женя уже простил тебя. А дирижер и подавно. Если бы он был недоволен тобой, разве он держал бы тебя столько лет на первой виолончели?

-- Я, кажется, скинул его со сцены, - пробормотал Ким тоном человека, который сделал какую-то ужасную глупость, но не помнит точно, что именно. - При телевизионщиках.

-- М-да уж, -- пробормотал Федор Игнатьевич. - Выход драматического героя. Кимушка, брось ты это своё амплуа. Так ведь можно совсем уже докатиться... Ну, успокойся, всё будет хорошо, Зарнихин тебя в обиду не даст. Как-никак ты артист оркестра, известное лицо. Ребята за тебя заступятся.

-- Да Вы что, Федор Игнатьевич! Они будут сидеть и хлопать в ладоши, пересматривая видео!

- Что за глупости, -- поморщился мастер. -- Не суди по себе. Всё вырежут при монтаже, я тебе говорю. Слушай меня. Сейчас ты выпьешь горячего чайку, высушишь волосы и пойдешь спать. А с утра встанешь раненько, придешь к Зарнихину и попросишь прощения.

-- Никогда!

-- Вот в этом вся твоя ошибка.

-- Но я не смогу этого сделать!

-- Перестань, Ким, ты же взрослый человек, а ведешь себя как дитя малое. Зарнихин не менее впечатлителен, чем ты, и в эмоциональности ему не откажешь. Но он, слава Богу, разумный человек. Пожалуйста, поверь мне, своему старому бестолковому тестю, и хоть раз в жизни сделай, что я говорю.

-- Простите, папа, -- смущённо произнес Ким, уткнув рыжую голову в ладони. – Господи, как странно: мне уже сорок восемь лет и я, кажется, только начал понимать, зачем я живу.

Несколько дней после этого Ким Артурович не выходил на улицу. Его обычная вкрадчивость перешла в печальную настороженность. Он словно бы прислушивался к чему-то внутри себя, был необыкновенно вежлив с Любой и Федором Игнатьевичем, часами помогал Косте решать задачи по гармонии, а когда был не занят, то, постоянно вскакивая, бежал ко мне и спрашивал, принял ли я лекарство. Как-то раз он спросил меня:

- Хочешь сыграть Пассакалью [11]?

От такого предложения я немножко оторопел, но сразу согласился.

-- Я тебе помогу, это не так сложно, как кажется, -- поспешил добавить Ким. – Просто, понимаешь… может, теперь ты единственный скрипач, который захочет со мной выступать.

Однако опасения Иволгина оказались напрасными. Приближался Новый Год, и после мучительной внутренней борьбы Ким взял телефон и набрал номер дирижёра. Разговора их я, разумеется, не слышал и передать не смогу, но кончилось всё тем, что через несколько часов Зарнихин уже вытирал ботинки на коврике у нас в прихожей. Увидев меня, боязливо выглядывающего из своей комнаты, Григорий Андреевич поморщился и явственно произнес шепотом: "Опять ты". Обида, невольно нанесённая моим нежеланием играть в его оркестре, была ещё свежа. Впрочем, это не помешало ему выпить с Федором Игнатьевичем чаю. Зарнихин привёз Киму партитуры для будущего ансамбля, и в течение следующих часов они обсуждали последние новости мировой музыкальной культуры, раскладывали ноты по папочкам, - словом, вели себя так, словно между ними вовсе не было никакой вражды.

Я сразу подумал: должно быть, Ким преувеличивает, полагая, что никто не станет с ним общаться, и на самом деле всё не так плохо. И оказался прав. Ансамбль потихоньку начал собираться. Сначала в нём было три человека, затем четыре, спустя месяц уже восемь, в феврале уже тринадцать и вот теперь двадцать пять.

Разве мог я предположить, что Женя, о котором изредка, но с любовью упоминали Бархатцев и Любовь Федоровна, будет сидеть теперь передо мной и спрашивать…? Я не слишком долго рассказываю, Евгений Сергеевич?

-- Хорошо ты говоришь, - сказал Женя. – Нормально.

-- А вот подробности можно было бы опустить, - произнес Ким откуда-то сбоку. – Господа, перерыв уже прошёл, займите места. – Он похлопал в ладоши, призывая к тишине, и звук гулким эхом отозвался от голых стен. – Евгений, Тоня, вы можете продолжить вашу беседу чуть позже, я с удовольствием к вам присоединюсь и расскажу кое-какие вещи, о которых Антон не знает. Надеюсь, никто не против?

-- Пожалуйста, - сказал Антон. – У вас даже лучше получится.

-- Хорошо, тогда после меня Костя, а то вон он призывно смотрит в нашу сторону последние двадцать минут… Ему тоже есть что рассказать.

___________________

[10] Разумеется, запущенную болезнь и необходимость её лечить и наблюдаться у врача.

[11] Пассакалья Г.Ф. Генделя в переложении Й. Хальворсена для скрипки и альта (также может быть исполнена дуэтом скрипка+виолончель) – виртуозное произведение, написанное в форме вариаций.

____________________

10.

После той первой встречи с Полиной Даниловной я долго думал: «Нет, всё-таки, а почему именно Венявский? Что я знаю о Венявском?»

Венявский для меня был – Ре мажорный полонез и «фааа ми-до#-ре фа-ля фааа» из Второго концерта. Вспоминалось длинное бледное лицо и смеющиеся живые глаза на портрете в углу класса – и крик учительницы: «До колодки доводи!! Не доигрываешь до колодки!!!»

Нет-нет, подождите, это не то. Было ведь что-то ещё.

Я вспомнил, что Венявский был одним из лучших скрипачей своего времени, что, как многие талантливые артисты, он прожил недолгую, шумную жизнь. Что он дружил с Ауэром и, кажется, Рубинштейном. Подойдя к письменному столу, в ящиках которого лежали ноты и книги, я без труда нашёл сборник «Музыкальный мир Европы XIX века» и открыл раздел с фотографиями. Ага, вот: передо мной было изображение Генрика Иосифовича, сделанное в 1872 году. Здесь ему 37 лет. На этой фотографии Генрик очень напоминал… нет, не меня, а дядю Стаса. Дядя Стас, грузный, размашистый, с густой копной темно-бурых волос, имел техническое образование и вполне мог бы работать звукорежиссёром, но как-то так чудно сложилась жизнь, что дядя сначала водил почтовый грузовик, а потом устроился кондуктором в поезде дальнего следования и колесил теперь по всей стране. Не сиделось дяде на месте. Такой уж он был человек – точно в плаванье уходил. Или… уезжал на гастроли.

Но ведь это же бред какой-то, с отчаянием подумал я. Фантазия, чепуха. Или – не чепуха. Я встал и подошел к зеркалу. На меня глянула широкая усатая физиономия с синевой вокруг сонных глаз и густой чёлкой поперек лба. С такими данными мне бы в лучшем случае играть какого-нибудь свирепого барона из романов Вальтера Скотта. Ну а если подумать… Даже если почтенная бабуля, которую я встретил сегодня утром, найдет стилиста и загримирует меня под великого скрипача, я им не стану, и мои аккорды в концерте Бетховена не получатся "по волшебству". Но всё равно эта мысль - сыграть роль Венявского - казалась мне заманчивой. Не то чтобы мне хотелось попасть на телевидение; у меня уже были варианты работать в большом, хорошем оркестре, и я отказался от них…

– А вы знаете, почему я ушёл от Зарнихина, Евгений Сергеевич? – спросил Антон. – Я не хотел его обидеть этим, но, видно, так уж получилось. Понимаете, в оркестре люди должны очень-очень доверять друг другу, все должны быть как единый организм, чтобы зазвучать так, как хотел автор. А у меня не получилось. Я был всё время сам по себе, поэтому и попросил Григорьндрейча меня отпустить. Жаль, что он меня не понял.

– Я тебя понимаю, – сказал Женя, – я бы сам так сделал в подобной ситуации. А в «Ламенто» тебе нравится? Тебе удобно здесь?

– Не знаю, – сказал Антон, – я об этом не думал. Должен же я где-то играть. Поработаю немножко, потом решу. Но на самом деле мне кажется, что мне легко было бы играть в каком-то маленьком ансамбле. Квинтет или трио.

– Почему не квартет? – удивился Женя.

– Мне удобней с фортепиано… Но у Кима знакомых пианистов не так много.

– Хм, – сказал Женя. – Это мысль. Продолжай.

Дочь Полины Даниловны – Лариса – оказалась приятной особой с очень красиво подведенными глазами и каким-то удивительным сооружением на голове, я бы сказал, в стиле Гауди. Волны переплетались с косами, на кончиках которых болтались маленькие подвески, и всё это при каждом движении звякало и шелестело. Впечатляющая девушка.

Она приветствовала меня в девять ноль-семь оглушительным клаксоном из окна своего автомобиля, а потом, не дождавшись моей реакции, крикнула:

– Эй! Вы что, так и будете стоять там? Доброе утро!

– Доброе, – согласился я, поёживаясь.

– Паршивая погода, – сочувственно сказала Лариса и кивком показала мне на открытую заднюю дверь. – Залезайте.

Я не без труда протиснулся на отведенное мне место. Рядом со мной на сиденье стоял большущий саквояж с ручками из кожзаменителя, на одной из которых была приклеена надпись: вверху – “FRAGILE [12]”, а чуть ниже – «ОПЕЧАТАНО». Я недоверчиво покосился на подозрительный предмет.

– Не беспокойтесь, это у меня такая сумочка, - сообщила Лариса. – Меры предосторожности. А вас зовут…

– Антон, - сказал я.

– Отлично. Антон как Антонио Вивальди. А я Лариса. Бесприданница.

– Лариса, – повторил я, усаживаясь. - Послушайте! Если я правильно понял, от меня требуется прочитать какой-то сценарий.

– Верно! – воскликнула она и так дернула руль, что очки подскочили у меня на носу. – Так чего же мы ждем, в самом деле? Текст лежит в портфеле позади вас. Можете пока изучить.

Я обернулся и пошуршал сзади. Действительно, среди плюшевых бананов, кроликов, щенят и прочей мишуры лежал небольшой портфельчик. Скорее, он походил на папку с ручками, для ноутбука, но был набит чем-то тяжёленьким. Я переложил портфель к себе на колени, раскрыл наугад и начал читать.

***

«…Чья-то шуба, наброшенная на плечи: «Месье Венявский, вам не холодно? Руки у музыканта должны быть в тепле!»

Генрик чувствовал, как проваливается в воротник этой шубы, и, пока отъезжали сани, сквозь легкую дрёму он пытался понять, вспомнить – этого ли он хотел? Каждодневные выступления в кругу сиятельнейших лиц, приглашения на обеды, вечера, от которых потом кружится голова, и каждый раз – новые лица…

И все они будут обсуждать перемены в его технике, причёске, фигуре… Какая от этого может быть радость?!

«Я нужен им для увеселения. Они смотрят на меня как на диковинку, редкость, канделябр из ювелирной лавки. В сущности, слушателям не так важно, что я хотел выразить в III части fis-молльного концерта, они восхищаются тем, – как сказала старушка булочница в Люблине – "как у него бегают пальчики". О, Боже, для этого ли мне дан голос?

Нет, нет, я не хочу для них играть. Пусть меня услышит Кто-то Другой. И тогда я пойму, что прожил не зря. И тогда моя музыка уйдет вместе со мной – туда, если мне позволено будет там выступать…»

Кто-то позвал его по имени. Генрик оглянулся. Сани уже подъехали к крыльцу, и на ступеньках, в освещенном квадрате двери, не стоял, а прямо-таки подпрыгивал от нетерпения его консерваторский товарищ, Пабло де Сарасате-и-Наваскес.

– Здрасьте, Пабло, - лениво поздоровался Венявский, вылезая из саней и протягивая испанцу свою широкую белую ладонь. Тот взял ее в свои маленькие разгоряченные руки:

– Я так рад тебя видеть. Давыдов сказал, что ты будешь здесь, и я сразу же приехал.

– Э, голубчик, да у тебя, по-моему, жар. Ты нормально себя чувствуешь?

– Хорошо-хорошо, всё в порядке, – заторопился Пабло. – Я сегодня без скрипки. Не стал брать, думал, обойдется.

– И, конечно, Великий Князь хочет, чтоб ты играл?

Сарасате мрачно кивнул: - Только что послали слугу ко мне в гостиницу.

– А, значит, это мы их встретили по дороге. С бубенчиками. Слушай, "Кампанелла [13] " – ведь это тоже бубенчик?

– Колокольчик, - поправил Сарасате.

– Я все время путаю ваши названия, - Венявский со смехом махнул рукой. – Так вот, "Кампанелла…" Почему-то я сегодня все думаю про "Кампанеллу".

– "Кампанелла", да? – Сарасате задумался. – Знаешь, это такая музыка… Так может звучать душа, когда она отделяется от тела и летит… вдаль.

– Ты меня пугаешь, Пабло. У тебя с собой портсигар, а?

– Ну вот опять ты о земном!

– А о чём я должен говорить? О страданиях души? Невозможно всё время страдать, милый мой, иногда и расслабиться надо. Ты знаешь, для чего нас сюда позвали. Чтобы мы с тобой играли прекрасную музыку, от которой поднимается настроение и хочется жить. Жить и хвалить Господа за то, что он нас такими создал. А у тебя душа отлетает. Погоди, рано еще! Нужно время… чтобы создать что-то самим…

Пабло смотрел на своего друга, словно боясь заглянуть ему в глаза, потому что знал, что Венявский улыбается через силу, и стоит только отвернуться, как его голова грустно поникнет. И портсигар свой он не оставил дома "по забывчивости", он у него с собой, в левом кармане, пустой, потому что всё вытащила домохозяйка, и в медную крышку гулко отдаётся упрямое сердце».

_____________________

[12] Хрупкое (фр.). Так часто пишут на коробках со стеклом.

[13] Здесь: третья часть II скрипичного концерта Паганини си минор, которая часто исполняется отдельно как виртуозная пьеса.

Солист Его Величества. 11-12

11.

– Выходите, Светлицкий, – позвала Лариса. – Я вас так буду звать, если вы не против. По фамилии. Есть в ней что-то эдакое…

Я хотел что-то сказать в ответ, выглянул из машины и оторопел. Прямо над нами возвышался трёхэтажный дом. Это было старинное здание, построенное, вероятно, в начале прошлого века каким-нибудь промышленником. Окна были спрятаны под ставнями на французский манер, а фасад украшен лепниной и декоративным орнаментом. Всё вместе производило впечатление благостное и значительное. И пусть в некоторых местах стены давно нуждались в побелке, а фигуры ангелов сорвались со своих мест в годы революции, тем не менее, подходя к этому дому, вы чувствовали, что переноситесь в прошлое.

– Впечатляет, правда? – с гордостью прошептала моя спутница. – Сама не могу оторваться. Пора бы сделать здесь ремонт, но всё никак не соберёмся… Да, ну что же вы опять застыли как вкопанный! Идемте! Вас же надо накормить и чаем напоить, как в сказке! Но-о… будьте уверены, что хозяйка крепости вовсе не баба-яга, а напротив, добрая волшебница! Вы давно завтракали?!

– Я вообще не завтракал, – признался я. – Мой сосед по комнате сегодня жарил рыбу, а я не переношу её запаха… Вот мне и пришлось выйти на улицу раньше, чем я предполагал.

– Зато не опоздали. Это ж замечательно! Я терпеть не могу, когда люди опаздывают. Ждёшь их, ждёшь, уже тебя снегом занесло по самые коленки…

Вход был со двора. Низкое крыльцо с четырьмя ступеньками, тяжёлая дверь. Лариса рывком отворила её на себя за большое медное кольцо, и мы вошли в коридор. По правой стороне были набиты крючки для одежды, почему-то в два неровных ряда. Слева вдоль стены тянулось прямоугольное зеркало, метров пять, наверное, по длинной стороне. Там, где зеркало кончалось, начиналась дверь в одну из комнат, но мы прошли мимо. Следуя примеру Ларисы, я не спеша разулся и повесил плащ на крючок. Лариса пинком наподдала в мою сторону пару резиновых тапочек, размера, наверное, тридцать восьмого, но других не было. Я покорно их нацепил и поковылял вслед за ней дальше по коридору, в конце которого обнаружилась большая комната, уставленная круглыми столиками, словно в кафе. За одним из столиков сидел мужчина. Вид у его был… не знаю, как сказать, такому бы подошло амплуа волков-оборотней, вот первое, что я подумал. Волосы у него были светлые и взлохмаченные, словно шерсть, а фигура как у атлета: высокий рост, мускулистые руки и шея, тяжёлая нижняя челюсть, словно у героя американских комиксов – в общем, серьёзный парень. И при таких богатырских физических данных взгляд у него был какой-то неприятный: холодный, жёсткий и немного брезгливый, словно все кругом казались ему слабаками.

– Здравствуй, Толик, – слегка уныло произнесла Лариса.

– Привет, красавица, – пророкотал мужчина. – Кого это ты к нам привела, познакомь!

– Это скрипач Антон Светлицкий, – сказала Лариса, – он будет Венявского изображать.

– Ого-о, скрипач! Не актёр! Действительно похож чем-то, – казалось, Толик был доволен. – А я руководитель этого музея, Анатолий Скоренев. Давайте мойте руки и садитесь, сейчас вас будем чаем поить. Замёрзли?

– Да, немного, – согласился я.

В коридоре послышался скрип и шарканье маленьких ботиночек, затем такие звуки, словно кто-то отряхивался, потом тихо стукнула об пол завёрнутая в пакет бутылка, и в комнату радостно просочилась Полина Даниловна.

– О! А вы уже тут! Молодцы, быстро, быстро! Оч-чень, оч-чень хорошо-о!

Спустя несколько минут уже был заварен чайник и расставлены блюдца с разными милыми домашними вкусностями. Лариса, как оказалось, тоже хорошо умела готовить. Я мысленно пообещал себе выспросить у неё парочку рецептов выпечки, когда появится возможность. После краткого, но приятного чаепития Полина Даниловна перешла к делу:

– Ну-ка давайте я вам всё объясню, что мы хотим сделать. Как видите, это музей, бывшая усадьба дворян Т-ских. Здесь есть небольшая картинная галерея, экспозиция которой постоянно меняется. Разные современные художники, молодые и не очень, всякие. Не могу сказать, что все очень талантливые, но надо же из чего-то делать выставку. Приходится следовать моде, удовлетворять потребности ценителей современного искусства, – слегка брезгливо произнесла пожилая дама, – и получается так, что на стены старинного особняка попадает тако-ое, такие полотна, рядом с которыми даже Малевич или Петров-Водкин будут считаться классиками в самом хорошем смысле слова. Нас с Толей совершенно не устраивает такой оборот дел, при котором настоящее искусство мастеров XIX-XX веков забыто, выкинуто на помойку или пылится на чердаке. Настало время прививать зрителям и слушателям правильный вкус, и в наших силах это сделать. Мало кто из нынешней молодёжи, даже интересующейся искусством, пойдёт слушать уже тысячи раз игранные сонаты Моцарта или глядеть на репродукцию Моны Лизы. Значит, нужно объяснить им, что это тоже модно, что музыка или картина, написанная несколько столетий назад, не имеет срока годности. А для этого нужна реклама. В эпоху телевидения и интернета все привыкли глядеть на яркую картинку, и мы её сделаем! Лариса обладает весьма неплохим литературным талантом, что позволило ей сочинить сценарий короткометражного документального фильма с игровыми сценами-вставками. Почему мы выбрали именно Генрика Венявского, сейчас уже трудно сказать, но главной идеей было то, что Венявский выступал вот в таких небольших салонах перед высокопоставленной публикой, так сказать, для избранных, а это значит что? Что музыка Венявского элитарна, что она доступна не каждому, а тому, кто захочет её раскрыть, проникнуть в её тайны. Стоит ли говорить, что это вызовет интерес. Каждому, кто узнает об этом новом для себя классическом композиторе, захочется доказать, что и ему понятно высокое искусство, захочется приблизиться к не слышанному ранее фа-диез-минорному Первому концерту… в общем, вы понимаете, какая это отличная перспектива?

– Мысль очень хорошая, -- сказал я. – Поучаствовать интересно и цель благая. Каков бюджет и сроки съёмки фильма?

Полина Даниловна посмотрела на Скоренева, тот кивнул и, похоже, наугад назвал сумму моего предполагаемого гонорара, которая показалась мне небольшой, а Полине Даниловне – грабительской. Они с Анатолием не сошлись во мнениях, одновременно извинились и отошли в сторонку посовещаться, немного пошумели и наконец пришли к единогласному выводу, что надо дать мне вполовину больше, «иначе, не дай Бог, уйдёт, а другого уже не найдём». Я тактично сделал вид, что не слышал. Лариса, похихикивая, возила ложечкой в блюдце с малиновым вареньем и моргала длинными пушистыми ресницами (наверное, накладными). Вернувшись за стол, Скоренев задал мне вопрос:

– А скажите-ка, Антон, вы ведь сможете нам сыграть на скрипке произведения Венявского? Вы наверняка что-нибудь из его пьес играли.

– Да, конечно, – кивнул я, – ещё в школе и потом в училище играл целиком Второй концерт, все три части [14].

– А где вы учились? – поинтересовался Скоренев. – Вы сами откуда?

Я назвал свой родной город и музыкальную школу и тут краем глаза (всё-таки я не совсем уж плохо вижу) заметил, как напряглась Полина Даниловна. Мне это показалось странным, но Скоренев, похоже, ничего не заметил и спросил:

– Ну а в Москву вы как попали? Ведь есть на Урале хорошие училища и консерватория своя тоже. Куда вас понесло так далеко от дома в девяностые-то годы?

– Меня привёз мой школьный педагог, – сказал я, – который и познакомил меня с М., – (я упомянул свою учительницу из колледжа).

– А, вот оно что, вы учились у М.! – удивился Скоренев. – Если всё так, как о ней говорят, тогда у вас, должно быть, хорошая школа. Да, кстати, а как звали этого вашего педагога из родного города? Интересно знать, что за знакомства у М. на периферии.

Полина Даниловна сердито шикнула на Скоренева, то ли из-за того, что он вёл себя чересчур фамильярно, то ли посчитала, что он задаёт лишние вопросы, но я всё равно ответил с некой даже гордостью в голосе:

– Семён Арсеньевич Городчиков.

Повисла пауза. Я оглядел своих сотрапезников: Полина, постукивая черенком ложки по столу, смотрела в потолок; Скоренев вытаращил глаза, взмахнул рукой, словно хотел что-то сказать, да так и замер; что же касается Ларисы, то она переводила взгляд с Полины на меня и обратно с видом глубочайшего разочарования.

– И-извините, пожалуйста, – робко начал я, – я что-то не так сказал?

– Всё нормально, – резко, словно припечатывая, сказала Лариса. – Продолжайте, пожалуйста. Мы с вами сейчас обсудим, как будем снимать пятую сцену.

_______________________

[14] Второй концерт Венявского технически проще, чем Первый, поэтому его изучают в музыкальных школах и колледжах, а Первый играют уже во взрослом возрасте и крайне редко, так как он очень сложный.

_______________________

12.

Лариса долго рассказывала и показывала, как она представляет себе висбаденское казино [15]. Где, по её мнению, должны располагаться столы, где будет стоять Ауэр, а где я (то есть Венявский), откуда будет входить Николай Рубиштейн. Наконец Скоренев не выдержал: – Лара, но с таким бюджетом не получится сделать настоящее казино. В лучшем случае – купить ма-а-аленькую рулетку и снимать её макросъёмкой. Мы немножко поспорили, и план поменялся. Решили ограничиться только кадром из вступительных титров, где я бросаю ноту фа диез в рулетку, и она крутится. Потом просматривали ещё сцены концертов (предполагалось, что играть я буду в сопровождении пианиста, которого приведёт Скоренев). Полина Даниловна достала и продемонстрировала блокнотик с записанными в нём названиями музыкальных произведений Венявского и других композиторов, которые должны были прозвучать в фильме. – А ещё было бы хорошо показать симфонический оркестр! – воскликнула она в пылу творчества. – Помните, ведь Генрик Иосифович работал концертмейстером Большого театра… – Ну, во-первых, он пропускал большую часть репетиций по состоянию здоровья, – сказал я. – Кроме того, вы ведь сами говорите – бюджет… – Да, да, бюджет, это верно… А без денег никакой оркестр не согласится, чтобы к ним на репетицию просто так заявились посторонние, да ещё с любительской видеокамерой. И мы говорили ещё долго. Долго обсуждали костюмы, возможные декорации, примерные сроки съёмки фильма, мой и их графики, словом, подробно разобрали всё, что можно было разобрать. Был уже третий час дня, и мне пора было ехать домой и оттуда – на работу, так что Скоренев, который тоже собрался куда-то по своим делам, предложил вместе пройтись до станции. Мы любезно попрощались с дамами, Лариса позволила мне забрать папку со сценарием, я оделся и вскоре уже следовал за своим провожатым по присыпанной мелким снегом дорожке. Он шёл молча, слегка косолапо врезаясь ногами в землю, плечи его были напряжены. Было видно, что Скоренев обдумывает некий очень важный вопрос. Мы прошли через несколько дворов, преодолели рыхлый сугроб и, огибая старый забор, вышли на длинную узкую улицу, в конце которой виднелась железнодорожная станция. Подходя к ней, Скоренев вдруг развернулся ко мне и сказал глухо: – Сейчас мы с вами попрощаемся, и больше не приходите. Я опешил: – Простите, что..? – Не возвращайтесь в музей. Ни как артист, ни как посетитель, ни в каком качестве. – Не понимаю, – сказал я. – Может, я чем-то невольно обидел вас или женщин? – Дело не в этом. Вы просто больше не должны встречаться с этой семьёй. Никогда больше, вы уяснили? Все эти разговоры насчёт фильма – нелепые фантазии. Если хотите, я дам вам ту сумму денег, которую вам обещали за съёмки, с тем, чтобы вы больше здесь не появлялись. – Я не беру денег за непроделанную работу, – я мотнул головой. – Тем лучше. И не вздумайте кому бы то ни было рассказывать обо всём, что здесь видели и слышали, не то вас ждут огромные неприятности. Я окончательно перестал его понимать. Похоже, что-то в моём поведении им не понравилось, и они решили отказаться от моего участия в своём проекте, а чтобы я не выдал другим людям их сценарий, этот силач решил мне пригрозить. – Ну, что вы стоите? – нетерпеливо рявкнул Скоренев. – Давайте сюда папку! Я понял, что всё ещё крепко держу Ларисин портфельчик, и собрался было передать его Анатолию, но, видимо, молния была плохо закрыта, потому что листки сценария посыпались прямо на усыпанную снегом дорогу. Скоренев сдавленно выругался и принялся собирать их. Я молча стоял и смотрел. Он не потребовал помощи, и я не стал ему помогать. В конце концов, сам виноват. Зачем нужна была такая конспирация? Можно было все эти вопросы решить ещё в музее! Наконец Скоренев выпрямился и, сердито набычившись, поглядел на меня. – Что, довольны? Теперь отправляйтесь отсюда прочь. И как вы нас только нашли… – Вы ошибаетесь, – сказал я. – Полина Даниловна случайно со мной познакомилась. – Так я вам и поверю! – усмехнулся он. – Ладно, идите уже, пообщались, попили чаю – и хватит. Мало ли бывает походов в гости. Надеюсь, мы больше не увидимся. Навести о вас справки мне не составит труда. Идите уже! – Было приятно познакомиться, – пробормотал я и пошёл, не оглядываясь. Всё это было слишком странно и напоминало какой-то дешёвый детектив. Уже сев в поезд, я поглядел из окна и увидел, что Скоренев стоит всё на том же месте. Видеть меня он, конечно, не мог, но всё равно провожал глазами отъезжающую электричку, словно хотел просверлить вагон взглядом. Я по-прежнему не понимал, чем не угодил суровому владельцу частного музея и мог ли, в самом деле, каким-то образом расстроить женщин. От его угроз мне было не по себе. Очень хотелось разобраться во всём этом, и в то же время не давали покоя слова Скоренева о том, что мне сильно не поздоровится, если я начну что-то выяснять. Как я мог сообщить о том, что мне фактически угрожали, и при этом не привлечь к себе внимания? Ответ на этот вопрос у меня уже был. Когда листки сценария рассыпались по снегу, я незаметно поднял один из них в тот момент, когда Анатолий, сидя на корточках и собирая остальные страницы, находился ко мне спиной. Быстро скомкав листок, я положил его к себе в карман и выпрямился. Сейчас, когда поезд проехал уже несколько остановок, я мог достать страницу и рассмотреть, что я и сделал.

«Нотная строчка в фа диез миноре. Чья-то рука снимает со строчки ноту (целую) и бросает в рулетку вместо шарика. Рулетка раскручивается и становится кинопленкой, на который проступает старый Петербург. По окутанному дымкой бульвару не спеша идет человек. Постепенно, по мере того как рассеивается туман, мы различаем его черты…»

Я улыбнулся. Теперь у меня была возможность, не говоря ни слова, передать довольно большой фрагмент сценария нужному человеку, который поймёт, что с этим делать. Только вот кому именно передать? Ничего, придумаю. Выйдя на Электрозаводской, чтобы пересесть на метро, я долго стоял на платформе под навесом и рассеянно теребил в кармане скомканный титульный лист сценария, пытаясь понять, что же мне делать. Как вдруг послышался стук женских каблучков, и чья-то ладошка звонко хлопнула меня по плечу. Это ещё что? Я перехватил руку и обернулся. В лицо мне ударила яркая вспышка, и я услышал… щелчок затвора?! Передо мной стояла незнакомая девушка, совсем молоденькая, с фотоаппаратом в руке. Она представилась мне журналисткой и назвала свое имя: Вероника Грицай. Неужели это продолжение истории с фильмом? Но нет, девочка явно не имела к Полине Даниловне никакого отношения. Что ж, журналисткой она вполне могла быть, и если это так, не мешает пролить немного света на моё странное приключение. Кусочек сценария по-прежнему был у меня в кармане. Продолжая разговор с Вероникой, я протянул ей свою визитку и в то же время переложил бумажный шарик ей в карман пальто. А затем, попрощавшись, быстро отошёл. Теперь у неё есть всё, что нужно: моя фотография, визитка с контактами и лист из сценария, который она, несомненно, вскоре обнаружит и свяжет его со мной. Мне очень хотелось подключить к своему расследованию прессу. На кого же ещё я мог положиться? Я приехал домой, то есть на съёмную квартиру, около пяти часов вечера. Удивительно рано, если подумать. "Моих" ещё не было – Костя наверняка на занятиях, а Глеб снова сдаёт на права. Слава Богу, наконец-то я один, нет рядом соседей и вообще никого, кроме скрипки и маленькой полочки с иконами. Хотя бы полчасика я проведу в этом прекрасном трёхкомнатном замке в полном единении с собой, без запаха жареной наваги, в тишине… Но так уж, видно, устроен современный человек, что в тишине лежать у него не получается. Я перекатился на живот и включил телевизор. На экране хищная красотка в пятнистом трико ползла под музыку навстречу зрителю, предлагая какую-то муть типа кошачьего корма. Переключил. На другом канале вяло спорили два комика. Зал надсаживался от смеха, хотя юмор был никудышный. Переключил. Снова реклама: душистое мыло с ароматом папайи и маракуйи. Меня замутило. Отпил водички и торопливо переключил. На этом канале показывали картины из мира животных с дотошными подробностями. Я потерпел немножко, затем снова переключил и попал на историческую передачу. О чём она была – не помню, кажется, что-то про Тохтамыша. Не помню, потому что через десять минут я, как подкошенный, провалился в сон.

***

В течение нескольких дней я ожидал звонка или сообщения с расспросами. Всё тщетно. Может, Вероника не нашла бумажку или случайно выбросила? Было бы жаль. Газетчики ведь только и делают, что ищут новые сюжеты, а мой сюжет был вполне подходящий. Но никто не звонил. Тогда я раздобыл свеженький номер еженедельника «Музыкальная Москва» и открыл последнюю страницу, на которой указывались все авторы статей. Вероники Грицай среди них не было. Однако я припоминал, что среди музыкантов, о которых говорили в семье Кима, мелькала такая фамилия – Грицай. Евгений Грицай. А потом появились и вы сами…

Женя откинулся на спинку дивана и взял ещё одну вафельку. - Что ж, я думаю, вы всё правильно сделали. Во всяком случае, хорошо, что так получилось и вы рассказали это мне, а не журналистам или блогерам. Они бы смешали вашу правду с чужой фантазией и ничем бы не помогли. Но в одном вы неправы. Вы не совсем правильно поставили вопрос: почему Венявский? Надо было спросить себя: почему именно вы, Антон?

Конец первой части.

_____________________ [15] См.: Леопольд Ауэр. Моя долгая жизнь в музыке. Глава V. Музыка на курортах (1864-1865). _____________________